Харрис Джоанн

Рунная магия

Анучке

Благодарности

От всего сердца благодарю верных воинов, сражавшихся на моей стороне со всеми приключениями и злоключениями, выпавшими на долю этой книги. Благодарю Дженнифер и Пенни Луитлен, Питера Робинсона, Кристиана, который первым ее прочел, Филиппу Дикинсон, моих фантастических редакторов Сью Кук и Нэнси Сиско, Дэвида Уайатта за иллюстрацию для обложки и Рейчел Армстронг за рекламу. Благодарю П. А. Энн, которая заправляет моей жизнью, Марка, который заправляет сайтом, Кевина, который заправляет всем остальным. Но более всего я благодарна своей дочери Анучке, которая донимала меня все четыре года, пока я не закончила эту историю к полному ее удовлетворению…

Карта девяти миров

Карта срединных миров

Карта долины Стронд

Действующие лица

ДЕРЕВЕНСКИЕ ЖИТЕЛИ

Мэдди Смит, деревенская ведьма

Джед Смит, кузнец

Мэй Смит, безмозглая красотка

Адам Скаттергуд, задира

Миссис Скаттергуд, хозяйка гостиницы

Дориан Скаттергуд, паршивая овца

Полоумная Нэп Фей, повивальная бабка, по слухам — фантазерка

Haт Парсон, пастор

Этельберта Парсон, его жена

Торвал Бишоп, его непосредственный начальник

Мэтт Лo, законник

Дэниел Хетерсет, подмастерье пастора

Одун Бриггс, кровельщик

ЧЛЕНЫ ОРДЕНА

Экзаменатор номер 4421974, экзаменатор Ордена

Экзаменатор номер 67363, почетный экзаменатор Ордена

Магистр номер 73838, магистр Ордена

Магистр номер 369, почетный магистр Ордена

Магистр номер 262, магистр Ордена

Магистр номер 23, магистр Ордена

БОГИ (ВАНЫ)

Скади, снежная великанша, бывшая жена Ньёрда, Охотница, богиня разрушения; главный враг Локи

Браги, бог поэзии и песен; не имеет причин любить Локи

Идун, жена Браги, богиня юности и изобилия; некогда была похищена Локи и передана снежным великанам

Фрейя, богиня желаний; некогда была смертельно оскорблена Локи

Фрей, Жнец, брат Фрейи; не дружит с Локи

Хеймдалль, златозубый страж; ненавидит Локи

Ньёрд, бог моря; когда-то был женат на Скади, но теперь живет отдельно в связи с непримиримыми различиями; сходится с ней лишь в одном — неприязни к Локи

БОГИ (АСЫ)

Один, верховный ас, побратим Локи, в конечном счете преданный им

Фригг, его жена; потеряла сына из-за Локи

Тор, Громовержец, сын Одина; имеет не один счет к Локи

Сиф, его жена; как-то раз облысела из-за Локи

Тюр, бог войны; потерял руку из-за Локи

Бальдр, сын Фригг; умер из-за Локи

Локи

ДРУГИЕ

Сахарок-и-кулёк, гоблин

Хель, повелительница Мира мертвых

Сурт, владыка Запредельного мира, хранитель Черной крепости

Йормунганд, Мировой змей

Элли, известная также как Старость

Толстуха Лиззи, жирная свиноматка

Безымянный

Руны старого алфавита

Фе: богатство, скот, собственность, успех

Ур: сила, Могучий Бык

Турис: руна Тора, Колючая

Ос: асы

Райдо: Странник, Чужие земли

Кен: Живой Огонь, Хаос

Хагал: Град, Разрушительница, Нижний мир

Наудр: Связующая, нищета, нужда, смерть

Иса: Лед

Ар: изобилие, плодородие

Юр: Защитница, Основание

Сол: лето, Солнце

Тюр: Воин

Беркана: зрение, разоблачение, сон

Мадр: Люди

Логр: вода, Единственное море, Срединные миры

Книга первая

Надземный мир

Один провидец предсказал конец всему…

Никогда не верь оракулу.

Локабренна, 9:1

Семь часов утра, понедельник, пятьсот лет после Конца Света, и гоблины снова забрались в погреб. Миссис Скаттергуд, хозяйка гостиницы «Семь Спящих», клялась, что во всем виноваты крысы, но Мэдди Смит было виднее. Только гоблины способны зарыться в кирпичный пол, к тому же, насколько она знала, крысы не пьют эль.

Еще она знала, что в деревне Мэлбри, как и во всей долине Стронд, некоторые вещи никогда не обсуждаются, а именно все чудное, необъяснимое или хоть чем-то необычное. Фантазировать считалось почти таким же прегрешением, как задаваться, даже снов боялись и ненавидели, поскольку именно через сны (по крайней мере, так гласила Хорошая Книга) асы пришли из Хаоса и лишь во сне сохранилась власть фейри, которые выискивали возможность вернуться в мир.

Так что жители Мэлбри изо всех сил старались не видеть снов. Они спали на голых досках вместо матрасов, избегали тяжелых ужинов. Что же до сказок на ночь — ха! У детишек из Мэлбри было куда больше шансов послушать о муках святого Сепуке или последних Чистках в Конце Света, чем о волшебстве или Подземном мире. Это не означает, что волшебства не существовало. Вообще-то за предыдущие четырнадцать лет на долю деревни Мэлбри так или иначе выпало больше чудес, чем на долю какого-либо другого места в Срединных мирах.

Это все из-за Мэдди, конечно. Мэдди Смит была выдумщицей, сказочницей и даже хуже. Именно ее винили во всем необычном, что происходило в деревне. Если бутылка пива упала с полки, если кошка забралась на маслобойню, если Адам Скаттергуд бросил камень в бродячего пса, а попал в окно — десять к одному, что опять все шишки посыплются на Мэдди.

А когда она возражала, люди говорили, что у нее и до этого был нелегкий характер, что ее невезение началось в день ее рождения и что добра не жди от ребенка с руинной меткой — ржавым знаком на руке девчонки Смита,—

который кое-кто из стариков называл ведьминой руиной и который было не свести, сколько ни скреби.

Либо так, либо вини гоблинов, иначе известных как добрый народец или фейри. Нынче летом гоблины перешли от простых набегов на погреба и воровства овец (иногда и покраски оных в синий цвет) к самым гадким и грубым шуткам: подбросили конский навоз на ступеньки церкви, насыпали соды в вино для причастия, чтобы оно зашипело, превратили уксус в мочу во всех банках маринованного лука в лавке Джо Гроусера…

А поскольку никому не хватало смелости упоминать о них или хотя бы признавать, что они вообще существуют, Мэдди приходилось бороться с паразитами из-под холма в одиночку, своим собственным способом.

Никто не спрашивал ее, как ей это удается. Никто не видел девчонку Смита за работой. И никто никогда не называл Мэдди ведьмой, за исключением Адама Скаттергуда, хозяйского сына, во многих отношениях хорошего мальчика, но склонного под настроение к сквернословию.

Кроме того, все полагали, что слова ни к чему, что руинная отметина девочки говорит сама за себя.

Мэдди принялась разглядывать ржавую метку. Та походила на какую-то букву или знак и иногда слабо светилась в темноте или горела, словно к ней прижали что-то раскаленное. Мэдди заметила, что знак горит и в этот момент. Так часто бывало, когда добрый народец ошивался поблизости, — словно что-то внутри девочки не знало покоя и отчаянно хотело вырваться на волю.

Тем летом метка зудела чаще, чем обычно, ведь гоблины кишели вокруг в немыслимых количествах. Был единственный способ унять зуд — прогнать их. Другие свои силы девочка не пробовала и по большей части не использовала. Хотя иногда это и было непросто — все равно что притворяться, будто не голоден, когда на столе любимая еда, — но Мэдди понимала, почему надо вести себя так.

Заговоры и руны — это уже плохо. Но волшебство, подлинное волшебство, — совсем уж опасное дело. Если слухи о нем достигнут Края Света, где слуги Ордена день и ночь трудолюбиво изучают Слово…

Самой страшной тайной Мэдди — ее она доверила лишь своему лучшему другу, типу, известному как Одноглазый, — было то, что, как это ни постыдно, ей нравилось колдовать. Более того, ей казалось, что она может преуспеть в волшебстве. Как любой талантливый человек, Мэдди мечтала извлечь из своих способностей пользу, продемонстрировать их другим людям.

Но это было невозможно. В лучшем случае это было бы воспринято как «задаваться».

А в худшем? Людей подвергали Чистке и за меньшее. Мэдди перевела взгляд на пол погреба и широкий лаз, который уродовал пространство. Это точно была гоблинская нора, по крайней мере больше и куда грязнее, чем лисья. Разбросанная вокруг земля еще хранила следы когтистых широких лап. Камни и кирпичи были свалены в углу и небрежно прикрыты грудой пустых бочонков. Не без удовольствия Мэдди подумала, что вечеринка, похоже, выдалась веселая и слегка хмельная.

Засыпать нору легко, размышляла она. Фокус, как всегда, в том, чтобы так все и осталось. Юр, Защитницы, хватило для дверей церкви, но известно, что гоблины весьма уперты, когда дело касается эля. Мэдди знала, что в данном случае одного наговора не хватит, чтобы надолго удержать их на расстоянии.

Ладно. Тогда кое-что еще.

Заостренной палочкой девочка нарисовала на утоптанном полу две руны. Она подумала, что Наудр, Связующая, подойдет:

а к ней можно добавить Ур, Могучего Быка, под углом ко входу в нору:

Теперь не хватало только искры.

Той искры, которая была в этих действиях единственным настоящим волшебством. Кто угодно, знакомый с рунами — которые, в общем-то, всего лишь буквы древнего языка, — может выучиться писать их. Мэдди знала: фокус в том, чтобы заставить их действовать.

Сперва это было непросто. Но потом работать с рунами стало не сложнее, чем чиркать спичкой. Мэдди пробормотала коротенький заговор:

— Каждый повержен огнем…

Буквы пылали несколько секунд, затем померкли до предупреждающего мерцания. Гоблины увидят их, как видит Мэдди, а миссис Скаттергуд, которая презирает грамоту (поскольку ей не обучена), и те, кто считает магию происками дьявола, подумают, что это всего лишь царапины в пыли. Все смогут и дальше притворяться, будто это не гоблины, а всего лишь крысы.

Внезапно в дальнем темном углу погреба что-то зашуршало. Мэдди обернулась и увидела в тени движение: кто-то юркнул в промежуток между двумя бочками, и было это создание куда крупнее, чем обычная крыса.

Мэдди поспешно встала, подняла свечу повыше, чтобы осветить оштукатуренную стену. Ничего не было слышно, никто не двигался, но тени дергались и дрожали.

Мэдди шагнула вперед и посветила свечой прямо в угол. По-прежнему никакого движения. Но всякое существо оставляет след, который лишь немногие умеют видеть. Там кто-то был, Мэдди ощущала это. Теперь она даже чувствовала запах: кисло-сладкий холодный запах корешков и пряностей, долго пролежавших под землей.

Мэдди вновь вспомнила о хмельной вечеринке. Такой хмельной, должно быть, что один кутила, одурманенный превосходным элем миссис Скаттергуд, забыв о всякой осторожности, свернулся в клубок где-нибудь в темном углу, чтобы исцелить сном последствия излишеств. И вот он в ловушке, кем бы он ни был. В ловушке за грудой бочонков из-под эля: нора запечатана, погреб заперт.

Сердце Мэдди забилось чуть быстрее. За все эти годы ей ни разу не выпало подобной возможности — увидеть одного из фейри так близко, поговорить с ним и услышать ответ.

Она попыталась вспомнить то немногое, что знала о добром народце из-под холма Красной Лошади. Забавные существа, скорее шаловливые, чем злобные, любители хорошо выпить и красиво поесть. И что-то еще задержалось в уголках памяти. Рассказ Одноглазого, быть может? Или какой-нибудь ловкий трюк, какой-нибудь заговор, который поможет ей справиться с существом?

Мэдди оставила свечу на крышке бочонка и подошла посмотреть, кто прячется в углу.

— Я знаю, ты здесь, — тихо прошептала она.

Гоблин — если это был гоблин, а не просто крыса — промолчал.

— Выходи, — продолжала Мэдди. — Я тебя не трону.

Никто не пошевелился, разве только пласты теней, потревоженные пламенем свечи. Мэдди вздохнула, словно от разочарования, и посмотрела в другую сторону.

В тенях что-то таилось; она видела это уголком глаза.

Девочка застыла, она стояла, явно погруженная в раздумья. В темноте кто-то начал красться между бочками, очень тихо.

Мэдди по-прежнему не двигалась. Только ее левая рука пошевелилась, пальцы сложились в привычную фигуру, Беркану, руну разоблачения.

Если это крыса, Беркана ей покажет!

Но это была не крыса. Дымка — всего лишь дымка — золота фейри мерцала в кольце большого и указательного пальцев.

Мэдди бросилась вперед. И очень вовремя. Существо тотчас принялось бороться. Хотя Мэдди его не видела, она совершенно определенно чувствовала, как оно вертится и брыкается в ее руках, стараясь укусить. Затем, поскольку девочка продолжала крепко держать его, существо в конце концов обмякло, тень слетела с него, и Мэдди ясно его увидела.

Оно — он — был немногим больше лиса, с ловкими ручками и опасными зубками. Большую часть тела покрывали доспехи — металлические бляшки, кожаные ремни, половинка кольчуги, для подгонки грубо обрезанная снизу. С коричневого длинноусого лица пронзительным, нечеловеческим золотом светились глаза.

Он дважды моргнул, глядя на Мэдди. Затем без всякого предупреждения пулей метнулся между ее ног.

Он мог даже спастись — он был быстр, как ласка, — но Мэдди это предвидела и пальцами послала вслед Иса, Ледяную, приморозив гоблина к месту.

Он рвался и извивался, но ступни его крепко сцепились с землей.

Гоблин выплюнул из-за заостренных зубов блуждающий огонек, но Мэдди по-прежнему его не отпускала.

Гоблин выругался на множестве языков, в том числе животных и фейри, и в заключение вылил ведро грязи на семью Мэдди — и ей пришлось признать, что по большей части его слова были правдой.

Наконец он перестал бороться и сердито уселся на пол.

— Ну и чего тебе надо? — спросил он.

— Как насчет… трех желаний? — с надеждой произнесла Мэдди.

— Забудь, — усмехнулся гоблин, — Что за историй ты наслушалась?

Мэдди была разочарована. Во многих сказках, которые она собирала последние несколько лет, кто-нибудь получал от фейри исполнение трех желаний, и ее довольно сильно расстроило, что это оказалось всего лишь выдумкой. И все же были другие истории, которые, по мнению девочки, могли содержать более практичные истины. Глаза Мэдди загорелись, когда она вспомнила то, что таилось в ее подсознании с тех пор, как она впервые услышала подозрительные звуки из-за бочки.

— Чего уж тут, можешь не спешить, — заметил гоблин, ковыряясь в зубах.

— Ш-ш-ш, — шикнула Мэдди. — Я думаю.

Гоблин зевнул. Он приобрел довольно нахальный вид, яркие золотые глаза светились лукавством.

— Не знаешь, что со мной делать, а? — спросил он. — Имей в виду, за меня отомстят, если я не вернусь домой.

— Отомстят? И кто же?

— Капитан, конечно, — ответил гоблин. — Боги, тебя что, в шкафу воспитали? А теперь ты меня отпустишь, хорошая девочка, и тогда никаких претензий, никто не зовет Капитана.

Мэдди улыбнулась, но промолчала.

— Кончай волынку, — продолжал гоблин. Похоже, ему стало не по себе. — Что толку держать меня тут? Все равно я ничего не могу тебе дать.

— Ну почему же, — возразила Мэдди, усевшись на пол и скрестив ноги. — Ты можешь назвать свое имя.

Гоблин молча уставился на нее широко распахнутыми глазами.

— «Кого назвал, того связал» — разве не так говорится в пословице?

Это была старая история, Одноглазый рассказал ее несколько лет назад, и Мэдди почти забыла ее в горячке момента. В начале первого года каждому существу, камню и растению дается тайное имя, которое подчиняет своего носителя воле любого, кому оно станет известно.

Мать Фригг знала истинные имена и использовала их, чтобы заставить все живое молить о возвращении ее мертвого сына. Но Локи, у которого было много имен, не был связан обещанием, и Бальдру Справедливому, богу Весны, пришлось остаться в Мире мертвых, царстве Хель, до Конца Света.

— Мое имя? — наконец переспросил гоблин.

Мэдди кивнула.

— Какое имя? Зови меня Опохмелиться-бы, или Кувшинчик-виски, или Пьяный-вдрабадан. Мне без разницы.

— Твое истинное имя, — уточнила Мэдди и снова нарисовала руны Наудр, Связующую, и Иса, чтобы укрепить лед.

Гоблин извивался, но вырваться не мог.

— Да на кой оно тебе вообще? — поинтересовался он. — И откуда ты, черт побери, столько об этом знаешь?

— Ну же, говори, — потребовала Мэдди.

— Ты никогда не сможешь произнести его, — юлил гоблин.

— Все равно скажи.

— Не скажу! Отпусти меня!

— Отпущу, — пообещала Мэдди, — как только ты мне его скажешь. А не то открою дверь погреба, и пусть солнце вершит свое черное дело.

Гоблин побледнел, ведь солнечный свет смертелен для доброго народца.

— Неужели вы это сделаете, госпожа? — заскулил он.

— Следи за мной, — ответила Мэдди, встала и направилась к люку (в тот момент закрытому), через который доставляли бочки с элем.

— Не надо! — заверещал гоблин.

— Имя, — настойчиво повторила она, положив руку на задвижку.

Гоблин забился еще сильнее, но руны Мэдди по-прежнему крепко держали его.

— Он тебя достанет! — визжал гоблин. — Капитан тебя достанет, и тогда ты пожалеешь!

— Последний шанс, — сообщила Мэдди и потянула задвижку.

Тонкий солнечный лучик упал на пол погреба всего в нескольких дюймах от лапы гоблина.

— Закрой, закрой! — завопил он.

Мэдди терпеливо ждала.

— Ну ладно! Ладно! Мое имя… — Гоблин протараторил что-то на своем языке, так быстро, словно насыпал в тыкву камешков и потряс. — А теперь закрой, закрой! — крикнул он и извернулся, чтобы оказаться как можно дальше от конца луча.

Мэдди захлопнула люк, и гоблин вздохнул с облегчением.

— Какая мерзость, — произнес он. — Такая хорошая девочка не должна вести себя так мерзко. — Он с укором смотрел на Мэдди. — Кстати, а зачем тебе мое имя?

Но Мэдди пыталась вспомнить слово, которое выпалил гоблин.

Сморкаться? Нет, не то.

Сна-ракки? Нет, и это тоже не то.

Сма-рики? Она нахмурилась в поисках верной интонации, зная, что гоблин постарается отвлечь ее, зная, что заговор не сработает, если она не сможет произнести имя точно.

— Сма…

— Зови меня Смачкин, зови меня Смажа, — принялся болтать гоблин, стараясь перебить заговор Мэдди своим. — Зови меня Скорпик, Склизик и Слизень. Зови меня Скользик, зови меня Скоро…

— Тихо! — прикрикнула Мэдди.

Слово вертелось на кончике ее языка.

— Ну так скажи его.

— Скажу.

Если бы только существо перестало болтать…

— Забыла! — В голосе гоблина звенел триумф. — Забыла, забыла, забыла!

Мэдди чувствовала, что теряет концентрацию. Слишком много приходилось делать одновременно; она не могла надеяться удержать гоблина в повиновении и вспомнить заговор, который подчинит его ее воле. Наудр и Иса вот-вот падут. Гоблин почти вытащил одну ногу и, злобно хлопая глазами, старался освободить и другую.

Сейчас или никогда. Забросив руны, Мэдди обратила всю волю на то, чтобы произнести истинное имя существа.

— Сма-ракки…

Это казалось верным — быстрым и взрывным.

Но как только девочка открыла рот, гоблин вылетел из угла, точно пробка из бутылки, и не успела она договорить, как он наполовину зарылся в стену погреба, копая так, словно от этого зависела его жизнь.

Если бы Мэдди сейчас остановилась и подумала, она бы просто приказала гоблину замереть. Если она произнесла имя верно, ему пришлось бы подчиниться и она не спеша допросила бы его. Но Мэдди не остановилась подумать. Она увидела, как пятки гоблина исчезают в земле, и в тот же миг выкрикнула слова — даже не заговор, — изо всех сил посылая в узкий лаз Турис, руну Тора.

Вышло похоже на фейерверк. Руна хлопнулась на кирпичный пол, подняв облако искр и небольшой, но едкий дымок.

Секунду или две ничего не происходило. Затем под ногами Мэдди раздался низкий рокот, и из норы понеслись брань, удары и рыхлая земля, словно кто-то внутри налетел на внезапную преграду.

Мэдди встала на колени и полезла в нору. Она слышала, как гоблин ругается, слишком далеко, чтобы достать, а теперь добавился еще и новый звук, какое-то скольжение, скрипение, шуршание, которое Мэдди почти узнала…

Гоблин заговорил тихо, но упрямо:

— Ну вот, любуйся теперь, чего наделала. Гог и Магог, выпустите меня!

Опять отчаянно полетела земля. Существо, пятясь, поспешно выбралось из норы и упало, споткнувшись о груду пустых бочек, которые раскатились с грохотом, способным поднять Семерых Спящих из их постелей.

— Что случилось? — спросила Мэдди.

Но прежде чем гоблин сумел ответить, кто-то выскочил из норы в стене. Несколько кого-то… нет, дюжины… нет, сотни жирных, коричневых, шустрых кого-то, лезущих из норы, точно…

— Крысы! — заорала Мэдди, подбирая юбку повыше.

Гоблин презрительно посмотрел на нее.

— А чего ты ждала? — сказал он, — Примени такие чары в Подземном мире, и не успеешь оглянуться, как окажешься по колено в воде и паразитах.

Мэдди испуганно глазела на нору. Она всего лишь хотела вернуть гоблина, но крик и поспешно брошенная руна, несомненно, призвали все, до чего она смогла дотянуться. Теперь не только крысы, но и жуки, пауки, мокрицы, многоножки, вертячки, уховертки и личинки жуткой струей били из норы вместе с мощным потоком сточной воды (возможно, из сломанной трубы), и все это единым кишащим варевом с ужасающей скоростью текло и извивалось из лаза по полу.

А затем, как раз когда девочка уверилась, что хуже и быть не может, наверху лестницы раздался скрип двери и до Мэдди донесся высокий и немного гнусавый голос из кухни:

— Эй, мадам! Ты там все утро собираешься торчать или как?

— О боги! Миссис Скаттергуд!

Гоблин весело подмигнул Мэдди.

— Ты меня слышала? — спросила миссис Скаттергуд. — Тут неплохо бы кастрюли помыть, или, по-твоему, это я должна возиться с ними?

— Минуточку! — поспешно крикнула Мэдди, пятясь к лестнице. — Вот только… разберусь тут кое с чем!

— Нет уж, сперва закончи работу здесь, — возразила миссис Скаттергуд. — Немедленно поднимись и вымой кастрюли. И если тот никчемный одноглазый прохвост снова заявится, скажи, что я велела ему убираться!

Сердце Мэдди забилось быстрее. «Тот никчемный одноглазый прохвост» — значит, ее старый друг вернулся после более чем года странствий, и никакое количество крыс и тараканов — или даже гоблинов — не удержит ее от того, чтобы повидаться с ним.

— Он был здесь? — поинтересовалась Мэдди, взбегая по лестнице. — Одноглазый был здесь?

Она, задыхаясь, выскочила на кухню.

— Ага. — Миссис Скаттергуд протянула ей чайное полотенце. — Хотя понятия не имею, с чего ты выглядишь такой довольной. Я-то думала, что ты из всех…

Она замолчала и задрала голову, прислушиваясь.

— Что это за шум? — резко произнесла она.

Мэдди закрыла дверь погреба.

— Ничего, миссис Скаттергуд.

Хозяйка подозрительно посмотрела на девочку.

— А как поживают крысы? — спросила она. — На этот раз ты с ними разделалась?

— Мне надо его увидеть, — сообщила Мэдди.

— Кого? Одноглазого прохвоста?

— Пожалуйста, — умоляюще протянула Мэдди. — Я ненадолго.

Миссис Скаттергуд поджала губы.

— Не за мои деньги, нет уж, — отрезала она. — Я плачу тебе хорошие деньги не за то, чтобы ты болталась с ворами и попрошайками…

— Одноглазый не вор, — возразила Мэдди.

— А ну-ка прекрати задаваться, мадам! — возмутилась миссис Скаттергуд. — Законы знают, что ты ничего не можешь с собой поделать, но ты хотя бы попытайся. Хотя бы ради отца и памяти своей святой матушки. — Она перевела дыхание быстрее чем за секунду. — И убери это выражение с лица. Можно подумать, ты гордишься тем, что…

И тут миссис Скаттергуд замолчала, открыв рот, потому что из-за двери погреба донесся какой-то шум. Это был довольно странный, поспешно удаляющийся звук, перемежаемый время от времени глухими ударами. Миссис Скаттергуд стало очень не по себе — словно в погребе могло что-то быть, кроме бочек с элем. И что это за отдаленные шлепки, как при стирке на реке?

— О Законы, что ты натворила?

Миссис Скаттергуд направилась к двери погреба.

Мэдди встала перед ней и одной рукой начертила Наудр на засове.

— Не надо туда ходить, я вас очень прошу, — взмолилась она.

Миссис Скаттергуд дернула засов, но рунный знак крепко держал его. Она обернулась и уставилась на Мэдди, обнажив, как хорек, злобные зубки.

— Ты немедленно откроешь мне дверь, — приказала она.

— Вы совсем, совсем не хотите, чтобы я ее открыла.

— Ты откроешь мне дверь, Мэдди Смит, если желаешь себе добра.

Мэдди еще раз попыталась возразить, но миссис Скаттергуд было не удержать.

— Держу пари, там сидит твой прохвост и распивает мой лучший эль. Либо ты откроешь мне дверь, девчонка, либо я позову Мэтта Ло и он упечет вас обоих в кутузку!

Мэдди вздохнула. Не то чтобы ей нравилось работать в гостинице, но работа есть работа, а шиллинг есть шиллинг, и ни то ни другое ей не светит после того, как миссис Скаттергуд заглянет в погреб. Через час заклинание выдохнется и все твари уползут обратно в нору. Тогда она сможет снова ее запечатать, устранить беспорядок, вытереть воду…

— Я все объясню… — снова начала Мэдди.

Но миссис Скаттергуд не желала слышать никаких объяснений. Ее лицо опасно покраснело, а голос возвысился почти до крысиного писка.

— Адам! — завизжала она. — Немедленно иди сюда.

Адам был сыном миссис Скаттергуд. Они с Мэдди всегда ненавидели друг друга, и именно мысль о его ухмыляющейся, довольной физиономии — и о своем давно не виденном друге, известном в некоторых кругах как одноглазый прохвост, — заставила ее решиться.

— Вы уверены, что это был Одноглазый? — спросила девочка.

— Ну конечно он! А теперь открой мне…

— Ладно, — сказала Мэдди и перевернула руну. — Но на вашем месте я бы часок подождала.

С этими словами она развернулась и убежала и была уже на пути к холму Красной Лошади, когда над кухней «Семи Спящих» взвился, точно дымок, далекий пронзительный визг, замер над еще не проснувшейся деревней Мэлбри и растаял в утреннем воздухе.

В деревне Мэлбри жило около восьмисот душ. Тихое место, по крайней мере с виду, расположенное меж горных цепей в долине реки Стронд, которая рассекала Нагорье, беря начало в Диких землях на севере и уходя на юг, к Краю Света и Единственному морю.

Горы, носящие название Семь Спящих, хотя никто не помнил точно почему, были круглый год покрыты снегом. Существовал единственный перевал, Хиндарфьялл, да и тот был засыпан снегом три месяца в году. Такая удаленность повлияла на жителей долины; они держались особняком, настороженно относились к незнакомцам и (за исключением Ната Парсона, который однажды совершил паломничество аж к Краю Света и считал себя бывалым путешественником) мало общались с внешним миром.

В долине было с дюжину деревенек, от Фарнли-Тьяс у подножия гор до Пиз-Грин на дальнем краю леса Медвежат. Но Мэлбри была самой большой и самой важной. Она приютила единственного пастора долины, самую большую церковь, лучшие гостиницы и самых преуспевающих фермеров. Дома в ней были построены из камня, а не из дерева. В деревне были кузница, стеклодувная мастерская, крытый рынок. Ее обитатели считали себя лучше других, глядели на жителей Пог-Хилла или Фетлфилдса свысока и втайне смеялись над их обычаями. Единственное бельмо на глазу Мэлбри располагалось примерно в двух милях от деревни. Местные называли его холмом Красной Лошади и, как правило, избегали из-за историй, связанных с ним, и гоблинов, живших под его склонами.

Говорили, что когда-то на холме стояла крепость. Мэлбри была частью тех владений, ее жители выращивали зерно для правителя той земли, но все это было давным-давно, еще до Бедствия и Конца Света. Теперь там смотреть было не на что: только пара стоячих камней, слишком больших, чтобы можно было утащить их из руин, ну и конечно, Красная Лошадь, вырезанная на глине.

Холм издревле славился как оплот гоблинов. Такие места им по душе, говорили деревенские, потому что манят обещаниями сокровищ и сказками Древнего века. Но в последние годы добрый народец стал захаживать и в деревню.

А если точнее, это началось четырнадцать лет назад, в тот самый день, когда пригожая жена Джеда Смита, Джулия, умерла, рожая вторую дочь. Мало кто сомневался, что эти два факта связаны, что ржавая метка на ладошке ребенка — предвестник какого-то ужасного несчастья.

Так и вышло. С того самого дня, с месяца жнивня, гоблинов потянуло к дочке кузнеца. Повивальная бабка утверждала, что видела, как они сидят на бортике сосновой колыбельки малышки, или ухмыляются из-за грелки с углями, или ворошат одеяла. Сначала слухов почти не было. Нэн Фей — сумасшедшая, совсем как ее старая бабка, и все, что она говорит, надо делить надвое. Но время шло, и о встречах с гоблинами сообщали такие уважаемые источники, как пастор, его жена Этельберта и даже Торвал Бишоп из-за перевала. Слухи ширились, и вскоре все начали недоумевать, почему именно Смиты — Смиты, которые никогда не мечтали, ходили в церковь каждый день и скорее бросились бы в реку Стронд, чем покорились доброму народцу, — дали жизнь двум настолько разным дочерям.

Мэй Смит с ее ярко-желтыми кудряшками славилась на всю округу как самая красивая и самая приземленная девушка в долине. Джед Смит говорил, что она просто копия своей бедняжки матери и его сердце разрывается от одного ее вида, но при этом он улыбался и глаза его сияли, как звезды.

Мэдди была смуглой, совсем как чужаки, и в глазах Джеда не было света, когда он смотрел на нее, только странное оценивающее выражение, словно он прикидывал, стоит ли Мэдди своей покойной матери, и находил, что продешевил.

Джед Смит не единственный так думал. Со временем Мэдди обнаружила, что разочаровала практически всех. Неуклюжая девчонка с унылым ртом, завесой волос и склонностью горбиться, она не обладала ни милым характером Мэй, ни ее чудным личиком. Глаза у Мэдди были довольно красивые, золотисто-серые, но мало кто вообще их замечал, и все считали, что она уродина, нарушительница спокойствия, больно умная, чтобы хорошо кончить, больно упрямая — или больно ленивая, — чтобы измениться.

Конечно, люди понимали: Мэдди Смит не виновата в том, что она такая смуглая или что ее сестра такая хорошенькая. Но, как говорится в пословице, «улыбка ничего не стоит», и если бы девочка хоть немножко старалась или хотя бы демонстрировала капельку благодарности за всю помощь и бесплатные советы, которые ей давали, то, может, и остепенилась бы.

Но она не остепенилась. С самого начала Мэдди была дикаркой: никогда не смеялась, никогда не плакала, никогда не расчесывала волосы, подралась с Адамом Скаттергудом и сломала ему нос. Словно этого мало, она еще выказывала признаки наличия ума — что для девушки смерти подобно, — а ее манеру говорить смело можно было признать грубой.

Разумеется, никто не упоминал о рунном знаке. На самом деле в первые семь лет ее жизни никто даже не объяснил Мэдди, что он значит, хотя Мэй корчила рожи, называла метку «твой позор» и удивилась, когда Мэдди отказалась надеть перчатки, присланные отцу деревенскими благотворительницами — не теряющими надежды вдовами.

Кто-то должен был приструнить девочку, и наконец Нат Парсон смирился с неприятной обязанностью поведать ей истину. Мэдди многое не поняла из его речи, чрезмерно напичканной цитатами из Хорошей Книги, но уловила его презрение и спрятанный за этим страх. Все это было изложено в Книге Бедствия: как после битвы старых богов — асов сослали в Нижний мир и как они сохранились в снах, расколотые, но все еще опасные, входящие в умы нечестивых и восприимчивых, отчаянно пытающиеся возродиться…

— Их демоническая кровь продолжает жить, — произнес пастор, — переходя от мужчины к женщине, от зверя к зверю. Вот и ты страдаешь безвинно, но, пока ты читаешь молитвы и помнишь свое место, ты можешь вести такую же достойную жизнь, как и все мы, и заслужить прощение у длани Безымянного.

Мэдди никогда не любила Ната Парсона. Девочка молча смотрела на него, пока он говорил, время от времени поднимая левую руку и дерзко разглядывая пастора сквозь кольцо, образованное большим и указательным пальцами. Нату ужасно хотелось отшлепать девчонку, но одни Законы обладают сведениями, какими силами ее наделила демоническая кровь, и он хотел иметь как можно меньше дел с Мэдди. Орден бы знал, что делать с ребенком. Но здесь Мэлбри, а не Край Света, и даже такой фанатик, как Нат, поостерегся бы насаждать Закон Края Света так далеко от Универсального города.

— Ты все поняла?

Он говорил громко и медленно. Возможно, девчонка глуповата, как Полоумная Нэн Фей.

Мэдди не ответила, а вновь принялась разглядывать Ната сквозь кольцо из согнутых пальцев. Ему не оставалось ничего другого, кроме как тяжело вздохнуть и уйти.

После этого младшая дочка Джеда Смита стала дичиться еще больше, чем раньше. Она перестала посещать церковь, проводила дни напролет в лесу Медвежат и часами разговаривала сама с собой (или, скорее, с гоблинами). Пока другие дети кидали камушки у пруда и ходили в воскресную школу Ната Парсона, Мэдди убегала к холму Красной Лошади, или выпытывала сказки у Полоумной Нэн, или, что еще хуже, придумывала истории о разных страшных и невероятных вещах и рассказывала их малышам, отчего им потом снились кошмары.

Мэдди мешала Мэй, которая была веселой, как сойка (и такой же безмозглой), и сделала бы блестящую партию, если бы не ее непокорная сестра. В качестве компенсации Мэй была избалована отцом куда больше, чем стоило бы, а Мэдди росла замкнутой, неухоженной и злобной.

Она могла бы так и остаться замкнутой и злобной, если бы не то, что случилось на холме Красной Лошади в седьмое лето ее жизни.

О холме Красной Лошади почти ничего не знали. Кое-кто говорил, что его насыпали в Древний век, когда язычники еще приносили жертвы старым богам. Другие считали его могильным курганом какого-то великого вождя, содержавшим смертельные ловушки. Мэдди предпочитала верить, что холм — гигантская сокровищница, битком набитая золотом гоблинов.

Так или иначе, Лошадь была древней — на этом все сходились, и, хотя никто не сомневался, что именно люди вырезали ее на склоне холма, в самой фигуре было что-то сверхъестественное. Для начала, весной Красная Лошадь никогда не покрывалась травой, а зимний снег никогда не прятал ее очертания. В результате холм фигурировал во множестве слухов и сказок — сказок о фейри и старых богах, и потому большинство людей мудро обходили его стороной.

Конечно, Мэдди любила холм. И к тому же знала его лучше прочих. Всю свою жизнь она жадно внимала байкам путешественников, осколкам знаний, пословицам, кеннингам,[1] историям, сказкам. Из этих сказок она создала картину — все еще раздражающе неясную — времени до Конца Света, когда холм Красной Лошади был зачарованным местом, а старые боги — асы — ходили по земле в человеческом обличье, сыпля историями.

Никто в Мэлбри о них не говорил. Даже Полоумная Нэн не смела; Хорошая Книга запрещала все рассказы об асах, не включенные в Книгу Бедствия. А жители Мэлбри гордились своей преданностью букве Хорошей Книги. Они больше не украшали колодцы во имя Матери Фригг, не танцевали в мае, не оставляли на порогах домов хлебные крошки для Зеленого Джека. Все святыни и храмы асов были снесены много лет назад. Даже их имена в основном забыли, и никто больше не произносил их.

Ну или почти никто. Исключением был лучший друг Мэдди, известный миссис Скаттергуд как «никчемный одноглазый прохвост», а остальным — как чужак или просто Одноглазый.

Они встретились летом на седьмой год жизни Мэдди. Это был день Середины лета, день ярмарки, все играли и плясали на лугу. В палатках продавались ленты, фрукты, пирожные и мороженое для детишек. Мэй третий год подряд выбрали Клубничной королевой, Мэдди наблюдала за этим действом из своего укрытия на краю леса Медвежат, сгорающая от ревности, злая, но полная решимости не присоединяться к празднеству.

Ее приютом был гигантский лесной бук с толстым гладким стволом и множеством веток. На высоте тридцати футов располагалась развилка, на которой Мэдди любила устроиться, подоткнув юбки и уперев ноги в ствол, наблюдая за деревней через кольцо большого и указательного пальцев левой руки.

Несколькими годами ранее Мэдди обнаружила, что если сложить пальцы в такую фигуру и очень сильно сосредоточиться, то можно увидеть то, чего обычно не видно: птичье гнездо под дерном, ежевику в колючей изгороди, Адама Скаттергуда с дружками, которые прячутся за стеной сада с камнями в карманах и проказами на уме.

Иногда Мэдди видела кое-что другое: огни и цвета, которые сияли вокруг людей и выдавали их настроение. Часто эти цвета тянулись шлейфом, точно подпись, которую может прочитать любой обладающий этим умением.

Этот трюк назывался «сьён-хенни», или «истинное зрение», и был одним из изображений руны Берканы, хотя Мэдди, которая никогда не училась грамоте, в жизни не слышала о Беркане, равно как и не подозревала, что в ее трюке есть волшебство.

Всю жизнь ей внушали, что волшебство — будь это чары, жест или даже заговор — не просто неестественно, но и неправильно. Это наследие фейри, источник дурной крови Мэдди, крах всего хорошего и законного.

Именно поэтому она сидела здесь, хотя могла бы играть с другими детьми или поедать пирожки на Ярмарочной лужайке. Именно поэтому отец избегал встречаться с нею глазами, словно каждый взгляд на дочь напоминал ему о жене, которую он утратил. И именно поэтому Мэдди, единственная из всех деревенских, заметила странного типа в шляпе с широкими полями, который шел по дороге в Мэлбри — шел не к деревне, как вы могли бы предположить, а прямо к холму Красной Лошади.

Путники были редкими гостями в Мэлбри, даже на ярмарке Середины лета. Большинство торговцев регулярно приезжали из разных мест — привозили стекло и металлические изделия из Райдингза, хурму с Южных земель, рыбу с Островов, пряности из Чужих земель, кожу и меха с морозного Севера.

Но этот тип не торговец, подумала Мэдди, так как путешествует он налегке. У него нет ни лошади, ни мула, ни телеги. И он идет не в ту сторону. Должно быть, он чужак, решила Мэдди, судя по спутанным волосам и потрепанной одежде. Она слышала, что иногда чужаки ходят по дорогам, где все встречаются и торгуют, но пока не видела ни одного. Эти варвары из Мертвых земель, что за Краем Света, были невежественны и даже не умели говорить на человеческом языке. А может, это дикарь, раскрашенный синилью, или сумасшедший, или прокаженный, или даже разбойник?

Мэдди соскользнула с дерева, когда незнакомец прошел мимо, и на безопасном расстоянии последовала за ним, прячась в кустах по краю дороги и глядя на него через руну Беркана.

Может быть, он солдат, ветеран какой-нибудь чужеземной войны? Он сдвинул шляпу на лоб, но Мэдди все равно видела, что на глазу у него повязка, которая скрывает левую половину лица. Как все чужаки, он был высоким и смуглым, и Мэдди с любопытством отметила, что, хотя его длинные волосы уже начали седеть, движется он как молодой.

Да и цвета его не походили на цвета старика. Мэдди обнаружила, что за стариками тянется слабый след, а дурачки вообще не оставляют следа. Но шлейф этого человека был сильнее всех, которые она видела. Он был сочным, ярко-голубым, как перышки зимородка. Мэдди было сложно согласовать это внутреннее великолепие с неряшливым, измотанным дорогой человеком, идущим перед ней к холму.

Она продолжала тихо красться за ним, хорошо прячась. Достигнув подножия холма, Мэдди укрылась за кочкой травы и смотрела, как незнакомец лежит в тени упавшего камня, как его единственный глаз сверлит Красную Лошадь, а рука сжимает маленький кожаный блокнот.

Шли минуты. Казалось, он задремал, его лицо скрывали поля шляпы. Но Мэдди знала, что незнакомец бодрствует. Время от времени он что-то писал в блокноте или переворачивал страницу, а затем вновь принимался разглядывать Лошадь.

Через какое-то время чужак заговорил. Негромко, но так, чтобы Мэдди услышала. Голос его был низким и приятным, совсем не таким, какой она ожидала услышать от чужака.

— Ну что? — обратился он к девочке. — Нагляделась?

Мэдди изумилась. Она не издала ни звука, и, насколько заметила, он ни разу не посмотрел в ее сторону. Она встала, чувствуя себя довольно глупо, и нахально уставилась на него.

— Я тебя не боюсь, — сообщила Мэдди.

— Неужели? — сказал чужак. — А стоило бы.

Мэдди решила, что в случае необходимости сумеет удрать от него. Она снова села на упругую траву, поближе, но так, чтобы он не мог ее достать.

Теперь Мэдди видела, что его книга — это набор обрывков, связанных между собой полосками кожи. По краям страниц частоколом стояли колючие буквы. Мэдди, конечно, не умела читать — немногие деревенские умели, за исключением пастора и его подмастерья, которые читали Хорошую Книгу и ничего более.

— Ты священник? — наконец спросила она.

Незнакомец невесело засмеялся.

— Тогда, быть может, солдат?

Мужчина молчал.

— Пират? Наемник?

Снова ничего. Чужак продолжал делать пометки в своей маленькой книжице, время от времени останавливаясь, чтобы изучить Лошадь.

Но любопытство Мэдди только разгоралось.

— Что у тебя с лицом? — поинтересовалась она, — Где тебя ранили? На войне?

На этот раз незнакомец посмотрел на нее с некоторым раздражением.

— Вот что случилось, — ответил он и снял повязку.

Мгновение Мэдди таращилась на него. Но ее внимание приковали не рубцы вместо глаза, а синеватая метка, которая начиналась сразу под бровью и уходила вниз, на левую скулу.

Она была не той же формы, что ее собственная руинная метка, но явно состояла из того же самого вещества. Мэдди, несомненно, впервые видела подобную штуку на ком-то, кроме себя.

— Довольна? — произнес чужак.

Но Мэдди охватило невероятное волнение.

— Что это? — спросила она. — Откуда это у тебя? Это синиль? Это татуировка? Ты с ней родился? Такие есть у всех чужаков?

Он наградил ее слабой сухой улыбкой.

— Мама никогда не говорила тебе, что любопытной Варваре на базаре нос оторвали?

— Мама умерла, когда я родилась.

— Понятно. Как тебя зовут?

— Мэдди. А тебя?

— Можешь звать меня Одноглазым, — разрешил он.

И тогда Мэдди разжала кулачок, все еще грязный после того, как она взобралась на большой бук, и показала чужаку руинную метку на своей ладони.

На мгновение его здоровый глаз широко распахнулся под полями шляпы. Руинная метка на ладошке Мэдди проступила сильнее, чем обычно, по-прежнему ржавая, но по краям пылающая ярко-оранжевым. Мэдди чувствовала, как она горит — покалывает, не неприятно, но вполне отчетливо, как если бы она схватила что-то горячее несколько минут назад.

Одноглазый долго смотрел на нее.

— Ты знаешь, что это такое, девочка?

— Ведьмина руина, — поспешно откликнулась Мэдди. — Сестра считает, мне надо носить перчатки.

Одноглазый сплюнул.

— «Ведьмина» рифмуется с «вредина». Грязное слово для грязных умов. К тому же никакая это не ведьмина руина. Это ведьмина руна: рунная метка Горящих.

— Горячих? — переспросила заинтригованная Мэдди.

— Не горячих, а Горящих. Это руна. — Одноглазый пристально посмотрел на нее. — Эта твоя метка… ты знаешь, что это такое?

— Нат Парсон говорит, это метка дьявола.

— Чушь собачья, — отрезал Одноглазый.

Мэдди разрывалась между вполне естественной боязнью кощунства и глубоким уважением к человеку, осмелившемуся назвать пасторские слова собачьей чушью.

— Послушай, девочка, — продолжал он, — у твоего Ната Парсона есть все причины бояться этой метки. Да и завидовать тоже.

Он снова изучил узор на ладошке Мэдди, с интересом и, как показалось Мэдди, с какой-то тоской.

— Забавная штука, — наконец произнес Одноглазый. — Вот уж не думал увидеть здесь такую.

— Но что это? — спросила Мэдди. — Если в Книге написана неправда…

— О, в Книге есть правда. — Одноглазый пожал плечами. — Но она глубоко похоронена под легендами и ложью. Та война, например…

— Бедствие, — услужливо подсказала Мэдди.

— Да, если тебе угодно, или Рагнарёк. Помни: книги по истории пишут победители, а проигравшим достаются отбросы. Если бы боги победили…

— Боги?

— Их еще называют асами. Что ж, если бы они выиграли ту войну — а дело к этому шло, имей в виду, — то Древний век не кончился бы и твоя Хорошая Книга стала бы совсем другой, а может, и вовсе не была бы написана.

Мэдди тут же навострила уши.

— Древний век? В смысле, до Бедствия?

Одноглазый засмеялся и повторил:

— Да, если тебе угодно. До Бедствия правил Порядок. Асы поддерживали его, хочешь — верь, хочешь — нет, хотя в те годы среди них не было провидцев, а хранителями огня были ваны, что пришли из-за границ Хаоса, — вы, люди, называете их фейри.

— Огня? — повторила Мэдди, думая об отцовской кузнице.

— Чар. Глам-сини, как они называли чары метателей рун, магию оборотней. Ими владели ваны и дети Хаоса. Асы овладели ими лишь позже.

— Как? — спросила Мэдди.

— Хитростью. И воровством, конечно. Они украли их и переделали миры. Но сила рун была такова, что даже после Зимней войны огонь затаился под землей, ведь огонь может спать недели, месяцы… годы. До сих пор он иногда вспыхивает вновь — в живом существе, в ребенке…

— Во мне? — догадалась Мэдди.

— Много же радости он тебе принесет!

Одноглазый опять отвернулся, нахмурился и, казалось, снова углубился в свою книгу.

Но Мэдди было слишком интересно, чтобы она позволила Одноглазому замолчать. До сих пор она слышала только обрывки сказок и запутанные версии из Книги Бедствия, в которых асы упоминались исключительно в предупреждениях о демонических силах или в попытках высмеять давно умерших плутов, которые называли себя богами.

— А откуда ты знаешь эти истории? — спросила Мэдди.

Чужак улыбнулся.

— Я в некотором роде собиратель.

Сердце Мэдди забилось сильнее при мысли о человеке, который может собирать сказки подобно тому, как другие собирают перочинные ножики, бабочек или камни.

— Расскажи мне еще, — взмолилась она. — Расскажи мне об асах.

— Я сказал «собиратель», а не «сказитель».

Но отделаться от Мэдди было не так-то просто.

— Что с ними случилось? — продолжала девочка. — Они все умерли? Безымянный загнал их в Черную крепость, к змеям и демонам?

— Так вот что они говорят?

— Нат Парсон это говорит.

Одноглазый презрительно хмыкнул.

— Кто-то умер, кто-то исчез, кто-то пал, кто-то пропал. Явились новые боги, более уместные в новом веке, а старые были забыты. Возможно, это доказывает, что они вовсе и не были богами.

— Тогда кем они были?

— Они были асами. Что еще тебе нужно?

Он вновь отвернулся, но на этот раз Мэдди вцепилась в него.

— Расскажи мне еще об асах!

— Нечего больше рассказывать, — отрезал Одноглазый. — Есть я. Есть ты. И наши родичи под холмом. Осадок на дне бутылки — вот кто мы такие, малышка. А вино давно выпили.

— Родичи, — задумчиво повторила Мэдди. — Значит, мы с тобой тоже родичи.

Это была удивительно привлекательная мысль: выходит, Мэдди и Одноглазый оба принадлежат к одному и тому же тайному племени, к бродячему народу, оба они заклеймены огнем фейри…

— Ах, научи меня, как этим пользоваться, — взмолилась Мэдди, протягивая ладошку. — Я знаю, я могу. Я хочу научиться…

Но Одноглазый потерял последнее терпение. Он захлопнул книгу и встал, отряхивая травинки с плаща.

— Я не учитель, детка. Иди поиграй с друзьями, оставь меня одного.

— У меня нет друзей, чужак, — ответила она. — Научи меня.

Одноглазый терпеть не мог детей. Без малейшей симпатии он уставился на неряшливую девчонку с рунной меткой на ладони и задумался, как так вышло, что он позволил ей втянуть себя в этот разговор. Он старел — не в этом ли дело? — старел и становился сентиментальным, а это для него смерти подобно… можно подумать, руны еще не поведали ему обо всем. В прошлый раз выпала руна Мадр, Люди, крест-накрест легла Турис, Колючая, и, наконец, Хагал, Разрушительница, и если это не предостережение насчет того, что нельзя останавливаться, то…

— Научи меня, — попросила малышка.

— Оставь меня в покое!

Он большими шагами направился вниз по склону холма, а Мэдди побежала за ним.

— Научи меня.

— Нет.

— Научи меня.

— Отвяжись!

— Научи меня.

— О боги!

Одноглазый сердито фыркнул и рунным знаком раздвинул два пальца на левой руке. Мэдди показалось, что она увидела меж его пальцев проблеск голубого огня, всего лишь искру, словно свет вспыхнул на кольце или драгоценном камне. Но у Одноглазого не было ни колец, ни камней…

Не раздумывая, девочка подняла руку навстречу искре и отразила ее. Искра вернулась обратно к чужаку со звуком, похожим на треск взлетающей шутихи.[2]

Одноглазый вздрогнул.

— Кто тебя этому научил?

— Никто, — удивленно ответила Мэдди.

Ее рунная метка стала непривычно теплой и вновь сменила цвет — со ржаво-коричневого на золотой, как глаз тигра.

Минуту или две Одноглазый молчал. Он смотрел на свою руку и сгибал пальцы, пульсирующие словно от ожога. Потом он с новым любопытством взглянул на Мэдди.

— Научи меня, — повторила девочка.

Повисла долгая пауза. Затем Одноглазый произнес:

— Тебе придется постараться. У меня не было ученика, а тем более ученицы, с очень давних пор — я уже и не припомню с каких.

Мэдди спрятала усмешку за завесой спутанных волос.

Впервые в жизни у нее появился учитель.

Следующие две недели Мэдди слушала уроки Одноглазого с таким вниманием, какого не выказывала никогда прежде. Нат Парсон частенько давал понять, что иметь дурную кровь так же постыдно, как быть калекой или ублюдком. Но вот явился этот человек и сказал Мэдди совершенно противоположное, а именно что у нее есть умения, умения уникальные и ценные. Мэдди была способной ученицей. Одноглазый пришел в долину как торговец лекарствами и бальзамами. Он редко оставался где-то дольше нескольких дней, но на этот раз задержался почти на месяц, пока Мэдди впитывала, как губка, сказки, карты, буквы, заговоры, руны — каждый клочок знаний, которые давал новый друг. Это было начало долгого ученичества, и оно навсегда изменило ее картину мира.

Народ Мэдди верил, что Вселенная состоит из Девяти миров. Первым был Небесный свод. Небесный град Совершенного Порядка.

Под миром, в котором жили люди, располагалось Основание, или Подземный мир, ведущий в земли Смерти, Сна и Проклятия, а оттуда лежал путь в Запредельный мир, обитель демонов, приют Хаоса и всего нечестивого.

Между ними, как учили Мэдди, располагались Срединные миры: Своя земля, Чужие земли и Единственное море. Мэлбри и долина Стронд находились ровнехонько посередине, точно яблочко на мишени. Из чего напрашивался естественный вывод, что жители Мэлбри были весьма высокого мнения о себе.

Теперь Мэдди узнала еще и о мире за краем карты, о мире из множества частей и противоречий, о мире, в котором Нат Парсон или, к примеру, Адам Скаттергуд были бы доведены до безумия такой малостью, как вид океана или неизвестная звезда.

Мэдди понимала: в таком мире то, что одному религия, другому — ересь; волшебство и наука могут пересекаться; дома можно строить на реках, под землей или высоко в воздухе. Даже Законы Ордена из Края Света, которые она всегда полагала универсальными, могут искажаться и прогибаться, чтобы соответствовать обычаям этого нового, более просторного мира.

Конечно, только дети и дурачки верили, что Край Света — это действительно край. Все знали, что существуют и другие земли. Когда-то с этими землями даже торговали — то торговали, а то и воевали. Было широко распространено мнение, что эти Чужие земли очень пострадали от Бедствия, их население давным-давно впало в варварство, и никто — ни один цивилизованный человек — там больше не бывал.

Но Одноглазый, конечно, бывал. За Единственным морем, если верить его словам, жили мужчины и женщины, коричневые, как торф, волосы их туго курчавились, как ежевика. Эти люди ничего не знали о Бедствии и не читали Хорошую Книгу, зато поклонялись своим собственным богам — диким коричневым богам со звериными головами — и творили свое собственное волшебство, считая его таким же почтенным и обыденным, как воскресные проповеди Ната Парсона на дальней окраине Срединных миров.

— Нат Парсон говорит, магия — это происки дьявола, — сказала Мэдди.

— Но, уверен, закрывает на нее глаза, если ему это выгодно?

Девочка кивнула, не смея улыбнуться.

— Пойми, Мэдди, добро и зло укоренились не столь крепко, как церковники хотели бы заставить вас верить. Хорошая Книга учит, что Порядок превыше всего; следовательно, Порядок есть добро. Волшебство же черпает силы из Хаоса, следовательно, магия — это происки дьявола. Но инструмент добр или зол ровно настолько, насколько добр или зол тот, кто им работает. И то, что хорошо сегодня, завтра вновь может стать плохим.

Мэдди нахмурилась.

— Не понимаю.

— Послушай, — продолжал чужак. — С тех пор как мир был сотворен — а он был сотворен много раз, много раз погибал и возрождался вновь, — законы Порядка и Хаоса противостояли друг другу, дабы сдерживать и разрушать, согласно своей природе. Добро и зло не имеют к этому никакого отношения. Все живет и умирает согласно законам Порядка и Хаоса, силам-близнецам, которым даже боги не смеют противостоять.

Одноглазый посмотрел на Мэдди, которая продолжала хмуриться. Он подумал, что девочка слишком юна для этого урока, и все же крайне важно, чтобы она выучила его сейчас. Даже на будущий год может быть слишком поздно: Орден уже распростер свои крылья, посылая все больше и больше экзаменаторов из Края Света…

Одноглазый проглотил раздражение и начал заново:

— Я расскажу тебе сказку об асах, чтобы объяснить свою мысль. Их главного звали Один, Всеотец, Генерал. Ты наверняка слышала его имя.

Мэдди кивнула:

— У него есть копье и восьминогий конь.

— Да. Так вот, он был среди тех, кто возродил мир в первые его дни, на рассвете Древнего века. Он собрал всех своих воинов — Тора, Тюра и всех остальных, — чтобы построить великую крепость и отбросить Хаос, который завладел новым миром еще до того, как его успели доделать. Крепость назвали Асгард, Небесная цитадель. Она стала первым миром тех далеких времен.

Мэдди кивнула. Она знала эту сказку, хотя в Хорошей Книге утверждалось, что Небесную цитадель построил Безымянный, а асы обманом завладели ею.

Одноглазый продолжал:

— Но враги не сдавались, многие обладали силами, которых у асов не было. И Один рискнул. Он разыскал сына Хаоса, подружился с ним ради его способностей и взял в Асгард как брата. Думаю, ты знаешь, о ком я. Его называли Обманщик.

И снова Мэдди кивнула.

— Локи было его имя, живой огонь — его существо. Многие сказки рассказывают о нем. Некоторые выставляют его злодеем, некоторые говорят, что Один ошибся, взяв его. Но по крайней мере какое-то время Локи хорошо служил асам. Он был нечестным, но полезным. Очарование сопутствует детям Хаоса, именно очарование и хитрость помогли ему сблизиться с Одином. И хотя в конце концов его природа вырвалась на волю и его пришлось усмирить, отчасти именно Локи помог асам продержаться так долго. Возможно, они виноваты, что не следили за ним внимательнее. В любом случае огонь горит, такова его природа, и бессмысленно надеяться ее изменить. Можно поджарить на огне мясо, а можно спалить дом соседа. Но разве огонь для стряпни чем-то отличается от огня для поджога? И разве это значит, что ужин надо есть сырым?

Мэдди покачала головой, все еще озадаченная.

— То есть ты хочешь сказать, что… я не должна играть с огнем, — наконец произнесла она.

— Конечно, должна, — ласково возразил Одноглазый. — Но не удивляйся, если огонь начнет играть с тобой.

В конце концов настал день отъезда Одноглазого. Большую его часть он провел, стараясь убедить Мэдди, что она не может уехать с ним.

— Ради богов, тебе всего семь лет. Что мне с тобой делать на дорогах?

— Я буду работать, — пообещала Мэдди. — Ты же знаешь, я могу. Я не боюсь. Я много чего знаю.

— Да ну? Три заговора и пару рун? Очень они тебе помогут в Крае…

Одноглазый резко умолк и принялся затягивать один из ремней, скреплявших его мешок.

Но Мэдди не была простушкой.

— Крае Света? — спросила она, широко распахнув глаза. — Ты отправляешься в Край Света?

Одноглазый промолчал.

— О, пожалуйста, возьми меня с собой, — взмолилась Мэдди. — Я тебе помогу, я буду нести твои вещи, я не доставлю тебе никаких хлопот…

— Неужели? — Он засмеялся. — Насколько я слышал, похищение детей — все еще преступление.

— Ой!

Мэдди об этом не подумала. Если она исчезнет, полицейские погонятся за ними от Фетлфилдса до Хиндарфьялла и Одноглазого посадят в кутузку или повесят…

— Ты забудешь меня, — сказала Мэдди. — Я никогда тебя не увижу.

Одноглазый улыбнулся.

— Я вернусь через год.

Но Мэдди не смотрела на него, она уставилась в землю и молчала. Одноглазый ждал, криво усмехаясь. Мэдди не отрывала глаз от земли, лишь один короткий отчаянный всхлип донесся из-под спутанных волос.

— Мэдди, послушай, — ласково начал он. — Если ты и впрямь хочешь мне помочь, способ есть. Мне нужна пара глаз и ушей, нужна гораздо сильнее, чем компания на дорогах.

Мэдди подняла голову.

— Глаз и ушей?

Одноглазый указал на холм, на округлых склонах которого мерцали, точно груда углей, тусклые очертания Красной Лошади.

— Ты часто здесь бываешь, верно? — спросил он.

Девочка кивнула.

— Ты знаешь, что это?

— Сокровищница? — с надеждой предположила Мэдди, припомнив сказки о золоте из-под холма.

— Нечто куда более важное. Это перекресток Подземного мира, дороги оттуда ведут до самого царства Хель. Возможно, даже до реки Сон, впадающей в Стронд…

— Значит, там нет сокровища? — разочарованно уточнила Мэдди.

— Сокровища? — Он засмеялся. — Можно назвать это и так. Сокровище, утерянное в Древний век. Вот почему гоблины так и кишат здесь. Вот почему на нем фигура Лошади. Ты же это чувствуешь, Мэдди, правда? Все равно что жить на вулкане.

— Что такое вулкан?

— Неважно. Следи за ним, Мэдди. Высматривай все, что покажется странным. Эта Лошадь спит только наполовину, и если она проснется…

— Вот бы мне ее разбудить, — произнесла Мэдди. — А ты бы хотел?

Одноглазый улыбнулся и покачал головой. То была странная улыбка, одновременно циничная и довольно грустная. Он плотнее завернулся в плащ.

— Нет, — сказал Одноглазый, — не думаю. Это не та дорога, которой мне бы хотелось пройти. Хотя может настать время, когда у меня не будет выбора.

— А как же сокровище?. — спросила девочка. — Ты можешь разбогатеть…

— Мэдди, — вздохнул Одноглазый. — Я могу умереть.

— Но, конечно…

— Там есть кое-что похуже гоблинов. Сокровища редко спят в одиночку.

— Ну и что? — возразила она. — Я не боюсь.

— Не сомневаюсь, — сухо согласился Одноглазый. — Но послушай, Мэдди, тебе семь лет. Холм и то, что лежит под ним, чем бы оно ни было, ждали очень долго. Уверен, они смогут еще немного подождать.

— Сколько именно?

Одноглазый засмеялся.

— Год?

— Посмотрим. Учи уроки, наблюдай за холмом и жди меня к жнивню.

— Поклянись, что вернешься.

— Именем Одина.

— А своим?

Одноглазый кивнул.

— Да, малышка. И своим тоже.

После этого чужак возвращался в Мэлбри раз в год — всякий раз не раньше Бельтайна[3] и не позже дня рождения Мэдди в конце жнивня, — торговать тканями, солью, шкурами, сахаром, бальзамами, узнавать новости.

Каждый раз он задавал Мэдди один и тот же вопрос:

— Что нового в Мэлбри?

И каждый раз она выдавала ему одни и те же отчеты о гоблинах и их кознях: о набегах на кладовые, об опустошении погребов, о воровстве овец и прокисшем молоке. И каждый раз Одноглазый переспрашивал: «Ничего больше?» Когда Мэдди уверяла его, что это все, он, казалось, расслаблялся, словно какой-то великий груз на время сваливался с его плеч.

И конечно, в каждый приезд Одноглазый учил ее новому.

Сначала Мэдди научилась читать и писать. Она выучила поэмы и песни, иностранные языки, лекарства и травы, кеннинги и предания. Она узнала истории и народные сказки, пословицы и легенды. Она изучила карты и реки, горы и долины, камни, облака и небесные таблицы.

Но что важнее всего, она выучила руны. Их имена, их значения, их расклады.

Как вырезать их на гадальных камешках, чтобы кидать и читать по ним проблески будущего или вплетать их, как стебли, в пшеничную деву; как мастерить их из ясеневых веточек; как шептать их стихи в заговоре; как бросать их как камушки, швырять как шутихи; как отбрасывать их тени пальцами.

Она научилась использовать Ар, чтобы обеспечить хороший урожай:

и Тюр, чтобы охотничье копье достигло своей цели:

и Логр, чтобы находить воду под землей:

Когда Мэдди исполнилось десять, она знала все шестнадцать рун Старого алфавита, несколько побочных рун дальних стран и две-три сотни самых разных кеннингов и заговоров. Она знала, что Одноглазый путешествует под знаком Райдо, Странника, — хотя его руна была перевернута и оттого неудачлива, из-за чего он претерпел множество испытаний и невзгод на пути.

Руна самой Мэдди не была ни сломана, ни перевернута. Но если верить Одноглазому, это была побочная руна, не руна Старого алфавита, а значит — непредсказуемая. Он говорил, что побочные руны коварны. Одни работают, но плохо. Другие не работают вовсе. А третьи стараются выскользнуть из общего строя, незаметно и ловко перевернуться, деформироваться, точно стрелы, оставленные под дождем, и редко (если вообще когда-нибудь) ложатся прямо.

И все же, по словам Одноглазого, иметь хоть какую-то рунную метку — это дар. Руна Старого алфавита, целая и не перевернутая — пустая мечта. Когда-то боги владели подобными силами. Теперь же люди делают, что могут, тем, что осталось, вот и все.

Но побочная или нет, руна Мэдди была сильна. Девочка быстро превзошла своего старого друга, чьи чары были слабыми и быстро выдыхались. Ее цель была такой же хорошей, как и его, если не лучше. И она быстро училась. Она выучила хуг-рунар, руны мысли, риста-рунар, вырезанные руны, и сиг-рунар, руны победы. Мэдди выучила руны, которые не работали у самого Одноглазого, а также новые руны и побочные руны без имен и стихов, и все же обнаружила, что мечтает о большем.

Поэтому Одноглазый рассказал ей о холме и о змее, что живет в корнях Иггдрасиля, пожирая самое основание мира. Он поведал о стоячих камнях и исчезающих островах, о заколдованных кругах, о Мире мертвых и Нижнем мире, о землях Сна и запредельного Хаоса. Он рассказал о Наполовину Рожденной Хель и о Йормунганде, Мировом змее, о Сурте-Разрушителе, владыке Хаоса, о снежных великанах, о народце тоннелей, о ванах, о Мимире Мудром.

Любимые сказки Мэдди были об асах и ванах. Она никогда не уставала их слушать, за долгие одинокие месяцы между визитами Одноглазого герои этих сказок стали для девочки друзьями. Тор-Громовержец и его волшебный молот; Идун-Целительница и ее яблоки юности; Один, Всеотец; Бальдр Справедливый; Тюр, Воин; Фрейя в соколином плаще; остроглазый Хеймдалль; Скади, Охотница; Ньёрд, Владыка Моря; Локи, Обманщик, который иногда нес старым богам спасение, а иногда — гибель. Мэдди рукоплескала их победам, оплакивала их поражения и, каким бы ненормальным это ни казалось, чувствовала намного большее родство с давно сгинувшими асами, чем с Джедом Смитом или Мэй. Шли годы, и она все больше нуждалась в компании себе подобных. «Где-то еще должны быть такие, как мы. Люди вроде нас, Горящие, семья, — думала Мэдди, — Если бы только мы их нашли, то кто знает…»

В этом, однако, ее постигло разочарование. За семь лет она даже мельком не видела кого-нибудь вроде них. Нет, были, конечно, гоблины, и время от времени рождались кошки и кролики с рунными метками — их, недолго думая, резали.

Но что до людей… Одноглазый говорил, что они вообще встречаются редко и к тому же, как правило, не обладают мало-мальски значимыми силами. Слабый проблеск, если повезет, достаточный только для того, чтобы выживать под вечной угрозой.

А если не повезет? В Крае Света, где Орден правил уже сто лет, рунная метка, даже сломанная, обычно приводила к аресту, затем к Экзамену, а после, в большинстве случаев, к повешению (или Чистке, как в тех краях предпочитали это называть).

Одноглазый говорил, что лучше об этом не думать, и Мэдди неохотно следовала его совету, учила уроки, пересказывала сказки, терпеливо ждала его ежегодных визитов и изо всех сил старалась не мечтать о несбыточном.

В этом году Одноглазый впервые опоздал. Четырнадцатый день рождения Мэдди справила за две недели до этого, от луны остался тоненький ломтик, и девочка начала тревожиться, что, возможно, на этот раз ее старый друг не вернется.

В прошлый визит она заметила в Одноглазом перемены: новое беспокойство, новое нетерпение. Он высох за последний год, пил больше, чем мог себе позволить, и впервые Мэдди увидела, что его темно-серые волосы припорошены белым. Сказались ежегодные путешествия в Край Света. А после семи столь безрассудных паломничеств кто знает, где опустится сеть?

Руны не слишком утешили ее.

У Мэдди был собственный гадальный набор, сделанный из речной гальки, собранной у Стронда. На каждом камешке была нарисована своя руна. Мэдди обнаружила, что если бросить их на землю и изучить выпавший узор, то иногда можно предсказать будущее — хотя Одноглазый предупредил ее, что руны не всегда просто читать и будущее не всегда высечено в камне.

Но все же сочетание Райдо, Странника:

с Турис, руной Тора, и Наудр, Связующей:

наполнило Мэдди дурными предчувствиями.

Рунная метка Одноглазого. Тернистый путь? А третья руна — Связующая — руна принуждения. Он попал в плен? Или же эта последняя руна означает смерть?

Поэтому, когда миссис Скаттергуд сказала, что Одноглазый наконец пришел, опоздав почти на две недели, Мэдди почувствовала огромное облегчение и еще более огромную радость. Девочка побежала к холму Красной Лошади, где ее ждал друг, как он ждал ее всегда, каждый год, и как будет ждать каждый год, всегда.

Но Мэдди забыла об Адаме Скаттергуде. Хозяйский сын редко беспокоил ее, когда она работала, — в погребе было темно, и мысль о том, чем она может там заниматься, его отпугивала, — но иногда он ошивался рядом с пивной в надежде отпустить замечание или колкость. Когда на кухне поднялась суматоха, Адам навострил уши, мудро держась подальше, чтобы не заставили работать, но как только он увидел, что Мэдди выбегает из дверей кухни, глаза его загорелись и он преисполнился решимости все разузнать.

Адам был на два года старше Мэдди и немного выше ее ростом, с мягкими каштановыми волосами и недовольным ртом. Скучающий, надутый, обожаемый матерью, в свои лета он уже был подмастерьем пастора и любимчиком епископа. Другие дети завидовали ему и боялись его, и он постоянно озорничал. Мэдди считала, что он хуже, чем гоблины, потому что гоблины, по крайней мере, забавны, а не только надоедливы, в то время как шутки Адама попросту мерзки и глупы.

Он привязывал шутихи к собачьим хвостам, качался на молодых деревцах, чтобы сломать их, дразнил попрошаек, крал выстиранное белье с веревок и втаптывал его в грязь, хотя всегда был достаточно осторожен и сваливал вину на других. Короче говоря, Адам был подлецом и гаденышем. При виде Мэдди, идущей к холму, он удивился, что ей там понадобилось, и решил насолить и ей тоже.

Адам крался за девочкой, прячась в кустах, что окаймляли тропинку, пока не достиг подножия холма, где тихонько заполз на дальнюю сторону и мигом скрылся.

Мэдди не видела и не слышала его. Она бежала по холму, спотыкаясь от нетерпения, и наконец увидела знакомую высокую фигуру, которая сидела среди упавших камней под боком у Красной Лошади.

— Одноглазый! — крикнула девочка.

Он выглядел в точности как в прошлый раз. Спиной прислонился к камню, во рту — трубка, рядом на траве — мешок. Как всегда, Одноглазый поприветствовал Мэдди небрежным кивком, словно отсутствовал денек, а не год.

— Ну, что нового в Мэлбри? — спросил он.

Мэдди посмотрела на него с негодованием.

— И это все, что ты хочешь сказать? Ты опоздал на две недели, я до смерти волновалась, и все, что ты можешь сказать, — это «Что нового в Мэлбри?», словно здесь хоть раз произошло что-нибудь важное…

Одноглазый пожал плечами.

— Я задержался.

— Задержался! Почему?

— Неважно.

Мэдди неохотно усмехнулась.

— Ты и твои новости. Думаю, тебе и в голову не приходит, что я могу волноваться. В смысле, ты возвращаешься не откуда-нибудь, а из Края Света, и никогда не приносишь мне новостей оттуда. Что-нибудь вообще происходит в Крае Света?

Одноглазый кивнул.

— Много чего.

— И все же ты снова вернулся.

— Да.

Мэдди вздохнула и села рядом с ним на мягкую траву.

— Что ж, главная новость в том, что… я уволена.

Улыбаясь при мысли о физиономии миссис Скаттергуд, она поведала другу о своей утренней работе, о спящем гоблине, попавшемся в погребе, и о том, как в неуклюжей спешке она призвала половину Подземного мира, пытаясь поймать его.

Одноглазый выслушал рассказ молча.

— О Законы, ты бы слышал, как она шумела! Ее вопли преследовали меня всю дорогу от леса Медвежат. Честно говоря, мне кажется, она чуть не лопнула…

Смеясь, Мэдди повернулась к Одноглазому и увидела, что тот смотрит на нее без всякого веселья, напротив, весьма угрюмо.

— Что именно ты сделала? — спросил он. — Это важно, Мэдди. Расскажи мне все, что припомнишь.

Мэдди перестала смеяться и постаралась в точности передать, что произошло в погребе. Она повторила разговор с гоблином (при упоминании о капитане гоблинов ей показалось, что Одноглазый напрягся, но она не была в этом уверена), описала каждую руну, которую использовала, а затем постаралась объяснить, что произошло дальше.

— Ну, сначала я бросила Турис, — начала она. — А потом просто… указала на нору и вроде как… крикнула в нее…

— Какие слова ты произнесла? — быстро спросил Одноглазый.

Мэдди встревожилась.

— Что-то не так? Я что-то не так сделала?

— Просто ответь, Мэдди. Что ты сказала?

— Ничего особенного. Какую-то ерунду. Даже не заговор. Все случилось так быстро, я не могу вспомнить… — Встревоженная, она оборвала себя. — Что не так? — повторила она. — Что я сделала?

— Ничего, — тяжело уронил он. — Я знал, что это всего лишь вопрос времени.

— Что — это? — спросила девочка.

Но чужак лишь молча смотрел на Лошадь за гривой высокой травы, подсвеченной утренним солнцем. Наконец он заговорил:

— Мэдди, ты растешь.

— Ну да, наверное.

Мэдди нахмурилась. Она надеялась, что разговор не превратится в лекцию вроде тех, насчет превращения в женщину, которые она иногда выслушивала от преисполненных благих намерений деревенских кумушек.

Одноглазый продолжал:

— Особенно выросли твои силы. Ты и раньше была сильной, чтобы начать, но теперь твои способности пробуждаются к жизни. Конечно, ты их пока не контролируешь, но это придет. Ты научишься.

И вправду лекция, подумала Мэдди. Пусть и не неприличная, как разговоры о превращении, но…

Одноглазый рассказывал:

— Чары, как ты знаешь, могут спать годами. Как этот холм спал долгие годы. Я всегда подозревал, что, когда одно проснется, другое ненамного отстанет от него.

Он остановился, чтобы набить трубку. Его пальцы немного дрожали, когда он вминал в чашу курительную траву. Стая гусей, вытянувшись клином, пролетела мимо, к Хиндарфьяллу. Мэдди проследила за птицами, и у нее внезапно мороз пробежал по коже. Лето давно кончилось, и осень скоро уступит место зиме. Почему-то от этой мысли девочка чуть не расплакалась.

— Этот ваш холм, — наконец произнес Одноглазый. — Долгое время он спал так тихо, и я даже подумал, что, быть может, неправильно прочитал знаки и это всего лишь очередной аккуратный курган Древних дней, как я изначально и подозревал. Видишь ли, множество других холмов — и родников, и каменных кругов, и менгиров,[4] и пещер, и колодцев — давало те же знаки, но в итоге оказывалось пустышкой. Но когда я нашел тебя… с той рунной меткой… — Он резко замолчал и сделал ей знак прислушаться. — Ты слышала?

Мэдди покачала головой.

— Мне показалось, я слышал…

Одноглазый подумал, что это похоже на жужжание пчел. Рой пчел, запертый под землей. Что-то, что стремится разрушить стены темницы…

Какое-то мгновение Мэдди раздумывала, не спросить ли его, что значит «с той рунной меткой». Но она впервые видела своего старого друга таким взволнованным, он был настолько не в своей тарелке, что девочка поняла: лучше дать ему время.

Он снова посмотрел на холм Красной Лошади и на вздыбленную Лошадь, залитую утренним солнцем. «Такая красивая, — подумал чужак. — Такая красивая… и такая смертоносная».

— Не понимаю, как вы здесь живете, — произнес он, — учитывая, что спрятано под холмом.

— Ты о сокровище? — выдохнула Мэдди, которая никогда не забывала сказки о зарытом золоте.

Одноглазый задумчиво улыбнулся ей.

— Так оно правда здесь?

— Оно здесь, — признал Одноглазый. — Оно пятьсот лет лежало в земле и ждало возможности вырваться на свободу. Без тебя я отступил бы и никогда бы больше о нем не думал. С тобой у меня появился шанс. Но ты была так юна, совсем крошка. Кто знает, какие силы разовьются в тебе со временем? Кто знает, кем ты можешь однажды стать со своей руной?

Мэдди слушала, широко распахнув глаза.

— Поэтому, — сказал Одноглазый, — я стал учить тебя. Я научил тебя всему, что знал сам, я следил за тобой, отдавая себе отчет, что чем сильнее ты становишься, тем скорее случайно потревожишь то, что спит под холмом.

— Гоблинов? — спросила Мэдди.

Одноглазый медленно покачал головой.

— Гоблины — и их капитан — знают о тебе со дня твоего рождения. Но до сих пор у них не было повода опасаться твоих способностей. Однако твоя утренняя выходка все изменит.

— В смысле? — тревожно спросила Мэдди.

— В смысле, их капитан не дурак, и если он заподозрит, что мы охотимся за… сокровищем…

— То есть гоблины могут найти золото?

Одноглазый нетерпеливо фыркнул.

— Золото? — повторил он. — Эти бабушкины сказки?

— Но ты сказал, что под холмом зарыто сокровище.

— Да, — согласился Одноглазый, — так и есть. Сокровище Древнего века. Но не золото, Мэдди. Нет ни слитка, ни крупицы, ни даже медного грошика.

— Так что же там за сокровище? — поинтересовалась девочка.

Он помолчал.

— Его называют Шепчущим.

— А что это? — не сдавалась Мэдди.

— Я не могу тебе сказать. Возможно, позже, когда мы окажемся в безопасности.

— Но ты же знаешь, что это такое, правда?

Одноглазый едва сдерживал раздражение.

— Мэдди, — произнес он, — сейчас не время. Это сокровище может оказаться опасным не менее, чем ценным. Даже говорить о нем лишний раз не стоит. И во многих отношениях было бы куда спокойнее, если бы оно осталось забытым и спящим. — Он прикурил от огненной руны Кен, ловко прищелкнув пальцами. — Но оно проснулось, к добру или не к добру, и великая опасность грядет, если кто-нибудь найдет его, найдет и использует.

— Кто, например? — спросила Мэдди.

Он посмотрел на нее.

— Кто-то вроде нас, разумеется.

Сердце Мэдди стучало быстрее, чем молот ее отца.

— Вроде нас? Так я не одна такая? И ты с ними знаком?

Одноглазый кивнул.

— Сколько их? — выпытывала девочка.

— Какая разница?

— Для меня — большая, — пылко ответила Мэдди.

Есть и другие, но Одноглазый никогда о них не упоминал. Кто они? Где они? И если он знал об их существовании все это время, значит…

— Мэдди, — начал он, — я понимаю, это тяжело. Но ты должна мне доверять. Ты должна мне поверить, когда я расскажу тебе все, что скрывал до поры, несмотря на то что время от времени я вводил тебя в заблуждение…

— Ты мне лгал, — уточнила Мэдди.

— Я лгал тебе для твоей же собственной безопасности, — терпеливо сказал Одноглазый. — Волки из разных стай не охотятся вместе. Иногда они даже охотятся друг на друга.

Девочка повернулась к нему с горящими глазами.

— Почему? — поинтересовалась она. — Что такое Шепчущий? Почему он так для тебя важен? Кстати, откуда ты столько о нем знаешь?

— Терпение. Сперва Шепчущий. Потом я отвечу на все твои вопросы, обещаю. Но сейчас нам есть чем заняться. Холм не открывался уже сотни лет. Нам придется взломать защиту. Найти руны. Снять заклятия.

Одноглазый вытащил из мешка знакомый предмет и протянул его девочке.

— Что это? — не поняла Мэдди.

— Лопата, — сообщил он. — Потому что волшебство, как и успех, на одну десятую состоит из таланта и на девять десятых — из тяжелого труда. Тебе придется расчистить фигуру Лошади на четыре или пять дюймов в глубину. Это может потребовать времени.

Мэдди подозрительно глянула на него.

— Я вижу, лопата всего одна, — заметила она.

— Гению лопата ни к чему, — сухо бросил Одноглазый и уселся на траву, чтобы докурить трубку.

Работа оказалась долгой и утомительной. В длину Лошадь была двести футов от носа до кончика хвоста. Долгие годы обветривания, пренебрежения и запустения наложили свою печать на часть тонких деталей. Но глина холма была плотной и твердой, а Лошадь была сделана на века. Чтобы обеспечить сохранность силуэта, вокруг нее через определенные промежутки были нанесены предупреждающие знаки и рунные метки.

Одноглазый предположил, что рун всего девять, по одной на каждый из Девяти миров, и им придется найти все, чтобы отворить вход.

Первую, нацарапанную на речной гальке и зарытую под хвостом Лошади, нашел Одноглазый.

— Мадр, Срединные миры. Люди. Хорошее начало, — сказал он, прикасаясь к руне, чтобы та вспыхнула.

Он прошептал заговор «Сотвори из праха…», голова Лошади мгновенно озарилась ответным мерцанием, и почти сразу же Мэдди нашла под дерном руну Юр.

— Юр, Подземный мир. Основание. Теперь все пойдет быстрее.

И вправду пошло: Юр осветила дорогу к Райдо, Чужим землям, спрятанной под брюхом Лошади, затем к Логр — Морю — во рту Лошади.

Далее за одной ногой была обнаружена Беркана, для мира Сна, за другой — Наудр, для Мира мертвых.

За третьей — Хагал, для Нижнего мира, за четвертой — Кен, для Хаоса, или Запредельного мира.

И наконец, прямо посреди Ока Лошади, руна Небесной цитадели — Ос, асы, самая яркая, похожая на центральную звезду Охотника в созвездии Тьяцци, сияющую ясными зимними ночами над Семью Спящими.

Ос. Асы. Небесный свод. Мэдди молча смотрела на руну. Вот миг, о котором она мечтала. Странно, что теперь, когда он был так близок, ей не хотелось продолжать. Это немного разозлило девочку, и все же крошечная часть ее существа больше всего на свете хотела не переступать порог, а вернуться в Мэлбри с его безопасной укромностью.

Одноглазый, должно быть, почувствовал это, он слегка улыбнулся и положил руку на плечо Мэдди.

— Ты ведь не боишься, малышка?

— Нет. А ты?

— Чуть-чуть, — признался он. — Прошло столько времени… — Одноглазый достал трубку, заново прикурил и набрал полный рот сладкого дыма. — Дурная привычка, — заметил он. — Подцепил у народца тоннелей в одном из своих путешествий. Превосходные кузнецы, знаешь ли, но гигиена ни к черту. Наверное, дым помогает им скрыть запах…

Мэдди коснулась последней руны. Та вспыхнула опаловыми цветами, словно зимнее солнце. Девочка проговорила заклинание:

— Асы всем повелевают…

Склон холма разошелся со скрежетом, и там, где было Око, открылся узкий неровный тоннель, уходящий под землю.

Пятьсот лет назад, на рассвете Нового века, не многие цитадели были мощнее крепости на холме Красной Лошади. Построенная на крутой насыпи, возвышавшейся над долиной, она доминировала над всей равниной, и ее пушки неизменно были нацелены на перевал Хиндарфьялл, единственное место в горной цепи Семи Спящих, где мог попытаться прорваться враг.

На самом деле жители Мэлбри понятия не имели, почему крепость в конце концов пала, если только не обошлось без мора или измены, ведь из разрушенного каменного круга было видно все, от Фарнли-Тьяс на севере до Фоджес-Пост, что у подножия гор, на юге.

Дорога была как на ладони, едва прикрытая дроком и редкими кустами. К тому же склоны холма были слишком крутыми, чтобы мужчины в доспехах могли взобраться по ним.

Но доспехов у Адама Скаттергуда не было, пушки давным-давно переплавили, и прошло добрых пятьсот лет с тех пор, как на холме Красной Лошади стоял дозор. В результате мальчишке удалось незаметно залезть на холм, проползти сквозь зайцехвост-траву на подветренную сторону Лошади, затаиться за упавшим камнем и подслушать, о чем беседуют ведьма и одноглазый прохвост.

Адам никогда не доверял Мэдди. От фантазеров он нервничал, а в мире, в котором они обитали, — странном темном мире, где Адама не замечали и не ждали, — ему было и вовсе не по себе. Но в чем он не желал себе признаваться, так это в том, что Мэдди пугала его. Какая нелепость! У нее же дурная кровь, верно? Она никогда никому не понадобится с такой-то руинной меткой на руке. Она никогда никем не станет.

Адам Скаттергуд (хвала Законам) был красивым мальчиком с блестящим будущим. Он уже служил подмастерьем у пастора; капелька удачи (и материнских сбережений) — и его даже могут послать в Край Света, учиться в Универсальном городе. Короче говоря, Адам принадлежал к сливкам Мэлбри — и все же вот он, следит за девчонкой и ее дружком, как какой-то проныра, один, без друзей. Эта мысль ему не понравилась. Он подполз немного ближе к основанию камня и навострил уши, чтобы узнать что-нибудь тайное, что-нибудь важное, что-нибудь, чем он сможет потом изводить Мэдди.

Услышав о сокровище под холмом, Адам усмехнулся. Обширное поле для издевок! Он скажет: «Гоблинша! Ну как, нашла золотишко? Купи себе новое платье, гоблинша. Достань волшебное колечко».

Перспектива показалась Адаму столь приятной, что он чуть не покинул укрытие в тот же миг. Но он был один, и поэтому девчонка и чужак показались совсем не такими смешными, как если бы Адам был с друзьями. Вообще-то они выглядели почти опасными, и Адам порадовался, что сидит в укромном месте за большим камнем.

Когда он услышал о Шепчущем, то еще больше обрадовался, что его не видно. Адам не хотел иметь ничего общего с реликвией Древнего века, ему плевать было на ее ценность — все равно она наверняка проклята или захвачена демоном. А когда дело дошло до открытия холма, Адам готов был расцеловать самого себя от радости: хотя он до жути боялся всего сверхъестественного, было понятно, что на этот раз Мэдди и ее одноглазый дружок переступили черту дозволенного.

Открыть в холме путь в Подземный мир! Нат Парсон найдет повод, что об этом сказать. Даже Мэтту Ло, который пастора терпеть не может, придется признать, что на этот раз Мэдди зашла слишком далеко. Нельзя игнорировать столь вопиющее нарушение Законов, установленных в Хорошей Книге.

А это, возможно, значит, что ведьме раз и навсегда придет конец. Ради отца Мэдди жители Мэлбри долго терпели ее выходки, но подобное колдовство — тяжкое преступление, и, когда Нат Парсон узнает (а Адам решительно намерен поставить его в известность), Мэдди светит Экзамен, а то и Чистка.

Адам никогда не видел настоящей Чистки. Такие вещи редко случались вне Края Света, но цивилизация наступает, как любил повторять пастор, и рано или поздно Орден дотянется и до Мэлбри. Давно пора, по мнению Адама. Магии придет конец, холм сроют, демонов спалят, и в долину Стронд вернется Порядок…

Но время шло, ничего не происходило, и Адама начало клонить в сон. Он прикорнул за камнем и, когда Мэдди наконец открыла Око Лошади, внезапно проснулся, разинув рот от изумления. Одноглазый посмотрел в его сторону, скручивая пальцы, и Адам сразу понял, что чужак прекрасно видит сквозь древний гранит упавшего камня, где именно он прячется.

Адама охватил смертельный ужас, он распластался по земле, ожидая услышать тяжелые шаги по склону холма.

Но ничего не случилось.

Адам немного расслабился, секунды шли, и к нему начала возвращаться уверенность. Конечно же, его не заметили. Все дело в холме с его привидениями и звуками, вот почему ему тревожно. Он не боится одноглазого прохвоста. И уж конечно не боится девчонки!

А кстати, что она делает? Мэдди, похоже, подняла руку; со своего места Адам видел только тень на траве. Он не мог догадаться, что она использовала Беркану и теперь тоже видела за упавшим камнем скрюченного мальчика с лицом, перекошенным от злобы и страха.

Мэдди не нужно было колдовать, чтобы сообразить, зачем сюда явился ее враг. В тот же миг она все поняла. По его цветам девочка прочитала, как он шел за ней, как шпионил за ней и Одноглазым, как собирался бежать в деревню с украденными сведениями и все испортить, как портил всегда.

Теперь ярость Мэдди нашла выход. Почти не думая, с горящей руной на ладони, она швырнула свою злобу и голос в Адама, точно камни, которые он так часто кидал в нее.

Это вышло невольно. Ее крик пронесся над холмом, и в тот же самый миг со вспышкой света и оглушительным треском стоячий камень раскололся надвое и гранитные крошки разлетелись по вершине холма.

За половинками сломанного камня лежал сжавшийся Адам Скаттергуд, лицо его побелело как мел, а по переду отличных саржевых штанов расползлось мокрое пятно.

Мэдди беспомощно засмеялась. Она ничего не могла поделать. Атака напугала ее едва ли не больше, чем Адама, и все же смех накатил и не проходил. Мальчик таращился на нее сперва со страхом, затем с благоговейным ужасом и наконец (как только понял, что не получил ни царапины) с черной и горькой ненавистью.

— Ты пожалеешь, ведьма, — запинаясь, проговорил он, нетвердо вставая на ноги. — Я всем расскажу, что ты замышляешь. Я всем расскажу, что ты пыталась меня убить.

Но Мэдди продолжала неудержимо хохотать. Из глаз ее текли слезы, живот болел, но все равно смеяться было так приятно, что она не могла остановиться, почти не могла дышать. Она смеялась так, что едва не задохнулась. Лицо Адама делалось все мрачнее, пока он, вырвавшись из каменного кольца, удирал вниз по холму Красной Лошади к дороге на Мэлбри. Ни Мэдди, ни Одноглазый не пытались остановить его.

Мэдди подошла к сломанному камню. Смех прекратился так же быстро, как и возник, она ощущала лишь усталость и легкую тошноту. Гранитная глыба была три фута в высоту и почти столько же в ширину, и все же она раскололась надвое. Девочка коснулась разлома: он был неровным и грубым, внутри его повсюду сверкали крупицы слюды.

— Итак, ты умеешь метать мысли-стрелы, — подытожил Одноглазый, который шел за ней. — Отличная работа, Мэдди. Если потренироваться, это может стать полезным умением.

— Я ничего не метала, — беспомощно сказала Мэдди. — Я всего лишь бросила… свой голос. Это не была руна — просто чепуха, бессмысленный крик, как сегодня в погребе.

Одноглазый улыбнулся.

— Смысл, — произнес он, — принадлежит Порядку. Язык Хаоса бессмыслен по определению.

— Язык Хаоса? — переспросила Мэдди. — Но я его не знаю. Я о нем никогда не слышала…

— Нет, знаешь, — возразил Одноглазый. — Он у тебя в крови.

Мэдди глянула с холма на далекую фигурку Адама Скаттергуда, которая становилась все меньше и меньше по мере удаления. Время от времени Адам пронзительно вопил, давая выход ярости.

Девочку начало трясти.

— Я могла убить его!

— В другой раз, может быть.

— Ты не понял? Я могла его убить!

Одноглазому, похоже, было все равно.

— Что ж, разве не этого ты хотела?

— Нет!

Он улыбнулся, но промолчал.

— Я серьезно, Одноглазый. Просто так вышло.

Одноглазый пожал плечами и снова зажег трубку.

— Милая моя, такие вещи просто так не выходят.

— Не понимаю.

— О нет, понимаешь.

И Мэдди почувствовала, что действительно понимает, не зря она была дочкой кузнеца. Та штука, которую она кинула в Адама, — мысль-стрела — не с потолка взялась, она была выкована. Она была тяжелой, как стрела самострела, и Мэдди швырнула ее в Адама с силой и решимостью затаенной злости, копившейся годами.

И вновь ее уколол мгновенный страх при мысли о том, что могло бы случиться, если бы камень не принял удар на себя. Вместе со страхом явилось еще более ужасное озарение: она может (и будет) делать это опять.

Одноглазый, наверное, прочел ее мысли.

— Помнишь, чему я учил тебя? — ласково сказал он. — Огонь горит, такова его природа. Хочешь — пользуйся им, хочешь — нет, но помни: мысль-стрела — это тебе не мушкетон,[5] сама по себе не пальнет. — Он улыбнулся. — Что до мальчика — ничего страшного не случилось. Жаль, конечно, что он все слышал. Теперь у нас меньше времени. Но это ничего не меняет.

— Погоди минутку, — попросила Мэдди, заглядывая в открытый тоннель. — Ты что, хочешь лезть туда прямо сейчас? После того, что случилось?

— Разве у нас есть выбор после того, что случилось? — поинтересовался Одноглазый.

Мэдди поразмыслила над этими словами. Адам уже обо всем доложил (если, конечно, не задержался штаны переодеть), несомненно украсив рассказ таким количеством баек о демонах, какое только смогло изобрести его ограниченное воображение.

Джед Смит все узнает, и Мэтт Ло, и епископ, не забывайте также о Нате Парсоне, который ждал подобного кризиса со времени своего легендарного паломничества в Край Света и который с радостью возьмется за расследование столь серьезного нарушения. Что бы еще ни случилось, происшествие войдет в анналы истории Мэлбри наряду с самыми важными событиями, и Адама Скаттергуда будут помнить много лет после того, как его кости обратятся в прах.

Солнце поднялось высоко, долина была золотой и зеленой в его бледных лучах. Над крышами домов взвился дымок, и издалека до Мэдди донесся запах горящей стерни, наполнив ее глаза внезапными слезами. Она вспомнила о кузнице, о крохотном домике, примостившемся рядом, о запахе раскаленного металла и дыма, о полукруге бархатцев у передней двери.

Она думала о том, что это был ее мир. Теперь, покидая его, Мэдди поняла, как много он для нее значил. Если она исчезнет сейчас, то молчаливо признает свою вину, и ничто уже никогда не будет таким, как прежде.

— Оно того стоит, Одноглазый? — спросила девочка. — Это сокровище, Шепчущий, чем бы оно ни было?

Одноглазый кивнул.

— Оно того стоит, — подтвердил он.

