Ольга Лукас

Тринадцатая редакция

Модель событий

Несколькими неделями ранее

Константин Петрович Рублёв всегда верил, что однажды у него появится ученик, и это будет несомненным признанием его опыта и мастерства. Долгое время дела обстояли так: все в команде уже успели кого-нибудь чему-нибудь научить. Ветераны Галина и Марина Гусевы учили Лёву, Шурика и Виталика всему, что должен знать и уметь начинающий мунг. Научили хорошо — так, что очень скоро уже Лёва учил Наташу, Шурик — Дениса, а Виталик — самого Константина Петровича, великого и ужасного заместителя шефа Тринадцатой редакции. Впрочем, на тот момент он ещё не был заместителем Даниила Юрьевича, не считал себя таким уж великим и не казался окружающим настолько ужасным. Сейчас в это сложно поверить, но были и такие удивительно прекрасные, светлые времена.

Заместителем самого идеального в мире начальника быть хорошо — кто бы с этим поспорил? — но всё это время Константин Петрович ощущал двойственность своего положения. Он находился где-то между старой гвардией и новичками, и его это уязвляло — он хотел определённости и ясности. И вот наконец-то ему повезло. Лучшего ученика, чем Маша Белогорская, и придумать было невозможно: старательная, скромная, верящая в авторитет учителя и талантливая ровно настолько, чтобы схватывать всё на лету, но при этом не перещеголять Константина Петровича в ближайшие двадцать лет.

Среди многочисленных схем, стратегий и планов экономического развития филиала в записной книжке коммерческого директора затесался план-стратегия развития отношений с Машей. Там всё было просчитано и прописано с точностью до двух дней: первое свидание, совместные обеды в «Восточном Эспрессо» и ужины с её матушкой Еленой Васильевной, поездка в Париж на три дня. После совместной романтической поездки можно будет, не слишком торопясь, но и не откладывая это удовольствие надолго, начинать подыскивать квартиру на двоих.

Константин Петрович думал, что Машино ученичество продлится — да сколько угодно оно могло продлиться, если честно. Когда учитель слишком требователен, а ученик почти совсем не верит в свои силы, то они не расстанутся никогда. Маша уже прекрасно умела держать защиту: то есть накрывать невидимым колпаком помещение, в котором ведутся разговоры, не предназначенные для чужих ушей. По правилам техники безопасности мунгам не следует открыто обсуждать всё то, что касается исполнения желаний. Худобедно установить защиту на пару минут для того, чтобы быстро сообщить товарищу особо секретную информацию, может любой, даже самый бесталанный, мунг. Но вот оберегать тайны своей команды от шпионов и конкурентов в течение целого совещания, да ещё и самому участвовать в этом совещании наравне со всеми может только тот, кто обладает особым талантом. У Маши такой талант был. Константин Петрович планировал, что со временем они будут держать защиту по очереди, ведь дублё ры не помешают никогда.

Потому что если дублёра по какой-то причине воспитать забыли, а старичок, лет восемьдесят державший защиту, взял и без предупреждения отправился на повышение — то есть умер во сне, не дожив до сто пятого юбилея всего-то три месяца, — то нужно срочно искать ему замену. В другой команде, в другом городе, даже в другой стране, но — быстро.

Старик Гийом — тот самый, что забыл воспитать ученика, — ещё не успел очнуться для новой жизни на второй ступени, а Кастор, начальник над всеми мунгами Пятого блока, уже почувствовал, что в целом на вверенной ему территории всё обстоит хорошо, вот только Париж защищать некому. Он мельком глянул в архивы осиротевшей команды и спокойно отметил, что да, по-другому просто и быть не могло, если дедуля, вероятно, из суеверных соображений никого из коллег даже близко к защите не подпускал.