— Больше, чем золото? — уточнила Мэдди.

— Намного больше, чем золото.

Мэдди снова бросила взгляд через долину. Конечно, она могла остаться и защищаться. По крайней мере, ее ждет справедливое разбирательство. В долине никого не вешали с тех пор, как десять лет назад Черная Нелл — свиноматка с рунной меткой на прогнутой спине — сожрала своих поросят. Но Одноглазый — чужак из племени разбойников и попрошаек, и наверняка его ждет скорый и несправедливый суд. У нее нет выбора. Кроме того, раз уж холм распахнут у ее ног и манит спрятанными сокровищами, как можно повернуть прочь?

Проход был узким, с неровными стенами, и вел вниз, внутрь холма. Мэдди шагнула вперед, чуть сутулясь, и осторожно пощупала земляной потолок. К ее облегчению, он оказался сухим и твердым. Из глубины тоннеля пахло погребом. Мэдди сделала еще шаг, но Одноглазый остался на месте, наблюдая за ней, и не спешил двигаться следом.

— Ну? — поторопила Мэдди. — Ты идешь или как?

Мгновение он молчал. Потом медленно покачал головой.

— Я не могу, Мэдди, — сказал Одноглазый. — Он узнает меня в тот же миг, как я ступлю в Подземный мир, и сразу же поймет, зачем я пришел.

— Кто — он? — не поняла Мэдди.

— Хотел бы я тебе рассказать, — продолжал Одноглазый. — Но времени мало, и нельзя тратить его на долгие разговоры. Сокровище, которое ты ищешь, — Шепчущий — не просто груда золота. Оно может быть замаскировано под осколок стекла, кусок железной руды, даже камень. Оно так и норовит спрятаться, но ты узнаешь его по цветам, которые оно замаскировать не может. Ищи его в ключе или в колодце. Оно может быть зарыто очень глубоко. Но если ты позовешь его — оно придет к тебе.

Мэдди снова заглянула в проход — внутри было темно, как в могиле. Она вспомнила, как Одноглазый говорил ей, что под холмом лежат дороги, ведущие к Смерти, Сну и тому, что за ними…

Девочка поежилась и снова повернулась к своему другу.

— А откуда мы знаем, что оно еще там? Что, если кто-то забрал его?

— Его не забрали, — ответили Одноглазый. — Я бы узнал.

— Но ты сказал, что есть и другие. А теперь…

— Правда в том, Мэдди, — перебил он, — что я вообще не уверен, там ли он, и не уверен, как он собирается действовать, если он там. Но если я пойду с тобой, а он окажется внизу… И никто не знает, какие чары он сумел сохранить…

— Кто — он? — снова спросила Мэдди.

Одноглазый криво усмехнулся.

— Ммм… друг. Старый. Стал предателем в Зимней войне. Я думал, он мертв, и, возможно, это так и есть, но у таких, как он, девять жизней, и он всегда был везунчиком.

Мэдди открыла рот, но Одноглазый ее перебил:

— Послушай, Мэдди. Он ждет меня. Тебя он подозревать не станет. Он может даже не заметить тебя. И ты сумеешь найти Шепчущего и принести его мне до того, как он сообразит, что происходит. Ты согласна?

И снова Мэдди заглянула в Око Лошади. Оно мрачно зияло перед ней, точно Лошадь просыпалась после долгих веков сна.

— А как же ты? — поинтересовалась девочка.

Одноглазый усмехнулся, и его единственный глаз вспыхнул огнем.

— Может, я и стар, Мэдди, но вполне еще справлюсь с толпой деревенщин.

Возможно, неверный свет обманул девочку, но ей показалось, что ее друг неведомо как подрос, стал казаться моложе, сильнее, цвета его вспыхнули ярче и мощнее, словно годы слетели с него — годы, а может, и не только они. Ведь Мэдди знала, что Зимняя война закончилась пятьсот лет назад; чудовищные волки проглотили солнце и луну, а Стронд разлился до подножия гор, сметая все на своем пути.

Нат Парсон называл это Бедствием и распинался о том, как Древнейший устал от творимого людьми зла и наслал лед и огонь, чтобы очистить мир.

Одноглазый называл это по-другому: Рагнарёк.

— Кто ты? — спросила Мэдди.

— Это важно? — ответил Одноглазый.

Должно быть, он увидел ответ на лице девочки, потому что кивнул и немного расслабился.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь беги и найди Шепчущего — или пусть оно найдет тебя, если сможет. Прячься, держись настороже. Никому не доверяй, кем бы с виду он ни казался, и самое главное — ничего никому не говори обо мне.

— Погоди! — крикнула Мэдди, когда Одноглазый отвернулся.

— Я достаточно ждал, — отрезал чужак и без единого взгляда или прощального жеста начал спускаться с холма Красной Лошади.

Книга вторая

Подземный мир

Мое имя — Неназванный…

Взывания, 9:7

Коридор не был ровным, через неравномерные промежутки нырял вниз, иногда пересекал ручьи, иногда сужался до расселин, через которые Мэдди приходилось протискиваться. Прочтя руны задом наперед, она закрыла за собой вход в тоннель, и теперь только руна Беркана на кончиках пальцев помогала проникать в темноту.

Через несколько минут, однако, девочка обнаружила, что коридор стал немного шире и что его земляные стены начали сменяться твердой, почти гладкой поверхностью. Продвинувшись еще глубже внутрь холма, Мэдди поняла, что это скала, какой-то темный и блестящий минерал, на его поверхности время от времени сверкали выходы кристаллов, точно пучки иголок.

Через тридцать минут пол в основном сменился на ту же самую гладкую скалу, фосфоресцирующие полосы усеяли стены, так что путь был неярко освещен.

Повсюду, словно спутанная паутина, висели цветные следы-подписи, их было слишком много, чтобы сосчитать или узнать. Многие из них хранили остатки магии — заговоры и чары, заклятия и руны, — увидеть их было не сложнее, чем колеи от телеги на грязной дороге.

Мэдди бросила Юр, Защитницу, чтобы остаться незамеченной, хотя и не сомневалась, что из такого множества заклятий часть предупреждений сработала. Она мрачно задумалась, какой же паук живет в столь замысловатой паутине, и ее мысли вернулись к Одноглазому и тому другу или врагу, которого он боится и который может лежать и ждать в сердце холма.

Что она ищет? Что Одноглазый знает о сокровищах Древнего века?

Что ж, сказала себе Мэдди, есть лишь один способ узнать, и уже то, что она забралась под холм, волнующе само по себе — пока, по крайней мере. Она задумалась, как глубоко ведет коридор. В тот же миг у ее ног разверзлась пустота, и без дальнейшего предупреждения узкие стены оборвались с обеих сторон, открыв гигантское подземное ущелье, простиравшееся лабиринтом тоннелей, множеством пещер и залов далеко за пределы поля зрения Мэдди.

Пораженная, Мэдди долго стояла без движения. Коридор закончился крутой лестницей, высеченной в скале; лестница вела вниз, в широкую галерею, которая местами пересекалась с другими дорожками и устьями пещер, там и сям врезавшихся в стены ущелья, а также с тем, что находилось на дальней стороне и походило на висячие мосты, подсвеченные факелами или фонариками.

Мэдди ожидала увидеть одну пещеру, может, даже один коридор. Однако здесь были сотни, нет, тысячи пещер и коридоров. Со дна ущелья доносился рев воды, и, хотя, несмотря на фонари, было слишком темно, чтобы увидеть саму реку, Мэдди решила, что поток широкий и быстрый; его шум напоминал рев волка, у которого глотка набита камнями.

Здесь тоже хватало заклинаний и следов-подписей; сюда еще протягивало свои зеленые пальцы освещение; стены были усеяны зернышками слюды, и везде, где по ним текли струйки воды, раскинули усики мускусные цветы — блеклые, печальные лилии Подземного мира.

— О боги, — сказала Мэдди. — Откуда же мне начать?

Что ж, во-первых, побольше света. Подняв руку, она бросила Сол, Солнце, — кончики ее пальцев вспыхнули, и крошечные кристаллы, врезанные в ступени и стены, сверкнули неожиданным блеском.

Этого было слишком мало, чтобы осветить обширное пространство впереди, но даже так Мэдди стало немного легче, хотя бы потому, что теперь было меньше шансов свалиться с лестницы. Одновременно ей показалось, что она заметила нечто у локтя, нечто, что мигом отпрянуло в тень, стоило загореться свету. Почти не раздумывая, девочка бросила Наудр, точно сеть, и вытянула ее щелчком пальцев.

— Снова ты! — воскликнула Мэдди, увидев свою добычу.

Гоблин плевался, но вырваться не мог.

— А ну прекрати! — прикрикнула Мэдди и посильнее стянула руну.

Гоблин скорчил рожу, но замер.

— Так-то лучше, — сказала Мэдди. — Вот что, Сма-ракки…

— Пфф, — фыркнул гоблин.

— …я хочу, чтобы ты остался со мной. И чтоб на этот раз не смылся, ясно?

— Пфф! — повторил гоблин. — Столько суеты из-за жалкого глотка эля.

И тем не менее он не шевелился, а только смотрел на Мэдди янтарными глазами, обнажив заостренные зубы.

— Зачем ты следил за мной?

Гоблин пожал плечами:

— Из любопытства, наверное.

Мэдди засмеялась:

— А может, потому, что я знаю твое имя?

Гоблин промолчал, но глаза его вспыхнули.

— «Кого назвал, того связал». В этом все дело, верно?

И снова гоблин промолчал.

Мэдди улыбнулась своей неожиданной удаче. Она не знала, сколько времени продержится ее власть над ним, но если у нее будет союзник — пусть и поневоле — в Подземном мире, возможно, выполнить задание будет проще.

— Так что слушай, Сма-ракки…

— Меня зовут Сахарок, — мрачно сообщил гоблин.

— Что?

— Сахарок. Глухая, что ли? Сокращенно от Сахарок-и-кулёк. Ясно? Ты ж не думаешь, что мы только и делаем, что говорим людям свои истинные имена?

— Сахарок-и-кулёк? — повторила Мэдди.

Сахарок насупился.

— Нас всех называют таким образом, — сказал он. — Сахарок-и-кулёк, Пек-в-короне, Озорник-рядом-с-ветром. Я же не смеюсь над твоим именем!

— Извини, Сахарок, — произнесла Мэдди, стараясь сохранить серьезность.

— Ладно. Проехали, — с достоинством изрек Сахарок. — Так чем именно тебе помочь?

Мэдди наклонилась ближе.

— Мне нужен проводник.

— Тебе нужно головку полечить, — возразил гоблин. — Едва Капитан узнает, что ты здесь…

— Ну так постарайся, чтобы он не узнал, — приказала девочка. — Вряд ли я смогу сама найти здесь дорогу…

— Слушай, — начал гоблин, — если ты за элем пришла, так я его верну, без вопросов…

— Не за элем, — отрезала Мэдди.

— Тогда за чем?

— Не знаю, — призналась она, — Но ты поможешь мне это найти.

Потребовалось несколько минут, чтобы убедить Сахарка, что у него нет выбора. Но гоблины — существа простые, и он понял, что чем раньше Мэдди получит желаемое, тем быстрее уберется с его пути.

Однако ясно было, что гоблин чрезвычайно благоговеет перед тем, кого называет Капитаном, и Мэдди вскоре поняла, что лучше ей не ставить своего нового союзника перед выбором из двух хозяев.

— И кто он, этот твой Капитан?

Гоблин шмыгнул носом и посмотрел в сторону.

— Да ладно, Сахарок. У него же должно быть имя.

— Ну да.

— И?..

Гоблин выразительно пожал плечами. Этот жест начался на кончиках волосатых ушей и прокатился по всему телу до когтистых лап, заставив зазвенеть каждое колечко на кольчуге.

— Зови его Небесный Скиталец, если хочешь, или Пламя, или Кривой Рот, или Соколиный Глаз, или Песья Звезда. Зови его Весельчак, зови его Осторожный…

— Не надо прозвищ, Сахарок. Его настоящее имя.

Гоблин скорчил рожу.

— По-твоему, он мне его называл?

Какое-то время Мэдди напряженно размышляла.

Одноглазый предупредил ее, что, возможно, не он один интересуется тем, что лежит под холмом, и паутина чар, на которую она наткнулась по дороге, подтвердила его подозрения. Но капитан гоблинов, скорее всего, и сам гоблин или, не исключено, большой пещерный тролль. Может ли он быть одним из тех, о ком говорил ее друг? Что-то не похоже — не гоблин сплел те заклинания.

И все же, подумала Мэдди, стоит побольше разузнать об этом Капитане и о том, насколько он опасен. Но Сахарок был досадно уклончив; в его голове удерживалось не больше мыслей, чем у кошки, и, как только разговор заходил о том, где именно, как именно и почему, он попросту терял интерес.

— Какой он, твой Капитан? — спросила девочка.

Сахарок нахмурился и поскреб в затылке.

— Кажется, это называется «изменчивый», — сказал он. — Да, точно, именно это слово я пытался вспомнить. Изменчивый и мерзкий. И еще хитрый.

— В смысле, как он выглядит? — настаивала Мэдди.

— Лучше молись, чтобы его не увидеть, — мрачно посоветовал Сахарок.

— Прекрасно, — ответила Мэдди.

В молчании они пошли дальше.

Согласно легенде, под Срединными мирами все поделено на три уровня, связанных одной великой рекой. Подземный мир — это обитель горного народца, гоблинов, троллей и гномов. Под ним расположено царство Хель, традиционно отданное мертвым, затем Сон, один из трех великих притоков Речного Котла, и наконец, у самой двери Хаоса, — Нижний мир, иначе известный как Черная крепость, где Сурт-Разрушитель охраняет врата и сами боги не имеют власти.

Конечно, Мэдди уже знала это. Уроки Одноглазого исчерпывающе описали все вопросы географии Девяти миров. Но девочка и не подозревала о чудовищном размахе Подземного мира, о бесконечных коридорах, тоннелях, нишах и норах, которые составляли изнанку холма. Здесь были трещины и расщелины, прорези и закоулки, выемки и берлоги, боковые ходы, склады, дорожки и провалы, червоточины и трущобы, кладовые и погреба. После какого-то времени, которое показалось часами поисков, волнение Мэдди оттого, что она и вправду ходит по легендарным залам, заметно улеглось. Она начала понимать, что даже с вынужденной помощью Сахарка вряд ли сможет обшарить хотя бы сотую их часть.

Гоблинов они увидели только на верхнем уровне Большой галереи. Существа с кошачьими мордами, золотыми глазами и беличьими хвостами, одетые в кольчуги, лохмотья и кожу, они не обращали особого внимания ни на Мэдди, ни на ее спутника.

Гоблины были не единственными обитателями этого уровня. Спеша по переполненным коридорам, Мэдди проходила мимо дюжин других созданий, таких же занятых и невнимательных, как сами гоблины. Там был народец тоннелей с кожей цвета глины, с большими челюстями и крошечными глазками без ресниц, горный народец, небесный народец, лесной народец и даже двое человек под капюшонами, вороватых, с мешками товаров на плечах и посохами в руках.

— Да, мисс, всегда кто-нибудь да торгует с добрым народцем, — подтвердил Сахарок, когда Мэдди заметила людей. — Ты же не думала, что одна смогла найти дорогу сюда, а? Или что Око — единственные ворота под холм?

На нижних уровнях народу было меньше, да и заклинаний тоже. Там располагались кладовые, погреба, ночлежки, продуктовые склады. Мэдди уже проголодалась и хотела было заглянуть в них, но вспомнила, что слышала слишком много историй о том, как неразборчивы гоблины в еде, и решила не рисковать. Порывшись в карманах, Мэдди нашла яблочный огрызок и горстку орехов, чем и перекусила, хотя особо не наелась; об этом решении ей позже придется пожалеть.

Они пошли вниз, к реке, и там наконец нашлись каменные проходы, набитые трофеями и добычей. Помня, что сказал Одноглазый, Мэдди бросила Беркану и принялась за работу. Но среди паутины крошечных заклинаний и подписей, пересекающих тоннели, среди узлов с перьями, сундуков с лохмотьями, кастрюль и сковородок, сломанных кинжалов и разбитых щитов она не увидела и следа чего-нибудь похожего на сокровище Древнего века.

Гоблины, конечно, жуткие скряги и в отличие от гномов тащат все, что плохо лежит, невзирая на стоимость. Но Мэдди не унывала. Она не сомневалась, что найдет Шепчущего где-то среди этого барахла. Довольно странное имя для сокровища, подумала девочка, но потом вспомнила другие названия: кольцо Одина, Копатель; его копье, Разящее Страх; молот Тора Мьёлльнир, Крушитель, — и сказала себе, что сокровища Древнего века часто носили столь загадочные имена.

Поэтому Мэдди продолжала искать среди старых матрасов, высохших скелетов и разбитой посуды, среди камней и палок, среди кукольных голов и непарных туфель, среди шулерских костей и накладных ногтей для ног, среди обрывков бумаги и безвкусных китайских орнаментов, среди грязных носовых платков и забытых любовных стихов, среди потертых восточных ковров и потерянных учебников, среди безголовых мышей.

Однако, как и предупреждал Одноглазый, она не нашла ничего ценного: ни золота, ни серебра, ни даже медного грошика.

— Здесь ничего нет. — Гоблин становился все нетерпеливее по мере того, как они зарывались в чрево холма. — Здесь ничего нет, и к тому же здесь небезопасно, чтоб его!

Мэдди пожала плечами.

— Если б я знал, что ты ищешь… — продолжал Сахарок.

— Скажу, когда найду.

— Ты даже не знаешь, как оно выглядит, верно? — спросил он.

— Заткнись и смотри себе под ноги.

— Ты не знаешь, ха-ха-ха!

Мэдди вслед за Сахарком погружалась все глубже и глубже в холм, побаиваясь, что гоблин прав. Холм — рай для старьевщика, по самую кромку набитый бесполезным мусором. Здесь нет ничего, похожего на сокровище; ничего волшебного, ничего драгоценного, ничего мало-мальски напоминающего описание Одноглазого.

К тому же Мэдди было ясно, что Сахарок не меньше озадачен поисками, чем она сама. Он упорно отрицал, что под холмом спрятано хоть какое-то сокровище, и, поразмыслив, девочка начинала верить ему. Гоблины толком не ценят богатства и одинаково охотно украдут сломанный чайник, полкроны или бриллиантовое кольцо. К тому же Мэдди не могла представить, каким образом сокровище Древнего века — вещь столь важная, что Одноглазый годами пытался найти ее, — могло бы столь долго оставаться в лапах Сахарка и его друзей.

Нет, чем дольше Мэдди думала об этом, тем менее вероятным ей казалось, что добрый народец тут замешан. Тайна — если она вообще есть — лежит глубже, чем логово гоблинов.

За прошедшие часы девочка дважды бросала Наудр на своего товарища поневоле, и эффект каждый раз был чуть слабее. Она ужасно проголодалась и пожалела, что не воспользовалась продуктовыми складами гоблинов, но теперь они остались далеко позади. Голод, усталость и напряжение оттого, что приходилось постоянно контролировать гоблина, вновь и вновь бросать Сол и незамеченной пробираться сквозь лабиринт заклинаний, начали оказывать свое действие. Чары Мэдди слабели, словно свет лампы, в которой кончается масло и которая скоро погаснет.

Сахарок прекрасно понимал это, и его золотые глаза светились, когда он без устали трусил по одному коридору за другим, заводя девочку все глубже и глубже под холм, подальше от складов, в темноту.

Мэдди опрометчиво следовала за ним. Паутина следов-подписей, которая так поразила ее на верхних уровнях, почти истаяла, оставив лишь один неизменно яркий и мощный след, который превосходил все остальное и подогревал ее любопытство. Он был необычного цвета — бледного, горящего фиолетового оттенка — и освещал темноту, без конца пересекаясь с самим собой, словно кто-то проходил здесь много-много раз. Мэдди шла по этому следу. Ей хотелось пить, тело одеревенело от усталости, но растущее возбуждение и надежда мешали ей заметить, что ее чары слабеют, а глаза гоблина затаенно поблескивают.

Они шли через большую пещеру с высокими сводами и сталактитовой люстрой, вбиравшей мерцание рунного света Мэдди и отбрасывавшей его обратно тысячей игл огня и тени. Сахарок забежал вперед и машинально нырнул под выступающий камень, на который Мэдди налетела с разбегу, чуть не задохнувшись.

— Помедленнее! — крикнула она.

Но Сахарок, похоже, не услышал. Мэдди рванула за ним, подняв руку, чтобы осветить его след, но лишь увидела, как этот паразит исчезает за мерцающими кристаллами извести.

— Постой, я сказала!

На бегу Мэдди поняла, что начинает видеть более ясно. Где-то впереди горел свет — не рунный свет, не подпись, не холодное освещение глубоких пещер, а теплый, рыжий, уютный свет.

— Сахарок! — крикнула девочка.

Но гоблин то ли не слышал, то ли притворялся, что не слышит. Ответа не последовало, не считая эха ее собственного голоса, такого тихого и ужасно потерянного, которое стеклянно заметалось между огромными сталактитами.

Внезапно по земле пробежала дрожь. Мэдди покачнулась и вытянула руки вперед, чтобы не упасть. Пыль и каменные обломки, смещенные случившимся, забарабанили по спине. Едва Мэдди выпрямилась, как пошла вторая волна толчков, девочку швырнуло к стене, и в тот же миг с потолка шлепнулся кусок скалы размером с телячью вырезку.

Мэдди инстинктивно бросилась в соседний тоннель. Сталактиты, словно копья, падали со свода главного зала, будто вся гора содрогалась до самых корней. Но хотя Мэдди осыпало пылью и каменными осколками, крыша тоннеля выдержала, и, когда толчки — показавшиеся Мэдди рокотом далекой лавины в Семи Спящих — затихли, девочка высунула голову из тоннеля и осмотрелась.

Мэдди, разумеется, все знала о землетрясениях. Дело в том, что Мировой змей у корней Иггдрасиля — по крайней мере, так всегда утверждала Полоумная Нэн — вырос слишком большим, не помещался в Нижнем мире и сбрасывал кольца в реку Сон. Когда-нибудь, говорила Нэн, он станет таким большим, что обернет мир кольцом, как некогда до Бедствия, прогрызет корни Мирового древа насквозь, заставит Девять миров обрушиться один за другим, и тогда Хаос навеки воцарится над всем.

Нат Парсон говорил другое. Если верить ему, землетрясения вызваны метаниями заключенных в темницах Нижнего мира, где нечестивые (в смысле, старые боги) лежат в цепях до конца дней.

Одноглазый отрицал и это и говорил о реках огня под землей и лавинах горячей грязи, о горах, кипящих как чайники. Но такое объяснение казалось Мэдди наименее вероятным, и она была склонна полагать, что эту сказку он выдумал, как и многое другое.

Тем не менее девочка не сомневалась, что толчки вызвало землетрясение, и оставила безопасное укрытие тоннеля с огромной осторожностью. Сталактитовая люстра частично обрушилась, осыпавшись грудой предательских осколков в центр зала. В остальном вокруг было тихо и безмолвно, лишь вдалеке метались отголоски эха да оседала пыль, поднятая с дрожавших стен.

— Сахарок! — крикнула Мэдди.

Ответа не было, но ей послышалось какое-то шарканье далеко справа.

— Сахарок!

И вновь нет ответа. Мэдди шагнула в коридор, ей показалось, что она увидела гоблина, лишь на мгновение, в сотне шагов впереди, затем он юркнул под сломанную арку и исчез.

Мэдди снова быстро бросила Наудр, но потеряла концентрацию из-за землетрясения; свет слабел, собственные ноги внезапно показались ужасно далекими. Девочка слишком поздно поняла, что попалась на самую старую удочку гоблинов.

Сахарок и не собирался ее куда-то вести. Наоборот, ни разу не выказав непокорности, он позволял ей все глубже и глубже спускаться в опасные ходы под холмом, ожидая, когда она лишится сил и ее власть над ним исчезнет. И тогда он воспользовался возможностью и сбежал, оставив ее одну, усталую и заблудившуюся, в обрушившихся коридорах Подземного мира.

Мэдди повезло, что она была благоразумной девочкой. Любая другая на ее месте попыталась бы найти дорогу среди неосвещенных коридоров, двигаясь на ощупь все глубже и глубже в извилистые недра холма, или принялась бы звать на помощь. Неизвестно, кто явился бы на ее зов из темноты.

Но Мэдди поступила иначе. Даже напуганная, она сохраняла присутствие духа. Ее чары истощились, да, и это плохо, но она почти не сомневалась, что сон восполнит их — сон и пища (если она сможет ее раздобыть). Короткий тоннель, теплый, с песчаным полом, по которому проходила девочка, показался достаточно безопасным. На ощупь она снова отыскала его и устроилась на отдых.

Мэдди не представляла, который был час. В Надземном мире, наверное, ночь, а может, и утро. Но здесь не было дней, и время жило своей собственной жизнью, тянулось, словно ткацкая нить через станок, из которого выходит лишь темнота.

Несмотря на изнеможение, Мэдди была уверена, что не уснет. Каждые несколько минут пол под ней дрожал и с потолка летела пыль. Были и другие звуки — шорохи, шуршание, которые рисовали в ее воспаленном воображении гигантских крыс или чудовищных тараканов, чирикающих над упавшими камнями. И все же усталость взяла верх над страхами. Свернувшись клубком на полу и укрывшись курткой, Мэдди уснула.

Наверное, прошло часа три, или пять, или даже двенадцать — понять было невозможно. Девочка чувствовала себя отдохнувшей, Сол мгновенно засияла на кончиках пальцев. Хотя Мэдди проголодалась и здорово одеревенела от лежания на полу, она ощутила прилив радости и облегчения, оттого что вокруг вновь вспыхнули цвета.

Она встала и выглянула из тоннеля. Темнота заполнила не все пространство. Освещения на стенах на этом нижнем уровне не было, но рыжее свечение из пещер стало заметнее, словно облако спустилось и смешалось с пламенем. Фиолетовый след-подпись, за которым Мэдди шла так долго, сиял ярче, чем прежде, ведя к далекому мерцанию.

Сахарка не было и в помине, не считая подписи, слишком тусклой, чтобы от нее был какой-нибудь прок. Не исключено, что, вернувшись, он поднимет тревогу, но тут уж ничего не поделаешь. Нет, подумала Мэдди, единственное, что ей остается, — это идти вниз, за фиолетовой подписью, и надеяться отыскать что-нибудь съедобное. В последний раз она ела давным-давно и очень скудно.

За пещерой коридор раздвоился, один из проходов, что пошире, был залит все тем же неясным отсветом пламени. Не раздумывая, Мэдди пошла по нему. Здесь было теплее, чем в нижних пещерах. Девочка спускалась все ниже, наклон был легким, но ощутимым. Ей начинало казаться, что откуда-то снизу доносится звук, похожий на тихое «хишшш» в раковинах, которые Одноглазый привозил ей с берегов Единственного моря.

Подойдя поближе, Мэдди поняла, что звук непостоянен. Он нарастал и затухал, словно приносимый порывами ветра, с промежутками минут в пять. Еще появился запах, который становился все сильнее по мере того, как она приближалась к его источнику; странно знакомый запах прачечной, иногда с привкусом серы. Стены коридора покрылись пленкой пара, пол стал скользким, а это значило, что она уже совсем рядом.

Но все равно Мэдди пришлось идти еще почти час, прежде чем коридор закончился. За это время по земле несколько раз прокатилась слабая дрожь, но вреда не принесла, шипение становилось все громче, было душно от дыма и пара. Сияние стало ярче — ярким, как солнечный свет, но более красным и менее ровным, достаточно ярким, чтобы затмить все цвета, если таковые и были.

Теперь Мэдди шла к свету. Когда коридор оборвался, она обнаружила, что стоит в пещере, которая была больше, чем девочка когда-либо видела или воображала.

По ее прикидкам, шириной пещера была с милю, свод терялся высоко в тени, неровный пол был покрыт золой. Через пещеру бежала река — в дальнем конце виднелось отверстие, в котором исчезала вода. В центре красовалась круглая яма с топкой посредине — несомненно, она-то и была источником красноватого света.

Мэдди шагнула в пещеру. Раздалось шипение, и огромная струя пара, словно закипел миллион чайников, вырвалась из огненной ямы, заставив девочку отступить в безопасность коридора. Запах прачечной стал сильнее; сернистый пар окутал Мэдди обжигающим саваном, все трещины и коридоры Подземного мира заревели и завизжали, словно трубы гигантского органа.

Это продолжалось с минуту, а может, и меньше. Потом все закончилось.

Только через полчаса Мэдди осторожно подползла к яме.

Выбросы случались через равные промежутки времени — около пяти минут, по расчетам Мэдди. Она быстро научилась узнавать признаки их приближения и прятаться от опасности в укрытие. Но даже там приятного было мало, этот воздух был почти непригоден для дыхания. Вскоре рубашка и волосы Мэдди пропитались паром и потом и прилипли к коже. Девочка подумала, что это, должно быть, подземная река, может, даже река Сон, текущая в Нижний мир. Ведь она упирается в Речной Котел, где стихии бьются друг с другом за власть и в конце концов вместе вырываются наружу струей перегретого воздуха.

Тем не менее в голову Мэдди не приходило желания сдаться. В огненной яме что-то было, какая-то сила, которая тянула ее уверенно, точно рыбу на крючке. Дело верное, говорила она себе, хотя с такой силой еще никогда не сталкивалась. Что бы это ни было, оно было совсем близко. Мэдди приходилось усмирять нетерпение и по дюйму продвигаться вперед.

Вновь выстрелил гейзер. Мэдди была уже меньше чем в двадцати футах. Взрывная волна ударила девочку по пояснице и начала затухать. Воспользовавшись этим, Мэдди преодолела отрезок каменистого пола, отделявший ее от цели. Она шагнула на край колодца и, прикрывая лицо полой куртки, заглянула в сердце ямы.

Оно оказалось меньше, чем ожидала Мэдди, не шире фута, идеально круглое, словно водяной колодец. Ее обманула яркость пламени внутри. Девочке повезло, что она прикрыла лицо, потому что все начало расплываться перед ее глазами, как случается с теми, кто глядит на полуденное солнце.

Кузница Джеда Смита была жалкой свечкой по сравнению с этим; здесь металлы и камни булькали, как похлебка, внизу, в тысяче футов от края ямы. Серная вонь донеслась до Мэдди на волне столь раскаленного воздуха, что волоски в ее носу закрутились, а на голых руках вздулись волдыри.

Она смогла выдержать меньше пяти секунд. Но за эти секунды Мэдди разглядела сердцевину горы, сверкающую ярче солнца. Она увидела сток, через который вытекала река, и борьбу сил в чреве ямы. Девочка увидела еще кое-что в этой огненной глотке — что-то размытое, что сложно увидеть, но что заговорило с ней так же ясно, как подписи, за которыми она следовала по коридорам.

Оно было небольшим, размером с арбуз, и относительно круглым. Оно походило на светящуюся каменную глыбу, подвешенную неведомыми силами в глотке ямы.

Конечно, достать что-либо из такого укрытия практически невозможно. Даже самый опытный скалолаз не сможет достать это: даже если он как-то сумеет уберечься от пламени, гейзер вышибет его из ямы, точно пробку из бутылки, до того как он одолеет хотя бы половину расстояния.

Кроме того, и ежу понятно, что оно крепко схвачено: гибкая паутина чар и рун держала его сильнее, чем самая прочная из цепей.

Пока Мэдди наблюдала, камень засветился еще ярче, словно уголек под мехами кузнеца. Ей в голову ударила мысль, столь же абсурдная, сколь и тревожная: «Оно видит меня». Глядя в яму, девочка почти поверила, что сама тоже слышит его мощный, безмолвный зов, ввинчивающийся прямо в мозг.

«Мэдди! Ко мне!»

— Шепчущий.

Девочка начала отползать, задыхаясь, едва не падая в обморок от жары, вновь прячась за камнями и в ямках. В тот момент она больше ничего не могла сделать. Единственная ее надежда — восстановить силы и попытаться придумать какой-нибудь план, а если не получится — найти дорогу к Красной Лошади и уверить Одноглазого (как бы его ни разочаровало то, что она не смогла принести Шепчущего), что никому и никогда не удастся завладеть Шепчущим.

На краю пещеры было прохладнее, воздух, хоть и ядовитый, больше подходил для дыхания. Там Мэдди собралась с силами, подождала, пока глаза заново привыкнут к темноте. По бокам были пещеры поменьше, некоторые — просто ниши, другие — размером с хорошую комнату, такие могут стать отличным укрытием от толчков и выбросов.

В одной пещере Мэдди нашла струйку чистой воды и с жадностью напилась, ведь жажда начинала мучить ее почти так же сильно, как голод.

В другой девочка увидела жилу тускло-желтого металла толщиной почти со свою руку.

А в третьей, к немалому удивлению, она обнаружила незнакомца, который стоял, прислонившись к стене и наставив ей прямо в лицо заряженный арбалет.

Секунду или две Мэдди не понимала, что делать. Стоявший в тени был бесформенным и нематериальным. Все, что она видела, — это его глаза и прорезь мерцающего неясного света на месте рта. Но хотя в голове у девочки была каша, руки точно знали, что делать. Она инстинктивно подняла их и, не раздумывая, со всей силы бросила Кен, Живой Огонь, в лицо незнакомца.

Мэдди не могла объяснить, почему выбрала именно эту руну, но эффект оказался немедленным и сокрушительным. Руна ударила ее возможного врага точно хлыст, тот с воплем уронил арбалет и упал на колени.

Мэдди была потрясена не меньше его. Она действовала чисто инстинктивно, без злобы и желания навредить. И теперь, лучше разглядев противника, с удивлением поняла, что это не гигантский супергоблин, как ей показалось, а худой рыжий парень немногим выше ее.

— Вставай, — сказала Мэдди, отбрасывая арбалет в сторону.

— Мои глаза, — пробормотал незнакомец, не опуская рук. — Мои глаза.

— Вставай, — повторила она. — Покажи мне лицо.

На вид ему было не больше семнадцати. Его рыжие волосы были стянуты на затылке, обнажая резкие, но довольно приятные черты, искаженные болью и страданием. Из глаз текли слезы, на переносице вздулся нехороший рубец там, где ударила мысль-стрела, но, к облегчению Мэдди, серьезных повреждений видно не было.

— Мои глаза… — В отблесках далекой огненной ямы они мерцали странным зеленым светом. — Боги, что меня ударило?

Совершенно очевидно, это был не гоблин, но Мэдди с первого взгляда поняла, что он и не из долины, хотя в его манерах или одежде не было ничего чужестранного. Немного оборван, быть может, как если бы бродил по диким местам; кожаная куртка вся заляпана, подметки ботинок протерлись.

Незнакомец медленно встал, щурясь на Мэдди и подняв одну руку на случай нового нападения.

— Кто ты?

Акцент выдавал в нем инородца — северянина, быть может из Райдингза, судя по цвету его волос.

Мэдди, которая сначала испугалась при виде его, сейчас, к своему глубокому удивление, почувствовала облегчение. Увидеть другого человека после того, как столько часов она одна бродила по пещерам, — нежданная радость, даже если незнакомец не разделяет ее.

— Кто ты? — резко повторил он.

Мэдди назвалась.

— Так ты не с ними? — Он дернул головой в сторону верхних уровней.

— Нет. А ты?

— Ты — Горячка, — сказал незнакомец. — Я вижу твои чары.

— Горячка? — Мэдди посмотрела на свою рунную метку и увидела, что та тускло мерцает на ладони. — А, ты об этом. Она не причинит тебе вреда, честно.

Девочка видела, что незнакомец не убежден. Каждый мускул его казался напряженным, словно он не мог решить, бежать или сражаться, но глаза его неотрывно смотрели на руку Мэдди.

— Все нормально, я не буду тебя заколдовывать. Как тебя зовут?

— Зови меня Везунчиком, — ответил парень. — И держись подальше.

Мэдди села на камень у входа.

— Так сойдет?

— Пока да.

Мгновение они смотрели друг на друга.

— Твои глаза еще болят?

— А ты как думаешь? — рявкнул он.

— Извини, — произнесла Мэдди. — Я думала, ты хочешь меня пристрелить.

— Могла бы и спросить, а не сразу бить в морду.

Он осторожно потер пострадавший нос.

— Я знаю рунный наговор, который поможет.

— Нет уж, спасибо. — Похоже, он немного расслабился. — А что ты вообще тут делаешь?

Мэдди помедлила лишь мгновение.

— Я потерялась, — сказала она. — Я вошла через Око Лошади и заблудилась в тоннелях.

— Зачем ты пришла?

Мэдди снова помедлила и решила поведать полуправду.

— Разве ты не знаешь? — начала она. — Весь холм — это одна гигантская сокровищница. Золото, оставшееся с Древнего века. Разве не за ним ты сюда пришел?

Везунчик пожал плечами.

— Я слышал сказки. Но здесь ничего нет. Ничего, только мусор и гоблины.

Мэдди узнала, что он прячется в тоннелях около двух недель. Парень вошел в Подземный мир с другой стороны гор, из-за Хиндарфьялла, по дороге несколько раз избежал плена, пока не наткнулся на шайку гоблинов, которые схватили его и отвели к Капитану.

— К Капитану? — ужаснулась Мэдди.

Он кивнул.

— Здоровенная злобная тварь. Решил, наверное, что я вроде шпиона. А когда я сказал ему, что всего лишь подмастерье стеклодува из Райдингза, он разъярился и поклялся, что голодом выбьет из меня правду. Он запер меня в норе на три дня.

На третий день Везунчику повезло. В полу камеры он обнаружил закрытый решеткой выход в канализацию, через который и умудрился спастись. Голодный, грязный и напуганный, он стащил, сколько смог, еды со складов гоблинов, после чего отыскал путь в относительно безопасное место, где с тех пор и прячется, питаясь рыбой, свежей водой из реки и остатками наворованного.

— Я пытался вернуться наверх, — заключил он, — но теперь все гоблины под холмом за мной охотятся. Хотя сюда они не придут. — Он смотрел за спину Мэдди, на пылающую огненную яму. — Этот сброд никогда так далеко не заходит.

Но девочка думала совсем о другом.

— Еда? — спросила она. — У тебя есть еда?

— Ты что, голодная?

— А как по-твоему?

Мгновение Везунчик словно сомневался. Затем пришел к решению.

— Ладно. Нам сюда.

И он провел ее по краю огненной пещеры к тому месту, где темная река, стремительно текущая из отверстия в стене, была частично запружена обвалом.

— Подожди здесь, — велел он Мэдди.

Везунчик подбежал к краю реки, запрыгнул на груду упавших камней и скачками исчез в темноте.

На секунду Мэдди встревожилась — оттуда, где она стояла, казалось, что Везунчик просто бросился в бурное течение. Но потом она его увидела. Он стоял на плоской отмели примерно в середине потока, вокруг бурлила белая вода. Наверное, он знал об отмели, подумала Мэдди, и все равно это опасный поступок. Любой рыбак вам скажет, что речная рыба больше всего любит быструю воду, и Мэдди не удивилась, когда через несколько секунд Везунчик наклонился и резко дернул что-то у ног.

Это оказалась ловушка, искусно сплетенная из лески или бечевки. Везунчик изучил ее содержимое, забросил сеть на плечо и вернулся, быстро и ловко прыгая по подводным камням. Пока он был занят этим, Мэдди пристально следила за ним через Беркану — магическое кольцо пальцев. Девочка постаралась, чтобы он не заметил: не хотела его пугать. «Никому не доверяй», — сказал Одноглазый, и Мэдди решила удостовериться, что этот помощник стеклодува — именно тот, за кого себя выдает.

Беркана подтвердила то, что она и так уже чувствовала. Везунчик не отбрасывал вообще никаких цветов. Ее первое, мимолетное впечатление — что она увидела кого-то старше, выше, с горящими глазами и кривой усмешкой — оказалось лишь игрой света и ее собственных страхов. Когда Везунчик подошел к краю воды, держа на плече улов, Мэдди с облегчением вздохнула и позволила себе наконец расслабиться.

Добычу они поделили пополам. Везунчик показал Мэдди, как готовить рыбу. Рыба была кислая на вкус и костлявая, с огромными слепыми глазами, но Мэдди слопала свою порцию до крошки, облизывая пальцы и тихонько попискивая от голода и удовольствия.

Везунчик молча смотрел, как она ест. Грязная работа — ловить, готовить и есть рыбу — во многом растопила лед между ними, парень оставил угрюмость и стал довольно дружелюбным. Мэдди решила, что он не меньше ее был рад найти в тоннелях союзника. А то, что он две недели выживал здесь один, говорило о его мужестве и находчивости.

Девочка узнала, что за это время он нашел еду и способ ее готовить, отыскал источник хорошей питьевой воды и место, где можно мыться, узнал, где лучше всего воздух и где удобнее всего спать. Еще он составлял план тоннелей, одного за другим, пытаясь отыскать способ выбраться на поверхность, не проходя по Большой галерее, но пока безуспешно. И все это сам, без единого заклинания.

— А что ты будешь делать, если пути наверх не найдется? — спросила Мэдди, когда он завершил свой рассказ.

— Рискну, наверное. Время от времени они снимают охрану. Но этот их Капитан… Не хотел бы я снова на него наткнуться!

Мэдди выглядела задумчивой. Капитан… ей по-прежнему казалось, что она что-то упустила, и она никак не могла понять, что именно.

— А как насчет тебя? — продолжал Везунчик. — Как ты нашла дорогу сюда? И откуда столько знаешь об этом месте?

Хороший вопрос! Пока Мэдди размышляла над ним, Везунчик наблюдал за ней с полуулыбкой, глаза его горели зеленым в отблеске огней.

— Колись давай, — сказал он, увидев ее колебания. — Может, я и не Горячка, но это еще не значит, что я дурак. Я видел твои чары и знаю, что они значат. Ты пришла сюда не просто так. И не надо мне лапшу на уши вешать насчет сокровища под холмом. Здесь нет сокровища, и ты это знаешь.

Итак, он не поверил ее рассказу. Поразмыслив, Мэдди перестала удивляться. Он слишком умен, чтобы быть обманутым. В некотором роде это успокоило девочку. Ей может понадобиться союзник в пещерах, а знания и изобретательность Везунчика наверняка пригодятся.

«Никому не доверяй», — сказал Одноглазый. Но конечно, она должна как-то все объяснить, и к тому же если капитан гоблинов действительно враг, то ничего страшного, если она расскажет Везунчику кое-что.

— Ну? — резко спросил он. — Ты мне веришь или нет?

— Дело не в том, что я тебе не верю… — начала Мэдди.

— Ну да, — произнес Везунчик. — Не надо быть Горячкой, чтобы понимать, что почем. В смысле, я кажусь тебе подозрительным? Конечно, я ведь ловил тебе рыбу, показал, где можно пить и…

— Пожалуйста, Везунчик…

— Тебе-то хорошо, верно? Ты в безопасности. Можешь выбраться отсюда, когда захочешь. А мне тут сидеть, пока не поймают. И правда, с какой стати тебе мне помогать? Я всего лишь помощник стеклодува из Райдингза. Какое тебе дело до того, что случится со мной?

С этими словами он повернулся к ней спиной и замолчал.

«Никому не доверяй». Даже теперь настойчивые слова Одноглазого звенели в ушах Мэдди. Но Одноглазого-то здесь нет. Одноглазый послал ее под холм без предупреждения и подготовки, полагая, что она точно знает, как надо действовать. Но такого никто из них не предвидел. И что ей теперь делать? Бросить Везунчика на произвол судьбы?

— Везунчик, — обратилась она к нему.

Он сгорбился. Даже в мерцающем свете Мэдди видела, что он дрожит.

— Ты напуган, — заметила она.

— А то! — согласился Везунчик. — Хочешь — верь, хочешь — не верь, но пункта «расчленение гоблинами» в моем списке дел на неделю не было. Но если ты мне не веришь…

Мэдди вздохнула.

— Ладно, — перебила она. — Я тебе верю.

Оставалось надеяться, что Одноглазый поймет.

И Мэдди рассказала все целиком — все, что собиралась рассказать, и многое, чего не собиралась. Она говорила о своем детстве, об отце, о Мэй, о миссис Скаттергуд и нашествии крыс и насекомых в погреб (в этом месте Везунчик громко захохотал), о своих мечтах и желаниях, о своих страхах. Он был хорошим слушателем, и, когда Мэдди наконец замолчала, чувствуя усталость и сухость во рту, она не без удовольствия поняла, что никому и никогда, даже Одноглазому, не открывала так много, как этому пареньку.

— Итак, — сказал он, когда Мэдди закончила. — Ты открыла холм. Нашла дорогу сюда. — (Почему-то она не рассказала Везунчику о Сахарке.) — А теперь еще отыскала своего Шепчущего. Что дальше?

Мэдди пожала плечами.

— Одноглазый велел принести его.

— Всего-то? — Парень усмехнулся. — А он не подсказал тебе, как это сделать? Например, при помощи волшебной веревки или огнеупорного заклинания.

Мэдди молча покачала головой.

— Это же магия, верно? — спросил Везунчик. — Какая-то безделушка из Древнего века, вся обвешанная языческими рунами. С чего ты взяла, что она безопасна, Мэдди? С чего ты взяла, что не разлетишься вдребезги, как только возьмешь ее в руки?

— Одноглазый меня бы предупредил.

— Если бы сам знал.

— Ну, он же знал, что сокровище здесь.

— Гм. — Везунчик, похоже, остался при своем мнении. — Просто все это кажется странным. То, как он послал тебя сюда одну.

— Я же тебе сказала! — рассердилась Мэдди. — Так было безопаснее.

Повисла довольно долгая пауза.

— Дай мне договорить, — попросил Везунчик. — Мне кажется, твой дружок-путешественник многого тебе не рассказал. Сперва он говорит, что под холмом золото, потом — что это сокровище Старого мира, но не уточняет, какое именно, и наконец посылает сюда одну, ни словом не предупредив об опасности… В общем, ты когда-нибудь слышала сказку об Аладдине и волшебной лампе?

Мэдди начала закипать.

— Одноглазый — мой друг. Я ему доверяю, — огрызнулась она.

Везунчик пожал плечами.

— Твое дело.

— Никто не заставлял меня сюда идти, знаешь ли.

— Мэдди, он пичкал тебя сказками о Подземном мире с тех пор, как тебе исполнилось семь. Я бы сказал, он хорошо тебя вышколил.

Кулаки Мэдди сжались самую малость.

— Что ты имеешь в виду? Что он лгал мне?

— Я имею в виду, — сообщил Везунчик, — что есть много причин, чтобы посадить дерево. Можно просто любить деревья. Можно нуждаться в укрытии. Можно знать, что в один прекрасный день тебе понадобятся дрова.

Лицо Мэдди побелело от злости. Она сделала шаг вперед, рунная метка на ладони внезапно вспыхнула и из красновато-коричневой стала яростно-алой.

— Ты не знаешь, о чем говоришь!

— Послушай, я только сказал, что…

В одно мгновение руку Мэдди охватил огонь; колючий клубок рунного света взлетел с ее ладони. Это была Турис, Колючка, самая злая из рун, и Мэдди чувствовала, как она жаждет кусать, жалить, лягать причину ее ярости…

Встревоженная, девочка метнула ее в стену. Турис без толку взорвалась, оставив в воздухе резкую вонь горелой резины.

— Прямо в яблочко, — одобрил Везунчик. — Ну как, полегчало?

Но Мэдди повернулась к нему спиной. Да кем, во имя Девяти миров, он себя возомнил? Он всего лишь случайная пешка в этой игре, наблюдатель, достаточно смекалистый, чтобы войти в Подземный мир, но недостаточно умный, чтобы выбраться из него. Всего лишь подмастерье стеклодува, лишенный магии и волшебства.

«И все же, — подумала Мэдди, — что, если он прав?»

Она метнула на Везунчика взгляд через плечо и заметила, что тот с любопытством наблюдает за ней. «Вот брошу его здесь, — размышляла она, — и поделом. Пусть сгниет под землей или попадется в лапы гоблинам. Ничего другого он не заслуживает». Девочка резко встала и направилась ко входу в пещеру.

— Куда это ты собралась? — спросил Везунчик.

— За Шепчущим.

— Что, сейчас?

— Почему нет?

В голосе Везунчика появилась тревога.

— Да ты рехнулась! — Он схватил девочку за руку. — Уже поздно, ты устала и понятия не имеешь…

— Ничего, — отрезала она. — Я куда умнее, чем тебе кажется.

Везунчик горестно вздохнул.

— Мэдди, прости, — пробормотал он. — Прости меня и мой рот. Брат всегда говорит, что не худо бы его зашить.

Мэдди сверкнула глазами и пошла дальше.

— Мэдди. Пожалуйста. Не уходи. Я не хотел.

Теперь в его голосе звучало раскаяние.

Мэдди поняла, что смягчается. С какой стати ему было все принимать на веру? Его мир так отличается от ее мира, и вполне естественно, что он засомневался. У него нет магии, он ничего не знает о Шепчущем и, что более важно, не знает Одноглазого.

Но вот вопрос: знает ли Одноглазого она сама?

Сомнения, которые пробудил Везунчик, было не так-то легко отодвинуть в сторону. Молча поужинав остатками рыбы, Мэдди поняла, что устала, но отдохнуть не может. Пока Везунчик спал без задних ног, она напрасно пыталась поудобнее устроиться на каменистом полу, так как снова и снова возвращалась к одним и тем же мыслям.

«Есть много причин, чтобы посадить дерево». Так зачем Одноглазый посадил дерево? Зачем научил ее столь многому и все же так много от нее скрыл? И главное, откуда он может что-то знать о сокровище, потерянном после Зимней войны?

За ее спиной мирно спал Везунчик. Мэдди не понимала, как он может спать на такой безжалостной жаре, когда звуки Нижнего мира грохочут, словно гром, и эхом разносятся вокруг. Тем не менее он спал, уютно свернувшись в углублении скалы, положив под голову свернутую куртку, слегка подергиваясь, словно ему что-то снилось.

Возможно, он привык к жаре. Подмастерье стеклодува, должно быть, долгие часы топил печи, раздувая и поддерживая огонь, чтобы плавить стекло. Кроме того, он был удивительно изобретателен — для подмастерья — и имел время, чтобы привыкнуть к неудобствам.

И все же, когда Мэдди об этом подумала, она поняла, что, хотя Везунчик знает о ней очень многое, она не знает о нем почти ничего. Что он делает под холмом? Судя по его словам, он провел здесь две недели, а то и больше — серьезное нарушение договора об ученичестве, за которое его накажут по возвращении. Зачем подмастерье стеклодува явился сюда? И, что намного важнее, как подмастерье стеклодува сумел пробраться в Подземный мир?

В нескольких футах от нее спал Везунчик, сама невинность. Мэдди простить себе не могла, что не расспросила его, даже не подумала об этом до сих пор. Дел и без того хватало. К тому же у Везунчика не было магии, не было чар. Беркана подтвердила это — Везунчик не оставлял следа.

Но теперь даже это беспокоило Мэдди. Она постаралась в точности вспомнить, что увидела, когда Везунчик с сетью вернулся с камней. Конечно, она что-то должна была увидеть, по крайней мере его цвета. Везунчик молод, силен и умен. Он должен оставлять за собой четкий, яркий след-подпись. Но даже через Беркану цветов видно не было. Ни отблеска, ни искорки.

Мог ли он как-то спрятать их?

Какая тревожная мысль! Это значит…

Резко сев, Мэдди подняла руку и снова бросила Беркану, на этот раз сосредоточившись изо всех сил, глядя в рунное кольцо в поисках чего угодно… чего угодно необычного.

Подмастерье стеклодува спал, прижав одну руку к боку, другую распластав по скале. Теперь девочка увидела его подпись, яркую, буйно-фиолетовую, — она судорожно мерцала, пока парень спал.

Мэдди вздохнула с облегчением. Просто нервы, вот и все. Нервы и ее собственные страхи, заставляющие бояться собственной тени. Она опустила взгляд…

И уставилась на его левую руку — должно быть, он ослабил бдительность во сне. Три руны, словно тонкие хвосты цветного пламени, бежали по его ладони: Юр, Защитница:

и, перекрестно, Беркана и Ос, составное заклинание, защита на время сна:

Вот и вся его невинность, думала Мэдди. Одни боги знают, кто есть Везунчик на самом деле и почему он лгал, но кое-что о новом друге стало ясно. Никакой он не подмастерье.

Он Горячка, совсем как она.

Большинство рун можно нейтрализовать, либо перевернув, либо бросив другую руну, чтобы погасить эффект. Мэдди, обнаружив, что прячет на руке Везунчик, решила, что Тюр может сломать его защиту. Конечно, это до некоторой степени зависит от силы его чар, но у Мэдди было преимущество. К тому же сейчас его сопротивление должно быть минимальным.

Стараясь не побеспокоить спящего, Мэдди встала и молча бросила руну. Затем резко подтолкнула ее, заставив сработать.

Его заклинание мигнуло, но не поддалось.

Мэдди еще раз подтолкнула руну и одновременно бросила Беркану. Руны исчезли — и перед Мэдди открылось лицо, которое она уже встречала и которое теперь, когда она видела его истинные цвета, казалось неожиданно знакомым.

Его обличье не слишком изменилось. Примерно тот же вид и телосложение, разве что ростом повыше. Но он был старше, чем казался раньше, и даже во сне в его чертах было меньше невинности и больше коварства. Появились приметы, которых прежде не было. Рунная метка —

Кен, перевернутая, на голой руке. Рот Везунчика крест-накрест пересекали тонкие бледные шрамы, чересчур правильные, чтобы быть случайными.

Рука Мэдди упала. Слишком поздно она все поняла; слишком поздно вспомнила, что говорил Сахарок; слишком поздно вспомнила слова Одноглазого.

«Ммм… друг, — говорил Одноглазый. — Старый. Стал предателем в Зимней войне. Я думал, он мертв, и, наверное, так и есть, но у таких, как он, девять жизней, и он всегда был…»

— Везунчиком, — прошептала Мэдди, белея как полотно.

— В точку, — подтвердил Везунчик, открывая горящие глаза. — Но ты можешь называть меня Капитаном.

Он двигался быстро, очень быстро для человека, только что очнувшегося от глубокого сна. Но, к удивлению Мэдди, не попытался ударить ее, а только прыгнул к выходу из пещеры, так что мысль-стрела, которую девочка метнула в него, размазалась по стене, обрушив водопад каменных осколков.

Мэдди снова подняла руку, двигаясь к выходу, чтобы отрезать ему путь к бегству. На этот раз Везунчик не пытался бежать, он необыкновенно быстрым движением пальцев вызвал руну Кен, бросил ее — не в Мэдди, а в себя самого — и исчез (по крайней мере, так ей показалось), оставив только тонкий пороховой след там, где стоял, — след, который поспешно метнулся к выходу из пещеры.

Фиолетовая подпись не отставала. В тот же миг Мэдди вызвала Логр, Воду, и швырнула ее в огненный след, отчего тот резко остановился и наполнил воздух густым паром.

Через мгновение Везунчик материализовался, промокший до нитки и задыхающийся. Руна Логр вновь задрожала на кончиках пальцев Мэдди, готовая ударить. Везунчик медленно встал с поднятыми руками.

— Еще раз, и я тебя прикончу, — пообещала она.

— Да ладно тебе, Мэдди. Я думал, мы друзья.

— Ты мне не друг, — отрезала Мэдди. — Ты лгал.

Везунчик скорчил рожу.

— Разумеется, я лгал. А ты чего ожидала? Подкралась, вмазала по физиономии чем-то вроде гибрида кувалды и молнии, допросила, а потом… потом сказала, что вы большие друзья с Одноглазым, не с кем-нибудь…

— Значит, я права, — сказала Мэдди. — Кто ты?

Он сбросил маску, стоя перед ней в своем настоящем обличье. И снова показался Мэдди знакомым, хотя она была уверена, что никогда не встречала его. Быть может, видела в рассказе или на картинке из книг Одноглазого. Но она знала его, вне всяких сомнений, знала эти глаза.

— Послушай, я в курсе, что ты не доверяешь мне. Но Одноглазый очень многого тебе не открыл. А я расскажу, если хочешь.

— Кто ты? — снова спросила девочка.

— Друг.

— Нет, ты не друг, — возразила Мэдди. — Ты тот, о ком меня предупреждали. Вор. Тот, кто явился за Шепчущим.

— Вор? — Он засмеялся. — Мэдди, у меня столько же прав на Шепчущего, сколько у всех остальных. Даже больше, чем у некоторых, вообще-то.

— Тогда зачем ты лгал мне?

— Лучше спроси себя — зачем он тебе лгал?

— Одноглазый тут ни при чем, — отрезала Мэдди.

— Да неужели? — Выдержать взгляд Везунчика было сложно; его голос был тихим и странно убедительным. — Он знал, что я буду здесь. Спроси себя почему. Что же до Шепчущего — ты до сих пор понятия не имеешь, что он такое, верно?

Мэдди медленно покачала головой.

— И что он делает.

Она снова покачала головой. Везунчик засмеялся. Какой легкий и приятный звук, ужасно милый, невероятно заразительный. Мэдди улыбнулась в ответ и только потом поняла, в чем фокус. Она находится под воздействием чар!

— Прекрати это, — резко сказала девочка и бросила пальцами Юр. Раскаяния в Везунчике не наблюдалось. Даже под защитной руной что-то в его улыбке вызывало отклик. — Я тебя знаю, и Одноглазый тебя знает.

Везунчик кивнул.

— Он говорил тебе, что я предатель?

— Да.

— И что я переметнулся, когда у него дела пошли худо?

Мэдди снова кивнула.

Нет, в нем явно есть что-то знакомое; что-то, что она обязана вспомнить. Девочка изо всех сил старалась, но Везунчик говорил мягко и убедительно.

— Ладно, — продолжал он. — Выслушай меня. Спорим, что этого тебе старина Одноглазый не сказал. — Его улыбка стала жесткой, глаза в темноте горели зеленым пламенем и коварством. — Знай же, Мэдди: мы братья.

Глаза Мэдди изумленно распахнулись.

— Побратимы, присягнувшие друг другу на крови. Ты знаешь, что это значит?

Девочка кивнула.

— И все же он готов был нарушить клятву, предать брата ради блага своего дела, своей войны, своей власти. Ну как, хороша верность? Ты и правда считаешь, что тот, кто хотел принести в жертву брата, хоть на мгновение задумается, прежде чем принести в жертву тебя?

Мэдди казалось, что она тонет. Слова накатывали на нее, и она беспомощно тонула в них. Но даже во время борьбы с заклинанием ее вновь укололо мгновение узнавания, ощущение, что стоит только вспомнить, откуда она его знает, — и все встанет на свои места.

«Думай, Мэдди, думай».

Она снова вызвала защитную руну. Юр вспыхнула на кончиках пальцев, затмевая убедительные чары Кен.

«Думай, Мэдди. Думай».

Этот голос. Эти глаза. Серебристая сетка шрамов на губах, словно давным-давно кто-то чем-то очень острым…

Наконец она вспомнила старую сказку о том, как Обманщик поспорил с народцем тоннелей — умелыми кузнецами, сыновьями Ивальди — насчет того, кто искуснее, и поставил свою голову против их сокровищ. Обманщик проиграл, но, как только голову начали отрезать, он завопил: «Голова ваша, но шея — нет!» — и, вот так перехитрив их, ушел с добычей.

Обман разозлил карликов, и, чтобы отомстить, они зашили Локи рот. С тех пор его улыбка такая же кривая, как его мысли.

Локи. Обманщик. Как же она не сообразила? Она столько знала о его проделках, видела его лицо в дюжине книг. Одноглазый предупредил ее, как сумел; даже Сахарок звал его Кривым Ртом. А главная улика — вот она, на руке.

Кен. Живой Огонь. Перевернутая.

— Я знаю, кто ты, — сказала Мэдди. — Ты…

— Что имя? — усмехнулся Локи. — Носи его, точно плащ, выверни, сожги, выброси и одолжи другое. Уж Одноглазый-то знает об этом все; спроси его.

— Но Локи умер. — Мэдди покачала головой, — Умер на поле брани в Рагнарёк.

— Не совсем. — Он скорчил рожу. — Знаешь, оракул много чего не предсказал, и старые сказки часто искажаются при пересказе.

— Но в любом случае прошли сотни лет, — не унималась Мэдди. — Это же был Конец Света!

— Ну и что? — нетерпеливо возразил Локи. — В первый раз, что ли, или в последний? Клянусь бородой Тора, Мэдди, неужели Одноглазый ничему тебя не научил?

— Но разве это не значит, что ты… — Мэдди окончательно запуталась. — В смысле, асы… разве они не были… богами?

Локи небрежно махнул рукой.

— Богами? Ну и чему тут удивляться? Кто угодно может стать богом, главное — набрать побольше верующих. Даже не обязательно обладать какими-то силами. В свое время я повидал театральных богов, богов-гладиаторов и даже богов-сказителей. Мэдди, вам, людям, везде мерещатся боги. Чтобы не стыдно было не думать своей головой.

— Но я считала…

— «Бог» — просто слово, Мэдди. Как «Горячка». Как «демон». Просто слово, которым люди называют то, чего не могут понять. Переверни его — получится «гоб». Звучит ничуть не хуже.

— А как же Одноглазый? — спросила Мэдди, хмурясь. — Если он твой брат… — в изумлении она вспомнила еще кое-какие из тех старых историй, — значит, он…

— Ну да, — криво усмехнулся Локи. — Отец асов. Генерал. Старина Один собственной персоной.

Книга третья

Шепчущий

О могучем Ясене, что устоит, я говорю.

Имя его — Иггдрасиль.

Прорицание провидца

Рагнарёк. Конец света. По словам Ната Парсона, Великая Чистка Безымянного, единая титаническая попытка избавить Творение от зла и принести огнем, льдом и Бедствием Совершенный Порядок в миры. Выжил только род Ноя, по крайней мере так говорится в Хорошей Книге. Остальные уцелевшие — демоны и еретики, обманувшие смерть, — были низвергнуты в Нижний мир, дабы ожидать Конца Всего.

С другой стороны, Одноглазый рассказывал ей о пророчестве оракула и о последней великой битве Древнего века, о том, как Сурт-Разрушитель соединился с Хаосом и выступил против богов в Асгарде, как флот мертвецов на гробах-кораблях отправился ему на помощь из царства Хель.

В той последней битве боги пали, по горло в колдовстве и крови: Один, Последний Генерал, проглоченный волком Фенриром; Тор-Громовержец, отравленный ядом Мирового змея; однорукий Тюр; златозубый Хеймдалль; Фрей-Жнец; Локи…

— Но если они были богами, — спросила тогда Мэдди, — как могли они пасть? Как могли умереть?

Одноглазый пожал плечами.

— Все смертны.

Но вот перед ней стоит Локи и рассказывает совсем другую историю: о том, как павшие боги не погибли, но уцелели — ослабленные, разбитые, всеми забытые — и мечтали о возвращении, пока Хаос катился по Девяти мирам, сметая все на своем пути.

Прошли годы, установился новый Порядок. Его храмы выросли на руинах родников, курганов и стоячих камней, некогда посвященных старой вере. Даже сказки были запрещены («От забытого до убитого — один шаг», как говаривала Полоумная Нэн), и в конце концов марш Порядка вытоптал старые пути почти до небытия.

— И все же ничто не вечно, — бодро произнес Локи. — Времена меняются, народы приходят и уходят, перемены свойственны миру, как приливы — морю.

— Одноглазый говорит то же самое.

— Море без приливов скоро застоится, — продолжал Локи. — Так и мир, перестав меняться, закостенеет и погибнет. Даже Порядку нужно немного Хаоса. Один знал это, когда впервые приютил меня и дал клятву побратима. Остальные его не поняли. Они с самого начала из кожи вон лезли, чтобы выгнать меня. «У него в крови Хаос», — говорили они, но охотно пользовались моими талантами, когда им было выгодно. Они презирали обман, ненавидели ложь, но с радостью вкушали их плоды.

Мэдди кивнула. Она понимала, о чем он. Чужаков — людей с дурной кровью — постоянно винят и никогда не благодарят. О да! Она прекрасно его понимала.

— Когда Один приютил меня, — рассказывал Локи, — он прекрасно знал, кто я такой. Огонь нельзя приручить. Что с того, что я пару раз сорвался с привязи? Я спасал их шкуры чаще, чем кто-либо из них знает. И где благодарность? А в самом конце, — Локи снова криво, но с удивительным обаянием усмехнулся, — кто кого предал? Разве я виноват, что вышел из-под контроля? Я всегда просто следовал зову своей природы. Но несчастные случаи никто не отменял. Кое-что пошло не так. Настроение было не очень; крошечное, вполне объяснимое разногласие в трудное время. Внезапно обнаружилось, что старые друзья не так уж дружелюбны, и я начал подумывать о том, чтобы смыться, пока все не успокоится. Но они явились за мной и неуклюже отомстили. Наверное, ты слышала как.

— Вроде того, — ответила Мэдди, которой была известна несколько иная версия. — Но мне казалось… вроде бы я слышала, что ты убил Бальдра Справедливого.

— Не убивал! — сердито рявкнул Локи. — В смысле, никто не доказал, что я убил. Как насчет презумпции невиновности? Кроме того, он считался неуязвимым. Разве я виноват, что он им не был? — Его лицо снова потемнело, глаза загорелись злобой. — Один мог остановить их, он был Генералом, к нему бы прислушались. Но он был слаб. Он предвидел приближающийся конец и хотел собрать побольше народу на своей стороне. Так что он закрыл глаз — прошу прощения за каламбур — на происходящее и отдал меня в руки врагам.

Мэдди кивнула. Она знала эту историю — по крайней мере, ее часть: как асы приковали Локи к скале, как Скади-Охотница, которая всегда его ненавидела, подвесила змею, чтобы та капала ядом ему на лицо, как удача отвернулась от асов с того дня и до Конца Света и как Локи вырвался на свободу в канун битвы, чтобы принять участие в последовавшем разрушении.

Совершенно ясно, что Локи ни о чем не жалеет. Он так и сказал Мэдди, когда говорил о последнем сражении асов — битве, которую Одноглазый называл Рагнарёк.

— Наверное, я мог бы их спасти, если бы в конце они держались меня. Кто знает, может, я сумел бы даже повернуть битву вспять. Но они сделали выбор. Он сделал выбор. И мир кончился, и вот где мы. Мы — скудные остатки — прячемся в пещерах или плетем жалкие заклинания, стараясь понять, что пошло не так.

Мэдди кивнула. Голос Одноглазого пронесся в голове, предупреждая, что это Локи — Локи! — и что ни в коем случае ни очарование, ни лесть, ни обман не должны заставить ее потерять бдительность. Девочка вспомнила слова Одноглазого о том, что очарование сопутствует детям Хаоса, и решила делить надвое все, что Локи говорит ей.

Однако рассказ Локи был опасно правдоподобным. Он объяснял столь многое из того, что Одноглазый не хотел обсуждать, хотя кое-что все равно было сложно понять, особенно манеру Локи говорить о богах как о людях — уязвимых, ошибающихся, осажденных. Мэдди выросла на рассказах об асах, научилась считать их друзьями, втайне мечтала о них, но даже в самых безудержных фантазиях не представляла, что когда-нибудь встретит одного из них, будет говорить с ним как равная, прикасаться к существу, которое жило в Асгарде, которое стоит перед ней с таким человеческим рубцом на переносице, — рубцом, который оставила ее собственная мысль-стрела…

— Значит, ты… бессмертен? — наконец спросила она.

— Никто не бессмертен, — покачал головой Локи. — Просто некоторые живут дольше других, вот и все. И чтобы выжить, приходится меняться. Почему, как ты думаешь, моя руна перевернута? Или почему перевернута руна Одина, если на то пошло?

Мэдди глянула на рунную метку на его руке. Кен, Огонь, по-прежнему мерцала на ней, фиолетовая на бледной коже. Могущественный знак, даже перевернутый. Мэдди сама использовала его достаточно часто, чтобы знать, что его носителю нужно выказывать почтение, но не доверие.

— И каким образом твоя руна стала перевернутой?

— Очень болезненным, — ответил он.

— Вот как, — сказала Мэдди.

Повисла пауза.

— Ладно, а кто такие Горящие? Горящие, Горячки, без разницы…

— Что ж, все мы теперь Горячки. — Локи пожал плечами. — Как и все, кого коснулось Пламя. Демоны, как сказал бы твой пастор. Конечно, я всегда был Горячкой — что поделаешь, дитя Хаоса, — но для Генерала это, должно быть, непросто, ведь он всегда был повернут на Законе и Порядке. — Локи усмехнулся. — Наверное, ему непросто принять, что, по крайней мере для новых богов, для Ордена он теперь враг.

— Новых богов?

Локи кивнул, на этот раз не улыбаясь.

— То есть все это тоже реально? Безымянный и то, что Нат Парсон читает по Книге Бедствия?

Локи кивнул.

— Так же реально или воображаемо, как любой из нас, — произнес он. — Ничего удивительного, что твоему пастору так не нравятся старые пути. Он знает врага, не сомневайся. И он, и такие, как он, не будут в безопасности, пока не вычистят нас из Девяти миров, пока не забудут все сказки, не подчинят все чары, не погасят всех Горящих до последней искорки и огонька.

— Но… я Горящая, — сказала Мэдди, разжимая руку и глядя на свою собственную рунную метку, которая светилась, как уголек.

— Это так, — согласился Локи. — Вне всяких сомнений, с такой-то руной. Неудивительно, что он помалкивал о тебе. Ты совершенно уникальна и для него дороже любого сокровища, как и для меня и для любого другого, кто сумеет привлечь тебя на свою сторону.

Рунная метка Мэдди пылала, змейки тонкого пламени бежали от нее к кончикам пальцев.

— Оракул предсказал тебя, — продолжал Локи, зачарованно наблюдая. — Он предсказал новые руны для Нового века, руны целые и несломанные, которыми можно будет переписать Девять миров. Твоя руна называется Эск, Ясень, и, когда Одноглазый увидел ее на твоей руке, он, должно быть, решил, что настал день рождения и Новый год, вместе взятые.

— Эск, — тихо повторила Мэдди, сплетая пальцами огненную «колыбель для кошки». — По-твоему, Одноглазый давным-давно это знал?

— Уверен, — сказал Локи. — Ведь это ему, Одину, сделали пророчество.

Какое-то мгновение Мэдди размышляла над этим.

— Зачем? — спросила она. — Чего он хочет? И что такое этот… Шепчущий, который нужен ему прямо позарез? Оракул говорил о нем?

— Мэдди, — заулыбался Локи, — оракул — это и есть Шепчущий.

В пещере была спрятана фляжка темной медовухи. Локи дал Мэдди глотнуть, а остальное выпил сам за рассказом.

— Шепчущий, — начал он, — это древняя сила, древнее даже самого Генерала, хотя Одину не нравится, когда об этом напоминают. История Шепчущего берет начало в самом рассвете Древнего века, в первых войнах Порядка и Хаоса, и — если спросишь меня — она бросает тень на обе стороны. Конечно, твой покорный слуга был совершенно нейтрален в то время…

Мэдди скептически подняла бровь, и Локи обиделся:

— Я не понял, тебе интересна эта история или нет?

Девочка кивнула.

— Ладно. Давным-давно, в дни юности Генерала, Асгард был цитаделью Совершенного Порядка, в нем и искорки магии не было. Ваны — чародеи с границ Хаоса — обладали огнем и годами вели войну с асами, пока не поняли, что победителя в ней не будет. И тогда они обменялись заложниками в знак доброй воли. Асам достался Ньёрд с детьми, Фреем и Фрейей, а ванам — Хёнир, хороший парень, но не слишком сообразительный, и хитрый старый дипломат Мимир, который воровал их чары, давал советы и втайне шпионил для асов. Но ваны скоро поняли, что приютили пару шпионов, и в отместку убили Мимира и послали его голову обратно в Асгард. Однако Генерал уже получил то, что хотел: руны Старого алфавита, буквы древнего языка, создавшего мир.

— Язык Хаоса, — вставила Мэдди.

Локи кивнул.

— Воровство пришлось Хаосу не по нутру. Так что Один с помощью своих новых сил оживил голову Мимира и волшебством заставил ее говорить. Мало кто возвращается после смерти, и то, что они говорят, обычно стоит послушать. Смерть наделила старого Мимира даром прорицания, бесценным для Генерала. Но дар достался дорогой ценой. Один заплатил за него глазом. Что же до Мимира, или Шепчущего, как называл его Один… — Локи прикончил медовуху, — не думаю, что он тогда особо о нас беспокоился, так что я бы не рассчитывал сейчас на его расположение. Я пытался поговорить с ним, но он всегда меня недолюбливал, даже в прежние дни. А насчет того, чтобы вытащить его отсюда…

— Но чего же вы от него хотите? — поинтересовалась Мэдди. — Почему он так важен?

— Мэдди, милочка! — Локи начал терять терпение. — Шепчущий — это тебе не безделушка какая-нибудь. Это оракул. Он многое знает. Он предсказал Рагнарёк и много чего еще, что мне не мешало бы знать в то время. Если бы Один повнимательнее отнесся к его пророчеству, а не пытался доказать, что оно неверно, то, может, Рагнарёк закончился бы иначе.

Локи помолчал, давая Мэдди обдумать его слова.

— Но теперь-то он на что, этот Шепчущий? — спросила она.

— Второй шанс, — Локи криво улыбнулся. — Слушай, Мэдди, Один вложил в то старое заклинание половину себя. Другая половина Генерала находится в самом расцвете сил. Подумай, что он может сделать, обладая Шепчущим. Силы, которых ты и представить не можешь, только и ждут, чтобы их выпустили на волю. Силы из царства Хаоса. — Он вздохнул. — Но чертова штука себе на уме и не обязана сотрудничать. Тем не менее есть ребята, которые отдадут все на свете, лишь бы наложить на него лапы. Разумеется, есть и другие, которые отдадут все, чтобы им помешать.

— Боги, — сказала Мэдди.

— Аминь, — согласился Локи.

Он добавил, что нашел Шепчущего, когда ходил на разведку лет эдак через сто после конца войны. Вокруг царили резня и Хаос. Многие пали: одни исчезли навеки, другие были погребены подо льдом, третьих пожрали костры Хаоса. Выжившие были низвергнуты в Нижний мир, но Локи, как всегда скользкий, умудрился спастись.

— Ты сбежал из Черной крепости? — спросила Мэдди.

Локи пожал плечами.

— Со временем.

— Как?

— Долго рассказывать, — ответил Локи. — Скажем, я нашел… другое прибежище в Нижнем мире. И именно там обнаружил Шепчущего, хотя вскоре понял, что он для меня бесполезен. Он узнал меня, разумеется, но лишь насмехался и оскорблял. Он не одолжил мне и искры магии и, уж конечно, не стал прорицать. Я думал, может, вытащить его из ямы да поторговаться с кем-нибудь из выживших асов…

— Выживших асов? — быстро повторила Мэдди.

— Слухи, всего лишь слухи. Мне казалось, что Один еще ошивается рядом. Несомненно, мне пошло бы на пользу, если бы я смог принести ему Шепчущего. И конечно, вернув Генерала на свою сторону, я защитился бы от нападок бывших коллег, которые точат на меня зуб. Или даже молот.

Локи рассказал, что с тех пор много раз пытался достать Шепчущего из его пламенной люльки. Но до сих пор не нашел способа разбить чары, что держали его в огненной яме, — чары, пережившие Рагнарёк, чары, с которыми его перевернутая и оттого ослабевшая магия не в силах была бороться.

Потерпев неудачу, Локи сделал холм неприступным, собрал армию гоблинов, сплел паутину чар, создал лабиринт коридоров, чтобы спрятать Шепчущего от мира.

— А может, ему лучше остаться защищенным, — заключил Локи. — Разве что Один дал тебе какую-нибудь подсказку? Чары, инструмент, может, слово?

— Нет, — ответила Мэдди. — Ни единого заговора.

Локи с досадой покачал головой.

— Тогда забудь о нем. Это все равно что ловить луну на удочку.

Мэдди чуть-чуть подумала.

— Так, по-твоему, это безнадежно? — наконец спросила она. — Действительно нет никакого способа вытащить Шепчущего?

Локи пожал плечами:

— Не сомневайся, я пробовал. Если Генерал хочет поговорить с ним, ему придется спуститься сюда собственной персоной.

— Возможно, — задумчиво произнесла Мэдди.

— Знаешь, ты могла бы сказать ему кое-что. Рагнарёк кончился. Для Порядка мы все враги. Возможно, нам стоит пересмотреть отношение друг к другу. Похоронить злобу. Начать заново.

— Ты предал асов, — возразила Мэдди. — И ты рехнулся, если думаешь, что они когда-нибудь примут тебя обратно.

— Асы! — Неожиданно ее слова попали в точку; мгновение глаза Локи пылали неприкрытой яростью. Его цвета тоже вспыхнули, из призрачно-фиолетовых стали огненно-алыми. — Они только и умели, что использовать меня, когда им это было удобно. Едва замаячит беда, сразу ноют: пожалуйста, Локи, придумай что-нибудь. А как только все кончится: убирайся к себе в конуру. И даже спасибо не скажут! В Асгарде меня всегда держали за второй сорт, и никто из них не давал мне забыть об этом.

— Но ты сражался против них в Рагнарёк, — сказала Мэдди, которая начала питать к этому опасному типу куда больше симпатии, чем отваживалась признать.

— Рагнарёк, — с издевкой повторил Локи. — А на чью сторону я, по их мнению, должен был встать? У меня не было стороны. Асы отвергли меня, ваны всегда ненавидели, а для Хаоса я был предателем, заслуживающим смерти. Никто не принял бы меня, так что я, как обычно, заботился о себе любимом. Ну ладно, может, и свел пару счетов по пути. Но я считаю, что все это в прошлом. Генералу нечего меня опасаться.

— Да что ты говоришь? — не поверила Мэдди.

Локи криво улыбнулся.

— Мэдди, — начал он, — последние пятьсот лет я в основном прячусь в Подземном мире. Ну ладно, это не Черная крепость, но хорошего тоже мало. Здесь темно, здесь воняет, здесь полным-полно гоблинов, и мне постоянно приходится быть настороже… Кроме того, если я правильно прочел знаки, очень скоро настанет время, когда никто из нас не будет в безопасности. Тогда даже самой глубокой норы не хватит, чтобы спрятаться от врагов.

— И что?

— И то, что я устал прятаться, — сказал Локи. — Я хочу домой. Я хочу снова увидеть небо. И что важнее, хочу, чтобы Генерал растолковал всем, кто может до сих пор таить на меня злобу, что я официально вернулся на сторону богов.

Он замолчал, лицо его стало задумчивым.

— Грядет война. Я чувствую это, — произнес Локи. — Мне не нужен оракул, чтобы это узнать. Орден вышел на марш, несет Слово всем Срединным мирам. Один это знает. По моим сведениям, последние лет сто он провел, курсируя между этим местом и Краем Света, отслеживая прогресс Ордена, пытаясь узнать, сколько времени у нас осталось. Полагаю, что нисколько. Вот почему нам нужен Шепчущий. Что до меня, — Локи усмехнулся и отставил бутылку, — Мэдди, я ничего не могу поделать. Хаос у меня в крови. Если идет война, я хочу сражаться.

Мэдди долго молчала.

— Ну так скажи ему это, — наконец предложила девочка.

— Что, встретиться с ним наверху? — удивился Локи. — Ты, наверное, выжила из своего жалкого умишка.

— Ты серьезно считаешь, что Одноглазый сам спустится к тебе?

— Ему придется, — возразил Локи. — Если ему нужен оракул. У него он выведает все секреты, планы и стратегии Ордена. Без него ему войну не выиграть. И уж конечно, он не позволит оракулу попасть в руки другой стороны. — Локи усмехнулся. — Так что, видишь, Мэдди, у Одноглазого нет выбора, кроме как принять мои условия. Приведи ко мне Одина, и я дам ему поговорить с Шепчущим. Без этого я, если честно, не поставлю на Генерала, когда сюда явится Орден.

Мэдди нахмурилась. Как-то слишком гладко получается. Она уже испытала на себе обаяние Локи, но его репутация была хорошо известна, а побуждения — на редкость прозрачны. Девочка посмотрела на него и увидела, что Локи наблюдает за ней с опасным блеском в горящих глазах.

— Ну? — спросил он.

— Я тебе не верю, — сообщила Мэдди.

Локи пожал плечами.

— Я привык. Но почему бы и нет? Ты сильна. Ты уже побила меня однажды.

— Дважды, — уточнила Мэдди.

— Какая разница, — сказал он.

Мэдди немного подумала. Она поняла — довольно поздно, — что в действительности имеет мало представления о силах Локи. Конечно, она побила его — или нет? Битва была нечестной. Она застала его врасплох. А может, он позволил ей застать себя врасплох, подумала она. Может, это тоже было частью его плана.

Мысли Мэдди понеслись вскачь. Что она знает о Шепчущем? Локи сказал, что это оракул. Сила Древнего века; старый друг Одноглазого, враг Хаоса. Локи сказал, что Шепчущий ненавидит его, только и делает, что насмехается над ним. Но Одноглазый говорил, что Шепчущий сам придет к ней, и внезапно девочка подумала: а что, если Локи тоже как-то узнал об этом?

Что, если Локи направил ее по ложному пути? Если вовсе не собирался спасать Шепчущего, а лишь пытался удержать его?

Может ли быть такое, что Локи сам поймал Шепчущего в огненную яму, не сумев заставить работать на себя?

В конце концов, огонь — его стихия. Что, если все это — лишь тщательно подстроенная ловушка с целью заманить Одноглазого в Подземный мир, где у Локи были столетия на подготовку к их возможному последнему поединку?

— Ну? — нетерпеливо поторопил Локи.

Что ж, слишком поздно тратить время на вопросы. «Вчерашний эль — всего лишь утренняя моча», — говаривала Полоумная Нэн. Мэдди полагала, это значит, что если кто-то и вытащит ее из передряги, то уж никак не королевская гвардия.

— Ну?

Мэдди вздохнула. В голове ее потихоньку начал складываться план, довольно отчаянный, но ничего другого она не могла придумать за такой короткий срок.

— Хорошо, — сказала Мэдди. — Но сначала ты должен мне показать.

— Что показать?

— Шепчущего.

Следуя за Локи, стараясь не выпускать его из виду, Мэдди вернулась в зал с огненной ямой. Он легко и радостно согласился на требование девочки, но цвета его чуть потускнели, указывая на то, что он вовсе не был доволен. Мэдди знала, что Локи хитер (хитрость — его второе имя), и если он уже заподозрил, что именно она хочет сделать, нет никакой возможности предугадать его реакцию.

Они пробрались на подветренную сторону ямы, укрываясь за уступом скалы, пока гейзер не иссяк. Затем, во время короткого затишья между двумя выбросами, Локи шагнул вперед и встал на краю колодца.

— Держись подальше, — велел он Мэдди. — Это может быть опасно.

Мэдди смотрела на неподвижно стоящего Локи; его цвета пылали неожиданно ярко, а мизинец и безымянный палец на правой руке раздвинулись руной Юр.

По его лицу тек пот, кулаки были сжаты, глаза плотно зажмурены, словно в ожидании болезненного испытания. По крайней мере, сейчас он не притворялся. Девочка чувствовала усилия, которые прилагал Локи, видела дрожь его мышц и напряжение в каждой части его тела, когда он, натянутый как струна, ждал Шепчущего.

Даже когда гейзер начал снова просыпаться и тихий ропот превратился в приглушенный грохот, Локи не пошевелился, он ждал, невзирая на опасность, терпеливо, как рыбак, подстерегающий форель.

Прошли уже две минуты, и Мэдди слышала, как готовится извержение, словно неистовый рев в горле великана.

Потом, почти незаметно, Локи пошевелился.

Если бы Мэдди не смотрела во все глаза, она, возможно, все пропустила бы, поскольку стиль работы Локи очень отличался от ее собственного. Под руководством Одноглазого Мэдди научилась ценить осторожность и аккуратность превыше всего, убеждать руны, а не швырять их, обращаться с ними бережно, словно иначе они могут взорваться.

Но Локи был стремителен. Балансируя, точно канатный плясун, на краю ямы, из которой бил вверх столб пара, он поднял голову и как-то странно и быстро покачал рукой. Одновременно он сменил простое обличье на пламенное — лицо его почти скрыли танцующие языки огня — и осыпал столб рунами, точно пригоршней шутих.

У Мэдди не было времени прочитать их все. Ей показалось, она узнала Иса и Наудр. Но что это за похожая на крылатку клена руна-челнок, снующая сквозь кипящий поток, или та, что разбилась на дюжину сверкающих осколков, едва коснувшись пламени?

Однако времени задаваться вопросами не было, поскольку гейзер выстрелил. Столб пара ударил в свод, подбросив каменные обломки в выжженный воздух. Внутри столба Мэдди увидела нечто, зависшее на мгновение в мощном потоке огня и пара и вылетевшее, словно пробка из бутылки. Она наполовину услышала, наполовину почувствовала молчаливый зов этого нечто —

«?»

«?»

когда оно снова рухнуло в яму.

Локи в пламенном обличье укрылся за обломком скалы. Там он принял свою истинную форму. Лицо его раскраснелось, волосы слиплись от пота, от одежды несло гарью. Тем не менее он казался веселым, его глаза сверкали после схватки сверхъестественным огнем. Он повернулся к Мэдди.

— Ну что, видела?

Девочка тревожно кивнула, вспоминая, как нечто быстро выскочило на поверхность, как проникал сквозь него свет и как это нечто позвало ее…

— Это был Шепчущий. Ох! — вскрикнул Локи, дуя на обожженные руки.

— Но он живой!

— В некотором роде — да.

Теперь Мэдди видела, как дорого ему обошлось усилие: несмотря на беспечный тон, Локи дрожал и задыхался, цвета его потускнели.

— Я и правда ему не нравлюсь, — сообщил он. — Хотя, если честно, сомневаюсь, что он любит хоть кого-то из нас. Что же до того, чтобы вытащить его отсюда, — ты сама видела, каково это. Если Один хочет посоветоваться с оракулом, ему придется нелегко.

Повисло молчание. Мэдди глядела на огненную яму, а Локи восстанавливал дыхание. Затем девочка осторожно встала. Она чувствовала, что близится новое извержение; скорее ощущала, чем слышала, как под чудовищным давлением разбегаются под ногами огненные трещины.

— Что ты делаешь? — спросил Локи. — Ты не поняла, что я сказал?

Мэдди шагнула к огненной яме. Внизу булькало жидкое пламя. Локи последовал за ней, ему стало не по себе, но он умело это скрывал — не считая его цветов, которые выдавали тревогу и усталость. Что бы он ни сделал с Шепчущим, это отняло у Локи большую часть чар, и Мэдди намеревалась использовать данное преимущество.

Она остановилась на краю ямы.

— Смотри под ноги, — небрежно посоветовал Локи, — если, конечно, не спешишь оказаться в Подземном мире.

— Секундочку, — попросила она, заглядывая в огненную глотку.

Яма готова была вот-вот взорваться. Мэдди чувствовала запах прачечной; тонкие волоски в ее носу начали потрескивать. Глаза жгло, руки дрожали, когда она тоже изобразила руну Юр.

— Осторожнее, Мэдди, — предупредил Локи.

На дне ямы заревел горячий воздух, подземная река хлынула в поток кипящего камня. Через секунду пар заполнит яму, через две поднимется столб раскаленного газа и пепла.

Мэдди лишь надеялась, что правильно выбрала время.

Она балансировала на самом краю огненной ямы. Камни под ее ногами были скользкими от серы и стекловидных остатков многих, очень многих извержений. Она попыталась вспомнить, как Локи проделал это, балансируя на краю, словно канатный плясун, как руки его перебирали руны с такой быстротой, что Мэдди едва успевала разглядеть их до того, как они тонули в облаке пара.

Локи стоял прямо за ее спиной. Кожу девочки покалывало от его близости, но она не осмеливалась обернуться: Локи не должен видеть, что она замышляет. Внутри ямы пламя топки посветлело, став из оранжевого желтым, из желтого почти белым. Когда сила начала собираться, Мэдди полностью сосредоточилась на Шепчущем.

«Если ты позовешь его — он придет к тебе».

Она чувствовала это, слышала у себя в голове…

«?»

А потом и сама выкрикнула, не словами, а чарами — тем, что Локи называл языком Хаоса. Мэдди никогда не учила этот язык и все же чувствовала, как он связывает ее с Шепчущим, сливается с ним, точно ноты в давно забытом аккорде.

Наконец она увидела в глубине ямы что-то похожее на колыбель для кошки, сотканную из света, замысловатый узор, в котором много, очень много рун и подписей вновь и вновь пересекались все более запутанными нитями.

«Сеть», — подумала она и во второй раз ощутила ответ — мерцание, зов — того, что висело в яме. Сеть, совсем как та, которой Локи ловил рыбу…

«!»

И эту сеть она собиралась использовать против него. Но руны Локи вели нечестную игру, искажались и вертелись в ее пальцах. Наудр, Связующая; Турис, Колючка; Тюр, Воин; Кен, Огонь; Логр, Вода; Иса, Лед.

Руны Локи — ловушка для Локи. Даже потянув за них, девочка чувствовала, как они движутся, выбиваются украдкой из ряда, ждут, когда она на мгновение ослабит внимание.

— Мэдди! — крикнул Локи из-за ее спины, и ей не нужно было рун, чтобы почувствовать его страх.

Он коснулся рукой ее плеча. Мэдди покачнулась, с тревогой думая о яме возле ног. Достаточно подтолкнуть, подумала она…

Девочка снова позвала то, что было в пламени, и по пещере эхом разнесся крик. Мэдди дернула сеть со своей добычей из чар вверх, к себе, вон из ямы. И в тот же миг ударил гейзер. Пар гигантским раскаленным молотом вылетел из узкого отверстия. На мгновение все стало белым. Запах прачечной наполнил пещеру, Мэдди окутал обжигающий плащ. В ту же секунду Локи отшатнулся, и одновременно Мэдди бросила сеть, не в Шепчущего в его огненном столбе, а прямо за спину, в лицо Локи.

Он не успел защититься. Мелькнули руны Старого алфавита: Наудр, Турис, Тюр и Ос, Хагал и Кен, Иса и Ур. Сеть упала, туго спеленав Локи, точно рыбу, затем Эск, личная руна Мэдди, швырнула Обманщика через пещеру. Огненный столб вырвался на волю, осыпав обоих пеплом, серой и осколками вулканического стекла.

Этот взрыв был мощнее всех предыдущих. Он отбросил Мэдди на двадцать футов, девочка упала на колени, наполовину оглушенная. За ее спиной извержение достигло вершины: зола и пепел наполнили воздух, горящие камни падали вокруг. Что-то тяжелое рухнуло на землю всего в нескольких ярдах от того места, где она стояла.

— Локи?

Голос Мэдди безжизненно отразился от влажных стен. Наполовину ослепнув от обжигающего пара, задыхаясь, она улеглась рядом с плоским камнем. Непривычное действо почти истощило ее чары. Если бы он напал прямо сейчас, она в ответ могла бы бросить разве что заклинание.

— Локи? — позвала она.

Тишина.

Через минуту извержение утихло, пещеру наполнили сернистые испарения. Мэдди рискнула осмотреться, но в болезненно-желтой дымке ничего не было видно.

Затем, когда туман рассеялся и стали очевидны размеры ущерба, Мэдди поняла, почему она ничего не видела. Потолок над ними частично обрушился, яму завалило камнями. Одна особенно большая глыба, ближний край которой был утыкан обломками сталактитов, лежала поверх всей кучи, как кулак в латной рукавице.

А Локи?

А Шепчущий?

Ни того ни другого не было видно в развалинах пещеры.

Прошло еще несколько минут, прежде чем Мэдди смогла встать. Она покачивалась, смахивая золу с волос. Перед глазами все по-прежнему плыло из-за взгляда в огненную яму. Лицо и руки горели, как от солнечных ожогов.

Еще раз затрясло и успокоилось, после чего пещера показалась зловеще тихой. Пыль струилась с разбитого свода на гигантскую гору камня и валунов, окончательно скрывая тот конец пещеры, в котором очутились Локи и его сеть.

«Поздравляю, Мэдди, — сухо произнес голос в ее голове. — Ты стала убийцей».

— Нет, — прошептала Мэдди, ужаснувшись.

Разумеется, она не хотела причинить ему вред. Просто удержать на расстоянии, не подпускать к себе, пока будет звать Шепчущего. Но все случилось так быстро! У нее не было времени измерить свою силу. И если теперь по ее вине он лежит здесь, размазанный этим каменным кулаком…

Теперь не только испарения из ямы мешали Мэдди дышать. Груда камней, столь похожая на курган Древнего века, почти полностью забила пещеру. Девочка нерешительно направилась к ней. Вопреки всему какая-то часть ее верила, что Локи может оказаться пойман, но невредим, и она судорожно принялась переворачивать камни поменьше в тщетных поисках обрывка рукава, сапога, тени…

Подписи.

Ну конечно! От досады Мэдди готова была ударить саму себя. Дрожащей рукой бросив Беркану, она мгновенно отыскала его безошибочный огненный след. Ни одна световая подпись не похожа на другую, ну а подпись Локи, как и Одноглазого, была необычно сложной и живой.

Живой!

Хороший следопыт знает возраст волка, на которого охотится; знает, хромает ли тот, с какой скоростью бежит и когда убил в последний раз. Мэдди была менее искусна, но все же заметила обрывки сети и следы мысли-руны, которую бросила.

В той последней руне заключалась чудовищная сила, достаточная, чтобы обрушить свод, пока Мэдди тащила Шепчущего из ямы. Части Эск, как осколки взорвавшейся бутылки с имбирным элем, усеивали пол в том месте, где руна ударила, пришпилив Локи, точно бабочку, прежде чем свод обрушился на него.

Но потом…

Вот же он, этот цвет, против всякого здравого смысла ведет прочь из груды камня. Не старый след, не обрывок, а подпись, бегло написанная характерным светящимся фиолетовым цветом на скале.

По ее блеклости Мэдди поняла, что Локи старался спрятаться, но то ли он был слишком слаб, чтобы скрыть свой цветной след, то ли падающие камни совершенно отвлекли его, потому что вот она, подпись, вне всяких сомнений, ведет к выходу из пещеры.

Там Мэдди и нашла Локи. Он лежал за большим камнем, прикрыв лицо рукой, пальцы которой все еще были раздвинуты руной Юр, Защитницей. Локи лежал очень тихо, на камнях вокруг была кровь — слишком много крови.

Сердце Мэдди подскочило в груди. Дрожа, она опустилась на колени, протянула руку и коснулась его лица. Кровь вытекла из узкого пореза над бровью. Должно быть, камень ударил Локи, когда он бежал, если, конечно, это не тот же самый камень, что выбил из него дух. И все же Локи был жив.

От облегчения Мэдди громко захохотала, но призадумалась, услышав, как зловеще грохочет эхо в развалинах пещеры.

Локи жив, напомнила себе девочка, но как только очнется, он станет вдвойне опасен. Здесь его территория. Одни боги знают, что ему подвластно. Ей надо выбираться, и поскорее.

Мэдди огляделась. В пещере по-прежнему резко пахло огненной ямой, но после того, как дождь из обломков прекратился, стало прохладнее. Девочка увидела, насколько близка была опасность: кусок вулканического стекла размером с кабанью голову пролетел по воздуху, промазав на пару дюймов, и лежал у ее ног, все еще светясь.

Мэдди бегло оценила ситуацию. Дело дрянь: у нее ничего не вышло, она потеряла Шепчущего, ее сила истощилась, она погребена в тоннелях Подземного мира, и между ней и поверхностью — многие мили коридоров и галерей.

И все же, подумала Мэдди, план был хорош. Он должен был сработать. На мгновение между ними установилась связь. Шепчущий должен был ответить на ее зов. Он почти ответил… но, как говаривала Полоумная Нэн, «кобылка почти никогда не приходит первой».

Мэдди в отчаянии огляделась вокруг. Во имя всего святого, что ей теперь делать?

— Убей его, — произнес голос сзади.

Пораженная, Мэдди обернулась.

— Давай. Он заслужил.

Это был мужской голос, сухой, довольно суетливый и неодобрительный, как у Ната Парсона в середине проповеди. Но поблизости никого не было; вокруг волновались красноватые тени, огненная яма дышала.

— Где ты? — прошептала Мэдди.

— Просто убей его, — повторил голос. — Окажи мирам услугу. Лучшей возможности тебе не представится.

Мэдди посмотрела налево, посмотрела направо, но никого не увидела.

Неужели она это вообразила? Неужели она так одурманена дымом и испарениями? Что-то внутри ее тихо, но настоятельно убеждало бежать, говорило, что гейзер вот-вот снова выплеснется, что она уже наполовину отравлена испарениями из огненной ямы и что если она не выберется на более свежий воздух, то рухнет в обморок. Но все это сейчас казалось неважным. Настолько проще забыть обо всем, закрыть глаза и ни о чем не думать!

— А ну прекрати! — резко приказал голос. — Ты что, совсем тупая? Смотри вниз, девочка, смотри вниз!

Мэдди опустила взгляд.

— Ниже.

— Но здесь ничего… — начала Мэдди и тут же замолчала.

Глаза ее расширились, когда она увидела — по-настоящему увидела — то, что с грохотом приземлилось почти у ее ног и все еще светилось жаром своей огненной колыбели.

— Ну наконец-то, — усталым тоном произнес Шепчущий. — А теперь, если можешь, приложи еще капельку усилий и хотя бы пни за меня этого мерзавца.

Насколько было известно, коридоры под холмом Красной Лошади никто никогда не наносил на карту и не пересчитывал. Даже Капитан не знал их все: хоть он и использовал холм столетиями в качестве убежища и места сбора для гоблинов, но не был ни создателем его, ни хранителем всех его секретов.

Ходили слухи, что если спуститься достаточно глубоко, то можно пройти по Стронду до самого Нижнего мира и до Черной крепости, что стоит на реке Сон, но никто не знал, правда ли это, — кроме, быть может, Капитана, но всякий гоблин, достаточно тупой, чтобы спросить его о подробностях, заслуживал печальной участи.

Сахарок-и-кулёк дураком не был. Однако он был любопытен — возможно, более любопытен, чем того требовала осторожность, — и видел множество странных вещей, которые отчаянно пытался исследовать. Все началось с девчонки, которая знала его истинное имя и спустилась туда, куда ни один гоблин не отваживался забраться, но где время от времени пропадал Капитан и откуда он возвращался в дурном настроении, пропахший дымом.

Потом эти события в Надземном мире. Обычно они мало занимали Сахарка. Гоблины не любят хлопот, если, конечно, не сами их причиняют, и частые визиты на холм Красной Лошади, предпринимаемые властями и пастором, будоражащим округу, располагали к тому, чтобы спокойно сидеть под землей.

Но на этот раз Сахарок почувствовал: зреет что-то посерьезнее обычного напряжения между людьми и фейри. Пошли всякие слухи, и всадник на нагруженном жеребце галопом мчался к Хиндарфьяллу. К тому же попахивало чем-то вроде ладана и горелой стерни, а полчаса назад Капитан вернулся с очередного набега с головой, замотанной тряпицей, и с нехорошим блеском в глазах. Он поставил стражу на уши, заперся у себя и рявкал на всех гоблинов, которые осмеливались приблизиться.

Сахарку хватило ума не лезть ему под ноги. Он поступил так, как и всегда в подобных обстоятельствах: укрылся в дальнем уголке и приготовился откушать кекс с изюмом, зрелый сыр и маленький бочонок сногсшибательного бренди, припрятанные несколько недель назад. Но едва только гоблин устроился поудобнее, как услышал голоса, и один из них, который он сразу узнал, принадлежал Мэдди.

Его долг понятен — остановить девчонку. Таковы были приказы самого Капитана, ясные как божий день, а Капитан умел быть очень неприятным, если его приказы не выполнялись.

Но с другой стороны, тот, кто способен заставить Локи нервничать, явно не по зубам Сахарку-и-кульку. Береженого бог бережет, так что лучше сидеть себе тихо и попивать бренди.

Отличный план. И он бы сработал, думал позже Сахарок, если бы не проклятое любопытство. Когда-то оно привело его к девчонке и вот опять взяло верх, заставило его красться в тенях, стараясь услышать, о чем говорят голоса.

Спор, похоже, был в самом разгаре.

Мэдди очень скоро обнаружила, что Шепчущий вовсе не благодарен за свое освобождение. За часы, прошедшие после ухода из пещеры, пока она несла его в перевязи, сделанной из куртки, девочка множество раз прокляла себя за то, что столь преуспела.

Одноглазый был прав, думала она. Шепчущий и на вид, и на вес совсем как кусок камня. Комок стеклянистой вулканической массы — может, обсидиана, а может, какого-то кварца. Но если приглядеться поближе, то можно увидеть лицо: выдающийся нос, брюзгливый рот, глаза, светящиеся умом и злобой.

Что же до его личности… Все равно что общаться с вредным стариком. Ему все было не по душе: слишком маленькая скорость передвижения (но если Мэдди ускоряла шаг, тоже было плохо), болтовня Мэдди, молчание Мэдди и особенно то, что идут они к Одноглазому.

— К этому боевому ворону? — возмутился Шепчущий. — Я ему не принадлежу и никогда не принадлежал. Воображает, будто он все еще Генерал. Думает, что может взять и снова начать отдавать приказания.

Мэдди, которая слышала это уже несколько раз, промолчала. Вместо разговоров она постаралась сосредоточиться на дороге, которая была каменистой и разбитой.

— Заносчивый, как всегда. Да кем он себя воображает, а? Всеотец, так его…

— Наверное, ты предпочел бы остаться в огненной яме, — пробурчала Мэдди себе под нос.

— Что-что? Повтори!

— Что слышал.

— А теперь послушай меня, — заявил Шепчущий. — Сомневаюсь, что ты знаешь, с кем имеешь дело. Я не просто камень, ясно? В неправильных руках могу взорваться, как граната.

Не обращая на него внимания, Мэдди продолжала идти. Это было непросто. Шепчущий был тяжелым, тащить его было неудобно, и всякий раз, помышляя об отдыхе, она воображала Локи, разозленного, отдохнувшего, жаждущего мести, и представляла, как он бежит за ней по коридору. Она прятала свой след как могла, регулярно пользовалась руной Юр или возвращалась назад. Она надеялась, что этого хватит, чтобы задержать или запутать Локи, но точно не знала.

Шепчущий не упустил шанса посетовать на ее милосердие.

— Надо было убить его, пока была возможность, — произнес он в двенадцатый раз. — Он был беспомощный, без сознания, полностью в нашей власти. Ну пусть не убить, так хотя бы бросить, чтобы сдох от испарений. А ты что сделала? Ты спасла его. Вытащила на свежий воздух. Перевязала голову. Практически уложила в постельку. И что дальше? Стакан молока и яйцо всмятку?

— Может, хватит уже? — раздраженно спросила Мэдди.

— Ты пожалеешь, — пообещал Шепчущий. — От него нам будут одни неприятности.

Надо отдать ему должное, подумала девочка, причин для обид на Обманщика у него хватает. Пока они поднимались в Надземный мир, Шепчущий доставал Мэдди списком жалоб на Локи длиной в столетия, начиная с того, как тот пришел в Асгард и учинил разгром, и кончая тем, как он вернулся через сотню лет после Рагнарёка в самое неожиданное место — катакомбы Универсального города в далеком Крае Света.

— Что он там делал? Не знаю. Но от него добра не жди, ежу понятно. Пусть он и ослабел из-за перевернутых рун, но оставался все таким же хитрым, черт бы его побрал, и наверняка знал, что я где-то рядом с…

— Знал? — переспросила Мэдди.

— Ну конечно, — прошипел Шепчущий. — Знал, где я обрел наконец покой и уснул на века. И что же он сделал? Этот мерзавец меня разбудил!

— Но откуда он знал, где ты?

Вопрос Мэдди вызвал вспышку злобного света.

— Что ж, учитывая, что я нынче несколько ограничен в передвижениях, полагаю, он просто искал в развалинах, пока…

— Развалинах чего? — уточнила Мэдди.

— Асгарда, разумеется! — рявкнул Шепчущий.

Мэдди уставилась на него.

— Асгарда?

Конечно, она слышала, что Небесная цитадель пала во время Рагнарёка. И изучила столько историй о ней, что почти верила, будто своими глазами видела ее золоченые залы и Радужный мост через все небо.

Шепчущий засмеялся.

— Что? Один тебе не сказал? Дальний конец моста упирался в Край Света. Естественно, люди никогда не имели об этом понятия. Они не могли пройти по нему и видели его, только когда одновременно лил дождь и светило солнце, но даже тогда считали явлением природы, вызванным необычными погодными условиями. Но Песья Звезда знал — я говорю о Локи, — он нашел меня и отнес сюда, в самый центр миров, в место, где сходятся линии великой силы. Локи связал меня рунами и обманом и поклялся, что освободит меня, если я дам ему то, что он хочет.

— Но чего же он хочет? — спросила Мэдди.

И снова Шепчущий зашипел себе под нос:

— Он хочет вернуть свое истинное обличье. Хочет перевернуть свою руну обратно. Не преуспев, он решил использовать меня, продать другому асу или вану в обмен на свою презренную шкуру. Но оказалось, он слишком хорошо поработал. Ему было никак не достать меня из ямы. Силы, что пленили меня, — силы Сна, Смерти и того, что за ними, — держали крепко, и Локи мог лишь стоять на страже около меня, надеяться и молиться, что я никогда не спасусь. Это длилось веками. — Шепчущий сухо хохотнул. — Если это не дает мне права на месть, то ваш Новый век еще более жалок, чем я думал.

К этому времени они дошли до верхних уровней, Мэдди видела все больше следов гоблинов. Их цвета мерцали на ее пути, их лапы истоптали красный земляной пол. А когда девочка обнаружила, что еще и слышит их, то остановилась.

Начиналась самая опасная часть пути. Здесь негде спрятаться. Во время длинного подъема на верхний уровень ее опасно долго будет видно на каменной лестнице. Но другой дороги наружу Мэдди не знала, все остальные пути вели в лабиринт кладовок и сокровищниц, изрешетивших холм. А внизу текла река — грохочущая темнота, в которой не было спасения.

— Почему мы остановились? — спросил Шепчущий.

— Тихо! — велела Мэдди. — Я думаю.

— Что, заблудилась? Мог бы и догадаться.

— Я не заблудилась, — разозлилась Мэдди. — Просто…

— Я же говорил, что надо было убить Локи, — сказал он. — На его месте я забежал бы нам за спину, устроил бы засаду, поставил бы по банде гоблинов на каждом углу и…

— Ладно, что ты предлагаешь? — рявкнула Мэдди.

— Я считаю, что надо было его убить.

— Очень своевременно! — фыркнула она. — Я-то думала, ты оракул. Разве ты не должен знать будущее или что-то там еще?

Шепчущий засветился неприкрытым презрением.

— Послушай, девочка, боги платили — и дорого — за мои предсказания. Генерал отдал глаз, знаешь ли, но это было давным-давно, и он заключил сделку. Что до тебя…

— Глаз я не отдам, — поспешно вставила Мэдди.

— Милосердные боги, девочка! На кой он мне?

— Тогда чего же ты хочешь?

Шепчущий засветился еще ярче.

— Послушай, — повторил он. — Ты мне нравишься, девочка. Ты мне нравишься, и я хочу помочь. Но ты должна слушать меня и внимать. Твой старый друг Одноглазый постоянно врал тебе, чтобы привести сюда. В последние семь лет он старательно пичкал тебя полуправдами и измышлениями, что было особенно пагубно для той, кем ты являешься…

— А кем я являюсь?

Шепчущий засветился ярче, чем когда-либо, и Мэдди увидела искры рунного света, похожие на светляков, заключенных в вулканическое стекло. Они танцевали, завораживали, и в голове у Мэдди приятно затуманилось, словно она выпила теплого эля с пряностями. Это чары, сказала она себе, отмахнулась от приятного чувства и наставила на Шепчущего рогатку Юр, но тот продолжал самодовольно светиться, словно его хитрость удалась.

— Прекрати, — приказала Мэдди.

— Просто демонстрация, — сообщил Шепчущий. — Я говорю, ибо должен и не смею молчать. Твоя руна сильна, сама знаешь. Еще до Рагнарёка я предсказал появление подобных рун. Я понимаю, почему Одноглазый послал тебя сюда. Не хотел рисковать своей шкурой.

Мэдди молчала. Она остерегалась Шепчущего, и все же он подтвердил кое-что из слов Локи. Разумеется, Локи нельзя доверять, но оракулу…

Может ли оракул лгать?

— Один хочет начать войну, — вещал Шепчущий. — Второе Бедствие, чтобы изгнать Орден раз и навсегда. Тысячи умрут по единому слову.

— Это пророчество? — спросила Мэдди.

— Я говорю, ибо должен и не смею молчать.

— Что это значит?

— Я говорю, ибо должен…

— Ладно-ладно. Что еще ты видишь?

Сердце Мэдди бешено колотилось; за каменным лицом Шепчущего танцевали и вертелись огни и цвета.

— Я вижу армию, готовую к битве. Я вижу Генерала, стоящего одиноко. Я вижу предателя у ворот. Я вижу жертву.

— Нельзя ли поточнее?

— Я говорю, ибо должен и не смею молчать. Мертвые пробудятся в залах Хель. И Безымянный восстанет. И Девять миров погибнут, если не пробудятся Семь Спящих. И Громовержец вырвется из Нижнего мира…

— Дальше! — торопила Мэдди.

Но цвета Шепчущего внезапно потускнели, он снова стал почти похож на камень. Мэдди поняла, что рядом кто-то есть: вороватое движение в тенях, тихий хруст гравия на полу. Она резко проговорила заклинание: «Повернись, в руках очутись», сплела руки руной Наудр, потянулась во тьму и выдернула из нее нечто маленькое, с мохнатыми ушами, золотыми глазами, в кольчуге с головы до пят.

— Снова ты! — недоверчиво воскликнула Мэдди.

Любопытство Сахарка в конце концов довело его до беды.

— Убей его, — приказал Шепчущий.

Мэдди посмотрела сверху вниз на оцепеневшего гоблина.

— Что, шпионил?

— Убей его, — повторил Шепчущий. — Не дай ему уйти.

— Не буду, — отрезала Мэдди. — Хватит с меня твоих кровожадных просьб. Я знаю этого гоблина, он был моим проводником.

Шепчущий раздраженно хмыкнул.

— И что с того? Хочешь, чтобы он доложил о нас?

Сахарок осторожно покосился на Мэдди и спросил:

— А что докладывать-то? Я ничего не знаю и знать не хочу. Вообще-то, — на него снизошло внезапное вдохновение, — я, кажется, потерял память, ничего не могу припомнить, знаешь ли. Так что тебе нечего беспокоиться насчет того, что я мог слышать. Иди своей дорогой, а я тут полежу тихонечко…

— Так я ему и поверил, — заявил Шепчущий. — Он все слышал.

Сахарок принял обиженно-изумленный вид.

— Я знаю, — согласилась Мэдди.

— Тогда чего ты ждешь? У нас нет выбора. При первой же возможности он доложит своему хозяину. Просто убей его, будь хорошей девочкой и…

— Замолчи, — велела Мэдди. — Никого я убивать не стану.

— Вот слова истинной дамы, — с облегчением похвалил Сахарок. — Ты же не станешь слушать эту гадкую штуку. Ты хочешь тихо-мирно вернуться к Оку Лошади. Что толку оставаться тут дольше, чем необходимо, правда?

— Заткнись, Сахарок. Ты отведешь нас в Надземный мир.

— Что? — рявкнул Шепчущий.

— Ну, очевидно, мы не можем оставить его здесь, и нам надо найти безопасный выход из холма. Вот я и подумала…

— Ты услышала хоть что-нибудь из того, что я тебе сейчас говорил?

— Ну… — замялась Мэдди.

— Я только что сделал важное предсказание, — напомнил Шепчущий. — Ты представляешь, как тебе повезло? Я четыреста лет просидел в той чертовой огненной яме, Песья Звезда каждый день таскался ко мне, однако я и словечка не проронил.

— Но разве ты не должен рассказать все это Одноглазому?

Шепчущий фыркнул.

— Что толку? В прошлый раз глупец позволил себя убить.

В этот миг они услышали звуки. Что-то бухало вдалеке, прямо над головой, слишком размеренно, чтобы быть случайностью, и посылало ударные волны по всему полому холму, отчего каменные стены дрожали.

Бам-бам-бам!

Бам-бам-бам!

— Что это? — спросила Мэдди.

— Неприятности, — ответил Шепчущий.

Звуки напомнили Мэдди пушечные выстрелы, а Сахарку — народец тоннелей за работой. Что-то копают или, возможно, взрывают, а теперь добавился еще и шелест песка, оседающего на лестницу с потолка.

— Что это, Сахарок?

Гоблин, как обычно, пожал не одними плечами, а всем телом.

— Похоже, это рядом с Оком Лошади. Наверное, опять ваши приперлись. В последнее время люди поднимают чертовски много шума.

Мэдди гадала, сколько времени провела под землей. День? Два?

— Но нам надо наружу. Можно ли обойти холм Красной Лошади?

— Можно-то можно, но окружная дорога неблизкая, почти до самых Спящих, и…

— Хорошо. По крайней мере, она безопасна.

Безопасна, думал Сахарок. Безопасна? Его пугала сама попытка соединить безопасность и Спящих в одном предложении, даже в одном абзаце. Но сделать вид, что наверху ничего не грохочет, было невозможно, к тому же чуткие уши гоблина начали различать и другие звуки: поступь тяжелых лошадей, скрип колес и, время от времени, лязг металла по металлу…

— Эхе-хе, — проронил Сахарок.

— Что такое?

— Похоже, они пытаются забраться внутрь.

В его голосе звучал скептицизм: за пятьсот лет осады (так он это воспринимал) людям ни разу не удалось хоть на щелочку приоткрыть парадный вход в Подземный мир, однако вот они, в прямом смысле пробивают себе дорогу в скалу.

— Капитану это не понравится, — сказал Сахарок. — Все это ему очень не понравится.

На краю леса Медвежат сидел Локи. Голова у него все еще болела. Пламя — его имя, и пламя — его характер, и в Подземном мире Локи дал ему волю, ругаясь на множестве языков и ломая множество маленьких ценных предметов, которым не повезло оказаться поблизости.

Он знал, что ошибся. Он недооценил Мэдди, и не один раз, что простительно, а дважды, что непростительно. Он был беспечен и самодоволен. Он был обманут — девчонкой! — и, что, разумеется, хуже всего, он позволил ей уйти с Шепчущим.

Шепчущий. Трижды проклятая штуковина. Именно поиски оракула, а не страх перед людьми на холме выгнали Локи из его крепости, хотя теперь, наблюдая за холмом с подходящего дерева, он чувствовал себя не в своей тарелке при виде людской толпы, собравшейся вокруг Ока Лошади.

Туда явились констебль, мэр в форменной шляпе, несколько сотен мужчин и женщин, вооруженных вилами и тяпками («Как грубо», — подумал Локи), выводок невоспитанных детишек, несколько землеройных машин, запряженных быками, и, разумеется, пастор, который нарядился в праздничную рясу, уселся на белого коня, взял с собой подмастерье и вслух читал из Книги Бедствия.

Все это само по себе было не так уж необычно. У людей время от времени начинались волнения, в основном из-за плохого урожая, падежа скота или вспышки холеры. Как правило, люди винили фейри во всех несчастьях, с годами родилась легенда, и теперь большинство деревенских, как и Нат Парсон, верили, что холм — обиталище демонов.

Локи никогда этому не препятствовал. В целом страх удерживал людей в отдалении, и, когда они выступали против гоблинов (примерно раз в двадцать лет), размахивая знаменами и реликвиями, клянясь выжечь паразитов раз и навсегда, они редко задерживались надолго. Двух-трех дней — и одного-двух заклинаний поэффективнее — обычно хватало, чтобы остудить их пыл. Кроме того, Око было надежно заперто. Запечатанное рунами, оно исправно противостояло любой попытке людей пробраться внутрь.

И все же на этот раз Локи было немного не по себе. Землеройные машины — что-то новенькое; за все годы, проведенные под холмом, он ни разу не видел такого большого и хорошо организованного сборища. Что-то случилось и распалило их. Набег, что ли? Какая-то шутка, выкинутая гоблинами в его отсутствие? Слишком поздно он сказал себе, что надо уделять больше внимания происходящему в Надземном мире, в особенности следить за пастором. Но, как всегда, приходилось отвлекаться на Шепчущего. Энергии этой штуке, похоже, было не занимать. Долгие годы большая часть сил Локи уходила на то, чтобы держать оракула в узде. А затем явилась Мэдди, и все внимание переключилось на нее.

И вот результат — кошмарная неразбериха.

Локи вздохнул. Трудно было выбрать худшее время для утраты Шепчущего. Локи не особо боялся людей. Пусть его чары перевернуты, он все равно не стал беспомощным. Даже машины — не такая уж угроза, им потребуются недели, а может, и месяцы, чтобы достать его.

Чего он боялся, так это их фанатизма, который сам по себе быстро погас бы, но в подходящее время да с подходящим лидером, который пробудил его, разворошил его, раздул его, накормил молитвами и Бедствием…

Разумеется, Локи слышал рассказы. Он сплел действенную шпионскую сеть с центром в своей крепости в Подземном мире и знал, что в последние несколько сотен лет слово из Края Света становится все сильнее, — слово Ордена, последователей Безымянного. Нарастает противоборство между людьми и фейри, что грозит величайшей Чисткой, Священной войной, которая сметет фейри с лица всех миров.

В Крае Света, если верить слухам, построены соборы, высокие, как горы, большие, как города, в них экзаменаторы держат суд, а их подмастерья свиток за свитком копируют бесконечные взывания на разукрашенном пергаменте.

В Крае Света правит Орден. Дурную кровь практически вычистили, с гоблинами и прочими паразитами разбираются эффективно и беспощадно. Если в Крае Света овца или корова родилась с рунной меткой, все стадо без промедления режут, если же — Законы милосердны — метку носит человеческий ребенок, его отбирают и передают под опеку экзаменаторов и никто о нем больше не слышит.

Были и другие рассказы о холмах и курганах, некогда посвященных старым богам, а теперь избавленных от своих истинных хозяев и заново освященных в преддверии Великой Чистки. И еще более мрачные рассказы о демонах, пойманных и связанных силой Слова; о визжащих демонах, посланных на плаху и костер; о демонах, которые с виду походили на мужчин и женщин, но в действительности были слугами врага, а значит, не имели душ, которые стоило бы спасать.

В Крае Света молитвы были принудительными, по воскресеньям нельзя было работать, мессы служились два раза в день и любого, кто не хотел их посещать — или делал что-либо еще такое же неестественное, — ждали Экзамен и Чистка в случае отказа вернуться на праведный путь.

Конечно, думал Локи, Край Света очень далеко от сонной долины Стронд, но многочисленные информаторы все громче говорят о приходе экзаменаторов. Об этом шептались на дорогах. В Подземном мире доносили, что даже Райдингз заражен слухами и рассказами.

Рассказами о Слове, о силе, данной лишь наиболее высокопоставленным священникам (хотя Локи легко мог распознать заговоры, и, насколько он мог судить, их формулы — обычные заговоры под слоем новой краски). Рассказами о Безымянном, который, если верить Книге Бедствия, восстал из мертвых во время Конца Света и придет вновь в час нужды, чтобы спасти праведных и поразить нечестивцев.

Локи не сомневался, что попадет в категорию нечестивцев. Новые боги поносят его как демона, старые презирают как предателя. Его положение всегда было шатким. Теперь, утратив Шепчущего — единственного козыря в неважном наборе карт, он ничего не сможет предложить, когда настанет время расплаты.

Он должен вернуть оракула, думал Локи, до того, как его заполучит Генерал. Шепчущий, конечно, предугадает это, и Мэдди будет настороже. И все же, размышлял Локи, еще не все потеряно. Он знает все выходы из холма Красной Лошади и может незамеченным высматривать беглецов из своего лесного убежища. В Подземном мире, не имея данных, куда они идут, он потерял бы их среди тысяч тоннелей, что пронизывают холм, но здесь, в Надземном мире, цвета Мэдди и Шепчущего будут светить, как маяки, на мили вокруг. Конечно, это же относится и к его собственным цветам, и все же риск того стоит, думал Локи. Кроме того, при первом же риске он может открыть ход внутрь холма и за несколько секунд очутиться в безопасности под землей.

Зоркие глаза Локи обшаривали всю долину, от холма Красной Лошади до Фарнли-Тьяса, Фоджес-Поста и Фетлфилдса и даже до Хиндарфьялла, где далекий дымок горящего стога или костра заволок горизонт. По-прежнему ни следа подписи. Но он не сомневался, что Мэдди скоро появится. Он смотрел и ждал, не торопясь, — прошли десятилетия с тех пор, как он в последний раз осмеливался выйти в Надземный мир, поэтому, несмотря на безотлагательное дело, он невольно наслаждался солнечным теплом и синевой неба.

Стояла добрая осень, но она почти закончилась, и впереди маячила долгая, суровая зима. Локи чуял ее приближение: дикие гуси улетели, поля оголились после оживленного жнивня, стерня горела, чтобы уступить место новым посевам. Где бы Мэдди и Один ни собирались встретиться, они не осмелятся высунуть нос из долины в такое время. Пока что на дневном солнце тепло, но резкий привкус в воздухе скоро превратится в лед, и потянутся долгие, медленные пять месяцев до пробуждения весны.

Пробуждения! Мысль с внезапной уверенностью вспыхнула в голове Локи, и он замер, уставившись на подернутое дымкой небо, далекий перевал и семь пиков, что охраняли долину. Он знал, что об этих пиках ходят разные слухи. Многие из них он распустил сам, чтобы отвлечь внимание от ледяных залов под горами и от семи их смертоносных обитателей, что дремали под древним камнем.

Спящие!

— Нет. Они не посмеют!

В тревоге Локи заговорил вслух, и птицы с чириканьем вспорхнули с кустов при звуке его голоса. Он их едва ли услышал. Он заскользил вниз по стволу дерева, так что листья и кусочки коры посыпались дождем на лесной ковер. Да нет, думал Локи, конечно они не осмелятся! Сам Генерал так и не осмелился — после Рагнарёка он больше не мог притворяться, что Спящие в его власти.

Разве что Один знал кое-что, чего не знал Локи. Какой-нибудь новый слух, какое-нибудь предвестие, какое-нибудь знамение, которое его шпионы не сумели распознать. Возможно, в конце концов Один посмел.

Локи лихорадочно соображал. Если бы Спящие проснулись, думал Локи, конечно, он уже знал бы. Их присутствие породило бы эхо и смятение во всем Подземном мире. Значит, пока нет причин паниковать. Генерал в первую очередь тактик, и он не станет рисковать и освобождать Спящих, не удостоверившись прежде в своей абсолютной власти над ними.

Но с Шепчущим в руках…

По земле прокатилась далекая дрожь. Наверное, это землеройные машины… хотя какое-то мгновение Локи был уверен, что почувствовал что-то другое, похожее на судорогу, которая пробежала по поверхности долины, как по шкуре старого пса. Его затрясло.

Нет-нет! Время еще должно быть…

Если Спящие проснутся, ему конец.

Разве что он вернет себе Шепчущего…

Локи усиленно размышлял. Если Мэдди направляется к Спящим, значит, самый быстрый путь — под землей. Ей понадобится четыре часа, чтобы добраться до места, — итак, у нее хорошее преимущество, зато Локи изучил Подземный мир как никто другой. У него есть короткие ходы через холм, которых никто больше не знает, и, если повезет, он сумеет обогнать девчонку. А если нет, то, по крайней мере, сделает все, чтобы Один не пробрался под землю. Так что Генералу придется отправиться в горы поверху, что займет вдвое больше времени, и по весьма ухабистой дороге. Значит, Мэдди и Шепчущий останутся одни.

Локи усмехнулся. Он знал, что в честной схватке у него не будет шансов, но он не привык сражаться честно и не имел намерения учиться сейчас.

Что ж, тогда…

Щелчком пальцев Локи кинул Юр на землю и приготовился вернуться в Подземный мир.

Ничего не произошло.

Дверь, которая должна была скользнуть в сторону по его команде, осталась запечатанной.

Локи, хмурясь, еще раз бросил руну.

Дверь по-прежнему отказывалась себя обнаруживать.

Локи бросил Турис, потом Логр, Воду, и, наконец, Ур, Могучего Быка, руну грубой силы, что было равносильно тому, чтобы нетерпеливо заколотить по двери ногами.

Ничего не вышло. Дверь оставалась закрытой. Локи сел на лесной ковер, злой, озадаченный, задыхающийся. Он вложил в эти руны все свои чары. Даже если дверь была магически запечатана, что-то все равно должно было произойти.

Значит, она под какой-то защитой. Локи изо всех сил бросил Беркану.

По-прежнему ничего. Ни вспышки, ни искорки. Дверь не просто была закрыта, ее словно вовсе никогда не существовало. Та дрожь, вспомнил Локи. Он принял ее за работу землеройных машин. Может, так оно и было, но теперь, подумав как следует, он понял, что ошибся. Это было эхо могущественных чар — одного-единственного заклятия, как это ни невероятно; и Подземный мир изменился, полностью закрывшись от возможного вторжения.

Локи постарался прикинуть, какого рода опасность могла вызвать подобный ответ.

На ум приходило только одно.

Вот теперь ему стало страшно. Он заперт вне Подземного мира, один, с врагами с обеих сторон. Времени нет, Спящие уже могли проснуться, и с каждой потерянной секундой Мэдди и Одноглазый все ближе друг к другу. Решение было опасным, но другого выхода он не видел. Ему придется отправиться за ними по земле.

Локи пробормотал заговор, бросил Кен и Райдо. Если бы кто-нибудь очутился рядом, то очень удивился бы, увидев, как юноша со шрамами на губах и с тревогой на лице съежился, усох, сбросил одежду и превратился в маленькую коричневую хищную птицу, которая секунду или две смотрела вокруг яркими, совсем не птичьими глазами, затем взлетела, дважды обогнула холм по расширяющейся спирали, поднялась в восходящих потоках воздуха и направилась к Семи Спящим.

Но никто обладающий истинным зрением не был бы, конечно, обманут ни на минуту. Слишком хорошо различим был ее фиолетовый след.

Нат Парсон наслаждался собой. Дело было не только в праздничной рясе или в ощущении, что все смотрят на него, величаво восседающего на белом коне. И не в пристальном внимании гостя из Края Света, который наблюдал за ним (с восхищением, как надеялся Нат) со своего поста у Ока Лошади. И не в благородном звучании собственного голоса, раскатывавшегося по холму, не в реве землеройных машин, не в дыме костров или ярмарочных шутих, которые трещали и сверкали. И даже не в том, что надоедливая девчонка наконец-то получит свое — и она, и чужак. Нет, все это было приятно, но корни счастья Ната Парсона уходили глубже.

Конечно, он всегда знал, что рожден для величия. Его жена Этельберта тоже видела это — вообще-то именно она уговорила его предпринять то долгое и опасное паломничество в Край Света, чтобы затем пробудиться для сурового долга веры.

Никто не отрицает, что Нат был поражен совершенством Универсального города, его монастырями и соборами, его впечатляющими галереями, его законами. Нат Парсон всегда почитал Закон — то, что Закон представлял собой в Мэлбри, — но Край Света окончательно открыл ему глаза. Впервые Нат узрел совершенный Порядок — Порядок, насажденный всемогущим духовенством в мире, где быть священником, даже деревенским пастором, означало снискать невиданные доселе власть, уважение и страх.

И Нат обнаружил, что ему нравится обладать властью. Он вернулся в Мэлбри с жаждой большего и последующие десять лет при помощи все более суровых проповедей и зловещих предостережений о грядущих ужасах собирал под своим крылом все больше почитателей, последователей, поклонников и учеников, в тайной надежде, что однажды его могут призвать на бой против беспорядка.

Но Мэлбри была тихим местом, и жизнь в ней текла вяло и сонно. В ней и обычные-то преступления случались редко, что же до смертельных преступлений — таких, какие позволили бы ему воззвать к епископу, а то и к самому Ордену, — то они были делом неслыханным.

Лишь однажды Парсон применил свою власть, когда черно-белая свиноматка была приговорена к смерти за неестественные деяния. Но его начальство с сомнением отнеслось к данному случаю, и лицо Ната рдело как свекла, когда он читал ответ Торвала Бишопа из-за перевала.

Торвал, разумеется, был из Райдингза и пользовался любой возможностью высмеять соседа. Неприятно. С тех пор Нат Парсон искал случая сравнять счет.

Если бы Мэдди Смит родилась на несколько лет позже, часто говорил он себе, ее можно было бы счесть ответом на его молитвы. Но Мэдди уже исполнилось четыре года, когда Нат Парсон вернулся из Края Света, и если новорожденное дитя еще можно было взять под опеку, то тут нечего было и пытаться — пришлось переделать Закон Края Света под нужды прихожан, дабы не навлечь недовольства Торвала Бишопа и ему подобных.

И все же он следил за девчонкой Смита и оказался прав: от такого вопиющего преступления, как это, Торвал не смог отмахнуться. Нат встретил гостя из Края Света с чувством долгожданного удовлетворения.

Нату здорово повезло. Замечательно было уже то, что экзаменатор из Края Света согласился осмотреть его скромный приход. По счастливой случайности, этот самый экзаменатор (приехавший с официальным поручением в Райдингз) находился всего в дневном переходе от перевала Хиндарфьялль, что выходило за рамки самых смелых надежд Ната. Ведь это значило, что можно не ждать недели или месяцы, пока чиновник приедет из Края Света, — экзаменатор доберется до Мэлбри всего за сорок восемь часов. Также это значило, что Торвал Бишоп не сможет вмешаться, как бы ему ни хотелось, — и уже одного этого хватало, чтобы наполнить сердце Ната Парсона праведным ликованием.

Экзаменатор сказал Нату множество хвалебных вещей: превознес его преданность долгу, выказал лестный интерес к мыслям Ната насчет Мэдди Смит, ее дружка, одноглазого коробейника, и артефакта, который они называли Шепчущим, — о нем Адам узнал из их разговора на склоне холма.

— И с тех пор никаких следов ни мужчины, ни девочки? — спросил экзаменатор, оглядывая холм светлыми глазами.

— Никаких, — ответил пастор. — Но мы все равно найдем их. Даже если нам придется сровнять холм с землей, мы найдем их.

Экзаменатор одарил его одной из своих редких улыбок.

— Не сомневаюсь, брат, — сказал он, и по спине Ната прокатилась сладостная дрожь.

«Брат, — подумал он. — Ты можешь на меня рассчитывать».

Адам Скаттергуд тоже наслаждался собой. За короткое время, прошедшее после исчезновения Мэдди, он почти полностью забыл то унижение, которому подвергся в руках ведьмы, и чем большая суета поднималась, тем больше он мнил о себе. Для мальчика с таким ограниченным воображением Адам поведал очень многое, подогреваемый Натом и своим собственным желанием утопить Мэдди раз и навсегда.

Результат превзошел все их ожидания. Рассказы повлекли поиски, волнения, визит епископа, экзаменатора — экзаменатора, без шуток! — а теперь еще и изумительную смесь ярмарки и охоты на лис, с Адамом в роли юного героя дня.

Адам бросил быстрый взгляд через плечо. На холме было четыре машины, четыре гигантских сверла из дерева и металла, каждую из которых тащили два быка. Из четырех просверленных дыр, по две с каждой стороны Лошади, летели комья красной глины. Вокруг дыр копыта животных протоптали в земле такие глубокие борозды, что очертания Лошади почти стерлись, но Адам все равно видел, что вход запечатан надежно, как всегда.

Бам-бам-бам!

Одно из сверл снова налетело на камень. Быки напряглись и заревели. Нат Парсон возвысил голос над скрежетом механизма. Прошла минута, другая. Быки не останавливались, сверло сделало пол-оборота, и — крак! — механизм завертелся вхолостую.

Двое мужчин подошли к животным. Третий забрался в дыру, чтобы оценить вред, нанесенный сверлу. Оставшиеся машины неумолимо продолжали работать. Ната Парсона неудача оставила равнодушным. Экзаменатор предупредил его, что может понадобиться время.

Книга четвертая

Слово

Миром правят не короли, а историки.

Пословицы, 19

Глубоко в тоннелях Подземного мира Мэдди проголодалась, устала и вконец потеряла терпение. Коридор был все время одинаковым. Они шли уже много часов, и от ровного шаркающего ритма собственных шагов в полумраке ее начало изрядно подташнивать.

Сахарок надулся, когда стало ясно, что ему придется пройти всю дорогу до Спящих.

— Далеко еще? — спросила Мэдди.

— Не знаю, — сурово ответил он. — Никогда не забирался так далеко. И ты бы не стала, если бы знала, что там.

— Ну так расскажи мне, — заявила Мэдди, с трудом сдерживая желание размазать гоблина мыслью-стрелой но ближайшей стене.

— Да как он может тебе рассказать? — вставил Шепчущий. — Он судит по легендам и байкам. А их придумывают невежды, чтобы помогать глупцам и смущать доверчивых.

Мэдди вздохнула.

— Полагаю, ты мне тоже не скажешь.

— Еще чего, — согласился он, — нечего портить сюрприз.

И они, шаркая, пошли дальше по коридору, который пах кисло и затхло и был длиной во многие лиги (хотя на самом деле в нем было всего три или четыре мили). Когда они оставили холм позади, грохот машин ослаб, хотя они все равно слышали странные хлопки, последовавшие за ним, и ощутили ледяную дрожь, что прокатилась по всему гранитному пласту над их головами.

Мэдди остановилась.

— Это еще что такое, Хель побери?

Это отголоски чар, подумала Мэдди. Безошибочно узнаваемые, но гораздо более громкие и гораздо более мощные, чем отголоски всех простых заговоров, которые она слышала до сих пор.

Шепчущий заблестел, точно глаз.

— Ты знаешь, да? — поинтересовалась Мэдди.

— Знаю, — сказал Шепчущий.

— И что это было?

Шепчущий самодовольно замерцал.

— Это, дорогуша, было Слово, — сообщил он.

Нат Парсон едва сдерживал возбуждение. Конечно, он слышал о нем — все слышали, — но никогда не видел в действии, и результат оказался куда поразительнее и куда ужаснее, чем он когда-либо мог надеяться.

Экзаменатору пришлось больше часа молиться, чтобы подготовиться. К этому времени холм весь дрожал, создавая глубокий резонанс, который впивался в барабанные перепонки Ната. Деревенские чувствовали его, у них волосы вставали дыбом, они тряслись, смеялись, сами не зная почему. Даже быки что-то ощущали, мыча и надрываясь в своей упряжке, пока машины продолжали молоть. Экзаменатор с бледным лицом, блестящим от пота, наморщив лоб от напряжения, дрожа всем телом, протянул наконец руку и заговорил.

Если честно, никто не понял, что он сказал. Слово беззвучно, хотя все потом говорили, будто что-то почувствовали. Кто-то заплакал. Кто-то завопил. Кто-то якобы услышал голоса давно умерших. Кто-то ощутил экстаз, который показался почти непристойным, почти опасным.

Локи почувствовал его, когда был в лесу Медвежат, но так отчаянно стремился отыскать Мэдди и Шепчущего, что принял вибрацию — и последующий треск — за работу землеройных машин на холме.

Одноглазый ощутил Слово как внезапный наплыв воспоминаний. Воспоминаний о сыне Бальдре, убитом стрелой из омелы, о верной жене Фригг, о сыне Торе — обо всех давно потерянных, чьи лица редко возвращались в его мысли.

По холму пробежала дрожь пробуждения, заставившая волосы Ната встать дыбом. Затем раздался треск, точно удар молнии.

Законы, вот сила!

— Законы, — произнес он.

Экзаменатор был единственным, кого, похоже, не впечатлил процесс. Вообще-то Нату показалось, что он выглядит почти скучающим, словно исполняет какую-то повседневную рутину, нечто утомительное, но не более волнительное, чем разорение гнезда ласки. Затем Нат все забыл и, как и прочие, просто уставился во все глаза.

У ног экзаменатора в земле открылся неровный разрыв, примерно шестнадцать дюймов длиной и три дюйма шириной. Его форма казалась важной — это была перевернутая Юр, Основание, хотя Нат, который не был знаком с рунами Старого алфавита, не понял ее значимости.

— Я сломал первый из девяти замков, — произнес экзаменатор своим невыразительным голосом. — Оставшиеся восемь целы, ликвидировать их — задача самая важная.

— Почему? — спросил Адам на радость Нату, потому что тот сам хотел задать этот вопрос, но не осмелился, опасаясь показаться невежественным.

Экзаменатор коротко и нетерпеливо вздохнул, словно сокрушаясь о серости этого грубого народа.

— Видишь эту метку, рунную метку? Она указывает на вход в холм демонов. Осталось сломать еще восемь таких замков, прежде чем машины смогут войти внутрь.

— А откуда вы знаете, что нет другого пути в холм? — спросил Дориан Скаттергуд, который стоял рядом.

— Их несколько, — сообщил экзаменатор. По-видимому, он наслаждался собой, хотя его голос оставался сухим и презрительным. — Однако первым делом враг защитил холм от любого вторжения. Зарылся глубоко, как кролик, что унюхал ястреба. И теперь, как видишь, холм запечатан. Ни войти, ни выйти. Но, как знает всякий охотник, иногда полезно засыпать побочные кроличьи норы землей, прежде чем поставить капкан у главного лаза. И когда этот лаз откроется, — экзаменатор холодно улыбнулся, — мы, Парсон, выловим их оттуда.

— Ты имеешь в виду… добрый народец? — раздался голос из-за спины.

Это была Полоумная Нэн из Фоджес-Пост, возможно, единственная, подумал Нат, кто осмелился открыто сказать о фейри, да еще перед лицом экзаменатора, ни больше ни меньше.

— Называйте их по имени, госпожа, — посоветовал экзаменатор. — Разве может добро исходить из этого средоточия зла? Они — Горящие, дети Огня, и должны быть преданы огню, все до единого, пока Порядок не встанет над всем и мир не очистится от них навеки.

Толпа одобрительно загудела, но Нат заметил, что Полоумная Нэн не присоединилась к гулу, и еще кое-кому, похоже, было немного не по себе. Их легко понять, думал он. Даже в Крае Света силы, подобные тем, коими обладает экзаменатор, — явление редкое, честь, доверенная высшим и святейшим слоям духовенства. Торвал Бишоп не одобрил бы их; старикам вроде Торвала подобные вещи кажутся опасно близкими к магии — а она, разумеется, мерзость, — но Нат Парсон, который путешествовал и немного повидал мир, безошибочно отличал одно от другого.

— Но не детей, — не отставала Нэн. — Я хочу сказать, гоблины, добрый народец, — с ними все понятно, но настоящих-то детей мы ведь не собираемся вычищать, верно?

Экзаменатор вздохнул.

— Дети Огня — не дети.

— Ну и прекрасно, — с облегчением выдохнула Полоумная Нэн. — Потому как мы знаем Мэдди Смит с пеленок, и, хотя она была немножко дикой…

— Госпожа, судить — дело Ордена.

— Да, несомненно, но…

— Прошу вас, мисс Фей, — перебил ее Нат. — Это больше не дело общины. — Он немного выпятил грудь. — Это вопрос Закона и Порядка.

— Слово? — повторила Мэдди. — Хочешь сказать, оно существует?

— Ну разумеется, оно существует, — подтвердил Шепчущий. — А как еще, по-твоему, победили асов?

Мэдди никогда не читала Хорошую Книгу, хотя довольно хорошо знала «Бедствие» и «Покаяния» по воскресным проповедям Ната Парсона. Только Нату и горстке его подмастерьев (исключительно мальчиков) было позволено читать ее, да и то чтение было ограничено так называемыми открытыми главами: «Бедствие», «Покаяния», «Законы», «Списки», «Медитации» и «Обязанности».

Некоторые главы Книги были заперты серебряными замками, их дужки протыкали страницы насквозь, а ключ хранился на тонкой цепочке, которую Нат Парсон носил на шее. Проповеди никогда не читались по этим так называемым запертым главам, хотя Мэдди знала часть их названий от Одноглазого.

Там были Книга Аптекарей, посвященная медицине, Книга Выдумок с рассказами о Древнем веке, Книга Апокалипсиса, которая предсказывала последнюю Чистку, и, самое главное, Книга Слов, где перечислялись все дозволенные заговоры (или гимны, как предпочитал их называть Орден), которые особые, отобранные священники смогут использовать, когда настанет время Чистки.

Но в отличие от остальных запертых глав Книга Слов была закрыта на золотой замок, и это была единственная глава Книги, недоступная даже пастору. У него не было ключа от золотого замка, и, хотя он несколько раз пытался его взломать, ничего не получилось.

Если честно, в прошлый раз, когда он ковырялся в золотом замке шилом кожевника, замок предупреждающе засветился и изрядно раскалился, после чего Нату хватило осторожности оставить попытки. Он понял, что замок заговорен (вообще-то это здорово напоминало рунный наговор, который девчонка Смита наложила на двери церкви), и хотя он был разочарован, что начальство выказало ему так мало доверия, но не имел никакого желания оспаривать это решение.

Мэдди знала все это, потому что, когда ей было десять, Нат попросил ее снять замок, утверждая, будто потерял ключ и должен посоветоваться с Книгой о делах прихода.

Мэдди со злорадством отказалась. «Я думала, девочкам нельзя трогать Хорошую Книгу», — скромно промолвила она, наблюдая за пастором из-под опущенных ресниц.

Так и было. Нат заявил об этом накануне, всего за неделю до этого случая, когда заклеймил в своей проповеди дурную кровь, распущенность и недалекий ум всех женщин в целом. После этого он, разумеется, не мог более настаивать, так что Книга Слов осталась запертой.

В результате у Ната не прибавилось симпатии к Мэдди; более того, именно в тот миг неприязнь пастора превратилась в ненависть и он начал выискивать любую возможность оправдать официальный Экзамен для дерзкой, хитрой дочки Джеда Смита.

— Но у пастора не было Слова, — возразила Мэдди. — Только экзаменатор может…

Она осеклась и уставилась на Шепчущего.

— Экзаменатор? — недоверчиво пробормотала она. — Он позвал экзаменаторов?

«Миром правят не короли, а историки». Эту пословицу часто повторял Одноглазый, но даже Мэдди не понимала, насколько она верна.

Орден экзаменаторов был основан пятьсот лет назад, в отделе записей Великого университета Края Света. Там все и должно было произойти, разумеется. Край Света всегда был центром мира. Он был финансовой столицей и резиденцией короля. Там находились парламент и огромный собор Святого Сепуке. Ходили слухи, что в подземельях отдела записей расположена библиотека с более чем десятью тысячами томов: стихов и научных трудов, исторических книг и рукописей, к которым имеют доступ только серьезные ученые — профессора, магистры и другие старшие сотрудники.

В те дни экзаменаторы были простыми служащими университета. Они были обычными мирянами, и их экзаменационные процедуры состояли лишь из письменных тестов. Но после Бедствия и в последовавшее смутное время университет оставался символом Порядка. Постепенно его влияние росло. Писались истории, делались выводы, опасные книги прятались. И потихонечку, осторожно власть сменила хозяина. Теперь она принадлежала не королям или воителям, а отделу записей и небольшой клике историков, ученых и богословов, которые назначили себя единственными летописцами Бедствия.

Хорошая Книга стала вершиной их трудов: история мира с его едва не состоявшимся разрушением силами Хаоса, каталоги мирового знания, науки, философии и медицины, список заповедей, гарантирующих, что в будущем Порядок обязательно восторжествует.

Так зарождался Орден. Его члены — не вполне священники, не вполне ученые, хотя обладающие чертами и тех и других, — с годами становились все более могущественными. К концу первого столетия после Бедствия они распространили свое влияние далеко за стены университета, в мир за ними. Они контролировали образование и следили, чтобы грамотными были только священники, члены Ордена и их подмастерья. Понятие «Университет» разрослось, стало «Универсальным городом». Шли годы, люди забыли, что когда-то книги и учеба были доступны всем, и начали верить, что все всегда было так, как сейчас.

С тех пор Орден рос и рос. Король красовался на монетах, но сколько их чеканить — решал Орден; Орден управлял парламентом, армия и полиция тоже находились в его ведении. Орден был несметно богат, он обладал привилегией захватывать землю и собственность всех, уличенных в нарушении Закона. Он постоянно набирал новых членов, в основном из духовенства, а также и студентов, начиная с тринадцати лет. Эти подмастерья, которые отказывались от своих имен и отрекались от семей, часто превращались в наиболее рьяных сторонников Ордена и неустанно карабкались вверх по служебной лестнице в надежде, что однажды их сочтут достойными получить ключ от Книги Слов.

Все слышали о том, как один подмастерье донес Ордену, что его отец не посещает молитвы, как какую-то старуху подвергли Чистке за то, что она украсила колодец желаний или завела кошку.

Край Света, конечно, привык к этому; но если бы кто-нибудь сказал Мэдди Смит, что житель Мэлбри — пусть даже такой тщеславный и тупой, как Нат Парсон, — намеренно привлечет внимание экзаменаторов, она бы никогда этому не поверила.

Через два часа коридор расширился, тусклый свет слабо отразился от покрытых слюдой стен. Кислый запах погреба, наполняющий подземелья холма, больше нисколько не беспокоил Мэдди. Вообще-то сейчас, когда она об этом задумалась, ей показалось, что воздух стал приятнее, чем прежде, хотя заметно похолодало.

— Мы приближаемся к Спящим, — отметила она.

— Ага, мисс, — согласился Сахарок, который нервничал все сильнее и сильнее по мере того, как они продвигались к своей цели. — Недолго осталось. Ну ладно, я свое дело сделал, и если никто не против…

Но взгляд Мэдди упал на что-то, на светящуюся точку, слишком бледную, чтобы оказаться пламенем костра, и слишком яркую, чтобы быть отражением на камне.

— Да это же дневной свет! — Ее лицо просияло.

Сахарок поразмыслил, не поправить ли ее слова, затем пожал плечами.

— Это Спящие, мисс, — тихо произнес он.

И в этот миг его отвага окончательно истощилась. Он многое мог вынести, но с него довольно. Для всякого гоблина настает время собирать остатки смелости и бежать. Сахарок-и-кулёк повернулся и припустил.

Мэдди подскочила к свету, слишком возбужденная, чтобы задумываться о дезертирстве Сахарка или о том, что свет на самом деле вовсе не похож на дневной. Он был холодным и серебристым, как бледный краешек летнего предвестника рассвета. Он был слабым, но вездесущим. Мэдди видела, что он окутывает стены коридора молочным свечением, выхватывая частицы слюды в скале и подсвечивая струйки пара, которые вылетали изо рта Мэдди в морозный воздух.

Теперь она увидела, что перед ней пещера. Коридор расширился, превратился скорее в тоннель, а затем оборвался. Мэдди, которая считала себя привыкшей к чудесам после приключений под холмом, протяжно вздохнула от удивления. Пещера была безгранична. Девочка слышала рассказы об огромных соборах в Крае Света, соборах, больших, как города, со стеклянными шпилями, и в ее воображении они чем-то походили на эту пещеру. Тем не менее прозрачная громада пространства едва не сокрушила Мэдди. Внизу простиралось колючее море светящегося голубого льда, над ним вздымались своды с тысячами поразительных завитков и вееров, поднятые на невообразимую высоту прозрачными колоннами, широкими, как амбарные двери.

Пещера была бесконечна — по крайней мере, так поначалу казалось, — и свет словно был пойман в древний лед, свет, сиявший, будто средоточие звезд.

Мэдди долго смотрела, затаив дыхание. Над головой кое-где проглядывало небо, тонкий ломтик луны рисовался на клочке темноты. Из щелей в сводах падали сосульки, с грохотом ныряли вниз, на сотни футов, и повисали кристаллами у нее над головой. «Если я брошу камень… — Мэдди внезапно пробрал озноб. — Или хотя бы повышу голос…»

Но сосульки были наименьшим из тысячи чудес, наполняющих пещеру. Там были филигранные нити не толще паутины, стеклянные цветы с лепестками из замерзшего тумана. Сапфиры и изумруды росли из стен; акров пола, более гладкого, чем мрамор, хватило бы и миллиону танцующих принцесс.

А свет, он светил отовсюду, чистый, холодный, безжалостный. Когда глаза привыкли, Мэдди увидела, что он состоит из следов-подписей. Их были тысячи, они прошивали восторженный воздух во всех направлениях. Мэдди никогда, ни разу в жизни не видела столько подписей.

Их яркость лишила ее дара речи. «Боги живые, — подумала девочка, — Одноглазый ярок, Локи еще ярче, но по сравнению с этим они лишь свечи в солнечный день».

С широко распахнутыми глазами она двинулась глубже в пещеру. Каждый шаг дарил ей новые чудеса. Мэдди едва могла дышать, едва могла даже думать — от удивления. Затем она увидела перед собой то, что мгновенно затмило все остальное: грубо высеченный блок голубого льда с тонкими колоннами по четырем углам. Мэдди вгляделась получше — и закричала, увидев замурованное глубоко подо льдом то, что могло быть только…

Лицом.

В полях к востоку от леса Медвежат Одноглазый наблюдал за птицами. В особенности за одной: маленьким коричневым ястребом, быстро и низко носящимся над полями. На охотничье поведение не похоже, думал Один, хотя добычи вокруг, несомненно, хватает. Нет, этот ястреб летал, словно чуял хищника, хотя так далеко от гор орлов нет, а только орел способен победить ястреба.

Ястреба. Но какого?

Это не птица.

Одноглазый практически сразу скорее почувствовал это, чем увидел. В движениях ястреба, быть может, или в скорости его полета, или в его цветах, каракулями покрывших небо, — наполовину скрытых садящимся солнцем, но таких же знакомых Одноглазому, как его собственные.

Локи.

Так предатель выжил! Один не слишком удивился — Локи имел обыкновение выходить сухим из воды, и этот ястреб всегда был его любимым обличьем. Но что, Хель побери, он делает здесь и сейчас? Локи лучше, чем кто бы то ни было, понимал, сколь безрассудно в Надземном мире выставлять свои цвета напоказ. Но вот он, ясным днем, и так спешит, что даже не прячет следы.

В былые времена, разумеется, Один сбил бы птицу единственной мыслью-руной. Сейчас и на таком расстоянии нечего даже пытаться. Руны, которые когда-то были для него детской игрой, теперь отнимали столько сил, сколько он с трудом мог себе позволить. Но Локи — дитя Хаоса; согласованность действий у него в крови.

Что заставило Локи оставить холм? Экзаменатор и его заклинания? Как бы не так. Никакой экзаменатор не смог бы выгнать Обманщика из крепости, Локи не привык паниковать попусту. Да и с какой стати ему оставлять базу? И зачем лететь не куда-нибудь, а к Спящим?

Одноглазый покинул поля через прореху в изгороди. Огибая лес Медвежат по краю, он все косился вслед спешащему ястребу. Западная дорога была совершенно пустынна, низкое солнце светило на пятнистую землю, и длинная тень ползла за Одином. На холме горел костер. Жители Мэлбри праздновали.

Одноглазый чуть помедлил. Он не хотел уходить с холма Красной Лошади, где Мэдди, несомненно, будет искать его. Но появление Локи в Надземном мире — слишком тревожный признак, чтобы не обращать на него внимания.

Он достал мешочек с рунами и попытал судьбу на обочине западной дороги.

Ему выпала перевернутая Ос, означающая асов:

крест-накрест с Хагал, Разрушительницей:

с Иса и Кен друг против друга:

и, наконец, его собственная руна, перевернутая Райдо, крест-накрест с Наудр, Связующей, руной Мира мертвых — руной Смерти:

Даже в наилучших обстоятельствах не удалось бы благоприятно истолковать подобный расклад. А уж теперь, когда на холме Красной Лошади появился экзаменатор Ордена, когда Локи вернулся в мир, когда Шепчущий обретается неизвестно в чьих руках, а Мэдди до сих пор пропадает в Подземном мире, он казался насмешкой судьбы.

Одноглазый собрал руны и встал. Ему понадобится большая часть ночи, чтобы добраться до Спящих незамеченным. Он догадывался, что у Локи то же самое займет меньше часа. Но ничего не попишешь. Опираясь на посох, Одноглазый отправился в долгий путь к горам.

Тут-то полицейские и налетели.

Можно было догадаться, позже корил себя Одноглазый. Этот лесок, такой удобный и удачно расположенный на краю полей — отличное место для засады. Но его мысли были полностью заняты Локи и Спящими, заходящее солнце слепило глаза, он даже не заметил приближения полицейских.

Через секунду они выскочили из-за деревьев, побежали, низко пригибаясь: девять полицейских, вооруженных дубинками.

Одноглазый двигался на удивление быстро. Тюр, Воин, вылетел из его пальцев как стальная стрела, и первый враг — Дэниел Хетерсет, один из подмастерьев Ната, — упал на землю, прижимая руки к лицу.

Когда-то этого хватило бы, но не сейчас. Оставшиеся восемь полицейских почти не замешкались, обменялись быстрыми взглядами и веером рассыпались по дороге с дубинками наготове.

— Драться мы не хотим, — сообщил Мэтт Ло, констебль, большой, серьезный мужчина, не созданный для спешки.

— Догадываюсь, — тихо произнес Одноглазый.

На кончиках его пальцев лезвием света горел Тюр, слишком короткий для мысли-меча, зато острее булата.

— Тише! — приказал Мэтт, чье лицо позеленело от страха. — Честное слово, с тобой будут хорошо обращаться.

От улыбки Одноглазого его пробил озноб.

— Если вы не возражаете, — сказал Один, — я бы предпочел продолжить свой путь.

Это должно было положить конец пререканиям. Но полицейские только слегка отпрянули. Мэтт, однако, не двинулся с места. Он был толстым, но не рыхлым и под взглядами своих деревенских дружков отлично сознавал обязанности представителя Закона.

— Пойдешь с нами, — велел он, — хочешь ты этого или нет. Не глупи. Нас куда больше. Даю тебе слово, твой случай будет рассматриваться согласно утвержденной процедуре и со всяческим…

Одноглазый наблюдал за Мэттом и проглядел человека, который сместился — о, очень ловко — в поле зрения его слепого глаза.

Остальные оставались на своих местах, развернувшись против солнца, так что перед Одноглазым все расплывалось, а лица, которые могли их выдать, таились в тени.

Дэн Хетерсет, который упал под ударом чужака, приходил в себя. Мысль-меч почти не ранила его, и сейчас он пытался встать на ноги, из неприятной царапины на щеке еще текла кровь.

Взгляд Одноглазого чуть опустился. Мэтт неподвижно стоял перед ним, а человек, который обошел его исподтишка — Ян Гудчайлд, глава одной из двух наиболее благонамеренных семей в долине, — замахнулся дубинкой и изо всех сил треснул Одноглазого по голове.

Если бы он попал в цель, то драка закончилась бы здесь и сейчас. Но Ян волновался, и дубинка пошла вкось, ударив Одноглазого по плечу и толкнув в кучку полицейских.

За этим последовала беспорядочная потасовка, оружие молотило во все стороны. Мэтт Ло призывал к порядку, а чужак с Тюр в руке бил и колол ею так же ловко, как если бы она была настоящим коротким мечом, а не просто чарами, ничем не удерживаемыми на месте, кроме его собственной воли.

Одноглазый, в отличие от Локи, всегда умел обращаться с оружием. Но все равно он чувствовал, как его чары слабеют. Чтобы использовать мысль-меч, требуется очень много сил, его время утекало. Ян снова бросился на него, очень сильно ударил по правой руке, в результате выпад Одина, который должен был пронзить Яна, попал в Мэтта Ло, в самую его середину.

Одноглазый ударил снова, на этот раз проткнув Яну ребра — чистый выпад. Одноглазому еще хватило времени подумать: «Ты убил его, идиот», прежде чем Тюр затрепетала и умерла в его руке.

Тогда полицейские двинулись к нему, семь мужчин с дубинками, единым фронтом, как жнецы в поле.

Удар в живот заставил Одноглазого согнуться пополам. Другой — в голову — растянуться на западной дороге. И пока сыпались удары — слишком много, чтобы сосчитать, и уж тем более чтобы рассеять скрюченными в форме Юр и Наудр пальцами, — Одноглазый успел подумать еще кое-что: «Вот как бывает, когда помогаешь людям», прежде чем последний сокрушительный удар опустился на его затылок и боль и темнота поглотили его.

Между тем Локи обнаружил, что его задача не так проста, как он надеялся. Прошло много лет с тех пор, как он ходил к Спящим этим путем, и, когда он добрался до гор, уже стемнело. В звездном свете подножие гор было блеклым и безликим. Вставала убывающая луна, маленькие облачка время от времени проносились перед ней, украшая небесное серебро.

Локи опустился на скальную балку, которая торчала над широкой каменистой осыпью. Здесь он вернул свое обличье и отдохнул — превращение в ястреба отняло больше сил, чем он рассчитывал.

Над ним высились Спящие, скованные льдом и неприступные, внизу была щебенка и голые скалы. Еще ниже, в предгорьях, узкие тропинки вдоль и поперек пересекали покрытые низким кустарником земли, где рос тёрн и боярышник.

Дикие кошки устраивали логова и время от времени нападали на бурых козочек, которые вольготно паслись на вереске. На склонах предгорий стояло несколько хижин — в основном, козопасов, — но, по мере того как земля обнажалась, даже эти скудные следы людей исчезали.

Локи стоял и смотрел на Спящих. Вход был примерно в двух сотнях футов выше: глубокая, узкая расселина, погребенная в снегу. Однажды он проходил через нее, но предпочел бы любую другую, если бы у него был выбор.

Но выбора не было. Он стоял, дрожа, на скальной балке и быстро обдумывал свое положение. Самое неприятное в его способе менять облик — то, что с собой не возьмешь ничего, кроме кожи: никакого оружия, никакой пищи и, что более важно, никакой одежды. Резкий холод уже принялся за него, еще немного — и он его прикончит.

Локи подумал, не принять ли пламенное обличье, но почти сразу отказался от этой мысли. На границе вечных снегов нечему гореть, кроме того, огонь на горе привлечет слишком много нежелательного внимания.

Конечно, он всегда может взлететь к расселине, избавив себя от долгого, утомительного подъема к ледникам. Однако Локи сознавал, что личина ястреба делает его уязвимым, поскольку ястреб не может произносить заклинаний и когтями изображать руны. Локи не прельщала возможность вслепую — не говоря уж о том, что голым, — взлететь на Спящих и напороться на засаду, если та его ждет.

Что ж, в любом случае действовать надо быстро. На голой скале он слишком заметен, его цвета видны за мили. С таким же успехом он мог бы нацарапать «ЗДЕСЬ БЫЛ ЛОКИ» на склоне горы.

Так что он вновь принял птичий облик и подлетел к ближайшей хижине козопаса. Она оказалась заброшена, но Локи сумел отыскать немного одежды — на самом деле сущие лохмотья, но сойдет — и шкур, чтобы обвязать ноги. Шкуры пахли козами и служили неважной заменой сапогам, которые он оставил позади. Зато нашелся тулуп, грубый, но теплый, который может спасти его от мороза.

Облачившись, Локи начал карабкаться. Медленно, зато безопасно. За последние пятьсот лет он научился ценить безопасность больше, чем когда-либо.

Локи карабкался почти час, когда встретил кошку. Взошла луна, срезав мерзлые пики и отбросив четкие тени от каждого камня, каждой балки. Он пересек границу снегов. Под ногами хрустела корка ледника, которая издалека выглядела кружевной, но при более близком знакомстве оказалась смешением снега, камней и древнего льда.

Локи устал. Мороз терзал его. Шкуры и лохмотья, которые он позаимствовал в хижине козопаса, неплохо послужили ему на нижних склонах, но почти не спасали от злого холода ледника. Он сунул руки под мышки, чтобы согреть, но они все равно отчаянно болели, лицо горело, обернутые шкурами ноги давно потеряли всякую чувствительность. Он, точно пьяный, шатаясь, брел по снежной корке, изо всех сил пряча следы.

Локи снова захотелось перейти в пламенное обличье, но мороз был слишком лютым. Если он превратится в огонь, то лишь быстрее сожжет свои чары и станет беспомощным.

Ему нужен отдых. Ему нужно тепло. Локи упал не меньше пяти раз, и с каждым разом вставать было все труднее. Наконец он рухнул, не смог встать и понял, что выбора больше нет: уж лучше рискнуть быть замеченным, чем насмерть замерзнуть.

Он бросил Сол, но неуклюже и вздрогнул от боли в отмороженных пальцах. О превращении в ястреба придется забыть. Его силы истощились, он израсходовал последние заговоры. Руна вспыхнула, но тепла почти не дала.

Локи выругался и попробовал снова. На этот раз тепло было более концентрированным, мерцающим шариком размером с небольшое яблоко, который сиял на фоне тусклого снега. Он поднес огненный шар поближе и мало-помалу ощутил, как жизнь возвращается в его искалеченные руки. А вместе с ней и боль. Локи завизжал: его словно протыкали раскаленными иглами.

Возможно, именно крик привлек кошку, а может, и свет, в любом случае она появилась и оказалась большой — в пять раз больше обычной дикой кошки — и полосато-коричневой, как горный камень. Глаза ее были желтыми и голодными, в шершавых подушечках лап дремали острые, как сталь, когти.

Внизу, где пропитания было довольно, кошка, скорее всего, обошла бы Локи стороной. Но здесь, на леднике, добыча — редкость. Этот человек, беспомощный, упавший на колени в снег, казался подарком судьбы.

Кошка подошла ближе. Локи, который ощущал, как чувствительность возвращается к ступням, как уже вернулась к пальцам, попытался встать, но снова, ругаясь, упал.

Кошка подошла еще ближе, косясь на огненный шар в руках Локи и размышляя своим примитивным сознанием, не оружие ли это, которое навредит ей, если она прыгнет. Локи не видел ее и продолжал ругаться на Сол, что втыкала ножи в его пальцы.

Может, он и большой, думала кошка, но медленный, он устал и, что важнее, сидит на земле, где рост ему не поможет.

В общем, стоит рискнуть.

Кошка никогда еще не атаковала человека. Иначе бы она вцепилась ему в лицо и, скорее всего, убила бы единым укусом. Но она прыгнула Локи на спину, вцепилась в загривок и попыталась перевернуть кверху животом.

Локи действовал быстро. Неожиданно быстро для человека — хотя Локи был не совсем человеком, и кошка почувствовала это. Вместо того чтобы бороться, он рывком вскочил на ноги и, не обращая внимания на когти, которые впились в ребра, намеренно, с силой повалился на спину.

На мгновение кошка была оглушена. Ее челюсти разжались, и Локи вырвался на свободу, метнулся в сторону, упал на четвереньки и встал головой к голове с животным, в его горящих зеленых глазах отражались желтые глаза кошки, его зубы были оскалены.

Кошка завизжала, страшно, хрипло завизжала от ярости и разочарования. Она напряглась, готовая броситься, если он хоть чуть-чуть пошевелится. Между собой Кошки могли часами выдерживать подобные волевые схватки, но она знала, что силы человека истощатся намного раньше.

Локи тоже это знал. Оцепенелый от холода, он с трудом мог оценить ущерб, нанесенный кошачьими когтями, но чувствовал, как что-то теплое течет по его спине, и понимал, что может рухнуть в любой момент. Он должен действовать, и быстро.

Не отводя глаз от кошки, он протянул руку. В ней вспыхнула Сол, чуть потускневшая, но все еще горящая. Локи очень осторожно переменил позу. Теперь он сидел на корточках, вытянув вперед руну Сол. Кошка завизжала, готовая кинуться, и вздыбила шерсть.

Но Локи атаковал первым. С усилием он вскочил на ноги и в то же время, собрав остатки чар, бросил Сол — теперь раскаленную добела головню — в рычащую тварь.

Кошка убежала. Локи смотрел вслед этой стремительной точке на шири ледника и слушал дерзкое мяуканье. Однако она убежала не так далеко, как ему бы хотелось, остановившись примерно в трех сотнях футов, где край ледника встречался с каменным карманом.

Там кошка и ждала неподвижно. Она чуяла кровь, тихо ворча от неутоленного голода, и, что куда важнее, чуяла слабость. Человек ранен. Скоро он снизит бдительность.

Кошка наблюдала, и, когда Локи вновь начал медленно и устало карабкаться к тускло-голубой расселине между Спящими, она последовала за ним, держась на расстоянии, но постепенно сокращая его по мере того, как ноги Локи спотыкались, а плечи горбились. Наконец он без чувств рухнул головой вперед на залитый лунным светом снег.

Лицо было глубоко замуровано и наполовину скрыто крошечными розочками белого инея. Но это, несомненно, было женское лицо, белое и подо льдом казавшееся отстраненным.

— Кто она? — спросила Мэдди.

Девочка сумела отскрести руками часть инея. Лед под ним был темным и прозрачным, как озерная вода. Подо льдом лежала женщина, тонкая, как меч, руки скрещены на груди, бледные короткие волосы веером морозных кристаллов рассыпались вокруг лица.

— Сама погляди, — предложил Шепчущий.

Мэдди бросила Беркану дрожащей рукой. Рунный свет выхватил все мерцание, все чары, все руны, вырезанные на поверхности ледяного блока, и сияние опалило глаза девочки.

Мэдди обнаружила, что вполне отчетливо видит сквозь этот свет женщину: от лица с высокими скулами и полными губами, типичными для северянок, веяло спокойствием и ледяной красотой. На ней были сапоги до колен и туника, подпоясанная на талии, с пояса свисал длинный белый нож.

Но самой удивительной была подпись женщины: морозная, пронзительно-голубая, как лед, крепко обвивающая тело в спящем узоре. Женщина была, несомненно, жива. Она сияла лишь чуть слабее, чем метка на ее правом бедре:

Рунная метка Иса, Лед.

Теперь Мэдди видела чары, которые окружали ледяной блок: сложную цепочку рун. Она сильно напоминала сеть, которой Локи пленил Шепчущего.

— Так он не солгал, — тихо произнесла Мэдди. — Есть и другие такие, как мы.

Она осознала, что боялась поверить в это. Теперь ей захотелось дико завопить от радости, от того, что она не одна.

Девочка удержалась, памятуя о ледяном каскаде над головой, но сжала кулаки в неистовом восторге. И теперь увидела, дальше по залу, другие ледяные блоки. Подпиравшие их колонны стояли в мерцающем зале как часовые. Семь блоков, вытянувшихся в одну линию, похожи на кровати с пологом, колонны украшены тающими сосульками, ложи укрыты морозными покрывалами.

— Кто они? — спросила Мэдди.

— Спящие, — ответил Шепчущий. — Но уже ненадолго.

Мэдди снова подумала о зале с огненной ямой.

— Это Локи сделал?

— Нет, — сказал оракул.

— А Одноглазый знает?

— О да! Он знает.

— Так почему он мне не говорил об этом?

— Я оракул, — возмутился Шепчущий, — а не чертов телепат!

Мэдди еще раз посмотрела на ледяную женщину.

— Кто она? — поинтересовалась девочка.

— Выясни у нее, — посоветовал Шепчущий.

— Как?

— Как обычно.

— В смысле… разбудить ее?

— Почему бы и нет? — произнес он. — Рано или поздно тебе придется сделать это.

Мэдди мучительно хотелось попробовать. Она помнила пророчество Шепчущего: пробудятся Семь Спящих и Громовержец вырвется из Нижнего мира. С другой стороны, она знала, что оракул уклончив, и ей не нравился его покровительственный тон.

— Ничего я не буду делать, — отрезала Мэдди, — если ты мне не расскажешь, кто они такие.

— Ваны, — сообщил Шепчущий. — Спрятались здесь после Рагнарёка. Тень Сурта накрыла миры, и асы пали один за другим. Побежденные ваны отступили и спрятались; собрав остатки чар, они сотворили эту наполовину гробницу, наполовину убежище, в надежде, что однажды пробудятся в новом мире, новом Асгарде.

— Новом Асгарде? — повторила Мэдди. — И что же?

— Прорицание не точная наука. Исполнится рано или поздно. Хотя, возможно, не для твоего друга Одноглазого…

Мэдди быстро глянула на него.

— «Я вижу Генерала, стоящего одиноко»?

Шепчущий сухо улыбнулся.

— Так ты обратила внимание, — констатировал он. — Приятно, когда тебя ценят. А теперь разбуди Спящих, будь хорошей девочкой, и пророчество покатится как по маслу…

— Ну… — помедлила она. — Мне надо сперва поговорить с Одноглазым.

— Больно долго придется ждать, — сообщил Шепчущий, и цвета его засияли узором, который, как Мэдди успела узнать, означал самодовольство.

— Почему? — спросила она. — Что с ним случилось?

И Шепчущий рассказал ей об аресте Одноглазого, о битве с полицейскими и о том, что последовало.

— Сомнений нет, — добавил Шепчущий. Он был настроен на Генерала и знал его мысли, чувствовал все чары, которые тот бросал. — Он бился с ними, но их было слишком много, и он проиграл. Я бы знал, если бы он умер. Это значит, что его засадили в самое подходящее для заключения место, какое только нашли в вашей деревне…

— В кутузку, — предположила Мэдди.

— Скорее всего, — согласился Шепчущий. — Следует предположить, что тот, кто использовал на холме Слово, будет гореть желанием его допросить.

Глаза Мэдди в тревоге расширились.

— Они не сделают ему больно?

— Это вопрос?

— Ну разумеется! — воскликнула девочка.

Шепчущий ухмыльнулся.

— Тогда — да. Сделают. Они вытащат из него все, что он знает, до капельки, а после убьют. А когда убьют, отправятся за остальными. И не остановятся, пока не прикончат последнего из вас. Надеюсь, я удовлетворил твое любопытство.

— Ой, — сказала Мэдди. Повисла долгая пауза. — Это… профессиональное мнение или настоящее пророчество?

— И то и другое, — сообщил Шепчущий. — Разве что, конечно, ты кое-что сделаешь.

— Но что я могу сделать? — в отчаянии спросила Мэдди.

Шепчущий засмеялся сухим неприятным смехом.

— Сделать? — повторил он. — Дорогуша, ты должна разбудить Спящих.

Согласно Книге Медитаций, существует девять элементарных состояний Духовного Блаженства.

Первое: молитва. Второе: воздержание. Третье: покаяние. Четвертое: отпущение. Пятое: жертвоприношение. Шестое: самоотречение. Седьмое: оценка. Восьмое: рассмотрение. Девятое: расследование.

По этой классификации Нат Парсон достиг седьмого элементарного состояния и готов был перейти к восьмому. Неплохо. Настолько неплохо, что он начал гадать, не позволят ли ему в скором времени перейти к промежуточным состояниям — а именно к Экзамену и Суду, — к которым он чувствовал себя более чем готовым.

Чужак виновен, сомнений нет. Нат Парсон уже оценил его как виновного во множестве обычных преступлений, таких как воровство, тунеядство, развращение и бродяжничество, — но подоплекой всего были смертельные обвинения: покушение на убийство должностного лица, тайный сговор, колдовство, махинации и, наиболее многообещающее, ересь.

Ересь. Это будет что-то, думал Нат Парсон. Обвинений в ереси в Мэлбри не предъявляли около полувека. Край Света — другое дело, он более цивилизован, более придирчив. В Универсальном городе часто вешали. Экзаменаторы были скоры на расправу с ересью, едва та поднимала свою уродливую голову. Они не отличались терпимостью ко всему сверхъестественному.

Одноглазый это знал, разумеется. Вообще-то он знал много такого, от чего у пастора отвисла бы челюсть, но, к разочарованию Ната, не проронил ни слова после своего ареста.

Что ж, ему придется открыть рот, свирепо думал Нат. В любом случае рунная метка, что пересекает испещренную шрамами пустую глазницу Одноглазого, говорит сама за себя.

Экзаменатору она, несомненно, о многом говорила. Если возня на холме оставила его равнодушным, то поимка Одноглазого почти взволновала его. Сначала он выказал раздражение из-за того, что был вызван с поста на холм, но как только увидел рунную метку и человека, высокомерно прислонившегося к внутренней стене кутузки, то мигом потерял большую часть своего былого равнодушия.

— Кто это? — задыхаясь, спросил он.

— Бродяга, — ответил Нат, радуясь, что наконец-то произвел впечатление на жителя Края Света.

До того все оставляло гостя равнодушным — и быстрый ум пастора, и угроза под холмом Красной Лошади, и даже стряпня Этельберты, которая славилась своим качеством до самого Хиндарфьялля и даже за ним.

Вообще-то прошлым вечером, когда Этельберта позаботилась приготовить экзаменатору ужин (это был один из лучших ее ужинов, сказал бы Нат: зарезанная и быстро зажаренная на рашпере перепелка, жареные грибы и медовые кексы с миндалем), экзаменатор отказался от какой-либо пищи, кроме хлеба, горьких трав и воды, напомнив обоим о радостях воздержания (второго элементарного состояния Духовного Блаженства), так что кусок никому в горло не полез. Этельберта устроила тихую, но бурную истерику на кухне, а Нат, несмотря на самое слепое обожание всех обитателей Края Света, решил, что этот парень здорово его раздражает.

Теперь, в кутузке, он чувствовал, что немного отыгрался.

Кутузка очень нравилась Нату Парсону. Это было небольшое здание, едва ли размером с его собственную кухню, зато построенное из доброго монолитного горного гранита без всяких окон. Если бы верх взял Мэтт Ло, никакой кутузки вообще бы не было, как не было ее десять лет назад. Поколения блюстителей закона сажали редких пьяниц и должников в свои погреба.

Нат Парсон, едва вернувшись из паломничества, положил конец сей лени, чему был теперь рад. Экзаменатор и без того считал их весьма отсталыми. Однако пленник произвел на него впечатление, и Нат ощутил краткий прилив гордости за ловкость, с какой разобрались с чужаком.

— Бродяга? По имени?..

— Его зовут Одноглазый, — ответил Нат, наслаждаясь моментом.

— Мне нет дела, как его зовут, — отрезал экзаменатор. — Твое истинное имя, приятель? — рявкнул он Одноглазому, который по-прежнему прислонялся к стене.

По правде говоря, иного ему было не дано, учитывая, что ноги были цепями прикованы к полу.

— Скажу, если назовешь свое, — оскалился Одноглазый, и экзаменатор поджал губы, отчего его бледный рот почти исчез.

— Допросить его, — велел он, касаясь золотого ключа, своего единственного украшения, висящего на шнурке на шее.

— Будет сделано, — пообещал Нат. — Уверен, что мы с Мэттом сможем предоставить вам все ответы на…

Но экзаменатор оборвал его.

— Не сможете, — ученым голосом сказал он. — Вы будете дословно выполнять все мои инструкции. Для начала полностью обездвижить этого человека…

— Но, экзаменатор, — возразил Нат, — как он сможет?..

— Я сказал «полностью обездвижить», приятель, и именно это имел в виду. Я хочу, чтобы его заковали в цепи. Хочу, чтобы в рот ему вставили кляп. Я не хочу, чтобы он хотя бы кончиком пальца пошевелил без моего разрешения. Все понятно?

— Да, — сухо ответил Нат. — Можно узнать почему?

— Нельзя, — отрезал экзаменатор. — Во-вторых, никто не должен вести с пленником никаких бесед, если я сам не прикажу. Вы не должны говорить с ним и не должны позволять ему говорить с вами. В-третьих, снаружи у двери надо поставить охрану, но никто не должен входить без моего разрешения. В-четвертых, следует немедленно послать весть в Универсальный город, Главному экзаменатору, ответственному за записи. Я напишу ему рапорт, который следует доставить с крайней неотложностью. Все понятно?

Нат Парсон кивнул.

— И наконец, следует прекратить любую деятельность на холме. Машины оставьте на месте, добавьте охрану, но никто не должен приближаться к кургану или начинать земляные работы без моего недвусмысленного приказа. Ясно?

— Да.

— И вот еще что, Парсон… — Экзаменатор обернулся и наградил Ната неприязненным взглядом. — Приготовьте мне комнату в своем доме. Мне потребуется рабочее место, большой стол, письменные принадлежности, бездымный камин, достаточно света — я предпочитаю восковые, а не сальные свечи — и полная тишина, способствующая медитации. Возможно, мне придется остаться здесь на несколько недель, пока мое… мое начальство не приедет, чтобы взять контроль над ситуацией в свои руки.

— Понимаю.

Раздражение Ната от подобного тона лишь слегка смягчалось его возбуждением. Начальство, говоришь? Нат лишь крайне смутно представлял себе сложную систему рангов и старшинства внутри Экзаменующего органа, но, похоже, этот экзаменатор, пусть и всецело облеченный властью, в чем не было никаких сомнений, обладал лишь младшим рангом в Ордене. Приедут и другие должностные лица, которые при правильном подходе смогут научиться ценить таланты такого человека, как Нат Парсон.

Теперь он думал, будто понял грубые манеры экзаменатора. Парень нервничал в глубине души. Пряча профнепригодность за заносчивым фасадом, он надеялся обвести Ната вокруг пальца и присвоить себе благодарность за работу Ната.

«Подумай-ка получше, мистер Воздержание, — свирепо размышлял Нат. — Однажды мне тоже могут дать золотой ключ, и в тот день тебе придется горько пожалеть, что когда-то ты назвал меня приятелем».

Мысль оказалась столь привлекательной, что он взял и улыбнулся экзаменатору, и житель Края Света, ошарашенный неистовым сиянием этой улыбки, сделал полшага назад.

— Ну? — резко спросил он. — Чего ждем? До Края Света шестьсот миль, если ты забыл. Я хочу, чтобы гонец отправился в путь задолго до заката.

— Будет исполнено, — произнес Нат и проворно покинул кутузку, пока экзаменатор, все еще пораженный его улыбкой («Да он, наверное, выжил из ума, раз так ухмыляется»), коснулся ключа Книги Слов, тревожно наблюдая, как охрана приковывает Одноглазого к стене кутузки за шею, ступни и пальцы.

Предосторожности экзаменатора казались пастору чрезмерными и даже трусливыми. Но Нат не обладал его опытом и практически ничего не знал о детях Огня. Экзаменатор, однако, — который, как и все члены Ордена, не имел имени, а только номер, выжженный на руке, — уже встречался с демонами.

Прошло около тридцати лет с тех пор, как он впервые с ними столкнулся. В то время он был простым младшим подмастерьем, учеником в Универсальном городе, и принимал мало участия в зловещих разбирательствах, но хорошо их помнил. Допрос занял четырнадцать часов, по истечении которых тварь — ослабленная, со сломанной рунной меткой — сошла с ума.

Но все равно понадобились два экзаменатора, вооруженные Словом, и три подмастерья, чтобы удержать ее. Когда ее потащили, завывающую, на костер, она прокляла их с такой силой, что трое ослепли.

Юный подмастерье навсегда это запомнил. Он старательно учился и вступил в ряды Ордена, решив оставить учебу, чтобы активнее работать в поле. Позже он возглавил программу проникновения в Райдингз и далее, чтобы выкорчевать зло везде, где находил его.

В благодарность за жертву ему пожаловали Слово. Весьма необычно для младшего, в особенности для младшего, который едва завершил двенадцатый год обучения, но в некоторых случаях допускались исключения. Кроме того, полевые агенты Ордена нуждались во всей возможной защите.

Во время своей первой вылазки из Края Света экзаменатор обнаружил около двух дюжин случаев, достойных рапорта в отдел записей. Большинство из них оказалось ерундой: жулики и полукровки, чужаки и чудаки, не обладавшие подлинной силой, о которой стоило бы говорить. Он смирился с тем, что в основном ему приходится изо дня в день раскапывать трущобы гоблинов, восполнять священные источники, рушить стоячие кольца и следить, чтобы старые беспорядочные пути оставались мертвыми и погребенными.

Но иногда ему встречались случаи — тревожные случаи, — которые всецело оправдывали его жертву. Таким случаем был и одноглазый мужчина из Мэлбри. Экзаменатор разрывался между надеждой обнаружить наконец нечто достойное внимания Главного экзаменатора и страхом в одиночку иметь дело с тварью.

Ему бы очень хотелось, чтобы мужчина был связан силой Слова. Но экзаменатор потратил слишком много сил на сосредоточение на холме Красной Лошади, и теперь ему понадобится долго медитировать, чтобы осмелиться вновь использовать Слово.

Поскольку Слово не повседневный инструмент, за каждое его использование — не считая военного времени — следовало полностью отчитываться и проставлять дату в тяжелых гроссбухах отдела записей. Кроме того, Слово было неповоротливо, иногда занимая часы для подготовки, хотя его последствия были стремительны и разрушительны. И конечно, оно было опасно. Экзаменатор использовал его чаще многих — сто сорок шесть раз за свою долгую карьеру, — но всегда с внутренней дрожью. Ведь Слово — это язык Безымянного. Призвать его — все равно что войти в иной мир, произносить его — общаться с силой, что ужаснее демонов. Еще за страхом таился более глубокий и куда более опасный секрет — экстаз Слова.

Ибо Слово было пагубным пристрастием, наслаждением превыше любого другого, вот почему оно давалось лишь тем, кто доказал собственную способность выдержать его. Экзаменатор не осмеливался использовать его дважды в день, и никогда — без должной процедуры. Поскольку, несмотря на свое воздержание, в отношении Слова экзаменатор был подлинным обжорой, он постоянно стремился удержать свои аппетиты в тайне и под контролем. Даже сейчас соблазн использовать его был почти невыносим. Произносить, видеть, знать…

Экзаменатор посмотрел на своего пленника: мужчину лет пятидесяти — шестидесяти, а то и старше, одетого в кожаные штаны бродяги и плащ, заплаты на котором давно покрыли исходную ткань. Он выглядел безвредным, а также казался человеком, но экзаменатор знал, что демон способен принять любое обличье, и ни на секунду не был обманут его внешним видом.

«По Метке его узнаете его», — гласит Книга Апокалипсиса.

Но еще больше пленника изобличала Книга Слов, в которой даны все известные руны Старого алфавита и их варианты, равно как и некоторые толкования. При помощи этого списка экзаменатор тут же узнал Райдо, Странника, и его подозрения быстро переросли в уверенность.

От его внимания, разумеется, не ускользнуло, что руна Странника, хотя четкая и целая, была тем не менее перевернута. Но бдительности в связи с этим экзаменатор не ослабил. Даже сломанные чары могут быть смертельны, а уж целая рунная метка — перевернутая или нет — настоящая диковина. Если честно, в последние тридцать лет ему не удавалось поймать никого подобного своими руками, и он догадывался, что этот человек, каким бы деревенщиной он ни казался, может на поверку быть во вражеском лагере кем-то поважнее простого пехотинца.

— Твое имя, приятель, — повторил экзаменатор.

В отсутствие пастора он осмелился вытащить кляп изо рта чужака, однако цепи в целях безопасности оставил на месте. Человек должен был испытывать ужасное неудобство, но он молчал и просто разглядывал экзаменатора единственным неестественно блестящим глазом.

— Твое имя! — крикнул экзаменатор и сделал вид, что пинает нахально развалившегося бродягу.

Но не пнул его. Он был экзаменатором, а не следователем и находил жестокость отвратительной. Кроме того, он помнил демона со сломанной рунной меткой, который лишил зрения трех членов его Ордена, и полагал, что время для опрометчивых поступков еще не наступило.

Один засмеялся, словно прочел мысли экзаменатора.

— Мое имя — Неназванный, — злобно ответил он, — ибо их у меня много.

Экзаменатор вздрогнул.

— Ты читал Хорошую Книгу?

Один снова засмеялся, но промолчал.

— Если читал, — продолжал экзаменатор, — то наверняка знаешь, что тебе недолго осталось. Зачем противиться? Твое время вышло. Скажи мне то, что я хочу знать, и, по крайней мере, избегнешь большей боли.

Один промолчал, ненатурально улыбаясь.

Экзаменатор сжал губы.

— Что ж, — произнес он, поворачиваясь к двери. — Ты не оставил мне выбора. Когда я вернусь, ты будешь умолять меня выслушать все, что знаешь.

Один закрыл глаз и притворился, что спит.

— Быть посему, — сухо бросил экзаменатор. — Подумай пока до завтра. Ты можешь обмануть меня, приятель, но я обещаю, что ты не обманешь силу Слова.

— А другого способа нет? — спросила Мэдди.

— Доверься мне. Я оракул.

Мэдди снова заглянула в ледяной гроб, в котором лежала бледная женщина с мягко сияющими в холодном свете цветами. Голубые оттенки сковавшего ее льда отбрасывали смертные тени на черты лица. Короткие волосы, такие светлые, что почти терялись в морозном саване, колыхались вокруг ее головы, точно водоросли.

Бросив Беркану, Мэдди сощурилась, и заклятия, которые сковали ледяную женщину, проявились более явно. Как и в первый раз, они напомнили те, что удерживали Шепчущего, но было их куда больше, они опутывали гроб Спящей сложным клубком переплетенных чар.

— Осторожнее! — предупредил Шепчущий. — Здесь могут быть подстроены ловушки.

Он не ошибся. Теперь Мэдди их видела, они сработали бы, если бы кому-то хватило безрассудства дотронуться до Спящей. Защитная мера — но для кого? Девочка осторожно коснулась рун кончиками пальцев. От прикосновения они засветились ледяным голубым, и Мэдди почувствовала, как они жаждут, стремятся, тщатся вырваться на свободу.

— Подумай, что они могут тебе поведать, Мэдди, — вкрадчиво произнес Шепчущий. — Тайны, утраченные с Конца Света. Ответы на вопросы, которые ты никогда не осмеливалась задавать, — вопросы, на которые не ответил бы даже Один…

Мэдди знала, это будет легко. Руны под ее пальцами оживали и разгорались почти самовольно. Нужно только немного помочь. И что, если в обмен она получит ответы на вопросы, которые мучили ее всю жизнь?

Кто она на самом деле?

Что такое ее чары?

И где ее место в этой истории о демонах и богах?

Быстро, чтобы не успеть передумать, Мэдди собрала свои самые сильные руны. Она бросила их, точно при игре в кегли, стремительно и уверенно: Кен, Тюр, Хагал и Ур, Могучий Бык. Блок раскололся с внезапным ужасным треском, и голубая поверхность льда в единое мгновение взорвалась молочным хрустящим инеем.

Удар отбросил Мэдди назад, она подняла руку, чтобы защитить глаза от ледяных осколков, которые полетели вместе с ним. Затем, когда больше ничего не случилось, она опустила руку и осторожно направилась к блоку, ставшему теперь непрозрачным.

Ничто не шевелилось. Качающаяся ледяная люстра над головой тихо и хрупко потрескивала в отголосках взрыва, но сосулек не падало, зябкая тишина вновь воцарилась над гигантским залом.

— Дальше что? — спросила Мэдди, поворачиваясь к Шепчущему.

Но прежде чем он успел ответить, раздался звук: далекий треск, ворчание, рокот, скольжение и, наконец, грохот льда, с глухим стуком обрушившегося в каком-то дальнем тоннеле с потолка на глянцевый пол.

Мэдди двигалась быстро. Она метнулась к стене пещеры и распласталась по ней, когда качающиеся сосульки начали падать со свода, острие за острием, точно зубы какой-то огромной молотилки.

Снежный ком размером с повозку сена разлетелся рядом по полу, за ним последовало звенящее ожерелье крошечных осколков, и вот что-то… нет, кто-то большой и тяжелый с приглушенным «ух!» плюхнулся на упавший снег.

Когда Локи рухнул на подол ледника, уставший и истекающий кровью, он знал, что совершил множество серьезных — а может, и фатальных — просчетов.

Какой дурак сунет голову в волчью пасть из чистого любопытства? Какой дурак оставит свою крепость и поднимется в мир без оружия и защиты в погоне за слухами, вместо того чтобы готовиться к осаде? Но любопытство всегда было самой пагубной привычкой Локи, и теперь, похоже, ему придется за него заплатить.

Но ему всегда неприлично везло. По счастливой случайности то самое место, где он упал, скрывало один из просветов, в котором открылись полые залы, расположенные в горе под ним. Сверху нарос снег, но его корка была хрупкой, и человеческого веса было более чем достаточно, чтобы ее проломить.