Мунги располагают полной свободой действия, и эта свобода идёт им на пользу в девяноста девяти случаях из ста. Сейчас Кастор имел счастье расхлёбывать последствия того единственного уникального случая, когда свобода волеизъявления слегка выжившего из ума старика Гийома поставила под удар всю ячейку. Последние лет двадцать строптивый дед попросту боялся воспитывать ученика — ему так нравилась работа и сама жизнь, что он не хотел ничего в ней менять, поверил, что всё будет по слову его и ничего не изменится вовеки. Он потихоньку впадал в старческий маразм, но никто этого не замечал: держать защиту старик мог даже в глубокой коме.

Стремясь поскорее залатать прореху, Кастор мгновенно просканировал все подвластные ему мунговские команды и пришёл к выводу, что в питерском филиале у него, прямо скажем, достаточно специалистов, способных держать защиту: блистательный Константин Рублёв, весьма посредственный, но опытный Петров Виталик и восходящая звезда защиты Маша Белогорская. По правде сказать, Кастор уже занёс руку над Константином Петровичем, чтобы переместить эту фигуру на несколько клеток в сторону, потом ещё раз пристально глянул на питерский филиал и обнаружил, что восходящая звезда Белогорская не только изучала французский в спецшколе «с уклоном», но и вполне бодро читает на этом языке романы самого нежного содержания.

В тот день Константин Петрович пришёл на работу раньше всех: в его плане-стратегии развития отношений на обеденный перерыв (в кафе «Восточный Эспрессо», разумеется) был назначен важный разговор о совместной поездке в Париж. Но вместо совместной увеселительной поездки нарисовалась рабочая командировка. И Константина Петровича туда никто не звал. В Париж Маша поехала одна.

Эта старательная ученица, казалось, весьма охотно согласилась покинуть команду, полгода назад вытащившую её из печального и унылого существования в компании злоехидной матушки. В аэропорт её провожали все — Наташа плакала, Лёва давал советы бывалого путешественника, Шурик с Виталиком рассказывали несмешные анекдоты о Франции и французах, Денис изрекал прописные истины, Галина с Мариной рассуждали о том, как это здорово — попасть в другую команду и набраться дополнительного опыта, Даниил Юрьевич передавал последние поручения, а Константин Петрович просто стоял и смотрел на это безобразие, обратившее в руины все его планы и стратегии. Маша попрощалась с ним так же, как с остальными, — и улетела.

Старое здание аэропорта «Пулково-2» напоминает павильон станции метро. Может быть, там и вправду есть какое-то тайное метро? Из Парижа до Петербурга, без виз, пограничников и остановок? И на выходные Маша будет приезжать домой? А если она решит остаться там навсегда?

Она слишком быстро обучалась — быстрее, чем, например, сам Константин Петрович. Ухватила самую суть — и уже не нуждалась в нём. Хотя до его мастерства ей, конечно, было далеко. Всё дальше и дальше. Хорошо, что самолёт унёс её не в другое полушарие. Она обещала вернуться — как только воспитает достойную смену. Через полгода максимум.

Ох, Маша. Нередки случаи, когда бестолковые молодые мунги по несколько лет вникают во все премудрости работы с защитой. А тебе ведь ещё придётся искать этого ученика: никто другой не озаботится, никто не поможет; в той команде, которая скоро станет твоей, слишком долго даже простые разговоры о защите были под запретом.

День первый

Давным-давно, когда приёмную Тринадцатой редакции заново оштукатурили и выкрасили в приятный светло-жёлтый цвет, Галина и Марина Гусевы пообещали, что не позволят испортить эти прекрасные, свежие, нежные стены плакатами или календарями, будь они хоть самого прогрессивного содержания. Так поначалу и было: всё, что хотя бы приблизительно напоминало плакат, с негодованием изгонялось прочь. Но когда в команде появился Константин Петрович, работы у филиала прибавилось, Бойцы перестали следить за идеологической чистотой приёмной, и вот результат: теперь трудно найти даже небольшой свободный участок стены, чтобы повесить туда да пусть просто записку о том, что из Москвы прислали образцы новых книг, с которыми можно ознакомиться в кабинете шефа. Вот почему Наташа иногда забывает перевернуть страницу настенного календаря, и вся команда преспокойно проживает один и тот же месяц чуть ли не полгода кряду. В прошлом году особенно удался ноябрь — его не снимали до самого февраля, покуда Лёва не очухался и собственноручно не повесил новый календарь, украшенный портретами двенадцати самых продающихся авторов.