Так что, едва Локи коснулся земли, перед ним распахнулась щель, обнажив дыру с зазубренными краями, в которую он и провалился, не в силах себя защитить. Он падал сквозь свод гигантской пещеры с висячими ледяными садами, сквозь ломкое филигранное кружево, сплетенное тысячей лет морозов и оттепелей, сквозь ужасающе огромное воздушное пространство и наконец приземлился — более мягко, чем смел надеяться, — на толстую подушку рыхлого снега.

Но даже так удар едва не выбил из Локи дух. Какое-то время он просто лежал там, где упал, оцепенелый, задыхающийся. А когда поднял взгляд и стряхнул ледяные кристаллы с волос, то увидел знакомое лицо, глядящее на него, лицо, столь же безжалостное, сколь прекрасное, лицо, вокруг которого топорщились короткие бледные волосы, точно жабо из морской пены.

В руке женщина держала что-то напоминавшее хлыст из рун: гибкий шнур колючего голубого света, небрежно свернувшийся на запястье. Затем она расплела его с шипением и треском, и он скользнул на землю, хрустя чарами. Ледяная женщина уставилась на упавшего Обманщика, и ее губы, все еще голубоватые, скривились улыбкой, от которой его бросило в дрожь.

Мэдди наблюдала с дальней стороны пещеры. Она видела, как Локи упал, и немедленно узнала его по подписи и цвету волос. Она видела, как ледяная женщина встала и уверенно прошлась по огромному залу, совершенно не обращая внимания на обломки и осколки, дождем сыпавшиеся со свода.

Теперь девочка осторожно, через Беркану, наблюдала за противостоянием, спрятавшись за куском шершавого льда размером со стол и прижавшись пониже к земле.

— Локи, — промурлыкала женщина. — Ужасно выглядишь.

Чары начали медленно раскручиваться, точно сонная змея.

Локи не без труда поднял голову.

— Стараюсь угодить.

Он заставил себя встать на колени, не сводя бдительного взгляда с рунного хлыста.

— О, не стоит беспокоиться.

— Мне не трудно, — заверил Локи.

— Вообще-то я немного о другом, — произнесла женщина, пригвоздив его к полу сапогом. — На самом деле я имела в виду, что больше не хочу беспокоиться из-за тебя.

— Это Скади, — сообщил Шепчущий.

— Охотница? — переспросила Мэдди, которая знала эту историю. По крайней мере, часть: как Локи хитростью лишил Скади возможности отомстить асам, а та в конце концов отплатила ему за это. — Та самая Скади, которая подвесила змею?..

— Та самая, — подтвердил Шепчущий.

Это, подумала Мэдди, все осложняет. Она рассчитывала, что разбуженная Спящая окажется дружелюбной и готовой помочь. Но это же Скади, Охотница-Лыжница, которая стала ваном, выйдя замуж за Ньёрда. Ее ненависть к Локи вошла в легенды, и, судя по всему, пять сотен лет нисколько не смягчили ее.

— А как же Локи? — спросила Мэдди.

— Не беспокойся, — равнодушно бросил Шепчущий. — Полагаю, она убьет его, и тогда мы вернемся к делу.

— Убьет его?

— Думаю, да. Тебе-то что? Он палец о палец не ударил бы, чтобы тебе помочь, если бы был на твоем месте, сама знаешь.

Мэдди уставилась на оракула.

— Ты знал, что это случится.

— Конечно знал, — подтвердил Шепчущий. — Чтобы Локи да не сунул нос во что-то мало-мальски интересное? А Скади всегда точила на него зуб пуще всех, с тех пор как асы убили ее отца Тьяцци, снежного великана, воителя Древнего века. Убили асы, но подстроил все Локи. На твоем месте я бы ей не мешал.

Но Мэдди уже сорвалась с места. Используя ледяной блок как прикрытие, она придвинулась ближе к противникам, Беркана скрючилась меж ее пальцев. В другом конце зала Скади глядела на Локи сверху вниз и холодно улыбалась.

— Ладно тебе, Скади, — произнес Локи, стараясь хоть немного восстановить свои чары. — Я думал, мы со всем разобрались. Прошло вроде бы лет пятьсот? Как по-твоему, не пора ли нам…

— Так много? — удивилась она. — А кажется, ты только вчера висел в цепях со змеей над головой. Хорошие были деньки, правда, Локи?

— Что ж, ты тоже почти не изменилась, — признал Локи, медленно заводя руку за спину. — Все такая же опасно привлекательная, с таким же восхитительным чувством юмора…

Локи пришел в движение с той самой сверхъестественной скоростью, которую Мэдди уже видела, и, вырвавшись из зоны действия чар Скади, бросил ей руну в лицо.

Мэдди успела узнать Юр, прежде чем Скади сбила ее ударом рунного хлыста. Кольцо развернулось, ударило, точно голубая молния, мимоходом раздробило Юр и улеглось на место. Составлявшие его колючие руны вгрызлись в мерзлую землю.

Локи увернулся, но с трудом. Рунный хлыст расколол пол, где он прежде стоял, и смахнул дюжину сосулек с контрфорса[6] в двадцати футах над головами, вновь взвившись в воздух, испещренный прожилками света.

Локи попробовал бросить другую руну, но не успел даже закончить жест, как Тюр, Воин, была выбита из его руки с такой силой, что пальцы даже онемели. И теперь он был загнан в угол, прижат спиной к стене, закрывая рукой лицо от Скади, стоящей над ним с воздетым рунным хлыстом. Мэдди видела, как Локи наставляет на Охотницу рогатки рун, но его чары были все выжжены, даже искорки не осталось.

— Слушай, Скади, — попробовал он, — прежде чем делать что-нибудь в спешке…

— В спешке? — повторила она. — Да ни за что. Я пятьсот лет ждала этого дня.

— Ну да. Рад, что ты сохранила силу, — произнес Локи. — Но прежде чем разрежешь меня на кусочки…

— Да что ты, Локи, разве я могу так с тобой поступить? — Она засмеялась, и все сосульки до самого ледяного свода зазвенели в унисон. — Это было бы слишком быстро. Я хочу насладиться твоими страданиями.

Локи приготовился выложить свой последний козырь, на его губах зазмеилась кривая улыбка. Отчаянный ход, несомненно, но он всегда был наиболее изобретателен в тяжелые времена.

— Ничего не получится, — сообщил он.

— Это почему же? — поинтересовалась Скади.

Локи усмехнулся. Он никогда еще не был так неуверен в себе, но это его последний козырь, и он сыграет его не без изящества.

— У меня есть Шепчущий, — ответил он.

Повисло очень долгое молчание.

Рунный хлыст медленно опустился на землю.

— Он у тебя? Где же?

Локи улыбнулся и покачал головой.

— Где?

В руке Скади угрожающе шевелился рунный хлыст, его кончик пытался дотянуться до Локи, точно ядовитые зубы змеи.

Локи нетерпеливо отмахнулся.

— Да ладно. Стоит мне сказать тебе, и я мертвец.

— Разумно, — согласилась Скади. — Ладно. Чего ты хочешь?

Мэдди замерла в тот самый миг, когда Локи упомянул о Шепчущем. В тревоге за Одноглазого она не сообразила, как опасно было брать с собой оракула в зал Спящих.

Зато теперь поняла это и принялась лихорадочно оглядываться по сторонам в поисках укрытия. К счастью, подумала она, ледяная пещера — быть может, единственное в Подземном мире место, где возможно спрятаться, поскольку световые подписи, прошивающие воздух, здесь такие яркие и такие многочисленные, что среди них даже мощные чары вроде Шепчущего могут какое-то время оставаться незамеченными.

Мэдди осторожно попятилась обратно за блок, за которым сперва укрывалась. Она поскребла его основание лезвием ножа и обнаружила, что может вынуть как раз столько мерзлой крупы, чтобы получилась дыра размером с Шепчущего. Запечатав дыру Юр и парой горстей слежавшегося снега, она изучила результат и решила, что сойдет.

Должно сойти, сказала она себе. Время поджимает, Одноглазый в тюрьме, и, хотя Локи едва ли друг ей, она не собирается так просто стоять и смотреть, как его зверски убивают. Поэтому Мэдди встала и спокойно пошла в сторону двух зашедших в тупик смертельных врагов.

Пока все нормально. Он выторговал немного времени.

Конечно, ему чертовски не повезло напороться на Скади, именно на Скади — Скади в ее полном обличье, злую, настороженную и сильную, как всегда. К тому же у Иса нет перевернутого положения, кроме того, Локи никогда не умел толком драться, даже в старые времена, полагаясь больше на ум, чем на оружие.

Ох уж этот ее рунный хлыст, мрачно подумал Локи. Несомненно, какой-то заговор Древних дней, когда еще хватало времени и сил, чтобы тратить их на подобную причудливую работу. Его самого хлыст не ударил — иначе он мог бы остаться без руки, но все равно Локи казалось, будто его треснули по костяшкам пальцев дубиной. Рука болела целиком, правая ладонь все еще ничего не чувствовала, и шансы сложить пальцы даже в самую простую руну в ближайший час были крайне низки.

Но он был жив, против всяческих ожиданий, и этого хватало, чтобы временно его подбодрить, по крайней мере…

Скади стояла спиной к Мэдди и узнала о ее приближении по внезапной боли, вспыхнувшей в глазах Локи. Она обернулась и увидела девочку не старше четырнадцати лет, которая уверенно шла к ним.

— Скади, — сказала девочка, — приятно познакомиться. Смотрю, вы с Локи увлечены беседой.

Локи сглотнул. Он проиграл во второй раз за день, и ощущение ему совсем не нравилось. Он слишком хорошо сознавал, что Мэдди может погубить его одним словом. И кто станет ее винить? Расстались они не слишком-то хорошо.

И все же, подумал Локи, надежда всегда есть. Его острый ум перебирал планы и возможности.

— Скади, — произнес он, — познакомься с Мэдди Смит.

Конечно, если Шепчущий у девчонки по-прежнему с собой, он пропал. И если она откажется подыграть, то он тоже пропал. Возможно, они оба пропали. Мэдди, конечно, сильна, но Скади намного старше и опытнее в битвах, а смертельный заговор на кончиках ее пальцев окончательно лишает их шансов, если дело дойдет до схватки.

Мэдди, однако, казалась веселой.

— Приятно познакомиться, Скади, — повторила она. — Полагаю, Локи сказал тебе, зачем мы здесь.

— Вообще-то нет, — возразил Локи. — Мы… беседовали о былых временах.

— Дело вот в чем, — начала Мэдди, наклоняясь и помогая ему встать. — Они поймали Одноглазого. И используют Слово.

Книга пятая

Спящие

И выйдет конь ал.

Апокалипсис, 9:8

— Когда? — изумился Локи.

— Сегодня днем.

— Тогда, возможно, они его еще не использовали, — произнес он.

Скади уставилась на Локи.

— Чего не использовали?

— Слово, разумеется.

Ежась, он начал расхаживать по залу, босые ноги бесшумно ступали по гладкому полу.

— Какое Слово? — с подозрением уточнила Охотница.

— О боги! — с досадой рявкнул Локи. — Все веселее и веселее. Мэдди, где Генерал?

— В кутузке, наверное.

— Что с охраной?

Мэдди пожала плечами.

— Человека два. Может быть.

— Тогда нам надо поторапливаться. Нельзя, чтобы Орден допросил его. Если они пронюхают, кто он и что знает…

Локи снова поежился от одной мысли об этом.

— Какое Слово? — повторила Скади. — Что еще за Слово и где Шепчущий?

Локи нетерпеливо поморщился.

— Послушай, детка, все несколько изменилось после Рагнарёка. Произошли кое-какие довольно важные подвижки в битве между Хаосом и Порядком, и если бы ты не проспала под горами последние пятьсот лет…

— Это была не моя идея! — прошипела Скади.

— Однако получилось удобно, не так ли? Как мило, что старина Ньёрд тебя пригласил, хотя ты, строго говоря, и не ван. Никаких экзаменаторов, никаких неудач, никакой Черной крепости…

Глаза Охотницы опасно загорелись.

— Придержи язык, Песья Звезда, или я его вырву.

— Ладно тебе, — отступил Локи. — Что я такого сказал?..

— Пожалуйста, — перебила Мэдди. — Времени нет. Одноглазому нужна помощь…

Скади насмешливо посмотрела на нее.

— Хочешь, чтобы я помогла ему?

— Ну да, — подтвердила Мэдди. — Разве он не Генерал?

Скади мрачно засмеялась.

— Для асов — возможно. Но не для снежных великанов. Не для моего народа. Какой бы союз между нами ни был когда-то заключен, война положила ему конец. Лично я считаю, что и он, и все вы можете катиться к Хель.

На мгновение Мэдди растерялась. Но потом ее охватило внезапное вдохновение.

— Шепчущий у него, — сообщила девочка.

Охотница замерла.

— Неужели? — спросила она, уставившись на Локи.

— Неужели? — повторил искренне удивленный Локи.

Скади вновь подняла рунный хлыст.

— Могла бы и догадаться, что ты лжешь, — сказала она.

— Я не лгал, — возразил Локи. — Я сказал, что знаю, где Шепчущий. Я не сказал, что он у меня при себе. Ради богов, Скади, поверь мне хоть немного. Да с какой стати я притащил бы его сюда? Я что, похож на идиота?

Мэдди тревожно глянула через плечо на ледяной блок, за которым спрятала Шепчущего.

— Значит, это было бы очень глупо?

— Очень, — уверил он.

Между тем Скади наблюдала за Мэдди.

— Итак, это ты разбудила меня, — произнесла она.

Мэдди кивнула.

— Я думала, ты поможешь. Шепчущий велел разбудить…

Она осеклась, осознав свою ошибку. Но было слишком поздно. Глаза Скади широко распахнулись.

— Он с тобой говорил?

— Ну… — начала Мэдди. — Всего разочек.

— Он сделал пророчество?

— Он велел мне разбудить тебя, — сказала Мэдди, горько жалея, что влезла во все это. — Слушай, ты собираешься помогать или нет?

— Собираюсь, — с ледяной улыбкой сообщила Охотница. — Но его я возьму с собой. Мы полетим вместе, найдем Генерала, заберем артефакт, и если его почему-либо там не окажется…

— С чего бы это ему там не оказаться? — спросил Локи.

— Дай попробую догадаться, — продолжила Скади. — Может, потому, что кто-то лжет мне, кто-то коварно считает, будто сможет убрать меня с пути, послав гоняться за несбыточным, а сам улизнет со своей маленькой подружкой и Шепчущим? В общем, нечто в этом роде. Так нам всем будет спокойнее. Как по-твоему?

Мэдди глянула на Локи.

— Я с вами.

— Не получится. — Он говорил неохотно, словно прикидывая безнадежные шансы. — Око Лошади запечатано. Выбраться через тоннели нельзя. В любом случае самоубийственно идти по земле в такой снег, а также тратить куда больше времени, чем мы можем себе позволить. Нет. Она права. Тот, кто хочет добраться до деревни, должен превратиться в птицу. Отсюда час полета, если все пойдет хорошо.

Кровь демона, кровь вана означала способность менять одно обличье на другое. Локи и Скади оба обладали этим умением. Мэдди слишком поздно поняла, что, пытаясь помочь, только подвергла Одноглазого еще большей опасности, чем прежде.

Локи тоже знал это — будучи глубоко нечестным, он не слишком доверял рассказу Мэдди, а перспектива вновь сразиться со Скади, на этот раз после часового полета, с Одноглазым в качестве единственного компаньона, наполнила его страхом.

— Дражайшая Скади, — начал он, — не то чтобы я не хотел лететь с тобой… мое самое пылкое желание — вновь рискнуть жизнью ради спасения Генерала, но…

— Никаких «но». Ты летишь со мной.

— Ты не поняла. — В голосе Локи звенело отчаяние. — Мои чары истощились. Я устал. Я ранен. Я до смерти замерз. Там снаружи была горная кошка размером с… Если честно, я огня не могу зажечь в таком состоянии, так что уж говорить о схватке с экзаменатором, вооруженным Словом!

— Хм, — нахмурилась Скади.

Локи прав. Теперь она это видела. Его цвета поблекли. Используя Беркану, она читала его боль ясно, как следы на снегу. Он не мог превращаться, не мог сражаться, странно, что он еще мог стоять прямо.

— Мне нужно поесть, — продолжал Локи. — Отдохнуть.

— Времени нет. Летим прямо сейчас.

— Но, Скади…

Скади отвернулась. Оставив Мэдди и Локи вдвоем, она принялась обыскивать обширную пещеру, изучать стены, пол и ледяные статуи, что росли из него. Вот рог из слоновой кости, вот водопад, вот гигантский стол, за ним корабль, мерцающий в лунном свете, усыпанный бриллиантами от носа до кормы.

— Мэдди, прошу тебя. Ты должна мне помочь, — говорил Локи тихо и настоятельно. — Я пообещал ей Шепчущего. Когда она узнает, что у меня его нет…

— Верь мне, — перебила Мэдди. — Я что-нибудь придумаю.

— Серьезно? Но это же замечательно. Прости, что я не падаю с благодарностью к твоим ногам прямо сейчас…

— Я же сказала, я что-нибудь придумаю.

Скади помедлила мгновение, затем продолжила двигаться, искать; ее бледные волосы сверхъестественно мерцали.

— Что ты делаешь? — спросила Мэдди, глядя, как Охотница заходит в зал Спящих все глубже и глубже.

— Ищу помощь, — сообщила та с сарказмом. — Для нашего бедного, усталого друга.

— О нет! — выдохнул Локи.

— Ну что еще? — спросила Мэдди.

— Полагаю, она собирается еще кого-то разбудить. — Локи зарылся лицом в ладони. — Боги, — прошептал он, — только этого нам не хватало. Еще кого-нибудь по мою душу.

«Еще кого-нибудь по мою душу», — сказал Локи, но вторая женщина, вышедшая из Зала Спящих, походила на ледяную Охотницу не больше, чем сливки на гранит.

Эта вторая женщина была кругленькой, мягкой и золотистой, цветы мерцали в ее длинных волосах, и Ар, зеленая руна Изобилия, сияла на лбу. Ее взгляд упал на Мэдди и оказался открытым, доверчивым и немного растерянным, как у ребенка, мечтающего угодить.

Очарование этой странной, похожей на дитя женщины было столь велико, что даже Мэдди, у которой имелось довольно причин не любить красоток с ярко-желтыми кудряшками, ощутила, как воздух пещеры немного потеплел при ее появлении и вроде как запах далекими садами, спелой клубникой и свежим медом в сотах.

Скади шла за ней на некотором расстоянии, словно не желая приближаться к чему-то столь непохожему на нее.

Локи тоже узнал ее. Улыбающаяся женщина шла к нему, и Мэдди видела на лице Локи смесь облегчения и чего-то похожего на смущение.

— Кто это? — прошептала Мэдди.

— Идун, — ответил он. — Целительница.

— Вот он, — отрывисто произнесла Скади. — А теперь заставь его пошевеливаться, и побыстрее.

Идун уставилась на Локи широко распахнутыми глазами.

— Дорогой мой! Во что ты на этот раз вляпался?

Он скорчил рожу.

— Я? Ни во что.

— Веди себя хорошо, Локи, а то не получишь яблока.

Идун, подумала Мэдди, хранительница волшебных фруктов, которые лечат болезни и даже старость. Если верить сказкам, золотые яблоки находятся в золотом же ларце. Но фрукт, который Идун протягивала Локи, был маленьким, желтым и завернутым в листья, он больше походил на дичок, чем на что-то другое, однако его аромат, мощный даже в промерзлом воздухе пещеры, был всем: зеленым летом, сливочным жнивнем, набитыми в пригоршню сухими листьями.

— Съешь его, — велела Скади, поскольку Локи медлил.

С не слишком довольным видом он повиновался. Какое-то мгновение казалось, что ничего не происходит, но потом Мэдди увидела, как подпись Локи внезапно разгорается, из тусклой, как синяк, становится живой, сияющей. Недавно она угасала, теперь же гудела от силы, что потрескивала в волосах и на кончиках пальцев и быстро переливалась по всему его телу, как огонь святого Сепуке.

Результат последовал незамедлительно. Локи выпрямился, глубоко вздохнул, потрогал ребра, раненую руку, отметины от кошачьих когтей и обнаружил, что полностью исцелился.

— Ну как, лучше стало? — спросила Идун.

Локи кивнул.

— Прекрасно, — сказала Скади. — В путь. Да, Локи…

— Что?

— На случай, если ты думаешь меня надуть…

— Кто, я?

— Я буду следить за тобой. — Скади улыбнулась. — Как ястреб.

Чтобы пересечь долину, им хватило бы часа. Через десять минут орлица и маленький коричневый ястреб вылетели по направлению к деревне Мэлбри. Локи сказал, что без крыльев за ними не угонишься, и все же Мэдди ужасно не хотелось оставлять Одноглазого на милость Охотницы, когда та поймет (а она неизбежно поймет), что ее обманули.

От Идун, как она вскоре обнаружила, помощи ждать не приходилось. Та достаточно внимательно выслушала рассказ Мэдди, но, похоже, не увидела в нем ничего опасного или неотложного.

— Один что-нибудь придумает, — заверила она и, по-видимому, сочла, что это успокоит девочку.

Но Мэдди не успокоилась.

— Должен быть способ, — сказала она. — Это все я виновата. Я взяла Шепчущего…

Идун сидела на ледяной глыбе и напевала. При упоминании имени Шепчущего она замолчала, и легкое беспокойство исказило ее черты.

— Те старые чары? — уточнила она. — Их лучше не трогать. От них никогда не было проку, одни только плохие новости.

Идун вытащила из волос гребешок, осмотрела его и снова принялась напевать, ее голос тонкой сладостной нитью парил в морозном воздухе.

Мэдди было ясно, что, какими бы силами Идун ни обладала, сейчас они ей ни к чему. Безумные идеи о том, чтобы пробить себе мыслями-взрывами выход из пещеры, были соблазнительными, но непрактичными. Девочка знала, что не поспеет в деревню вовремя, как бы ни старалась.

Оставалось одно решение, и, рассматривая его со всех сторон, взвешивая преимущества и недостатки, она все больше и больше убеждалась, что это ее единственная надежда.

— Выбора нет, — сказала она наконец. — Я должна разбудить еще одного Спящего.

Идун рассеянно улыбнулась.

— Было бы чудесно, дорогая. Совсем как в старые времена.

Мэдди подумала, что возрождать старые времена — последнее, что им сейчас нужно, но другого выхода она не видела. Вопрос в том, кого разбудить? И как ей убедиться, что, если она кого-то разбудит, все не станет еще хуже?

С тяжелым сердцем и Берканой, мерцающей на кончиках пальцев, Мэдди направилась к остальным Спящим. Идун хвостиком шла за ней по пещерам, как потерявшийся ребенок, напевая и восхищаясь огнями и цветами. Мэдди заметила, что, куда бы ни ступила Идун, лед быстро таял, превращаясь в морозные цветы и ледяные гирлянды, отмечавшие ее путь. Девочка не раз с опаской поглядывала на цепи сосулек, подвешенные над их головами, и старалась не думать о том, что случится, если Идун остановится где-то слишком надолго.

Вместо этого Мэдди сосредоточилась на Спящих. Они лежали в своих ледяных колыбелях, недвижные и мерцающие под сетью рун. Из семи осталось пятеро — четверо мужчин и одна женщина, — и некоторое время Мэдди бродила от одного к другому, пытаясь решить, кого выбрать.

Первым был мужчина мощного телосложения, с косматыми волосами и бородой, курчавой, точно пена. Его подпись была синей, как океан, он носил руну Логр под туникой из чего-то вроде мелкой чешуи, его ноги, крупные и красивые, были босыми.

Мэдди без труда узнала его по рассказам Одноглазого и сразу решила, что и речи быть не может о том, чтобы его разбудить. То был Ньёрд, Владыка Моря, один из настоящих ванов, бывший муж Скади, Охотницы. Их брак распался из-за непримиримых различий, но в то же время Мэдди чувствовала, что вернее будет Ньёрда пока не трогать.

Второй Спящий был похож на Ньёрда, с бледной кожей и светлыми волосами ванов, но Мэдди чувствовала исходящее от него тепло, которого не было во Владыке Моря. Он тоже был воином, с руной Мадр на груди и подзорной трубой на шее. Мэдди не сразу поняла, кто он, но в конце концов сообразила, что это златозубый Хеймдалль, вестник асов и недремлющий Страж Радужного моста. Даже подо льдом его ярко-синие глаза оставались открытыми и бдительными.

Мэдди прошла мимо него, дрожа от тревоги. Из собранных ею историй она знала, что Хеймдалль, верный Одину и асам, тем не менее страстно ненавидел Локи и вряд ли отнесется с симпатией к любому пытающемуся ему помочь.

Третьим был Браги, муж Идун. Высокий мужчина с руной Сол на руке и цветочным венком вокруг головы. Он выглядел благородным (Мэдди слышала о нем в основном как о превосходном певце и поэте), и она с удовольствием бы его выбрала, но Браги, как она знала, не был другом Локи, и ей не хотелось объяснять ему его роль — или, разумеется, свою — в том, что становилось настоящим клубком лжи.

Четвертый Спящий был закован в золото, золотом мерцали его длинные волосы. На его лбу сверкала руна Фе, рядом с ним лежал сломанный меч.

По соседству — на расстоянии вытянутой руки — покоилась последняя Спящая, женщина яркой и беспокойной красоты. Фе украшала ее, драгоценные камни искрились в ее волосах, ожерелье витого золота охватывало горло, ловя свет даже сквозь лед. Она удивительно походила на лежащего рядом Спящего, и Мэдди сразу поняла, что это Фрей и Фрейя, близнецы Ньёрда, которые вместе с ним присоединились к асам во времена Шепчущего.

Мэдди руками смахнула рыхлый снег с лица последней Спящей. Фрейя спала, прекрасная и безмятежная, ничем не выдавая своих чувств.

Осмелится ли она разбудить ее? Может ли она вообще быть уверена, что Фрейя — или любой из ванов — окажется полезнее, чем Скади или Идун? Конечно, Скади — единственная, ставшая ваном лишь в браке. Она происходит из снежных великанов Севера — жестокой расы, с которой боги заключили хрупкое перемирие. Разумеется, Мэдди очень не повезло, что Скади проснулась первой. Наверняка другие ваны окажутся милыми и готовыми спасти своего Генерала.

Мэдди быстро прокрутила в голове все, что помнила о Фрейе: «Богиня Желаний, Фрейя прекрасная, Фрейя изменчивая, соколиный плащ Фрейи…»

Да. Вот оно.

Внезапная надежда охватила Мэдди. Перед ней неярко, но отчетливо замерцала перспектива, от которой ее сердце вновь заколотилось.

Руны казались знакомыми, быстро вспыхивая в ее пальцах. Сеть, сковавшая их, тоже бурлила нетерпением. Путы зудели, чары властно сверкали.

Мэдди потянулась рукой за ними — за связкой разноцветных лент, как на майском шесте. Она потянула — и вся путаница развалилась, расплелась, разорвалась в бешеном вихре цветов и оттенков.

На этот раз лед не разбился, а растаял, и Спящая осталась лежать, мокрая, но невредимая, потирая глаза и деликатно зевая.

— Кто ты? — спросила она.

Мэдди как можно быстрее объяснила. Поимка Одноглазого, пробуждение Скади, экзаменатор, Шепчущий, Слово. Фрейя слушала, широко распахнув голубые глаза, но, едва Мэдди упомянула имя Локи, они вновь сузились.

— Предупреждаю, — сухо сказала Фрейя. — У меня есть… определенные разногласия с Локи.

Мэдди на мгновение задумалась, есть ли хоть кто-нибудь в Девяти мирах, у кого нет разногласий с Локи.

— Пожалуйста! — взмолилась девочка. — Одолжи мне свой плащ. Я же не прошу тебя пойти со мной.

Фрейя критично осмотрела ее.

— Запасного у меня нет, — сообщила она. — Постарайся не испортить его.

— Я буду очень осторожна.

— Гм. Надеюсь.

Через мгновение плащ очутился в руках Мэдди. Плащ был из трюков и перьев, легкий, как пригоршня воздуха. Она набросила его на плечи, ощущая восхитительное шуршащее прикосновение перьев к коже, и в тот же миг он начал изменяться по форме ее тела.

Похоже, оперение было исполнено чар. Руны и путы прошивали его насквозь. Мэдди чувствовала, как они вгрызаются, болезненно пускают корни в ее плоть и кости, превращая ее в нечто иное.

Это было блаженство, и это был кошмар. За несколько мгновений ее мышцы удлинились, зрение стало в тысячу раз острее, из рук и плеч выросли перья. Мэдди открыла рот от изумления, но из него вылетел лишь резкий птичий крик.

— Готово. Тебе идет, — сообщила Фрейя, наклоняясь, чтобы оценить результат. — Да, когда захочешь его снять, просто брось перевернутую Наудр…

«Как?» — подумала Мэдди.

— Ты сумеешь, — уверила Фрейя, — Главное, не забудь его вернуть.

Ей потребовалось несколько минут, чтобы привыкнуть к крыльям. Мучительно долго она беспорядочно била крыльями, смущенная изменившейся перспективой и испуганная замкнутым пространством. Затем Мэдди обнаружила просвет и, словно брошенный камень, метнулась сквозь него в ночь. Свобода, подумала она. Воздух! Долина висела под ней, точно затканный серебром гобелен. Ледник, извилистая дорога, бегущая вниз по перевалу Хиндарфьялль. Небо было усыпано звездами, луна ослепительно сверкала. Радость, возбуждение полета были столь сильными, что какое-то время девочка с воплями просто позволяла им тащить себя в озаренное небо.

Но потом Мэдди вспомнила о деле и с трудом овладела телом. Новые глаза примерно в миле впереди видели ястреба с орлицей — Локи и Скади, несущихся к Мэлбри.

Поля под ними начинали менять цвет с желтого, как в жнивень, на бурый, как в конце года. В Мэлбри еще горело несколько огней, и запах дыма от костров реял над землей точно знамя. Мэдди знала, что где-то среди этих огней не спит ее отец, пьет пиво и глядит на небо. Ее сестра дрыхнет без сновидений на ложе из голых досок, кружевной чепец натянут на ярко-желтые кудряшки. Полоумная Нэн Фей сидит у себя в домике и разговаривает с кошками.

А Одноглазый? Что он делает? Он спит? Страдает? Надеется? Боится? Он обрадуется ее появлению или разозлится от того, как плохо она справилась? И, что важнее всего, станет ли он подыгрывать? А если станет, то кому?

Полночь. Могущественный час.

Часы на церковной башне пробили двенадцать раз, затем, через минуту, еще двенадцать. В маленькой спальне под отвесом крыши пасторского дома приезжий экзаменатор, который только того и ждал, чуть улыбнулся удовлетворенно. Все ритуалы выполнены. Он принял ванну, помолился, помедитировал и попостился. Теперь пора.

Он был голоден, но приятно, устал, но не был вял. Экзаменатор снова отказался от предложенной Парсонами домашней еды, и появившееся в результате легкое головокружение более чем компенсировалось обновленной силой концентрации.

На кровати, у него под боком, лежала раскрытая Книга Слов. Теперь наконец, со знакомой дрожью наслаждения и страха, он позволил себе изучить соответствующую главу. Такая сила, неясно думал он, такая опьяняющая, неописуемая сила.

— Не моя, а твоя, о Безымянный, — прошептал он. — Говори не во мне, но сквозь меня…

Он уже чувствовал ее на кончиках пальцев. Вставая из пергамента, она озаряла его: невыразимая мудрость Древних дней, желание, знание, чары…

Чур меня! Экзаменатор отогнал искушение гимном. Не моя, а твоя сила Слова.

Так-то лучше. Возбуждение немного ослабло. Ему надо работать, и поскорее, надо выявить агента беспорядка — одноглазого мужчину с рунной меткой на лице.

Та рунная метка. Он снова подумал о ней и задрожал от тревоги. Мощные чары, даже перевернутые — так гласила Книга Слов, а в Книге Выдумок были строки — неясные строки, написанные словами столь древними, что их почти невозможно было понять, — которые намекали на некую темную и опасную связь.

«По метке его узнаете его».

Да. Вот оно, распутье. Если бы только экзаменатор закончил учебу, остался бы в Универсальном городе еще лет на десять, то смог бы довериться чутью. А так он во многом до сих пор новичок. Новичок и одиночка. Но если Райдо означает именно то, что он думает, то ему отчаянно нужна помощь магистров, и поскорее.

Всаднику, отправившемуся в далекий Универсальный город, могут потребоваться недели, чтобы привести помощь. Чужаку хватит времени, чтобы восстановить силы и связаться со своими приспешниками. И тем не менее до сих пор экзаменатору приходилось сдерживаться. Книгой Слов не следует легкомысленно пользоваться в любое время, и гимны наивысшей силы — Путы, Вызовы и Казни — особенно запретны. Но еще строже запрещено Общение — цепочка гимнов, к помощи которой можно прибегать лишь в случае величайшей необходимости. Член Ордена может передать сообщение остальным. Это ритуал невероятной силы, слияние умов и знаний, мысленная связь с самим Безымянным.

Экзаменатор знал, что Общение опасно. Одни утверждали, что оно сводит с ума того, кто его применяет, другие говорили о блаженстве, слишком ужасном, чтобы его описать. Сам он никогда еще его не использовал. Не было необходимости. Но теперь, думал он, возможно, придется.

Его глаза вновь скользнули на Книгу Слов, открытую на первой главе, главе «Взывания». Единственный гимн венчал первую страницу, под ним располагался список имен.

Экзаменатор прочел: «Кого назвал, того связал».

Он углубился в чтение.

Через пятнадцать минут он определился. Решение нельзя дольше откладывать. Какому бы риску он ни подверг свой рассудок, ему придется осуществить Общение с Орденом.

Он отчасти сожалел об этом — пока что чужак один, и привлечь Орден означает утратить независимость, — но блаженное облегчение было сильнее. Пусть кто-то другой примет ответственность, думал он. Пусть кто-то другой принимает решения.

Конечно, не исключено, что он неверно истолковал знаки. Но даже это было бы облегчением. Уж лучше терпеть насмешки коллег, чем жестко казнить себя за то, что позволил врагу ускользнуть из неопытных пальцев.

Он представил слова Книги. Все следует произвести согласно правильной процедуре, напомнил он себе. Его сознание должно быть широко распахнуто во время Общения, нужно увериться, что даже тень тщеславия не запятнает его. Ему понадобилось десять минут, чтобы достичь необходимого состояния безмятежности, и еще пять — чтобы набраться храбрости и произнести Слово.

Руна Ос звучала неизвестно как долго. То была неслышимая нота пронзительного резонанса, что прорезала мрак. По всей долине псы насторожили уши, спящие проснулись, деревья уронили последние листья, мелкие животные съежились в норах и гнездах.

Мэдди ощутила ее как воздушную яму, втянувшую и закружившую ее.

Локи увидел ее как глубокую темную рябь, прокатившуюся по долине.

Скади не услышала и не увидела ее, все внимание Охотницы было сосредоточено на маленьком ястребе впереди. На мгновение экзаменатор ощутил их присутствие. Мгновение экзаменатор был везде: парил в воздухе, крался по земле, сидел в кутузке, прятался под холмом. Сила вскипела в нем, ужасная и удивительная. Он потянулся сознанием дальше, коснулся Края Света и путаницы сознаний, ожидавших его. Внезапно он очутился там — в кабинете, библиотеке, келье, — сливаясь, касаясь, общаясь со всеми душами Ордена, не прибегая к словам.

Какое-то время сознания галдели одновременно, как голоса в толпе. Экзаменатор старался удерживать связь и сохранять рассудок. Теперь он мог различить отдельные голоса магистров и профессоров. Совет двенадцати — высший орган Ордена, в котором принимаются все решения и упорядочивается вся информация.

Внезапно все замолчали. Экзаменатор услышал единственный Голос, который обратился к нему по истинному имени.

«Элиас Рид», — нараспев произнес Голос.

Экзаменатор резко вдохнул. Уже почти сорок лет он не слышал своего имени. Он отказался от него, как и все подмастерья, ради безопасности и анонимности в Ордене. Из практических соображений он получил взамен номер — 4421974, который был выжжен на его руке во время посвящения.

Давно забытый звук собственного имени наполнил его необъяснимым страхом. Он чувствовал себя беззащитным, одиноким, крайне уязвимым под испытующим взглядом намного более сильного разума.

«Я вас слышу, магистр», — подумал он, борясь с желанием убежать и спрятаться.

Голос — который был не совсем голосом, а скорее светом, проникавшим прямо в его тайное «я», — как будто тихонько хихикнул.

«Тогда расскажи мне, что видишь», — приказал он, и экзаменатора немедленно пронзило невыносимо ужасное, невыносимо мучительное чувство: будто нечто безжалостно пролистывает страницы его сознания.

Вреда оно не причиняло, но все равно было больно. Секреты раскрывались, слабости обнажались, ветхие воспоминания съеживались под безжалостным светом. Вопрос о сопротивлении не стоял. Под испытующим взглядом Элиас Рид открыл душу — да, до последнего кусочка: каждое воспоминание, каждое честолюбивое желание, виноватое наслаждение, слабое возмущение, каждую мысль.

Экзаменатор остался пустым, рыдающим в смятении. Теперь его охватил новый страх, что Орден наблюдает и разделяет происходящее. Все подмастерья, все профессора, все магистры, вся мелкая сошка. Все здесь, все судят его сейчас.

Время остановилось. Замкнувшись в своем горе, экзаменатор сознавал, что в кабинетах Края Света ведутся споры. Голоса гудели вокруг него, взмывали от возбуждения. Ему было все равно. Он хотел спрятаться, умереть, зарыться глубоко в землю, где никто никогда его не найдет.

Но Голос еще не закончил с Элиасом Ридом. Сейчас он тасовал последние несколько часов, вникая безжалостно подробно в дела на холме, в приезд пастора и поимку чужака — особенно чужака, — просеивая и сличая каждую деталь, рассматривая каждый нюанс каждого слова, которое тот произнес.

«Еще», — требовал Голос.

— Магистр… я… — промямлил экзаменатор.

«Еще, Элиас. Мне нужно еще».

— Прошу вас! Магистр! Я все рассказал!

«Нет, Элиас. Ты видишь больше».

И в этот миг он осознал, что действительно видит. Словно око распахнулось в его сознании и уставилось за мир, в какую-то другую, сказочную обитель огней и цветов. Его глаза расширились.

— Ого! — выдохнул он.

«Смотри хорошенько, Элиас, расскажи мне, что видишь».

Это было откровение. Забыв о своем горе, экзаменатор жадно пил его. Все вокруг него живо: цвета за деревьями, следы-подписи за домами. Даже его собственная рука, большой и указательный пальцы которой были соединены в круг, отбрасывала яркий след, мерцающий на фоне темного воздуха. Несомненно, даже Небесная цитадель не могла быть прекраснее…

«Кончай таращиться и выгляни наружу».

— Простите, магистр, я…

«Наружу, я сказал!»

Он распахнул окно и перегнулся через подоконник, вновь всматриваясь в кольцо пальцев. Ночь тоже была прошита узорами: блекнущими следами множества цветов, в основном тусклых, некоторые из них, точно метеоры, пересекали небо. Самый яркий горел над кутузкой: след цвета крыла зимородка, стреляющий искрами в звездное небо.

В этот миг Элиас Рид узнал человека со шрамами и закрыл лицо дрожащими руками.

«Отличная работа, Элиас, — похвалил Голос. — Безымянный благодарит тебя за труды».

Связь слабела, поднимался несдержанный гул множества голосов, в то время как Единственный Голос стихал. Элиас Рид чувствовал, как его сознание съеживается. Общение подходило к концу. Однако видения — чудесные видения — оставались, лишь чуть потускнели, словно увиденное однажды сохранялось навсегда.

«Дар, — сообщил Голос. — За верную службу».

Экзаменатор пошатнулся. Теперь, когда его сознание снова принадлежало ему, он начал понимать, какую выдающуюся честь ему оказали. «Дар, — подумал он, — дар самого Безымянного…»

— О Безымянный, — завопил он, — что мне делать?

И получил безмолвный ответ.

Когда церковные часы пробили половину первого ночи, Элиас Рид — экзаменатор номер 4421974 — лег на пол гостевой спальни Парсонов, обхватил голову руками, задрожал и зарыдал от ужаса и восторга.

Между тем в кутузке все было тихо. Перед наступлением темноты два охранника стояли у двери, но в похожем на печь здании звуков после ухода экзаменатора не раздавалось.

Тем не менее охранникам — Дориану Скаттергуду из Фоджес-Пост и Тьясу Миллеру из Мэлбри — были оставлены очень строгие, особые указания. Если верить Нату Парсону, на совести чужака уже два несчастья, поэтому ни в коем случае нельзя отвлекаться.

Хотя с виду борец из него никакой, экзаменатор сковал его по рукам и ногам, связал пальцы, засунул плотный кляп в рот, чтобы тот не мог говорить.

Последняя мера казалась Дориану Скаттергуду несколько чрезмерной — в конце концов, парню нужно дышать, — но Дориан был просто охранник, как сказал Нат Парсон, которому платят не за то, чтобы он задавал вопросы.

В любое другое время Дориан не преминул бы заметить, что, собственно говоря, ему вообще не платят, но присутствие экзаменатора из Универсального города сделало его осмотрительным, и он вернулся на пост, не проронив ни слова, что не улучшило ему настроения. Скаттергуды — влиятельное в долине семейство, и Дориану не нравилось выслушивать приказания. Возможно, именно поэтому он, несмотря на запрет, решил проверить, как там пленник, как раз когда часы на церковной башне пробили полночь.

Войдя в кутузку, он обнаружил, что пленник еще не спит. Ничего удивительного: вряд ли кто-либо смог бы уснуть в его положении. Единственный глаз пленника мерцал в свете факела, лицо его было напряженным и неподвижным.

Дориан Скаттергуд был добродушным парнем. Он разводил свиней, превыше всего ценил спокойную жизнь и не любил никаких неприятностей. Вообще-то он приходился Адаму дядей, но имел мало общего с остальным семейством, предпочитая заниматься своими делами и не встревать в чужие. Он переехал в Фоджес-Пост несколько лет назад, покинув Мэлбри, Ната Парсона и остальных Скаттергудов. Никто, кроме его матери, не знал, что у него тоже есть рунная метка на правом плече — сломанная Турис, Колючка, которую мать, как смогла, спрятала при помощи раскаленного железа и сажи. Хотя он никогда не выказывал каких-либо признаков владения неестественными силами, в долине его знали как скептика и вольнодумца.

Понятно, что это не прибавило ему симпатии Ната Парсона. Отношения между ними были напряженными, к тому же десять лет назад Нат обнаружил, что одна из свиноматок Дориана — Черная Нелл, отличная производительница со сломанной рунной меткой и злым нравом, — сожрала собственных поросят. Такое иногда случается, свиньи-производительницы — довольно странные существа, а старая Нелли всегда была темпераментной. Но пастор раздул из мухи слона, воззвал к епископу — пресвятые Законы! — и практически обвинил Дориана в неестественном поведении.

В результате дела Дориана несколько пошатнулись — вообще-то кое-кто в деревне до сих пор не разговаривал с ним, — отчего он стал испытывать к пастору крайнее недоверие. На счастье Одина, разумеется, поскольку это означало, что из всех деревенских Дориан был наиболее склонен не подчиняться приказам Ната.

Сейчас он смотрел на пленника. Тот определенно выглядел безобидным. Наверное, всунутый между зубами чужака кляп, который удерживали ремень и удила, причинял ему боль.

Интересно, зачем Нату непременно надо было вставить ему кляп? Скорее всего, просто из подлости.

— Ты в порядке? — поинтересовался Дориан у пленника.

Разумеется, Один ничего не ответил. Кляп не позволял ему даже вдохнуть хорошенько.

Дориан подумал, что он и с пахотной лошадью не стал бы так обращаться, что уж говорить о человеке. Он подошел чуть ближе.

— Дышать можешь? — спросил он. — Кивни, если можешь.

Тьяс Миллер на улице начал нервничать.

— Что там еще? — прошипел он. — Ты должен стоять на страже.

— Минутку, — попросил Дориан. — По-моему, он не может дышать.

Тьяс просунул голову в дверь.

— Выходи, — настаивал он. — Сюда и заходить-то нельзя.

При виде Дориана у него отвисла челюсть.

— Пастор велел к нему не подходить, — запротестовал он. — Он сказал…

— Пастор много чего говорит, — перебил Дориан, наклоняясь, чтобы вытащить кляп изо рта пленника. — Иди на улицу и следи за дорогой. Я уже выхожу.

Ремень был тугим. Дориан развязал его, затем осторожно вытащил кляп из зубов пленника.

— Предупреждаю, приятель. Одно слово — и ты получишь его обратно.

Один посмотрел на него, но ничего не сказал.

Дориан кивнул.

— Наверняка тебе хочется пить.

Он вытащил из кармана фляжку и поднес ее к губам пленника.

Чужак выпил, не сводя глаза с кляпа в руке Дориана.

— Я бы на всю ночь его вытащил, — сказал Дориан, поймав его взгляд, — но я на службе. Понимаешь?

— Еще пару минут, — прошептал Один, рот которого кровоточил. — Чем я могу навредить?

Дориан подумал о Мэтте Ло и Яне Гудчайлде и засомневался. Он не верил и половине того, что пастор ему наплел, но Тьяс Миллер видел мысль-меч своими глазами, видел, как та проходит сквозь плоть, словно сквозь сталь.

— Пожалуйста, — попросил Один.

Дориан бросил взгляд через плечо туда, где Тьяс стоял снаружи двери на страже. Парень вполне основательно скован, подумал он. Даже пальцы накрепко связаны.

— Ни слова, — повторил он.

Пленник кивнул.

— Ладно, — сказал Дориан. — Полчаса. Не больше.

Следующие тридцать минут Один трудился почти в тишине. Его чары все еще были слабы, но даже если бы они были сильнее, изобразить руны Старого алфавита связанными руками было почти невозможно.

Вместо этого он сосредоточился на заговорах — маленьких словесных заклинаниях, которые не требуют много волшебства. Но все равно было тяжело. Несмотря на воду, в горле пересохло, а рот болел так сильно, что сложно было говорить.

Но он тем не менее попытался. Перевернутая Наудр развязала бы ему руки, но на этот раз она угасла, едва ли выбив хоть искру. Он попробовал снова, через силу выговаривая слова потрескавшимися губами:

Нужда выбора не оставляет.

Голый на морозе замерзает.

Возможно, ему лишь показалось, но ремни на левой руке вроде как немного ослабли. Однако недостаточно. С такой скоростью ему придется бросить дюжину заговоров, чтобы освободить всего один палец. А тогда уже можно будет попробовать заклятие, если хватит времени, если чары выдержат и если охранник…

Пробили часы на церковной башне. Половина первого ночи. Пора.

Между тем меньше чем в миле Мэдди неуклонно приближалась к орлице и ястребу. Она держалась высоко над ними, далеко вне их поля зрения, и почти не сомневалась, что ее не заметили. Она немного отклонилась вправо, не снижая высоты, и окинула долину соколиным взором.

Она видела кутузку — приземистое маленькое здание недалеко от церкви. Снаружи стоял охранник, другой, похоже, приглядывал внутри. «Всего двое. Прекрасно», — подумала Мэдди.

В остальном везде было вполне тихо. Никаких полицейских, никакой необычной суеты. Гостиница «Семь Спящих» закрылась на ночь, в ней светился лишь один огонек — несомненно, миссис Скаттергуд нашла другую несчастную душу себе в уборщицы.

На улице за «Семью Спящими» пара запоздалых кутил брела домой, пошатываясь и беседуя на повышенных тонах. Одного из них Мэдди узнала сразу — это был Одун Бриггс, кровельщик из Мэлбри, но чтобы узнать второго, ей потребовалось несколько секунд.

Вторым был ее отец, кузнец.

Это был шок, но Мэдди полетела дальше. Она не могла себе позволить задержаться. Она лишь надеялась, что, если начнется заварушка, Джеду хватит благоразумия держаться подальше. В конце концов, он ее отец, и она хотела бы, чтобы он да и все жители деревни были в безопасности, когда начнут летать искры.

Она достигла окраин Мэлбри. Меньше чем в ста ярдах впереди ястреб и орлица начали снижаться.

Мэдди стремительно нырнула вниз головой, круто падая со своей большей высоты. Она метнулась к церковной башне, спряталась за ее пузатым шпилем и, махая крыльями, неуклюже опустилась в пустынном дворе.

Снять соколиный плащ оказалось несложно. Пожатие плечами, заговор — и он упал на землю. Мэдди старательно увязала его и засунула за пояс. В отличие от остальных с их обличьями на ней под соколиным плащом сохранилась одежда. Хорошо. Она выиграла немного времени. Мэдди огляделась. Никого. В церкви темно, в доме пастора тоже. Единственный огонек мерцал из-под навеса крыши. Хорошо, снова подумала Мэдди. Она нашла дорожку, сожалея о потере птичьего ночного зрения, и тихо побежала по ней к деревенской площади, пустынной теперь, когда часы на церковной башне пробили половину второго.

Пора.

В небе над Мэлбри время Локи истекало. Он отчаянно размышлял весь полет, но до сих пор не нашел решения своей личной проблемы.

Если он попытается сбежать — орлица поймает его и разорвет на кусочки когтями.

Если останется — столкнется с одним (или двумя) врагами, у каждого из которых нет повода его любить. Он знал, что его власть над Скади продлится лишь до тех пор, пока она не поймет, что он снова солгал ей. Что до Генерала — какого снисхождения он может от него ожидать?

Даже если ему удастся сбежать — возможно, во время схватки или в замешательстве — надолго ли? Если Один спасется, он скоро явится за ним. А если не он, то ваны.

Дело плохо, подумал Локи, начиная снижение. Единственная его надежда — на то, что малышка Мэдди примет его сторону. Шансов маловато. С другой стороны, она могла убить его, но не убила. Он не знал, что это значит, но, быть может…

Орлица за его спиной резко крикнула: «Скорее!» — и Локи послушно нырнул вниз.

«Ночь пылает тайными звездами» — так сказал себе экзаменатор, когда вышел на морозный воздух и увидел сквозь магическое кольцо пальцев светящиеся следы тысяч приходов и уходов, обретающих вокруг него жизнь.

«Так вот что видит Безымянный, — подумал он, глядя в озаренное небо. — Интересно, почему Он не сходит с ума?»

Экзаменатор было несколько ошеломлен грузом своего нового знания. А потом увидел нечто, что заставило его резко задержать дыхание: два светящихся следа, фиолетовый и льдисто-голубой, несущиеся, точно кометы, к Мэлбри. «Новые демоны, — подумал он и еще сильнее прижал Хорошую Книгу к своей тощей груди. — Новые демоны. Надо спешить».

Через несколько минут он подошел к кутузке. С удовольствием экзаменатор отметил, что охранники стоят на страже, хотя один из них тревожно глядит на него, словно боясь порицания.

— Что? — резким голосом спросил он.

Оба охранника покачали головами.

— Тогда вы свободны, — сообщил экзаменатор, потянувшись за ключом. — Сегодня вы мне больше не понадобитесь.

На лице тревожного охранника отразилось облегчение, он небрежно отдал честь и отправился по своим делам. Второй — Скаттергуд, если экзаменатор не забыл его имя, — похоже, хотел задержаться. Его цвета тоже казались немного неправильными, словно он нервничал или имел что-то на уме.

— Уже довольно поздно, — сообщил он достаточно вежливо, но с вопросительной интонацией.

— И что? — отозвался экзаменатор, который не привык, чтобы его решения оспаривались.

— Ну, — начал Дориан, — я подумал…

— Это я и сам умею, приятель, — ответил экзаменатор, складывая пальцы кольцом.

Цвета Дориана резко потемнели, и экзаменатор понял, что парень не нервничает, как он сначала предположил, — на самом деле он злится. Однако это его не беспокоило. За свою карьеру он постоянно имел дело с деревенщинами и привык, что подобный народ часто не одобряет работу Ордена.

— Приятель? — повторил Дориан. — Ты кого назвал приятелем?

Экзаменатор шагнул к нему.

— Уйди с дороги, приятель, — прошипел он, не сводя глаз и улыбнувшись, когда цвета охранника, мерцая, превратились из злобно-красного в неуверенно-оранжевый, а потом и вовсе в грязно-бурый.

Грубиян опустил глаза, пробормотал что-то банальное и ушел в ночь, бросив назад единственный взгляд затаенного негодования.

Экзаменатор пожал плечами.

«Деревенщина», — подумал он.

Элиас Рид, иначе известный как экзаменатор номер 4421974, не догадывался, что ему не стоит использовать это слово так часто.

Дверь открылась, и Один поднял взгляд. Он еще далеко не освободился, но, теребя и разминая ремни на правой руке, сумел вытащить три пальца. Немного, но для начала хватит, спасибо Дориану Скаттергуду. Это стало для экзаменатора полной неожиданностью.

Он самоуверенно вошел в кутузку, удобно зажав Хорошую Книгу под мышкой. Он почти забыл страдание Общения, то ощущение собственной никчемности и понимание, что даже самые незначительные и интимные части его тайного «я» вывернуты наизнанку под небрежным испытующим взглядом чего-то неизмеримо более могущественного.

Сейчас он чувствовал себя хорошо. Сильным. Властным.

Вооруженный новым знанием, экзаменатор видел теперь, что то, что он принимал в своей душе за жалость, было в действительности глубокой, недостойной брезгливостью. Он был достаточно самоуверен, чтобы считать, будто знает волю Безымянного.

Теперь он знал лучше. Теперь он видел, что провел последние тридцать лет как крысолов, мнящий себя воином.

«Сегодня, — подумал он, — начнется моя война. Никаких больше крыс».

Все еще дрожа в экзальтации благородного долга, он повернулся к пленнику. Лицо мужчины было в тени, но экзаменатор немедленно заметил, что кляп вытащен.

«Тупой охранник!» Его охватило раздражение, но не более того. Руки пленника по-прежнему оставались за спиной, его цвета выдавали изнеможение. Пересекая остатки левого глаза, таинственно сверкала Райдо — лазурное крыло бабочки на обветренной коже.

— Я тебя знаю, — мягко произнес экзаменатор, раскрывая Книгу. — Теперь я знаю твое истинное имя.

Один не шевелился. Каждая его мышца протестовала, но он оставался недвижен. Он знал, что ему представится шанс, и притом всего один. Неожиданность на его стороне, но он не слишком рассчитывал на успех в борьбе с силой Слова. И все же, подумал он, если удастся правильно выбрать время…

Держа руки за спиной, Один работал над рунами, сознавая, что чары его почти на исходе, что, если он промахнется, второй попытки не будет, но что иногда достаточно брошенного камня, чтобы отвернуть удар молота.

В его пальцах невыносимо медленно начала возникать руна Тюр. Тюр, Воин, которая некогда украшала мысль-меч такой силы, что делала его почти неуязвимым в битве, а теперь съежилась до серебристого рунного лучика длиной не больше ногтя.

Зато меч был острым. Кривое маленькое лезвие освободило от пут указательный палец, затем большой. Один поиграл правой рукой, нежно потер ладонь средним пальцем, точно пряха, сучащая нить.

Движение было слишком незначительным, чтобы экзаменатор его заметил. Но он увидел его отражение в цветах Одноглазого и сощурился, когда они потемнели намерением. Приятель что-то замышляет?

— Смотрю, ты хочешь меня убить, — сказал экзаменатор, глядя, как чары пленника меняют цвет с синего на глянцево-фиолетовый — цвет набухшей грозовой тучи.

Один ничего не отвечал, но пальцы за его спиной трудились.

— Ну что, будешь молчать? — спросил экзаменатор, улыбаясь. — Спорим, что не будешь?

В его руках Книга Слов распахнулась на первой главе: «Взывания».

Иначе говоря, Имена.

Необходима высшая смелость, чтобы мучить человека, размышлял экзаменатор. Не все обладают ею, немногие призваны. Даже ему, несмотря на бравые речи, никогда не приходилось иметь дело с кем-то, стоящим на лестнице бытия выше лошади с рунной меткой или кучки грязных гоблинов.

А теперь он должен применить Слово к человеку.

От такой мысли его слегка затошнило, но не от страха, понял он, от возбуждения.

Конечно, экзаменатор уже знал, как оно работает. Впервые он увидел его в действии тридцать лет назад, когда был никем. Тогда ему стало плохо: от ненависти твари, ее проклятий и, в конце, когда были проделаны все последние взывания, почти человеческого недоумения в наполненных болью глазах.

Но сейчас его переполняла праведная радость. Настал миг его славы. Для этого его наградили силой, которой магистры тщетно ожидали годами. Он докажет, что достоин ее. Да, даже если ему придется вброд брести через реки из крови чудовищ.

Он начал уверенно читать вслух, и Слово возникало вокруг него.

Зову тебя Один, сын Бёра.

Зову тебя Грим и Ганглари,

Херьян, Хьяльмбери,

Текк, Триди, Тунн, Унн.

Зову тебя Бёльверк, Гримнир, Хельблинди,

Харбард, Свидур, Свидри…

В этот миг терпение Одина лопнуло. Он резко выбросил руку из-за спины и со всей силы швырнул Тюр в экзаменатора. Одновременно он разорвал путы на левой руке и кинул перевернутую Наудр, чтобы сбросить цепи, удерживающие его.

Оружие было маленьким, но нашло цель. Оно пролетело сквозь воздух, проткнуло большой палец экзаменатора, разрезало страницы Хорошей Книги и вонзилось экзаменатору в бок.

Там оно и застряло, к сожалению, недостаточно глубоко, чтобы убить человека, но кровь хлестала так сильно, что на мгновение Один взял верх. Он прыгнул на экзаменатора, рассчитывая более не на чары, а на свои собственные силы, выбил Книгу из его рук и прижал человека к стене кутузки.

Экзаменатор, не будучи воином, заорал: «На помощь!» Один надвинулся на него. Возможно, он даже сумел бы победить, если бы в тот самый миг дверь кутузки не распахнулась и на пороге не возникли трое мужчин.

Во-первых, Одун Бриггс. Во-вторых, Джед Смит. А в-третьих, Нат Парсон с лицом, красным от нечестивого пыла.

Между тем над кутузкой Локи заметил след экзаменатора. Он видел его прежде. Тот был странного зеленоватого цвета, яркого, но какого-то болезненного, и горел, как огонь святого Сепуке.

Еще он увидел пастора с двумя его прихвостнями. Оба были слишком заняты тем, что происходило в кутузке, чтобы обратить внимание на маленькую коричневую птицу, которая приземлилась на изгородь невдалеке. Локи быстро сбросил свое птичье обличье. Взгляд через плечо сказал ему, что Скади отдыхает рядом, тоже одетая лишь в собственную кожу, но уже с рунным хлыстом в руке.

«Приступим, — подумал Локи. — Смерть или слава». Он не был уверен, чего боится больше.

Один увидел, как вошли трое мужчин, инстинктивно бросился в драку — и в тот же миг арбалетная стрела Джеда Смита попала ему в плечо. Она пригвоздила его к стене, и несколько секунд Один был к ней прикован, схватив рукой древко и тщетно пытаясь его выдернуть.

— Экзаменатор!

Нат бросился к лежащему человеку. Экзаменатор был бледен, но в сознании, окровавленными руками он держался за живот. У его ног лежала Хорошая Книга, рассеченная почти пополам мыслью-мечом, которая поразила его.

Он нетерпеливо отмахнулся от пастора.

— Пленник! — выдохнул он.

Нат ощутил укол обиды.

— Он не вырвется, экзаменатор, — уверил он своего гостя.

— Свяжите его! — снова выдохнул экзаменатор, шаря в поисках Книги. — Свяжите его, заткните ему рот кляпом, пока я произношу Слово!

Нат Парсон покосился на него. Вот как, теперь он просит о помощи? Вежливый, как всегда, да, мистер Воздержание? Но не такой невозмутимый с дырой в кишках!

Тем не менее пастор рванулся выполнять приказание, присоединившись к Одуну Бриггсу, который почти дотащил Одина до дальней стены кутузки, в то время как Джед Смит прикрывал его со второй арбалетной стрелой наготове.

Однако это было излишне. У чужака не осталось сил сражаться. Снова связанный, снова с кляпом во рту, он не мог ничего делать, только наблюдать за экзаменатором, который, шатаясь, поднялся на ноги (не без помощи пастора), готовый завершить гимн.

Зову тебя Трор, Атрид, Оски, Вератюр…

Один чувствовал, как Слово настигает его…

Тунд, Видур, Фьёльсвинн, Игг.

Он мучительно задыхался от кляпа, вся его воля боролась с волей Слова. Но его воля пала, его кровь впиталась в утоптанный пол. Один вспомнил, как экзаменатор произнес: «Твое время вышло», и внезапно ощутил — посреди ярости и горя — глубокое и несомненное облегчение.

Что-то явно происходило внутри кутузки. Мэдди видела это — чувствовала — в следах, выхваченных Берканой из морозного ночного воздуха. Она видела две подписи — Скади и Локи, которые приближались с противоположной стороны площади. Те пока не замечали ее, и Мэдди тихо направилась к единственной двери кутузки, держась в широком полумесяце лунной тени, что окаймляла здание.

Прижатая к боку, ее рука начала принимать знакомую форму Хагал, Разрушительницы.

Менее чем в дюжине футов от нее экзаменатор готовился выпустить Слово.

Само по себе Слово совершенно беззвучно.

Нат уже узнал это на холме Красной Лошади. Слово бросают, а не говорят, хотя в большинстве случаев ему предшествует множество стихов и гимнов, должных усилить его мощь.

Взгляд пастора вновь метнулся на Книгу в руках экзаменатора. Книга Слов, впервые отпертая в его присутствии. Список имен на испорченной странице состоял из девяти строк и оказывал поразительное воздействие на пленника. Свирепо глядя, чужак валялся на полу кутузки, его единственный глаз дерзко сверкал, рунная метка на лице горела неестественным пламенем.

Экзаменатор тоже выглядел истощенным, его руки слепо теребили открытую Книгу.

— Давайте я подержу, — предложил Нат и потянулся к ней.

Экзаменатор не возразил, он отдал Книгу в руки пастора, похоже, даже не услышав его слов.

— Теперь отвечай мне. — Голос экзаменатора был хриплым от напряжения. Его глаза сверлили пленника, его окровавленные руки дрожали. — Скажи мне вот что, и скажи истинно. Где сейчас асы? Где они прячутся? Сколько их? Каково их оружие? Их планы?

Один огрызнулся сквозь кляп.

— Я спросил, где они?

Один скорчился и покачал головой.

Нат Парсон задумался, как экзаменатор надеется выбить хоть какое-нибудь признание из человека, столь надежно лишенного речи.

— Может, если я выну кляп, экзаменатор…

— Заткнись, дурак, и держись подальше!

Нат подскочил как ужаленный.

— Экзаменатор, я вынужден возразить…

Но экзаменатор не слушал. Сузив глаза, точно человек, который почти, но не совсем схватил то, что искал, он наклонился вперед, Слово беззвучно прозвенело в воздухе.

По всей деревне шерсть на загривках у животных стала дыбом, дверцы шкафов распахнулись, спящие перешли из одних неприятных снов в другие.

— Где сейчас асы? — снова прошипел экзаменатор и сложил указательный и большой пальцы в странный знак.

Теперь пастор не сомневался, что видит некий цветной свет, который окутывает пленника и экзаменатора, как маслянистый дым. Ленивыми кольцами он клубился вокруг них, руками экзаменатор теребил и взбивал пылающий воздух, как ткачиха, чешущая шелк.

Но это еще не все, думал пастор. В цветах содержались слова. Он почти слышал их: слова, порхающие, точно мотыльки в кувшине. Ни звука не исходило от пленника на полу, и все же экзаменатор словно заставил его говорить.

С растущим возбуждением Нат осознал, что то, что он принял за цвета и огни, на самом деле было мыслями, вытянутыми прямо из сознания чужака.

Конечно, Нат прекрасно понимал, что ему вообще не положено что-либо видеть. Тайны Ордена ревностно оберегались, потому-то и была заперта Книга Слов. Честно говоря, он сознавал свой долг: отойти назад, да подальше, опустить глаза и не мешать экзаменатору вести допрос.

Но Нат был честолюбив. Мысль о Слове — бывшем столь близко, что он почти мог коснуться его, — затмила и осторожность, и чувство долга. Напротив, он подошел ближе и сделал тот самый странный знак, который подсмотрел у экзаменатора, — и в тот же миг истинное зрение окутало его, закружило в водовороте цветов и подписей.

Неужели это… сон?

Если и так, ничего подобного Нат Парсон еще не испытывал.

— Как красиво! — выдохнул он и подошел еще ближе, не в силах устоять.

Он поймал взгляд пленника, и нечто — некая близость — проскочило между ними.

Экзаменатор ощутил это как дуновение воздуха. Но на его пути стоял пастор, чертов дурак, и за полсекунды, которые понадобились, чтобы отпихнуть его, драгоценные сведения оказались утрачены.

Экзаменатор завыл от злости и разочарования.

Нат Парсон уставился на пленника широко распахнутыми в новом знании глазами.

В тот же миг дверь кутузки с грохотом распахнулась, и внутрь влетела стрела убийственного синего цвета.

«Я умираю», — подумал пастор, съеживаясь на полу. Он смутно сознавал, что Одун и Джед делают то же самое. Под боком у него лежал экзаменатор, уже деревеневший, с распростертыми руками, словно для того, чтобы отразить смерть.

Нат не сомневался, что тот умер, — стрела разорвала его почти надвое. Открытая Хорошая Книга лежала рядом на полу, ее страницы были разбросаны и выжжены взрывом.

Но даже это не умерило любопытства пастора. В то время как другие двое прятали глаза, он поднял взгляд, сложил пальцы в кольцо и увидел нападающих: совершенно голую женщину, такую прекрасную, что больно было смотреть, в кольце холодного пламени, и не менее раздетого юношу с кривой улыбкой, которая заставила пастора поежиться.

— Веди его, — приказала Скади.

— Погоди, — попросил Локи. — Я до смерти замерз. — Он быстро осмотрел Одуна, Ната и Джеда, которые все еще лежали, ежась на полу кутузки. — Твоя туника подойдет, — сообщил он Одуну. — Да и сапоги тоже.

С этими словами он быстро освободил его от одежды и обуви, оставив охранника в нижнем белье.

— Не слишком стильно, — произнес Локи, — но в данных обстоятельствах…

— Я сказала, веди! — рявкнула Скади с растущим нетерпением.

Локи пожал плечами и шагнул к пленнику.

— Встань, брат мой, — произнес он, раздвигая пальцы и рунным знаком сбивая цепи. — Кавалерия подоспела.

Один встал. Вид у него ужасный, подумал Локи. Хорошая новость в любое другое время, но сегодня он серьезно рассчитывал на защиту Генерала.

Скади шагнула вперед и подняла чары. Рунный хлыст зашипел, его кончик раздвоился, как змеиный язык.

— А теперь, — сказала она, — отдай мне Шепчущего.

Локи подумал было сменить обличье на пламенное, но решил не тратить чары понапрасну. Скади стояла над ним с Иса наготове. Каким бы быстрым он ни был, как бы она не оказалась быстрее.

— Конечно, я выполню свою часть сделки, — пообещал Локи, не сводя глаз с рунного хлыста, который потрескивал и шипел, точно сгусток силы. — Со временем.

Лицо Скади, обычно холодное, стало ледяным.

— Я тебя предупреждала, — тихо сказала она.

— И я был с тобой честен. Я пообещал тебе Шепчущего. Ты получишь его, не сомневайся, — он глянул на Одина, — когда мы успешно выберемся отсюда.

Одноглазый был слаб, но быстроты ума не потерял. Он достаточно хорошо знал Локи, чтобы понять, какую игру тот ведет, и временно подыграть ему. Локи мог лгать и, скорее всего, лгал, но сейчас не время выяснять, владеет он Шепчущим или нет.

— Мы так не договаривались, — возразила Скади, приближаясь.

— Подумай как следует, — спокойно произнес Один. — Разве кто-либо из нас принес бы его сюда, как какую-нибудь никчемную безделушку? Или же мы спрятали бы его в безопасном месте, где никто никогда его не найдет?

Скади кивнула.

— Понимаю, — согласилась она, затем повернулась и замахнулась хлыстом. — Что ж, Песья Звезда, полагаю, с тобой мы закончили, — сообщила она и опустила оружие с оглушительным треском, но промахнулась совсем чуть-чуть и выбила четырехфутовый кусок стены рядом с тем местом, где стоял Локи.

Нат, Джед и Одун, которые лежали тише воды, ниже травы в надежде, что их не тронут, постарались еще сильнее вжаться в пол кутузки.

Локи умоляюще глянул на Одина.

— На случай если ты не заметил, я только что спас тебе жизнь.

— По-твоему, это считается? — спросила Скади. — Думаешь, ты расплатился за все, что сделал?

— Ну, не совсем, — признал Локи. — Но вдруг я вам еще пригожусь?..

— Ничего, я рискну.

Она подняла хлыст. Колючая Иса взболтала воздух.

Но теперь Один шагнул вперед. Он выглядел старым, лицо его сморщилось, рубаха намокла от свежей крови, но цвета его сверкали неожиданной яростью.

Когда он преградил ей путь, Скади с изумлением уставилась на него.

— Ты, верно, шутишь, — сказала Охотница. — Ты берешь его под свою защиту, теперь?

Один твердо смотрел на нее. Любопытному Нату показалось, что цвета окутали его плащом из синего пламени.

— Нет, — возмутилась Скади. — Я слишком долго ждала.

— Он прав. Он может мне пригодиться, — ответил Один.

— После того, что случилось во время Рагнарёка?

— Все изменилось после Рагнарёка.

— Кое-что неизменно. Он умрет. Что же до тебя… — Она смерила Одина холодным взглядом.

— Да? — произнес он очень мягко.

— Что до тебя, Один, то мое время с асами вышло. Я с вами не в ссоре — пока. Но не воображай, будто можешь мною командовать. И никогда не вставай на моем пути.

Нат за ее спиной был зачарован. Дверь, расположенная меньше чем в шести футах, оставалась открытой, и он знал, что должен воспользоваться шансом и сбежать, пока демоны не вспомнили о его присутствии. И все же что-то держало его, видимо, их ужасная красота, их удивительные чары.

Они асы, сомнений нет. Он сразу понял это, едва экзаменатор бросил Слово. «А значит, они боги, — возбужденно подумал пастор. — Боги или демоны, с такой силищей — какая разница?»

Теперь трое асов стояли друг против друга. Нату они казались столбами пламени — сапфирового, фиолетового и индиго. Он задумался, почему все еще видит их, ведь экзаменатор мертв, и вспомнил миг контакта между ним самим и чужаком, миг, когда он заглянул тому в глаза и увидел…

А что именно он увидел?

А что именно он услышал?

Асы спорили. Пастор смутно понимал почему: ледяная женщина думала убить рыжеволосого парня, а чужак — который был не чужаком, а кем-то вроде полководца асов — хотел ее отговорить.

— Берегись, Один, — тихо сказала она. — Свою власть ты оставил в Черной крепости. Теперь ты просто очередной выдохшийся бывший божок с несбыточными мечтами. Дай мне пройти, или я рассеку тебя надвое.

И она не шутит, подумал Нат Парсон. Эта штука в ее руке — воплощенная ярость. Чужак, однако, казался невозмутимым. Он пытается блефовать, думал Нат, сам он на такое никогда не решился бы.

— Последний шанс, — сообщила она.

И тут что-то похожее на маленький фейерверк удивительной яркости и поразительной силы беззвучно пронеслось над головой Ната и ударило ледяную женщину в поясницу, отчего та резко упала в руки чужака.

Нат обернулся и увидел новое действующее лицо, окутанное изумительным сиянием в золотисто-красных тонах. Женщина… нет, девочка, одетая в мужской жилет и юбку из домотканой материи, с распущенными волосами и простертыми руками, в каждой руке — по огненному шару.

«Законы святые, — размышлял пастор, — остальные рядом с ней — грошовые свечки». Потом он увидел лицо девочки и хрипло заорал.

Это она! Она!

Мгновение Мэдди смотрела на пастора, в ее глазах танцевали огни. Нат едва не потерял сознание, но она прошла мимо без единого слова. Первым делом она бросилась к чужаку.

— С тобой все хорошо?

— Будет хорошо, — пообещал Один. — Но я остался без чар.

Затем Мэдди встала на колени перед раненой Охотницей и обнаружила, что та жива, но до сих пор без сознания.

— Она жива, — подтвердил Один, угадав ее мысли. — Я так и знал, что твои способности пригодятся.

Локи, который упал на землю в тот самый миг, когда мысль-стрела пролетела сквозь дверной проем, теперь с превосходной небрежностью отряхивался от пыли и криво усмехался Мэдди.

— Как раз вовремя, — заметил он. — А теперь избавимся от Ледяной королевы…

И он поднял руку, призывая Хагал, Разрушительницу.

— Не смей! — произнесли хором Мэдди и Один.

— Почему? — удивился Локи. — Едва она придет в себя, как бросится на нас.

— Только коснись ее, — предупредила Мэдди, призывая Тюр, — и я на тебя брошусь. Что же до вас, — обратилась она к Нату и двум другим, — здесь пролилось достаточно крови. С меня хватит.

Она посмотрела на Джеда Смита, который наблюдал за ней с ужасом во взгляде, и ее голос дрогнул, но всего раз.

— Прости, папа, — мягко сказала она. — Я очень многое не могу объяснить. Я… — Мэдди осеклась, поняв, как абсурдно пытаться говорить ему, что дочь, которую он знал четырнадцать лет, превратилась в совершенную незнакомку. — Береги себя, береги Мэй. У меня все будет хорошо. А вам, — переключилась она на Ната и Одуна Бриггса, — вам лучше уйти. Или вы хотите подождать, пока Скади проснется?

Трое мужчин не хотели. Они поспешно сбежали, и только Джед осмелился еще разочек бросить взгляд через плечо, прежде чем растворился в ночи.

Локи попытался последовать их примеру.

— Ладно, ребята, если это все…

— Нет, не все, — возразил Один.

— Вот как, — произнес Локи. — Слушай, старина, я, несомненно, ценю наше воссоединение. В смысле, столько времени прошло, и я чертовски рад, что ты выжил и вообще, но…

— Заткнись, — приказала Мэдди.

Локи заткнулся.

— А теперь слушайте меня.

И оба повиновались.

В тоннелях под холмом Красной Лошади Сахарок-и-кулёк тщетно пытался предотвратить мятеж. В отсутствие Капитана, при нарастающем кризисе в Оке Лошади, все начало разваливаться на части, и только убежденность Сахарка в том, что Капитан, во-первых, еще жив, а во-вторых, склонен обвинять его во всех неприятностях, удерживала его от того, чтобы вместе с остальным сбродом мародерствовать, крушить и беситься.

— Говорю тебе, — втолковывал он своему другу, Озорнику-рядом-с-ветром. — Когда он вернется и увидит этот бардак…

— Да как он вернется? — вмешался гоблин по имени Крепкий-и-смелый. — Око закрыто. Ворота перевернуты. Нам придется рыть, точно кролики, чтобы выбраться в Надземный мир, а когда мы окажемся наверху, там будут кишмя кишеть охранники, полицейские и прочая сволочь. Я вам вот что скажу: пакуйте вещички, берите с собой все, что есть ценного, и валим отсюда, пока не поздно.

— Но Капитан… — запротестовал Сахарок.

— К дьяволу его! — рявкнул Крепкий-и-смелый. — Всяко десять к одному, что он уже умер.

— Принято, — крикнул Озорник, почуяв пари.

Сахарок занервничал.

— Я правда не думаю… — начал он.

— Серьезно? — усмехнулся Крепкий. — Что ж, дам тебе фору, если примешь заклад. Ставлю бочку эля на то, что он мертв. Идет?

— Идет, — согласился Озорник и пожал ему руку.

— Идет, — сказал Сахарок, — но…

— Идет, — произнес из-за их спин приятный и чертовски знакомый голос.

— Ах! — воскликнул Сахарок, медленно оборачиваясь.

— Сахарок-и-конёк, если не ошибаюсь? — осведомился Локи.

Сахарок придушенно и невнятно запротестовал.

— Мы как раз говорили о вас, Капитан, поскольку знали, что вы вернетесь вовремя — кхе! — и хотели — кхе! — удостовериться, что все готово, и предвосхитить — кхе! — ваши нужды, которые — кхе!..

— Сахарок, ты не заболел? — заботливо спросил Локи.

— Нет, Капитан. Мы просто подумали… правда, ребята?..

Он обернулся к остальным за поддержкой и с изумлением обнаружил, что они давно исчезли.

Им пришлось соединить силы, чтобы перевернуть руны и взломать холм. Фактически взрывная волна разворотила Око Лошади, и теперь холм стоял постоянно открытым темным тоннелем, ведущим в Подземный мир.

Локи не хотел вести их туда. Но Мэдди убедила его в обратном. В любом случае Одноглазый так слаб, что не может менять обличье, а в одном соколином плаще на двоих далеко не улетишь.

— Нет-нет, — сказала она, — разумнее всего будет удерживать Подземный мир как можно дольше и исследовать возможности их нового партнерства.

— Партнерства?

Заметно было, что идея понравилась Локи не больше, чем Одноглазому. Но он был далеко не глупцом и, помня о Скади на тропе войны, быстро увидел преимущества того, чтобы держаться вместе.

Теперь они сидели в его личных комнатах за едой и вином (принесенными Сахарком) и говорили. Никто особо не ел, кроме изголодавшейся Мэдди. Один выпил немного вина, а Локи присел с краю с видом раздраженным и неловким.

— Нам надо держаться вместе, — заметила Мэдди. — Примирить наши различия и работать в команде.

— Тебе легко говорить, — возразил Локи. — Тебя не убили в Рагнарёк.

— Убили? — повторила Мэдди.

— Вроде того, — признал Один. — Видишь ли, в Черную крепость Нижнего мира никого не пускают живым.

— Но если вас убили, то как?..

— Это долгая история, Мэдди. Возможно, однажды…

— В любом случае нам конец, — перебил Локи. — Орден идет по нашему следу, Спящие проснулись…

— Не все, — быстро уточнила Мэдди.

— Правда? И как по-твоему, сколько времени понадобится Скади, чтобы разбудить остальных?

— Что ж, — вставил Один, — по крайней мере, у них нет Шепчущего.

Мэдди внимательно разглядывала ногти.

— Ведь нет?

— Ну… не совсем.

— Почему? — В его голосе зазвенела сталь. — Мэдди, он в безопасности? Где ты его спрятала?

Повисла очень неприятная тишина.

— Ты спрятала его там? — завопил Локи.

— Ну, я думала, что все делаю правильно. Скади убила бы тебя, если бы я что-нибудь не придумала.

— Она все равно меня убьет, — сообщил Локи. — И тебя, за то, что мне помогала. Что до Генерала — она убьет и его. — Он глянул на Одина. — Если у тебя в рукаве не завалялся потрясающий фокус, в чем я лично сомневаюсь…

— Не завалялся, — произнес Один. — Но я знаю, что, если ваны проснулись, нам остается лишь одно.

— Что именно? Сдаться? — поинтересовался Локи.

Один предостерегающе посмотрел на него.

Локи прижал палец к изуродованным губам.

— Некоторые ваны верны мне, — сказал Один. — Остальных можно уговорить. Мы не можем позволить себе враждовать. Нам нужна вся возможная помощь, чтобы выступить против Ордена.

Локи кивнул. Улыбка пропала с его губ, теперь он выглядел жаждущим, почти томящимся, как выглядел у огненной ямы, когда говорил Мэдди, что грядет война.

— Так ты считаешь, мы выступим?

— Я считаю, мы должны, — тяжело уронил Один. — Я знал это с тех пор, как нашел ее, семилетнюю, дикую, точно волчонок, с меткой на руке. Как она там оказалась, не имею понятия, но все знаки были с самого начала. Нетронутая рунная метка — Эск, не что-нибудь, — врожденная способность бросать мысли-руны, даже имя…

— Имя? — повторила Мэдди.

Оба пропустили это мимо ушей.

— Она даже не подозревала, — продолжал Один. — Я охотно кормил ее байками, полуправдами. Но знал с самого начала. Это было в ее крови. Ты не представляешь, сколько раз я хотел ей сказать, сколько раз хотел уступить ее мольбам и взять ее в Край Света с собой.

— Сказать мне что? — Мэдди начала терять терпение. — Что там, в Крае Света? Одноглазый, чего ты мне не сказал?

— Но я знал, что она в безопасности, — невозмутимо рассказывал Один. — Пока она жила в этой долине, у Красной Лошади, я знал, что ей не причинят настоящего вреда. Ну разве что другие детишки немного подразнят…

— Немного подразнят! — воскликнула Мэдди, вспомнив об Адаме Скаттергуде.

— Да, немного! — рявкнул Один. — Видишь ли, быть богом не просто. Это большая ответственность, а не только золотые престолы и замки в небесах.

Мэдди уставилась на него, слегка приоткрыв рот.

— Богом?

— Асом, демоном, называй, как знаешь.

— Но я же Горящая, — возразила Мэдди. — Ты сам так сказал.

— Я солгал, — сообщил он. — Добро пожаловать в клан.

Мэдди лишь таращилась на обоих.

— Ты рехнулся, — сказала она. — Я дочь Джеда Смита из деревни Мэлбри. Рунная метка и кое-какие чары еще не делают меня асом. Они не делают меня одной из вас.

— Вообще-то делают, — усмехнулся Локи. — Это было предсказано века назад. Но ты же знаешь, как говорят: никогда не верь оракулу. Они прекрасно умеют уводить не туда. Все их пророчества совершенно бессмысленны, пока не сбудутся.

— Так кто же я? — крикнула Мэдди.

— Не угадала? Столько подсказок, а ты не угадала?

— Скажи мне, Локи, — огрызнулась она, — не то, клянусь, я тебя взорву, родственник ты мне или нет!

— Ладно тебе. Не кипятись.

— Тогда скажи мне, — велела Мэдди. — Если я не дочь Джеда Смита, то кто я?

Один улыбнулся. По-настоящему улыбнулся, и его суровое лицо стало почти нежным.

— Тебя зовут Моди, — наконец произнес он. — Ты моя внучка.

Книга шестая

Асы и ваны

В начале было Слово.

И Слово породило Человека,

И Человек породил Сон,

И Сон породил богов,

После чего всё, как несложно заметить,

стало самую малость сложнее…

Локабренна, 6:6:6

Нат Парсон стоял снаружи кутузки, и ему казалось, что его ноги превратились в мокрые веревки. Одун Бриггс практически отключился — от страха или от эля, неизвестно, — но кузнец Джед был довольно трезв и сделал выводы из увиденного с похвальной быстротой.

— Ты ее видел? — спросил Нат. — Ты видел девчонку?

Джед кивнул.

Нат почувствовал, как тревога понемногу отпускает его. Он сознавал, что Мэдди достаточно часто занимала его мысли в последние дни, и втайне опасался, что одержимость затмила его рассудок. Теперь он чувствовал себя уверенно. Девчонка — демон. Человек, подвергший ее правосудию, заслужит лишь похвалу.

Что он сам должен стать этим человеком, не подвергалось сомнению. После смерти экзаменатора Нат Парсон единолично провозгласил себя самым главным, а Джеда Смита (за отсутствием кого-либо еще) назначил своим заместителем. Кроме того, думал Нат, у Джеда есть все основания желать положить конец дурной крови, что запятнала его семью, и, когда подоспеют подкрепления из Края Света, кузнец захочет подтвердить, что его пристрастия с самого начала были на стороне Закона и Порядка.

Пастор повернулся к Джеду, который подошел к кутузке и смотрел через открытую дверь на лежащую Охотницу. Джед никогда не был особенно проницателен, природа в избытке наградила его мышцами, но несколько обделила мозгами; по лицу его было видно, что произошедшее оставило его в недоумении. Экзаменатор мертв, законник ранен, а они стоят у здания, в котором лежит демон, готовый пробудиться в любое время.

Глаза Джеда отыскали арбалет, который упал на землю во время его бегства.

— Мне войти и прикончить ее?

— Нет, — ответил пастор.

Голова у него кружилась. Честолюбивые мечты, которые когда-то казались недосягаемыми, точно звезды, теперь почти находились на расстоянии вытянутой руки. Он быстро поразмыслил и увидел свой шанс. Надо спешить. Дело опасное, да, но награда того стоит.

— Оставь меня. Принеси одежду для демоницы. Поищи у меня в доме, одолжи какое-нибудь платье у Этельберты. Отведи Бриггса домой и протрезви его. Ни с кем об этом не говори. И ему запрети. Понятно?

— Да, Парсон. Но с тобой ничего не случится?

— Разумеется, нет, — нетерпеливо отрезал пастор. — А теперь иди давай, приятель, и не мешай мне заниматься своим делом.

Скади очнулась в темноте. Дверь кутузки была закрыта, асы исчезли, на ней загадочным образом появилась одежда, и у нее болела голова. Только руны, которые она носила, предотвратили худшее — нападавший застал ее врасплох.

Она выругалась сквозь зубы и подняла хлыст. Во внезапной вспышке света она увидела пастора, бледного, но довольно спокойного, он наблюдал за ней через глазок руны Беркана.

Скади немедленно потянулась за хлыстом, но едва тот материализовался в ее руке, как пастор заговорил.

— Госпожа, — произнес он. — Не тревожьтесь.

На секунду Скади онемела от наглости этого типа.

Вообразить, будто она боится его — его! Она трескуче рассмеялась, словно лед раскололся. Но еще ей стало любопытно.

Человек казался столь странно хладнокровным. Интересно, что он видел, сможет ли узнать того, кто сбил ее с ног? Но самое любопытное, почему он не убил ее, пока мог?

— Ты надел это на меня?

Скади показала на свою одежду: голубое бархатное платье с вышитым серебром корсажем. Это было одно из лучших платьев Этельберты, и, хотя Скади презирала женские тряпки, предпочитая волчьи шкуры или перья охотничьих ястребов, она понимала, что кто-то зачем-то попытался угодить ей.

— Я, госпожа, — подтвердил Нат, и Охотница медленно опустила рунный хлыст. — Конечно, вы имеете все основания не доверять мне, но, честное слово, я не хочу причинить вам никакого вреда. По правде говоря, совсем наоборот.

Используя истинное зрение, Охотница снова посмотрела на него с любопытством и презрением. Как ни странно, его подпись — необычно крапчатая, серебристо-коричневая — не выдавала ни малейшего желания обмануть или предать. Он искренне верил в то, что ей говорил. И хотя теперь Скади видела, что под маской спокойствия он до предела возбужден, она почуяла на удивление мало страха в его подписи.

— Я моту вам помочь, госпожа, — сказал пастор. — На самом деле я считаю, что мы можем помочь друг другу.

И он протянул ей ладонь, на которой лежал ключ с бородкой, все еще красной от крови прежнего владельца.

Пастор всегда был честолюбив. Сын гончара самых скромных доходов, он с ранних лет решил, что не желает следовать по стопам отца, и стал подмастерьем пастора в благоприятное время, приняв должность у бывшего хозяина, когда старик стал слишком слаб, чтобы выполнять свои обязанности.

Он удачно женился на Этельберте Гудчайлд, старшей дочери богатого коннозаводчика из долины. Конечно, она была старше Ната на девять лет, и некоторые полагали ее довольно невзрачной на вид, зато у нее было щедрое приданое и прекрасные связи, а ее отец, Оуэн Гудчайлд, некогда имел обширные планы по продвижению своего зятя.

Но годы шли, а продвижения все не было. Нату исполнился тридцать один год. Этельберта была бесплодной, и он сказал себе, что если не возьмет дело в свои руки, то шанс достичь чего-то большего, чем простой приход в горах, ему вряд ли выпадет.

В этот миг Нат и начал обдумывать возможность карьеры в Ордене. Не зная о нем ничего, кроме того, что тот представляет собой духовную элиту, он отправился паломником в Край Света. Официально — чтобы восполнить веру, в действительности — чтобы попытаться раскрыть секреты Ордена, не посвящая слишком много времени учебе, воздержанию или молитве. Обнаруженное в Крае Света взволновало Ната. Он увидел огромный собор Святого Сепуке со стеклянным шпилем и медным куполом, стройными колоннами и разноцветными окнами. Он увидел Дом Правосудия, где Орден вершил оное, Ворота Грешников, через которые еретиков вели на виселицу (хотя, к сожалению, сами Чистки были закрыты для публики из опасения, что гимны подслушают). Нат часто посещал места, где бывали экзаменаторы, гулял по их садам, ел в их трапезных, пил кофе в их кафе и часами наблюдал, как они бродят по улицам в колыхающихся черных мантиях, обсуждая что-нибудь из теории, какую-нибудь рукопись, которую изучали, ожидая своего часа узнать Слово.

Но самого Слова и духу не было. Пожилой профессор, которому Нат поведал о своих амбициях, рассказал, что подмастерье должен учиться полных двенадцать лет, прежде чем достигнет уровня младшего члена Ордена, и что даже на уровне экзаменатора нет никакой гарантии когда-либо получить золотой ключ.

Его надежды рухнули, Нат вернулся в свой приход в горах. Но образ ключа никогда не покидал его воображения. Он стал одержим им — символом всей той жизни, которая отвергла его. И когда Мэдди Смит отказалась сломать наговор на золотом ключе… Нат посмотрел на ключ в своей руке и улыбнулся.

Скади на мгновение задумалась, почему такая дурацкая улыбка одновременно выглядит столь волчьей.

— Ты? Помочь мне? — Она колюче засмеялась.

Пастор терпеливо наблюдал за ней.

— Мы можем помочь друг другу, — повторил он. — У асов есть кое-что, что нужно нам обоим. Ты хочешь отомстить тем, кто напал на тебя. Я хочу привлечь девчонку Смита к суду. У каждого из нас есть то, что необходимо другому. Почему бы нам не сотрудничать?

— О боги! — сказала Охотница. — Знаешь, я так не смеялась с тех пор, как подвесила змею над головой Локи. Если не станешь экзаменатором, сможешь сделать отличную карьеру комика. Во имя миров, что у тебя есть такого, что нужно мне?

Нат показал на изуродованную Книгу, страницы которой были разбросаны по полу кутузки.

— Все, что нам нужно, есть в этой Книге. Все имена, все гимны, все взывания к силе. С твоими знаниями и со словами этой Книги мы можем одолеть любого аса, мы можем заставить их делать, что захотим…

Скади подняла одну из опаленных страниц.

Так значит, Слово — род чар, наборы заговоров и магических формул, доступные даже людям. Она вспомнила, что Локи знал это. И боялся, сказала она себе, хотя Охотница не могла вообразить, чтобы какая бы то ни было магия Ордена была могущественнее магии снежных великанов.

Она равнодушно просмотрела страницу и бросила ее обратно на землю.

— Мне не нужны книги, — произнесла Скади.

И в этот миг на Ната снизошло озарение. Что-то в ее глазах, быть может, или в том, как пренебрежительно она произнесла «книги», или же в том, что она держала страницу вверх ногами…

— Ты не умеешь читать, верно? — спросил он.

Скади посмотрела на него — точно ножом пырнула.

— Не волнуйся, — продолжал пастор. — У меня есть ключ. Я могу читать за нас обоих. Твои силы в сочетании с силами Слова — вместе мы можем преуспеть там, где отступил Орден. И им придется меня принять, я стану экзаменатором, может, даже профессором…

Губы Скади искривились.

— Мне не нужны ни книга, ни ключ. Но даже если бы были нужны, что помешает мне взять и то и другое, а после убить тебя, просто чтобы развлечься? Например, так?

Она схватила пастора за руку и принялась разгибать пальцы один за другим. Ключ упал, раздался треск, будто сломалась веточка.

— Не надо! Я тебе нужен! — завизжал Нат Парсон.

— Зачем? — спросила она, готовясь к убийству.

— Затем, что я был там! — крикнул пастор. — Я был там, когда экзаменатор бросил Слово в одноглазого бродягу!

Охотница замерла.

— И что?

— И я заглянул в сознание Генерала…

Охотница стояла как вкопанная, глаза ее сияли подобно далеким ледникам. Рядом Нат баюкал сломанный палец, тихонько хныча от боли и облегчения. Он все ей рассказал — не совсем так, как представлял (за хересом, в собственном доме), а путаясь, вереща, страшась за свою жизнь.

Ему повезло, что она поверила в его рассказ. Но чары, как она знала, изменчивы. Его описание того, что произошло, не оставило в ней никаких сомнений. Он заступил на дорогу Слова и тем самым подсмотрел мысли и планы Одина насчет асов.

Охотница холодно размышляла об асах. Хотя она присоединилась к ним из соображений стратегии, но не была предана клану Одина. Ее отец и братья погибли от их рук, а Один, пообещавший компенсацию, умудрился не сдержать обещания. Хитростью выдал замуж за Ньёрда, хотя сердце ее похитил Бальдр Справедливый, не дал отомстить Локи, который привел ее родича к гибели.

Ваны были не лучше, думала Скади, слепо шли, куда Локи вел их. Верность Скади по-прежнему принадлежала снежным великанам, несмотря на брак с Владыкой Моря. Она была более всего счастлива, когда жила в Ледяных землях, одна, охотилась, превращалась в орлицу и парила над сверкающим снегом.

Если будет объявлена война, думала Скади, на этот раз никакого союза. Генерал предал ее, Локи — ее заклятый враг, и Мэдди Смит — кем бы она ни была — обозначила свою принадлежность к вражескому лагерю.

Охотница повернулась к Нату, который наблюдал за ней, сунув сломанный палец в рот.

— И что же ты видел? — мягко спросила она.

— Сперва дай слово. Мне нужна девчонка и сила этой Книги.

Скади кивнула.

— Прекрасно, — согласилась она. — Но при первых же признаках измены, если даже просто заподозрю, что ты пытаешься использовать свою Книгу против меня…

Пастор кивнул.

— Тогда договорились. Что ты видел?

— Я видел ее, — произнес Нат. — Я видел Мэдди Смит. Когда экзаменатор спросил: «Где асы?» — я увидел в сознании вашего Генерала ее. Вот что он пытался спрятать. И готов был скорее умереть, чем выдать ее имя…

— Имя? — повторила Скади.

— Моди, — сказал пастор. — Так он называл ее. Моди, Древо Молнии, первое дитя Нового века.

Между тем под холмом Красной Лошади Мэдди лихорадочно размышляла. Одноглазый и Локи оставили ее одну. Одноглазый — чтобы поспать и восстановить силы, прежде чем отправиться за Шепчущим, Локи — ради каких-то своих гнусных делишек. Зал освещал лишь пучок свечей, тень Мэдди то карабкалась на каменные стены, то отскакивала от них, пока девочка расхаживала туда-сюда.

Услышав признание Одноглазого, она сначала до смерти разозлилась на то, что он посмел так долго скрывать от нее правду и открыл лишь теперь, когда линии фронта уже начертаны и Мэдди — нравится ей это или нет — твердо стоит на его стороне.

Она ненавидела его обман. И все же, думала девочка, расхаживая, разве часть ее не мечтала об этом? Иметь цель, клан, семью, боги пресвятые! Разве знаки не подсказывали ей это с самого начала? Разве что-то внутри нее не знало всегда, что Джед Смит и Мэй — не ее крови, а Один, несмотря на все свои странности, ее?

Мэдди не услышала, как Локи вошел в зал. Он сменил украденную у Одуна Бриггса одежду на свежую тунику, рубашку и сапоги на мягкой подошве, и лишь когда коснулся ее руки, девочка поняла, что он здесь. Но ее возбуждение было столь велико, что она чуть не ударила его, прежде чем узнала.

— Мэдди, это я! — воскликнул он, увидев наполовину призванную Тюр в ее пальцах.

Она равнодушно изгнала руну.

— Я не настроена разговаривать, Локи, — ответила она.

— И я тебя не виню. — Локи вздохнул. — Один должен был рассказать тебе правду. Но попытайся взглянуть на дело с его стороны…

— Так он за этим тебя послал? Чтобы ты заступился за него?

— Ну разумеется, — признал Локи. — Зачем же еще?

Мэдди поневоле почувствовала себя обезоруженной этой неожиданной прямотой. Она улыбнулась, а потом вспомнила о его легендарном обаянии.

— Прекрати, — сказала она. — Ты ничем не лучше его.

— Почему? Что я сделал?

Мэдди злобно фыркнула.

— Все знают, что происходит, кроме меня, — возмутилась она. — Я что, ребенок? Меня от этого тошнит. Меня от него тошнит. И меня тошнит от того, что со мной обращаются так, будто я ничего не значу. Я думала, я ему нравлюсь. — Она снова фыркнула, еще яростнее, и вытерла нос рукавом рубашки. — Я думала, он мой друг.

Локи криво усмехнулся.

— И чего же он хочет? Воевать с Орденом? Для этого ему нужен Шепчущий?

Локи пожал плечами.

— Я бы не удивился.

— Но у него ничего не выйдет! — крикнула Мэдди. — Даже с ванами на нашей стороне нас все равно будет десятеро против всего Ордена, и в любом случае, — она понизила голос, — Шепчущий практически сказал мне, что Один проиграет.

Глаза Локи расширились.

— Значит, оракул сделал пророчество? Он сделал пророчество, и ты не собиралась никому о нем говорить?

— Ну, оно было бессмысленным, — смущенно сказала Мэдди. — Я даже не знаю, действительно ли это было пророчество. Он просто повторял что-то вроде: «Я говорю, ибо должен, и…»

— О боги! — с досадой перебил Локи. — Он сделал пророчество. Тебе. После того как я столько лет пытался убедить его произнести хоть что-нибудь, что угодно. — Он нетерпеливо наклонился ближе. — А обо мне он что-нибудь сказал?

— Хотел, чтобы я тебя убила. Сказал, что от тебя будут одни неприятности.

— Вот как. Разумно. Что еще он сказал?

— Что-то об ужасной войне. Тысячи умрут по единому слову. Что-то о пробуждении Спящих… предателе… и Генерале, стоящем одиноко…

— И когда ты собиралась ему рассказать?

Мэдди молчала.

— Когда?

— Не знаю.

Локи тихо засмеялся. Но Мэдди едва ли его слышала. С пересохшими губами она вспоминала слова Шепчущего, стараясь воспроизвести точные выражения. Теперь они казались ей стихами, безрадостными стихами на языке пророков.

Я вижу армию, готовую к битве.

Я вижу Генерала, стоящего одиноко.

Я вижу предателя у ворот.

Я вижу жертву.

И мертвые пробудятся в залах Хель.

И Безымянный восстанет, и Девять миров

погибнут,

Если не пробудятся Семь Спящих.

И Громовержец вырвется из Нижнего мира…

— Оно сбывается, — наконец сообщила Мэдди. — Спящие пробудились. Орден наступает. Пророчество гласит, что Девять миров погибнут… — Мэдди сглотнула, ее подташнивало. — И я все думаю: ведь это я виновата. Я разбудила Спящих. Я нашла Шепчущего. Если бы я оставила его в огненной яме… — Она осеклась и нахмурилась. — Но почему Генерал стоит одиноко? Почему мы не с ним? — Мэдди снова принялась расхаживать по темному залу. — Я не этого хотела! — крикнула она.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, — кисло произнес Локи, — но я тоже отнюдь не в восторге. У меня нет выбора, без Одина я мертвец. Однако и с ним у меня мало шансов остаться в живых, что не слишком воодушевляет.

— Тогда скажи мне, — настаивала Мэдди. — Скажи мне правду. Кто я на самом деле? И почему я здесь?

Локи наблюдал за ней с легкой улыбкой на изуродованных губах.

— Правду? — повторил он.

— Да. Всю правду.

— Генералу это не понравится, — предупредил он.

«Тем больше оснований ей рассказать», — подумал Локи и усмехнулся в глубине души.

— Так кто я? — спросила она. — И какова моя роль во всем этом?

Локи угощался вином.

— Тебя зовут Моди, — начал он. — Оракул предсказал твое рождение задолго до Рагнарёка, впрочем, оказалось, что с полом он немного напутал. Но в одном он не сомневался: Моди и его брат Магни — первые дети Нового века, рожденные возродить Асгард и низвергнуть врагов богов. Вот почему у тебя на руке эта руна. Эск, Ясень — символ обновления и всех миров.

Мэдди посмотрела на свою руку, на которой кроваво-красным горела Эск.

— У меня есть брат? — спросила она.

— Или сестра. Если она уже родилась. Как я сказал, оракул был не слишком точен.

— А мои… родители?

— Тор, Кузнец-Громовержец, и Ярнсакса — не то чтобы жена, воительница с другой стороны гор. Так что сама понимаешь, сестренка, в тебе течет демоническая кровь, по крайней мере со стороны матери.

Но у Мэдди голова еще шла кругом от новых сведений. Она пробовала имена на вкус — Моди, Магни, Тор, Ярнсакса — как какое-то сказочное, экзотическое блюдо.

— Но если они мои родители…

— То как вышло, что ты родилась у пары деревенщин из долины? — Локи усмехнулся, наслаждаясь собой. — Что ж, помнишь, как, когда ты была маленькой, тебе все время говорили, что нельзя видеть сны, что видеть сны опасно, что если ты будешь их видеть, то гадкие злые асы придут из Хаоса и украдут твою душу?

Мэдди кивнула.

— Что ж, — продолжал Локи. — Выходит, они почти не ошиблись.

Мэдди слушала историю, затаив дыхание.

— Начнем с начала, — сказал он и подлил себе вина. — То есть Конца Всего. Рагнарёка. Гибели богов. Падения и асов, и ванов, триумфа Хаоса и так далее. Не самое приятное время для твоего покорного слуги, поскольку его убили, и не кто-нибудь, а надутый добрый дядя Хеймдалль…

— Погоди, — перебила Мэдди. — Ты это уже говорил. Тебя правда убили в Рагнарёк?

— Ну, — замялся Локи, — все не так просто. Одно из моих обличий там пало, верно. Но Смерть — всего лишь один из Девяти миров. Некоторые асы нашли убежище там, где даже Сурт не имеет власти. Другим повезло меньше. Они были сброшены в Нижний мир — который вы, люди, называете Проклятием…

— Черная крепость. На что это похоже?

Локи несколько помрачнел.

— Ничто не подготовит к Нижнему миру, Мэдди. Он был за гранью всего, что я знал. Я прежде бывал в темницах и до тех пор полагал, что тюрьма — обычное здание со стенами, кирпичами, охранниками — знакомая ловушка, одинаковая во всех мирах. Но в Нижнем мире правит беспорядок. Так близко к Хаосу возможным становится практически все: законы притяжения, перспективы, ощущений и материи гнутся и сдвигаются, часы и дни ничего не значат, граница между реальностью и воображением стерта. На что это похоже? Как будто тонешь, Мэдди, тонешь в океане забытых снов.

— Но ты выбрался.

Локи мрачно кивнул.

— Как? — спросила девочка.

— Заключил сделку с демоном.

— Какую сделку?

— Обычную, — ответил Локи. — Услуга за услугу. Я предал обе стороны, поэтому меня решили примерно наказать. Меня заперли в камере без окон и дверей, без пола и потолка. Ничто не достигало меня — по крайней мере, они так считали. Но демон предложил мне возможность сбежать.

— Как? — снова спросила Мэдди.

— На дальнем краю Хель есть река, — начал рассказывать Локи. — Закованная в железо, река Сон галопом мчится к Нижнему миру, неся с собой мешанину всех незрелых мыслей Девяти миров. Коснуться ее воды значит погибнуть или сойти с ума, и все же я сбежал через Сон. — Локи умолк, чтобы освежиться. — Я почти потерял рассудок в борьбе, но в конце концов нащупал путь в ребенка, ребенка из Райдингза.

Довольно уныло он показал на себя.

— Я сделал с этим обличьем все, что мог, — сказал Локи. — Но, честно говоря, я привык выглядеть намного привлекательнее. И все же это лучше, чем Нижний мир. Вот почему последние несколько сотен лет я сидел тише воды, ниже травы. Не хотел, чтобы Сурт надумал проверить, как там его старые друзья.

Но мысли Мэдди неслись вскачь, точно зимние облака.

— Итак, вы с Одноглазым спаслись через Сон. Значит, и другие могли?

Локи пожал плечами.

— Возможно, — признал он. — Но это опасно.

Мэдди наблюдала за ним горящими глазами.

— Но я-то не оттуда пришла, верно? Я не была частью Древнего века…

— Да, не была. Ты — новый побег старого дерева. — Локи весело улыбнулся ей. — Новехонькое обличье, никаких бывших владельцев, совсем как предсказал оракул. Именно такие, как ты, должны возродить Асгард после войны, в то время как мы с Одином станем удобрением. Уверен, ты понимаешь, что я предпочел бы стать этим самым удобрением как можно позже.

Мэдди кивнула.

— Ясно. Слушай, у меня есть идея.

— Какая? — спросил Локи.

Она подняла на него сверкающие глаза.

— Мы пойдем и найдем Шепчущего. Прямо сейчас, пока Одноглазый не проснулся. Принесем его обратно в холм Красной Лошади и положим на место, в огненную яму. Так никто не сможет завладеть им, и все станет как раньше.

Локи с любопытством наблюдал за ней.

— Ты думаешь?

— Локи, я должна попытаться. Я не могу просто стоять и смотреть, как Одноглазый гибнет в какой-то дурацкой войне, которую просто не в состоянии выиграть. Он устал. Он безрассуден. Он так зациклен на Шепчущем, что считает, будто у него есть шанс. А если он проиграет, проиграют все. Все Девять миров, как изрек оракул. Так что сам понимаешь, если ты поможешь мне вернуть его на место…

Локи притворно засмеялся.

— Безукоризненная логика, Мэдди, как всегда. — Он отвернулся с поддельным сожалением. — Извини. Без меня.

— Пожалуйста, Локи. Я спасла тебе жизнь…

— И я хотел бы ее сохранить, если ты не против. Генерал мне руки-ноги поотрывает…

— Одноглазый спит. Несколько часов у нас есть. К тому же я не позволю ему тебе навредить…

Глаза Локи вспыхнули зеленым пламенем.

— Хочешь сказать, что возьмешь меня под защиту? — поинтересовался он.

— Ну конечно, возьму. Если ты поможешь.

Локи изобразил задумчивость.

— Клянешься? — спросил он.

— Именем отца.

— Договорились, — согласился Локи и допил вино.

Волнение Мэдди было столь глубоким, столь отчаянно она стремилась начать поиски, что вовсе не заметила ни выражения глаз Обманщика, ни усмешки, которая медленно скривила его губы, покрытые шрамами.

В Зале Спящих ваны пребывали в смятении. Все уже проснулись и были на месте, кроме Скади, но ни Идун, которая говорила с Охотницей, ни Фрейя, которая не говорила, не могли толком объяснить, что, собственно, произошло.

— Ты сказала, здесь был Локи, — произнес Хеймдалль сквозь золотые зубы.

— Ну да, — подтвердила Идун. — Ему было плохо.

— Ему бы стало еще хуже, если бы здесь был я, — пробормотал Хеймдалль. — Ну и чего он хотел и почему Скади его не убила?

— И что это была за девчонка? — в третий или четвертый раз спросила Фрейя. — Говорю вам, если бы я не была такой сонной и растерянной, я никогда не одолжила бы ей свое соколиное оперение…

— К черту твое соколиное оперение! — рявкнул Хеймдалль. — Я хочу знать, при чем тут Локи.

— Ну, — замялась Идун, — он упомянул Шепчущего…

Пять пар глаз уставились на богиню Изобилия.

— Шепчущего? — повторил Фрей.

И Идун рассказала им все, что знала. Шепчущий на свободе, Один в тюрьме, Локи, возможно, с ним заодно. Она поведала о слухах о Слове, не говоря уже о загадочной девчонке, которая умеет отпирать лед и которая владеет боги знают какими чарами…

— По-моему, надо выбираться отсюда, пока не поздно, — заметил Фрей. — Мы здесь как на ладони, если враги попытаются устроить засаду…

— По-моему, надо подождать Скади, — перебил Ньёрд.

— По-моему, надо устроить погоню за Локи, — предложил Хеймдалль.

— А как же Генерал? — спросил Браги.

— А как же мое соколиное оперение? — поинтересовалась Фрейя.

Одна Идун ничего не сказала, она напевала себе под нос.

А в коридоре, ведущем в пещеру, две фигуры, стоящие в тени, обменивались взглядами и готовились претворить свой план в жизнь.

Локи бросил Юр и затаил дыхание. Пока все хорошо. Они с Мэдди без каких-либо проблем добрались до Спящих и, что более важно, не предупредили ванов о своих намерениях.

Он уже слышал гул голосов в Зале Спящих и видел сквозь руну Беркану их цвета: золото, зелень, морская лазурь. Локи с радостью отметил, что Охотницы среди них нет. Хорошо.

Осталось самое сложное и опасное для него. Необходим ложный маневр — нечто, что отвлечет внимание ванов и даст Мэдди шанс вернуть Шепчущего. Иными словами, приманка.

Локи глубоко вздохнул и быстро, но небрежно направился ко входу в Зал Спящих.

Первым его увидел Фрей в золотых доспехах и несколько секунд, стараясь различить цвета незваного гостя, щурился сквозь блеск чар, что крест-накрест прошивали пещеру.

Но так ничего и не увидел, и этого хватило, чтобы немного его встревожить. Однако фигурка у входа в пещеру казалась слишком крошечной, чтобы поднимать тревогу. Когда остальные повернулись посмотреть, гость, а вернее, гостья, маленькая девочка трех-четырех лет, подняла к ним лицо, исполненное такой мольбы, что даже Хеймдалль был захвачен врасплох.

— Кто ты? — рявкнул он, быстро придя в себя.

Девочка (босая, в одной мужской рубахе) мило улыбнулась и протянула ручку.

— Я Люси, — сказала она. — Хочешь поиграть?

Мгновение ваны молча наблюдали за ней. Всем им (ну, может быть, кроме Идун) было ясно, что это какая-то хитрость: разведка, ложный маневр, возможно, ловушка. Они настороженно осматривали зал: больше никого, только кудрявая девочка, одна-одинешенька.

Хеймдалль оскалил золотые зубы.

— Это не ребенок, — мягко произнес он. — Если я не слишком ошибаюсь, это…

— Тебе водить, — усмехнулся Локи.

И прежде чем Хеймдалль успел отреагировать, он сбросил маскировку, поспешно сменил обличье на пламенное и рванул через открытый зал, спасая свою жизнь.

Ваны больше не тратили времени. Быстрее чем за секунду воздух пронзили мысли-стрелы, летящие кинжалы рунного света, брошенные сети колючего голубого огня. Но Локи был быстр и использовал складки и щели ледяной пещеры, чтобы увернуться, нанести ложный выпад и запутать своих врагов.

— Где он? — крикнул Хеймдалль, щурясь сквозь рунный свет.

— Ку-ку, — бросила Люси из-за ледяной колонны на другой стороне пещеры.

Иса, кинутая под четырьмя разными углами, разнесла колонну алмазной метелью, но Обманщик уже сбежал. В пламенном обличье он вел их к дальней стороне пещеры, увертываясь от чар и рун, и еще дважды появился в виде Люси за одним из сказочных ледяных сооружений. Ваны приближались со всех сторон, и он изобразил замешательство, с мучительной мольбой взирая на кучку разъяренных богов.

— Держи его! — крикнул Фрей. — Это тупик…

— Осалил, — сказала Люси, снова перевоплотилась, на этот раз в птицу, и полетела прямо к потолку с гигантской люстрой посередине. Небольшое отверстие, проделанное Локи при падении, бледно зияло — близился рассвет.

Слишком поздно ваны поняли, что он задумал.

— За ним! — крикнул Фрей и обернулся в луневого ястреба, который был намного крупнее птичьего обличья Локи.

Ньёрд стал морским орлом с белыми крыльями и когтями-кинжалами, а Хеймдалль — желтоглазым соколом, быстрым как стрела. Все трое рванули прямо к Локи, в то время как Фрейя обстреливала дыру в своде. Браги достал из кармана флейту и сыграл на ней коротенькую сарабанду,[7] приправив воздух стремительными смертоносными нотами, которые подпалили Локи перышки и чуть не сбили его.

Локи закувыркался в воздухе, на мгновение потерял контроль, но потом пришел в себя и полетел к небу. Морской орел не упустил возможности и приблизился, но размах его крыльев был слишком велик для пещеры. Ньёрд уклонился от залпа дробных нот, развернулся и врезался в древнюю ледяную колонну, разбив ее стержень вдребезги, прежде чем окончательно потерять контроль над полетом и врезаться в гнездо сосулек — главную часть свода. Морозная люстра задрожала, покачнулась и начала разваливаться, осыпаясь осколками льда, который пятьсот лет нетронутым просуществовал в Зале Спящих.

На время воцарился хаос. Водопад мерзлых обломков, зачастую острых, как нож, или больших, как стог сена, рушился, сначала медленно, потом все быстрее, с блестящего свода. Одни разбились о полированный пол, взметнув ледяное крошево, смертельное и острое, как осколки шрапнели.[8] Другие разлетелись, еще не достигнув земли, и наполнили воздух колючим снегом.

Все случилось так внезапно, так катастрофично, что на несколько решающих секунд ваны потеряли интерес к крылатому беглецу и разбежались по дальним углам Зала Спящих, спасаясь от обвала.

Браги сыграл такую зажигательную джигу,[9] что лед растаял, не долетев, и пролился ласковым дождиком.

Фрейя бросила вверх Юр и создала мысль-щит золотистого цвета, от которой падающие осколки отскакивали, не причиняя вреда.

Идун просто загадочно улыбнулась, и кусочки льда превратились в яблоневый цвет и тихонько опустились на пол.

Хеймдалль, Ньёрд и Фрей били крыльями в яростном смятении, стараясь увернуться от падающего льда, в то время как их добыча, отделавшись парой подпаленных перьев, скрылась через скалящуюся дыру. Во время всего этого замешательства Мэдди просто вошла в зал, тихо забрала Шепчущего из его укромной берлоги под рыхлым снегом и спокойно вернулась — никем не замеченная, вне подозрений — в тоннели Подземного мира.

Локи летел, спасая свою шкуру. Конечно, он выиграл немного времени. Трое охотников задержались и потому, что обрушилась ледяная люстра, и просто потому, что были крупнее и им было труднее покинуть пещеру через небольшое отверстие в своде.

В результате Локи снова заметил преследователей только через четверть часа: сокол, морской орел и лунь кружились над долинами, рыскали, искали его в раннем утреннем свете.

Локи немедленно сбросил ястребиное обличье и опустился отдохнуть за небольшой рощицей возле Фоджес-Пост. Там стояла крошечная бревенчатая хижина, за ней трепыхалась веревка с бельем, на крылечке в кресле-качалке дремала старушка.

Это была не кто иная, как Полоумная Нэн Фей, бывшая няня Мэдди. Она приоткрыла один глаз, когда ястреб опустился на лужайку, и не без интереса смотрела, как он превращается в обнаженного юношу и бросается к бельевой веревке Нэн в поисках какой-нибудь одежды. Нэн подумала, не вмешаться ли, но потеря старого платья, фартука и шали казалась невысокой ценой за спектакль, и она решила, что не стоит.

Через две минуты вторая старушка, босая, с толстой шалью на голове, подозрительно быстро направилась к деревне Мэлбри. Более близкое наблюдение могло бы обнаружить, что ее левая рука странно скрючена, однако немногие узнали бы руну Юр.

Несколько птиц покружились над ее головой, но, насколько Нэн могла судить, так и не приземлились.

Мэдди и Локи договорились встретиться у большого старого бука в лесу Медвежат. Мэдди первой добралась туда, воспользовавшись тропой сквозь Подземный мир, и присела на траву подождать и раз и навсегда разобраться с Шепчущим. Разговор вышел не из приятных. Шепчущий обиделся, что его оставили в Зале Спящих «как какой-то булыжник», по его словам, а Мэдди злилась, что он скрыл от нее правду о ее происхождении.

— Можно подумать, это какая-нибудь ерунда, о которой забываешь упомянуть, — возмущалась она. — «Да, кстати, ты внучка Отца богов». Тебе не пришло в голову, что мне может быть до этого дело?

Свечение Шепчущего было явно скучающим.

— Да, и вот еще что, — добавила Мэдди. — Если я Моди, дочка Тора, и, согласно пророчеству, должна возродить Асгард, то, теоретически, на чьей стороне я окажусь в этой войне, та и победит. Верно?

Шепчущий широко зевнул.

И Мэдди выпалила вопрос, который вертелся у нее на языке с тех пор, как Один впервые сказал ей, кто она.

— Поэтому Одноглазый нашел меня? — спросила девочка. — Поэтому научил меня тому, чему научил? Он просто притворялся, что друг мне, чтобы использовать против врагов, когда время придет? И как он это сделает? Я не воин…

Перед ее глазами неожиданно ярко вспыхнул образ Локи в пещере, говорящий: «Есть не одна причина посадить дерево», и, хотя в лесу было тепло, Мэдди не смогла сдержать дрожь.

Шепчущий сухо хохотнул.

— Я тебя предупреждал, — ответил он. — Один всегда так делает. Он использует других. Использовал меня, когда это его устраивало, после чего предоставил моей собственной судьбе. С тобой будет то же самое, девочка, если позволишь. Для него ты всего лишь шаг по обратной дороге в Асгард. В конце концов он принесет тебя в жертву, совсем как принес меня, если не…

— Это очередное пророчество? — перебила Мэдди.

— Нет. Это предсказание, — возразил Шепчущий.

— В чем разница?

— Предсказания иногда ошибаются. Пророчества — никогда.

— То есть на самом деле ты тоже не знаешь, как все обернется? — поинтересовалась Мэдди.

— Точно не знаю. Но я умею угадывать.

Мэдди прикусила ноготь.

— «Я вижу армию, готовую к битве. Я вижу Генерала, стоящего одиноко. Я вижу предателя у ворот. Я вижу жертву». — Она повернулась к Шепчущему. — Это я? Я жертва? А Одноглазый — предатель?

— Я не в курсе, — ухмыльнулся Шепчущий.

— «Мертвые пробудятся в залах Хель. И Безымянный восстанет, и Девять миров погибнут, если не пробудятся Семь Спящих, и Громовержец вырвется из Нижнего мира…» Вырвется из Нижнего мира… Это вообще возможно?

За глянцевой скорлупой Шепчущего кружились и сверкали искры рунного света.

— Я спросила, это возможно? — повторила Мэдди. — Освободить моего отца из Нижнего мира?

Локи считал ее незрелой и нелогичной. На самом деле, едва услышав его рассказ о бегстве из Нижнего мира, Мэдди принялась рассуждать очень четко. Она поставила на его готовность помочь не потому, что доверяла добродушию Локи, напротив, она ожидала, что он солжет. Она не сомневалась, Локи не позволит ей бросить Шепчущего обратно в огненную яму, но, чтобы забрать оракула из Зала Спящих, нужны были двое. Мэдди была уверена, что Локи станет потакать ей, лишь бы не дать Шепчущему попасть в руки ванов, по крайней мере пока Локи и Мэдди не достигнут Подземного мира, где Локи спокойно передаст Мэдди и оракула в руки Одина. Не бесплатно, конечно же.

Что ж, в такую игру могут играть как минимум двое.

На обратном пути из Зала Спящих Мэдди очень серьезно размышляла. Часть ее хотела прибежать с вопросами к Одноглазому, как она всегда поступала ребенком. Но пророчество Шепчущего заставило ее насторожиться, и в немалой степени потому, что, если она прочла его правильно, поражение Одноглазого приведет к гибели миров.

Мэдди хотела бы никогда не слышать о Шепчущем. Но теперь дороги назад нет. И хотя он — плохая замена советам ее старого друга, по крайней мере, пророчество не может лгать.

Девочка знала, что Одноглазый подумает о ее плане, и ей было больно обманывать его, но она ничего не могла поделать. «Я спасу его от него самого, — повторяла она. — Я спасу миры».

— До тех пор пока Локи согласен помогать…

— Об этом не беспокойся, — уверил Шепчущий. — Я смогу его убедить. Я весьма убедителен.

Мэдди долго смотрела на него.

— Насколько я помню, в прошлый раз ты хотел его убить.

— Даже от мертвых есть прок, — возразил оракул.

Через полчаса явился Локи, запыленный, со стертыми ногами, в юбках Полоумной Нэн Фей.

— Вы только посмотрите, — самым гадким голосом произнес Шепчущий. — Песья Звезда надела платьице. Что дальше, а? Диадема и жемчуг?

— Ха-ха. Очень смешно. — Локи принялся разматывать шаль с головы. — Извини, что опоздал, — обратился он к Мэдди. — Пришлось идти пешком.

— Это уже не важно, — откликнулась Мэдди. — Важно, что Шепчущий у нас.

Обманщик с любопытством посмотрел на девочку. Ему показалось, что она раскраснелась, от волнения или от страха, в ее цветах появилась какая-то яркость, отчего ему стало не по себе.

— Что случилось? — спросил он.

— Мы разговаривали, — ответила Мэдди.

Локи выглядел неуверенно.

— О чем?

— Я кое-что придумала, — сообщила она ему.

И Мэдди принялась намечать свой план, сперва неохотно, потом все более уверенно. Постепенно лицо Локи становилось все бледнее и бледнее, а Шепчущий пылал, точно стайка светлячков, и улыбался, словно готов был взорваться.

— Нижний мир? — наконец спросил Локи. — Хочешь, чтобы я отправился в Нижний мир?

— Ты слышал, что предсказал оракул!

— Поэтическая вольность! — рявкнул Локи. — Оракулы их любят.

— «Генерал будет стоять одиноко, — сказал он. — Безымянный восстанет. Девять миров погибнут». Война, Локи. Ужасная война. И единственный способ ее остановить — освободить моего отца из Нижнего мира. Ты обещал мне помочь…

— Я обещал помочь вернуть Шепчущего, — уточнил Локи. — Я ничего не говорил о спасении миров. Собственно, что плохого в войне?

Мэдди подумала о долине Стронд, о полях и домах, разбросанных по дороге от деревни Мэлбри до Фоджес-Пост, обо всех тропинках и изгородях, об осеннем запахе горящей стерни. Она подумала о Полоумной Нэн в кресле-качалке, о ярмарке на лугу, о Джеде Смите, который старался как мог, и обо всех милых, безобидных жителях долины с их жалкими жизнями и глупым убеждением, что они живут в центре миров.

И впервые в жизни Мэдди Смит поняла нотации, запугивания, тайные знаки от сглаза за ее спиной. Сотни маленьких жестокостей, из-за которых она сбегала в лес Медвежат больше раз, чем могла припомнить. Она думала, ее ненавидели за то, что она не такая, как все, но теперь она знала правду. Ее боялись. Боялись кукушонка в своем гнезде, боялись, что однажды он вырастет и приведет Хаос в их маленький мирок.

Так и вышло, подумала Мэдди. Это она все затеяла. Без нее Спящие бы не проснулись, Шепчущий висел бы в безопасности в своей яме, и до войны оставалось бы еще лет пятьдесят, или сто, или даже больше…

Девочка повернулась к Локи.

— Это возможно. Ты сам сказал.

Локи резко засмеялся.

— Ты не представляешь, что предлагаешь. Ты и носу не казала до сих пор из своей долины, а теперь планируешь штурмовать Черную крепость. Не много ли ты на себя берешь?

— Ты боишься, — заметила Мэдди, и Локи снова трескуче засмеялся.

— Боюсь? — спросил он. — Ну конечно боюсь. Бояться — мое призвание. Я умею бояться и потому до сих пор здесь. Кстати, о страхе. — Он глянул на Шепчущего. — Ты представляешь, что Генерал со мной сделает, если… Нет, не отвечай, я не хочу знать. Достаточно сказать, что мы немедленно оба пойдем к нему, отдадим ему чертову штуку, и пусть торгуется с ванами, ля-ля-ля, ля-ля-ля…

— Когда встретятся Один и Мудрый Мимир, Хаос придет в Девять миров. — Шепчущий говорил почти лениво, но цвета его сверкали, точно пламя дракона.

— Что ты сказал? — обернулся Локи.

— Я говорю, ибо должен, и не смею молчать.

— О нет. — Локи поднял руки. — Даже и не думай пророчествовать прямо сейчас. Я ничего не хочу слышать. Я ничего не хочу знать.

Но Шепчущий снова говорил. Его негромкий голос приковывал внимание, и оба слушали, Мэдди со смятением, Локи с растущим недоверием и страхом.

— Я вижу Ясень у открытых ворот, — вещал Шепчущий. — Молнией сожжен, но росток зеленеет. Я вижу встречу мудрого и не столь мудрого на Нижнем краю. Я вижу корабль мертвецов на брегах Хель и сына Бёра с его псом у ног его…

— О боги! — взмолился Локи. — Пожалуйста, не говори больше.

— Я говорю, ибо должен, и не смею…

— Да ты пятьсот лет молчал! — перебил Локи, который стал еще бледнее, чем прежде. — К чему теперь менять привычки?

— Погоди, — встряла Мэдди. — Сын Бёра — это одно из имен Одина.

Локи с несчастным видом кивнул.

— А пес?

Локи болезненно сглотнул. Даже его цвета, пронизанные серебряными нитями страха, побледнели.

— Неважно, — напряженно произнес он.

Мэдди повернулась к Шепчущему.

— Ну? — поинтересовалась она. — Что это значит?

Оракул светился узором, который девочка опознала как веселье.

— Я только пророчествую, — сладко произнес он. — Толкование я оставляю другим.

Мэдди нахмурилась.

— Ясень. Наверное, это я. Зеленый росток из сожженного молнией дерева. Мудрый — это, конечно же, Шепчущий. Сын Бёра на корабле мертвецов с его псом у ног его… — Взгляд девочки остановился на лице Локи. — Ой, Песья Звезда. Понятно.

Локи вздохнул.

— Итак, это значит, что я умру. Обязательно было повторять?

— Ну, это еще не значит, что ты умрешь…

— Что, правда? — рявкнул Локи. — Я на брегах Хель? Что еще, по-твоему, мне там делать? — Он начал расхаживать, заткнув юбки за пояс, шаль летела за ним. — Почему ты мне раньше не рассказал? — обратился он к Шепчущему.

Оракул ухмыльнулся и промолчал.

Локи закрыл лицо руками.

— Успокойся, — попросила Мэдди. — Ты еще не умер. На самом деле… — Она на мгновение остановилась, лицо ее просияло. — Дай-ка я разберусь. По словам Шепчущего, если Один умрет, то и ты тоже.

Локи издал приглушенный возглас отчаяния.

— И когда Один и Мимир встретятся, Хаос придет… Один падет…

Локи посмотрел ей в глаза.

— Если мы освободим Тора из Нижнего мира, война вообще не начнется, Генерал не умрет, Девять миров будут спасены, а мой отец…

Повисла долгая тишина, во время которой Локи пристально смотрел на Мэдди, сердце девочки билось еще быстрее, а Шепчущий сиял, как осколок звезды.

— Так что сам видишь, — сказала она, — тебе надо идти. Ты знаешь дорогу в Нижний мир. Шепчущий сказал, это возможно. А если мы не оставим Шепчущего, то Один не встретит его, и война не начнется, и…

— Слушай, Мэдди, — перебил Локи. — Я бы с огромным удовольствием пожертвовал жизнью ради спасения Девяти миров, но у меня есть план намного проще. Оракул увидел, что мы умерли в Хель. Так? Значит, пока я держусь подальше от Хель…

Он резко замолчал, почувствовав небольшой, но неприятный укол над левой бровью. Ему показалось, что его кто-то ужалил. Потом он ощутил присутствие Шепчущего, словно что-то острое рылось в его голове. Он шагнул назад и чуть не упал.

Ой, больно же!

Он почувствовал, как тот поймал его мысли, точно ноготь зацепился за шелк. Неприятное ощущение, но, когда Локи попытался закрыть свой разум, новый укол боли, на этот раз более острый, пронзил его голову.

— Что случилось? — спросила Мэдди, увидев его замешательство.

Но Локи был не в состоянии ответить. С закрытыми глазами он сделал еще один шаткий шаг. За его спиной Шепчущий искрился весельем.

«Что тебе надо?» — молча произнес Локи.

«Твое внимание, Песья Звезда. И твое слово».

«Мое слово?»

«Молчи, если жизнь тебе дорога».

Локи с усилием кивнул.

«Я знаю, о чем ты думаешь, — продолжал голос в его голове. — Ты боишься, потому что я могу читать твои мысли. Ты поражен, как выросли мои силы».

Локи промолчал, лишь стиснул зубы.

«И ты гадаешь, собираюсь ли я тебя наказать».

Локи продолжал молчать.

«Я должен, — заключил Шепчущий. — Но я даю тебе шанс покаяться».

«Покаяться? — удивился Локи. — С каких это пор ты беспокоишься о спасении моей души?»

Он ощутил в голове веселье Шепчущего. «Я не о твоей душе беспокоюсь. И тем не менее ты сделаешь, как я скажу. Иди с девочкой в Нижний мир. Отнеси меня в Хель. Освободи Громовержца, предотврати войну…»

«А зачем тебе в Хель? Что ты задумал, старый мошенник?»

Последнее, убийственное копье боли пронзило голову Локи. Он упал на колени, не в силах кричать, и голос в его сознании зачитал предупреждение.

«Никаких вопросов, — велел он. — Делай, что я говорю».

Затем чужое присутствие исчезло, оставив его дрожащим и задыхающимся. Локи снова задумался о том, насколько сильнее стал оракул. Столетия назад он несколько дней пытался усмирить Шепчущего, что изнурило обоих и вызвало опустошения в Подземном мире, а сегодня Шепчущий поставил его на колени за пару секунд.

Теперь он угрожающе сиял, и Локи слышал внутри головы его шепот, тихий, но повелительный:

«Никаких фокусов. Ты даешь слово?»

«Ладно». Локи открыл глаза и принялся медленно, глубоко дышать.

— Что случилось? — озабоченно спросила Мэдди.

Локи пожал плечами.

— Я упал, — ответил он. — Чертовы юбки. — С этими словами он встал и обрушил на Мэдди всю мощь своей кривой улыбки. — Ну, мы идем в Нижний мир или как?

Донельзя нечестивый союз. С одной стороны — Охотница, по-королевски одетая в голубой бархат Этельберты, с другой — пастор с его золотым ключом. В два часа ночи они вошли в дом пастора и, к изумлению и неудовольствию Этель, немедленно отправились в кабинет Ната и заперли за собой дверь.

Там Нат поведал Охотнице все, что знал: о Мэдди Смит, о ее друге — одноглазом бродяге и, особенно, об Ордене и его механизмах. Также он прочел ей из Хорошей Книги и озвучил некоторые гимны из самой короткой Закрытой главы.

Скади с холодным весельем наблюдала и слушала попытки человечка соорудить чары, которые он называл Словом. Однако шли часы, и в ней проснулось любопытство. Пастор был неуклюж и неопытен, но обладал искрой, силой, которую она не вполне понимала. Скади видела ее в его цветах, у него словно были две световые подписи вместо одной: нормальная подпись невыразительного бурого цвета и более яркая, что бежала сквозь первую, словно серебристая пряжа через дешевый шелк. Похоже, Нат Парсон, несмотря на свое тщеславие и эгоизм, все же обладал силами, которые смогут ей пригодиться — или будут ей угрожать, если позволить им неподконтрольно расти.

— Зажги ее.

Они сидели за столом Ната, потухший огарок торчал между ними в подсвечнике. Кен, руна Огня, кривовато мерцала между пальцами пастора.

— Ты не сосредоточился, — нетерпеливо сказала Скади. — Держи ее ровно, сосредоточься, прочти заговор и зажги свечу.

Несколько секунд Нат, хмурясь, таращился на подсвечник.

— Не выходит, — пожаловался он. — Не выходят у меня твои языческие заговоры. Почему бы мне попросту не использовать Слово?

— Слово? — Скади невольно засмеялась. — Слушай, приятель, — произнесла она как можно более терпеливо. — Пашут ли огород слонами? Поджигают ли лес, чтобы раскурить трубку?

Нат пожал плечами.

— Я стремлюсь к действительно важным целям. Мне неинтересно учиться фокусам.

И снова Скади засмеялась. Надо отдать человеку должное, подумала она, по крайней мере, его тщеславие безгранично, пусть того же не скажешь о его уме. Она заключила с ним договор, намереваясь потакать ему, пока не выведает секреты Ордена, но теперь ей стало любопытно. Возможно, в конце концов от него будет прок.

— Фокусам? — повторила она. — Эти фокусы, как ты их называешь, — твое ученичество. Если ты их презираешь, нашему союзу конец. А теперь кончай жаловаться и зажги свечу.

Нат застонал от отвращения.

— Я не могу, — злобно пробормотал он, и в тот же миг с яростным «фшшш!» свеча вспыхнула фиолетовым пламенем, разметала бумаги, покачнула подсвечник и выпустила струю огня до самого потолка, так что на штукатурке осталось черное пятно сажи.

Скади невозмутимо выгнула бровь.

— Тебе не хватает контроля, — сказала она. — Еще раз.

Но Нат с дикой радостью уставился на почерневший огарок.

— У меня получилось! — воскликнул он.

— Плохо, — возразила Охотница.

— Но ты почувствовала? — спросил Нат. — Такая сила… — Он резко умолк, прижав руку к виску, словно у него заболела голова. — Такая сила, — повторил он, но рассеянно, словно думал о чем-то другом.

— Еще раз, будь добр, — холодно велела Скади. — И на этот раз постарайся быть сдержаннее.

Она поправила подсвечник, который все еще был раскален, и насадила новый огарок на штырь.

Нат Парсон улыбался почти отсутствующе. Руна Кен, уже менее кривая, начала возникать между его пальцами.

— Спокойнее, — посоветовала Охотница. — Не спеши.

Кен ярко разгоралась, крупица огня в ладони пастора.

— Слишком много, — предостерегла Скади. — Немедленно притуши.

Но Нат то ли не слышал ее, то ли не обращал внимания, поскольку Кен еще разгорелась, пылая так ярко, что Скади чувствовала ее, точно каплю жидкого стекла, излучающую невыносимый жар.

Глаза Ната сузились и замерцали страстным огнем. Разбросанные бумаги на столе перед ним начали скручиваться и коробиться. Сама свеча, так и не загоревшись, начала таять, плавиться по мере того, как становилось все жарче.

— Прекрати, — приказала Скади. — Не то поджаришься.

Нат Парсон лишь улыбнулся.

Скади почему-то занервничала. Кен через стол от нее была сжатым сердцем печи, ее желтый цвет сменился зловещим голубовато-белым.

— Прекрати, — повторила она.

И снова Нат Парсон не ответил. Скади бросила пальцами Иса, надеясь заморозить огненную руну до того, как та сорвется и наделает бед.

Только тогда Нат посмотрел на нее. Над ворохом опаленных бумаг голубая Иса и огненная Кен схлестнулись в смертельной схватке, и Скади снова ощутила необычное, болезненное беспокойство.

«Этого не должно было случиться, — подумала она. — У парня нет ни опыта, ни чар. Так откуда такой приток силы?»

Иса в ее руке начала слабеть. Скади снова бросила ее, на этот раз сильнее, вложив силу собственных чар.

Улыбка на лице Ната стала еще шире, глаза его были закрыты, словно от невыносимого наслаждения. Скади надавила сильнее…

Внезапно все закончилось, так быстро, что она недоверчиво спросила себя, а было ли это вообще. Кен и замороженная Иса разлетелись на дюжину кусочков, которые впились в дальнюю стену, оставив крошечные хлопья пепла на штукатурке. Нат уставился на стену с изумлением, которое в любых других обстоятельствах показалось бы смешным, и Скади с облегчением вздохнула: нелепо, ведь ничем иным это и не могло кончиться.

И все же разве она не почувствовала нечто, когда боролась с ним через стол? Словно некая сила — быть может, даже высшая сила — присоединилась к нему или некий взгляд невыразимой проницательности быстро скользнул над схваткой воль? В любом случае все кончилось. Нат пришел в себя, он рассматривал следы на стенах и потолке, как будто впервые их видел. Скади снова заметила, как он трет лоб кончиками пальцев, словно пытаясь отогнать надвигающуюся головную боль.

— Это я сделал? — наконец спросил он.

Скади кивнула.

— Ты начал. Расскажи мне, — попросила она. — Как это было?

Мгновение Нат думал об этом, продолжая потирать висок. Затем коротко, озадаченно хохотнул, словно гуляка, припомнивший излишества давней попойки.

— Это было хорошо, — ответил он.

Их взгляды встретились, и Скади почудилось, что она заметила в серебристых зрачках отражение былой радости.

— Хорошо, — мягко повторил он, и впервые после Конца Света ледяная Охотница поежилась.

Скади собиралась незамедлительно представить своего нового союзника ванам. Но потом задумалась. В конце концов, ваны — не ее народ, разве что по браку, который оказался ошибкой. Старику она по-прежнему нравится, разумеется, но их характеры слишком несхожи, чтобы брак длился долго. В доме Ньёрда у моря она, как выяснилось, не в состоянии жить, как и он в ее убежище в горах. То же самое верно для Фрея и Фрейи: их верность принадлежит отцу, не ей. Скади знала, что ее погоня за Одином и его внучкой может не встретить единодушного одобрения.

Конечно, если она сумеет завладеть Шепчущим, все изменится. Но на данный момент она, скорее всего, встретится с некоторым противодействием. По крайней мере, Хеймдалль останется верным Одину. К тому же она не желает конфликтовать с ванами. Пока что все козыри у Одина: оракул и, что более важно, девчонка. Ваны знают пророчество не хуже его. Никто из них не станет сознательно противостоять ребенку Тора. Хотя сама Скади не любила Асгард, она понимала, что остальные многое отдадут за возможность вернуть Небесную цитадель.

Поэтому тем утром, позавтракав с пастором, Скади вернулась в птичьем обличье в Зал Спящих. Она пролетела прямо над головой у Локи, но к тому времени он вовсю спешил на место встречи в лесу Медвежат, и орлице даже в голову не пришло, что старушка, которую она увидела на дороге, может быть переодетым Обманщиком.

Когда Скади оделась — в те самые тунику и сапоги, которые оставила, — она поведала ванам тщательно отредактированную версию ночных событий. Один и Локи работают вместе, сказала она, и с ними девчонка, чье происхождение, как она сообщила, до сих пор неизвестно. У них Шепчущий, они одурачили экзаменаторов и, несмотря на ее бдительность, сумели бежать.

Скади не упомянула ни о своем обещании Нату Парсону, ни о своих планах насчет Мэдди Смит.

— А почему Один сам нас не разбудил? — спросил Хеймдалль, когда она закончила.

— Боялся, наверное, — ответила Скади.

— Боялся? Чего?

Скади пожала плечами.

— Он явно что-то замышляет, — заметил Фрей.

— Не сказав нам? — обиделся Браги.

— Почему нет? — возразила Скади. — Это в стиле Одина. Секреты и ложь всегда были его разменной монетой…

— Неправда! — возмутился Хеймдалль. — Он верен нам.

Скади выглядела нетерпеливой.

— Да ладно. Смирись с этим, золотце. Генерал всегда заигрывал с Хаосом. Более чем заигрывал, и теперь его с Локи снова водой не разольешь. С Локи, ага! Чего еще тебе надо? Если бы ты был ему нужен, он бы тебя разбудил, так ведь?

Ваны заметно встревожились.

— Мир изменился, — продолжала Скади. — Появились новые боги, могущественные боги, враждебные нам. Как вы думаете, почему он взял Шепчущего? Почему не разбудил ванов?

Все молчали.

— Возможно, он пытается заключить союз, — с сомнением предположил Фрей.

— Да неужели? — спросила Скади. — Интересно, с кем?

И она рассказала им все, что знала: об экзаменаторах из Края Света, о Безымянном, о Слове. Ее слушали в тишине — все, кроме Идун, которая казалась рассеянной, — и, когда Скади закончила, даже ветреная Фрейя выглядела угрюмой.

— Их Слово могущественнее любого из наших, — заключила Скади. — Они могут победить нас, они могут контролировать нас, они могут превратить нас в своих рабов. Они — Порядок. Кто знает, какую сделку Один может с ними заключить, чтобы спастись?

— Но ты же сказала, он был их пленником, — возразил Браги.

— Приманкой, — уточнила она, — чтобы завлечь меня в деревню. — И Скади объяснила, как в тот самый миг, когда она собиралась освободить Одина, они обратились против нее, сбили с ног подлым ударом и сбежали под холм, прихватив Шепчущего.

— С какой стати именно тебя? — Хеймдалль все еще был полон сомнений.

— Потому что, — ответила Скади, — я не одна из вас. Все вы ваны, вы слишком долго были с ним. Вы начали считать его одним из вас. Но это не так. Его верность принадлежит сначала асам, а уж потом ванам, если «потом» вообще существует. Разве он не принесет вас в жертву, чтобы спасти асов, если придется? Как по-вашему, он помедлит хотя бы мгновение?

Хеймдалль нахмурился.

— По-твоему, он заключил сделку?

Скади кивнула.

— Думаю, его заставили, — предположила она. — Его собственная жизнь в обмен на наши. Но его планы пошли наперекосяк. Я убила экзаменатора. Я сбежала, и Орден остался ни с чем. Но это не значит, что он готов сдаться. — Скади начала расхаживать по блестящему полу, ее голубые, как лед, глаза сверкали. — Надо полагать, они придут за нами с подкреплением. Надо полагать, они знают, где мы. И кто мы.

Этого достаточно. Семена посеяны. Скади наблюдала, как потихоньку они пускают ростки в глазах заново проснувшихся ванов. Хеймдалль оскалил золотые зубы, взгляд Фрея похолодел, добрый Ньёрд помрачнел подобно краю тучи, готовой пролиться дождем. Браги спел грустную песню, Фрейя заплакала, а Идун просто села на глыбу льда, и лицо ее было гладким и безмятежным, как всегда.

— Прекрасно. — Хеймдалль обратился к Скади. — На минуту предположим, что ты права. — Он язвительно сощурился на Охотницу, словно уловил в ее подписи нечто, чего другие не смогли: какое-то смещение цветов, какую-то неправильность в свете. — Предположим, Один замышляет что-то, нам невыгодное. Это все, что я готов предположить, но я понимаю необходимость осторожности.

— Хорошо, — вставила Скади.

— Однако мы превосходим их численно, — продолжал Хеймдалль. — Нас семеро против трех, если, конечно, учитывать девочку…

— И еще Шепчущего, — напомнила Скади.

Хеймдалль задумался.

— Да, конечно. Оракул у них. И оракул не имеет причин любить ванов. В конце концов, именно мы отрезали Мимиру голову.

Остальные обменялись взглядами.

— Разумно, — подтвердил Фрей.

— Но Один контролирует Шепчущего, — возразил Ньёрд.

— Не факт, — ответил Хеймдалль.

— И что нам делать? — спросила Фрейя. — Мы же не можем болтаться здесь вечно. Я предлагаю поговорить с Одином.

Скади презрительно посмотрела на нее.

— Ты вызываешься это сделать?

Фрейя отвернулась.

— А ты, золотце? Хочешь влезть в ловушку, которую тебе расставили, и на собственной шкуре узнать, что он замышляет?

Хеймдалль нахмурился и промолчал.

— Что ж, а ты, Браги? Ты обычно ужасно разговорчив. Что ты предложишь?

Ньёрд перебил ее.

— Каково твое решение, Охотница? — спросил он.

— Ну, выходит, что… — начала она.

Скади рассказала им то немногое, что осмелилась. Она поведала о Нате Парсоне и его амбициях, умалив оные до несбыточных мечтаний тщеславного и глупого человека. Она подчеркнула его потенциальную важность как союзника, расписала его связи с Орденом и церковью, сообщила о том, как он уже им помог, обеспечив доступ к Хорошей Книге.

О новоприобретенных силах пастора и о тревожном чувстве, которое эти силы у нее вызывали, Охотница умолчала. Человек обладает искрой — и все. Но его сила нестабильна, она едва теплится. Бояться нечего. И Нат может оказаться полезен.

— Чем полезен? — поинтересовался Хеймдалль.

Скади пожала плечами.

— В новые времена нам нужны новые союзники, — сказала она. — Как еще нам сражаться с Орденом? Кроме того, у Безымянного есть имя. И хорошо бы узнать его, прежде чем дойдет до войны.

Хеймдалль неохотно признал ее правоту.

— И чего же он хочет, этот твой пастор?

Скади улыбнулась.

— Он хочет отомстить людям-перебежчикам. В обмен он предоставит нам сведения, которые вооружат нас против Ордена и Слова. Ему нужна лишь девчонка. Я бы сказала, он предлагает нам сделку.

— Девчонка? — повторил Браги. — Но кто она?

— Никто, — отмахнулась Скади. — Ты же знаешь Одина: он всегда был неравнодушен к людям. Полагаю, она шпионит для него.

Хеймдалль снова испытующе посмотрел на Охотницу.

— Фрейя сказала, у нее есть чары, — заметил он.

— Ну и что с того? — огрызнулась Скади. — Я же говорю, она ничего не значит. Важно то, что Один обманул нас. И наша первейшая задача — узнать почему.

Ваны долго молчали, обдумывая слова Скади.

— Ладно, — наконец произнес Фрей. — Но сначала мы встретимся с Генералом и выясним все раз и навсегда. И если он предал нас…

— В чем я лично не сомневаюсь…

— …то, — продолжил Фрей, — мы позволим твоему церковнику отомстить.

Коридор, который они выбрали, оказался низким и очень тесным, местами он был наполовину завален камнями. Низкий потолок кое-где резко выпирал, угрожая оскальпировать того, кто поднимет голову. Вход в него был спрятан в лесу Медвежат, и дорога вниз оказалась куда длиннее и извилистее, чем через Око Лошади.

Но, как сказал Локи, так было куда безопаснее. Немногие световые подписи, которые Мэдди чувствовала, были очень тусклые и очень старые, это означало, что Одноглазому будет непросто отыскать их след, даже если руны, которые они оставили, не смогут полностью этот след спрятать.

Локи, однако, не полагался на случай. Он методично заметал их подписи незначительными чарами и маскировочными рунами, и Мэдди поразилась бы его вниманию к деталям, если бы не знала, что оно полностью своекорыстно. Их путешествие — из опасных. Впервые в жизни Обманщика волновала безопасность других — а именно Одина, который, если сумеет последовать за ними, может очутиться меж опасных шестерен пророчества, которое Локи искренне (и эгоистично) надеялся никогда не увидеть исполненным.

— В конце концов, он может оказаться полезен, — сказал Шепчущий Мэдди, когда Локи отправился вперед на разведку. — Я могу провести тебя через Подземный мир. Но затем начнется Земля мертвых, где, несмотря на все мои знания, я бессилен. Локи же, напротив, имеет с ней связь.

— Какую связь? — спросила Мэдди.

— Семейную, — ответил Шепчущий.

Мэдди вытаращила глаза.

— Семейную?

— Ну да, — подтвердил Шепчущий. — А ты не знала? Возвращение блудного папочки.

Могло быть и хуже, думал Локи. Дорога тяжелая, но безопасная. Скоро они достигнут похожих на соты галерей Подземного мира, где он сможет найти еду и одежду (ему изрядно надоели юбки Полоумной Нэн Фей) и откуда они смогут начать свой спуск незамеченными и непотревоженными. После этого риск — по крайней мере, риск погони — немного сократится. В конце концов, кому придет в голову, что они добровольно полезут в самую пасть Хаоса? Насчет остальных опасностей, которые им могут встретиться, Локи не был уверен, но до сих пор удача не подводила его, так что он был склонен и дальше доверять ей.

Он скорее чувствовал, чем слышал Шепчущего за спиной. Не столько слова, сколько мысли, которые атаковали его разум и подрывали сосредоточенность. Надо быть осторожным, думал Локи. Даже в огненной яме сила воли Шепчущего иногда была непереносима. Теперь же, на близком расстоянии, от нее болела голова, и сознание того, что оракул может в любой момент заглянуть в его мозг, ничуть не облегчало мук Локи.

«С чего ты взял, что мне интересны твои мысли? — съязвил Шепчущий. — Кстати, не представляю, как ты жил в этой змеиной норе».

Локи покачал ноющей головой. Что толку вступать в перебранку с артефактом? Оскорбления лишь заставят мерзавца смеяться, а Хаос все ближе, и понадобятся все чары, чтобы ему противостоять.

«Заткнись, Мимир», — прошипел Локи сквозь зубы.

«Четыре сотни лет в твоей идиотской яме, и после этого ты думаешь, что я буду заботиться о твоем удобстве? Тебе за многое придется заплатить, Песья Звезда. Благодари богов, что у нас общие интересы. И даже не думай меня перехитрить».

Локи и не собирался, по крайней мере пока не узнает, с чем имеет дело. Долгое знакомство с Шепчущим сделало его осторожным, и внезапное желание оракула отправиться в Хель крайне беспокоило Локи. Мэдди верила, что тот помогает богам, но Локи был гораздо менее доверчив и знал, что Шепчущий не привык оказывать услуги.

Ему что-то нужно… «Что именно, старина?»

«О чем ты беспокоишься? Мы заключили сделку».

Локи знал, что надо кончать с этим. Чем больше он говорит, чем больше слушает Шепчущего, тем крепче власть оракула над ним. На мгновение Локи почти удалось отключить его, и, несмотря на все свои силы, Шепчущий не мог проникнуть в его потаенные мысли. Прекрасно. И все же…

«Зачем помогать асам? Что ты замыслил?»

Шепчущий рассмеялся в его голове.

«Может, спросить у тебя то же самое? С каких это пор тебе есть дело до спасения миров? Тебя интересует только спасение собственной шкуры. Если бы у меня сейчас был выбор, ты был бы прикован к скале в Нижнем мире, и вороны клевали бы твои кишки».

Локи небрежно пожал плечами.

«Собака лает, ветер носит…»

«Как бы до Черной крепости не донес».

«Пусть сначала поймают», — возразил Локи.

«Поймают, не беспокойся», — уверил Шепчущий.

Дальше они шли в молчании.

Между тем в Подземном мире проснулся Одноглазый. Пребывание в кутузке сделало его уязвимым, и, хотя он умел быстро лечиться, на то, чтобы восстановить чары, требовалось время. В результате он проснулся уже после полудня и обнаружил, что Мэдди и Локи исчезли.

Никто, похоже, не знал, куда они делись, и уж точно не гоблины. В отсутствие своего Капитана они, по-видимому, потеряли всякий страх, имевшийся когда-то, и толпами дезертировали из холма Красной Лошади, волоча всю добычу, которую могли унести.

Один отловил и допросил множество беглецов, но толку от того, что они рассказали, было мало. Слухи разносились, как на крыльях. Орден развернулся на холме, Безымянный взошел, Мировой Ясень пал, Сурт-Разрушитель вышел из Хаоса и собирается уничтожить мир.

Были и другие, более правдоподобные слухи: Капитан умер (Один счел это принятием желаемого за действительное), Подземный мир подвергся нашествию, теперь все сокровища, еда и эль принадлежат любому, кто их возьмет, — чистая правда, как обнаружил Один в погребах с едой. Впрочем, почти все гоблины, которых он там увидел, так перепились, что ничего не соображали.

Напротив, в Надземном мире царила зловещая тишина. Землеройные машины ржавели у открытого Ока, люди лишь изредка появлялись в полях. Как в воскресенье, только церковные колокола молчали, и даже фермеры, у которых хватало работы, словно забросили все дела. Наблюдая за миром через руну Беркана, Один удивлялся сверхъестественному покою. Над холмом летели дикие гуси, и грозовые облака недобро собирались над долиной Стронд.

Что-то происходит, он ясно это чувствовал. Дрожью проходит сквозь Подземный мир, гремит костями, задувает в дверные проемы. Говорит, и не одним, а семью голосами. Один не нуждался в ясновидении или пророческом даре, чтобы знать, откуда дует этот ветер.

Спящие.

Что ж, думал он, это было неизбежно. После того как Скади проснулась, пробуждение остальных стало лишь вопросом времени. Без Шепчущего Один не мог точно сказать, что ваны знают или что замышляют. У них ли Шепчущий? Это ваны в ответе за исчезновение Мэдди? И где Локи? Он еще жив? А если жив, то какую игру затеял?

Нечестную, конечно, — об этом можно было и не говорить; но в одном Один был до сих пор уверен: ваны ни за что не вступят в союз с Обманщиком. Если Скади убедила их, что Локи и Один снова вместе, то ему придется обращаться к ним с крайней осторожностью.

А ему придется к ним обратиться, если он хочет получить ответы на свои вопросы.

Бросив взгляд на Око Лошади, Один обнаружил, что ему прислали вызов — белоголовую ворону с посланием. Она села на вершину холма, подняла голову и заговорила.

— Кар.

Одноглазый любил этих птиц и знал их язык, поскольку сам часто превращался в ворону. Он подошел поближе и через руну Беркана удостоверился, что это действительно обычная ворона, а не кто-нибудь из ванов в птичьем обличье.

— Ваны, — сказала она. — Переговоры. Честные.

Одноглазый кивнул.

— Где? — спросил он.

— В пасторском доме.

— Когда?

— Сегодня вечером.

Один задумчиво бросил вороне пригоршню крошек. Хлопая крыльями, та опустилась и принялась клевать еду. «Честные». Но пасторский дом казался странным местом для встреч. Уж не думают ли они о союзе с людьми? В современном мире, Одноглазый знал, нельзя доверять даже старым друзьям.

К черту, к черту! Он слишком стар для дипломатии. Плечо еще болело от арбалетной стрелы Джеда Смита. Он волновался за Мэдди и не доверял ванам, все еще болезненно ослабленный силой Слова.

Слово. Да, он много лет знал о его существовании, но ни разу не испытывал его действия на себе. Теперь же, пережив это, боялся его еще больше. Один-единственный экзаменатор выжал из него все силы. Один-единственный человек — даже не магистр — едва не лишил его рассудка.

«Вообрази теперь армию, вооруженную Словом». Теперь, когда Одноглазый видел, на что способно Слово, ему больше не казалось, что в Книге Апокалипсиса полно натяжек. Орден силен и волей, и количеством, в то время как он и его род немногочислен и в ссоре. Но что он может? Что кто-либо из них может против Безымянного? В одиночку ему по силам вырвать передышку в несколько лет — десять, двадцать, если повезет, — прежде чем Орден окончательно поймает его. Но на что они смеют надеяться вместе, кроме поражения, даже если он сумеет вновь завоевать дружбу ванов?

«Вероятно, экзаменатор был прав, — думал Один. — Мое время вышло». Однако эта мысль не наполнила его отчаянием, как должна была. Наоборот, он ощутил что-то странное, его дух словно прояснился, и в тот же миг он узнал это чувство. Оно было знакомо ему по дням перед Рагнарёком, когда миры конфликтовали и силы Хаоса ждали своего часа. Это была радость игрока, который бросает на стол последнюю монету, это было знание, что все поставлено на единственную карту.

«Что же меня ждет? — спросил себя Один. — Короткая передышка или милосердная смерть? Лучик надежды или гром среди ясного неба?»

Шансов мало, он и так это знал. Ваны не доверяют ему. Скади поклялась отомстить. Локи сбежал. Мэдди пропала. Шепчущий исчез. Холм стоит нараспашку для людей, что выслеживают его. Без оракула невелики его шансы разговорами, лестью, обещаниями или наглой ложью заставить ванов повиноваться.

Но Один был игроком. Он любил неравные шансы. Они взывали к его трагической жилке. Поэтому вновь, едва солнце начало клониться к западу, он собрал свои вещи в потертый старый мешок и направился вниз по склону холма Красной Лошади.

В отсутствие Скади Нат Парсон поспал, измученный ночными трудами. Но сон не освежил его, постоянно прерываясь из-за зудящих, неприятных сновидений, которые оставили его раздраженным и неудовлетворенным.

Он проснулся после полудня с больной головой, которая к тому же кружилась от голода, но даже от мысли о еде пастора затошнило. Но главное, он до ужаса боялся, что его новоприобретенные силы, которые он продемонстрировал Охотнице, неким образом улетучились.

Однако, к облегчению Ната, сила Слова ничуть не потускнела. Не исключено даже, что она несколько возросла за время его сна, как некий шустрый плющ, нащупавший себе дорогу через его мозг. Алтарные свечи он зажег с первой попытки, почти не думая. Цвета, которые так изумляли его прежде, казались теперь знакомыми, почти обыденными.

Пастор не знал, как это случилось, но каким-то образом, едва он шагнул вперед в тот самый миг, когда экзаменатор призвал Слово против Одноглазого, их сознания смешались. Случайно или намеренно? Он выбрал обретение этой силы? Конечно, с Орденом все возможно. Не исключено, что это была простая случайность — последствия Общения, наложившиеся на какой-то более редкий фактор. Случай или выбор, кто знает. Как бы там ни было, Нат Парсон намеревался это сохранить.

Он почти не разговаривал с женой, только потребовал одолжить второе ее лучшее платье. Самое лучшее было сброшено где-то на холме Красной Лошади. Скади понадобится новое, когда она вернется от Спящих в облике птицы.

Этельберта, что вполне естественно, не хотела таким образом расставаться со сливками своего гардероба и устроила небольшую ссору, от которой Нат сбежал в святая святых своего кабинета, пока еще мог устоять перед соблазном использовать Слово в споре с женой.

Между тем Охотница вернулась. Ей понадобилось несколько часов, чтобы переубедить ванов, и когда она прилетела в деревню, солнце стояло уже высоко. К тому времени намеченные ею жертвы разбежались: Мэдди и Локи — в Подземный мир, а Один — в Надземный мир, понаблюдать за пасторским домом и проверить, не устроили ли на него засаду.

Одноглазый не заметил Скади, которая в облике белой волчицы исследовала лабиринты холма Красной Лошади, обнюхивала коридоры, подсчитывала защитные сооружения, искала свежий след. На мгновение она почуяла запах Локи, но тот был слаб и скоро совсем исчез, а следа Мэдди Смит и вовсе было не найти.

Что ж, это подождет, сказала себе Скади.

Сегодня ее ждет добыча покрупнее.

Она вновь обратила внимание на холм. Природная крепость, в обычных обстоятельствах она выдержала бы осаду длиной в сто лет или больше. Но теперь, когда ее ворота в руинах, а войска дезертируют, крепость может стать западней. Наудр, Связующую, аккуратно поставленную под углом к защелке, можно настроить подобно ловушке для беспечного кролика, которая захлопнется за тем, кто пройдет этим путем, а руну Хагал — рассыпать как порох, который взорвется в лицо ничего не подозревающей жертве.

Скади вошла через развороченное Око Лошади и большую часть дня провела, расставляя подобные ловушки повсюду. Она устраивала их на перекрестках и на угловых камнях, в зевах тоннелей и за темными изгибами. Она вплела руну Наудр в сеть и растянула ее в темном проеме, а руну Тюр превратила в жестокий шип, который подденет жертву, точно рыбу на крючок.

Вполне может сработать, подумала Охотница. Бегущий мужчина — или, скажем, девочка — не слишком смотрит по сторонам. Миг небрежности, неосторожный шаг — и жертва поймана или ранена, ослаблена и беспомощна. Легкая добыча.

На городских часах было четыре часа, когда Скади вернулась в пасторский дом в своем волчьем обличье. Этельберту, которая поклялась, что на этот раз не подчинится требованиям женщины так легко, прибытие Охотницы застало врасплох. Вскоре Скади облачилась в роскошный белый бархат (который никогда не удастся отчистить, думала жена пастора), а сама Этель принялась отдавать приказания, чтобы подготовить дом к приему еще шести гостей, надеясь, что они, по крайней мере, прибудут пристойно одетыми.

Скади, однако, волновало другое. Она посеяла некоторое сомнение среди ванов, а участие Локи довершило дело. Но по крайней мере Хеймдалль и Фрей остались верны Генералу. Если Шепчущий у Одина, если Мэдди действительно дитя Тора, то он еще, возможно, сумеет их переубедить. Конечно, если не случится никаких несчастий…

Скади холодно размышляла о ванах. Не Хеймдалль, еще рано — он слишком могуществен, чтобы его терять. Не Фрей, по той же причине. Не Идун — она не так беззащитна, как кажется, и, кроме того, в будущем им может потребоваться целительница. Браги? Ньёрд? Она ничего ему не должна, сказала себе Охотница. Они больше не женаты. И все же ей ужасно не хотелось приносить в жертву Владыку Моря. В конце концов, он может пригодиться. Фрейя же, с другой стороны…

Скади подумала о богине Желаний.

О, у нее есть кое-какие силы. Она не бесполезна. Однако надоедлива, и Скади призналась себе, что из всех выживших ванов по Фрейе она будет скучать меньше всего. Не из-за ее красоты — все знали, что Скади презирает подобные штучки, — и даже не из-за их противоположных характеров, а из-за разногласий, которые та посеяла своим пробуждением. Когда Фрейя рядом, доводы не работают, друзья ссорятся, даже самые миролюбивые люди становятся ревнивыми и капризными. Кроме того, она и Один…

Но Скади пресекла эту мысль до того, как та вполне оформилась. Личные обиды тут ни при чем, сказала она себе. Это тактический выбор, сделанный ради высшего блага. То, что Фрейя и Один всегда наслаждались большим, нежели просто мимолетная близость, она вовсе не принимает в расчет. Конечно, смерть Фрейи может огорчить его. Или даже ранить глубже, чем само Слово. Должно ли это изменить ее решение? Пожалуй, нет. Локи мог быть причиной смерти ее отца, но приказ отдал Один, и именно он затем купил ее молчание в обмен на парочку комплиментов и стратегический брак. Прошли годы, и Скади поняла, как он ею манипулировал, как использовал ее, чтобы заключить столь необходимый мир со снежными великанами, как долго и хитро направлял ее ярость по ложному пути, заставлял верить, что винить надо Локи, и только его одного…

А теперь братья снова вместе.

Скади прижала стиснутые кулаки к белому бархату второго из лучших платьев Этельберты Парсон. Никакая глажка не уничтожит эти складки; но мысли Скади витали далеко. В ее сознании собирались тучи, лилась кровь, и месть, надолго отложенная, но оттого еще более сладкая, открывала сонные глаза и улыбалась.

Иса — единственная Старшая руна, которая не может быть перевернута. Поэтому Скади не потеряла ни капли своих сил из-за Рагнарёка. Она считала себя ровней почти любому вану, даже Фрею или Хеймдаллю, но знала, что не выстоит против всех шестерых. Если, конечно, немного воды утекло с тех пор, как у Скади было свободное время или настроение творить новое оружие, но она знала, что оружие должно быть надежным. Не большим, нет, но до последней нити пропитанным рунами маскировки. Оружие элегантности, оружие хитрости.

Если бы у нее было время, она бы скроила рубашку — или даже плащ, имеющий в каждом стежке руны льда и яда, — но времени не было, поэтому она смастерила крошечный носовой платочек, обшитый кружевной тесьмой. Тесьма была такой тонкой, что ее почти не было видно, такой замысловатой, что чары, распиравшие и составлявшие ее, прятались меж двойных узлов и вышитых цветов, такой смертельной, что единого заговора хватило бы, чтобы пустить ее в ход. На самом платочке простыми, яркими стежками она вышила руну Фе:

Фрейя.

Скади осталась довольна. Обычно она презирала домашнее искусство рукоделия, но как дочь снежных великанов была в нем искусна. Она осторожно свернула платочек и положила его в ящичек элегантного секретера. Ваны прибудут в сумерках. Улыбаясь, Охотница ждала их появления.

Один видел их прибытие из своего удобного укрытия за рощей, в полумиле от деревни Мэлбри. Было шесть часов вечера, и на фоне догорающего заката он едва мог различить их подписи, несущиеся через поля, выгибающиеся в дымное небо. Цветов Скади среди них не было, но, возможно, она пряталась в засаде поблизости, используя остальных как приманку для него. Мэдди и Локи видно не было, и только сейчас он признался себе, как отчаянно надеялся увидеть их здесь.

Он бросил Юр и нырнул за изгородь. Вот они все: Жнец, Сторож, Поэт, Целительница, Владыка Моря и, наконец, богиня Желаний, бредущая далеко позади остальных. Почему они решили идти пешком? Что у них за дела в доме пастора? И что именно они знают?

Один попытался отыскать Шепчущего через Беркану. Ничего, даже голоса его не слышно. Но это не значит, что его здесь нет. Одноглазый прошел вдоль изгороди, держась позади маленькой группы, так было меньше шансов, что его заметят. Прятаться от друзей казалось ужасно неправильным, но мир изменился, и даже старую дружбу нельзя было полностью принимать на веру.

Говорил Ньёрд:

— Я знаю, она неосторожна, быть может, даже немного сумасбродна…

— Немного сумасбродна! — вступила Фрейя, ее длинные волосы сверкали как иней, звенья ожерелья ловили свет. — Она зверь, Ньёрд! Вечно рыскает вокруг в виде волчицы и орлицы…

— Она всегда была верна. В Рагнарёк…

— Мы тогда воевали, — вставил Фрей.

— Если Скади права, мы и сейчас воюем.

— С людьми. Возможно, с Орденом, — возразил Хеймдалль. — Но не со своим народом.

— Асы не наш народ, — ответил Ньёрд. — Мы все должны крепко это помнить.

Один за изгородью нахмурился. Так вот откуда ветер дует! Конечно, Ньёрд — самый старший из ванов, отец близнецов, вполне понятно, что его верность принадлежит в первую очередь ванам и лишь во вторую — асам. Кроме того, Одноглазый давно подозревал, что Ньёрд все еще испытывает нежность к своей сбежавшей супруге, и знал, что не следует рассчитывать на здравомыслие любящего. Сам он тоже не был неуязвим: бывали минуты — весьма редкие, впрочем, — когда даже прозорливый Один становился слеп, как последний мальчишка…

Он взглянул на Фрейю, по-прежнему тащившуюся позади; ее голубое платье до колен почернело от грязи.

— Далеко еще? — застонала она. — Я уже сто лет иду, натерла ногу, вы только посмотрите на мое платье…

— Еще раз заикнешься о своем платье, о своих туфлях или о своем соколином плаще… — пробормотал Хеймдалль.

— Мы почти пришли, — кротко сказала Идун. — Хочешь, я дам тебе яблоко, если нога болит?..

— Я не хочу яблоко. Я хочу сухие туфли, и чистое платье, и ванну…

— Заткнись и примени заговор! — рявкнул Хеймдалль.

Фрейя посмотрела на него и фыркнула.

— Ничего ты не понимаешь, золотце.

Один улыбнулся в своем убежище.

В Подземном мире Мэдди и Локи наткнулись на неприятность. Неприятность представляла собой вертикальную шахту, которая рассекала уровни: спуска нет, обходной дороги нет, до противоположной стороны — добрая сотня футов.

Шахта находилась в конце длинного низкого коридора, по которому они наполовину ползли, наполовину карабкались почти три тяжелых часа. Теперь, глядя в разлом в форме секиры и прислушиваясь к грохоту воды примерно в четырех сотнях футов внизу, Мэдди готова была завыть от отчаяния.

— По-моему, ты сказал, это самый лучший путь вниз! — упрекнула она Шепчущего.

— Я сказал, это самый быстрый путь вниз, — язвительно ответил он, — что есть чистая правда. Я не виноват, что ты совсем не умеешь лазать.

— Совсем не умею!

Шепчущий скучающе светился. Мэдди снова посмотрела вниз: река под ними пенилась, как сливки в маслобойке. Мэдди знала, что это река Стронд, разбухшая от осенних дождей, ищущая, пробивающая себе дорогу между камней к Речному Котлу. Казалось, она полностью заполняет пропасть, но когда глаза девочки привыкли к более глубокому сумраку, она заметила пролом в скале на дальней стороне, как раз за разрывом.

Мэдди издала долгий, усталый вздох.

— Нам придется вернуться, — признала она, — и найти другую дорогу вниз.

Локи странно посмотрел на нее.

— Другой дороги нет, — возразил он. — Если ты, конечно, не хочешь разделить ее с парой тысяч гоблинов. Кроме того…

— Кроме того, — перебил Шепчущий, — за нами гонятся.

— Что? — удивилась Мэдди.

— Он знает.

— Что знает?

Локи глянул на оракула.

— Я заметил подпись около часа назад. Беспокоиться не о чем. Внизу оторвемся.

— Если Песья Звезда не оставляет какой-то след.

— След? — спросила Мэдди. — Но зачем ему это делать?

— Кто знает? — ответил Шепчущий. — Я же говорил, что от него одни неприятности.

Локи зашипел от злости.

— Неприятности? — повторил он. — Послушай, я рискую своей шкурой. Это довольно симпатичная шкура, и я не рвусь поскорее ее испортить. Так зачем же мне оставлять след? И зачем мне, Хель побери, нас тормозить?

Мэдди сконфуженно покачала головой.

— Просто сама мысль о том, чтобы повернуть назад…

Он снова озадаченно посмотрел на нее.

— А кто говорит о том, чтобы повернуть назад?

— Но я думала…

— Мэдди, — сказал Локи, — мне казалось, ты поняла. Кровь Хаоса со стороны матери, кровь асов со стороны отца. Ты правда считаешь, что вернуться назад — лучший способ?

Мэдди секунду поразмыслила над его словами.

— Но я не знаю никаких чар… — начала она.

— А тебе и не надо знать, — заверил ее Локи. — Чары — это часть тебя, как волосы, или глаза, или то, что ты левша. Один учил тебя бросать мысли-стрелы?

Хмурясь, Мэдди покачала головой, а потом вспомнила о соколином плаще Фрейи, и лицо ее прояснилось.

— Я могу надеть плащ Фрейи, — предложила она.

— Не годится. Никакая птица не удержит Шепчущего. К тому же… мне надоело разгуливать голышом.

— Ладно, а что ты предлагаешь? — спросила Мэдди и тут же поняла, что делать.

Нужна веревка или даже нить, сплетенная из рун и протянутая от вершины размыва до входа в пещеру. Ур, Бык, сделает ее сильной. Наудр, Связующая, удержит на месте. Она понадобится всего на мгновение — столько, сколько нужно, чтобы безопасно перебраться, — а затем ее можно будет убрать так же быстро и просто, как паутину. Мэдди решила, что это может сработать, и все же, глядя на бурлящую воду, начала бояться. А что, если нет? Что, если она упадет, как едва оперившийся птенец, который слишком отчаянно стремится покинуть гнездо; что, если ее унесет в Речной Котел?

Локи наблюдал за ней с весельем и нетерпением.

— Давай же, Мэдди, — подначивал он. — Это детская игра по сравнению с тем, что ты сделала у огненной ямы.

Она медленно кивнула, раскрыла руку и посмотрела на Эск, начертанную на ладони. Та тускло светилась, но под ее взглядом разгорелась, как угольки разгораются, если на них подуть. Закрыв глаза, девочка начала наматывать подходящие для своей цели руны, как когда-то наматывала необработанную шерсть только что остриженных ягнят, нитку за ниткой, на веретено. Теперь она ее видела — растущую под кончиками ее пальцев, двойную пряжу из рунного света, не менее крепкую, чем стальная цепь, и не менее легкую, чем пушок чертополоха. Она выпускала ее в темный воздух, как паук прядет паутину, пока та не достигла земли на берегу реки и надежно зацепилась за скалу.

Мэдди осторожно повисла на веревке. Та выдержала. На ощупь она напоминала головки одуванчиков. Так, теперь Шепчущий. Завернутый в куртку, он был тяжелым, но терпимо, и девочка обнаружила, что вполне способна перенести его, прижав к груди, изо всех сил схватившись за веревку и прыгнув в темноту.

Локи наблюдал с ней со странным, почти восхищенным выражением лица. По правде говоря, ему было очень не по себе. Конечно, заклятие простое, но Мэдди никто ему не учил, и все же она очень быстро поняла, что делать. Локи гадал, как скоро она обнаружит остальные свои умения и сколько именно силы хранит в своем с виду неистощимом источнике чар. Сам он становился слабее от попыток не дать Шепчущему залезть к себе в голову. Когда Локи в свою очередь схватился за веревку, то подумал, что впереди притаилась беда…

«С чего бы это?» — спросил голос в его голове.

Локи вздрогнул от его неожиданного появления. По мере спуска он замечал, что держать свои мысли при себе становится все труднее и труднее. Внизу бурлила и плескалась река, и он внезапно пожалел, что не сам несет Шепчущего. «Уж больно я беспомощен, — думал Локи, — подвешен в воздухе, точно бусина на нитке». Голос в мозгу уловил его смятение и усмехнулся.

«Вылезай из моей головы, старый шпион».

«Что так? Совесть нечиста?»

«Что-что нечисто?»

Оракул молча засмеялся. Его смех был сравним с тупыми ногтями, царапающими внутреннюю сторону черепа. Локи начал потеть. Мэдди уже на другой стороне реки, а он едва ли на середине, и руны начали слабеть. Руки болели, голова раскалывалась, и он слишком остро сознавал, как далеко придется падать. Шепчущий тоже об этом думал, весело и безжалостно глядя, как извивается Локи…

«Серьезно, Мимир. Я пытаюсь сосредоточиться».

«Серьезно, Песья Звезда, что ты замышляешь?»

Локи пытался поправить руны, но присутствие Шепчущего было слишком сильным, и он корчился, как червяк на леске.

«Что, больно?» — спросил оракул и еще сильнее сжал хватку.

И в тот миг, когда Шепчущий потянулся к нему в беспечной радости, Локи увидел кое-что, от чего у него перехватило дыхание. Когда сознания его и оракула соприкоснулись, он уловил проблеск чего-то большего, чего-то спрятанного в сознании Шепчущего так глубоко, что наружу торчала лишь тень.

«!»

И тут Шепчущий сбежал.

Потом он вернулся, но его игривость исчезла, Локи чувствовал лишь его смертоносную решимость. Зловещее копье боли пронзило тело Локи. Он изо всех сил боролся с Шепчущим, пока тот рылся в его голове в поисках того, что он уловил.

«Следишь за мной, ты, маленькая гнида?»

— Нет! Не надо! — крикнул Локи.

«Еще звук, и я порву тебя на кусочки».

Локи сжал изуродованные губы. Он видел под собой Мэдди, простершую руку над последней струей воды; руну Наудр, растянутую между ними, готовую порваться.

«Так-то лучше, — сказал оракул. — А теперь насчет плана…»

Еще мгновение хватка крепчала, выкручивая Локи, точно мокрую тряпку для посуды. Его пальцы свело судорогой, перед глазами все поплыло, одна рука отпустила распадающуюся веревку, чтобы бросить руны силы в темноту…

И в этот миг веревка порвалась, сбросив Локи в несущийся Стронд. Он прыгнул на другую сторону, обеими руками кидая руны необычайной легкости, и приземлился, одной ногой в воду, на дальнем каменистом берегу бурлящего водоворота. К своему облегчению, он обнаружил, что оракул ушел. Бледный и дрожащий, Локи выбрался на сушу.

— Что случилось? — спросила Мэдди, глядя на его лицо.

— Ничего. Голова болит. Наверное, от воздуха.

Спотыкаясь, он побрел вперед, старательно не думая ни о чем. Тот крохотный проблеск был плох уже сам по себе, но Локи знал, что, если Шепчущий поймет, сколь много он на самом деле знает, никто — даже Мэдди — его не спасет.

Они пересекли реку, служащую границей Подземного мира, а также началом долгой, наезженной дороги к Смерти, Сну и Проклятию.

Остроглазый Хеймдалль никогда не спал. Даже в минуты крайней усталости он держал один глаз открытым, потому и был выбран Стражем асов в дни, когда такие излишества, как стражи, все еще были необходимы. В ту ночь, однако, ни один из ванов не осмелился отдыхать, за исключением Идун, державшейся в стороне из-за доверчивого характера, и Фрейи, чей цвет лица требовал положенных восьми часов сна. Остальные вместо отдыха тревожно сидели и ждали Одина.

— С чего ты взяла, что он вообще придет? — спросил наконец Ньёрд, выглядывая из окна гостиной.

Вставала луна, было часов одиннадцать, быть может двенадцать. После девяти не было ни шевеления, лишь лиса пробежала по открытому двору и исчезла в тени сбоку пасторского дома. Тогда ненадолго началась суматоха, ваны из кожи вон лезли, желая увериться, что животное — всего лишь обычная лиса. После этого часами потянулась тишина — напряженная, неловкая тишина, которая давила на чувства, точно туман.

— Он придет, — произнесла Скади. — Он захочет поговорить. Он получил наше послание, и кроме того…

Хеймдалль перебил ее:

— А ты бы пришла на месте Одина?

— Он может прийти не один, — заметил Браги.

— Вот именно, — отозвалась Скади. — Он захочет поторговаться. Он постарается вновь прибрать вас к рукам, используя Шепчущего как приманку. — Она улыбнулась своим словам, она одна знала, что Одину нечего предложить. След Локи вел под холм. У Охотницы были все основания полагать, что Шепчущий у него, к гадалке не ходи. — Но он хитер. Ему нельзя доверять. Вполне в его духе будет заманить нас в ловушку…

— Прекрати, — велел Хеймдалль. — Твое мнение мы уже слышали. И поняли, чем рискуем. Иначе зачем бы мы явились сюда торговаться с людьми? — Он вздохнул, внезапно став очень усталым. — Все это постыдно, Охотница, и мне кажется, что ты слишком уж наслаждаешься происходящим.

— Прекрасно, — сказала Скади. — Тогда сам веди переговоры. Я буду держаться поодаль и вмешаюсь, только если запахнет жареным. Годится? Так честно?

Хеймдалль казался удивленным.

— Спасибо, — поблагодарил он.

— Тем не менее, — продолжила Охотница, — возможно, пастору лучше присоединиться к нам. Если Один придет вооруженным…

Но тут уж ваны были едины.

— Вшестером мы с ним справимся, — отрезал Ньёрд. — Нам не нужен ни проповедник, ни его Слово.

Скади пожала плечами. Она не сомневалась, что к утру они переменят решение.

Один явился часом позже, в серебристом мерцании мнимой зари. В полном обличье — тщеславный поступок, который мог ему стоить большей части оставшихся чар: высокий, в синем плаще, с копьем в руке. Единственный глаз сверкал как звезда из-под полей шляпы странника.

Под видом волчицы Скади наблюдала за ним с окраин деревни, зная, что он явился подготовленным к встрече. Его подпись сияла, он выглядел расслабленным и отдохнувшим — все часть игры, конечно, но ей пришлось признать, что весьма впечатляющая. Лишь ее острые чувства волчицы способны были распознать истину за чарами: слабый тревожный запах пота, грязи, усталости, — и она довольно оскалилась.

Итак, она была права. Один действительно блефует. Его чары на исходе, он один, и единственное преимущество, которое у него осталось, — прочная верность ванов — скоро исчезнет.

По его пятам Скади вернулась в пасторский дом, вбежала в полуоткрытую боковую дверь и метнулась разбудить Ната.

— Он здесь, — сообщила она.

Нат коротко кивнул. Похоже, внезапное пробуждение ничуть не смутило его. На самом деле Скади не была уверена, что пастор вообще спал. Он встал, и Охотница увидела, что он лежал в одежде. Его глаза мерцали в лунном свете, зубы скалились, цвета не выдавали ничего, кроме возбуждения. Одна его рука немедленно схватила Хорошую Книгу, лежавшую у кровати, другая вцепилась в золотой ключ на кожаном шнурке.

— Помнишь, что делать? — спросила Скади.

Нат молча кивнул.

Этельберта громко завизжала при виде белой волчицы у своей постели, а затем еще громче, когда Скади приняла свой обычный вид. Ни Охотница, ни сам Нат не обратили на нее ни малейшего внимания.

Лежа в кровати, она дрожала в своей ночной рубашке.

— Нат, прошу тебя, — взмолилась Этельберта.

Нат даже не посмотрел на жену. По правде говоря, в этот миг он вообще не слишком походил на Ната, стоя у постели в рубашке и брюках. Его длинная тень металась по потолку, и сияние — она была уверена, именно какое-то сияние — исходило из его горящих глаз.

Этельберта села, она все еще была до смерти испугана, но старалась выразить свое возмущение, свою ярость на это бесстыдное создание, эту голую гарпию, которая соблазном увлекла ее мужа в глубины безумия и даже хуже того. Она знала, что никогда не была красавицей, даже в юности. А если бы и была — сама майская королева недостойна была прислуживать демонице, которую он называл Охотницей. Но Этельберта любила мужа, каким бы тщеславным и пустым он ни был, и не собиралась сложа руки стоять и смотреть, как его пожирают.

— Прошу тебя, — повторила она, цепляясь за руку мужа. — Пожалуйста, Нат, отошли ее. Отошли их всех, Нат. Это же демоны, они лишили тебя разума…

Пастор только засмеялся.

— Вернись в постель, — велел он, и в темноте его голос обрел звучность, которой был лишен при свете дня. — Это не твоя забота. Я служу Ордену, и не смей лезть в его дела.

— Но, Нат, я твоя жена…

Он взглянул на нее, в глазах его крутились колеса странного пламени.

— У экзаменатора Ордена нет жены, — сказал пастор. И потерял сознание.

Всего на несколько секунд. Скади привела его в чувство резким щипком. Этельберта села с глазами, полными слез, плотно прижав руки к губам.

«У экзаменатора Ордена нет жены».

Что он имел в виду? За ум Этель Парсон ценили не больше, чем за красоту. Все знали, что она купила положение на отцовские деньги. Независимо мыслящей она тоже не была. Никто и никогда не спрашивал ее мнения. Ей всегда говорили, что довольно выполнять свой долг: быть хорошей дочерью церкви, хорошей госпожой, хорошей хозяйкой, хорошей женой. Она также надеялась стать хорошей матерью, но этой радости ей не довелось испытать. Однако дурой Этель тоже не была, и сейчас она отчаянно пыталась сообразить, что происходит.

«У экзаменатора Ордена нет жены».

Что это значит? Этель, разумеется, не питала иллюзий насчет привязанности мужа. Уродины редко выходят замуж по любви. Но денег, в отличие от красоты, с годами часто становится лишь больше. И все же быть отвергнутой столь жестоко, да еще перед ней…

«Не время себя жалеть, Этельберта. Помни, кто ты такая».

Внутренний голос, который произнес эти слова, звучал грубо, но отчего-то знакомо. Этельберта слушала его со все возрастающим удивлением. «Да это же мой голос», — подумала она. Впервые в жизни в ее голову пришла подобная мысль.

Она посмотрела на мужа, все еще лежащего на полу. Этельберта испытывала множество чувств: тревогу, страх, боль предательства, обиду. Она все это понимала. Но было еще кое-что, что она не без удивления определила как презрение.

— Этель… — слабым голосом произнес Нат. — Принеси мне воды и одежду. Сапоги из чулана и платье для госпожи. Твое розовое шелковое сойдет или сиреневое.

Этельберта помедлила. В конце концов, повиновение было в ее характере, и казалось настоящей изменой устраниться и ничего не делать, когда муж просит. Но тот внутренний голос трудно было игнорировать, единожды услышав.

— Сам принеси! — рявкнула она, запахнула халат и вышла из комнаты.

Ее уход не слишком обеспокоил Ната. Ему хватало других забот, более важных; и не последней была та, которая возникла непосредственно перед обмороком: прилив энергии, несомненность предназначения, захватывающее ощущение бытия кем-то другим, не просто деревенским пастором, у которого на уме лишь десятина да исповеди, — кем-то совсем другим.

Он взял Хорошую Книгу, что лежала у постели, и его странно успокоила ее привычная легкость в руке, тепло и гладкость основательно вытертого переплета. Сняв золотой ключ с шеи, Нат Парсон открыл Книгу Слов.

На этот раз прилив силы почти не затормозил его. Сами слова — чужие, ужасные гимны силы — стали понятнее теперь, когда он просматривал страницу, простые и знакомые, как стишки, которые он учил у матери на коленях. Голова у Ната немного закружилась. То, что еще вчера казалось таким новым и страшным, так быстро, так назойливо стало привычным сегодня.

Скади наблюдала за ним пристально и с подозрением. Что случилось? Только что он лежал на полу, отдавая приказания Этель и требуя принести сапоги, и тут же стал… просто другим. Словно зажгли огонек, словно поворот колеса превратил его из безвольного, достаточно тщеславного типа в кого-то совершенно другого. И все это в мгновение ока. Возможно, из-за Слова? Или просто из-за трепета и предвкушения действий?

Ей хотелось бы как следует обдумать это, но времени не было. Один в пути, и пока что ей нужен этот человек и его Слово, чтобы осуществить свой план. А там поглядим. Пастор нужен лишь временно, и, когда он исполнит свое назначение, Скади без сожаления разорвет их договор.

Вообще-то, подумала она, это может даже принести облегчение.

В былые времена, размышлял Хеймдалль, они бы держали совет в зале Браги. Там был бы мед и эль, смех и песни. Теперь, конечно, одно воспоминание о прежних днях расстраивало его.

Он выглянул из окна. Один ждал во дворе, более не согбенный старик, но муж — выше любого смертного, окутанный светом истинного обличья. Хеймдаллю казалось, что Один соткан из света. Если бы кто-нибудь из людей осмелился взглянуть на него, то непременно бы ее увидел, эту синюю подпись, пылающую на лице одноглазого попрошайки, стекающую с кончиков его пальцев, потрескивающую в его волосах.

— Я иду, — сказал Хеймдалль.

— Мы все идем, — ответил Фрей.

Он оглянулся на остальных ванов. Те тоже были в обличьях и полнились светом: Идун и Браги в летнем золоте, Ньёрд с гарпуном, Фрейя…

Он поспешно отвернулся. Неразумно пристально смотреть на богиню Желаний в ее подлинном обличье, даже если ты ее брат.

— Не уверен, что это благоразумно, сестрица… — пробормотал он.

Фрейя засмеялась, издав странный звук — нечто среднее между звоном монет и последним хрипом умирающего.

— Милый братец, — пропела она. — У меня свои счеты с Одноглазым Одином. Поверь, я ни за что на свете не пропустила бы сегодняшнюю встречу.

На столе рядом с ними стояла бутылка вина. Браги взял ее. По законам, установленным прежде, между теми, кто разделил еду и вино, невозможно кровопролитие. И пусть зал Браги обратился в прах, законы чести и гостеприимства по-прежнему нерушимы. Если Один хочет поговорить — пусть. Все, что он сделает, будет сделано согласно закону.

Мгновение они смотрели друг на друга. Шесть ванов и Одноглазый, сверкающие, точно герои легенды, точно горы на солнце.

Один предложил хлеб и соль.

Браги налил вино в кубок.

По очереди ваны выпили.

Все, кроме Скади, конечно. Она была в доме с Натом Парсоном и наблюдала из эркера. Время близится — она чувствовала это каждой мышцей. В руке она держала клочок тончайшего кружева, украшенный Фе, руной изобилия. Рядом с ней сидел и глазел Нат Парсон, вцепившийся в Книгу Слов. И, о чем не знал ни один из них, не знали даже боги, чьи судьбы столь опасно переплелись, некто третий со страхом и растущей яростью наблюдал за встречей, прячась и дрожа в дверях дома.

Когда последний из них отдал должное древнему закону, Один позволил себе расслабиться.

— Друзья, — сказал он, — я так рад видеть вас. Даже в наши суровые дни это подлинное удовольствие. — Его единственный глаз обвел собравшихся ванов, — Но кого-то не хватает, — тихо произнес он. — Охотницы, полагаю?

Хеймдалль оскалил золотые зубы.

— Она решила, что лучше держаться подальше. Ты уже пытался ее убить.

— Просто недоразумение.

— Вот и хорошо, — согласился Хеймдалль. — А то Скади показалось, что ты предал нас, что Локи на свободе и что вы с ним снова вместе, совсем как в старые времена, словно ничего не случилось. Словно Рагнарёк был всего лишь игрой, в которой мы проиграли, а сейчас начался очередной раунд. — Сощурившись, он посмотрел на Одина. — Конечно, Скади ошиблась. Ты ведь никогда бы так не поступил, правда, Один? Ты никогда бы этого не сделал, помня о последствиях для нашей дружбы и нашего союза.