Виталик ворвался в приёмную в тот момент, когда там наконец-то наступил апрель. Наташа аккуратно вешала календарь на место и вежливо кивала Гумиру, поверявшему ей очередные тайны из жизни программного обеспечения своей мечты.

— Гениальный глюк! Просто гениальный! — захлёбываясь от восторга, твердил он, — Поразительная реакция на команду «поиск»!

— Какая? — вместо приветствия спросил Виталик, привычным движением зашвыривая свою куртку на самый дальний крючок.

— Конспирологическая! Закрываются все приложения, всё сворачивается, система себя реинсталлирует, и компьютер выключается.

— Ужас какой! — воскликнула Наташа — Это новый вирус?

— Да нет, я же говорю — глюк, гениальный глюк. Если всё переустановить и не пытаться что-то найти, то оно отлично работает. Даже жалко исправлять такое! Но надо! Сейчас ужин разогреется — и пойду прибью это дело. — Гумир целеустремлённо направился в закуток, именуемый кухней. Режим его жизни всё больше и больше отличался от режима прочих сотрудников: в последнее время он спал с часу дня до семи вечера, когда до программиста, живущего в подвале, как правило, никому нет дела.

— Его опять раскритиковали на очередном тайном программёрском форуме, а он и рад! — доверительным шёпотом сообщила Виталику Наташа. — Не понимаю, чему он радуется. Его же ругают!

— Ну, всё-таки хоть какое-то человеческое общение, — ухмыльнулся Техник, — с живыми, опять-таки, людьми. Я бы посмотрел на тебя, если бы ты целыми днями сидела в четырёх стенах и пырилась в монитор.

— Эй-эй! — раздался из кухни голос Гумира. — Я всё слышу! Знаете стихотворение про маленького мальчика, которому мама в детстве выколола глазки, зато он нюхает и слышит хорошо? Так вот, и я такой же. А поскольку у меня сейчас насморк, то слышу я ещё лучше.

— Мы тоже слышим тебя, Каа! — отозвался Виталик, мельком взглянув на календарь. — Ну-ка, ну-ка, это ж какой у нас уже месяц на дворе? Апрель? А-балдеть! А на улице снегу по щиколотку. По колено даже. Нет, я не вру! Я сегодня как-то умудрился выронить из кармана куртки ключ от квартиры... Ну и вот, пришлось просеивать два ближайших сугроба. А дворники у нас хорошие, старательные, сугробы соорудили высокие. Но ключ я потом нашёл. В кармане штанов.

— Ты когда-нибудь без приключений на работу приходил? — улыбнулась Наташа.

— Приходил когда-нибудь, — гордо ответил Виталик, — и потом ещё когда-нибудь приду. Но речь не об этом. Что ж это у нас получается, а? Зимы ждала-ждала природа, весны ждала-ждала природа, где порядок, почему природа не соблюдает собственные дедлайны?

— Может, она зависла? — предположил Гумир, незаметно вырастая у него за спиной с кастрюлькой какого-то варева. Разуверившись в своих «кормильцах» (главным из которых был как раз Виталик), он упросил Константина Петровича выдавать ему немного денег наличными на питание и уже вторую неделю поражал воображение коллег блюдами, изготовленными в микроволновой печи буквально из ничего.

— А может быть, всё дело в том, что некоторые ответственные сотрудники безответственно забывают переворачивать календарь? — предположил Виталик.

— Так я же не одна здесь бываю! А календарь, между прочим, две недели был завешен вот этим, — возмутилась Наташа, указывая на очередной плакат, печально лежащий на столе.