Некоторое время Один молчал. Он это предвидел. Хеймдалль больше всех ванов ненавидел Локи, и именно свирепого верного Хеймдалля Один ценил больше всего. С другой стороны, он ценил Мэдди, и если она забрала Шепчущего…

— Старина… — начал Один.

— К черту это, — поморщился Хеймдалль. — Скади сказала правду?

— Ну, в общем-то, да, — Один улыбнулся. — Но прежде чем ты сделаешь поспешные выводы…

Хеймдалль замер на полуслове от удивления, разинув рот.

— Прежде чем любой из вас сделает поспешные выводы, — повторил Один, улыбаясь кольцу ванов, сомкнувшемуся вокруг него, — я бы хотел, чтобы вы выслушали мою версию.

Когда Отец богов начал говорить, никто не заметил, как крошечная зверушка — обычная бурая мышка — выскочила из-за одной из хозяйственных построек и перебежала через пасторский двор. Никто не видел следа, который тянулся за ней, и никто не видел, что она несла в зубах, очень осторожно, надушенный клочок чего-то легкого, как паутинка, прелестного, как майская роза, и уронила это меньше чем в футе от ног Одина. Уронила с его незрячей стороны и оставила на земле чуть-чуть мерцающую среди чар и пыли безделушку, ждущую, пока ее подберут и восхитятся, изысканную штучку, объект желания.

— Для вас, друзья мои, — начал Один, — Рагнарёк закончился лишь вчера. Но многое изменилось с тех пор. Боги Асгарда почти вымерли, наши имена забыты, наши земли утрачены. Мы были достаточно самонадеянны, чтобы считать, будто мирам вместе с нами придет конец в Рагнарёк. Но целая эпоха — лишь ежегодный прирост для Иггдрасиля, Мирового ясеня. Для Мирового древа мы просто прошлогодние листья, облетевшие и ждущие гибели.

Фрей заговорил:

— Пятьсот лет — и это все, что ты можешь нам сказать?

Один улыбнулся.

— Я не хотел вас расстраивать.

— Расстраивать! — крикнул Хеймдалль.

— Хеймдалль, прошу тебя. Я поведал вам истину, но вы должны знать и другое. Скади, возможно, рассказала вам об Ордене. — (Бурая мышь, спешившая обратно через дыру в заборе, остановилась и подняла голову.) — Но она, как и вы, уснула после Рагнарёка. Я же, напротив, посчитал своим долгом изучать и постигать Орден с тех самых пор, как он зародился.

Хеймдалль с подозрением посмотрел на Одина.

— И что ты узнал?

— Что ж. Сперва все казалось просто. В истории мира всегда были боги и их враги, Порядок и Хаос существовали в равновесии. Мир нуждался в обоих. Перемены неизбежны, как Мировому древу необходимо ронять листья, чтобы расти. Когда мы были богами, мы это понимали. Мы ценили равновесие Порядка и Хаоса и старались сохранить его. Но этот Орден смотрит на вещи по-другому. Он стремится не сохранить, а разрушить равновесие, уничтожить все, что беспорядочно. И это не только несколько мертвых листьев. — Один снова умолк и оглядел ванов. — Короче говоря, друзья мои, Орден мечтает о лете круглый год. А если у него ничего не получится, он срубит дерево.

Он потянулся, затем прикончил вино, пролив последние несколько капель на землю как приношение тем старым богам, которые могут оказаться поблизости.

— Я точно не знаю, что вам сказала Скади или какую сделку, по ее мнению, она заключила с людьми, но я вам вот что скажу: Орден не заключает сделки. Все его члены думают как единое целое. Он обладает силами, которые я только начинаю понимать. Если мы хотим получить возможность выстоять против него, мы должны оставаться едиными. Мы не можем себе позволить лелеять обиды и замышлять месть, равно как и судить своих союзников. Наша позиция проста. Все, кто не входит в Орден, на нашей стороне. Знают ли они это или нет, нравится ли им это или нет, нравится ли это нам или нет — неважно.

За речью Одина последовала очень долгая тишина. Браги лежал на спине и смотрел вверх, обратив лицо к звездам. Фрей закрыл глаза. Ньёрд гладил свою длинную бороду. Хеймдалль хрустел костяшками. Идун принялась напевать, а Фрейя перебирала пальцами звенья ожерелья, которые бренчали, как все сокровища мира. Одноглазый Один заставил себя тихо ждать, глядя в темноту.

Наконец Хеймдалль заговорил:

— Я дал клятву насчет Обманщика.

Один с упреком посмотрел на него.

— Разве ты не выполнил ее в Рагнарёк? Сколько раз ты собираешься его убивать?

— Еще разок — и достаточно, — процедил Хеймдалль сквозь зубы.

— Это ребячество, — твердо произнес Один. — Нравится тебе или нет, нам нужен Локи. К тому же есть еще кое-что, чего я вам пока не сказал. Наша ветвь Древа не так мертва, как нам казалось. На Мировом ясене вырос новый побег, его зовут Моди. Если мы будем вести себя правильно, она построит нам лестницу к звездам.

В пасторском доме Скади услышала слова Одина и улыбнулась.

Нат, сидевший рядом с открытой Книгой Слов наготове, повернулся к ней с вопросительным видом. Он был бледным, встревоженным, наполовину безумным от беспокойства, на кончиках его пальцев потрескивало, подобно растопке, Слово.

— Пора? — спросил он.

Скади кивнула, произнесла самый крошечный из заговоров — и у ног Одина замерцал отклик. Платочек, который она обронила, словно прыгнул в глаза: прелестная вещица, выполненная с любовью, расшитая розочками и незабудками и украшенная по краю тончайшим кружевом. Как Скади и планировала, руна Фе привлекла внимание Одина. Он поднял клочок вышитого кружева и мгновение неуверенно держал его, прежде чем широко шагнуть вперед и склониться с платочком в руках к изящным ножкам богини Желаний.

— Пора, — подтвердила Скади, и Нат принялся читать из Книги Взываний.

В дверях пасторского дома третий наблюдатель глубоко вздохнул и сделал первый нерешительный шажок из тени.

Этельберте Парсон многое пришлось вынести за последние двадцать четыре часа. За это короткое время она увидела гибель своего домашнего хозяйства, разорение гардероба, опустошение погребов и несомненное соблазнение степенного мужа бандой дегенератов, которые даже сейчас собирались вернуться в пасторский дом и допить то, что осталось в винном погребе.

Она может со всем этим справиться, она твердо сказала себе это. Понадобится лишь немного здравого смысла. Настало время взять власть в свои руки и изгнать незваных гостей из дома. Если Нату это не по душе, то пусть выметается вместе с ними, она не против. Но они больше носу не покажут в ее доме и ничего от нее не получат — да, ничего, даже если сам Безымянный прикажет обратное.

Ее первый шаг из тени дверного проема был неуверенным. Он привел ее в круг света — не лунного, подумала она, ведь луны на небе не было. Впереди стоял одноглазый коробейник, склонив голову перед шлюхой с льняными волосами, которая сперла у Этель зеленое шелковое платье (и то, что оно шло Фрейе куда больше, чем когда-либо ей самой, заставило Этель заскрежетать зубами с не подобающей даме злобой). От обоих исходил этот странный дневной свет, из-за которого нищий и проститутка казались великанами, прекраснее, лучезарнее, ужаснее, чем дозволено кому-либо из смертных.

Когда Этель сделала еще шаг, открыв рот от изумления и страха, коробейник протянул шлюхе руку.

В его ладони лежал какой-то обрывок, паутинка, соблазнительный клочок кружева и лунного света, который он предложил женщине в зеленом платье со словами:

— Твой, моя госпожа?

Вот чего ждал Нат. «Он даст ей платок, — сказала Скади. — В этот миг, и ни в какой другой, освободи Слово. Секундой раньше — и все погибнет. Секундой позже — и мерзавец от нас уйдет. Но если ты все сделаешь правильно, Парсон, то мы отомстим и получим в награду благодарность ванов».

Конечно, думала Скади, потеря Фрейи больно ударит по ним. Она закусила губу, размышляя об этом: по ее мнению, сие было признаком весьма дурного вкуса, — но она не сомневалась, что ваны немного утешатся в жажде мести.

«Попытаюсь потом заключить с ними союз», — решила Скади и довольно заворчала. Рядом с ней ждал Нат Парсон, дрожащий, но полный Слова, полный им, сияющий им.

Какое изумительное чувство: его кровь казалась летучей, словно каждую вену и артерию заполнил горячий бренди. Он знал, что стал отчасти кем-то другим: он был, быть может, даже немного безумен, — но какая разница, если это так прекрасно?

И тут Этельберта шагнула в свет.

— Это моя жена, — с удивлением сообщил Нат.

Скади выругалась и хлестнула чарами.

— Пора! — повторила она, продолжая ругаться, потому что Этель встала на пути, будь она проклята.

Этель влезла между ними, выдирая платок из руки Фрейи с криками: «Нет уж, дамочка, ничего вы от меня не получите!» Ваны наблюдали, кто-то улыбался, еще не подозревая об опасности. Скади снова выругалась, на этот раз еще более яростно, на языке демонов, потому что Слово — гимн, который должен был приморозить Одина к месту, в то время как ваны смотрели бы, а Фрейя оседала бы, бездыханная, на землю, — Слово подвело ее, Нат подвел ее. Он повторял «Это моя жена» беспомощным, глупым голосом, чары сорвались с кончиков его пальцев, промахнулись мимо Одина, попали на мушиное крылышко и заморозили птицу в небе в трех милях от деревни. Во дворе пасторского дома одновременно произошло следующее:

Круг ванов мгновенно распался.

Хеймдалль прыгнул в сторону, на кончиках его пальцев задрожали мысли-стрелы.

Браги спел защитную песню.

Фрей выхватил мысль-меч и направился к дому.

Фрейя превратилась в краснохвостого сокола и взлетела подальше от опасного места, оставив пустым зеленое шелковое платье Этельберты.

В этой неразберихе чар, движений и шума какое-то время никто не замечал, что жена пастора лежит, мертвая, на земле и что в суматохе Одноглазый Один неведомым образом исчез.

В доме Скади бросила Иса в Фрея, приморозив его к месту. Затем она повернулась к Нату.

— Ты можешь? — спросила она. — Можешь их всех остановить?

Нат помедлил.

— Этель, — произнес он.

— Забудь о ней, — отмахнулась Скади. — Нечего лезть под ноги. — Она схватила Ната за руку и заставила взглянуть на нее. — Ну так что, Парсон, ты можешь?

Мгновение он смотрел на Скади. Охотница в обличье — грозное зрелище, даже для богов. Нату стало нехорошо. Слово, те ощущения, которые оно вызвало в нем, испарились. Они могут вернуться, сказал он себе, но сначала нужно время, чтобы поймать их, чтобы подготовиться…

— Магистр, — прошептал пастор.

— Что? — спросила Скади.

— Дар, — лепетал пастор. — За верную службу.

Скади выругалась и метнула очередную мысль-стрелу в ночь. Вот что бывает, когда заключаешь сделки с людьми, яростно думала Охотница. Она считала Ната иным. Что ж, тем глупее была она сама. Человек слаб, его рассудок блуждает. Теперь в любую секунду ваны поймут, кто предал их, и сбегутся.

Скади снова бросила Иса во двор. Ньёрд замер с гарпуном в руке. Но это ненадолго. Без Слова, которое обездвижило бы их и сделало бы беспомощными, она станет легкой добычей ванов.

В последний раз Скади повернулась к пастору. Он был бледный и потный. Возможно, из-за шока после смерти жены? Заглянув в его дикие глаза, Скади поняла, что ошиблась. Она уже видела в подобном трансе людей, которые поклонялись ей в далеком прошлом. После экстаза — ужас. Охотница узрела его в глазах Ната Парсона, зияющий, пустой ужас, и осознала, что они проиграли. Один сбежал, и ваны вот-вот набросятся на них.

«Что ж, тогда до следующего раза», — решила Охотница. Она положила руки на плечи пастора.

— Послушай, приятель, — начала она.

Его глаза медленно повернулись к ней.

— Не… называй… меня… приятелем… — прошептал он.

Вот. Наконец-то реакция. Хорошо, подумала она.

— Если хочешь жить, делай, как я говорю. Хочешь жить?

Он безмолвно кивнул.

— Тогда идем со мной, Парсон, если сможешь. Бери свою Книгу. Следуй за мной. Бегом!

С этими словами она превратилась в снежную волчицу, выскочила в открытую заднюю дверь, беззвучно перебирая подушечками лап по твердой земле, и растворилась в ночи, точно дымок.

Меньше чем за минуту, после одного-единственного слова, жизнь, которую Нат всегда знал, кончилась. Больше нет дома, нет жены, паствы, уюта, амбиций. Он стал беглецом.

Впереди него снежная волчица бежала к безопасности холма Красной Лошади. Воздух был резким и чистым, земля под ногами хрустела от мороза. Занималась заря, пели птицы, бледно-зеленый свет вытеснил фиолетовый с неба. Нат внезапно понял, что в последний раз видел рассвет много лет назад.

Теперь он мог любоваться им в любое время.

Это так поразило его, что он засмеялся вслух. Снежная волчица на мгновение остановилась, рыкнула и побежала дальше.

Нат не обращал на нее внимания. Наконец-то свобода, свобода делать то, о чем он всегда мечтал, свобода применять свои способности, свою силу…

«Чур меня!»

Нат нахмурился. Кто это сказал? Он помотал головой, чтобы в ней прояснилось. Он пережил нелегкое испытание, сказал он себе. Вполне естественно, что у него в мыслях некое замешательство, некая неразбериха. В конце концов, он потерял жену…

«У экзаменатора Ордена нет жены».

Слова незваными явились ему в голову, и теперь он вспомнил их словно во сне, вспомнил, как говорил что-то в этом роде Этельберте, перед тем как упасть без сил.

Это был тот же самый голос. Печальный, но вместе с тем властный — тихий, отчетливый, с оттенком высокомерия и, как показалось Нату, почти знакомый, навязчивый, как мелодия, забытая с детства и неожиданно услышанная много лет спустя где-то вдалеке.

— Кто ты? — прошептал Нат, широко распахнув глаза. — Ты демон? Я что, одержим?

В его голове раздался вздох не громче дуновения ветерка.

«Он слышит меня, — вздохнул голос. — Наконец-то он услышал меня».

— Кто ты? — резко повторил пастор.

«Человек, — ответил голос. — Наверное, человек…»

— Какой еще человек? — спросил Нат.

«Элиас Рид, — шелестел голос. — Экзаменатор номер сорок четыре двадцать один девятьсот семьдесят четыре».

Какое-то время Нат Парсон стоял как вкопанный. Рассвет обернулся разочарованием. Солнце не светило, день обещал быть пасмурным. Внезапно Нату ужасно захотелось облегчиться, но устроиться в ближайших кустах почему-то казалось неприличным из-за незваного гостя в голове.

— Ты должен быть мертв, — выдавил из себя пастор.

«Возможно, — согласился экзаменатор, — но я еще здесь».

— Ну так иди отсюда, — предложил Нат. — Соединись с Безымянным, или с ордами Хель, или куда там положено идти после смерти.

«По-твоему, я не пытался? — спросил экзаменатор. — По-твоему, мне хотелось застрять у тебя в голове?»

— Я не виноват, что ты застрял.

«Да неужели? — изумился экзаменатор. — А кто встал у меня на пути, когда я произнес Слово? Кто украл силу моего последнего заклинания? И кто после этого использовал Книгу Слов как попало, без какого бы то ни было права, не говоря уже о посте, медитации или тем более каком-либо из продвинутых или хотя бы промежуточных состояний Блаженства?»

— Ой! — воскликнул пастор, — Вот оно что.

Повисла довольно долгая тишина.

— Я хотел добра, — наконец произнес он.

«Ничего подобного, — возразил экзаменатор. — Ты хотел отобрать силу».

— Тогда почему ты меня не остановил?

«Ах», — выдохнул экзаменатор.

И вновь тишина.

— Ну? — не унимался Нат.

«В качестве живого экзаменатора я имел определенные обязанности, определенные ограничения: соблюдение процедур, воздержание, подготовка, а теперь… — Он замолчал, и Нат ощутил его смех внутри головы. — Мне правда надо объяснять, Парсон? Ты попробовал это сам, ты знаешь, каково оно на вкус…»

— Значит, весь этот бред насчет использования Слова без специального права ты нес, просто чтобы принизить меня?

«Ну, надо признать, ты всего лишь пастор и…»

— «Всего лишь пастор»! Да к твоему сведению…

«Приятель, я…»

— И не называй меня приятелем!

С этими словами Нат расстегнул брюки, повернулся к кустам и оросил их обильно и обстоятельно. Экзаменатор 4421974 фыркал и возмущался у него в голове, а Скади в виде волчицы унюхала запах добычи и, забыв о небольшой драме, разыгравшейся на дороге позади нее, понеслась к Оку Лошади.

Охрана на холме заметила их приближение. Охранников было немного — четыре человека, поставленных Натом с наказом докладывать о любых необычных действиях, направленных на Око Лошади или из него. Таковых, к большому облегчению охраны, не наблюдалось, за вычетом небольшой беготни в районе полуночи, которую вроде бы устроили крысы (на самом деле ее устроили гоблины).

Сейчас мужчины дремали под колесом одной из заглохших машин, а Адам Скаттергуд, который храбро вызвался на самую безопасную работу, сидел по-турецки на камне, поедал копченую колбасу и следил за дорогой.

Он мигом вскочил со своего места, едва увидел Ната.

— Мистер Парсон! Вон там!

Как и предполагалось, его крик разбудил спящих. (Дядя пообещал ему шиллинг, если он не уснет.)

Дориан Скаттергуд открыл один глаз. Джед Смит и Одун Бриггс зашевелились рядом. Когда пастор добрался до подножия холма, все трое сделали вид, будто не спали все это время.

Тогда-то они и увидели белую волчицу. Она бежала перед пастором, взбираясь на холм с невидимой стороны, и потому очутилась перед ними, прежде чем они поняли, что происходит. Белая снежная волчица с серыми полосами, темная бархатистая морда оскалена в рыке, зубы острые и белые, как частокол сосулек.

Охранники запаниковали. Волки — редкость в долине Стронд, и никто, кроме Дориана, никогда еще не встречал их так близко. Опыт спас ему жизнь. Дориан инстинктивно встал перед волчицей, с громким криком раскинул руки, и Скади свернула в сторону, унюхав более легкую добычу. Она прыгнула на Одуна, который полез за мешком (нож при этом бесполезно болтался на поясе), и аккуратно выдрала ему горло — точно яблоко из воды достала зубами в канун Дня всех святых.

Ночь для Охотницы выдалась нелегкая. Крах планов, слабость союзника, спасение жертвы и слишком много времени в звериной шкуре — все это, вместе взятое, усилило ее волчьи инстинкты, побуждая охотиться, кусать, искать облегчения в крови.

К тому же Скади была голодна. Она энергично потрясла жертву, хотя Одун уже наверняка умер, и, насладившись запахом крови, принялась за еду.

Остальные трое, не осознав происшедшее до конца, наблюдали. Джед Смит, осев от ужаса, потянулся за лежащим рядом арбалетом. Дориан очень осторожно начал пятиться по дальнему склону, ни на мгновение не спуская глаз с пожирающей добычу волчицы. (Это тоже спасло ему жизнь.)

Трусишку Адама отчаянно тошнило.

Тут-то Нат и подошел к ним.

— Мистер Парсон, — тихо произнес Джед.

Нат не обратил на него внимания. Он стоял в трансе, со слегка опущенной головой, и глядел только на лаз в холме. Жрущая волчица на мгновение подняла голову, оскалила зубы и вернулась к своей добыче. Пастор игнорировал это.

Адам Скаттергуд, прежде не замеченный в странных мыслях, неожиданно подумал: «Он выглядит мертвым».

На самом деле Нат еще никогда не чувствовал себя настолько живым. Внезапное явление экзаменатора 4421974 развеяло мрак в его голове. Он не безумен, как предполагал. Голос действительно существует. Первоначальный страх и ярость из-за вторжения улеглись. Теперь он понимал, что бояться нечего. Власть у него. Он главный. И разве не прекрасно, разве не справедливо обладать такой властью над человеком, который пренебрегал им?

«Твоя волчица жрет того парня. Решил на всякий случай тебе сообщить».

Нат глянул на Скади. Ее морда, шея и передние ноги были перемазаны кровью.

— Пусть, — сказал он. — Ей надо поесть.

Джед Смит с поднятым арбалетом услышал это и замер в ужасе. После кутузки он с радостью обходил бы Скади стороной. Россказни о ее силах разошлись далеко, и он не сомневался, что это та самая демоница, которая убила экзаменатора и завладела душой пастора.

— Мистер Парсон, — робко начал он.

Неестественно яркие глаза уставились на Джеда.

Джед сглотнул. Обернувшись, он увидел, что Дориан сбежал и на холме остались только он и Адам.

— Ей понадобится одежда, — сообщил пастор. — Его вся в крови.

Джед Смит покачал головой. Его рука дрожала так сильно, что арбалет казался размытым пятном.

— Не отдавайте меня ей, — взмолился Джед. — Я ничего не скажу.

Интересно, подумал Нат Парсон. Он всегда считал Джеда быдлом, которое умеет только метко стрелять, не более. Но вот как он разумно заговорил! Конечно, дело ясное, даже от самого ревностного своего прихожанина Нат не мог ожидать согласия с убийством жителя деревни. Не будет свидетелей — и все решат, что Одун пал жертвой бродячего волка. Но если Джед заговорит…

С некоторым удивлением Нат размышлял, до чего просто убить человека. Возможно, его ожесточила смерть Этель, возможно — полевой опыт экзаменатора. Неделю назад Нат Парсон счел бы убийство таким же немыслимым, как служить мессу голым. Теперь же все изменилось, и он с изумлением понял, что ему все равно.

«Прекрасно, — сказал экзаменатор. — Необходима смелость, чтобы делать то, что должно».

— Так значит… — Нат умолк, намеренно перебирая слова в голове.

«Так значит, в подобном деянии нет греха?»

«Конечно нет, — немедленно ответил голос. — Единственный грех — не выполнить свой долг».

«Мы сходно мыслим», — с удивлением подумал Нат.

«Быть может, поэтому наши сознания так перемешались».

На мгновение Нат погрузился в размышления. Почему случилось то, что случилось? Встреча близких умов, стремящихся к единой цели в ключевой момент?

Он улыбнулся Джеду.

— Хорошо, — произнес он. — Но мне понадобится твоя одежда. Быстрее, парень. Время не ждет.

— Обещаете? — спросил Джед, которого все еще трясло так сильно, что он с трудом развязал шнурок на ботинке. — Обещаете защитить меня от нее?

— Обещаю, — успокоил его Нат, продолжая улыбаться Джеду, который, немного успокоившись, принялся за второй ботинок.

«В конце концов, я почти не солгал, — сказал он себе, когда проговорил подходящий гимн и Джед Смит тяжело упал на землю. — Кроме того, — подумал Нат, слегка пошатнувшись, когда последствия Слова прокатились по холму, — почему все веселье должно доставаться асам?»

Книга седьмая

Нижний мир

Мертвые знают всё, но им наплевать.

Локабренна, 9:0

Многие дороги ведут в Хель. На самом деле можно утверждать, что все дороги рано или поздно приводят в Хель, лишенный трения шарнир между Порядком и Хаосом, где правит ничто и где ничто — и никто — никогда не меняется.

Истинный Хаос, как и Совершенный Порядок, в основном необитаем. Многочисленные создания, которые существуют в сфере его влияния: демоны, чудовища и так далее, — всего лишь прихлебатели, греющиеся в Хаосе, как земля греется в тепле солнца, прекрасно сознающие опасности чрезмерной фамильярности. Даже Сон, который имеет свои законы, пусть они и не всегда выполняются в других местах, течет слишком близко от Хаоса, чтобы было спокойно, вот почему столь немногие осмеливаются оставаться у него надолго. Что же до Нижнего мира — надо быть сумасшедшим, чтобы хотя бы помыслить о нем.

Так со все растущим беспокойством раздумывал Локи, пока они с Мэдди шли по долгой, наезженной дороге в Хель. Дорога легкая, по понятным причинам, хотя и менее ветхая, чем можно было бы ожидать. Мертвые оставляют меньше следов, чем живущие, но все равно коридор был изрыт глубокими колеями, а его каменные стены отполированы до зеркального блеска руками миллионов миллионов — а то и больше — уставших от жизни путников.

Но не Хель — их конечная цель. Это, думал Локи, было бы слишком просто. Нет, за Миром мертвых лежит Нижний мир, не столько земля как таковая, сколько один из множества островов, что разбросаны по широкой реке на границе между Подземным миром и Запредельным миром — по величайшему Речному Котлу, вечной реке, смертоносной даже для мертвых.

Шепчущий, к счастью, приумолк по мере того, как они приближались к Миру мертвых. Но Локи чувствовал его возбуждение — как тот чувствовал его страх — почти постоянно, отчего был предельно напряжен, пробираясь вперед. Именно что пробираясь: чары Локи подходили к концу, и его раздражало, что Шепчущий в любой момент может залезть ему в сознание и выкрутить его, как мокрую тряпку.

На какое-то время, однако, оракул оставил его в покое. Локи догадывался, что за молчанием скрывается осторожность, которой не было в начале их странствия.

Локи что-то прочел в его мыслях — или считал, что прочел, — и чувствовал, что, хотя Шепчущий наслаждается своей властью над ним, его тревожит, что еще Локи там увидит в следующий раз и о чем сможет рассказать Мэдди. Поэтому оракул почти не разговаривал с ними обоими, и повторения случившегося при переходе реки не было. Но все равно голова Локи болела, словно близилась буря.

Перейдя реку, они остановились поспать. Три часа сна, кусок хлеба и глоток воды, и они снова тронулись в путь, глядя только вперед и никогда — в сторону, говоря только при необходимости. Они покинули Надземный мир в одиннадцать утра. Если бы кто-то сказал Мэдди, что с тех пор прошло едва ли двенадцать часов, она бы ни за что не поверила.

И все же она шла, не жалуясь. Локи, который втайне ожидал, что к этому времени девочка повернет назад, с возрастающей тревогой вступил на последний участок пути.

Вокруг было полно мертвых. Сотня мертвых на кубический фут. Все они теснились в зловонном коридоре, лениво двигаясь вперед и вниз, насколько простирался взор. А простирался он не особо далеко: их туманные сущности мутили воздух, их вонь — куда страшнее, чем вонь любой навозной кучи, или скотобойни, или помойки, или полевого госпиталя, какую вы только когда-либо нюхали или воображали, — окутывала все, запускала глиняные пальцы в легкие, отравляла еду, питье, воздух, которым они дышали.

Сами мертвые, конечно, ничего не чувствовали. Но они были способны изображать чувства, и, когда путники рассекали их, как корабли рассекают густой туман, легионы мертвых инстинктивно жались к теплу живущих, мертвые пальцы хватались за одежду, за волосы, мертвые рты раскрывались в беззвучной мольбе.

Мужчины, женщины, воины, воры, мертворожденные дети и утонувшие моряки, вассалы, герои, поэты, короли, старцы, убийцы, головорезы и продавцы поддельных лекарств от чумы, утраченные возлюбленные, бывшие боги, неряшливые школьники, мнимые святые. Все мертвые существовали как тени — меньше, чем тени, — живых себя, и все же каждый был со своими унылыми цветами, так что Мэдди и Локи едва не утонули в их коллективном отчаянии, даже Шепчущий молчал.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил Локи у Мэдди, которая тащилась впереди. — В смысле, что ты, собственно, пытаешься доказать? И кому?

Мэдди с удивлением посмотрела на него. Прошло так много времени с тех пор, как она в последний раз задавалась вопросом «Зачем?», и мысль о том, что даже сейчас у нее может быть выбор…

«Для кого я это делаю? — подумала она. — Для богов? Для миров? Для отца?»

Мэдди попыталась представить лицо отца — рыжебородого, добродушного тугодума Тора, известного ей из стольких сказок, что она не сомневалась, что узнает его везде. Но когда Мэдди думала «мой отец», перед ее мысленным взором представал не Громовержец и даже не Джед Смит, а Одноглазый, умный, саркастичный бродяга Одноглазый, который лгал ей, если не хуже…

И все же, несмотря на это, она ужасно скучала по нему, и если бы не была так уверена, что втянуть его в войну означает подвергнуть самой страшной опасности…

«Ищет ли он меня? Скучает ли по мне? А если узнает обо всем, будет ли мной гордиться?»

— Есть только один способ выяснить, — сказала она.

И упрямо пошла вперед.

Далеко ли еще? Узнать невозможно. Так близко к краю Хаоса Законы, связующие миры, искажены до неузнаваемости. Логика говорит, что подобное путешествие в подобное место невероятно. Но Мэдди и Локи шли между вероятностями, туда, куда логика, первейшая слуга Порядка, не может проникнуть.

Фокус, как и в случае с волшебством, состоял в том, чтобы не думать слишком старательно, что делаешь, проходить сквозь мир, словно во сне, не сдерживать себя идеями о том, что возможно, а что нет. Поэтому они бросили Наудр, чтобы открыть путь, и спустились невероятно глубоко в Мир мертвых. Когда настало утро (не то чтобы они знали, что это было утро), они обнаружили себя на скалистом утесе, под которым простирался подземный пейзаж со стоячими туманами и ленивыми темными реками, бескрайняя равнина, на которую со всех сторон струился тусклый фиолетовый свет. Они поняли, что смотрят на царство Хель.

В Хель холодно, но не слишком. Холод — своего рода действие, а Хель — место бездействия, и в нем зябко, как в остывшем очаге, как в безмолвной земле, как в могиле. Поэтому Локи и Мэдди мерзли, но не невыносимо, и устали, но спать отказывались. Но больше всего они страдали от голода и жажды, потому что их скромные запасы почти все вышли, а пить порченую воду Хель они не осмелились. Они по очереди несли Шепчущего (на чем настоял Локи, к удивлению Мэдди), но все равно продвигались медленно, и, сколько бы ни брели к унылому горизонту, тот ничуть не становился ближе.

— Оно что, бесконечное? — спросила Мэдди, когда они снова остановились передохнуть.

Локи глянул на нее и пожал плечами.

— Для одних — бесконечное. Для других… ну, чтобы пересечь его, нужно столько времени, сколько нужно.

— Что за нелепица, — сказала Мэдди. — Расстояния не меняются в зависимости от того, кто ты.

— Здесь меняются, — возразил Локи.

Усталые, они побрели дальше.

В Мире мертвых немного правил, но те, что есть, редко нарушаются. Смерть — место постоянного равновесия, отсутствие движения, развития, изменений. Конечно, никогда не предполагалось, что живые, движущиеся, меняющиеся люди посетят Хель. Немногие пытались (что неизбежно), но ничего хорошего у них не выходило, и большинство возвращались, если вообще возвращались, безумными или сломленными.

Даже боги старались обходить Мир мертвых стороной. Это мрачное место, и, хотя многие пытались торговаться с его Хранительницей: просить о помощи, молить отпустить одну, отдельную, совершенно особенную душу, — подобный договор всегда кончался слезами, провалом, медленной смертью или всем понемногу.

Ведь безопасное равновесие Хель дорого стоит. Никто не в силах поднять мертвых, не нарушив это равновесие. К тому же так близко к Нижнему миру последствия могут быть катастрофическими. В результате у Хранительницы Хель была репутация сварливой и нелюбезной особы. Никто еще не вышел из Мира мертвых живым с тех пор, как Мать Фригг вернулась одна, напрасно моля об освобождении Бальдра Справедливого перед концом Древнего века.

Локи прекрасно знал все это. С другой стороны, у него были основания полагать, что в его случае Хранительница Мира мертвых может снизойти до исключения. Очевидно, Шепчущий считал так же, что вполне устраивало Локи, ведь именно благодаря этому он был еще жив.

Он почувствовал нетерпение артефакта.

«Ты говорил, она будет здесь», — сказал оракул.

«Будет», — подумал Локи, надеясь, что не ошибается.

«Лучше бы была, потому что, если ты солгал…»

— Не волнуйся. Она придет, — произнес Локи вслух. — Как только узнает, что я здесь, она придет.

— Кто? — Мэдди уставилась на него.

— Хранительница Мира мертвых, — ответил он. — Наполовину Рожденная Хель. Моя дочь.

В тот момент, когда Мэдди и Локи входили в Хель, ваны на земле времени зря не теряли. Засада в пасторском дома предупредила их об измене Скади, но убийство Этель Парсон означало, что в деле появилась новая грань. Было ли это несчастным случаем? Была ли женщина простым наблюдателем, попавшим под огонь? Или же она — жертва, посланная, чтобы убедить их, будто со стороны людей никакой измены не намечалось?

— Конечно, это была измена, — сказал Фрей. — Нас выманили обещаниями переговоров, а потом попытались применить к нам Слово. Разве есть другое объяснение?

— Но что же Один? — спросил Браги, который выглядел взволнованным и вычесывал пыль из волос. — Он хотел поговорить. Он преломил с нами хлеб, он хотел мира с ванами…

— Не будь ребенком! — рявкнул Фрей. — По-твоему, он должен был нацепить табличку «Это ловушка»? Я считаю, время не ждет. В погоню за ним! Заставим его говорить.

Фрейя казалась задумчивой.

— Отравленный платочек, — промолвила она. — Совсем не похоже на Одина.

— А на Скади? — предположил Браги. — Если она хотела навредить нам, она могла это сделать в Зале Спящих, когда мы были беспомощны. Зачем оборачиваться против нас теперь?

— Возможно, она чего-то ждала, — заметил Фрей.

— Не верю, что она хотела нам навредить, — упрямо гнул Ньёрд, его синие, как море, глаза опасно сверкали.

— Что, серьезно? — потерял терпение Хеймдалль. — Старый дурак, что еще она должна сделать, чтобы ты поверил? Она схватит тебя за горло, а ты будешь думать, что это от избытка любви.

— Смешно.

— Ты смешон. Думаешь, только потому, что вы когда-то были вместе…

— Мой брак тут ни при чем.

— Твой брак рухнул, еще не начавшись…

Ваны вновь заспорили. Идун, которая не принимала участия в схватке, подошла к единственной жертве. Этель Парсон в ночной сорочке лежала во дворе лицом вниз. Клочок чар, бывший платком, таял в первых лучах рассвета. Шпильки выскочили из ее волос, на щеке было пятно грязи, она казалась маленькой и никчемной, жалкой сноской в описании происходящего.

Тихо опустившись рядом с ней на колени, Идун с жалостью и некоторым удивлением думала о загадочной стойкости людей. Такие хрупкие создания, думала она, так мало живут, но могут вынести море страданий. И даже удар, способный уничтожить богиню, не сумел погасить жизнь в этой женщине. О да, она умирала, но все же в ней теплилась искра. Когда Целительница коснулась лица Этельберты, ее веки слегка дрогнули.

Где-то невдалеке продолжали спорить остальные ваны. Предмет их спора не интересовал Идун. Слишком многие слишком сильно расстраиваются, и чаще всего по пустякам. Только смерть не банальна. Она заметила проблеск смерти в туманных глазах Этель и задумалась, стоит ли ей мешать. Женщина страдала и мучилась. Очень скоро она упокоится с миром. И все же она сражалась со смертью каждой клеточкой своего существа — Идун чувствовала это совершенно ясно.

Этельберта всегда была пассивной, покорной женой, доброй дочерью, скромной и неприметной всю свою жизнь. Подобные женщины при встрече со смертью смиряются без борьбы. Но в дочери Оуэна Гудчайлда звенела сталь. Она хотела жить — и поэтому Идун открыла коробочку, подвешенную на талии, и достала маленький ломтик сушеного фрукта. Он был не больше ногтя ее мизинца, но являлся пищей богов. Идун положила его под язык Этельберты и стала ждать.

Прошла минута. Возможно, слишком поздно, подумала Идун. Даже яблоки юности не спасут женщину, если душа успела перейти во владения Хель. Она осторожно перевернула Этельберту на бок, убрала мягкие темные волосы с лица. Конечно, это было некрасивое лицо, и все же смерть наделила его особым достоинством, почти королевским спокойствием.

— Прости, — пробормотала Идун. — Я пыталась тебя спасти.

И в этот самый миг умирающая открыла глаза. Ее цвета воспрянули к жизни, осенне-коричневый вспыхнул тыквенно-оранжевым. Этельберта вскочила с распущенными волосами и рдеющими щеками и звенящим голосом обратилась к Фрейе:

— Немедленно верни мне платье, дамочка!

Один сбежал, как только его встреча с ванами пошла наперекосяк. Холм Красной Лошади был ближайшим убежищем. Обогнув Адама и спящих охранников, он нырнул туда на четверть часа раньше Охотницы и пастора, но в спешке забыл проверить дорогу и налетел прямо на одну из ловушек Скади.

В любое другое время он бы ее заметил: тонкая ленточка, натянутая поперек устья тоннеля, готовая рывком захлопнуться на любом, кто попытается пройти. Он не разглядел, и примитивная, но заряженная Хагал ловушка ударила его прямо в лицо. Один мгновенно вырубился.

Придя в себя через несколько секунд, он обнаружил вокруг темноту. Одноглазый бросил Сол, чтобы осветить путь, но ни искорки не вспыхнуло на кончиках его пальцев, и даже самого тусклого освещения не исходило от каменных стен тоннеля. Дело не в истощении чар, подумал он. В нем все еще было довольно силы. Лишь попробовав руну Беркана, Один неохотно признал истину. Ловушка Скади была настроена не просто на то, чтобы ранить или убить.

Он ослеп.

Один поспешно обдумывал, что делать. Разумеется, здесь он оставаться не может. Он не видел исхода схватки в пасторском доме, но догадывался, что Охотница пустится по его следу. Ему пришлось поверить, что Локи сбежал. Мэдди, которая могла ему помочь, пропала. Шепчущий потерялся. Совершенно очевидно было, что о каких-либо дальнейших контактах с ванами не могло быть и речи, по крайней мере пока его зрение не вернется.

Если оно вернется.

А пока ему надо убираться. Волчица-Скади способна отыскать его, и теперь самое главное — сбить ее со следа.

Рубашка Одина еще была пропитана кровью от арбалетного выстрела Джеда Смита. Он осторожно снял ее и, волоча за собой, ощупью побрел по тоннелю, пока не наткнулся на узкий перекресток. Затем он немного протащил рубашку по левому проходу, где и оставил, засунув под камень. Вернувшись по своим следам, Один отправился в правый рукав, отсчитал тридцать шагов, бросил руну Хагал в потолок, достаточно сильно, чтобы тот частично обрушился, и изо всех сил рванул по коридору.

Слепой, он спотыкался и падал, к счастью, далеко от обломков потолка. Он надеялся, что обвал завалил тоннель: едкая пыль повисла в воздухе, и если его хитрость сработала, то по меньшей мере она задержит Охотницу, а в лучшем случае пошлет по ложному следу и Один тем временем найдет убежище под холмом. Но все равно она бы догнала его, если бы не подчинилась инстинкту передохнуть и подкрепиться, благодаря чему потеряла драгоценные минуты. Когда Скади вошла в холм, след уже расплылся, и настоящая добыча сбежала.

Одину пришлось стать крайне изобретательным. Он был слеп, но не беспомощен и, мчась к Стронду, заново открывал в себе силы, которые не использовал веками. Препятствий в тоннеле не было, редкие камешки, валявшиеся на земле, легко отбрасывались в сторону, к тому же он помогал себе посохом, стуча им сперва по одной стене, потом по другой, ощупывая дорогу впереди, чтобы не споткнуться и не налететь на что-нибудь.

Один обнаружил, что может почувствовать, где коридор разветвляется. По движению воздуха — его температуре, влажности или сухости, свежести или затхлости — может угадать, какое направление выбрать, какой коридор ведет вверх, какой вниз, какой проходит мимо воды, а какой является тупиком.

Ощупывание камня подушечками пальцев оказалось не менее плодотворным. Влажная, пористая скала означала хороший запас воздуха, гладкая, хорошо отполированная скала предполагала нахоженную дорогу. Кучки пыли на земле, распределение каменного мусора, стук посоха по полой стене — все это говорило Одину о вещах, отнюдь не очевидных для существа, привыкшего полагаться исключительно на свое зрение. По крайней мере, в этих коридорах он оказался не так уж и беспомощен.

К тому же есть еще истинное зрение. Травма единственного глаза не повредила его внутреннего зрения, и при помощи Берканы Один по-прежнему различал цвета, следы магии и приглушенный свет, который свидетельствовал о наличии жизни.

Таким образом, и довольно случайно, Один обнаружил след Шепчущего. Он достиг сердцевины холма Красной Лошади примерно в то же время, когда Локи и Мэдди переходили Стронд, но не нашел там признаков их недавнего пребывания. Когда же он добрался до центральной расщелины через один из ведущих вниз тоннелей, то истинным зрением увидел едва заметное мерцание и встал таким образом на след Шепчущего.

Один почувствовал, что кто-то пытался стереть след. Но подпись Шепчущего была слишком сильной и местами затмевала заклятия, то здесь, то там выплескиваясь вдоль коридора. Вот к ней присоединилась бледная подпись знакомого фиолетового цвета. В другой раз рядом вспыхнул яркий обрывок, несомненно принадлежащий Мэдди. Один видел, что они передвигаются быстро. И направляются прямо в Мир мертвых.

Но зачем они так рискуют? Хель не пылает любовью к Локи — вообще-то она с радостью убила бы его или, еще лучше, отправила бы в Нижний мир, где Сурт-Разрушитель по-прежнему держит асов в плену и очень хочет узнать, как именно один из его пленников сумел сбежать.

«Разве что Локи есть что предложить, — думал Один. — Возможно, оружие? Чары?»

Он мрачно усмехнулся в темноте. Разумеется. Он не единственный, кто жаждет раздобыть Шепчущего. Конечно, Хель не будет особого проку от подобных чар, но за миром Хель, где установлено равновесие, в Нижнем мире или даже за ним…

Один на мгновение остановился. Неужели это и есть цель Локи? Использовать Шепчущего как инструмент для переговоров — не с асами, не с ванами и даже не с Орденом, а с самими владыками Хаоса?

У Одина голова пошла кругом.

Его сила в сочетании с силой Хаоса, расшатывающая миры, переписывающая реальность…

Это запросто может означать гибель мира. Не второй Рагнарёк, а окончательное разрушение всего, распад законов Порядка и Хаоса, последнее нарушение равновесия.

Конечно, даже Локи не осмелится запустить подобную цепочку событий. Но если так, то чего же он хочет добиться? И даже если он не повинен в злом умысле, сознает ли он до конца, на какой риск идет, подвергая опасности не только собственную жизнь, но и всё бытие?

Наверху началась охота. Охотников было трое: женщина — Горящая, богиня, она же волчица; мужчина — двое в едином теле и Адам Скаттергуд, который постепенно свыкался с мыслью, что смерть от лап женщины-волчицы более милосердна, чем ужас этих бесконечных коридоров с их запахами и звуками.

Скади хотела убить и его тоже. Вернувшись в свой естественный облик, она подняла голубые, как лед, глаза на Адама и одарила его волчьим — и все еще перепачканным кровью — оскалом.

Но Нат имел относительно Адама другие планы. И вот где парень в итоге оказался: в милях под курганом демонов, с Книгой и мешком пастора в руках. Страх сделал его на удивление покорным, и, хотя мешок был тяжелым, мальчик не жаловался. Вообще-то, думал Нат, об Адаме легко и вовсе забыть, что он и делал, пока они спускались вслед за белой волчицей все глубже в Подземный мир.

Пройдя какое-то расстояние, они остановились пополнить запасы. Пока Нат отдыхал, Адам собрал столько еды и питья, сколько мог унести. Хлеб, сыр, сушеное мясо в огромных количествах, в молчаливой надежде, что женщина-волчица, возможно, предпочтет их свежей человечине. Сам Адам был ничуть не голоден. Нат скупо ел, изучал Хорошую Книгу и, похоже, спорил сам с собой, что весьма тревожило Адама. Затем они пошли дальше. Скади в своем естественном виде, в бывшей одежде Джеда Смита, проклинала ускользающий след. После они поспали час-другой. Когда Адам очнулся от кошмарного сна, то не слишком удивился, обнаружив, что реальность намного, намного хуже.

Из-под холма ведет, наверное, не менее тысячи дорог. Даже с волчьим чутьем Скади отыскать след было непросто. Однако она нашла его: тот бежал рядом с ними по небольшому боковому тоннелю, в который им до сих пор не удалось пробраться. Но они были рядом. Однажды они даже услышали, как их жертва ищет дорогу, тихонько постукивая по смежной стене, и белая волчица разочарованно взвыла от того, что находится так близко, но между ними и их добычей — пядь скалы.

Скади уставала от волчьего тела, если сохраняла его слишком долго, и часто ей приходилось переключаться в человеческое обличье, каждый раз жадно набрасываясь на пищу. Адам обнаружил, что ее человеческое обличье еще страшнее, чем волчье. По крайней мере, он более или менее представлял, чего ожидать от волчицы. И когда она была зверем, можно было не опасаться ни заклинаний, ни чар, никаких внезапных вспышек, мыслей-взрывов и прочих фокусов. Адам всегда ненавидел магию, но только сейчас начал понимать, как сильно его чувство.

Лучше все отрицать, думал он. Лучше говорить себе, что все лишь сон, от которого он скоро очнется. Вполне разумно. Адам никогда не был сновидцем, поэтому вполне естественно, что это — этот исключительно долгий и тревожный сон — лишило его духа. Но сон — всего лишь сон, думал он. Чем больше парень убеждал себя, тем меньше вспоминал о своей гудящей спине, или о женщине-волчице, идущей рядом, или о некогда невозможном, ныне ставшем реальностью.

К тому времени, как они добрались до реки, Адам Скаттергуд принял решение. Казалось, было неважно, что он видел две смерти, что он далеко от дома в компании волчицы, что на ногах у него волдыри, а в легких — каменная пыль и даже что пастор сошел с ума.

Он спит, вот и все.

Надо только проснуться.

Между тем ваны прошли по следу охотников меньше, чем им бы хотелось. Не то чтобы след был плохо различим — Скади не стремилась спрятать свои цвета, — но к настоящему моменту все шестеро так мало симпатизировали друг другу, что им было сложно прийти к согласию хоть в чем-нибудь.

Хеймдалль и Фрей хотели немедленно сменить облик и мчаться за Охотницей в звериных шкурах. Но Ньёрд отказался оставаться в арьергарде,[10] а его любимое обличье — морской орел — едва ли было практичным под землей. Фрейя вообще воспротивилась превращению, возражая, что некому будет принести ей одежду, когда она вернется в подлинное обличье. Всем пятерым не удалось разъяснить неотложность погони Идун, которая то и дело останавливалась, чтобы восхититься красивыми камешками, или жилами металла в земле, или черными лилиями, росшими повсюду, где вода сочилась из стен.

Фрей предложил превратить Идун во что-нибудь, как Локи некогда превратил ее в лесной орех, чтобы вырвать из лап снежных великанов. Но Браги и слышать об этом не желал. В итоге они отправились в путь пешком, куда медленнее, чем им бы того хотелось.

В общем, путь для всех шестерых был долгим и нервным. Хеймдалль упорно твердил, что Один не мог предать их. Фрейя жаловалась на пыль. Браги распевал бодрые песни, которые всех раздражали. Ньёрд был нетерпелив, Фрей подозрителен, а Идун настолько лишена всяческого чувства опасности, что за ней приходилось все время пристально следить, как бы не убрела прочь. И тем не менее они перешли через Стронд не более чем через час после Охотницы, поскольку у Скади хватало своих проблем в виде Ната Парсона и Адама Скаттергуда, которые изрядно замедляли ее продвижение.

На дальней стороне Стронда кто-то еще шел по следу. Это было несложно, если знать, куда смотреть. Капитан скрывал свои цвета, но оставлял крошечные заговоры на каждом повороте, врезая их в стены тоннеля или пряча под камнями, чтобы указать, куда идет.

Впрочем, Сахарок и так не сомневался, куда он идет. Лишь Капитан мог быть достаточно безумен, чтобы верить, будто когда-нибудь сумеет вернуться из подобного места.

Но он был Капитаном, и Сахарок давным-давно уяснил, что его приказы не обсуждаются.

Капитан поймал Сахарка на продуктовых складах, где гоблин как раз собирался познакомиться с молочным поросенком и бочонком эля. Сперва Сахарок не узнал его, одетого в юбки Полоумной Нэн, грязного, загнанного и близкого к истощению, но Локи вскоре привлек его внимание, угрозами и рунами добившись покорности и отдавая приказания торопливым шепотом, словно боясь, что их подслушают.

— Но почему я? — в отчаянии спросил Сахарок.

— Потому что ты здесь, — ответил Локи. — И потому что у меня действительно нет выбора.

Сахарку ужасно хотелось, чтобы его не было здесь. Но приказания Локи были вполне недвусмысленны, и поэтому гоблин отправился по его следу, подбирая по пути использованные заговоры и время от времени касаясь мешочка на шее — мешочка, который ему дал Капитан, велев использовать при необходимости.

Капитан в беде, это несомненно. Сахарку ни к чему были чары, чтобы понять это. В большой беде, которая становится все больше, но все же он жив, хотя Сахарок не знал, много ли ему еще осталось.

Каждые полчаса гоблин касался мешочка. Его содержимое на ощупь казалось обычной галькой, но Сахарок различал в ней руны: Ос, означавшую асов, Беркану и Кен, знак самого Капитана. Обе эти руны, хитроумно переплетенные вместе, составляли печать, принадлежащую, несомненно, Локи.

— Этот рунный камень подскажет тебе, что делать, — объяснил Капитан, запихивая одежду и припасы в мешок. — Иди за мной по пятам и никому не попадайся на глаза.

Идти за ним куда? Сахарок не осмелился уточнить. Вообще-то можно было и не спрашивать — лицо Капитана сказало ему больше, чем хотелось бы знать. Разумеется, Локи шел в Хель — место, о котором Сахарку и рассказы-то слушать было тошно, — и брал Мэдди с собой.

— Если камень покраснеет, — сказал Капитан, — знай, что я в смертельной беде. Если он почернеет, — Локи сжал свои испещренные шрамами губы, — для меня спасения нет.

Сахарку почти хотелось, чтобы камень стал черным. Ему чудилось, что он уже много дней идет по следу; ему хотелось есть, пить, он устал и с каждым шагом тревожился все больше и больше. Глубоко в нижних тоннелях жили крысы и тараканы размером с него самого. Там были ледяные ручьи и невидимые провалы, гейзеры, серные ямы и карстовые[11] воронки. Но Сахарок неуклонно шел по следу, шаг за шагом, хотя не был уверен, что им движет — страх, верность или попросту губительное любопытство.

Камень оставался красным примерно с час. И становился все темнее.

В безмолвном зале, окруженном множеством других безмолвных залов, Рожденная Наполовину Хель продолжала размышлять, что делать. Ничто не происходило в Мире мертвых без ее ведома, и ей не понадобилось много времени, чтобы понять, что пара незваных гостей проникла в ее владения.

В обычной ситуации ей просто было бы все равно. Владения Смерти бесконечны, и большинство нарушителей либо поворачивают назад, либо медленно умирают в пустошах. И то и другое устраивало Хель. Прошли столетия с тех пор, как она в последний раз удостоила аудиенции живое существо, но и тогда ее гость вернулся один. Хель не была великодушна, равно как и подвержена страстям, но сейчас, по мере приближения теплой крови, она ощущала нечто похожее едва ли не на удивление.

Конечно, она заставит себя подождать. Достаточно долго, чтобы немного наказать и немного научить терпению. Время не имеет значения для мертвых. И день, проведенный в Хель, кажется живым неделями. Так что Локи и Мэдди измеряли время в глотках воды, урывках сна и кусках хлеба, таких твердых, что их несложно было принять за камни. А когда их скромные припасы все вышли, они измеряли время в долгих, перекрученных, неровных шагах по бесконечным пескам и в том, сколько раз они падали, вставали, снова падали, гадая, придет ли она вообще.

Хель открыла один глаз и закрыла другой. Ее живой глаз был ярко-зеленым, как у отца, но более холодным в связи с отсутствием выражения, из-за которого даже живая сторона ее лица казалась мертвой. Мертвый глаз видел дальше, хотя был незрячим. Его взгляд напоминал взгляд пустой глазницы черепа.

Ведь Хель была двумя женщинами, слившимися в одну: одна сторона ее лица была гладкой и бледной, другая — изрытой и серой. На одно плечо спускалась прядь черных волос, на другое — желтый завиток. Одна рука была красивой, другая — уродливой клешней. Руна Наудр отмечала ее горло, та же руна красовалась на веревке в ее руке. Из-за иссохшей ноги Хель хромала.

Впрочем, Хель любила гулять, она проводила века в полусне, мертвый глаз разглядывал тысячи душ, что стекались денно и нощно, секунда за секундой, в ее царство.

Среди этих тысяч немногие вызывали ее интерес. «Мертвые знают все, но им наплевать», как говорит пословица, и мертвый принц во всей своей красе не менее мертв, чем мертвый дворник, золотарь или резчик сувенирных ложек. Разнообразие мертвых не слишком велико, и Хель давным-давно научилась не обращать на них внимания.

Но эти были иными. Двое незваных гостей глубоко в ее владениях. Через бескрайнюю равнину ее живой глаз видел их подписи как две колонны цветного дыма. Одного этого хватило, чтобы пробудить ее любопытство. К тому же фиолетовый след казался странно знакомым. Но с ними было что-то еще — что-то, что дразнило ее зрение подобно солнечному лучу на осколке стекла…

Солнечному лучу? Стекла? Да, Хель помнила солнечный свет. Она помнила, как они отняли его у нее, как сослали сюда, где ничто не меняется, не живет, не растет, где день и ночь одинаково никакие в вечном трупном сиянии мертвых.

Но кто они? Асы, разумеется. Асы, Горящие, добрый народец, боги. Они обещали ей царство, достойное королевы, и вот что она получила!

Конечно, с тех пор утекло немало веков, и она считала, что асы давно исчезли.

Но если теплокровное зрение не обмануло ее, выжили по меньшей мере двое. Хель почти пылко вскочила, держа в живой руке веревку из чар, и по единому слову пересекла бескрайнюю пустыню.

Мэдди первой увидела ее. Проснувшись от тревожных снов в своем укрытии между камней, она ощутила чье-то холодящее присутствие и, открыв глаза, увидела женский профиль с зелеными глазами, высокими скулами и волосами, блестящими, как вороново крыло. Она на миг задохнулась от красоты женщины, после чего та повернулась — и иллюзия рассеялась.

Хель заметила выражение лица Мэдди и улыбнулась впервые за пятьсот лет.

— Все правильно, девочка, — мягко сказала она. — У смерти два лика. Один из них вдохновляет поэтов и любовников, воины кладут за него головы… Но есть и другой лик. Могила. Черви. Гниль. — Она насмешливо опустилась в реверансе, припадая на иссохшую ногу. — Добро пожаловать в Хель, девочка.

Локи вполне проснулся. Он сразу же почувствовал настороженное присутствие Хель и спрятал Шепчущего у выхода из выветрившихся скал, завернув его в куртку Мэдди и запечатав сверток рунами. После этого Локи вышел из своего укрытия с улыбкой, наполовину оскорбительной, наполовину очаровательной, и заявил:

— Я и забыл, как здесь сыро.

Хель медленно обернулась.

— Локи, — произнесла она. — Я надеялась, что это ты. — Она одарила его взглядом, от которого у Мэдди поползли мурашки по коже. — Полагаю, ты пришел с какой-то целью.

— Разумеется, — согласился Локи.

— Должно быть, с важной, — продолжала она. — Прийти без всякой защиты в мое царство — затея несколько рисковая даже для тебя. Что до нее… — Хель покосилась на Мэдди. — Да кто она? Я даже отсюда чую в ней кровь асов.

— Ты ее не знаешь. Родственница.

— Серьезно? — удивилась Хель.

Конечно, что-то в девочке казалось знакомым. Что-то в глазах, быть может. Хель пошарила в своей обширной памяти, но гостеприимство Смерти не знает границ, и она не смогла найти ключ, который искала.

Она улыбнулась Мэдди.

— Уверена, ты проголодалась, детка.

Живой рукой Хель сделала жест — и внезапно появился стол, широкий, как Стронд, яркий и сверкающий, уставленный горами серебра, стекла, тонкого костяного фарфора и камчатных салфеток. На столе было море еды: фрукты, мед, вино, пирожки с крышечками, как у котелков, супницы, похожие на кареты фей, замороженный виноград, наваленный горой на блюда, жареные поросята с яблоками во рту, инжир в меду, свежие молодые сыры, разрезанные гранаты, персики, сливы, оливки в пряном масле, запеченные лососи с хвостами во рту, фаршированные моллюски, рулеты из сельди, сладкий сидр, пухлые миндальные рулеты, булочки с корицей, кексы, мягкие как облачко, хлеб. О, хлеба тысячи сортов: мягкого, белого, с маком, косами, круглыми караваями, квадратными буханками, хлеба темного, с цукатами…

Мэдди вытаращилась на это великолепие, вспоминая последний раз, когда ела, последний раз, когда ощущала голод, настоящий голод в этом мертвом мире. Она протянула руку к уставленному яствами столу, истекая слюной, отчаянно желая попробовать…

— Не трогай, — приказал Локи.

— Почему? — спросила Мэдди, хватая сливу.

— Нельзя есть пищу Мира мертвых. Ни кусочка, ни глоточка, ни семечка. Если, конечно, хочешь когда-нибудь уйти отсюда.

Хель невозмутимо смотрела на него.

— Никто из моих гостей пока не жаловался.

Локи рассмеялся.

— Чувство юмора у нее в папочку, — сообщил он Мэдди. — Ладно, идем уже. Этот твой зал где-то рядом, верно?

Хель криво улыбнулась.

— Как скажешь, — согласилась она, и накрытый стол исчез.

Точно так же внезапно возник перед ними зал: белый как кость дворец, раскинувшийся в пустыне, со шпилями, и башенками, и горгульями, и минаретами, и контурными выходами готической и неоготической архитектуры с летучими контрфорсами, и геральдическими лилиями, с рядами епископов, священников, экзаменаторов, кардиналов, шаманов, мистиков, пророков, знахарей, гадалок, магистров, спасителей, полубогов и пап, стоящих в нишах вдоль фасада.

— Мило, — признал Локи.

Хель показывала путь.

Мэдди никогда не видела подобного места, даже во сне. Конечно, девочка понимала, что все в нем не вполне реально (при условии, что слово «реально» еще что-то значит так близко от берегов Сна). Но впечатление дворец производил: длинные белые галереи из прохладного алебастра, драпировки цвета слоновой кости, замысловатые своды, гобелены, выцветшие почти до прозрачности, рифленые колонны из изысканного стекла. Они шли сквозь безмолвные каменные залы, сквозь зеркальные комнаты, бледные, как лед, сквозь залы, где в одиночку вальсировали мертвые принцессы, сквозь кладбищенские часовни и пустынные коридоры с полами, мягкими от пыли.

— Она твоя дочь? — прошептала Мэдди.

Локи кивнул. Он казался беззаботным, хотя Мэдди догадывалась, что он ведет игру. И опасную, сказала себе девочка, несомненно, Хель и Локи терпеть друг друга не могут.

— Родитель из меня вышел никудышный, — произнес он, — как, впрочем, и из ее матери, довольно безумной, но соблазнительной, как и все демоны. Хотя детей нам все-таки не стоило заводить. Слишком много Хаоса в нас обоих. Хель еще довольно нормальная по сравнению с остальной семейкой. Правда, Хель?

Хель не ответила, но ее живое плечо окаменело от ярости. Дочь Локи тревожно размышляла, насколько мудро со стороны отца дразнить ее на ее собственной территории. Но Локи казался вполне беззаботным.

— Вот что, Локи, — Хель резко остановилась. — Я пыталась разгадать тебя. Это мое царство, царство мертвых. В нем я всемогуща. Кто приходит сюда — принадлежит мне. И все же ты явился без оружия и защиты. Похоже, ты чертовски уверен, что я оставлю тебя в живых.

Локи ухмыльнулся.

— С чего ты взяла, что у меня нет защиты?

Хель приподняла бровь.

— Не говори ерунды, Обманщик. Ты один.

— Совсем один, — легко согласился Локи.

— Что именно тебе нужно?

Локи улыбнулся.

— Всего час, — ответил он.

— Всего час? — переспросила Хель.

— В Нижнем мире.

Теперь поднялась и вторая бровь Хель.

— В Нижнем мире? — повторила она. — Наверное, ты имел в виду Сон?

Локи покачал головой.

— Я имел в виду Нижний мир, — улыбаясь, произнес он. — Если точнее, то Черную крепость.

— Я всегда знала, что ты безумен, — заметила Хель. — Ты сбежал, верно? А теперь хочешь вернуться?

— Что важнее, — сказал Локи, — я хочу увериться, что снова сумею выбраться.

Брови Хель опустились.

— А, так ты шутишь, — предположила она с каменным лицом. — Стоит подождать еще пятьсот лет, чтобы узнать, в чем тут соль.

Локи нетерпеливо покачал головой.

— Колись, Хель. Я знаю, ты что-нибудь придумаешь. Нельзя было столько лет провести рядом с Черной крепостью и не совершить несколько… ну, скажем, несанкционированных проникновений в механизмы ее работы.

Хель наполовину улыбнулась.

— Возможно, — признала она. — Но это опасная игра. Открой крепость хотя бы на час, и кто знает, что может вырваться оттуда — в Сон, в Смерть, возможно, даже в Срединные миры. Зачем мне это делать? Что я с этого получу?

— Всего час, — повторил Локи. — Всего час внутри. После этого я перестану тебе докучать, и все долги будут выплачены, раз и навсегда.

Глаза Хель сузились.

— Долги? — Ее ярость проняла Мэдди до самых костей.

— Да ладно, Хель. Ты же знаешь, ты мне должна.

— Должна тебе что?

Локи улыбнулся.

— Не будь скромницей. Тебе не идет. Кстати, как поживает Золотой мальчик? Все такой же милый? Такой же красивый? Такой же мертвый?

Костяшки безжизненной руки Хель застучали друг о друга.

Мэдди тревожно посмотрела на Локи.

— Тебе это понравится, Мэдди. — Усмешка не сходила с его лица. — Это полная взлетов и падений история любви, пронесенной сквозь пространство, смерть и время. Мальчик встречает девочку. Она безумно влюблена в него, но он даже не замечает ее, слишком уж занят, влюбляя в себя всех подряд. К тому же красоткой ее не назовешь, да и живет она в гнусной части города. Поэтому девочка заключает сделку. Я оказываю ей некоторую помощь. Она получает Золотого мальчика в безраздельное владение на кусочек вечности, а я — ответную услугу, которую и прошу мне оказать прямо здесь и прямо сейчас.

— Ты ублюдок, Локи, — невыразительно произнесла Хель.

— Ненавижу быть циничным, милочка, но ты и сама родилась не совсем в законном браке.

Хель вздохнула, не из необходимости — на самом деле она не дышала столетиями, — просто Локи почему-то каждый раз удавалось вытащить из нее все самое худшее. И все же они заключили сделку, она поклялась, а любая клятва, какой бы глупой она ни была, священна для того, кто живет и работает на тонкой грани между Порядком и Хаосом.

С горечью Хель размышляла над клятвой. Тогда она была моложе (не то чтобы это как-то ее оправдывало) и не разбиралась в путях Надземного мира и Мира мертвых. Она была достаточно слепа и достаточно глупа, чтобы верить в любовь, достаточно самоуверенна, чтобы надеяться, будто сможет стать исключением из правил.

А Бальдр был прекрасен. Бог Весеннего Цветения, с золотыми волосами, хороший, добрый, чистый сердцем. Все любили его, но Хель в своем безмолвном царстве томилась по нему больше других. Сначала она приходила к нему в снах, сплетая самые обольстительные фантазии для его удовольствия. Но Бальдр испытывал отвращение, жаловался на ночные кошмары и беспокойный сон, становился все более тревожным, бледным и напуганным, пока Хель не поняла, что он ненавидит ее так сильно, как любит саму жизнь, и ее холодное сердце стало еще холоднее, пока она придумывала, как заполучить его.

Чтобы убить бога, требуется особая ловкость. Локи обладал ею. Он все устроил так, чтобы вина пала на другого. Когда Мать Фригг обратилась со своими чарами к Девяти мирам, умоляя их просить о возвращении Бальдра, Локи единственный не просил, и Бальдр навеки остался в царстве Хель, бледный король своей темной королевы.

Но победа оказалась горькой. Хель мечтала заполучить Бальдра целиком для себя. Она слышала, по правде говоря, рассказы о предыдущем Хранителе Мира мертвых, который завоевал сходный приз при помощи хитрости и горсти зерен граната. Но мертвый Бальдр не имел ни грана очарования Бальдра живого. Пропала его легкая походка, веселый голос, солнечное сияние золотых волос. Он стал холодным и равнодушным, говорил лишь под воздействием заклятия, двигался лишь под чарами Хель. По-видимому, мертвый есть мертвый, даже если он бог. А теперь пришла пора платить по счетам.

— Ну что? — спросил Локи. — По рукам?

Хель целую вечность брела в молчании. Они шли за ней сквозь мертвенно-бледные ворота, сквозь склепы и хранилища костей, по мозаикам из человеческих зубов, сквозь гробницы со сводами из полированных черепов. Они двигались вниз и наконец спустились в катакомбы, которые бесконечно простирались во все стороны и были украшены кружевными гирляндами, сплетенными миллионом пауков.

Хель помедлила в каменном проходе. С обеих сторон открывались арки, за каждой находилось множество узких комнат.

— Не смотри, — тихо сказал Локи.

Но Мэдди ничего не могла с собой поделать. Комнаты были темными, но освещались, когда они проходили мимо, и внутри Мэдди видела мертвых; кто-то сидел, кто-то стоял, как в жизни. Чьи-то смутно знакомые лица поворачивались к непривычному теплу — и вновь отворачивались, когда посетители уходили. Помещения вновь тускнели, наполняясь мертвыми сумерками Хель.

Хель махнула мертвой рукой — и комната справа вспыхнула и осветилась. Внутри Мэдди увидела двух юношей, бледных и рыжеволосых и настолько похожих на Локи, что у девочки перехватило дыхание.

— Нас убили, — сообщил бледный юноша. — Нас обоих убили из-за тебя.

Полуулыбка Хель растянулась, став жуткой.

Локи промолчал, но отвел взгляд.

Они быстро шли дальше. И снова Хель подняла мертвую руку — и в комнате слева печальная женщина с мягкими каштановыми волосами обратила лицо к свету.

— Локи, — вымолвила она. — Я ждала тебя. Я ждала, но ты так и не пришел.

Локи промолчал, но лицо его стало непривычно мрачным.

Через несколько минут Хель снова остановилась, и комната перед ней осветилась. Внутри Мэдди увидела самого прекрасного на свете юношу, Его волосы были золотыми, глаза голубыми, и, хотя он был смертельно бледен, казалось, он сверкает, как упавшая звезда.

— Бальдр, — произнес Локи.

Это прозвучало как проклятие.

— Я ждал тебя, — сказал Бальдр. — Припас тебе местечко рядом с собой, дружище. Ни один хитрец не обманет смерть, и я готов ждать — а ждать придется недолго.

Локи снова выругался и отвернулся.

Хель опять улыбнулась.

— Достаточно? — спросила она.

Локи безмолвно кивнул.

— А ты? — обратилась она к Мэдди. — Ты никого из старых друзей не хочешь повидать?

Локи взял Мэдди за руку.

— Мэдди, не смотри. Не останавливайся.

Но Хель уже подняла руку, и очередная комната осветилась. Внутри Мэдди увидела женщину с желтыми кудряшками и бородатого мужчину с лицом, знакомым ей, как свое собственное.

— Отец? — Она шагнула вперед.

— Не обращай внимания. Наваждение. Не говори с ними.

— Но это же мои…

— Я сказал, не обращай внимания.

Но Мэдди сделала еще шаг. Стряхнув удерживающую руку Локи, она направилась в комнату, где Джед и Джулия Смит сидели бок о бок в спокойствии, которое показалось бы приятным, не будь они мертвы. Джед поднял взгляд, когда она вошла, но без любопытства, без радости. Похоже, он говорил, губы безмолвно двигались в полутьме, но единственными звуками были гул ветра и шорох пыли.

— Это просто чары, верно? — слабым голосом прошептала Мэдди.

Хель одарила ее своей жуткой полуулыбкой.

— Но он не может быть мертв. Я видела его совсем недавно.

— Хочешь, он поговорит с тобой? — вкрадчиво предложила Хель. — Могу даже показать тебе, что случилось, если хочешь.

— Не надо, — вмешался Локи.

Но Мэдди не могла отвести глаз от комнаты, залитой приглашающим светом. Люди внутри виднелись более ясно: Джед и Джулия, с лицами, оживленными мерцанием. Девочка знала, что они не настоящие ее родители, и все же что-то внутри ее продолжало по ним тосковать — по матери, которую она никогда не знала, по мужчине, которого она четырнадцать лет называла отцом. Внезапно Мэдди почувствовала себя очень маленькой, очень незначительной. Впервые после того, как они с Одноглазым открыли холм Красной Лошади, Мэдди очутилась на грани слез.

— Это я виновата? — спросила она у тени Джеда Смита. — Ты попал сюда из-за чего-то, что сделала я?

— Оставь ее! — резко сказал Локи. — Ты ведешь дело со мной, а не с ней.

Хель подняла живую бровь. В комнате стемнело, привидения исчезли.

— Один час, — жестко продолжал Локи. — Один час внутри. После чего, клянусь, ты никогда больше меня не увидишь.

Хель улыбнулась.

— Отлично. Я дам тебе час. Ни минуты, ни секунды больше.

— Клянешься? — настаивал Локи.

— Клянусь. И более того, обещаю — при условии, что ты переживешь эту свою грядущую выходку, в чем я сомневаюсь, — что в следующий раз, когда наши пути пересекутся, я убью тебя и не посмотрю, что ты мне отец. Понятно?

Они скрепили сделку рукопожатием, его живая рука в ее безжизненной. Затем мертвым пальцем Хель нарисовала окно в воздухе, и внезапно перед ними открылась река Сон: водная ширь, которую ни один взор не смеет надеяться охватить, более широкая, чем Единственное море, и в десять тысяч раз более бурная. Поверхность реки была усеяна островами, похожими на танцовщиц в юбках из бледной пены, скалами и рифами, слишком многочисленными, чтобы их пересчитать, предательскими песчаными отмелями, утесами, взмывавшими в облака, пиками, зубцами и скоплениями дымовых труб.

— Боги! — воскликнула Мэдди. — Как много…

Локи пожал плечами.

— Острова Сна возникают и исчезают. Они не должны существовать долго. Но крепость…

Он напряженно размышлял. Черная крепость Нижнего мира с верхушкой, пронзавшей облачные гряды, с корнями, утопленными на десять фатомов[12] в глубину. Форма ее непостоянна: то замок, ощетинившийся башенками, то гигантская яма с огненной сердцевиной. Ничто не удерживает единственного обличья так близко к Хаосу, и это вносит свой вклад в неприступность крепости. Двери и ворота появляются и исчезают. Вот почему Локи нуждался в Хель — чтобы держать окно открытым.

Он не боялся, что его дочь не повинуется. Верность Хель клятвам вошла в легенду, равновесие ее царства зависело от нее, и Локи не сомневался в ее обещании.

Какое-то мгновение он думал о Шепчущем, о его цели и древнем коварстве. Зачем тому нужно было попасть в Хель? Что Локи увидел, когда их сознания пересеклись? Что он упустил в своих тщательных замыслах? Отчего оракул кажется таким самодовольным?

«Я вижу встречу мудрого и не столь мудрого на Нижнем краю».

Мудрого? Еще никогда в жизни Обманщик не чувствовал себя менее мудрым.

В последний раз Хель подняла руку и начертила на вновь созданном окне Наудр, перевернутую. В тот же миг Мэдди ощутила лицом ветер, услышала шелест прилива на скалах, почуяла его древнее зловоние…

— У тебя есть час, — сказала Наполовину Рожденная Хель. — Советую поторопиться.

И с этими словами она исчезла, как и ее дворец, а Локи и Мэдди очутились на каменной башенке посреди реки Сон. Черная крепость Нижнего мира разверзлась под их ногами.

Ванов не было уже больше часа. Этель наблюдала за их уходом с непривычной отрешенностью и неожиданной уверенностью, что они отправились за едой. Она чувствовала себя очень странно и очень спокойно. Сидя за туалетным столиком и глядя в зеркало, она пыталась понять, что же все-таки произошло.

За последние двадцать четыре часа с Этель случилось больше событий, чем за всю ее жизнь до этого. Она видела богов в сражении; женщин, бывших дикими зверями; ее мужем завладел нечестивый дух; в ее дом вторглись; ее собственность конфисковали; ее жизнь повисла на волоске.

Этель знала, что должна что-то чувствовать. Возможно, страх. Горе. Тревогу. Облегчение. Ужас от неестественности происходящего. Но ничего такого Этельберта не чувствовала. Вместо этого она изучала свое лицо в зеркале туалетного столика, что не входило в ее привычки. Но в этот день ее словно вынудили смотреть — не из тщеславия, а, скорее, из любопытства, — в поисках каких-либо видимых признаков перемены, которая ощущалась внутри.

«Я чувствую себя иначе. Я стала другой».

Она переоделась в платье из простой коричневой фланели — не дешевое, но и недостаточно хорошее, чтобы соблазнить волшебниц, — умылась, расчесала длинные волосы. Лицо ее было чистым и не нарумяненным, отчего она казалась моложе, глаза — обыкновенные по сравнению с глазами Фрейи или Скади — ясными и серьезными, золотисто-карими. Она не стала красавицей, но и не была прежней уродливой Этель Гудчайлд, которая чуть не прожила жизнь синим чулком, несмотря на все отцовские денежки.

«Как удивительно странно и безмятежно», — думала Этель. И как странно, что добрый народец исцелил ее. Возможно, оттого она и стала неестественной, отмеченной неким образом их прикосновением. Несомненно, она не чувствовала никакого отвращения, которое, знала, должна чувствовать. Напротив, ее переполняло что-то вроде благодарности, странно похожей на радость.

Этельберта как раз собиралась выйти, думая, что утренняя прогулка поможет ей немного успокоиться, когда во входную дверь постучали. Открыв ее, она увидела Дориана Скаттергуда, растрепанного, очумелого, краснолицего, почти рыдающего от желания поведать свою историю кому-нибудь — кому угодно, — кто сможет поверить.

Он рассказал ей, что бежал всю дорогу от холма Красной Лошади, потом затаился, пока не уверился, что опасность миновала, а вернувшись, обнаружил изуродованные тела Одуна Бриггса и Джеда Смита рядом с открытым Оком. Пастора и Адама и след простыл. Он увидел шестерых ванов, быстро идущих по дороге на Мэлбри, и спрятался за изгородью в поле, пропуская демонов.

— Я ничего не мог поделать, — жалко произнес Дориан. — Я бежал, я спрятался…

— Мистер Скаттергуд, — твердо сказала Этель, — вам лучше зайти. Слуги явятся в любую минуту, а вам, я уверена, стоит выпить чаю, чтобы успокоить нервы.

Дориан с отвращением подумал о чае и тем не менее вошел, зная, что если кто в Мэлбри и поверит ему, так это Этельберта.

И она поверила. Понукая его, когда он запинался, она вытянула всю историю: женщина-волчица, два убийства, одержимость Ната неведомыми силами, исчезновение Адама Скаттергуда.

Когда Дориан закончил, она поставила чашечку на фарфоровое блюдце и долила немного горячей воды в чайник.

— Как вы думаете, куда отправился мой муж? — спросила она.

Дориан был озадачен. Он ожидал слез, злости, возможно, чего-то вроде истерики. Он ожидал, что она станет винить его за бегство — сам он себя, конечно, винил. Необходимость исповедаться была одной из причин, почему он первым делом помчался в пасторский дом. Дориану никогда не было особого дела до Ната Парсона, но это не значило, что его надо было оставить на произвол судьбы. То же относится и к остальным, думал он. А Адам — его собственный племянник, пресвятые законы… Дориан глубоко стыдился, что убежал.

— Они пошли в холм, госпожа, — сказал он. — Это точно. И ваш муж тоже. Они шли по чьим-то следам…

— Девочки Смита, — заметила Этель, разливая чай.

— Да, и ее друга. Того, что сбежал.

Этель кивнула.

— Я знаю, — сказала она. — Я иду за ними, мистер Скаттергуд.

— За ними? — Все ясно, она рехнулась. Отчасти это успокоило его. Странная безмятежность Этель начинала действовать ему на нервы. — Но, миссис Парсон…

— Послушайте, — перебила она. — Что-то случилось со мной сегодня. Прямо здесь, во дворе. Это было как вспышка, как гром среди ясного неба. Только что жива — и уже ускользаю во тьму. Я кое-что видела, понимаете. То, во что вы едва ли поверите, даже во сне.

— Во сне? — переспросил Дориан. Сны не те увеселения, которым предавались респектабельные жители Мэлбри. Он подумал, не ударили ли Этель Парсон по голове, и пожалел, что пришел к ней. — Так может, вы спали? Во сне случаются всякие странные вещи, опасные вещи. А если вы к ним не привыкли…

Этель нетерпеливо фыркнула.

— Я была мертва, мистер Скаттергуд. Мертва и на полпути в Мир мертвых, когда асы вернули меня к жизни. По-вашему, я боюсь дурных снов? По-вашему, я чего-то боюсь?

Беспокойство Дориана переросло в тревогу. Его опыт общения с полоумными особами был невелик, и, будучи неженатым, он понятия не имел, что делать с Этель.

— Э-э-э… миссис Парсон, — слабо произнес он. — Вполне естественно, что вы вне себя от горя. Как насчет отдыха и нюхательных солей?

Она с жалостью посмотрела на него.

— Я была мертва, — тихо повторила Этельберта. — Люди разговаривали подле мертвых тел. Говорили то, чего не должны бы. Были менее осторожны. Я не претендую на понимание всего, что происходило. Дела асов нас не касаются, и я не хотела, чтобы мы встряли в них, но, боюсь, уже ничего не попишешь. Они исцелили меня. Они подарили мне жизнь. Неужели они считали, что я продолжу жить, словно ничего не произошло? Рукоделие, стряпня и чайник на плите?

— О чем вы? — не понял Дориан Скаттергуд.

— О том, — ответила Этель, — что где-то в Подземном мире мой муж и ваш племянник еще живы. И что если мы собираемся их найти…

— Найти их? — переспросил Дориан. — Это не то же самое, что потерять вязание, миссис Парсон…

Она вновь заморозила его взглядом.

— У вас есть собака, мистер Скаттергуд?

— Собака?

— Да, мистер Скаттергуд. Собака.

— Н-нет. — Он был захвачен врасплох. — Это важно?

Этель кивнула.

— По всей видимости, под холмом сотни коридоров. Нам нужна собака, чтобы отыскать их след. Ищейка с хорошим нюхом. Не то нам придется остаток жизни бродить в темноте.

Дориан в изумлении уставился на нее.

— Вы с ума сошли, — наконец сказал он.

— Совсем наоборот, — возразила Этель. — Итак, нам нужна собака, лампы и припасы. Или я сама все раздобуду, если вы предпочитаете оставаться здесь.

Дориан возражал меньше, чем она ожидала. Во-первых, он радостно ухватился за возможность искупить свое поведение на холме. Во-вторых, рехнулась Этель или нет, она была полна решимости, и он не мог отпустить ее одну. Одолжив лошадь и двуколку пастора, Дориан оставил Этель собираться — почти не смея надеяться, что она передумает, — и через час вернулся с двумя мешками с едой и самыми нужными вещами; на сиденье рядом с ним восседала маленькая черная пузатая хрюшка.

Этельберта с некоторым сомнением осмотрела черную свинью. Но Дориан был непреклонен: свиньи — его хлеб, и он всегда верил в их превосходный ум. Черная Нелл, пузатая свиноматка, которая вызвала скандал годы назад, в свое время прекрасно искала трюфели, была верной и умной и охраняла ферму не хуже любого пса.

Эта новая хрюшка происходила от самой Нелл, хотя Дориан никогда не упоминал об этом, как и о сломанной рунной метке, что украшала ее мягкое брюшко белым пятном. Напротив, он замазывал метку дегтем (как когда-то его мать раскаленным железом и сажей скрыла метку на плече своего младенца) и не жалел об этом.

— Лиззи отведет нас куда надо, — произнес Дориан. — Лучшей ищейки у меня не было. Она способна унюхать картофелину за сотню ярдов, трюфель — за милю. Никакой пес с ней не сравнится. Даю вам слово.

Этель нахмурилась.

— Что ж, если никого лучше вы не нашли…

— Лиззи — самая лучшая. Никаких сомнений.

— В таком случае, — сказала Этель, — нельзя терять время. Покажите ей след, мистер Скаттергуд.

Десять минут, плюс подкупить парой яблок и картофелин, дать хорошенько обнюхать сброшенную куртку Ната Парсона — и Толстуха Лиззи уверенно натянула поводок. Ее глаза сверкали, пятачок дергался, она хрипло похрюкивала от возбуждения. Дориан еще никогда не видел никого столь похожего на говорящую хрюшку.

— Она чует след, — заметил он. — Послушайте, миссис Парсон. Она еще никогда меня не подводила. Предлагаю идти за ней, и если я ошибаюсь…

— Если вы ошибаетесь, то мой муж и ваш племянник вскоре станут обедом волчицы.

— Да, конечно. — Он посмотрел на пузатую свиноматку, которая едва не приплясывала от нетерпения. — Но я знаю свою Лиззи. Она не обычная свинка. Она из потомков Черной Нелл, а по той линии у меня еще ни разу не родилось поросенка, который не был бы вдвое умнее любого другого. Предлагаю дать ей себя проявить. В любом случае, с ней наши шансы будут выше, чем без нее.

Вот так и вышло, что Этель Парсон и Дориан Скаттергуд отправились за Толстухой Лиззи по дороге через поля к холму Красной Лошади, что еще до полудня они вошли в Подземный мир и, запалив лампу, чтобы осветить дорогу, ступили на покатый путь в неизвестное.

На пороге другого мира Локи и Мэдди встречали самый короткий час в своей жизни. Со всех сторон их окружала река Сон — ширь столь громадная, что оба берега терялись вдали. Река была испещрена островками, утесами и скалами, какие-то дрейфовали, какие-то стояли на месте, на самом большом вздымалась Черная крепость Нижнего мира.

Над их головами кружили пурпурные облака, точно шерсть наматывалась на невидимое веретено.

У ног лежала Черная крепость, которая, как Мэдди теперь видела, была вовсе не крепостью, а огромной воронкой со стальными краями, из которой тысячи тысяч галерей смотрели вверх и вниз. Вдоль каждой галереи тянулись запертые двери, клетки, темницы, камеры, склепы, лестничные колодцы, забытые переходы, темные гроты, затопленные коридоры, полые пространства и гигантские копательные машины. Нижний мир — это сточная яма для всех злых мыслей, всех подавленных страхов и переживаний, всех военных преступлений, всего насилия над надеждами и добром. Он всегда расширяет свою территорию, зарывается все глубже и глубже в темное сердце мира, вгрызаясь в неистощимую материнскую жилу всего дурного.

Из воронки доносился скрежет машин, казалось, что это великаны перемалывают каменные глыбы собственными зубами. Перекрывая этот шум, голоса бесчисленных мертвецов грохотали, как кузница Джеда Смита, но бесконечно громче.

— Боги! — сказала Мэдди. — Я никогда не воображала ничего настолько огромного…

— Да, и это притом, что у тебя не такое уж богатое воображение, — съязвил Локи, сунув руки в карманы. — Попытайся представить, какой я увидел ее в дни после Рагнарёка. Если тебе кажется, что она паршиво выглядит отсюда, попробуй забраться глубже, скажем, на тысячу уровней. Поверь мне, там все становится чертовски воображаемым…

— Не понимаю, — призналась Мэдди.

Локи, похоже, что-то искал, и явно с возрастающим беспокойством. Он порылся в скрытых карманах, в поясе, за обшлагами и выругался, когда так и не нашел искомое.

— Что такое? — спросила Мэдди. — Что ты потерял?

Локи с облегчением усмехнулся. Он залез за ворот рубашки и вытащил что-то вроде часов на цепочке, надевающихся на шею.

— Вот, — ответил он. — Это хронометр Хель. Время здесь не соблюдает обычные правила — минуты могут оказаться часами или даже днями снаружи, — а нам надо точно знать, сколько у нас осталось.

Мэдди с любопытством посмотрела на хронометр. Он немного напоминал карманные часы, хотя ничего подобного девочка никогда не видела. На черном циферблате не было часовых делений, красные стрелки показывали только минуты и секунды. Сложный механизм вертелся и крутился в оправе из стекла и серебра.

— Что это за часы? — спросила Мэдди.

Локи усмехнулся.

— Часы смерти, — ответил он.

Часы смерти начали свой отсчет. Мэдди обнаружила, что не в силах отвести взгляд от красных стрелок, отмеряющих час.

— Ты правда думаешь, что Хель сдержит слово? — поинтересовалась она. — Почему бы ей не бросить нас здесь?

— Слово Хель — гарантия равновесия царства Хель. Нарушить его — значит отказаться от своей нейтральной позиции, а это последнее, что она может себе позволить здесь, на краю Хаоса. Поверь, если она пообещала нам час… — Локи снова глянул на часы смерти. Обратный отсчет показывал пятьдесят девять минут.

Мэдди с любопытством посмотрела на него.

— Ты выглядишь иначе, — заметила она.

— Не обращай внимания, — отмахнулся Локи.

— Но твое лицо и одежда…

Мэдди пыталась выразить то, что видела. Все равно что смотреть на отражение в воде, которая постепенно успокаивается. Пока она наблюдала, образу Локи словно прибавили резкости: все тот же узнаваемый Локи с огненными волосами и изуродованными губами, но Локи, как его нарисовал бы некий потусторонний художник, — с цветами, неизвестными в палитре природы.

— И твои чары, — внезапно поняла Мэдди. — Они больше не перевернуты.

— Так и есть, — подтвердил Локи. — Это потому что здесь я в своем истинном обличье, а не в форме, которую был вынужден принять, когда вернулся в Надземный мир.

— В твоем истинном обличье? — переспросила Мэдди.

— Слушай, это Нижний мир, — нетерпеливо сказал Локи. — Сюда в обычном виде не заявишься. Вообще-то, пока мы говорим, наши тела лежат в Хель, связанные с жизнью тончайшей из нитей, они ждут нашего возвращения. Осмелюсь предположить, что если мы собираемся воссоединиться с ними…

— Хочешь сказать, это… это не мы?

Мэдди опустила взгляд и с испугом обнаружила, что тоже изменилась. Ее пристойно заплетенные волосы расплелись, обычную одежду сменила подпоясанная кольчуга совершенно неприличной, на ее взгляд, длины. Остальной одежды, куртки и мешка и след простыл.

— Наши мешки! — с внезапным страхом воскликнула она. — Шепчущий!

Во владениях Хель она забыла о нем, теперь же была полна тревоги. Мэдди осознала, что не слышала его голоса с тех пор, как Хель нашла их в пустыне. Тогда его нес Локи, но она не помнила, чтобы Шепчущий был с ним после того, как они вошли в залы Хель.

Девочка повернулась к нему и с подозрением спросила:

— Локи, что ты сделал с оракулом?

Локи прикинулся обиженным.

— Разумеется, спрятал. А что? По-твоему, здесь он был бы в большей безопасности?

Разумно, подумала Мэдди. И все же продолжала беспокоиться. Если Один как-то последовал за ними…

— Идем, — нетерпеливо приказал Локи. — Само наше присутствие здесь вызывает обширные разрушения, и чем дольше мы здесь будем, тем больше шансов привлечь нежелательное внимание. Пожалуйста. — Он снова проверил часы смерти на шее. — Ты же не хочешь оказаться здесь, когда наше время — всего пятьдесят семь минут — выйдет?

Он прав, подумала Мэдди. С чего ей ему не доверять? Он рисковал жизнью, чтобы завести ее так далеко. И все же что-то было в цветах Локи, цветах таких ярких, что ей не понадобилось истинное зрение, чтобы видеть его мысли. Возможно, это часть пребывания в обличье, но все здесь казалось ярче и четче, чем где-либо еще. Щурясь на Локи, Мэдди видела его страх, серебристую прожилку в подписи, рядом с которой бежало что-то еще: нить чего-то темного и неясного, словно мысль, которую ему самому не хотелось признавать.

Хотя поворачивать назад было слишком поздно, сердце Мэдди заледенело от дурного предчувствия, потому что она узнала эту туманную нить. Она видела ее столько раз прежде: у Адама Скаттергуда и его друзей, у Ната во время проповеди, у бедного Джеда Смита. Это был до боли знакомый признак, но обнаружить его сейчас, в чарах Локи, означало, что что-то уже не так.

Темная нить была признаком неискренности. Неизвестно почему, но Обманщик лгал.

Локи говорил, что пространство здесь совсем иное, чем в других местах, и теперь Мэдди поняла, что он имел в виду. Она успела лишь осознать, что они падают, прежде чем поняла, что то, что она приняла за гигантскую воронку, уходящую к центру земли, в действительности ничем подобным не являлось. Само понятие «вниз», которое она доселе принимала на веру, было в то же время вбок, вверх и даже внутрь, а Мэдди при этом находилась на ступице гигантского живого колеса пространства — вихря, в каждой спице пересеченного галереями, кратерами и расселинами, которые разбегались во все мыслимые стороны в темноту.

— Почему он существует? — крикнула девочка Локи, пока они падали.

— Кто существует?

— Этот мир. Он попросту невозможен.

— И да и нет, — бросил Локи через плечо. — В Срединных мирах, где правит Порядок, он невозможен. А где правит Хаос — ты и половины еще не видела.

Мэдди теперь понимала, что они не падают, хотя другого слова, чтобы описать траекторию их с Локи полета, было не подобрать. Обычно путешествие идет по предписанному маршруту. Существуют правила касательно пространства, времени и расстояния: один шаг следует за другим, как слова в предложении. Но сейчас они с Локи странствовали совсем иначе. Не совсем падали, не бежали, не стояли, не плыли и даже не летели. Они не покрывали расстояние и все же двигались быстро, как во сне. Сцены из окружающего мира мелькали мимо них, точно страницы, наугад переворачиваемые в какой-то книге с картами мест, которые никому в здравом уме не захочется посетить.

— Как у тебя получается? — спросила Мэдди, перекрикивая шум.

— Что получается? — не понял Локи.

— Это место — ты его как-то меняешь. Двигаешь все вокруг.

— Я тебе уже говорил. Это место — сон. Тебе что, никогда не снился сон, в котором ты знала, что спишь? Разве ты никогда не думала «я сделаю это, я пойду туда» и во сне все становилось по твоему желанию?

Тысяча карт, и каждая усеяна тысячей тысяч пещер, ущелий, котловин, катакомб, темниц, пыточных камер и клеток. Щурясь, Мэдди видела пленников, точно пчел в улье, цвета их напоминали далекий дым, гул их голосов — хлопья пепла, взмывающие в апокалипсическое небо.

— Погоди-ка, — сказал Локи. — Кажется, я нашел кое-кого.

— Кого?

— Сновидцев.

Сейчас, с ясностью, превышающей Беркану, Мэдди обнаружила, что может фокусироваться на отдельных пленниках и том, что их окружает, что может четко видеть их лица, невзирая на расстояния между ними. Лица наугад мелькали сквозь вертящуюся дурноту. Вопящие лица, обрывки кошмаров, машины, перемалывающие кости, ковры, сотканные из человеческих хрящей, сны об огне и сны о стали, сны о раскаленном железе и о медленном расчленении, сны о кровавых орлах и о пожирании заживо крысами, сны о змеях, и о гигантских пауках, и безголовых трупах, которые все еще как-то живы, и об озерах личинок, и о нашествиях муравьев-убийц, и о внезапной слепоте, и об ужасных болезнях, и о маленьких острых предметах, воткнувшихся в подошвы ног, и о привычных вещах, отрастивших зубы…

— Осталось пятьдесят три минуты, — заметил Локи. — И, ради богов, перестань пялиться. Разве ты не знаешь, как невежливо подсматривать чужие сны?

Мэдди зажмурилась.

— Так это все сны? — тихо уточнила она.

— Сны, наваждения, эфемеры. Просто не вникай.

Мэдди снова открыла глаза.

— Но, Локи, здесь, наверное, миллионы людей. Миллионы пленников. Как же мы найдем моего отца?

— Доверься мне.

«Проще сказать, чем сделать», — подумала девочка и еще крепче ухватилась за руку Локи, стараясь не представлять то, что случится, если он решит попросту оставить ее здесь. Лицо его было застывшим, все веселье испарилось. Фиолетовая подпись, и так неизменно яркая, засверкала столь отчаянно, что Мэдди едва видела его сквозь сияние.

Как в волшебном фонаре, картинки Нижнего мира мелькали вокруг них. Видения становились все ужаснее: твари с кишками снаружи тел, из раздутых опухолей сочится яд, поля плотоядных растений, гудящих и напевающих на яростном ветру, машины с промасленными, сросшимися щупальцами, на конце которых — металлические лезвия, режущие и полосующие…

— Так-так, — произнес рядом Локи. — Держись, Мэдди, за нами гонятся.

И прежде чем Мэдди успела оглянуться (впрочем, она все равно не знала, в каком направлении смотреть), Локи еще прибавил скорости, и сцены вокруг них размылись и замелькали.

— Кто гонится?

— Просто не смотри.

Конечно, Мэдди его не послушалась, о чем через мгновение пожалела.

— Черт побери! — выругался Локи. — Я же говорил не смотреть.

Тварь была невероятно огромной, размером с дом, по прикидкам Мэдди, с головой угря и рядами зубов — по меньшей мере, дюжинами рядов, подумала девочка — вокруг похожей на пещеру глотки. Тварь двигалась в тишине, точно пуля. Несмотря на весьма натуральные с виду зубы, ее тело (если это было тело), казалось, состояло лишь из полос, ветвей и световых подписей.

— Боги, кто она? — выдохнула Мэдди.