— «Не понедельник начинается в субботу, а пятница продолжается в воскресенье», — прочитал Гумир. — Свежо! У трудоголика весеннее обострение?

— Я всё слышу! — предостерегающе произнёс Константин Петрович, элегантно выбираясь из-за кофейного автомата. — А поскольку я всё слышу, всё вижу, и насморка у меня тоже нет, то Гумиру ставится на вид то, что в рабочее время он расхаживает по приёмной с едой, которая, между прочим, пахнет едой и отвлекает остальных от рабочих мыслей, а посетителей может просто даже оскорбить. Виталику заносится с предупреждением его очередное опоздание по неуважительной причине, а Наташе... я тоже что-нибудь придумаю за то, что она сняла со стены плакат, для которого я и так с трудом нашёл место. Быстро все за работу! Через полчаса у нас летучка!

— А что вы... там делали? — запинаясь, спросила Наташа, указывая на кофейный автомат.

— Продумывал стратегию развития, разумеется, — величественно ответил Константин Петрович и, прихватив поверженный плакат, удалился из приёмной.

На самом деле он действительно размышлял о том, какие ещё существуют способы выжимания денег из вверенного ему проекта, но потом почему-то стал думать о Маше, как она там, в Париже, почему не звонила уже целую неделю, и сам не заметил, как заснул. А когда проснулся — решил понаблюдать за сотрудниками из укрытия, чтобы было чем стращать их, когда беднягам придётся, позабыв про все свои нужды и стремления, вкалывать ради того, чтобы претворить в жизнь очередную разработанную им стратегию.

Лёва заявился на работу сразу после Константина Петровича — то есть гораздо раньше обычного. Дело в том, что по понедельникам маленький яростный пиарщик испытывал смутную тревогу, ближе к вечеру перерождавшуюся в ядовитую злобу. А всё из-за того, что традиционная летучка у шефа разрывала его день пополам: только вроде бы пришёл, сел за стол, включил компьютер, развернул все документы и взялся за работу, как уже пора летать. После летучки возвращаешься с кучей новых идей и заданий, которые не терпят проволочек, телефон разрывается, почтовый ящик переполнен, какой-то важный человек дважды звонил на мобильный, не дозвонился и навсегда разобиделся. К тому же половина рабочего дня уже позади — и как, спрашивается, навёрстывать незавершенные утренние дела, особенно если московское начальство только что на голове не прыгает: чем это ты весь день занимался, почему ничего до сих пор не сделано? Какая ещё летучка? Что ты там забыл? Твоё начальство — здесь, в Москве, в следующий раз все вопросы сюда, пожалуйста. Нет вопросов? Тогда надо работать, чтобы они появились. Словом, ужас, кошмар и сплошная нервотрёпка. Но сегодня, покуда остальные сотрудники Тринадцатой редакции ещё только просыпались в своих мягких, тёплых постельках, Лёва успел расправиться со всеми делами, намеченными на утро. Удивительно легко работается, когда день ещё только-только начался и впереди масса времени. Затушив в пепельнице очередную сигарету (курение в рабочих кабинетах конечно же воспрещается строго, но если доказать Константину Петровичу, что оно повышает трудоспособность, то можно и покурить), Лёва обнаружил, что пачка почти опустела, а новую он то ли дома на столе оставил, то ли вообще забыл купить. С утра был такой неприятный снегопад — как будто не апрель на улице, а самый что ни на есть январь. Причём — поразительное дело — в середине марта уже почки на деревьях стали распускаться, лёд на Неве заскрипел и начал стремительно таять, и вдруг — бац, и снова морозы. Размышляя над климатическими метаморфозами, Лёва шустро натянул куртку и уличную обувь и бегом отправился к ближайшему ларьку.

— Эй, ты куда, летучка же скоро! — крикнула ему вслед Наташа.

— Успею, — бодро махнул рукой Лёва, даже не останавливаясь.