— Не она, а они.

— Они?

— Эфемеры. Не смотри.

— Но она нас догоняет.

Локи зарычал.

— Не смотри на них, не думай о них. От этого они становятся только сильнее.

— Но как?

— Боги, Мэдди, разве я тебе не сказал? — Он бросил настойчивый взгляд на тварь, что гналась за ними. — Здесь все возможно. Сны, бред, грезы. Мы воплощаем их в жизнь. Мы наделяем их силой.

— Но мы призраки. Ну конечно. В каком-то сне. Ничто не может повредить нам — они нереальны…

— Нереальны? — Локи трескуче рассмеялся. — Послушай, Мэдди. Привычная тебе реальность просто неприменима в Нижнем мире. Мы не призраки. Это не сон. И они могут навредить нам. Реально.

— Ой!

— Так что вперед.

Каждый шаг стал бесконечно длинен, продвигая их все дальше и глубже в яму Нижнего мира. Мэдди оглянулась на преследователя и увидела тоннель с концентрическими кругами огней из острого, точно нож, металла. Тоннель трясло, по нему пробегали кольцевые волны, он сглатывал и скрежетал подобно живому механизму.

Ей понадобилась секунда или две, чтобы осознать: тоннель — это пасть твари.

— Она догоняет, — сообщила девочка. — И становится больше.

Локи выругался. Похоже, они замедлили ход, и Мэдди почти видела, что Локи делает, когда листает Нижний мир, точно страницы книги. Желтое небо, проливающееся серой на созданий, которые корчатся на голом каменном полу. Женщина, подвешенная за волосы над ямой, полной ножей. Мужчина, пьющий из реки с кислотой, которая разъедает его губы и подбородок, сдирает кожу и обнажает кости — а он все пьет. Мужчина, чьи ноги раздулись, как у слона. Маленькие длинноногие создания с множеством конечностей, похожие на сочлененные деревья, ползущие вдоль стен и чирикающие в металлическом коридоре с рядами дверей в форме демонических ртов.

— Они еще там?

Мэдди поежилась.

— Притормози их, — велел Локи. — Я пытаюсь сосредоточиться.

— Притормозить? Но чем?

— У тебя ведь есть оружие? Вот и используй его.

Оружие? Мэдди посмотрела на свои пустые ладони. Что ж, вероятно, у нее есть какое-нибудь мысленное оружие, но явно ничего, что задержит ходячую гору за их спиной. Локи остановился на сцене, которая представляла собой широкий квадратный проход, вымощенный большими плоскими камнями. В каждый камень была вделана крохотная решетка из черного металла. Из некоторых окошек доносились звуки: рыдания, стоны, вопли, — и далеко не все они были человеческими.

Тварь — или твари, — которая преследовала их, заполнила коридор. Она снова изменила размеры, чтобы поместиться, и теперь Мэдди видела, что она и вправду состоит из тысяч созданий, разлетающихся и собирающихся вместе в непрерывном движении. Локи назвал их эфемерами. Мэдди они казались тонкими волокнами живого света, паразитами, кишащими в пространствах между мирами. Она знала, что, если хоть одно коснется ее, они смогут содрать плоть с костей, уничтожить ее, зарыться под ногти, поплыть по кровяному руслу, вгрызться в поры, пробиться к спинному и головному мозгу. А тут их миллионы.

Что делать?

Эфемеры, похоже, почувствовали замешательство Мэдди. Иллюзия единого существа распалась, и теперь твари были повсюду, впереди и позади, заполняли коридор от пола до потолка, извиваясь, ползли, точно смертоносные личинки.

Глядя на Локи, Мэдди видела, что тот бросает руны, бросает их очень быстро и настойчиво в своем ловком и порхающем стиле. Пока она наблюдала, коридор слегка изменил форму, его цвет стал из железно-серого серым, как грозовое облако. Металлические решетки отверстий, вырезанных в камне, тоже чуть изменили форму, став из квадратных прямоугольными…

— Готово, — сказал Локи. Он упал на колени у одного из окошек и кончиками пальцев нашарил край решетки.

Наступающие эфемеры, похоже, все поняли. Они стали двигаться еще быстрее и полезли к нему, волокна развалились на крошечные частицы, которые, как блохи, скакали по голому камню.

Локи дернулся, но продолжал работать.

— Прогони их от меня, — прошипел он Мэдди, не сводя глаз с решетки.

Мэдди открыла рот, чтобы возразить, но ее остановила картинка. Она представила, как эти создания набиваются ей в рот, ползут по горлу, наполняют ее, как бурдюк, своей вонью гнилого мяса, — и плотно сжала губы.

«Как? — размышляла девочка. — Как остановить чудовище, которое может быть чем угодно, принимать любую форму?»

Здесь все возможно.

«Все, что угодно?» — подумала Мэдди.

Она снова посмотрела на свои пустые руки. Меньше чем в длине копья в воздухе кишмя кишели эфемеры. К Локи они были даже ближе. Чувствуя его целеустремленность, они скапливались вокруг его головы подобно волне…

Мэдди глубоко вздохнула, собирая все чары для удара. Ее цвета посветлели, из красновато-коричневых стали ослепительно оранжевыми, сгустки энергии потрескивали на кончиках ее пальцев и ладонях. Она поискала руну, которая сможет остановить нападающих. Под руку подвернулась Юр, Защитница. Удерживая ее образ в сознании, девочка закрыла глаза перед волной эфемеров и бросила в них руну изо всех сил.

Раздался треск, как щелчок хлыста, и запахло гарью.

Открыв глаза, Мэдди увидела, что вокруг них с Локи возник купол красного света шести футов в диаметре и что эфемеры карабкаются, но соскальзывают с него. Он был тонким, с поверхностью нежной и радужной, как у мыльного пузыря в день стирки, но держался. Мэдди наблюдала, как, где бы эфемеры ни касались его, их легкие тельца хрустели и исчезали, оставляя клочок мыльной пены на поверхности щита.

— Получилось, — недоверчиво сказала она. — Ты видел? Ты…

Но Локи не тратил времени на поздравления. Используя Тюр как рычаг, он сумел приподнять решетку и отодвинуть ее в сторону. Внизу разверзлась мертвая чернота. Поспешно свесив ноги в дыру, Локи приготовился нырнуть в пустоту.

— Мой отец там? — спросила Мэдди.

— Нет, — ответил Локи.

— Тогда что мы?..

— Щит долго не протянет, — мрачно предсказал Локи. — И если ты не хочешь торчать здесь, когда он лопнет, советую заткнуться и следовать за мной.

С этими словами он втиснулся в дыру и исчез из виду. Звука падения не было слышно. Внизу не было ничего, кроме тьмы.

— Локи? — крикнула девочка.

Никто не ответил.

В этот миг Мэдди заледенела от страха. Локи перехитрил ее? Он сбежал? Она уставилась в пустую дыру, отчасти ожидая увидеть, как волна эфемеров выплеснется из ямы у ее ног.

Лишь тишина. «Доверься мне», — говорил Локи. Но он ей лгал. И теперь Мэдди вспомнила слова оракула: «Я вижу предателя у ворот».

Локи — предатель?

Есть лишь один способ узнать это.

Закрыв глаза, Мэдди прыгнула.

В падении не было никакого смысла. Из коридора в камеру под ним Мэдди перешла за один шаг и несколько долгих секунд оставалась в полной темноте; ничего не было под ногами, и ничего не было над головой, и не было ни намека — даже эха — на то, чего ей ожидать.

— Локи? — прошептала Мэдди в темноте.

А потом бросила Сол, Яркую, — и пространство залило ослепительным светом.

Мэдди стало легче, когда она увидела, что Локи все еще здесь. Они стояли на узком выступе, глядя на кусок скалы размером примерно с амбарную дверь. Он висел в пространстве над пропастью, которая поглотила свет Сол и ничего не вернула, кроме пустоты. Скала медленно вращалась примерно в пятидесяти футах от них, и теперь Мэдди видела, что в нижнюю поверхность камня вделаны цепи, на которых болталась пара пустых кандалов.

Но по-настоящему внимание Мэдди привлекла тварь, которая цеплялась за поверхность скалы. Огромная змея, чья чешуя мерцала всеми вообразимыми оттенками черного, глаза ее электрически светились, а кольца дважды обвивали крутящуюся скалу и уходили вниз, в темноту.

Змея перехватила взгляд Мэдди и открыла пасть. Даже на таком расстоянии от вони ее яда у девочки заслезились глаза.

— Не бойся, — сказал Локи. — Ей не покинуть скалу.

Мэдди уставилась на него.

— Откуда ты знаешь?

— Доверься мне. Я знаю. Пошляйся с местными годик-другой и начнешь собирать сведения такого рода. — Сузившимися глазами он смотрел на вертящуюся змею. — Вообрази, Мэдди, если сможешь. Быть прикованным к этой скале, вверх ногами, с этой тварью… — Он поежился. — Теперь ты понимаешь, почему я был готов почти на все, лишь бы освободиться?

Словно услышав это, змея зашипела.

— Знаю, знаю, — продолжал Локи. — Но у меня правда не было выбора. Я знал, что один сумею спастись: Нижний мир большое место, и им понадобились бы века, чтобы обнаружить, что я пропал, — но если бы я попытался освободить и тебя…

— Прошу прощения, — перебила Мэдди. — Ты что, разговариваешь со змеей?

— Это не просто змея, — возразил Локи. — Мэдди, позволь представить тебе Йормунганда, в благовоспитанных кругах известного также как Мировой змей, Погибель Тора или Дракон в корнях Иггдрасиля. Это мой сын.

В Крае Света, в тайном зале Универсального города шла важная дискуссия. Совет двенадцати уже несколько часов обсуждал неприятные новости с далекого Нагорья.

В связи с тревожными сведениями Совет был созван с поспешностью, которая многим казалась неподобающей. В обычных обстоятельствах сначала провели бы несколько предварительных совещательных встреч, неделю молились бы и постились, долго бы медитировали над элементарными, промежуточными и продвинутыми состояниями Блаженства и, наконец, собрали бы старших братьев, вооруженных Словом, из чьих обученных рядов и избрали бы двенадцать членов, чтобы воззвать к Безымянному.

Данное же сборище было организовано за несколько дней, что, по мнению его спикера, почетного магистра номер 369 (маленького восьмидесятилетнего старичка в алой мантии, который на положенном по статусу троне казался крохотной обезьянкой), свидетельствовало о нарочитой поспешности, которая была равно опасной и недостойной.

Остальные, однако, с ним не согласились, и в результате церемонии были сведены к минимуму, а двенадцать членов — все высокопоставленные руководители Ордена — избраны жеребьевкой, дабы разделить честь Общения.

В их число вошли сам почетный магистр, его коллега магистр 73838, всего лишь младший, семидесяти пяти лет, несколько других магистров разного старшинства, в том числе самый старый член Ордена, магистр номер 23.

Присутствующие постились, молились и очищались. Все произнесли соответствующие гимны и глубоко помедитировали над Словом. Теперь они собрались в Зале Совета, большой аудитории в центре Универсального города, где дюжина рядов пустых скамей окружала единственный массивный стол переговоров из тяжелого резного дуба.

Как и многие наиболее тайные ритуалы Ордена, Общение с Безымянным было не слишком захватывающим зрелищем. Любой наблюдатель счел бы его ужасно скучным: всего лишь двенадцать стариков в красных мантиях сидят вокруг стола, а в центре — Хорошая Книга на подставке. Некоторые как будто спали. Это вполне мог быть скучный семинар с преподавателем, сгорбившимся над кафедрой в пыльном послеполуденном свете.

Даже Слово, произнесенное через час одновременно всеми, кто сидел за столом, зритель мог легко пропустить. Лишь воздух задрожал, словно ребенок пустил блинчик по глади мира, и расходящаяся рябь побежала по нему до самого дальнего края.

Магистр номер 23 почувствовал его первым. Он был самым старым членом Совета двенадцати, сухим и сморщенным, как зимнее яблоко, и, по слухам, мог проследить свою родословную вплоть до самого детства Ордена.

«О Безымянный», — сказал он, и дрожь пробежала по присутствующим за столом, когда они — хоть и испытали Общение не менее дюжины раз за свою жизнь — столкнулись с тем же ощущением, которое едва не сломало Элиаса Рида.

Конечно, эти люди — старшие Ордена, есть разница. И все же даже магистр 23 ощутил тяжелый груз на плечах, когда ледяное присутствие Безымянного вошло в его сознание.

«Я СЛЫШУ ВАС», — произнес Голос, который эхом отозвался в голове каждого члена Совета двенадцати и от которого мурашки побежали по спине каждого магистра, экзаменатора или мелкой сошки Ордена.

Магистр номер 23 ощутил вес этого Голоса, точно навалившуюся гору. В глубине его сознания промелькнуло видение невыразимо дальнего берега владений Безымянного — места, где всецело царит Совершенный Порядок и Совершенное Блаженство отмеряется тем верным слугам, которые в состоянии его вынести.

Магистр гадал, сможет ли он вынести это. Даже после долгих медитаций он боялся, что его сознание суть полный Хаос. Страх, который он столь усердно прятал всю карьеру магистра, выскочил на поверхность, как гнилая пробка.

«О Безымянный! — подумал он. — Прости мои сомнения. И прости, что не сразу связались с Тобой по вопросу, который тесно Тебя касается. Один наш коллега уже умер — мы почувствовали это в Общении…»

В Голосе послышалось раздражение.

«Или вы надеялись стать бессмертными у Меня на службе?»

«Прости меня, — мысленно произнес магистр. — Но наш коллега захватил пленника, Генерала, врага, как он был уверен — самого Одина, которого мы почитали давно мертвым. Но наш коллега погиб, прежде чем этот человек был допрошен, и мы до сих пор не сумели выявить союзников врага, хотя нам кажется, что один из них может оказаться его единокровным братом Локи…»

«Я знаю, — перебил Голос. — Полагаю, вы вошли в Общение со Мной не только для того, чтобы сообщить сведения, которые Мне уже известны. Как продвигается дело?»

«О Безымянный! — продолжал магистр. — Наметились подвижки».

«Подвижки?»

Возникла пауза, во время которой у магистра волосы на загривке встали дыбом. Затем, запинаясь, он принялся объяснять: как человеческий пастор приобрел Слово в Общении с Элиасом Ридом, как они заключили союз с фейри и как даже сейчас гонятся за врагом, который пробирается к Нижнему миру…

«Но все в порядке, — поспешно произнес магистр. — Наш агент находится под контролем. Враг будет вовремя остановлен. Он будет…»

«Умолкни!»

Новая пауза, во время которой все двенадцать членов Совета почувствовали, как их мысли обыскивает некая сила, неизмеримо превосходящая их и совершенно безжалостная. По всему Краю Света побежала рябь: болели головы, резало в животах, взгляды скрещивались, и ощущение ледяной ярости прокатывалось по всем членам Ордена по мере того, как его Основатель искал — со все большей настойчивостью — необходимые ему сведения.

Обрывки образов мелькали в их сознаниях — образов, которые могли быть видениями, пророчествами или снами: женщина в волчьей шкуре, женщина с двумя лицами, холм, что ведет в Нижний мир, девочка…

«Я его не вижу. Он неясен. Земли Хаоса туманят Мне зрение…»

Образы остановились, и настал миг жуткого спокойствия…

«Я вижу его. Да. И…»

Возник очередной мучительный образ —

символ, начертанный темно-красным. Они ощутили его как знак силы, но даже магистр 23 медлил, не узнавая его. Безымянный, однако, отреагировал быстро.

Через мгновение внезапный ужасный взрыв прокатился по сознаниям членов Совета двенадцати. Одиннадцать из них тут же пали без чувств. Магистра 23 разбил тяжелый удар, и он умер на месте. Умы магистров 73838 и 369 были непоправимо повреждены, и у всех без исключения хлынула кровь из носа.

«Мошенники! — прошипел Безымянный. — Мошенники, бездари и лжецы!»

Во всем Ордене люди теряли сознание, головы болели, пожилые магистры непроизвольно облегчались, в то время как Голос Безымянного сполна выплескивал свое недовольство. Затем он вроде как немного успокоился. Смертоносная ярость его гнева превратилась в ледяное затишье.

Магистр 262 — единственный член Совета двенадцати, который остался в сознании, — прижал обе руки к кровоточащему носу.

«Что это, о Безымянный? — отчаянно думал он. — Что это значит?»

Повисла долгая, зловещая тишина. Затем Голос в его сознании смягчился до мурлыкания.

«Ничего не значит, — ответил Безымянный. — Это я тоже планировал».

И вновь магистр задрожал, когда Безымянный перетасовал умы всего Ордена, как если бы они значили для него не больше, чем колода карт. Образы мелькали в его сознании, слишком много, чтобы опознать: лица знакомые и незнакомые, пейзажи из ночных кошмаров.

Когда это закончилось, Голос снова заговорил и на этот раз обратился к магистру по его истинному имени.

«Форчун Гудчайлд, — произнес он, и все до единого члены Ордена услышали его истинное имя и задрожали. — Слишком долго ты сидел в уюте и самодовольстве здесь, в своей крепости в Крае Света. Слишком долго нянчил свою маленькую империю, забывая, кто на самом деле правит миром. Настало время доказать свою верность. Асы наконец проявили себя. Я знал, что так и будет. Я чувствую их присутствие. Поле боя избрано, черта подведена. Мы выступаем сегодня».

«Сегодня?» — прошептал магистр.

«Хочешь оспорить Мой план, Форчун Гудчайлд?» — спросил Безымянный.

«Нет-нет, — поспешно отрекся Форчун. — Конечно нет, о Безымянный. Просто… э-э-э… до долины Стронд месяц быстрого марша. Когда мы дойдем до нее…»

«Мы не идем в долину Стронд».

«А куда же мы идем?» — поинтересовался магистр, втайне думая: «Кретин, зачем ты спросил?»

Безымянный уловил его мысль, и на мгновение Форчун Гудчайлд съежился под весом Его ужасного веселья.

«Куда же еще? — ответил Голос. — В Нижний мир».

— Твой сын? — переспросила Мэдди. — О боги, да есть ли тут хоть кто-нибудь, кто не состоит с тобой в родстве, Локи?

Локи вздохнул.

— Видишь ли, я когда-то… увлекся… демоницей по имени Ангрбода. Она была оборотнем, порождением Хаоса, и любила экспериментировать. Результаты иногда получались… экзотическими, вот и все.

Гигантский змей поиграл челюстями. Он вонял страшнее, чем все, с чем Мэдди сталкивалась до сих пор: тяжелый дух яда, нефти и склепа. Глаза его походили на ямы с дегтем, тело было толщиной с человеческое.

Легенда гласила: Мировой змей когда-то был настолько большим, что только Единственное море могло вместить его; он вырос, опоясал Срединные миры и направился к Иггдрасилю, дабы грызть его корни. На самом деле он был меньше, и все же такой огромной змеи Мэдди в жизни не видела. В его злобных глазах светился беспокойный ум.

— Можно подумать, он понимает, — сказала девочка.

— Ну разумеется, он понимает, — откликнулся Локи. — Ты же не считаешь, что сторожить меня приставили тупое животное?

— Сторожить тебя? — удивилась Мэдди. — Ты что, был здесь пленником?

— Быстро же ты соображаешь, — раздраженно заметил Локи. — У нас осталось сорок восемь минут, — произнес он, глядя на часы смерти, которые Хель дала ему, — и если мне придется разжевывать всю ерунду по дюжине раз…

— Ладно, извини. Просто… если он твой сын, то почему?..

— Чувство юмора у них такое, — пояснил Локи. — Чтобы меня мучил мой собственный сын. Хотя, боюсь, отец из меня был никудышный…

Мировой змей снова поиграл челюстями.

— Да замолчи же, — приказал ему Локи. — Я ведь вернулся. — Он обратился к Мэдди: — Его кольца спускаются до самой реки Сон. Тебе когда-нибудь снились змеи? Да? Так это был Йормунганд или какое-либо его обличье, вползшее из мира грез в твое сознание. Вот как с его помощью я добрался до реки и сбежал в своем огненном обличье: сперва в Сон, а оттуда в живую плоть.

— Похоже, Змей этим не слишком доволен, — предположила Мэдди.

— Да. Ну. Я… — Локи выглядел смущенным. — Наверное, он злится потому… ну… я обещал освободить его, когда сбегу.

— Освободить его? — переспросила Мэдди. — Но мне казалось, ты говорил, что он охранял тебя.

— Какая ты умная! — огрызнулся Локи. — Забыла, что это крепость снов? В Нижнем мире ничто не имеет определенной формы. Все, что ты видишь, исходит из сознания тех, кто пленен здесь. В том числе и наш друг… — Локи указал на Мирового змея. — Итак, мы оба знаем, что я не люблю змей. А это — Нижний мир, где ночные кошмары становятся более или менее разменной монетой, и что может быть естественнее, чем назначить змею — да не просто какую-нибудь змею, а самого Мирового змея — моим стражем? Так что в некотором роде я привел его сюда или, по крайней мере, вызвал данное его обличье. И пока я не освобожу его — не верну в реальный мир, — он всего лишь очередной пленник. Навеки здесь. Как все.

Пока Локи говорил, Змей зашипел еще громче и капельки яда затуманили воздух.

— Ой, да прекрати ты! — рявкнул Локи. — Ты что, правда думал, что я отпущу тебя на волю после того, что стряслось в прошлый раз? В прошлый раз, — пояснил он Мэдди, — он не только изменил приливы Единственного моря, затопил Срединные миры, проглотил Громовержца, молот и все такое, но и к тому времени, как его взяли под контроль, прогрыз все Девять миров, усеяв их своими норами, чтобы армии Хаоса шли сквозь них, словно мыши сквозь кусок сыра из Райдингза… — Он обратил к Мировому змею сногсшибательную улыбку. — И все же, Йормунганд, сынок… Или мне называть тебя Йорги для краткости? Мне нравится Йорги. Звучит бодро и безопасно. Даже дружелюбно. Что скажешь?

Через головокружительное пространство, разделявшее их, Мировой змей выстрелил струей яда, но в Локи не попал, отбив лишь кусок скалы.

Локи робко улыбнулся Мэдди.

— Он милашка.

— Слушай, — сказала Мэдди, — мне очень нравится обходить твоих родичей, но разве мы не собирались освободить моего отца?..

— И мы его освободим при помощи Йорги.

Мэдди глянула на гигантского змея, который свивал кольца, все еще прикованный к скале.

— По-твоему, он поможет нам?

— Он помог мне. Если мы спустим его в Сон…

— В Сон? — удивилась Мэдди. — Но мне казалось…

— Ну не может же он спастись через Хель, — объяснил Локи. — Для этого нужно тело, естественно, и, насколько я знаю, запасного у нас нет.

— Ой!

На мгновение Мэдди пришла в замешательство. Она так сосредоточилась на самой идее спасения, что подобные практические вопросы просто не приходили ей в голову.

Локи знал это. Собственно, на это он и рассчитывал в своих отношениях с Шепчущим. Освободить Тора в Сон — это одно; но перевоплотившийся, жаждущий мщения Тор — нет, без этого Локи вполне может обойтись. И все же надо действовать по порядку, сказал он себе. Путь из Нижнего мира неблизкий, и даже Сон не лишен опасностей.

Локи как можно радостнее улыбнулся Йормунганду.

— Лучше поздно, чем никогда, — сообщил он.

Тварь тихо зашипела.

— Но ты не можешь его освободить, — запротестовала Мэдди. — Даже если забыть о вреде, который он способен натворить, прогрызая норы между мирами, разве он не разорвет тебя на части в тот же миг…

— Спасибо за беспокойство, — сухо поблагодарил Локи. Даже в собственном обличье лицо его было бледным. — А мне и в голову не пришло. Но поскольку, — он взглянул на часы смерти на шее, — у нас осталось сорок три минуты, у меня кончаются хорошие идеи. Что до вреда, надеюсь, он сможет послужить нам на пользу.

— Как?

— Ну, для начала отвлечет от нас внимание. Нижний мир не будет вечно помалкивать, знаешь ли, и как только почувствует разрушение, которое мы вызвали, то пошлет что-нибудь — кого-нибудь — на разведку. Надеюсь, к тому времени Йорги заметет здесь наши следы. Если я не ошибаюсь, он, по крайней мере, выиграет для нас немного времени.

— Понятно, — протянула Мэдди. — А если ты ошибаешься?

— Если ошибаюсь, — ответил Локи, — то долго беспокоиться никому из нас не придется. А теперь возьми меня за руку.

Мэдди повиновалась и почувствовала, как пальцы Локи сомкнулись. На мгновение ей показалось, что она смещается…

— Не отпускай, — предупредил Локи. — Ты же не хочешь оказаться поблизости, когда Йорги вырвется на свободу.

На крутящейся скале Мировой змей корчился и срывал с себя цепи. Вонь яда удвоилась, воздух нагрелся от испарений.

Вдруг, совершенно неожиданно, цепи исчезли.

Это выглядело почти смешно. Мгновение Йормунганд боролся с пустотой, его челюсти выгнулись в ничто, тяжелые кольца соскользнули в яму… Затем его взгляд остановился на Локи. Он раскрыл пасть, вроде как застыл — и ударил.

Змей все бил и бил, вышибая из скалы камни слоновьих размеров, которые падали и крутились в водовороте. Воздух полнился ядом и потрескивал электричеством. За несколько секунд выступ, на котором они стояли, превратился в крошечный островок над бездной. Больше ничего не было. Ничто не могло пережить тот удар. Ничего не осталось, кроме Мирового змея в темной, опустевшей клетке.

— Ты, разумеется, в курсе, что он гонится за нами? — выдавил Локи, задыхаясь.

— Разве не в этом был план?

— Какой план?

Держась за руки, они бежали рука в руке по широкому коридору с дверями. Коридор был наполнен бледным светом, который исходил отовсюду. Впрочем, «бежали» — не вполне подходящее слово, и пол под ногами казался иллюзорным, как во сне. Пока они перемещались, декорации менялись, двери превращались из готических дубовых монстров в арки со свинцовой облицовкой, в дыры в стене со сводами из костей.

— Далеко еще? — спросила Мэдди.

— Почти на месте. Только проверю…

Свет тоже быстро менялся — то красный, то зеленый. Раздавался гул, который давил на барабанные перепонки, — гул миллионов сновидцев в плену миллиона снов.

— Как ты это сделал? — перекричала Мэдди шум.

— Что сделал?

— Сам знаешь. Выбрался из клетки.

— Коротким путем, — ответил Локи. — Смена обличья, которой научился у Йорги. Погоди-ка… — Он остановился у красной с черным двери, усеянной чарами и рунами. — Возможно, ты немного… расстроишься.

Мэдди посмотрела на него.

— Отец?

Локи кивнул. Сквозь его обличье проглядывала усталость, цвета изрядно потускнели. Полученные от Хель часы смерти сообщали, что осталось тридцать восемь минут.

Он бросил в дверь пригоршню рун — надпись на ней просветлела, но дверь осталась запертой.

— Черт! — Локи прислонился к закрытой двери и пару раз глубоко вдохнул. — Я почти выдохся, — пожаловался он. — Придется тебе поработать.

Мэдди изучила запертую дверь. Турис должна ее сдвинуть, решила она и ударила дверь изо всех сил. Та задрожала, но не уступила. Девочка снова ударила ее при помощи Ос и Тюр, — и снова дверь задрожала, и весь коридор задрожал вместе с ней, раскачиваясь под ногами.

— Он здесь, — сообщил Локи.

— Я знаю, — сказала Мэдди, — Еще удар, и я его…

— Я не о твоем отце.

Локи глядел ей за спину, но Мэдди не сразу его поняла. Потом она подняла глаза и увидела, кто именно здесь. В тот же миг девочка швырнула Хагал в дверь, в то время как Локи, собрав последние силы, кинул Иса перед Мировым змеем, который целиком заполнил коридор примерно в пятидесяти футах от них.

Иса замерзла в воздухе, сотворив твердую преграду, на которую Йормунганд в неистовстве налетел. Руна выстояла, хотя от первого удара по льду побежали трещины; конечно, руна недолго выдержит Змея. Этого хватило: дверь перед Мэдди не открылась, а просто исчезла, и без всяких неприятных смещений они очутились внутри.

Хель с интересом наблюдала за представлением с другого берега реки Сон. Часы смерти выполняли несколько функций, в том числе должным образом ее информировать, и сейчас, сидя в глубоком подземелье своей белой, как кость, цитадели, она следила за успехами двух незваных гостей сквозь вороненое зеркало мертвого глаза.

Как странно, думала Хель, как же все-таки странно. Конечно, Локи всегда был не слишком предсказуем, но она бы ни за что не подумала, что ему придет в голову вернуться туда. Против воли ей было любопытно, в чем может заключаться его план. Она полагала, что у Локи есть план — кем бы он ни был, он не был дураком, — хотя и не тратила эмоций на его предполагаемую судьбу. Хель ни слезинки не проронит, если Локи проиграет. Вообще-то, думала она, вид его гибели может обеспечить ей первый мимолетный приступ радости с тех пор, как умер Бальдр, века назад.

Не то чтобы он продлится — все преходяще. И все же Хель, какой бы нелюбопытной она ни была, смотрела вовсю, пока часы отмеряли секунды. Мертвым глазом она видела Нижний мир, бурлящий снами, а живой глаз не отводила от двух тел, лежащих бок о бок на берегу реки. Физические тела были связаны со своими двойниками в Нижнем мире мотками рунного света тоньше шелка.

Перерубить мотки означало оборвать жизни — но она пообещала час внутри, и подобная клятва, пусть даже данная Локи, не должна быть нарушена. И все же Хель была заинтригована — не в последнюю очередь чарами, которые Локи оставил после себя. Могущественными чарами какой-то реликвии Старых дней, которые мерцали и сверкали, как забытое солнце. Хель не представляла, зачем Локи принес их — или притворился, будто спрятал, зная, что она мгновенно их заметит.

А теперь чары звали Хель из ее укрытия в пустыне мягким и льстивым голосом, который казался — почти, но не вполне — знакомым.

«Это ловушка, — думала Хель. — Не знаю, что это, но он хочет, чтобы я взяла их».

Живым глазом она наблюдала за Обманщиком. Он выглядел спящим, время от времени дергаясь и хмурясь, словно во власти каких-то кошмаров. Хель видела нить, которая соединяла Локи со спящим «я» — прозрачную паутинку фиолетового света. Она осторожно пощупала ее и улыбнулась, подумав, что в ином мире у Локи холодок пробежал по спине.

«Неужели это ловушка?» — рассуждала Хель. Совсем не похоже на Локи быть таким прямолинейным. И все же если он не хотел, чтобы она взяла эту штуку, то зачем оставил ее так неприкрыто?

Локи не был прямолинейным. Локи был коварным. А потому, что бы он ни замышлял, очевидный ответ должен быть неправильным. Если только он не знал, что именно так Хель и подумает. В таком случае очевидный ответ и есть правильный. Если только…

«Если только, — размышляла она, — у него не было плана».

Если только небрежность не блеф, изобретенный, чтобы заставить ее думать, будто у него козырь в рукаве. Какая-нибудь защита, какой-нибудь запас на случай неприязненного приема. Но что, если ничего не было? Что, если Локи, как Хель сперва и заподозрила, явился с одним лишь умом и бравадой?

В таком случае Локи в ее власти. И чары, которые он принес, — соблазнительную безделушку — можно спокойно брать.

Хель призвала их словом. Чары прятались в его рюкзаке и светились так ярко, что почти виднелись сквозь потертую кожу. Она вынула их, и сияние Шепчущего вырвалось наружу, едва не ослепив Хель своей мощью.

Хель никогда не видела Шепчущего. Время Мимира вышло еще до ее рождения, а асы никогда не делились своими секретами. Но она знала, как выглядят чары, и сейчас держала их в руках, чувствуя, как их энергия струится через нее, слыша их оглушительный голос у себя в голове.

«Убей их, — приказал Шепчущий. — Убей их обоих».

Одна голова — хорошо, а две — лучше, как говорится в пословице. К счастью для Сахарка-и-кулька, он совершенно не подозревал, что о путешествии в Хель размышляет не одна голова, а целое множество: Одина, шести ванов, Охотницы, Ната Парсона, мертвого экзаменатора, Адама Скаттергуда, пасторской жены, фермера из долины и пузатой свинки. Но если бы даже гоблин и знал об этом, вряд ли подобное знание воодушевило бы его.

Он проверял рунный камень примерно каждые пять минут, и то ли у него воображение разыгралось, то ли за такое короткое время тот еще сильнее потемнел. Сахарок на воображение не грешил и понимал, что должен делать.

— Мир мертвых, — возбужденно бормотал он. — Да он, должно быть, еще больший псих, чем я думал. Хочет, чтобы я отправился в Мир мертвых, а? Хочет, чтобы я нашел Шепчущего? Какого еще Шепчущего, говорю я. А он говорит только…

«Не подведи меня».

Гоблин содрогнулся. Дело выглядело плохо, но он знал, что Капитан умеет выбираться из самых гнусных тупиков. И если он выберется, а Сахарок его предаст…

Гоблин время от времени зачарованно глазел на рунный камень, примечая, как его цвет из алого становится малиновым, рубиновым…

Капитан уверил его, что камень покажет дорогу. Сахарок уже видел подобные камни, хотя никогда не использовал их. Рунная магия предназначена для асов, не для гоблинов, и Сахарку было не по себе только от того, что он касался камня, не говоря о том, чтобы его использовать.

До сих пор камень показывал ему след: каждый сломанный заговор, каждую подпись, но вот след оборвался. Теперь камень откроет путь в Хель — дорогу, на которую не должны вставать живущие, если они, конечно, не хотят там и остаться.

«Если он покраснеет, я в смертельной беде».

Сахарок бросил камень на землю, точно как Капитан ему велел. И проход, которого еще мгновение назад не было, подобно вспышке молнии открылся у его ног. В проходе было темно. Ступеньки из чего-то вроде черного стекла зигзагом уходили в брешь, под которой, как знал гоблин, лежал последний участок пути в Мир мертвых, к Шепчущему.

Сахарок еще раз посмотрел на наговор Капитана, который снова потемнел, из рубинового став цвета бычьей крови, а затем цвета полночного мерцания превосходного кларета.

«Если он почернеет…»

«Боги!» — подумал гоблин.

Хныча от страха, Сахарок убрал камень в карман и вновь пустился в путь бодрой рысью, вниз по узким ступеням, по тропе в Мир мертвых.

Прошло почти три дня с тех пор, как Один вошел в Подземный мир по следу беглецов. Все это время он спускался постепенно и осторожно, предпочитая коридоры поменьше, всегда оставляя между собой и преследователями реку. В связи с этим он дважды пересек Стронд, пробираясь в Мир мертвых окольным путем, который, как он надеялся, собьет Скади и пастора со следа.

Все это время Один почти не ел, почти не спал. Он по-прежнему путешествовал в темноте, но обнаружил, что его чувство направления безмерно упрочилось, а чтение подписей отточилось до остроты, которой он не знал с довоенных лет.

Один чувствовал присутствие ванов в Подземном мире, как чувствовал присутствие Охотницы. Ему хотелось с ними связаться, но в настоящем своем состоянии он не осмеливался. Он обратится к ним позже, в полном обличье, когда вновь обретет Шепчущего — то есть, если Шепчущий когда-нибудь вернется к нему.

А пока Один сосредоточился на чтении знаков, каковых было множество — натянутые по всему Подземному миру, точно струны арфы, настроенные на высокую частоту. Это требовало внимания, это требовало чар, и с каждым новым знаком его предчувствие росло.

Наконец Один бросил руны. Бросил вслепую, но это ничего не значило. Их послание читалось достаточно ясно. Первой он вытащил Райдо, перевернутую, свою собственную руну, крест-накрест с Наудр, руной Смерти:

Затем Ос, руну асов, Кен, перевернутую, Хагал, Разрушительницу, и последней — Турис, руну Победы:

«Но чьей победы? — думал Один. — Порядка или Хаоса? И на чьей стороне асы?»

Итак, начинается, думал Один. Не на земле, как он воображал, а глубоко в чреве самого Хаоса. Не война, конечно, пока нет, — но война не замедлит себя ждать, как зима наследует осень. В нее втянут Локи, и Мэдди тоже. Что запустило цепочку событий? Пробуждение Спящих? То, что нашли Шепчущего? Что-то еще? Один не знал. Но знал вот что: он должен быть там.

Там же хотела быть Этельберта Парсон. Она не понимала, с какой стати, но, по мере того как они с Дорианом приближались к цели, она чувствовала это все настойчивее. Они терпели холод и неудобства, их ноги покрылись волдырями, от еды осталась лишь пара сырых картофелин, которые они приберегли для свиньи, кончилось масло в лампе, но все равно Этельберта бесстрашно следовала за приземистой сопящей тушкой Толстухи Лиззи по лабиринту Подземного мира.

Дориан Скаттергуд давно потерял надежду отыскать кого-нибудь в бесконечной путанице. Даже найти дорогу домой теперь представлялось ему невозможным, и все же не поэтому он продолжал брести. Идущая впереди Этель казалась тусклым силуэтом на фоне освещенных стен. Терпеливая, неутомимая Этель так же не боялась крыс и гоблинов, с которыми они сталкивались на верхних уровнях Подземного мира, как сейчас не боялась прохожих-мертвецов.

«Мы не должны их пугаться», — сказала она Дориану, когда первая шепчущая волна духов коснулась их. Дориан распластался по стене, дрожа от страха, но она просто вклинилась в поток и продолжила путь, не обращая внимания на скорбные голоса со всех сторон, не обращая внимания даже на знакомые голоса Джеда Смита и Одуна Бриггса, вслед за которыми они спускались в Земли мертвых.

Дорога в Хель показалась Мэдди ужасной. Но для Одина она была намного тяжелее: он не мог закрыть слепые глаза на присутствие мертвых, а уши — на их мольбы и проклятия. Они чувствовали это и, казалось, влекли его за собой долгие мили. Его ноги почти не касались пола, его несли волна за волной марширующих мертвых.

Один не впервые рискнул пройти этим путем. И каждый раз ему было непросто. Но на этот раз он чувствовал: что-то изменилось. Теперь толпой владело почти ожидание, некое знание, от которого ему становилось не по себе. И впервые они заговорили с ним — позвали по имени.

«Слепец на дороге в Хель…»

«…я молил тебя: подари мне смерть…»

«Безглазый Один все еще жив? Не…»

«…на…»

«…долго».

Наконец Один услышал живой голос, почувствовал цвета живого существа, но чуть не пропустил их среди шума и гама. Голос жалобно поднимался и опускался, словно обстоятельно спорил с самим собой, затем умолкал на мгновение и вновь возобновлял односторонние прения.

«…Грю тебе не могу… не могу и не буду чё не знаешь эт ненормально ты не мож меня заставить ну мож и мож, но в смертельной беде, грит он в смертельной беде…»

Подпись была золотой, как у гоблинов, с оттенками сомнения и страха. И что-то еще ощущалось поблизости, возможно, печать, пропитанная чарами, с очень знакомым символом на ней.

Одина совершенно не интересовал Сахарок-и-кулёк, но он прекрасно помнил печать Локи, и было довольно просто при помощи Юр и Наудр невидимым подкрасться к гоблину и схватить его, прежде чем тот успеет сбежать.

Через пару секунд Сахарок жалко свисал из кулака Одина.

— Ого, Генерал, ваша честь, — начал он. — Что за сюрпр…

— Не неси вздор, — перебил Один. Он сел на каменистый пол, крепко держа Сахарка за воротник. — Через секунду я назову тебе имя, и ты расскажешь мне все, что знаешь. Расскажешь четко, быстро, правдиво и без единого лишнего слова. Не то я шею тебе сверну. А может, все равно сверну. Мне сейчас не до любезностей. Уяснил?

Сахарок закивал так решительно, что все его тело затряслось.

— Готов?

Сахарок снова кивнул.

— Ладно, — произнес Один. — Локи.

Сахарок вздохнул. Припомнив угрозу Одина, он выпалил все свои сведения единым невнятным потоком:

— Нижниймирчтобыспастиотцамэддисмертельнаябедавремянаисходе…

— Погоди. — Пальцы Одина немного сжались на шее Сахарка. — Еще раз. Медленнее.

Сахарок кивнул.

— Нижний мир, — придушенно повторил он. — Чтобы спасти отца Мэдди. Смертельная беда. Время на исходе.

— Ничего не понимаю! — рявкнул Один.

— Это потому что вы меня душите, — пояснил Сахарок.

Один ослабил хватку.

— Спасибо, — сконфуженно сказал Сахарок, усаживаясь на пол. — Только вот давненько не было возможности промочить глотку, а история мудреная. Я лучше расскажу ее своими словами, прошу пардону, и чтоб за шею не хватать. По рукам?

Один вздохнул.

Гоблины, сказал он себе. Требовать разумного ответа от гоблина — все равно что допрашивать мертвого. Один обуздал нетерпение и начал сначала:

— Итак, расскажи мне, где мой брат?

В это время Локи и Мэдди находились в камере в Нижнем мире. Девочка готовилась к встрече с Громовержцем.

Эта камера изрядно отличалась от той, которую когда-то занимал Локи. Для начала, она выглядела опрятной и уютной: в ней стояла кровать с простынями и толстым лоскутным одеялом, торшер под абажуром с бахромой, маленький коврик с цветочным узором. Окно выходило на зеленые поля. На подоконнике стоял кувшин с цветами. На столике у кровати Мэдди увидела что-то весьма похожее на поднос с печеньем и чаем. У столика стояло кресло-качалка, в котором трудилась над вязанием очень маленькая и очень старая дама.

Локи за спиной засмеялся.

— Так вот она, камера Тора-Громовержца, — сказал он. — Боги, Тор, я знал, что ты извращенец, но это уж слишком.

Сбитая с толку Мэдди повернулась к нему.

— Я думала… Ты говорил, мой отец здесь.

— Так и есть, — усмехнулся Локи.

— Не понимаю.

Локи указал на старушку, которая продолжала раскачиваться и вязать в кресле.

— Познакомься с Элли, — произнес он. — Известной также как Старость. — И Локи снова засмеялся, глаза его сияли озорством и весельем.

Элли оторвалась от вязания и устремила на Мэдди пару глаз, черных и блестящих, как у птицы.

— Тише, — попросила она. — Муж спит.

Мэдди тихонько шагнула к постели. Несомненно, под одеялом кто-то лежал. Девочка видела лишь очертания плеча, младенческий белый пушок на черепе, тонком и хрупком, как яйцо малиновки.

— Прекрати! — Элли встала, опираясь на трость. — Имей уважение к старшим.

— Извините, — сказала Мэдди. — Я ищу отца…

— Отца, вот как?

— Тора, сына Одина. Его еще зовут Громовержцем.

Лицо старушки — сушеное яблочко — растрескалось на тысячу морщинок.

— Ты, наверное, ошиблась, дорогая, — предположила она. — Здесь только я и мой муж, который болен, бедняга одной ногой в могиле…

Мэдди повернулась к Локи.

— Ты солгал, — обвинила его она. — Отца здесь нет.

Локи покачал головой.

— Вспомни, что я тебе говорил, Мэдди. В Черной крепости каждый сам творец своей камеры. Каждый пленник назначает себе тюремщика из числа своих самых глубинных, самых неотвязных страхов.

— Своих страхов?

— В моем случае, как ты знаешь, это были змеи. В его — старость и мягкая постель. Каждому свое.

С этими словами Локи обошел кровать, и теперь Мэдди видела, как он перебирает в левой ладони маленькие руны, точно дротики, готовясь их бросить. Локи по-прежнему улыбался, но глаза его сузились, выдавая сосредоточенность.

— А ну прекрати! — рявкнула Элли, схватила палку и, хромая, быстро обошла кровать. — Не смей будить моего мужа!

Локи отскочил с ее пути. Она была старой, но проворной. Палка в ее руках потрескивала рунным светом.

— Отойди, — приказал он Мэдди и со скоростью лесного пожара бросил первую из своих рун в спящего человека.

Девочка узнала Ос. Цвета Локи еще немного поблекли. Старик дернулся и забормотал, его худая рука вцепилась в простыни.

Теперь Элли выглядела определенно зловеще. Ее черные глазки-пуговицы сверкали от ярости, лицо карги превратилось в перекошенную маску.

— Я тебя предупреждала, юноша, — прошипела она.

Локи бросил вторую руну — Наудр, перевернутую, — и снова его цвета потускнели, а старик завопил, словно в тисках ужасного сна.

Элли завизжала от злости и замахнулась на Локи своей рунной палкой.

Он поспешно отступил, и старуха промахнулась на самую малость, раздробив столик, что стоял между ними. Она снова ударила, промахнулась; последняя мерцающая пригоршня рун вылетела из пальцев Локи и ударила старика прямо в грудь.

— Что ты творишь? — заорала Мэдди, перекрикивая пронзительные вопли злобной карги.

Локи ничего не ответил, только стоял и улыбался. Его подпись быстро блекла: фиолетовое сияние стало призрачно-бледным. Но комната менялась. Исчезло окошко с милым пейзажем. Теперь щель в стене выходила в пустоту Нижнего мира. Остальное — кресло, занавески, ваза с цветами — тоже исчезло, осталась лишь кровать — простое каменное ложе, застланное гнилой соломой, — с ее единственным обитателем.

У них на глазах старик на ложе менялся и перевоплощался: росли мышцы, росло тело, все больше и больше, росли волосы, рыжие, как у Локи, росла борода, отчаянно топорщась. Наконец он открыл глаза, темные и горящие, как угли.

Громовержец пробудился в полном обличье, и земля содрогнулась под его поступью.

— Настало время сдержать обещание, — сообщил Локи Мэдди, пятясь от зловещей фигуры настолько, насколько позволяли размеры крохотной комнатки.

Тор единым шагом догнал его, по пути отбросив Элли в сторону, и остановился в двенадцати дюймах, возвышаясь над Локи на добрых два фута. Руки его потрескивали алым рунным светом.

— Какое обещание? — спросила Мэдди.

— Ты обещала вступиться за меня, если кого-нибудь из родственников… ну, скажем, расстроит мое неизменное долголетие.

— А! — вспомнила Мэдди. — То обещание.

Тор зажал шею Локи кулаком размером с рождественскую гусыню.

— Ты! — прогремел он. — Да я тебе все косточки переломаю и начну с твоей жалкой шеи. А затем еще раз переломаю, чтобы убедиться, что ни одной не пропустил. А затем истолку все кусочки в порошок. А затем, — он широко, багрово, дружелюбно усмехнулся, — я сделаю тебе немножечко больно.

— Кажется, я забыл тебе сообщить, — сказал Локи, — что у нашей общей подруги есть со мной кое-какие… дела…

Пальцы Тора сжались на его горле, окончательно перерезав доступ воздуха.

— Помоги, — выдавил Локи.

И когда Мэдди положила ладонь на плечо Громовержца и произнесла: «Отец…» — внезапно из дверей камеры донесся невообразимый грохот и Мировой змей ворвался внутрь, круша все на своем пути, заполнив гигантскими кольцами комнату.

Тор посмотрел на Мэдди.

— В каком смысле «отец»?

Он отпустил Локи, и тот распластался по стене, как можно дальше от Йормунганда. Элли, разозленная очередным вторжением, набросилась на Змея с тростью.

— Кошмар, — тихо пробормотал Локи. — Добро пожаловать в Нижний мир. Здравствуйте, детки.

Тор, изрядный тугодум, никак не мог разобраться.

— Ты моя дочь? — медленно спросил он. — Уверен, я бы этого не забыл.

Карга за его спиной храбро держалась против Мирового змея. Разумеется, Старость всегда в конце концов побеждает, и, хотя удары, сыпавшиеся на Йормунганда, были относительно слабыми, Элли казалась невосприимчивой к змеиному яду.

— Извините, что вмешиваюсь, — сказал Локи, — но нельзя ли покороче?.. Тор, это Мэдди. Она пришла освободить тебя. И я тоже. Не то чтобы ты это ценил, конечно, — тебя слишком волнует, как бы половчее раскрошить мне все косточки, чтобы чувствовать хоть унцию благодарности, — но у нас осталось девятнадцать минут, и лично я предпочел бы оставить выяснения на другой…

— Девятнадцать минут чего? — перебил Тор.

Перед лицом опасности он словно стал счастливее и живее: его борода топорщилась, и, в сущности, вся его внешность стала обличьем Громовержца, готовящегося к войне и наслаждающегося каждым мгновением этого.

— Послушай, — нетерпеливо произнес Локи. — Это — сердце Нижнего мира. Само наше присутствие здесь вызывает разрушения, которых ты и вообразить не можешь. В смысле, мы не слишком старались вести себя благоразумно. Мы пробили дыры в сотне снов, позволили сотне демонов вырваться на свободу, в том числе Старости и Мировому змею, так что, если мы хотим отсюда выбраться, нам придется положиться на мозги, а не на мускулы. И тебе, старина, придется признать, что они…

Лицо Тора потемнело. Он поднял кулак…

— Я тебе нужен, — сообщил Локи.

— Зачем?

— Потому что я знаю, как освободить богов.

Глаза Мэдди ярко сверкали, пока Обманщик обрисовывал новый план. Ей начало казаться, что она ошиблась в Локи. Внезапно она устыдилась своих недавних мыслей насчет того, что он — предатель у ворот.

Девочка хотела ему это сказать, но времени не было. Часы смерти показывали шестнадцать минут. Посередине комнаты Элли и Йормунганд, похоже, собирались разнести все вокруг в клочья. Рунный свет потрескивал вокруг обоих, и в воздухе было столько яда, что глаза Мэдди жгло и щипало.

— Слушайте, — настойчиво говорил Локи. — Вы должны защитить меня — оба. Мои чары почти на исходе, и у меня не будет ни единого шанса, если дело дойдет до драки. К тому же нам чертовски надо поторапливаться.

Громовержец согласно загромыхал.

— Итак, как мы знаем, — продолжал Локи, — наш друг Йормунганд путешествует сквозь сны. Под своей необычной шкурой он всего лишь простой червяк, прогрызающий дорогу в нору. Или, в его случае, в реку Сон. Пока все понятно?

— Продолжай! — прорычал Тор.

— Пока что, — объяснял Локи, — мы изо всех сил старались его замедлить. Создание его размеров привлекает внимание, прогрызая норы в ткани Нижнего мира, точно дырки в сыре из Райдингза. Но что, если нам повернуть эти норы себе на пользу? Пусть Йорги бешено несется, куда надо, и мы устроим прорыв, какого еще весь Хаос не видал. Надо только насадить приманку…

— Приманку? — повторил Тор. — Мы что, на рыбалке?

— Пятнадцать минут, — продолжал Локи, глядя на Мэдди. — Просто следуйте за змеем. И ни в коем случае не останавливайтесь.

Борода Тора угрожающе топорщилась.

— Колись давай, коротышка. Какую приманку ты насадишь?

Но Мэдди уже поняла. По ее спине пробежал холодок, когда Локи, мертвенно-бледный, с гаснущими цветами, сместился через стену камеры в никуда.

— Какую приманку? — сказала она. — Самого себя, разумеется.

Йормунганд немедля рванул за ним, Старость продолжала цепляться за его раскаленные кольца. Камень выпал из поврежденной стены; второй удар пробил ее насквозь, и перед Тором и Мэдди внезапно открылось головокружительное зрелище соседней камеры. Змей тут же нырнул в нору, и они целую вечность смотрели, как его черное, точно нефть, тело сжимается и протискивается сквозь осыпающуюся дыру.

— Держись! — крикнула Мэдди Тору и, обхватив змеиный хвост, приготовилась нырнуть вместе с ним в неизвестное.

Тор последовал ее примеру, его пальцы вцепились в кольца Йормунганда, колени сжали бока чудовища. Немного похоже на скачку на неоседланной лошади, сказала себе Мэдди, не считая того, что лошадь безнога, три сотни футов длиной и сочится ядовитым гноем. Гной смердел, и все же девочка крепко держалась, зажмурившись от ядовитых испарений из змеиной пасти.

На мгновение Мэдди открыла глаза и обнаружила, что во второй раз летит над тошнотворными пейзажами Нижнего мира. Снизу доносились крики пытаемых; обрывки сновидений таяли под ней, точно облака. Они начали падать в яму. Воздух над ними кишел эфемерами. Мэдди закрыла глаза…

И вновь открыла их, когда Мировой змей с визгом полетел через тоннель огней, в конце которого кто-то — человек, подумала девочка, — казалось, висел и крутился на звездном колесе. Чудовище под ним уставилось на Йормунганда во все свои глаза. Затем они очутились на открытом пространстве, где серное зловоние исходило от огненных ям и женщина со светлыми волосами боролась с гигантским веретенообразным бронированным тараканом над воронкой, вымощенной человеческими костями.

Мэдди чувствовала, что Тор рядом с ней метает снаряды в эфемера внизу. Его сила была колоссальной, и сотрясений от его ударов хватало, чтобы проделать дыры в бесплодной земле под ними и заставить огромные куски Нижнего мира отправиться, бешено крутясь, в свободный полет.

Они пролетели над дюжиной аллей, сквозь дюжину камер и дюжину тоннелей. За ними сны разбивались вдребезги, стены камер рушились, сновидцы пробуждались. Мэдди могла лишь догадываться о многом из этого — ее глаза горели от змеиного яда, и ей приходилось тратить все свои силы просто на то, чтобы удержаться.

Громовержец наслаждался собой. До него все-таки дошла основная идея, хотя тонкости более или менее ускользнули. Тор был тугодумом, но знал, как выглядят демоны, а здесь их было полно. Вновь в обличье, метая мысли-стрелы, он был почти счастлив. Воспоминания о пяти сотнях лет тихо ускользнули прочь, как далекий сон.

Локи нигде не было видно. Его блекнущая подпись затерялась среди множества эфемеров и световых следов, а его фигурка — страшно маленькая по сравнению со здоровенной тушей Змея, что гнался за ним, — давным-давно пропала из поля зрения Мэдди. Ей оставалось лишь надеяться, что Локи еще жив. Кольца Йормунганда под ней свирепо хлестали по мере того, как Змей набирал силу, рубя и полосуя на своем пути, подобно механизму, что вгрызался в крепость снов, как в сено.

За ним разлетались осколки Нижнего мира. Сновидцы вырывались на свободу, но были они асами или нет, Мэдди понятия не имела. Эфемеры гибли, как под лезвием косы. На мгновение Мэдди даже показалось, будто она мельком увидела, что находится за стенами Нижнего мира: спиральная, сосущая темнота, скрепленная мертвыми звездами. Озноб пробрал ее.

О боги, это Хаос?

Мэдди закрыла глаза, не ослабляя хватки.

Хранительница Хель наблюдала сквозь ставни мертвого глаза.

— Снова выкрутился, — признала она не без восхищения. — Но Змей становится заметно больше. Конечно, если его страхи придают ему силы…

Шепчущий в ее руках отчаянно засветился.

— Просто убей его, — сказал он. — И девчонку тоже.

— Я не могу, — ответила Хель. — Я поклялась.

Часы смерти в ее руке — неотличимые близнецы тех, что все еще висели на шее Локи, — показывали пятьдесят одну минуту. Он вполне мог успеть — он был близко: своим всевидящим оком Хель наблюдала его приближение. Подобно комете, Локи блистал в вышине, Змей несся по его стопам, далее тянулся хвост сновидцев. Девять минут — даже меньше, — и, если он не успеет пересечь реку, его тело и тело Мэдди перестанут существовать, оставив их в ловушке Нижнего мира, который уже начал расходиться по швам, обнажая мертвый свет Запредельного мира.

— Девять минут ничего не решают, — настаивал Шепчущий. — Давай же, убей его, пока он еще больше не навредил.

Оракул говорил настойчиво, пульсируя зеленоватым светом и бросая беспокойные тени на лицо Хель.

— Ты просишь нарушить мое слово.

— Твое слово? — рявкнул Шепчущий. — Да что твое слово для такого, как он? Давай, он беспомощен. Убей его сейчас, ради богов, убей его, пока не поздно…

— Не могу. — Хель посмотрела на часы смерти. — Слово связывает меня еще на… восемь минут.

Шепчущий накалился, его цвета вспыхнули, как драконье пламя. Он знал, конечно, что торговаться с Хель будет нелегко, даже при полном содействии Локи. Но Локи — вырвавшийся из-под его влияния, вернувший свое обличье в Нижнем мире — принял сторону Мэдди и даже осмелился попробовать освободить богов…

«Думал, сможешь заслужить их прощение, Обманщик? Вернуть свое место среди асов? Думал, хотя бы Тор сможет тебя от меня защитить?»

С усилием Шепчущий смирил свою ярость. Боги могли сбежать, но куда они отправятся? Войти в Мир мертвых означало лишь смерть для всех них — ведь без тел они принадлежат Хель, и она вольна делать с ними что заблагорассудится.

Конечно, они всегда могут спастись через Сон, хотя тот тоже не лишен опасностей. Ведь нырнуть в Сон так близко от его истока означает риск, на который даже прóклятый дважды подумает, прежде чем пойти.

Осталось семь минут; Шепчущий рывком отвел взгляд от картины за рекой.

— Я могу тебе помочь, госпожа, — произнес он голосом, который внезапно стал медоточивым. — Я знаю, что тебе нужно, и только я могу тебе это дать…

Хель открыла оба глаза.

— Не понимаю, о чем ты, — удивилась она.

— Неужели? — спросил Шепчущий.

Текли секунды. Шесть минут.

— Неужели? — повторил Шепчущий.

— Я не могу, — ответила Хель, но очень слабо.

— Да нет, можешь, — умасливал Шепчущий. — Один маленький разрез — поистине крохотный, и все, о чем ты когда-либо мечтала, станет твоим. Жизнь за жизнь, богиня. Жизнь Локи — все ее пять минут — и взамен Бальдр вернется к тебе. Только вообрази. Бальдр, живой. Теплый. Дышащий. И твой, богиня. Весь твой.

Еще несколько долгих секунд Хель молчала.

— Я не могу нарушить слово, — наконец сказала она. — Равновесие Порядка и Хаоса зависит от моего нейтралитета.

— С тобой или без тебя, — заметил Шепчущий, — равновесие Порядка и Хаоса скоро будет нарушено.

На мертвенно-бледном лице Хель страстно пылал мертвый глаз.

— Это как же? — поинтересовалась она.

Шепчущий позволил себе роскошь улыбки.

— Ну что, по рукам, богиня?

— Немедленно объясни, чтоб тебе вороны глаза выклевали!

Сияя, оракул объяснил ей.

За рекой Локи пылающим снарядом бросился к воротам Нижнего мира. Хель видела, что он почти выгорел, его подпись напоминала угасающее пламя, лицо было искажено усилием и концентрацией.

За ним неслись Тор, Мэдди, Змей со Старостью, продолжающей цепляться за его хвост, и сновидцы. Сотни, тысячи сновидцев, толпами рванувших за ними, когда крепость распалась. Все направлялись к реке.

Дрожь пробежала по Миру мертвых, глубокая дрожь, которая сотрясла царство Хель до самого его основания, сдвинув камни, что лежали на своих местах с начала мира, пустив ударные волны по рядам мертвых, отчего заплясали кости, полетела пыль, туман рассеялся, а иссохшее горло Хель исторгло вопль ярости.

— Что здесь творится? — заорала богиня мертвых.

Часы смерти в ее руке показывали, что осталось не больше восьмидесяти пяти секунд.

— Это сам Хаос стучит к тебе в дверь. Хаос в поисках своих пленников. Если Локи спасется, он ворвется…

— Это Локи натворил?

— Убей его немедленно. Спаси свое царство и себя.

— А если ты ошибаешься, оракул?

— Тебе все равно достанется Бальдр. Стоит ли отказываться?

— Бальдр.

Второй раз за последние пятьсот лет Хель невольно вздохнула.

— Семьдесят секунд.

— Но я…

— Шестьдесят секунд — и ты увидишь Бальдра живым. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь. Пятьдесят семь…

— Хорошо! Хорошо!

Хель протянула мертвую руку — пальцы на ней были костями, хрупкими и желтыми в жутком свете. В ее паучьей тени спал Локи, одна его рука лежала на песчаной земле Хель, изуродованные губы кривила тонкая улыбка. Серебряная нить, что связывала его с Нижним миром, мерцала, как моток паутинки.

— Ну же, госпожа. Забери его жизнь.

Хель потянулась мертвой рукой и оборвала нить.

И в тот же миг раздался страшный звук чего-то рвущегося, раскалывающегося, расцепляющегося — словно сами миры рассыпались по швам, — и одновременно произошло следующее.

Рунный камень Сахарка стал черным, как деготь.

Один ощутил волну энергии, пронесшуюся мимо него, когда десять тысяч новопреставленных хлынули в Мир мертвых.

В Нижнем мире Йормунганд преодолел ворота и нырнул головой вперед в реку Сон.

Локи последовал за ним, у него еще оставалось в запасе несколько секунд — и с размаху налетел на невидимую преграду, закрутился в смертельном штопоре и неуправляемо полетел обратно в яму.

А в Крае Света Почетный магистр номер 262, человек, который в другой жизни откликался на имя Форчуна Гудчайлда, успел лишь спросить себя: «Да как же мы попадем в Нижний мир?» — прежде чем Безымянный произнес одно-единственное Слово и магистр упал мертвее мертвого на пол Совета двенадцати.

— Начинается, — произнес Шепчущий.

— Что начинается? — поинтересовалась Хель.

— Конец, — ответил Шепчущий, мягко мерцая. — Последняя схватка Порядка и Хаоса. Конец Всего.

И Хель увидела, как он меняется: каменная голова пустила побег, точно кошмарный цветок. Воздух начал сгущаться; и теперь она различила его истинное обличье, поначалу призрачное, но заметно проясняющееся. Сияющая фигура, чуть сгорбленная, прикрытые глаза на худощавом лице, посох с рунами, которые мерцали и кружились.

— Кто ты? — спросила Хель.

Шепчущий улыбнулся.

— Дорогая, я очень много кем был. Я был Мимиром Мудрым. Я был другом и наперсником Одина. Я был оракулом, который предсказал Рагнарёк. Мое имя Неназванный, ибо их у меня много. Но поскольку мы друзья, можешь называть меня Ветхий Днями.

Книга восьмая

Безымянный

О чем мечтает раб?

Раб мечтает стать господином.

Книга Мимира, 5:15

Все ощутили сверхъестественный взрыв, прокатившийся по Девяти мирам, так что в сотне миль от его эпицентра собирались пурпурные облака, хлопали двери, выли собаки, уши кровоточили и птицы с криками падали с неба.

Ваны ощутили его и ускорили бег. Фрей превратился в дикого вепря, Хеймдалль — в серого волка, Браги — в бурого лиса, и все трое помчались со всех лап по тоннелям, в то время как Ньёрд возмущался, Фрейя ныла, а Идун благоразумно подбирала одежду на случай, если потом пригодится.

Толстуха Лиззи ощутила взрыв и поняла, что цель близка.

А у ворот Мира мертвых, пока пастор и Охотница с изумлением глазели на сцену на равнине под ними, экзаменатор номер 4421974 услышал взрыв и издал долгий, хриплый вздох облегчения, прежде чем тихо выскользнуть из своего хозяина и спуститься по коридору в Хель.

Началось то, что предсказывала Хорошая Книга.

Мертвые вышли на марш. Десять тысяч мертвых.

Хель молча размышляла о толпе, стоящей перед ней на равнине. Так много душ, но где же почтение? Почему они выстроились, словно армия? Что это за Орден такой, если даже над мертвыми его членами сама Смерть не имеет власти?

Хель обратила свою страшную половину лица к десяти тысячам.

— Умрите! — велела она.

Люди не пошевелились.

— Приказываю вам разойтись, — продолжала Хель.

Вновь никто не пошевелился; десять тысяч людей стояли как вкопанные, их взгляды были обращены к Нижнему миру.

Хель повернулась к Шепчущему.

— Твоя работа?

— Ну разумеется, — подтвердил он. — А теперь пошевеливайся и отдай мне девчонку.

— Девчонку?

В суматохе Хель почти забыла о Мэдди. Она посмотрела на часы смерти. Оставалось тридцать секунд. Она нарушила слово, данное Локи, и равновесие между мирами пошатнулось до самых корней. Хель не смела представить, что случится, если она нарушит слово еще раз. Она уже чувствовала, как набухают река и Хаос за ней, подобно биению больного сердца.

— Быстро! — рявкнул Шепчущий. — Каждое мгновение, которое она проводит в Нижнем мире, — излишний риск.

— Почему? — спросила Хель.

Она посмотрела на спящую девочку, привязанную к жизни мотком шелка. До сих пор она почти не думала о ней. При наличии Локи и Шепчущего времени замечать четырнадцатилетнюю девочку не было.

Сейчас же Хель рассмотрела ее как следует; отметила ржаво-красную подпись, вновь поискала в памяти сходство — возможно, девочка напоминает кого-то из родственников, из дней, когда асы правили мирами…

— Кто она? — поинтересовалась Хель.

— Никто, — ответил Шепчущий.

— Забавно. Локи сказал то же самое.

Шепчущий нетерпеливо засветился.

— Она никто, — повторил он. — Просто отдай ее мне. Перережь нить прямо сейчас, пока можешь…

Профиль Хель не выражал ничего, когда она осторожно потянулась мертвой рукой. Она задержала ладонь на лице Мэдди.

— Ну же, — настаивал Шепчущий. — Убей ее, и я верну тебе Бальдра.

Хель улыбнулась и коснулась нити, которая все еще привязывала Мэдди к жизни. Нить слабо замерцала при ее прикосновении, засветилась, точно рунная метка на руке девочки…

— Эта рунная метка… — протянула Хель.

Восемнадцать секунд.

— Прошу тебя! Времени нет!

Хель взяла руку девочки живой рукой. Эск вспыхнула неистовым красным — и в этот миг Хель поняла. Мировой ясень. Древо Молнии. Первая руна Нового алфавита. Теперь она догадалась, кого Мэдди напомнила ей — не своим обличьем, а своей подписью, — и обратила к Шепчущему улыбку, которая иссушала богов.

— Так вот зачем она тебе, — сказала Хель. — Вот зачем ты привел ее сюда. И Локи — тоже понятно, зачем он тебе понадобился.

Шепчущий отчаянно гримасничал.

— Я воздвигну тебе замок, Хель, — пообещал он сочащимся медом голосом. — Когда Бальдр восстанет из мертвых, вы вместе возляжете в Небесной цитадели.

Хель прижала пальцы к губам. Какое странное ощущение: ее живая сторона залилась краской. А она-то считала себя преодолевшей все это. Старая, как вечность, сухая, как пыль, она не ожидала такого наплыва чувств, такого почти девического прилива надежды…

Хель протянула руку, чтобы оборвать нить.

Мировой змей промчался через ворота вдвое быстрее скорости сна. Мэдди и Тор едва успели спрыгнуть, прежде чем Йормунганд нырнул головой вперед в реку, причем Старость его хвост так и не выпустила. Поднялась стена воды, облака эфемеров взорвались во все стороны. Кое-кто из сновидцев уже прошел на тот берег; и Мэдди, которая теперь видела серебристую нить, что связывала ее обличье с физическим телом, направилась вслед за ними сквозь сужающийся пролом…

За ней шли бесчисленные сновидцы. Одни были людьми, другие несомненными демонами, кто-то владел рунами и цветами богов, кто-то маршировал, как машины, или пошатывался, как ночные кошмары, и все они просачивались, кишмя киша, к свободе.

Тор удерживал чудовищ на берегу. Обитатели Нижнего мира: сны и сновидцы, создания Хаоса, машины разрушения, змеи, подменыши и весь прочий сброд, который хотел бы проникнуть через брешь в Восьмой мир, — в основном обходили его далеко стороной, и, хотя Тор не мог заслонить ворота от всех до единого, лишь самые хитрые и проворные сумели последовать за Йормунгандом из Нижнего мира в Сон.

Перед ним собирались асы в своих обличьях. Их было прискорбно мало — всего трое, — и они пораженно молчали при виде происходящего. Фригг, Мать, жена Одина, высокая, сероглазая, с руной Сол на левом плече. Жена Тора Сиф, Королева Урожая, с золотыми волосами и рунным знаком Ар. Тюр, Леворукий, бог Войны, пылающий, точно факел, в своих огненных цветах, с копьем в левой руке, с правой рукой, очерченной пламенем в ночи, подобной собственному призраку.

Громовержец надеялся на большее; но остальные либо не сумели вырваться, либо упали в Хаос, либо нырнули в Сон, поскольку он их нигде не видел. Считая его, четверо.

Пятеро, если с Мэдди.

Он махнул Мэдди, чтобы та проходила через ворота. Она одна могла войти в Хель. Остальные должны были бежать через Сон, поскольку Девятый мир вокруг них начал рваться со всех сторон на части. Каждые несколько секунд какое-нибудь создание — бог или демон, она не могла разобрать, — отпускало Нижний мир и засасывалось с воплями в пустоту. Шум стоял апокалипсический. Из глотки бездны доносился жуткий, сосущий, хихикающий звук, который с каждым мгновением становился все громче и громче.

— Мэдди! Беги! — настаивал Тор.

Но под Мэдди что-то двигалось. Оно — он — было далеко внизу, скрытое туманами и паразитами Нижнего мира, которые кружили в воздухе, точно смертоносные пылинки. Однако подпись, хоть и слабую, нельзя было не узнать. Это был Локи, и он падал. Под ним и вокруг него молниеносно открывались щели в Хаос, за которыми мелькали видения мертвой звездной бездны Запредельного мира.

— Давай же, Мэдди! — крикнул рядом Тор. — Через брешь! Времени мало!

— Но там же Локи, — отозвалась она, показывая на падающую фигурку.

Тор покачал косматой головой.

— Ты ничего не можешь поделать… — начал он.

Но Мэдди уже пустилась в погоню.

Прежде чем Тор успел возразить, она нырнула, но не через брешь в Мир мертвых, а в котел раскаленного воздуха, позабыв об эфемерах, позабыв о том, что мир, в котором она находится, деловито пожирает себя, погружаясь в забвение, подобно змее, заглатывающей собственный хвост.

Тор метнулся было за ней — он не понимал, на что ей сдался Локи, но времени спорить не было, — но потом заметил то, что находилось у него за спиной, и расширившимися глазами уставился на сцены, разворачивающиеся за рекой Сон.

Царство Хель, словно впервые за тысячу лет, возродилось к подобию жизни. В фальшивом небе собирались тучи, дул темный, горячий ветер. Но не поэтому Громовержец замешкался, хотя равнина с этими зловещими тучами и мертвым солнцем казалась почти двойником другого поля брани перед Концом Света.

Мертвые — вот на кого он смотрел. Не мертвые царства Хель — потерянные жалкие души, бесчисленные, как песчинки, — а колонна мертвых, невероятно похожая на армию, которая целую вечность ползла из пустыни, чтобы восстать недвижной десятитысячной силой против мощи Нижнего мира.

Десять тысяч как один. Волшебное число, часто упоминавшееся в предсказаниях о последней битве. А также, между прочим, точное количество членов Ордена, рассчитанное жертвоприношение его рядовых сотрудников — экзаменаторов, магистров, профессоров, — сплотившихся в Общении, которое сильнее Смерти…

И Тор подумал, что узнал этот звук — этот нечеловеческий звук всасывания, словно сам Хаос глубоко вздохнул, — и лицо его побледнело под огненной бородой. Он уже слышал его во время Рагнарёка. Враг тогда превосходил количеством, но не сильно; у Тора еще оставались чары — и молот тоже, — но и тогда этот звук сковал льдом его сердце.

«Да ведь это…» — подумал Тор. В тот же миг ужасный треск пронесся по мирам. Тор лишь успел подумать: «Ну вот, начинается». В последние секунды жизни Мэдди легионы Ордена начали неумолимо наступать по равнинам Хель.

Мэдди догнала Локи через пару тысяч уровней Нижнего мира. Он падал быстро, с закрытыми глазами, не выпуская часов смерти из рук. Он открыл глаза, когда Мэдди приблизилась, затем вновь закрыл их, качая головой.

— Мэдди, я умер. Оставь меня в покое.

— Что?

На мгновение из-за какофонии Нижнего мира ей послышалось, будто он сказал: «Я умер». Затем она увидела время на часах и распахнула рот в безмолвном крике.

Сорок пять секунд.

— Оставь меня в покое.

Сорок две секунды.

Сорок одна.

— Ты должна выбраться, — сказал Локи.

— Мы оба можем выбраться. Просто возьми меня за руку…

Локи выругался, когда руна Наудр защелкнулась на его запястье.

— Мэдди, поверь. Ты напрасно тратишь время.

Тридцать девять секунд.

Мэдди начала тащить его вверх.

— Я тебя здесь не оставлю, — произнесла она. — Я ошибалась насчет тебя. Я думала, ты предатель у ворот…

Они снова с грохотом неслись вверх, Мэдди тащила его изо всех своих чар, а Локи пытался урезонить ее сквозь оглушительный шум распадающегося Девятого мира.

— Но я и был предателем у ворот! — возразил Локи.

— Как ты благороден! — восхитилась Мэдди. — Хочешь, чтобы я бросила тебя и спасалась сама, и поэтому пытаешься меня убедить…

— Пожалуйста! — взмолился Локи. — Я не благороден!

Осталось тридцать секунд. Теперь их скорость соперничала со скоростью основательно разогнавшегося Мирового змея, покрывая то, что казалось милями, в доли секунды. Оба наполовину оглохли от сосущего рева Хаоса.

— Слушай, — обратился к ней Локи. Слышишь шум?

Мэдди кивнула.

— Это близится Сурт, — сообщил Локи.

Двадцать четыре секунды.

— Владыка Сурт? Разрушитель?

— Нет, другой Сурт. О чем, Хель побери, ты думаешь?

Двадцать две секунды: ворота уже видны. Отверстие стало не шире ланцета, и Тор удерживал его обеими руками, лицо его потемнело от усилий, плечи бугрились, как у быка, пока они неслись к узкой щели.

Двадцать секунд.

— Не волнуйся, успеем…

— Мэдди, нет…

Сердце Мэдди готово было разорваться, когда она метнулась к закрывающимся воротам, таща за собой все еще сопротивляющегося Локи.

— Послушай! Шепчущий солгал. Я знаю, чего он хочет, я видел это в его сознании. Я узнал, едва мы пустились в путь. Я не сказал тебе, я солгал, думая, что смогу использовать тебя, чтобы спасти свою шкуру…

Пятнадцать секунд…

Мэдди дернула Локи за руку…

Наудр, Связующая, со щелчком поддалась…

А затем одновременно случились три вещи:

Циферблат часов смерти Хель треснул, остановив отсчет времени на тринадцати секундах.

Нижний мир с лязгом захлопнулся.

Мэдди очнулась в собственном теле и увидела перед собой мертвый глаз Хель.

У входа в Мир мертвых пастор и Охотница помедлили. Они выследили добычу до устья Хель и теперь стояли и смотрели на равнину, где легкая пыль клубилась за двумя фигурами — высокой и низкой, которые медленно продвигались по пустыне.

С Адама Скаттергуда было довольно. Гнетущее небо там, где никакого неба быть не должно, безымянные пики, мертвые, марширующие в никуда, подобно грозовой туче… Даже если это сон, подумал он (а он цеплялся за эту мысль изо всех сил), то он давно утратил всякую надежду проснуться. Смерть будет бесконечно лучше, чем это. Адам шел, безразличный, куда вела Охотница, слушая голоса мертвых и гадая, когда же она придет за ним.

Нат Парсон не тратил на него ни минуты. Он оскалил зубы в волчьей улыбке и открыл Книгу Слов на нужной странице. До врага можно дотянуться. Он знал, что даже на таком огромном расстоянии гимн собьет врага с ног, и позволил себе удовлетворенно вздохнуть, начиная взывать к силе Слова.

«Зову тебя Один, сын Бёра…»

Но что-то было не так. Когда пастор впервые использовал этот гимн, казалось, будто грядет сама судьба, и сила нарастала с каждым словом, превращаясь в подвижную стену, крушащую все на своем пути. Сейчас, хоть пастор и произносил слова, Слово отказывалось себя проявить.

— Что еще? — нетерпеливо спросила Скади, когда Нат запнулся посреди предложения и умолк.

— Не получается, — пожаловался он.

— Наверное, неправильно прочитал, дурак.

— Нет, правильно, — возразил пастор, злясь на то, что его назвали дураком при подмастерье, а также на саму невежественную варваршу. Он снова начал гимн — самым лучшим проповедническим голосом, — и снова Слово показалось странно плоским, словно что-то высосало из него мощь.

«Что происходит?» — в смятении думал Нат. Он потянулся за поддержкой к присутствию экзаменатора номер 4421974 в своем сознании.

Но Элиас Рид был непривычно тих. Как и Слово, экзаменатор умудрился потерять глубину, подобно картине, выцветшей на солнце. Нат увидел, что огни — и цвета подписей, и огни, которые освещали все, — тоже исчезли. Только что они были здесь — и вот ничего нет. Словно задули свечу…

«Кто здесь?»

Голос внутри молчал.

«Элиас? Экзаменатор?»

Вновь тишина. Огромная, унылая тишина — все равно что вернуться в пустой дом и внезапно понять, что тебя никто не ждет.

Нат Парсон закричал. Обернувшись посмотреть, Скади заметила, что нечто в нем изменилось. Исчезла серебристая нить, что подкрашивала его цвета, превращая банальную коричневую подпись в мантию силы. Пастор вновь стал простым, обычным человеком, невыдающимся и неприметным.

Охотница зарычала.

— Ты обманул меня, — бросила она, превращаясь в зверя, и кинулась, ворча, по песчаной поземке в погоню за Генералом.

Нат хотел было последовать за ней, но она скоро оставила его далеко позади, мчась по бесконечной равнине и завывая от ярости на врага.

— Ты не можешь меня здесь оставить! — крикнул пастор.

В этот самый миг ваны, привлеченные воем белой волчицы, вышли из теней за его спиной и мрачно уставились на него из устья тоннеля.

В звериных шкурах они выследили Охотницу. Фрей, Браги и Хеймдалль возглавляли погоню. Когда коридор расширился, морской орел Ньёрд присоединился к ним, стелясь по земле. Сейчас все четверо вернулись в свои собственные обличья, внимательно наблюдая с удобной позиции, как белая волчица преследует свою далекую добычу.

На некотором расстоянии за ними шли Фрейя и Идун, удивленно глядя на небо Хель и маленькую трагедию на равнине в милях внизу.

— Я же говорил, что Скади на нашей стороне, — сказал Ньёрд. — Она проследила за ним досюда, она привела нас прямо к нему…

— Неужели? — Хеймдалль глянул на пастора, стоящего не более чем в дюжине футов. — Тогда, может, кто-нибудь объяснит, что он здесь делает? И что насчет Шепчущего? Если бы он был рядом, я бы его уже видел.

— Это же очевидно, — продолжал Ньёрд. — Он у Локи.

— Ерунда! — отрезал Хеймдалль. — Если Один и Локи сговорились…

— Так значит, поссорились. Локи сбежал. Он всегда так делает. Какая разница?

— Я должен быть уверен.

Хеймдалль повернулся к пастору, который попятился. У его ног Адам Скаттергуд опустил голову.

— Итак, приятель, — произнес Хеймдалль. — Где Шепчущий?

— Пожалуйста, не убивайте меня, — взмолился Нат. — Я ничего не знаю ни о каком Шепчущем. Я простой деревенский священник, я даже больше не владею Словом…

И тут пастор замолчал и уставился ему за спину, Книга Слов выпала из его руки. Его точно кондрашка хватила. Лицо побледнело, глаза вытаращились, рот приоткрылся, но ничего не произнес.

У отверстия тоннеля стояла его жена. Волосы ее расплелись, глаза горели, простое лицо было очень спокойным.

— Этель, — выговорил Нат. — Но я видел, как ты умерла.

Этель улыбнулась при виде лица мужа. Она ожидала что-то почувствовать при встрече с ним. Облегчение, может быть, или злость, страх, обиду. Вместо этого она чувствовала… но что именно?

— Разве это не Земля мертвых, Нат? — лукаво улыбнулась Этель.

Пастор заметил за ее спиной… ну конечно, Дориана Скаттергуда, и не исключено что… свинью?

— Я спросил тебя, приятель, — встрял Хеймдалль. — Где Шепчущий?

Но ответила Этельберта, которая выглядела неожиданно величаво, несмотря на изорванную одежду и пыль на лице, а также на то, что стояла рядом с человеком, у которого под мышкой была зажата маленькая черная свинка.

— Шепчущий у ворот, — изрекла она. — Я говорю, ибо должна, и не смею молчать.

Хеймдалль пристально посмотрел на Этель.

— Что ты сказала?

— Настало то, что было предсказано, — тихо продолжала жена пастора. — Война Девяти миров, когда Иггдрасиль содрогнется до самых корней и Черная крепость откроется по единому Слову. Мертвые вновь пробудятся к жизни, и живым негде будет укрыться, когда Порядок и Хаос наконец-то станут одним, и Безымянный получит имя, и бесформенное обретет форму, и предатель докажет верность, и слепец поведет вас против десяти тысяч.

К этому времени все глаза обратились на Этельберту. Дориан размышлял о том, какая она красивая, какая сияющая и какая спокойная.

— Прошу прощения, — произнес Хеймдалль. — Вы?..

— Мы встречались, — ответила она.

Хеймдалль посмотрел на нее внимательнее. Мгновение он, хмурясь, изучал ее цвета, намного более яркие, чем у людей.

Затем он укоризненно повернулся к Идун.

— Что ты с ней сделала? — спросил он.

— Она умирала, — оправдывалась Идун. — Я вернула ее.

Повисла весьма зловещая тишина.

— Дай-ка я уточню, — сказал Хеймдалль. — Ты вернула ее.

Идун радостно кивнула.

— Ты дала… человеку… пищу богов.

Идун улыбнулась.

— И ты думала, что это очень умно?

— А в чем дело? — удивилась Целительница.

— В чем дело? — повторил Хеймдалль. — Послушай, Идун. Она вернулась из мертвых. Ты наделила ее даром пророчества. — Он пинком подбросил подвернувшийся камешек. — Боги! Только этого нам и не хватало. Очередного чертова оракула.

— Слишком поздно, — запротестовал Сахарок-и-кулёк, когда они, спотыкаясь, побрели по безликой равнине. — Камень Капитана почернел, вы же знаете, а это может значить только одно…

— Ты останешься со мной, — перебил Генерал. — Для начала мне нужны твои глаза.

— Мои глаза?

— Просто возьми меня за руку и иди.

В темноте Подземного мира Один почти приветствовал слепоту. Но здесь, под поддельным серым небом Мира мертвых, он знал, что его преимущество — таким, каким оно было, — подошло к концу. На бледном лике пустыни они с Сахарком казались двумя тараканами на пирожном — легкими целями для врага. Слепой, Один по-прежнему чувствовал, что ваны недалеко; и их общая сила была такова, что, даже если бы глаза еще служили ему, у него было бы мало шансов выстоять против всех семерых одновременно.

Но ваны, похоже, не спешили нападать. За ним гналась только белая волчица. Она была уже так близко, что Один слышал ее тяжелое дыхание. Но с Сахарком в качестве проводника и стеной из каменных обломков в нескольких ярдах он почти не сомневался, что сможет как-нибудь укрыться, сможет, в случае удачи, ударить первым, в тот миг, когда Охотница вернется в обличье.

Дело было почти безнадежное, но Один не упустил шанса. Нащупав скалу концом посоха, он резко обернулся, прижался спиной к стене и изо всех сил кинул Хагал в открытую пасть белой волчицы.

Если бы эту стрелу пустила Мэдди, все могло бы закончиться здесь и сейчас. Но он не был Мэдди, и мысль-стрела, которая должна была вырвать Охотнице горло, лишь безобидно соскользнула по ее плечу и выбила из скалы цепочку искр-подписей, похожих на петарды.

Одину не надо было видеть результат, чтобы понять, что удар попал мимо цели. Сахарок встревоженно завизжал и нырнул головой вперед в каменное гнездо, слишком маленькое, чтобы кто-то крупнее крысы мог последовать за ним. Один почувствовал, как волчица обходит его, не поворачиваясь спиной, и цвета ее сверкают, точно древний лед.

Он потянулся за рунами, но обнаружил, что они недружелюбны. Он столько чар потратил за трехдневный спуск в Мир мертвых, что для схватки осталось меньше искорки.

Скади знала это. Она радостно зарычала, приближаясь, чтобы убить. Она столько времени провела в волчьей шкуре за последние несколько дней, что истинное обличье начало казаться ей неуклюжим и медлительным, и, хотя она нуждалась в нем время от времени (когда хотела поговорить или бросить руны), Скади неизменно чувствовала себя лучше в теле животного. Она снова зарычала и припала задом к земле, готовясь к прыжку, который должен был привести ее к горлу врага.

Но не привел. Вместо этого она ощутила руку на загривке, услышала не вполне человеческий запах и заворчала. Ее оттащили шесть пар рук, при этом Фрей и Хеймдалль бросали руны принуждения, а Браги играл фарандолу, которая делала волчицу беспомощной. Схватка была недолгой. Огрызаясь на захватчиков, Охотница восстановила свой естественный вид и обернулась к ним, белая и красная, шипящая от ярости, в своем истинном обличье.

— Как вы посмели! — Она сразилась бы с любым из них один на один, но шестерым противостоять не могла. — Я имела право его убить…

— Право? — спросила Фрейя. — Рисковать нашими жизнями ради какой-то бессмысленной мести? Послушай, Скади. — Она протянула ей плащ, который та угрюмо приняла. — Мы знаем, что ты сделала.

— Ну так убейте меня, — ответила Скади, — потому что я сделаю это снова при первой же возможности.

Мгновение они стояли лицом к лицу: шесть ванов, Охотница со сжатыми кулаками и сверкающими голубыми глазами и Один, опирающийся на посох.

На некотором расстоянии за ними шли остальные: Этель, Дориан, Адам и Нат, вновь прижимающий Хорошую Книгу к груди. Момент был напряженным, молчание нарушал лишь далекий гул воды, а вместе с ним — вибрация, которая дергала барабанные перепонки, тянула зубы и исходила отовсюду, ниоткуда и еще из какого-то невозможного места между ними.

— Прислушайтесь, — сказал Один. — Вам знаком этот звук?

Все обернулись к нему.

Страж Хеймдалль хорошо знал его. Он слышал его на поле брани в Рагнарёк, когда небо раскололось, солнце и луну поглотила темнота, которая не имела ничего общего с отсутствием света.

Фрей знал его, он слышал его, когда со сломанным мечом и перевернутыми чарами пал в лед.

Фрейя тоже знала его. Она вспомнила тень, похожую на черную птицу в кольце огня — ворона, а может, стервятника. Там, где падала эта тень, не оставалось ничего.

Скади узнала его и поежилась.

Ньёрд, который сражался на границах своего собственного царства, слышал его, когда река Сон вырвалась из берегов и боевой флот мертвых выплыл из царства Хель.

Идун слышала его, поэтому заплакала.

Браги тоже слышал его, хотя ни песен, ни стихов не было написано в тот день. Огонь, и лед, и тень черной птицы; противоборствующие силы столь мощные, что Мировое древо меж ними стонало и раскачивалось. Асгард, Небесная цитадель, Первый мир пал, круша материки. И из Хаоса вышли демоны, скользя между мирами вслед за тенью черной птицы, а ведь все происходило в Срединных мирах, где Хаос слабее всего. К тому же тогда у них были армии: воины, герои, тоннельный народец и люди…

— Я вижу армию, готовую к битве. Я вижу Генерала, стоящего одиноко. Я вижу предателя у ворот. Я вижу жертву.

Голос был тихим, но ясным, и ваны уставились на Этель Парсон. Лишь Один не смотрел на нее, но напрягся при звуке ее голоса.

— Кто это?

— Я Этель Парсон, если вам это что-то говорит, и они утверждают, будто я оракул.

На мгновение Один застыл. Затем улыбка осветила его резкие черты.

— Этель, — повторил он. — Мог бы и догадаться.

Все долго молчали. Потом Один снова заговорил тихим голосом и взял руку женщины в свою.

— Ты ощущаешь себя иначе. Ты не знаешь почему. Ты видишь то, чего не видела прежде. И ты чувствовала что-то внутри, верно? Чувствовала, что должна где-то быть, но не знала где…

Этель молча кивнула. Один не видел этого, но приметил отражение кивка в ее цветах и улыбнулся.

— Это зудело, — продолжал он, — а потом приняло форму. Покажи мне, Этель. Ты знаешь, о чем я.

Этель выглядела удивленной, она немного покраснела. Женщина помедлила, а затем решительным жестом задрала рукав и показала новую рунную метку на руке, горящую ярко-зеленым светом.

Нат от удивления открыл рот. Дориан задохнулся, Адам тупо уставился на метку, и даже ваны потрясенно молчали.

Только Один не удивился и с улыбкой принялся изучать сияющий знак:

— Этель, Родина, — сказал он. — Вторая руна Нового алфавита. Вот уж где не думал ее найти. Пища богов в сочетании со Словом… — Он медленно покачал головой. — Как жаль, что времени мало. И все же нам надо поговорить наедине.

Они общались не больше пяти минут, но глаза женщины успели намокнуть.

— Ты уверен? — наконец спросила она.

— Совершенно, — ответил Генерал. Он повернулся к ванам. — Вы все его слышали, верно? Тот звук. Звук просачивающегося Хаоса. Линии фронта обозначены, враг назван. И единственная наша надежда — за той равниной. Я должен добраться до нее, или все погибнет. Не только боги и даже не только миры — все.

Хеймдалль нахмурился.

— Это тебе пасторская жена рассказала?

Один кивнул.

— И ты ей веришь?

— У меня есть на то причины.

Скади презрительно смотрела на него.

— Даже если предположить, что она говорит правду, между нами и рекой — целая армия. Ты уже видел, на что способно Слово…

— Видел, да.

— И надеешься победить?

— Нет, — признался Один. — Но я считаю, что мы можем сражаться.

Повисла долгая и задумчивая тишина.

— Нас восемь, — наконец сказал Хеймдалль.

— Семь, — уточнила Скади, — и слепой Генерал.

Один усмехнулся.

— Нас восемь против десяти тысяч. Мой любимый расклад.

Хеймдалль оскалил золотые зубы.

— Ставлю на Генерала, — сообщил он.

Ньёрд пожал плечами.

— Что ж, если ты так считаешь…

— Боги! — воскликнула Фрейя. — Вы еще хуже, чем он.

Фрей заметил:

— Я бы еще разок врезал той чертовой черной птице…

Браги затянул песнь победы.

Идун открыла ларец с яблоками, запах которых вполне мог пробудить мертвых…

А Скади заскрежетала зубами и произнесла:

— Что ж, Генерал, ты выиграл. Но это не значит, что все забыто. Если мы выживем — за тобой и твоим братом кровный должок. И на этот раз не надейся отделаться от меня обещаниями…

Один улыбнулся.

— Договорились. К концу дня крови будет больше, чем хочется даже тебе. Но если вдруг тебе охота подраться, — он указал пальцем, — то у меня есть основания полагать, что битва вон в той стороне.

Они не похожи на героев, размышляла Этель, и все же своим новым зрением она определенно видела нечто в воздухе вокруг них: не подписи (их она наблюдала уже несколько дней и понимала разницу), а своего рода сияние, как предрассветное небо, надежду на превращение, если хотите. Не надо быть оракулом, чтобы понять: оно может всех их привести к смерти. И все же Этель бодро шагала за богами, тихонько напевая и разглядывая широкую спину Дориана, который указывал дорогу, в то время как Лиззи наступала ему на пятки.

Все царство Хель вот-вот выйдет из-под контроля, думала она. Впервые в жизни дочь Оуэна Гудчайлда Этельберта в точности знала, где хочет быть.

В Нижнем мире — в том, что от него осталось, — Локи определенно был не там, где хотел быть. Он почувствовал отсечение своего обличья от физического тела, и его быстрый ум пришел к следующим выводам.

Во-первых, и это самое главное, он мертв.

Это не слишком его удивило. Вообще, что касается Локи, по-настоящему удивительно, как долго он продержался, прежде чем это произошло. Но циферблат часов смерти говорил об обратном — на часах оставалось тринадцать секунд, и это означало, что впервые в истории миров Рожденная Наполовину Хель нарушила свое слово.

«Ладно, — подумал Локи. — Во всем есть свои плюсы. Плюсы произошедшего в том, что, хоть мое тело и мертво, обличье остается здесь, в Нижнем мире».

Так себе плюсы. И все же, размышлял он, по-настоящему глупо на данном этапе было бы искать убежища в Мире мертвых. Он попытался объяснить это Мэдди, когда та тащила его, протестующего, к границам Хель, но она то ли не услышала, то ли просто не поняла, ведь если бы она сумела его протащить, он был бы теперь игрушкой Хель, беспомощный, навеки в ее власти, как бесчисленные другие души, что вздыхают и плачут на пыльных равнинах Земли мертвых.

Однако (вот мы и дошли до «во-вторых») очутиться в ловушке перед неколебимой преградой с одной стороны и разъяренным Суртом в полном обличье — с другой (поскольку так он истолковал звуки, доносящиеся из Запредельного мира) — тоже весьма незавидное положение.

А в-третьих, здесь были асы. Пока ему удавалось избегать их внимания, но, оторвав взгляд от нижней части ворот, Локи с тревогой обнаружил по бокам четыре знакомых обличья.

«Не стоит себя обманывать, — подумал он. — Плюсов нет».

И побежал.

Как и ожидалось, далеко Локи не ушел. Он перекинулся в пламенное обличье, но тут же обнаружил, что его окружили со всех четырех сторон.

— Не так быстро, — сказал Тор. — Сперва ты должен нам кое-что объяснить.

— Он нам намного больше должен, — вставил Тюр.

Конечно, Локи знал: у однорукого бога есть не одна причина не доверять ему, ведь именно он в первую очередь виноват в том, что Тюр потерял руку. Сейчас тот маячил над Обманщиком, подпись его сверкала неистовым оранжевым, правая рука (возрожденная в обличье) была вершиной совершенства мысленного оружия, рукавицей чар, которая удваивала его силу.

— Ударь его, — предложила Сиф, чьи длинные волосы Локи когда-то обрезал ради шутки и которая никогда и никому не позволяла об этом забыть. — Давай же, Тор, врежь ему от меня.

— Ох, дайте передохнуть, — взмолился Локи. — Я только что жизнь за вас отдал, ребята…

— Это как же? — поинтересовался Тюр.

Локи рассказал ему.

— То есть, выходит, — сделал вывод Тюр, — это ты виноват в том, что случилось. Если бы ты не был так чертовски неосторожен…

— Неосторожен!

— А что, кто-то думает, что разрушить половину Нижнего мира не считается за неосторожность, не говоря уж о том, чтобы разбудить Разрушителя, проломить брешь в Хаос, выпустить Йормунганда обратно в миры и, в сущности, вызвать второй Рагнарёк?..

— Оставьте его в покое.

Это сказала Фригг, Мать богов, и даже Громовержец не спешил возражать ей. Высокая, тихая женщина с мягкими каштановыми волосами, она бы выглядела неприметно, если бы не ум, светящийся в серых глазах. В действительности же ее терпение и достоинство часто преодолевали испытания, которые были не под силу даже самому мощному оружию. Как одна из немногих, кто посетил Землю мертвых и вернулся, время от времени Фригг прорицала, и сейчас все глаза обратились на нее, когда она произнесла:

— Мы все еще можем спастись.

Тор презрительно фыркнул.

— В таком-то беспорядке? Предлагаю сражаться…

Фригг посмотрела на другой берег разбухшей реки. Армии Ордена были вполне ясно видны, зловеще бесшумные на мертвой равнине.

— Это не беспорядок, — продолжала она. — Все это было очень тщательно спланировано. Наше спасение из крепости, закрытие ворот, разрушение Нижнего мира и даже предательство Хель — все это было неслучайно. Это означает, что мы очутились здесь с некой целью и что враг, кем бы он ни был, разработал план, в котором уничтожение асов — лишь часть.

Тор снова заворчал, но Тюр выглядел заинтригованным.

— Почему? — спросил он.

— Нет, — возразила Фригг. — Вопрос в том, кто?

Все задумались над этим.

— Ну, Сурт, наверное, — предположил Тюр.

Тор кивнул:

— Кто же еще?

— Сурт убрался к себе в конуру, отдыхая после Рагнарёка, — возразила Фригг. — Битва была выиграна. Его враги умерли или попали в темницу Нижнего мира. Что ему могло понадобиться в Срединных мирах? И вот еще что… — Фригг повернулась к Локи, указывая на молчаливые шеренги на дальней стороне реки. — Что общего у него могло быть с такими, как они?

— Ты права, — согласился Локи. — Это не Сурт. Его дело — Хаос, а не Порядок. Он понятия не имеет, как поднять подобную армию. Возможно, он могуществен, но, в сущности, всего лишь очередной сторожевой пес, обученный кусать по команде. Сурт не умеет хитрить.

Сиф тряхнула волосами.

— Похоже, ты многое об этом знаешь, — заметила она. — И ты умеешь хитрить.

— Ага. Типа, я всегда мечтал разрушить Девять миров и тем самым покончить с собой.

— Грубить совершенно не обязательно, — возмутилась Сиф.

— Но Локи прав, — тихо сказала Фригг. — Сурт, несмотря на всю свою силу, всего лишь орудие Хаоса. Машина. Кто-то запустил его в действие. Кто-то, кто знал, что мы окажемся там, что наше спасение подогреет его ярость.

Боги выглядели озадаченными.

— Но больше никого нет, — возразил Тюр. — После Рагнарёка никого не осталось. Парочка великанов, быть может, один-два демона, люди…

Но Локи прижал руку ко рту. Глаза его расширились.

— Он знает, — тихо сообщила Фригг.

— Знает? — повторил Тюр.

— Девочка хотела спасти отца. Ей открыли, что тот в Нижнем мире. Но кто сказал ей об этом? Кто вдохновил ее? Кто привел ее туда как раз в нужное время и кто приставил к ней Локи — Локи, чье присутствие вызвало наибольшее разрушение в Нижнем мире и которого можно было также использовать, помимо прочего, в качестве приманки?

— Так это все же он виноват…

Фригг покачала головой.

— Я спросила: кто?

Тишина.

Все, что вопило и неслось вокруг них, грохот камней, отрывавшихся от стен крепости и налетавших друг на друга, точно миры, — все замерло.

И в тишине Локи начал смеяться.

Тень черной птицы в огненной короне высунула голову меж миров и полетела к ним через бескрайний Хаос.

Если живой глаз Хель был безжалостным, то мертвый казался разверстой могилой. Мэдди выдержала этот взгляд несколько секунд, прежде чем смогла отвернуться.

— Я умерла? — спросила она.

— Проклятье, она проснулась.

Сухой голос принадлежал Шепчущему, но исходил от того, кого она никогда не видела: окутанного светом согбенного старика, в руке которого был рунный посох, потрескивавший от чар.

— Ты определенно жива, моя дорогая. Против всяких ожиданий, ты успела вовремя. Естественно, на мой взгляд, было бы крайне неудобно считать тебя призраком на данном этапе. Но я надеюсь это исправить. И все же ты здесь, и это единственное, что имеет значение для…

— Для чего? — перебила Мэдди.

— Моей мести, конечно.

— Мести кому?

— Разумеется, асам.

Мэдди покачала раскалывающейся головой. Все еще оцепенелая после дикого полета через Нижний мир, она таращилась на мерцающую фигуру, которая выросла из головы, и пыталась понять ее смехотворные речи.

— Асам? — спросила она. — Но… ты на их стороне.

— Их стороне? Их стороне? — Древний голос был полон презрения. — А на чьей стороне ты, глупая девчонка? Порядка? Хаоса? Того и другого понемножку?

Мэдди попыталась сесть, но голова у нее еще кружилась.

— Что асы сделали для меня? Они растрачивали мои таланты, позволили меня убить, а затем, словно этого было мало, обрекли меня на то, чтобы хозяин убирал и доставал меня по своей прихоти… — Шепчущий сухо и трескуче хихикнул. — И за это я должен быть благодарен? Позволить им начать все сначала?

— Но я не понимаю. Ты помог мне…

— Ты особенная, — сказал Шепчущий.

— А Локи?

Он самодовольно ухмыльнулся.

— Ну, он тоже немножко особенный.

Мэдди резко посмотрела по сторонам, ожидая увидеть, что Локи исчез. Она помнила, что дотащила его до самых ворот, но после все расплывалось. Так она спасла его или нет?

Локи лежал рядом с закрытыми глазами. Даже бледный и неподвижный, он выглядел куда лучше, чем его избитый двойник в Нижнем мире, и Мэдди немедленно успокоилась. Конечно, если бы он умер, сказала она себе, его тела здесь и в помине бы не было, тень его разгуливала бы по залам Хель вместе с призраками его семьи.

Мэдди глубоко вздохнула.

— Я думала, он предатель, — призналась она.

Шепчущий улыбнулся.

— И не ошиблась. Вообще-то он был жалкой пешкой в моих руках, как и большую часть последних пятисот лет. Он думал, я его пленник, и даже не подозревал, что на самом деле он мой пленник. Он пытался меня обмануть, как я и предполагал, но даже предатель может послужить моим планам. Он служил им и прежде, в Рагнарёк, который, между прочим, во многом я подстроил.

— Подстроил? Но как?

— Манипулировал богами, чтобы поступали по-моему: соблазнял слабых, льстил сильным, направлял врагов, делал загадочные заявления и вступал в тайные союзы, вкладывал в головы вероломные мысли. Один так и не понял, как был обманут. Даже когда брат обратился против него, он ни на мгновение не заподозрил в этом Шепчущего. А теперь они вновь сыграли по моим нотам. Конечно, как и ты, моя дорогая.

Мэдди слушала с нарастающим ужасом. Она видела шеренги Ордена перед собой: молчаливые, они ожидали Слова. Единственный взгляд за спину сказал ей, что уровень реки Сон невероятно поднялся: нити сырых чар парили над ее набухшими водами, что-то двигалось в ее невыразимых глубинах. Девочка знала, что скоро река выйдет из берегов и разольет кошмары по равнинам Хель. Но за рекой все обстояло еще хуже. Нижний мир разваливался на части. Иллюзия крепости — или даже острова — давно исчезла в бурлящей мешанине. Камни кружили вокруг друг друга в воздухе, кишащем эфемерами. Души порхали рядом, точно мотыльки вокруг фонаря.

— Так Локи был прав, — тихо сказала Мэдди. — Ты заключил сделку с Орденом и как-то удерживаешь контроль над этими людьми.

Шепчущий улыбнулся.

— Сделку? — повторил он. — Да, я создал этот Орден! Я вынес его из Хаоса после войны. Я был тогда свободен. Боги попали в плен, и я искал учеников среди людей. У людей поразительные умы, ты же знаешь, — соперничающие с богами в честолюбии и гордости. Я дал им Хорошую Книгу — собрание заповедей, пророчеств и имен силы, — а они дали мне свои умы. К тому времени, как твои друзья сбежали из Нижнего мира, мой Орден вырос до пятисот человек. Ученые, историки, политики, священники. Пятьсот пар глаз повсюду, связанные со мной Общением. Зачаток армии, что изменит миры. Мало-помалу, но всегда через меня, слабый, тихий голос Безымянного.

— Безымянного? — тупо повторила Мэдди.

Он сухо и скучно засмеялся.

— У всего есть свое имя, как ты знаешь. Имена — кирпичи Творения. А теперь мое пророчество исполняется. Я восстану как повелитель армии захватчиков. Десять тысяч людей, все вооружены Словом, все верны мне и неспособны на предательство. С ними я могу все: поднимать мертвых, переделывать миры. На этот раз мы выиграем, сомнений нет, и на этот раз мы не будем брать пленных.

Мэдди снова посмотрела на Шепчущего. Он выглядел бесплотным в своем новом обличье, и все же сомнений в силе его пальцев не оставалось; вокруг них потрескивали обрывки чар, и Мэдди знала, что одного прикосновения его посоха хватит, чтобы стереть ее в порошок.

«Откуда он черпает силу?» — подумала она.

Ответ нашелся едва ли не раньше, чем возник вопрос, — он стоял перед ней на равнине аккуратными колоннами.

Девочка медленно встала, не приближаясь к Шепчущему. Время от времени ее взгляд возвращался к телу Локи на земле; глаза его были закрыты, руки аккуратно сложены на груди, которая не приподымалась и не опадала.

— Забудь о нем, он мертв, — произнес Шепчущий.

— Нет, — возразила Мэдди. — Это невозможно.

— Еще как возможно, — ответил Шепчущий. — Мертв, кончен, туда ему и дорога.

Она прикоснулась к лицу Локи. Оно еще хранило тепло.

— Но он здесь. — Ее голос дрожал. — Его тело здесь.

— Ах да! — сказал Шепчущий. — Но, боюсь, оно больше не принадлежит ему. Видишь ли, мы с Хель заключили определенное соглашение. Жизнь за жизнь. Я бы сказал, сделку.

Мэдди уставилась на Хель, которая вернула бесстрастный взгляд, ее живая рука покоилась на мертвой, и обе держались за часы смерти на шее. На часах оставалось тринадцать секунд.

— Ты нарушила обещание, — изумилась Мэдди.

— На несколько секунд… — отозвалась Хель.

— Так вот почему он еще здесь! Ты обманула его. Ты украла его время…

— Не ребячься, — раздраженно перебила Хель. — Несколько секунд. Он все равно бы умер.

— Он доверял тебе, он говорил о равновесии…

Мэдди почти не сомневалась, что на мертвенно-бледном живом профиле Хель вспыхнул румянец.

— Неважно. Что сделано, то сделано. Благодаря твоему другу и его домашней змейке Хаос уже ворвался в Нижний мир, и его нельзя вновь открыть, не поставив этот мир — а может, и все миры — под удар. Правильно я поступила или нет, ничего не изменишь. А сейчас, Мимир, — обратилась Хель к Шепчущему другим тоном, — твоя очередь.

Шепчущий кивнул.

— Бальдр, — сказал он.

— Бальдр? — повторила Мэдди.

Так вот что он пообещал Хель. Возвращение Бальдра в живом теле…

— И это должен был быть Локи, — вслух произнесла Мэдди. — Это не могла быть я, например, или какой-то другой случайный прохожий, потому что Бальдр Справедливый, единственный из асов, ни за что бы не потерпел убийства невинного…

— Весьма разумно, Мэдди, — сухо подтвердил Шепчущий. — Как мы знаем, Локи не невинен. Так что все счастливы, ну, почти все. Сурту достанется Нижний мир и все его содержимое, в том числе наши дезертиры, для которых, полагаю, у него заготовлены интересные времена. Хель получит жемчужину своего сердца. А я? — Он снова улыбнулся. — Свободу. Свободу от него.

Лицо старика исказилось от ярости, и глаза, всегда холодные, как стекло, вспыхнули пламенем, в котором не оставалось ни искры рассудка.

— Здесь, во плоти, — продолжал Шепчущий, — здесь, на равнине я встречу его и на этот раз убью его и стану свободным.

— Но почему? — спросила Мэдди. — Один был твоим другом…

Шепчущий сухо зашипел.

— Другом? Он не был мне другом. Он использовал меня, когда вздумается, вот и все. Я был его инструментом, его рабом. Скажи мне, девочка, о чем мечтает раб? Знаешь? Можешь догадаться?

— О свободе? — предположила Мэдди.

— Нет, — ответил Шепчущий.

— Тогда о чем?

— Раб мечтает стать господином.

— Сначала Бальдр, — вмешалась Хель, которая наблюдала за рекой мертвым глазом.

— Ах да, конечно. Как я посмел тянуть?

Шепчущий воздел посох, красная молния сверкнула на конце, и Мэдди ощутила, как волосы на ее руках и голове потрескивают статическим электричеством в ответ.

Но сила, которую он вызвал, не была направлена против Мэдди. Она терзала воздух, как буря в бутылке, осколки молнии сыпались на равнину. Сила так встревожила небо, что тучи цвета воронова крыла собрались над головой. Затем Шепчущий воздел свой посох и открыл рот, чтобы произнести Слово.

— Бальдр, — сказал он, и Слово, которое он произнес, эхом вырвалось из глоток всех десяти тысяч мертвых. — Бальдр, приди.

Мэдди не услышала Слова, но почувствовала его. Внезапно у нее кровь хлынула из носа, зубы заболели. Между ней и миром словно повис туман, и ей почудилось, будто она удлиняется и растягивается. Свет окружил тело Локи (думать о нем как о трупе все еще было невыносимо), и очень медленно его обличье начало блекнуть, меняться, так что, пока Мэдди наблюдала, цвет волос Локи стал другим, шрамы исчезли с губ, угловатые черты смягчились и разгладились, глаза открылись — не огненно-зеленые, как прежде, а солнечные, с золотыми искрами, цвета летней лазури.

Если постараться, еще можно было разглядеть Локи за новым обличьем, но это было все равно что смотреть на картину, на которую светит волшебный фонарь. Все было нечетким, невозможно было сказать, где кончается Локи и начинается Бальдр.

Мэдди зарыдала от горя.

Губы Хель раздвинулись в безмолвном изумлении.

Шепчущий удовлетворенно оскалил зубы.

И Бальдр Прекрасный, пленник Смерти последние пятьсот лет, вернулся к жизни, сперва сонной, а затем распахнутой, голубоглазой, изумленной.

— С возвращением, господин Бальдр, — произнесла Хель.

Но Бальдр почти не обратил на нее внимания.

— Погоди-ка, — сказал он.

Его рука взметнулась к лицу. Сквозь мерцание его обличья Мэдди все еще видела черты Локи, словно сквозь толстый слой льда, и, пока пальцы Бальдра ощупывали лоб, щеки, подбородок, его удивление все росло.

— Как странно, — произнес он и снова прижал пальцы к губам.

От прикосновения шрамы Локи на мгновение проявились, затем снова поблекли — проявились — поблекли — проявились…

Ладонью он нащупал чары на руке. Кен, перевернутая, светилась раскаленной белизной.

— Погоди-ка, — повторил Бальдр. — Что-то не припомню, чтобы я был Локи.

Пастор с тупым равнодушием прислушивался к звукам, доносящимся издали. Его Охотница проиграла, его враг воспрял, его жена оказалась кем-то вроде пророчицы — впрочем, какое ему дело? Какое ему дело до чего бы то ни было теперь, когда он утратил Слово?

Он посмотрел на Этель, которую окружали асы. С одной стороны от нее стоял Дориан, с другой — дурацкая хрюшка. Даже гоблин с ними, подумал Нат и внезапно остро пожалел себя, когда понял, что никто не смотрит на него, что он может просто встать и уйти в пустыню, и никто не станет скучать по нему, никто не заметит, что он ушел. Для них он словно пустое место, даже проклятую свинью уважают больше…

«Кончай ныть, парень, ради богов!»

Нат подскочил, словно его булавкой укололи.

«Кто здесь? Кто это говорит? Экзаменатор?»

Но Нат понял, что это голос не экзаменатора. Он звучал в его голове не громче шепота — и все же пастор знал его, слышал его, словно сквозь сон…

А затем понимание пронзило его, словно хлестнув наотмашь.

«Так это же мой голос», — подумал Нат, поднимая голову. За этой мыслью пришла другая, которая зажгла его глаза внезапным рвением и заставила сердце колотиться.

Возможно, ему не нужен Элиас Рид.

Рид — всего лишь солдат многотысячной армии. А у многотысячной армии должен быть генерал — генерал, чьи силы неизмеримо больше, чем у любого пехотинца, генерал, который может отблагодарить за помощь в стане врага…

Нат посмотрел на Хорошую Книгу в руках. Лишенный сил, которые экзаменатор принес ему, пастор увидел, что она всего лишь бесполезный балласт, и бросил книгу без раздумий. Сейчас для него важнее был нож в кармане, простой складной нож, какие носят все сельские жители, но наточенный до смертельной остроты.

Нат знал, куда бить. Он использовал его много раз, когда был мальчиком и охотился с отцом на оленей в лесу Медвежат. Никто не заподозрит его. Никто не подумает, что он на это способен. Но когда настанет время, он будет знать, что делать…

Так что Нат встал и присоединился к группе. Пастор брел за ней и наблюдал, ожидая удобной возможности. Свет Хаоса струился на равнину. Боги и демоны шли на войну.

— О боги! — сказал Хеймдалль. — Их так много…

Они подошли к краю линии фронта, которая простиралась шире, чем они когда-либо себе воображали. В поддельной перспективе владения Хель казались бесконечными и вымощенными мертвыми от горизонта до горизонта.

Кем бы они ни были в жизни, думал Один, в смерти члены Ордена слились в одно последнее Общение. Смертоносный рой, вооруженный единственным Словом, которое, когда будет произнесено, умножит свою силу в десять тысяч раз.

Один уже чувствовал, как Слово творится: волосы на загривке встали дыбом, земля дрожала, облака перемещались и кружились. Если бы в этих облаках были птицы, они бы упали на землю. В действительности даже мертвые чувствовали Слово и неслись следом подобно пыли в вихре статического электричества.

Один знал, что они ждут какой-то команды, какого-то нового приказа, который приведет их в движение. Все они молчали с закрытыми глазами, все были сосредоточены нерушимым вниманием мертвых. Колонна тянулась на многие мили, и все же остроглазый Страж, похоже, что-то видел за ней — что-то невозможное, сказал он себе, и все же если бы он не знал, то почти бы поклялся…

А затем по долине разнесся грохот — молчаливый резонанс, который пронзил слушателей до самого сердца и даже глубже.

Браги услышал его как звук порванной струны.

Идун услышала его как безмолвный всхлип умирающего.

Фрейя услышала его как звон разбитого зеркала.

Хеймдалль услышал его как крылья черной птицы.

Фрей услышал его как вой ветра смерти.

Скади услышала его как шорох скользящего льда.

А Один услышал его как отголосок Старых дней, тихое шипение древней злобы, и внезапно понял, не все, но кое-что. И когда десять тысяч мертвых вновь открыли глаза и заговорили как один, все услышали Слово, которое было произнесено, дразнящий, соблазнительный шелест Слова, который повис над пустыней подобно далекому дымовому сигналу под грязными тучами.

«Один», — прошептало оно.

— Я слышу тебя, — отозвался Генерал.

«Тогда приди, — сказало оно. — Приди ко Мне».

И на глазах у ванов десять тысяч единым плавным движением раздвинули ряды и колонны, оставив на песке узкий проход.

Один улыбнулся и шагнул вперед с посохом в руке.

Хеймдалль дернулся было, чтобы повести его.

Колонна мертвых задрожала. Двадцать тысяч глаз снова открылись, и десять тысяч голов повернулись к нему. От общего количества их внимания у Стража заныли зубы.

«Один, — уточнил Шепчущий, и все экзаменаторы до единого одновременно зашевелили губами. — Генерал должен стоять одиноко».

Последовало долгое молчание. Затем Один заговорил.

— По крайней мере, позволь мне взять гоблина, — попросил он. — Мне нужны его глаза, чтобы пройти.

«Хорошо», — согласился Шепчущий, и рты мертвых исторгли его голос — точно ветер пронесся по полю пшеницы.

Один улыбнулся.

— Ты же не думаешь, что я отпущу тебя одного… — начал Хеймдалль.

— Я должен, — ответил Один. — Пророчество…

— К черту пророчество!

Усилием воли Один выпрямился в полный рост своего боевого обличья. Свет и ярость исходили от него, воздух вокруг горел от рун.

— Приказываю тебе остаться, — произнес он. — Тебе и остальным ванам.

— Но почему?

— Потому что другого пути нет. И потому что, если я проиграю битву, ваны — единственные, кто встанет между Хаосом и Срединными мирами.

— Но ты не можешь сражаться. Ты даже не можешь видеть…

— Мне не нужно видеть. А теперь отпусти меня.

— По крайней мере, пусть Идун даст тебе яблоко…

— Послушай, Хеймдалль. — Один повернулся к нему, и его единственный глаз, хоть и слепой, сверкнул. — Если мои подозрения верны, то даже в дни моей юности, при оружии, в полном обличье и с невредимыми чарами я не мог бы сравниться с силами, собранными здесь. Ты правда думаешь, что фрукты помогут?

— Тогда зачем ты идешь? — спросила Фрейя.

Этель могла бы ответить ей благодаря своему новому ясному зрению, но Один связал ее обещанием молчать. Образ корабля мертвых пылал у нее в голове — павший Генерал со своим псом у ног, — и она жалела, что не может ничего сказать, чтобы заставить его повернуть…

Но Один уже ушел, Сахарок осторожно повел его по пыльной земле. Ряды Ордена смыкались за его спиной, стирая его, как слова на песке.

Нат Парсон наблюдал, как Один исчезает в рядах мертвых, с показным безразличием. Но сердце его отчаянно билось.

Тот голос!

Он услышал его, как и все, — шепот через поле брани — и прижал обе руки к лицу, когда кровь закапала из носа. Это было Слово, пастор чуял его, как бешеный пес чует воду. Он на мгновение решил, что может рехнуться от ужаса и желания.

Теперь Нат мог почти прикоснуться к Слову; оно дрожало вокруг него подобно пробуждению весны, оно звало его золотым голосом…

«Законы — вот сила!»

В десять тысяч раз более мощному, чем все, что Нат испытывал до сих пор, притяжению Слова невозможно было противиться. Кто знает, когда оно наконец вырвется на свободу, какими дарами оно может осыпать верного слугу?

«Мирами, Натаниэль. Чем же еще?»

Он глядел на покорных мертвых, вытянувшихся цепочкой вдоль бесцветного горизонта. Десять тысяч мертвых — и все же странно живых. Натянутые чувства пастора отмечали их бдительность и незрячее спокойствие за кошмарной настороженностью. Он ощущал их единство, видел рябь, что бежала по ним, как ветер по траве. Единый взмах ресниц эхом повторялся в двадцати тысячах пар глаз, стоящих в ужасном Общении.

«На их месте мог быть я», — сказал себе пастор.

Где-то в этих рядах стоит его экзаменатор, тот, кого он знал как Элиаса Рида. Где-то, он не сомневался, Рид помнит о нем. А значит, он, конечно, является частью Общения, имеет право на часть его власти…

Нат шагнул к ним.

Двадцать тысяч пар глаз обратились на него.

Он прошептал:

— Это я. Нат Парсон.

Ничего не случилось. Никто не пошевелился.

Нат сделал еще шаг.

Ваны за его спиной увязли в спорах. Их повышенные голоса доносились до него словно издалека. Гул мертвых оглушал — артиллерия потаенных скрипов и шорохов, словно насекомые ползут по зыбучим пескам.

Он придвинулся ближе.

— Подмастерье? — тихо произнес пастор.

Адам, который притворялся, будто спит у соседнего камня, поднял голову.

Нат улыбнулся, и Адаму показалось, что тот окончательно свихнулся, что лучше бы держаться подальше от своего бывшего хозяина.

Мальчик попятился…

— Нет-нет, — Нат потянулся и схватил его за руку. — Ты мне еще можешь понадобиться, Адам Скаттергуд.

Пастор не упомянул, зачем тот ему может понадобиться, и все же Адам съежился, заглянув ему в глаза. От хозяина ничего не осталось, подумал мальчик. Нат выглядел скорее как один из мертвых, его тусклые, но ужасающе проницательные глаза неотрывно смотрели в точку, которой Адам не видел, а усмешка напоминала оскал бешеного волка.

— Я не собираюсь уходить, — слабо возразил Адам.

— Хороший мальчик, — сказал пастор и пересек линию фронта, чтобы влиться в армию мертвых.

Никто из ванов не заметил его ухода. Нат не завел друзей среди фейри, и теперь, когда он более не представлял угрозы, их презрение стало открытым. Но Этель его не забыла. Ее мужу еще предстояло сыграть свою роль, но даже она не знала, как закончится пьеса.

Так что она наблюдала, как Нат идет к линии, волоча за собой Адама, и тихо следовала за ним в паре шагов. Дориану хватило ума не возражать. За короткое время, которое они путешествовали вместе, его уважение к Этель безмерно выросло, и, хотя он ужасно боялся мертвецов на равнине, он скорее бы сам умер, чем позволил бы ей уйти одной. Поэтому Дориан последовал за Этель, а свинка потрусила за ним (поскольку Лиззи тоже кое-что понимала в верности), и, хотя мертвые смыкались со всех сторон, возмущая воздух своими вонью и гулом, Этель Парсон оставалась спокойной, ее серые глаза светились добротой, состраданием и мужеством.

Она знала, что кто-то должен умереть. И судьба миров зависела от того, кто именно.

Бальдр Справедливый, за чьим сияющим обличьем все еще были видны фрагменты Локи, озадаченно смотрел на себя. Он изучил свои ладони, грудь, руки и ноги. Он поднес прядь волос к глазам и сощурился. Даже сквозь его цвета еще проглядывала рыжина.

— Что это? — обратился Бальдр к Хель.

Но ответил Шепчущий:

— Жизнь за жизнь, о Справедливейший. Ты волен идти. Новое обличье доставит тебя куда угодно, даже обратно в Срединные миры, если захочешь…

— В Асгард? — спросил Бальдр.

— К сожалению, не выйдет. Асгард пал, хотя, конечно, странно было бы ожидать, что ты в курсе. Но остальные миры к твоим услугам, можешь наслаждаться тем, что ты первый мертвец, который законно покинул царство Хель с начала Древнего века…

Но Бальдр больше не слушал.

— Асгард пал? — ошеломленно повторил он.

— Да, господин, — подтвердила Хель. — В Рагнарёк.

— А Один?

— Он тоже.

— А остальные?

— Все, господин. Все пали, — ответила Хель с ноткой нетерпения.

Она уже довольно долго ждала изъявлений благодарности, и его дурацкое внимание к второстепенным деталям казалось ей бессмысленным и типично мужским.

Хель показала ему живой профиль, отвернув мертвый, и была неприятно поражена, что он этого не заметил. Изрядно бесит, подумала она, после всего, чем она пожертвовала.

— Но Локи-то не пал, — рассеянно продолжал Бальдр. — Иначе бы откуда здесь взялось его тело? И кстати, что я делаю в теле Локи и как вы вообще сумели вытащить его из тела?

Мэдди рассказала ему об обещании Локи, предательстве Хель, освобождении асов…

— Что? — переспросил Бальдр. — Асы освободились?

— Ну, освободились бы, если бы Хель им не помешала…

— Ты не понимаешь, — возразила Хель, — Девятый мир нестабилен. Если я открою его сейчас, сюда может проникнуть все, что угодно…

— В том числе асы, — быстро вставила Мэдди.

— Асы, — повторила Хель. — А куда им идти? В Сон или в ряды мертвых…

— Тогда как я… — начал Бальдр.

— У тебя есть тело, господин. Чары… — Хель помедлила и скромно опустила живой глаз. — Я думала, может, мы с тобой…

Бальдр уставился на нее с изумлением, которое Хель нашла весьма нелестным. Она немного покраснела и повернулась к Шепчущему.

— Ты обещал… — напомнила она.

Но Шепчущий не обращал внимания. Он стоял в своем туманном обличье и смотрел на темную далекую фигуру, которая шла через серую полосу к ним, чары клубились вокруг него, точно дым. Опустилась тишина, в которой Мэдди слышала, как отдельные песчинки падают на мертвую равнину.

— Одноглазый, — сказала она.

Шепчущий улыбнулся.

Ряды Ордена расходились, точно стебли пшеницы, когда Один шел через них, и смыкались за его спиной, точно копья.

— Один, — произнес Шепчущий.

— Мимир, старый друг.

Один в обличье, с мыслью-мечом в руке, со шляпой, надвинутой на лицо, с Сахарком, рысящим по пятам. Безымянный в обличье, в плаще и капюшоне, с рунным посохом, плюющимся чарами. Мэдди на одной стороне, Хель на другой, Бальдр посередине.

— Не Мимир, — уточнил Шепчущий. — Больше нет.

— Ты навсегда останешься для меня Мимиром, — заметил Один.

Сейчас Генерал видел всех, все цвета, по крайней мере. Его истинное зрение воспринимало их как огненные фигуры: он видел Мэдди, ослабленную и истощенную полетом через Нижний мир, ее цвета подернулись серо-фиолетовой дымкой горя, он видел Бальдра, сияющего чарами Локи, видел Хель в ее цветах, видел то, что некогда было Шепчущим, а ныне стояло в столбе света. Каменная голова, в которой тот обитал так долго, лежала, брошенная, у ног.

— Старый друг, — повторил Шепчущий. — Слишком долго.

— Пятьсот лет, — ответил Один, приближаясь.

— Намного больше, — тихо возразил Безымянный.

Хотя его голос был спокоен, Один видел смертельную ярость в его раскаленных цветах. Он полагал, что у Шепчущего есть основания его ненавидеть, и все же на сердце у него было тяжело. Так много друзей потеряно или убито. Так велика цена за пару лет мира.

«Обязательно так?»

Ответ пришел быстрее мысли.

«Насмерть, — гласил он. — Победителю — миры».

В тишине враги стояли друг напротив друга. За ними кипела и бурлила река Сон. Еще дальше лежала темнота.

Книга девятая

Сон

Все, что может присниться, — истинно.

Выдумки, 12

Тень, что поднялась над Девятым миром, — тень черной птицы с огненными перьями, превосходила все кем-либо виденное после Рагнарёка.

То был Сурт-Разрушитель в полном обличье. Все, на что падала тень его крыла, исчезало, словно никогда и не существовало, оставляя за собой лишь Хаос, полный звезд, которые росли и набухали по мере того, как отступал мир.

От Черной крепости почти ничего не осталось, мало-помалу она превратилась в свои составляющие: чары, эфемеры и сны. Обломки все еще парили в пустоте: вот кусок городской стены, вот камень, ров, излучина реки; несутся, как снежинки в темном ветре.

На одном из таких обломков и собрались асы для последнего противостояния — на куске скалы с видом на Мир мертвых. Тор в обличье сжимал мысли-стрелы в руке, Тюр воздел рукавицу, готовый разить, Фригг наблюдала за происходящим в Хель, Локи припал к земле под прикрытием камня, а Сиф, которая воином не была, вслух рассуждала, когда, как именно и как скоро все они умрут.

— Это все ты виноват, — указала она на Локи, который, не обращая на нее внимания, расстреливал подвернувшихся демонов сериями маленьких быстрых заговоров, которые нарезали воздух, точно шрапнель. — Ты виноват, — повторила Сиф, — и теперь ты мертв, а вокруг творится настоящий ад кромешный. Чему, во имя миров, ты сейчас улыбаешься?..

Но Локи не слушал. Вместо этого он отпустил мысли на волю — он заметил, что стрельба по демонам обострила его концентрацию, — перебирая события последних дней, пока не понял — хотя и слишком поздно, — как ловко им управляли.

Слова Фригг все прояснили ему: как его использовали с самого начала, как послали на смерть, на безнадежное дело, тем временем обстряпывая делишки с Хель, как обманули ее, заставили служить своим целям, как предательство Хель открыло брешь в Хаос и как теперь Шепчущий стоит во главе армии, готовой не к битве, как предполагал Один, а к тому, чтобы впустить Хаос в миры и смотреть, как те гибнут один за другим…

Локи понял, что недооценил честолюбие Шепчущего. Он думал, тот ищет лишь мести и, когда отплатит Одину, возможно, успокоится. Теперь он знал истину. Шепчущий намеревался сделать свой ход, хотел присвоить власть Порядка и Хаоса, стать Единственным Богом.

Локи швырнул Кен в облако эфемеров и увидел, как оно рассеивается подобно рою пчел. Отчаяние возродило его чувство юмора. В оставшиеся минуты (плевать на Шепчущего) он собирался уйти в языках пламени. Огненные руны срывались с кончиков его пальцев, глаза сверкали, а лицо, хоть и носящее следы усталости, освещала радость. Локи полагал, что дело в Хаосе в его крови, но, к собственному удивлению, обнаружил, что веселится больше, чем когда-либо за последние пятьсот лет.

Тор и Тюр стояли за ним спина к спине, прикрывая друг друга и бросая мысли-стрелы в тень черной птицы. Та приближалась. За ней наступали тишина, крутящееся межзвездное пространство, невообразимая пустота Запредельного мира.

Дюйм за дюймом птица скользила к ним. Тучи эфемеров шипели и умирали за ее хвостом. Демоны — некоторые огромные, как слоны, — точно семечки, засасывались в ее утробу. Птица продолжала неуклонно лететь, даруя забвение. Она уже почти очутилась над ними. Нижний мир пал, остались лишь берега реки. Сурт наступал — тень отрезала край скалы, на которой стояли асы…

А затем, внезапно, в тот самый миг, когда скала начала распадаться под ними…

Все остановилось. Опустилась тишина. Нижний мир застыл в миг своего распада. Один и Безымянный начали сближаться, сперва по чуть-чуть, почти незаметно кружа друг вокруг друга, словно танцоры в некоем долгом, медленном ритуале.

Мэдди, чье сердце подскочило при виде Одноглазого, шагнула вперед, но Бальдр удержал ее за плечо.

— Оставь его, — тихо сказал он. — Если вмешаешься, гибель будет угрожать вам обоим.

Девочка знала, что он прав: это битва Одина, а не ее, — и все же против воли была немного расстроена, что старый друг даже не признал ее. Он зол? Ему все равно? Или она просто выполнила свою задачу и теперь ее можно отбросить, как стольких до нее?

Двое воинов сближались. Один казался усталым и тусклым рядом с ослепительной фигурой Безымянного. Посох в руках Безымянного потрескивал рунами, мысль-меч Одина мерцала крылом зимородка.

За ними десять тысяч голосов Ордена начали читать из Книги Взываний:

Зову тебя Один, сын Бёра…

— Ты проиграл, — произнес Безымянный. — Твое время вышло. Со старыми богами покончено. Настала пора нового.

Один улыбнулся.

— Нового? — повторил он. — Что же тут нового, старина? Так вращаются миры. Даже предательство кому-то на пользу. И даже у Хаоса есть свои законы.

— Не в этот раз, — возразил Шепчущий. — В этот раз я установлю законы.

— Законы уже установлены. Ты повинуешься им, нравится тебе или нет.

Шепчущий зашипел.

— Я никому не служу. Ни Порядку, ни Хаосу. И если все остальное должно погибнуть — так тому и быть. Я буду править один. Никого, кроме меня, во всех мирах — всевидящего, всезнающего, всемогущего Меня.

— Смотрю, Мудрый Мимир ничуть не утратил своей мудрости, — усмехнулся Один.

На самом деле он редко был менее расположен шутить. Сила Безымянного оказалась даже больше, чем он ожидал, его чары были как сердце звезды, и, хотя обличье противника сформировалось еще только наполовину, Один знал, что оно смертоносно.

За ним армия Ордена читала нараспев:

Зову тебя Грим и Ганглери,

Херьян, Хьяльмбери,

Текк, и Триди, и Тунн, и Унн…

С каждым именем Один становился все слабее. Он бросился на фигуру, едва различимую истинным зрением, но мысль-меч рассекла только воздух. В рядах за ним упал человек. Другой шагнул вперед, чтобы занять его место.

Безымянный ударил в свою очередь. Рунный посох лишь мазнул по запястью, но запылал, как раскаленное железо. Сила удара заставила наполовину оглушенного Одина растянуться на песке.

Зову тебя Бёльверк,

Зову тебя Гримнир,

Зову тебя Хельблинди,

Зову тебя Свидри…

Один встал, потирая запястье.

— Ты стал сильнее, — спокойно заметил он, перехватывая мысль-меч невредимой рукой.

— Жаль, не могу того же сказать о тебе, — ответил Безымянный.

Один сделал ложный выпад, парировал, ударил. Меч в его руке мелькнул быстрее ветра, но взмаха рунного посоха хватило, чтобы отвести его, и оружие, не причинив вреда, отлетело в сторону, расколов землю там, где опустилось, и оставив воронку шесть футов глубиной.

Зову тебя Оми, Равновысокий,

Зову тебя Харбард, Хрофтатюр…

Вновь вспыхнул рунный посох. Один попытался увернуться, но Безымянный оказался быстрее. Конец посоха лишь чуть коснулся его колена, и Одноглазый упал, покатился, тут же бросил Юр одной рукой. Когда рунный посох снова ударил — на этот раз в голову, — то отскочил, и Один бросил Тюр в нападающего.

В рядах экзаменаторов упал еще человек и растворился в пустынном воздухе, как клочок дыма. Но Безымянный стоял невредим, сильнее, чем когда либо, с триумфальной улыбкой на резких чертах.

Один снова ударил со всей силой отчаяния. В толпе упал очередной экзаменатор, но Безымянный быстрее змеи ударил в ответ и на этот раз попал по плечу.

Зову тебя Санн и Саннгеталь,

Фьёльсвинн, Скильвинг…

Это было слабое место, едва оправившееся после арбалетной стрелы, и Один тяжко рухнул под ударом. Он откатился подальше, бросил Тюр левой рукой и с трудом поднялся на ноги.

Тюр ударила Безымянного прямо между глаз.

Один отшатнулся, чтобы поглядеть на результат.

В рядах группа экзаменаторов испарилась как дым, а остальные сомкнулись, чтобы занять их место. Один не заметил этого, зато он видел, как стрела пронзила насквозь воздушную фигуру Безымянного и бесплодно распылила свои чары в мертвом воздухе.

Безымянный сухо засмеялся.

Река Сон набухла и поднялась.

Один вновь мрачно вытащил мысль-меч.

На дальней стороне поля брани ваны слышали Безымянного. Каждый слог доносился до них, когда десять тысяч голосов повторяли слова:

Зову тебя Один, сын Бёра…

Начинается, подумал Хеймдалль. Восемь против множества…

Он шагнул к рядам людей. На этот раз никто не следил за ним. Все взоры были прикованы к одной точке, все спины были повернуты; он чувствовал глубину их концентрации. Дул сухой ветер, наполненный пылью, но никто даже не прикрыл глаз. Из растущего вихря в тучах цвета воронова крыла лилось ослепительное сияние цвета свежей крови.

Хеймдалль поклялся Одину, что не пойдет за ним. Какая мука! Но клятва есть клятва. Однако, подумал он, никакой клятвы насчет мертвецов, которые стоят так равнодушно, так явно погружены в размышления, глядя на сражение на берегу реки, он не давал.

Хеймдалль чувствовал мощь их гимна и знал, что для Одина каждое слово — удар. Хорошо бы разорвать их Общение, подумал он, и хотя бы на мгновение остановить проклятый речитатив.

Хеймдалль выстрогал мысль-стрелу из руны Хагал и метнул ее в ближайшую колонну.

Ничего не произошло, никто не упал.

Фрей присоединился к нему с мыслью-мечом в руке, но клинок Жнеца оказался не более эффективен, чем его собственное оружие, и прошел сквозь ряды, как сквозь дым.

Он позвал Скади, затем Ньёрда, но ни мысль-хлыст, ни трезубец не преуспели, равно как и огненные руны, ледяные руны или руны победы. Уши мертвых остались глухи даже к самой могущественной музыке Браги, глаза мертвых остались слепы даже к самым соблазнительным чарам Фрейи. Они непреклонно продолжали нараспев читать тайные имена Отца богов:

Яльк, и Игг, и Вератюр,

Вак, и Трор, и Варматюр,

Хертейт, Бильейг, Оски и Гаут…

В общем оцепенении и атаке Слова лишь через двенадцать строф ваны сообразили, что пастор и его подмастерье — не говоря уже о фермере, женщине и пузатой свинье — пропали.

Один знал, что битва почти окончена. Раз за разом он бил, истекая кровью из дюжины ран, но Шепчущий оставался невредим. Зато его удары прорубили узкую просеку в безмолвных войсках Ордена. Но едва кто-то падал, другой занимал его место, и жуткое Общение не прерывалась. Одноглазый сражался, как загнанная в угол крыса, но в глубине души начинал верить, что противник непобедим.

Силы Генерала подходили к концу. Каждое имя, каждый гимн врезались глубже предыдущих. Его чары истощились, правая рука безвольно повисла, от мысли-меча остался лишь осколок. Один сотню раз ударил Безымянного, но ни разу не оставил на нем даже царапины.

Скорее наоборот, тот становился сильнее во время боя, его обличье приобретало форму, так что даже слепой Один почти начал различать его лицо под капюшоном отшельника, очертания рта, ум в глазах. А его цвета — конечно, ему был знаком ржаво-красный след, переходящий по краям в ярко-рыжее пламя…

И все же Слово еще не умело творить плоть. Один знал, что обличье врага может обладать властью здесь, в Землях мертвых, но, чтобы завоевать миры, оно нуждалось в костях, и мышцах, и живой плоти…

Жизнь за жизнь.

Его плоти. Его костях.

Зову тебя Вотан, Виль и Ва…

— Так вот чего ты хотел, Мимир, старина? Надеюсь, тебе понравится, — сказал Один. — Лично мне это тело уже поднадоело.

Безымянный сухо засмеялся.

— О нет, — ответил он. — Твое тело мне не подходит. О нет. Совсем не подходит. Сотню лет назад еще куда ни шло, но сейчас оно слишком изношено, чтобы мне был от него прок. Нет, мне просто хотелось развлечься, дружище, потому что я терпеть не могу, когда старые счета остаются неоплаченными.

Он поднял посох, чтобы снова ударить. Один резко откатился с его пути, не обращая внимания на боль в раненом плече.

— Тогда кто у тебя на уме? — спросил он. — Здесь Земли мертвых, если ты не заметил…

И внезапно до него дошло.

Жизнь за жизнь.

Без тела (или хотя бы головы) враг никогда не покинет царства Хель, и если он стремится завоевать миры…

Жизнь за жизнь.

Жизнь Мэдди.

Он разгадал план Безымянного и в ярости и отчаянии ударил противника, который играючи ушел от атаки. Один упал на одно колено…

Безымянный легко парировал удар.

— Так вот чего ты хотел с самого начала, — выдохнул Один с новым ударом. — Возродиться в живой плоти, восстановить Асгард и самому править им. Стать Моди, украсть и присвоить ее чары, исполнить пророчество, которое тебе пришлось сделать…

— Ну наконец-то, — похвалил Безымянный. — Ты всегда медленно соображал. Что ж, старина, ты знаешь поговорку. Никогда не верь оракулу.

И они перешли к последней строфе. Тридцать три строфы были начертаны под именем Одина Всеотца в Книге Взываний. Десять тысяч голосов повторяли последнее двустишие.

Зову тебя Воин, Одноглазый и Странник.

Тем самым ты назван и тем самым ты есть…

С этими словами побежденный Генерал пал на песок.

Мэдди помнила пророчество. «Я говорю, ибо должен», — вещал оракул, и, хотя он направил их по ложному пути, не открыв всей правды, чтобы обманывать и задерживать, девочка знала, что оракул не может лгать.

Я вижу корабль мертвецов на брегах Хель

И сына Бёра с его псом у ног его…

И все же, глядя на двух столь ужасно неравных противников, она не теряла надежды, что что-нибудь, как-нибудь изменит ход битвы в пользу Одноглазого. Какой-нибудь неожиданный поворот событий, как в ее любимых историях.

Но все кончено. Ее друг лежит лицом вниз на костяно-сером песке, и цвета его так поблекли, что он, наверное, мертв.

— Нет, только не ты, — застонала девочка и, стряхнув удерживающую руку Бальдра, побежала к Одину по забрызганному кровью песку.

Безымянный стоял над ними с воздетым посохом, с лицом, озаренным победой, но Мэдди почти не замечала его.

Она упала на колени. Коснулась волос Одина. Он был еще жив.

— Мэдди.

— Я здесь.

Превозмогая боль, он поднял голову. Вне своего обличья он казался совсем стариком — совсем человеком, — словно сотня лет прошла с их последней встречи на холме Красной Лошади. Во время битвы Один потерял повязку, его морщинистое лицо превратилось в маску из крови и пыли. Единственный глаз смотрел незряче, и Мэдди поняла, что он полностью слеп. Ее сердце сжалось от жалости и горя — но за ними лежали злость и обида, которые она испытала, поняв, что истина еще жива, еще молит о свободе.

— Зачем ты пришел сюда? — спросила она. — Я знала, ты умрешь, если придешь сюда.

Один вздохнул.

— Та же… нетерпеливая… Мэдди.

Он говорил сломленным, задыхающимся шепотом, но девочка еще различала в его голосе следы старого раздражительного Одноглазого, и оттого ей ужасно хотелось плакать.

— Я хотела остановить войну, — сказала она. — Я хотела, чтобы всего этого не было. Я хотела спасти тебя…

— Невозможно, — ответил Один. — Пророчество.

Мэдди начала возражать, но Один покачал головой.

— Дай мне… взглянуть… на тебя… еще разок, — произнес он и слепо, с огромной нежностью коснулся рукой лица Мэдди.

На мгновение девочка задержала дыхание, пока его пальцы скользили со щеки на подбородок, медлили на лбу, подмечали складки горя и упрямства вокруг рта, следы слез под глазами.

Хорошее лицо, подумал Один. Сильное, но доброе, хотя, возможно, не слишком мудрое…

Он улыбнулся и уронил голову на песок.

Безымянный шагнул вперед, чтобы нанести последний удар.

Между тем Нат и компания достигли просвета. Невидимыми пройдя сквозь призрачные ряды, они застыли, зачарованные сценой, разворачивающейся перед ними.

Этель узнала ее и вздохнула.

Адам уставился с отвисшей челюстью.

Дориан стиснул Толстуху Лиззи.

Сахарок глянул на рунный камень Капитана в руке, и у него засосало под ложечкой, когда он увидел, что тот мигнул фиолетовым светом — всего разок и очень слабо, словно сердце, которое еще не совсем остановилось.

«О нет, — подумал Сахарок. — Не может быть. Не сейчас…»

Рунный камень вспыхнул чуть ярче, и странная легкая дрожь пробежала по спине Сахарка, почти как знакомый голос…

«Для тебя спасения нет. Ты сам сказал. Я ничего не могу поделать».

Он попытался выбросить камень. Но, выйдя из рядов Ордена, обнаружил, что все еще крепко держит его, и засунул поглубже в карман. Возможно, в конце концов, в этом что-то есть. С рунами никогда заранее не знаешь.

Нат Парсон изумленно таращился, его глаза вбирали величие Безымянного. Он столько прошел, столько вытерпел ради этого мига и почти не смел надеяться, что наконец достиг его.

Сия Сущность переливалась удивительными огнями; сия ужасная, блистательная, всемогущая Сущность, возникшая в обличье из каменной головы — не это ли Слово, которого жаждало его сердце? Нат медленно начал пробиваться сквозь воздух, наполненный сгустками чар и шипов.

Никто не протянул руки остановить его, никто не видел радости в его глазах, когда он шел к противникам.

— Не плачь, дорогая, — сказал Безымянный. — Я же говорил тебе, что ты особенная.

Мэдди обернулась и увидела, что он стоит над ней, воздев посох. Чары наматывались на него, точно шерсть на веретено, выплевывая снопы статического электричества в мертвый воздух. Впечатляюще. Мэдди чувствовала, что должна бы поразиться. Но земля намокла от крови Одноглазого, и девочка видела лишь ее цвет, алый, точно маки жнивня на песке пустыни…

— Я тебя не боюсь, — произнесла она, как когда-то давным-давно сказала одноглазому бродяге на холме Красной Лошади.

Безымянный улыбнулся.

— Вот и прекрасно, — ответил он. — Ведь мы с тобой будем очень близки.

Мэдди не слышала беседу между Одином и Безымянным, когда те сражались на равнине. Но дурочкой она не была, и ей уже приходило на ум, что если тело Локи пригодилось, чтобы оживить Бальдра, то ее тоже может ожидать подобная судьба. Конечно, нетронутое тело лучше. Тело Одноглазого повреждено, возможно непоправимо, но ее-то здорово, и, что более важно, ее несломанные чары наделят своего носителя силой богов…

Она сощурилась на Безымянного.

— Особенная? — повторила она.

— Очень особенная, Мэдди, — подтвердил тот. — Ты вознесешь нас к звездам. Сверху мы вместе перепишем Творение. Возродим Небесную цитадель. Восстановим все, что асы разрушили своей жадностью и беспечностью. Вместо Девяти враждующих миров останется лишь Один мир. Наш мир. Мир, в котором все разумно. Мир, в котором Добро и Зло занимают положенные места и Единственный Бог правит всем, во веки веков…

Мэдди презрительно глянула на него.

— Одноглазый обычно называл такие речи чушью собачьей.

Безымянный яростно вспыхнул.

— По-твоему, у тебя есть выбор? — рявкнул он. — Ты слышала пророчество.

Мэдди улыбнулась.

— Я вижу армию, готовую к битве. Я вижу Генерала, стоящего одиноко. Я вижу предателя у ворот. Я вижу жертву. — Она подняла на Шепчущего темно-серые глаза. — Как-то раз я спросила тебя, не я ли та жертва.

— Нет… — прошептал Один.

Никто не услышал.

Мэдди оглянулась на Хель, которая на этот раз стояла молча, отвернув мертвый профиль от Бальдра, одетого в плоть Локи, повернув его к десяти тысячам солдат — чуть меньше, — стоящим перед ними в жуткой тишине.

— Не считай это жертвой, — очень вкрадчиво произнес Безымянный. — Считай это новым началом. Ты не умрешь, ты лишь станешь мной, как все на свете станет лишь мной. Я оставлю свою метку на каждой травинке, каждой капле воды, каждом человеческом сердце. Все будет почитать меня, любить меня, бояться меня, быть судимым…

Он замолчал для пущего эффекта и откинул капюшон. Его обличье почти сформировалось, каменная голова, в которой он обитал столько лет, валялась, забытая, рядом. Теперь Мэдди видела свои собственные цвета, слабо скользящие за цветами Шепчущего, и чувствовала нечто вроде статического электричества в волосах и зубах, пока Слово собиралось вокруг нее.

Десять тысяч мертвых готовы были произнести его. Десять тысяч трупов затаили дыхание. И в предвкушении Слова никто не увидел маленькой опасливой фигурки Сахарка-и-кулька, который оставил укрытие группы и тихо направился по мертвому песку, неприметный и незамеченный, к противникам.

Сахарок отнюдь не был героем. Если бы его кто-то спросил, он бы в жизни не полез в это дело. Генерал мертв или все равно что мертв. Капитан мертв или хуже чем мертв. Мэдди вот-вот будет поглощена Безымянным и станет, по крайней мере, так же мертва, как первые двое.

Сахарок на самом деле не понимал, почему попросту не сбежал. Никакая руна, никакой заговор не понуждали его. Никакой выгоды ему не светило. И даже рунный камень его больше не связывал, хотя он все еще чувствовал силу его пульсации, словно какая-то часть Капитана еще сидела в нем, тихим голосом уговаривая гоблина.

Сахарок даже не вполне понимал, что собирается делать — или зачем, — и все же шел, низко пригнувшись к земле, к мерзкой старой голове (Шепчущему), с которой все началось и которая лежала теперь, забытая, в то время как тварь, выросшая из нее, придвинулась ближе к Мэдди и заговорила.

— Милая девочка, — сказал Безымянный, — слушай меня.

И столь сильны были чары, что она почти повиновалась, почти покорилась медоточивому голосу.

— Ты так устала, Мэдди, — продолжал Безымянный. — Ты заслужила отдых. Не борись со мной теперь, когда мы так близко…

И мертвые заговорили, и голоса их были безжизненны, как песчаная поземка.

Зову тебя Моди, дитя Тора,

Дитя Ярнсаксы, дитя гнева.

Зову тебя Эск,

Зову тебя Ясень…

У Мэдди было меньше имен, чем у Одноглазого, и она знала, что ее гимн получится коротким. Она почувствовала его воздействие: голова налилась тяжестью, ноги наполовину вросли в землю…

Усилием воли девочка встряхнулась.

— Бороться с тобой? — спросила она. — Что ж, можно попробовать.

Мэдди достала из кармана не руну, не чары, не мысль-меч, а простой складной нож, какие таскают в карманах сыновья кузнецов и фермеров в Мэлбри и других деревнях.

А еще Мэдди увидела нечто поистине удивительное (Мэдди, которая думала, что ее уже ничто никогда не удивит)! Возможно, ей только кажется, говорила она себе, что там стоят Этельберта Парсон и Дориан Скаттергуд, а рядом с ними Адам Скаттергуд, и Нат Парсон, и… неужели пузатая свинья?

Она решила, что сходит с ума. Другого объяснения нет. Ее несколько возмутило, что в последние отчаянные мгновения своей жизни она вынуждена созерцать физиономии Ната Парсона и Адама Скаттергуда. Но если все идет по плану, подумала Мэдди, то, по крайней мере, ей не придется любоваться ими слишком долго.

— Вот этим? — поинтересовался Безымянный и засмеялся.

Десять тысяч мертвых засмеялись вместе с ним, словно стая стервятников взмыла в небо цвета пушечной бронзы.

Но Мэдди не отводила уверенных глаз.

— Мое тело нужно тебе невредимым, — произнесла она. — Если я умру здесь, мой дух останется в Хель, а остальное просто рассыплется прахом. Я не могу убить тебя, зато могу вот что…

И она приставила нож к своему горлу.

В Хель снова воцарилась тишина. Все смотрели на Мэдди, которая стояла в кольце богов и людей, приставив складной нож к горлу.

Локи смотрел из Нижнего мира и, презирая опасность, усмехался.

Тор смотрел и думал: «Девочка вся в меня».

Один не смотрел, но знал, что происходит, а это то же самое.

Бальдр смотрел и впервые ясно видел решение: не битва и даже не война, а жертва…

— Мэдди! Нет! — завопил Безымянный, и десять тысяч голосов подхватили его крик. — Подумай, что я предлагаю: миры, Мэдди…

Девочка глубоко вздохнула. Удар должен быть точен, времени на другой может и не хватить, подумала она. Она представила, как ее кровь ожерельем брызжет на песок…

Мэдди увидела, что рука ее немного дрожит. Попыталась унять дрожь…

И обнаружила, что руки не повинуются ей.

Слишком поздно: она парализована. Книга Взываний сработала. Теперь она могла лишь следить в отчаянии, как Безымянный торжествующе приближается, и слушать его ядовитый, обещающий шепот в ушах…

«Миры, Мэдди. Что же еще?»

Нат Парсон придушенно крикнул. Он не соображал, что делает, мысль о риске не приходила ему в голову. Все, о чем он думал, — это гадкая девчонка, девчонка, которая обходила его на каждом шагу, которая смеялась над ним, расстраивала его планы, выставляла дураком, а теперь собиралась забрать то, чего он сам так жаждал: Слово, принадлежащее ему по праву…

— Нет! — Нат бросился к ней с ножом в руке, опустив голову, как атакующий вепрь. — Она никогда его не хотела! Отдай его мне!

Схватив Мэдди за волосы, припомнив охотничьи забавы с отцом, пастор закинул ей голову назад, чтобы перерезать горло.

Сахарок добежал до брошенной головы и, ухватив ее обеими руками, яростно понесся по открытому песку. Она жгла его кожу, точно глыба серы, но Сахарок не сдавался, петлял и мчался изо всех сил, сосредоточенно прищурив, почти закрыв глаза.

«Найди ее, — приказал Капитан, — и брось в самое глубокое место…»

Что ж, вся река казалась достаточно глубокой. Вопрос в том, успеет ли он добежать?

Сахарок проскочил под ногами у Ната Парсона, причитая «ох-ох-ох», потому что покрытые волдырями руки болели. Для всех миров он выглядел точно белка с печеным яблочком и бежал к реке Сон так быстро, как только позволяли короткие ножки (то есть куда быстрее, чем можно было бы ожидать, особенно для его размеров).

Нат был захвачен врасплох. Все его внимание занимала девчонка, и, когда гоблин проскочил у него под ногами, пастор споткнулся и чуть не упал вперед, на песок. Он уронил нож, нагнулся за ним и обнаружил прямо перед собой что-то, что шипело, трещало, мерцало и бурлило от злости за расстроенные планы. Нат, ни секунды не размышляя, раскинул руки и прижал его, завывая, к груди.

Безымянный не обращал ни малейшего внимания на кучку людей и потому не видел приближения пастора. Но вот сначала сумасшедший гоблин пронесся между ним и девчонкой, а потом и идиот-пастор рванул из пустыни. Глаза Ната были вытаращены, рот перекошен, он орал: «Нет! Меня возьми!» — окостеневшие и почерневшие руки были вытянуты вперед…

Десять тысяч солдат тревожно завопили, но пастор продолжал молить: «Меня возьми!» — выгибаясь, ища, томясь, жаждая Общения. Рот его был разинут буквой «О» в ужасе и изумлении, в то время как Безымянный пытался высвободиться из рук Ната. Слово расцвело, точно ранняя роза…

Пастору показалось, будто он упал в яму со змеями. Сознание Безымянного не имело ничего общего с сознанием Элиаса Рида — Рид, по крайней мере, когда-то был человеком, с человеческими мыслями и стремлениями. Но в Безымянном не было ничего человеческого и даже ничего божественного. Ни жалости, ни любви, ничего, кроме трясины ненависти и ярости.

Человеческий разум не в состоянии выдержать подобного удара, поэтому Нат мгновенно упал на землю, истекая кровью из ушей и носа. Ведь если Слово было жестоким на расстоянии, то здесь, в источнике, оно становилось катастрофическим. Сила, исходившая когда-то из огненной ямы Шепчущего, казалась не более чем кастрюлькой молока, кипящей на огне. Последствия Слова сбивали живущих с ног, а мертвых рассеивали, будто пыль.

Безымянный завыл от ярости. Оставшись без добычи, внезапно обнаружив себя в теле не того человека — человека без чар и без опыта, он действовал бездумно и несдержанно. Его первым побуждением было уничтожить помеху, вторым — вернуться в безопасность своего первоначального сосуда…

Но каменная голова, которая содержала его с начала Древнего века, больше не лежала на песке. Безымянный вновь завыл, на этот раз от отчаяния. Он знал, что без подходящего сосуда станет всего лишь очередной душой в царстве Хель — собственностью Хель и рабом Хель. Его армия, оставшись без предводителя, развеется, точно прах, которым она и была. Его великий план останется неисполненным. Десять тысяч голосов подхватили крик Безымянного, когда он сосредоточил все свои чары до последней на единственной, неистовой, всепоглощающей цели.

Завладеть девчонкой. Раз и навсегда.

И в этот миг река вышла из берегов. Слово, освобожденное и неуправляемое, умноженное на десять тысяч голосов и брошенное к бреши между мирами, на сей раз не удалось обуздать.

Тварь, что звалась Ветхим Днями, громко завыла: «Нет, не сейчас!» — когда река Сон приливной волной понеслась к ним по пустыне.

Этель Парсон знала, что это означает. Непонятно откуда, но она это знала, точно так же как знала, что единственная надежда Девяти миров находится за рекой и что времени почти не осталось.

Сахарок услышал это, уронил голову и стремительно помчался в обратном направлении.

Один услышал это и подумал: «Свершилось».

В другой части равнины ваны услышали это и приготовились встретить Конец Всего.

В Нижнем мире асы услышали это, когда тень черной птицы вновь начала опускаться. Продолжая цепляться за выступ скалы — единственное, что оставалось твердого, насколько простирался их взгляд, — они ощутили приближение Хаоса как пронзительно орущий черный ветер и снова отступили, продолжая метать мысли-стрелы в непроницаемую черную утробу твари, пока не прижались к вратам, что отделяли один мир от другого, и спинами не ощутили твердую поверхность.

Локи успел подумать: «Чертовы врата сейчас не выдержат», прежде чем те внезапно поддались и он спиной вперед полетел в поток.

Живой глаз Хель распахнулся во внезапном понимании и остановился на стрелках часов смерти, которые вновь начали двигаться. Она едва успела подумать: «Боги, что я наделала?» — как ударила волна, и в тот же миг пустыня погрузилась в Сон.

Мир Сна вообще едва ли является миром, скорее, скоплением возможных миров; миром, в котором материки меняются так же легко, как песчаные берега стремительной реки, и все всегда не то, чем оно кажется.

Сама река в действительности ничуть не похожа на реку. Хотя с виду она длиной и шириной, как река, течет в ней не вода, а что-то странно изменчивое, сверкающее, подвижное, почти живое, готовое обрести форму при соприкосновении со случайной мыслью.

Во Сне не чувствуешь расстояния, как не чувствуешь масштаба или времени. Территория Сна строго нейтральна, как и территория Смерти. Сон существует равно в Порядке и Хаосе, в нем выполняются либо все законы, либо ни один из них. Как и Нижний мир, Сон выше всего этого, и, как Нижний мир, он разный для всех существ, которые попадают под его влияние.

Здесь, в истоке, он может быть смертелен.

Локи упал в сон о змеях и начал опускаться, борясь и задыхаясь.

Тор упал в сон о том, как совершенно голый явился на важный прием. Там прекрасная женщина с цветами вместо глаз и двумя ртами, полными хищных зубов, произносила речь на языке, которого он не понимал, но должен был ответить.

Фригг снилась женщина, немолодая и некрасивая, но благородная и полная тихой силы. На ней было простое домотканое платье. Одна ее щека была расцарапана и испачкана грязью. Женщина закатала рукав, и Мать богов увидела чары на ее руке, еще слабые, но заметно растущие. Она протянула ей ладонь…

Мэдди приснилась парящая скала, и она вскарабкалась по ней в другой сон. Она вернулась в Мэлбри, на холм Красной Лошади, на склоне которого цвел дрок. Одноглазый сидел рядом, не Один, а прежний Одноглазый, каким она узнала его. Он наблюдал за ней со своей редкой улыбкой.

«Одноглазый!» — с облегчением крикнула Мэдди и внезапно поняла, что все, что случилось в последние несколько дней, было просто очередным сном, кошмаром, от которого она очнулась.

Девочка протянула руки к старому другу, но тот предостерег ее, выставив ладонь.

«Будь осторожна, — сказал он. — Здесь ты в безопасности. Но не касайся никого, кого встретишь, если хочешь остаться собой. Сегодня в воздухе что-то странное…»

«Мне снилось, что ты умер», — произнесла Мэдди.

Одноглазый пожал плечами.

«Это было бы не впервые. А сейчас мне пора. В Пог-Хилле сбор урожая, и я обещал заглянуть…»

«Но ты же вернешься, правда?» — спросила она.

«Конечно, между Бельтайном и жнивнем. Ищи меня в снах».

Одину снился его сын Тор. Он сознавал, что это лишь сон, и все же видел Тора удивительно ясно. Один скользнул под поверхность сна, в котором сын сидел под деревом в прежнем Асгарде и наблюдал, как облака мчатся мимо. У Одина оба глаза еще оставались на месте, и Локи пока не впал в немилость (ну, по крайней мере, не больше, чем обычно), и Мэдди, хоть еще и не рожденная, стояла рядом, и Фригг была там, и Ёрд, мать Тора, и сам Тор. Все были такими, как пятьсот лет назад.

«Все потому, что ты умер, папа», — сказал Тор, словно прочтя его мысли.

«Умер? — удивился Один. — Но это же…»

«Взгляни правде в лицо, — ласково продолжал Тор. — Твои глаза… это место… мы… разве может быть иное объяснение?»

«Ну, возможно, я сплю», — предположил Один.

«Ты всегда был сновидцем», — заметил Тор.

Сейчас, скользнув глубже в сон, Один вдруг услышал, как Локи зовет на помощь, и понял, что Локи где-то в другом сне и что сон Локи убивает его.

«Я должен помочь Локи», — произнес Один.

«Оставь его, — откликнулся Тор. — Он заслуживает смерти».

«Он освободил вас из Нижнего мира», — возразил Один.

«Освободил нас, только чтобы спасти свою шкуру!»

Весьма похоже на Локи, подумал Один. С начала Древнего века Локи помогал богам только тогда, когда сам навлекал беду. И все же разве Один не знал этого? И разве в своем высокомерии не стремился постыдно винить Локи за собственные ошибки?

В соседнем сне кричал Локи. Как близко, подумал Один. Надо только протянуть руку…

«Если ты это сделаешь, — предупредил Тор, — то я не отвечаю за сохранность этого места. Что лучше: умереть здесь, в окружении любимых, в месте, которое осталось лишь в снах, или умереть в Хель, побежденным, в то время как мир рушится вокруг? Выбор за тобой, папа, но стоит ли его Локи?»

«Он мой брат», — напомнил Один.

«Ты не умеешь учиться на своих ошибках, верно?» — спросил Тор.

Один улыбнулся и протянул руку.

Сахарку снилось свиное жаркое, и он приоткрыл один глаз на случай, если Толстуха Лиззи проплывет мимо.

Дориану снилась Этель Парсон. «Ты всегда была слишком хороша для меня, — думал он, — а теперь…» Теперь Этель — это две женщины в одной: одна — убогая пасторская жена, другая — женщина почти ослепительной красоты, изредка мелькавшая перед его глазами, пока они приближались к цели. Обе Этельберты стояли затылком к затылку, подобно Янусу: одна смотрела вперед, другая ласково смотрела назад.

«Не бросай меня», — попросил Дориан.

«Тогда возьми меня за руку», — ответили две-в-одной.

И, протянув к ним руку, Дориан увидел вместо них мужчину, здоровенного рыжебородого мужчину, чьи руки, хоть большие, отнюдь не были неуклюжими и чье лицо ему показалось знакомым. На мгновение он замер…

Толстуха Лиззи видела во сне Дориана Скаттергуда и вздыхала.

Рожденная Наполовину Хель никогда не спала. Сны — для тех, кто ниже ее, к тому же она слишком долго прожила рядом со Сном, чтобы подчиняться его приливам и капризам. По ее слову выросла крепость, и она удалилась вместе с Бальдром в одну из самых высоких башен, чтобы удобнее было наблюдать за происходящим.

Время в Сне течет иначе. Хотя казалось, что прошли часы, врата между мирами были открыты всего лишь шесть из тринадцати секунд, которые оставались на циферблате часов смерти.

Шесть коротких секунд — но вред был нанесен. Черная крепость теперь была не более чем скоплением каменных осколков, которые погружались во все более бурную реку. Демоны, пленники и остатки эфемеров метались и бултыхались в лихорадочном потоке. Теперь пространство между мирами напоминало водяной смерч, который сосал отвратительно и наугад, выплевывая кренящиеся обломки — некоторые размером с утес — в нечистый воздух.

— Это надо остановить, — обратился Бальдр к Хель. — Еще немного, и Хаос найдет дорогу в остальные миры.

Хель глянула на него живым глазом.

— Здесь достаточно безопасно, — ответила она. — Даже Сурту хватает ума не спорить со Смертью.

— А остальные?

Хель пожала плечами.

— Они знали, чем рискуют, когда явились сюда. Я не в ответе за то, что с ними происходит.

Как он назойлив, подумала Хель. Впервые за столетия она получила Бальдра в свое распоряжение, а все, о чем он может думать, — это возможное разрушение других миров. Конечно, она допустила глупую ошибку…

Ты нарушила слово. Ты обманула Локи на тринадцать секунд…

Для Хель настало время платить.

Бальдр Прекрасный смотрел вниз с башни, и, хотя глаза его были синими, как летнее небо, рассеянными они отнюдь не были. Далеко внизу он видел Одина, которому снилось, что он тонет.

Бальдр видел Этель и Дориана, держащихся за руки, и Толстуху Лиззи, взгромоздившуюся на выступ скалы. Он видел Адама Скаттергуда, увязшего во сне о гигантских пауках, и Локи, окруженного ядовитыми змеями.

Он видел Ната Парсона и знал, что тот умирает.

Он видел того, кто был Безымянным, — лицо его искажали ярость и досада, он стоял по пояс в воде и кричал на вздымающуюся волну, как безумный король в старой сказке: «ПРЕКРАТИ, Я СКАЗАЛ! Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ, ПРЕКРАТИ!»

Но слова — и даже Слово — бессильны в реальности Сна. У Сна нет правителей, нет слуг, нет королей. Сон нельзя призвать, подчинить или изгнать. И пока Безымянный кричал и бредил, Нат Парсон — некогда Натаниэль Поттер — сам упал в сон, в котором снова стал маленьким мальчиком в родном доме и увидел, как отец работает в мастерской.

«Смотри на глину», — сказал отец.

«Смотрю», — ответил Натаниэль. Глина была голубой и пахла руслом реки, в котором ее набрали. Отец Ната держал ее в ладонях, сложенных чашечкой, как птицу, которая иначе может улететь. Он жал на педаль, гончарный круг крутился, и комок глины начинал обретать форму.

Пузатый кувшин, горлышко которого становилось тоньше с каждым поворотом колеса. Нат подумал, что никогда не видел ничего более нежного, чем большие руки отца, которые обхватывали глину, вытягивали, разглаживали ее.

«Попробуй», — предложил Фред Поттер.

Нат обхватил кувшин руками.

Но он был просто мальчиком, даже не подмастерьем, и прекрасный кувшин с лебединой шеей и изящными обводами зашатался, изогнулся и рухнул на круг.

Натаниэль заплакал.

«Не плачь, — сказал Фред и обнял хнычущего мальчика за плечи. — Всегда можно сделать новый».

Отец снова начал жать на педаль, и кувшин возродился, став едва ли не прекраснее, чем прежде.

Фред Поттер повернулся и улыбнулся Натаниэлю.

«Видишь, сынок? — спросил он. — Наши жизни — все равно что мои кувшины. Крути их, суши их, обжигай в огне. Так было и с тобой, сынок. Тебя высушили и обожгли. Но кувшин не имеет права решать, что в него нальют — воду, вино или вообще ничего. А ты можешь решать, сынок. Ты можешь».

Вот когда Нат осознал — к своему горю. — что это всего лишь сон. Фред Поттер ничего подобного не говорил. И все же Нат, который едва ли хоть дважды вспомнил о старике после его смерти, вдруг понял, что хочет верить ему.

«Слишком поздно, папа. Ничего не поправишь».

«Слишком поздно не бывает. Иди сюда, возьми меня за руку…»

И когда Нат Поттер взял отца за руку, на него впервые за много лет низошел мир и он тихо скользнул туда, где даже Безымянный его не найдет.

Безымянный разочарованно заревел и нырнул без тела в Сон. Одновременно раздался набегающий вздох — точно море обрушилось на песок. Десять тысяч душ открыли рот как одна, когда Сон накрыл их гигантской волной, и мгновенно потерялись, подобно песчинкам, крутясь, бултыхаясь, просеиваясь, бурля, дрейфуя, утопая, изумляясь — ведь мало кто из них вообще видел сны, а здесь — исток Сна…

Кто-то плакал.

Кто-то плескался, как дитя в море.

Кто-то сошел с ума.

Мертвецы Хель, которые веками пылью, пеплом, дымом, песком копились в пустынях Хель, были подхвачены потоком и, точно птицы, понеслись к краю Сна…

И Элиас Рид, экзаменатор, некогда известный как 4421974, успел подумать: «Больше никаких номеров», прежде чем радостно нырнуть в волну.

— Та брешь в Нижний мир, — сказал Бальдр. — Ты ведь знаешь, отчего она появилась, правда, Хель?

Лицо Хель оставалось невозмутимым, но ему показалось, что ее живой профиль чуточку покраснел.

— Ты должна заштопать ее, — продолжал он. — Твои мертвые убегают. Твое царство в опасности.

— Мертвых всегда хватает, — ответила Хель. — Так что переживу.

— Но брешь расширяется. Если Хаос проникнет через нее…

— Не проникнет, — возразила она. — Сон удержит его.

— А если нет, Хель? Ты нарушила слово.

Слово Хель нерушимо. Бальдр знал это, как знали все. Это было одной из аксиом Срединных миров.

Но похоже, нерушимое было нарушено, и теперь в ее владениях творилась неразбериха. Бальдр знал: это значит, что силы Хаоса очень близко, и если ничего не предпринять, то брешь между мирами будет шириться и рваться, создавая подобные же бреши в Восьмой мир и в Седьмой, будет бежать по ткани миров, словно стрелка по тонкому женскому чулку, пока Хаос не воцарится повсюду и вновь не наступит Рагнарёк.

Наполовину Рожденная Хель тоже знала это. Обещание вернуть Бальдра заставило ее забыть об опасности, как и о последствиях, но с циферблатом часов смерти не поспоришь. Медленно, но неотвратимо, по мере того как Сон затоплял землю, стрелки часов смерти сходились, и, когда они встретятся…

Хель заговорила голосом, все еще скрипучим от редкого использования:

— Я укреплю эту крепость, если Хаос прорвется. Запечатаю ее от остальных миров. Мы можем жить вне Порядка, вне Хаоса. Я и ты, любовь моя, — одни.

Лицо Бальдра, солнечное, как всегда, все же было уныло.

— Я не могу стоять и смотреть, как миры заглатываются один за другим, и все ради меня…

— У тебя нет выбора, — мрачно ответила Хель. Шесть секунд времени сна сократились до трех. — Мы оба ничего не можем поделать…

Столько раз ей снился этот миг — ей, Хель, которая никогда не спит, — и теперь мечта почти у нее в руках…

— Можем, — возразил Бальдр. — Верни Локи долг.

Мгновение Хель смотрела на него.

— Ты понимаешь, что говоришь? Никто не может остановить происходящее. Даже если я заберу твою жизнь… К тому же мы говорим о Локи, из-за чьих проделок ты умер…

— Неважно, — настаивал Бальдр. — Ты нарушила слово, чтобы вернуть меня к жизни. Хорошенькое начало для серьезных отношений!

— Но здесь ты будешь в безопасности, — не сдавалась Хель. — Ты получишь все, что угодно, сможешь делать все, что когда-либо хотел. Мое лицо пугает тебя? При помощи чар я стану красивой. Я могу казаться кем угодно — Сиф и даже Фрейей…

Глаза Бальдра оставались холодными, как середина зимы.

— Фальшивка, — бросил он.

Живой глаз Хель дернулся от растущего раздражения. «Фальшивка? Можно подумать, другие ничего не используют. Он правда верит, что волосы Фрейи от рождения такого оттенка? Или что талия Сиф не обязана излишне тесному корсету?»

Впервые Хель показалось, что она изрядно ошиблась, когда притащила Бальдра сюда. Надо было сначала его напоить, подумала она. Единственный глоток из реки Сон обеспечил бы содействие Бальдра, по крайней мере, пока опасность не миновала бы.

Но теперь уже слишком поздно. Бальдр снова смотрел из окна, кого-то выискивал, сосредоточенно сузив глаза. На мгновение ему почудилось, что он видит, как Локи висит над ямой со змеями, а Один отчаянно удерживает его за руку…

Щелчком мертвых пальцев Хель заставила окно исчезнуть. На его месте возник изящный шелковый гобелен, умело и сладострастно затканный любовными сценами.

Бальдр увидел его и отвел глаза.

— Верни меня обратно, — безжизненно произнес он.

Хель не обратила на него внимания, снова щелкнула пальцами — и перед ними возник пиршественный зал со столами, уставленными тонким хрусталем, гранатами (традиционным любимым блюдом в Хель), медовыми пирожными, устрицами, засахаренными фруктами и винами всех цветов, от весенне-зеленого и темно-янтарного до золотисто-розового и фиолетово-черного.

Бальдр с отвращением смотрел на все это.

— Ты правда хочешь мне угодить? — спросил он. — Так отпусти меня!

Он снова отвернулся, а Хель, заскрежетав зубами, в последний раз взмахнула рукой…

— Любимый, — сказала она и предстала перед ним в облике Нанны, его жены, которая умерла на погребальном костре Бальдра, не в силах и дня прожить без него, и ничего не было ласковее и радостнее ее улыбки, и ничего не было мягче ее мерцающих волос.

Но Бальдр презрительно закрыл глаза и сжал губы, ничего не сказав.

Хель закричала от ярости и разочарования. Она посмотрела на часы смерти — их стрелки не сошлись еще лишь на волосок.

— Так уходи! — завопила она.

И в тот же миг ее крепость исчезла, а Бальдр вновь очутился в пустыне. Река сверкала и бурлила вокруг него. Сон, во всем своем цветистом смятении, лежал у его ног.

«Локи», — подумал Бальдр и головой вперед нырнул в стремнину.[13]

Между тем силы Одина убывали. Мощь сна Локи крепла, словно борясь с его попытками спастись. Внизу Один видел брешь между мирами — воронку, сквозь которую бездна Хаоса казалась зрачком чудовищного глаза.

«Держись!» — крикнул он, но плечо онемело, ладонь стала скользкой от пота Локи. Один знал, что надежды нет, что их обоих засосет в щель между мирами, где тень черной птицы сотрет их из бытия, словно их и вовсе не существовало…

«Что ж, — произнес Локи сквозь зубы. — По крайней мере, ты попытался, брат. Это больше, чем я от тебя ожидал, если честно…»

Локи держался одними лишь кончиками пальцев. Он чувствовал, как они соскальзывают один за другим: указательный, средний, безымянный… «Один поросенок в Хаос ходил, — подумал Локи с внезапным трескучим смешком. — Другой поросенок дом сторожил…»

«Держись!» — в последний раз крикнул Один. Пальцы Локи выскользнули из его хватки, и он держался за воздух, пока…

…другая рука не высунулась из-за его спины и схватила Локи за волосы.

«Поймал», — произнес голос, который показался Одину знакомым. Один успел лишь поразиться, как он похож на голос Бальдра, когда раздался ужасающий грохот, словно все двери в Девяти мирах внезапно захлопнулись. Вот что произошло одновременно:

Стрелки часов смерти сошлись.

Брешь между мирами закрылась, словно ее никогда и не было.

Река Сон вернулась в свои берега, оставив бесконечные заиленные просторы испаряющегося времени сна на пустынных равнинах Хель.

Подвешенные сновидцы внезапно очнулись, кто-то вернулся в свое старое тело, а кто-то замер, подобно танцору посреди сложной фигуры, который неожиданно обнаружил себя в паре с совершенным незнакомцем, когда музыка оборвалась.

Мэдди со слезами проснулась на дальнем берегу Сна, но толком не помнила, почему плакала.

Фригг очнулась в теле женщины, которая сначала показалась ей простоватой и немолодой, но ярко сверкавшая на ее руке руна Этель наделяла ее простоту и не первую молодость достоинствами куда более значимыми, чем самая отменная красота.

Дориан Скаттергуд очнулся и увидел, что поверх шрамов на его правой руке красуется знак Турис, а Этель недоуменно смотрит на него, и лицо ее уже не вполне принадлежит ей одной и все же излучает красоту и любовь.

— Тор, — сказала она и протянула руку.

Адам Скаттергуд очнулся в полном здравии, не считая тоненького голосочка, который шептал и хныкал в глубине его головы…

Храбрый Тюр очнулся и обнаружил, что стал на три фута ниже, чем обычно.

Сахарок очнулся и обнаружил, что отчаянно цепляется обеими руками за Толстуху Лиззи. Мгновение они в замешательстве смотрели друг на друга, после чего пузатая свинка заверещала от ярости, вокруг нее начало расти обличье фигуристой, округлой особы с волосами цвета спелой пшеницы и лицом, перекошенным от злости и неверия.

Сиф, Королева Урожая, очнулась в ярости, которая, если бы выплеснулась в Срединных мирах, повалила бы деревья, погубила бы злаки и высушила бы все цветы до Края Света. Но ни деревьев, ни цветов здесь не было, так что ей оставалось лишь вопить голосом, который разбил бы стекло, если бы таковое здесь нашлось:

— Свинья?! Ты вернул меня в виде вонючей свиньи?!

Локи очнулся в своей собственной шкуре и засмеялся, и хохотал, пока у него живот не свело…

Хель прошипела: «Мужчины!» — и закрыла глаза.

Мертвые вокруг нее пылью оседали обратно, чтобы лежать в безмолвии и покое еще очень долго.

Мэдди молча обводила взглядом заиленные равнины Хель.

Остатки снов еще усеивали их, напоминая обычные обломки и осколки, каких полно в любой реке или море. Но маленькой компании, которая собралась на берегу Сна, хватало ума не исследовать слишком близко забытые рекой блестящие обрывки, не вполне камни, и соблазнительные испарения.

Ваны присоединились к ним со своего наблюдательного пункта в сердце пустыни, и некоторое время все спорили, что же произошло, но толком ни к чему не пришли. Скади была несколько расстроена, учитывая, что Один очутился вне досягаемости, а Локи…

— В сущности, вы говорите, что я не могу его убить, — в четвертый раз повторила она.

Охотница уже опробовала этот аргумент на Ньёрде, Фрейе и Браги, теперь пришла очередь Хеймдаллю унимать ее (поскольку остальным это так и не удалось).

Хеймдалль оскалил золотые зубы.

— Но почему? — спросила Скади. — Потому что он спас мир? Что ж, если дело только в этом…

— Не только, — раздался голос Идун, она говорила непривычно деловито, что застало Скади врасплох. — Ты не можешь убить Локи, — просто сказала она, — потому что Бальдр хотел, чтобы он жил.

Молчание было долгим.

— Бальдр? — повторила Скади.

Идун кивнула.

И снова тишина, во время которой Идун с некоторым удивлением думала, что льдисто-голубые глаза Скади словно немного затуманились. Не секрет, что при жизни Бальдр разбивал сердца, но…

— Бальдр хотел, чтобы Локи жил? — с сомнением произнесла Скади.

— Локи пожертвовал за него жизнью — за всех нас, — ответила Идун.

И вновь долгое ледяное молчание.

— Ничего более нелепого я в жизни не слышала, — ожила Скади. — Ты еще скажи, что он теперь главный.

— Ну, — согласилась Идун, — формально, в качестве заместителя Генерала…

— А, чтоб меня! — прорычала Охотница, отбросила рунный хлыст и, сутулясь, побрела по песку.

Адам наблюдал за всем издалека. Как ни странно, он не боялся — видимо, события последних нескольких дней навсегда излечили его от страха, — но глаза его сузились от ненависти, пока он смотрел на богов, свернувшись костлявым клубком за камнем на некотором расстоянии от них.

Никто не уделял ему ни малейшего внимания, никто не искал его, не звал и даже не замечал, что его не хватает.

Вот и хорошо, сказал себе Адам. Если он пойдет по широкой дороге через равнину, то смоется задолго до того, как кто-нибудь вспомнит, что он вообще здесь был.

Он двигался быстро и с особенной уверенностью, совсем нехарактерной для Адама Скаттергуда, который покинул Мэлбри полжизни назад. Теперь он вспоминал того Адама с некоторым презрением — мальчика, боявшегося снов. Сейчас он стоял, возрожденный, — человек, возможно даже, последний человек — и сознавал свою великую ответственность. В руке у Адама был золотой ключ, и он крепко сжимал кулак, когда быстро бежал, пригибаясь пониже, по бесцветным просторам Хель, а тихий голосок в его голове продолжал шептать и уговаривать, обещая:

«Миры».

Мертвые обходили его стороной, что ни капли не удивило Адама.

Между тем Мэдди пыталась разобраться с последними событиями. И так непросто было поверить, что они вообще выжили, но еще сложнее было принять четырех пришельцев из-за реки — асов, которые стояли среди них в своих обличьях.

Тор-Громовержец, он же бывший Дориан Скаттергуд. Мать Фригг, которая некогда была Этель Парсон. Золотоволосая Сиф, Королева Урожая, чей знак Ар отголоском красовался на брюхе пузатой свиньи. Наконец, Тюр, больше не однорукий, зато, похоже, заимевший проблемы с хозяином.

— Я не могу быть Тюром, — возмущался Сахарок-и-кулёк. — Это же Тюр Отважный. Тюр-Воин. Я что, похож на воина? Это чертова ошибка. Меня перепутали с кем-то храбрым.

— Но ты был храбрым, — возразила Мэдди. — Ты украл голову Мимира.

— Я не собирался! — забеспокоился Сахарок. — Меня Капитан заставил! Это он вам нужен, а не я!

Он оказался в обличье Воина; его цвета — ярко-красный с намеком на золото гоблинов по краям — отчаянно сверкали. На его левой руке горела рунная метка Тюр, перевернутая, алая, будто кровь.

— Снимите ее! — завопил Сахарок, протянув руку.

Мать улыбнулась.

— Это не так-то просто.

— Но я больше не я! — завывал Воин поневоле.

— Ну конечно ты — это ты, — ласково сказала Мэдди. — Ты понесешь его обличье, но навсегда останешься собой. А я всегда буду Мэдди Смит, равно как и Моди, дочерью Тора. Подумай об этом, Сахарок. Ты совершил прекрасный поступок. Вы все совершили.

Она взглянула на Этель, Дориана, Толстуху Лиззи, весьма странно смотревшуюся в обличье Золотоволосой Сиф, а потом на Локи, который стоял один, спиной к остальным.

Мэдди подошла к нему, но он не посмотрел на девочку. Он наблюдал за рекой Сон с ее островами, водоворотами, утесами и скалами. Из глаз его вновь исчез даже намек на смех, осталась лишь печаль, которой Мэдди не понимала.

— Выше нос, ты спасен, — заговорила она.

Локи упрямо не смотрел на нее. За рекой уже возрождалась Черная крепость Нижнего мира, часть за частью, башенка за невозможной башенкой.

— Интересно, кто еще спасся, — произнес Локи, не отводя глаз от Черной крепости.

— Возможно, кто-то из асов.

— Возможно.

Мэдди подумала, что особой уверенности в его голосе нет.

— Или Бальдр. Как по-твоему?

— Бальдр мертв. — С этими словами Локи взглянул на девочку, в глазах его застыли злость и печаль. — Бальдр умер, чтобы спасти меня. Или, скорее, умер, чтобы слово Хель не было нарушено; слово, которое удерживает равновесие между Порядком и Хаосом. — Локи на мгновение замолчал. — Самодовольный мерзавец.

Мэдди невольно улыбнулась.

— Что ж, надеюсь, благодарности он не ждет. Я по этой части не большой мастак. Что до Генерала… — Локи снова замолчал, его взгляд переместился на место, где упал Один. — Если он считает, что я ему что-то должен…

Снова молчание, во время которого Локи вглядывался в никуда.

— Все нормально, — сказала Мэдди. — Я тоже по нему скучаю.

И, рука в руке, они подошли к берегу Сна, где уже собирались похороны.

Должен быть корабль, думала Мэдди, длинный серый корабль, который можно поджечь и оттолкнуть от берега. Но им пришлось обойтись плоским куском плавучего мусора, каким-то обломком павшей крепости. Они уложили тело Одина на импровизированную ладью, с его оружием и шляпой, а затем все вместе, потерянные дети Порядка и Хаоса, замерли, наблюдая, как Локи встал у кормы ладьи и поджег ее живым огнем.

Никто не говорил, пока река принимала останки Одина Одноглазого в огонь и темноту. Никто не осмелился озвучить надежду, что он мог как-то ускользнуть в Сон — хотя если бы он умер в Хель, подумала Мэдди, то Хель, несомненно, заявила бы на него права, как и на всех остальных, и не осталось бы тела для сожжения.

Но Хель сидела в своей крепости, и никакие крики и никакие просьбы не убедили ее вновь показаться.

Так что все глубоко погрузились в раздумья: оборванные, уцелевшие асы и бледные, избитые и скорбящие ваны.

«Неужели это все? — думала Мэдди. — Генерал мертв, равновесие восстановлено, Орден стерт с лица земли, а мы — прошлогодние боги — стоим, точно нищие, на берегу Сна, ожидая… ожидая чего?»

Она подняла взгляд, злясь на подступающие слезы. И увидела…

Боги, в полном обличье, все двенадцать, стояли как колонны цвета и света, герои и героини Древнего века. И пока Мэдди смотрела, слезы струились по ее лицу — лицу Мэдди Смит, которая никогда не плакала; и в этот миг горя и сомнений она ощутила внезапный и неожиданный прилив радости.

Мэдди всегда была одиноким ребенком, играла одна, держалась в стороне, ее боялись и ненавидели даже собственные земляки, даже отец и сестра. Все годы, проведенные в Мэлбри, ее сторону принимал только Одноглазый, и то всего на несколько дней в году. Она никогда не надеялась, что все переменится, и верила, что умрет в одиночестве, позабытая и заброшенная, без друзей, без детей, без отца.

Но эти люди у реки…

Мэдди смотрела, как ваны один за другим шагают вперед, чтобы отдать дань памяти. Страж, Жнец, Владыка Моря, Целительница, Поэт, Охотница, богиня Желаний. Медленно они шли друг за другом и отдавали честь маленькой ладье, которую принимала река, и бросали в Сон руны удачи и защиты.

Следом шли асы. Все прошли мимо: Громовержец, Мать, Королева Урожая, Воин, Обманщик…

«Вот моя семья», — подумала Мэдди. Это ее отец и бабушка, ее союзники и друзья. Они разделяют ее горе, они связаны с ней, как она с ними. И Мэдди поняла — внезапно и несомненно, — что все, что их ждет, хорошую погоду или ненастье, они встретят вместе.

«Ничего не закончилось, — думала Мэдди. — Эта битва кипела не в первый и не в последний раз. Кто знает, какой новый облик примет враг? Кто знает, как закончится следующее сражение?»

Она чувствовала, что хочет быть частью этой семьи, является ее частью, рада она этому или нет, — все равно как листья и корни Мирового древа играют свою роль в равновесии Порядка и Хаоса. Все связано: горе и радость, исцеление и потеря, начало и конец, и все времена года друг с другом.

Ордена больше нет, по крайней мере пока. Но будут другие враги, другие угрозы равновесию. Надо построить крепость — Асгард, равно как и завести друзей, найти брата, открыть и рассказать целый мир историй.

Одноглазый бы поддержал ее — Одноглазый, который собирал истории, точно перочинные ножи, бабочек или камни. Ведь сказитель никогда не умрет, он будет жить в своих сказаниях до тех пор, пока их есть кому слушать.

Орден понимал это и потому запретил истории и книги. Первое, что Мэдди намеревалась сделать, так это отменить тот закон и освободить всех людей в Мэлбри и за ее пределами, вырвать их из спячки и погрузить в сон…

Ведь Мэдди знала, что там, где люди спят, боги всегда неподалеку. И она улыбнулась, вспомнив, что сказал Одноглазый в те дни, когда подобные вещи казались такими же далекими и недостижимыми, как сам Асгард.

«Все, что может присниться, — истинно».

У реки Сон, как и у Мирового древа, много ветвей, много путей. В Подземном мире она сливается со Строндом и проникает в Надземный мир. Она мчится под холмом Красной Лошади и журчит в лесу Медвежат, струйка за струйкой просачивается под горы, бежит по долинам, через болота, до самого Края Света, где впадает в Единственное море, из которого все вышло и в которое все когда-нибудь вернется.

«Ищи меня в снах», — сказал Одноглазый.

И Мэдди улыбалась, глядя, как пылающая лодка спускается по реке и исчезает из виду.

Руны нового алфавита

Эск: Ясень, Иггдрасиль

Этель: Родина, Материнство

Примечания

1

Кеннинг — сложное метафорическое выражение.

2

Шутиха — устройство для фейерверка.

3

Бельтайн — кельтский праздник костров (1 мая старого стиля).

4

Менгир — простейший вид древних культовых сооружений, состоящий из одного камня, вертикально вкопанного в землю.

5

Мушкетон — старинное короткоствольное кавалерийское ружье с расширенным дулом.

6

Контрфорс — массивная подпорка для поддержания стены.

7

Сарабанда — старинный испанский танец, в эпоху Возрождения исполнялся очень темпераментно.

8

Шрапнель — артиллерийский снаряд, начиненный пулями, употребляется для стрельбы по живым целям.

9

Джига — английский старинный народный танец кельтского происхождения.

10

Арьергард — замыкающий отряд для прикрытия с тыла.

11

Карстовый — образованный деятельностью подземных вод на участках, поверхность которых сложена растворимыми горными породами: известняками, гипсом, каменной солью и др.

12

Фатом — морская сажень, равна 182 см.

13

Стремнина — место в реке, потоке, где течение особенно бурное и стремительное.

Content

Харрис Джоанн Рунная магия

Благодарности

Карта девяти миров

Карта срединных миров

Карта долины Стронд

Действующие лица

Руны старого алфавита

Книга первая Надземный мир

Книга вторая Подземный мир

Книга третья Шепчущий

Книга четвертая Слово

Книга пятая Спящие

Книга шестая Асы и ваны

Книга седьмая Нижний мир

Книга восьмая Безымянный

Книга девятая Сон

Руны нового алфавита

Примечания