От дверей особнячка Тринадцатой редакции до вожделенного источника курева было семь минут туда и обратно, так что Разведчик особо не спешил. На обратном пути он даже решил немного прогуляться: вместо того чтобы свернуть в подворотню и привычно срезать путь, пошёл по улице, хотя погода, прямо скажем, к прогулкам не располагала. Давненько он тут не бывал: за это время на углу успели открыть бистро. До летучки оставалось ещё около получаса, а если учесть, что Виталиковой куртки на вешалке видно не было, то вполне может статься, что и все сорок минут.

Без особого интереса Лёва зашел в бистро и лениво огляделся по сторонам. Интересно, что все эти люди делают здесь в рабочее время? Наверное, у них нет ненормального московского начальства, уверенного в том, что стоит оставить подчинённого в покое хотя бы на пять минут, как он тут же примется отлынивать от работы всеми доступными ему способами. Вот же счастливчики! Лёва ещё раз взглянул на публику. Люди как люди. Кто-то болтал, кто-то делал заказ, кто-то доедал бизнес-ланч: скучно, неинтересно, — и всё-таки было в этом помещении что-то необыкновенное. Лёва прошел насквозь зал для курящих, и тут-то его чувствительное ухо подало сигнал о том, что где-то поблизости затаился носитель желания. Лёва набрал в лёгкие побольше воздуха, зажмурился и шагнул в зал для некурящих. В таких помещениях он старался не бывать: казалось, что сейчас его вычислят и выставят за пределы этой резервации. Ну, допустим, в данный момент он не курит. А если по карманам пошарить? Улики, одна другой страшнее, так и посыпятся: две зажигалки, полупустая пачка сигарет и две полных, свежекупленных, а где-то ещё и спички должны быть. Не хватает только портативной пепельницы, подаренной ему на прошлый день рождения сёстрами Гусевыми.

Однако довольно скоро Лёва и думать забыл о своём смешном опасении быть разоблачённым некурящими, потому что жжение в мочке уха усиливалось, вело его за собой, тащило, пока он наконец не достиг самого дальнего столика, за которым сидел невысокий, пухлый, румяный человек и неторопливо расправлялся с куриной ножкой.

— Вы тоже меня сразу узнали? — приветливо и чуть снисходительно спросил он у Лёвы.

— Ага, — выдавил из себя тот.

Случилось не самое приятное: носитель заметил его интерес и теперь будет смотреть в оба и датчик просто так прицепить не позволит. Если, конечно, не подсесть к нему и не завести какой-нибудь разговор. Ох, светские разговоры неизвестно с кем — это не самая лучшая идея, когда ухо так и жжёт! Но человек, кажется, сам был готов вести такие разговоры: оставалось только терпеть, поддакивать и ждать удобного случая.

— Просто ни шагу нельзя сделать, — пожаловался он, — уже лет двадцать прошло, а меня до сих пор узнают.

— Ну... — неопределённо улыбнулся Лёва, словно стесняясь своей назойливости.

— Садитесь, что уж с вами делать, — криво улыбнулся собеседник, указывая на свободное место напротив.

Лёва покорно присел. Со временем он научился укрощать — нет, не боль, но своё отношение к боли. «Это же на самом деле не нарыв, не ожог, не огнестрельная рана и не укус ядовитой змеи, — всякий раз мысленно успокаивал он себя, — это просто нервное. Скоро пройдёт. И следов никаких не останется! И лечиться не придётся».

Тем временем человек отодвинул тарелку в сторону и, выдерживая сценические паузы и интонируя там, где это необходимо, произнёс:

— Здравствуйте, товарищи. Это блюдо мне чрезвычайно понравилось. Я бы хотел повторить. Если вы, товарищи, считаете, что приготовить курицу так, что пальчики оближешь, способен каждый, то вы просто не пробовали этой сказочной курицы!

У двух пожилых дам, сидевших за соседним столиком, в глазах мелькнуло узнавание, на лицах написалось умиление, на устах заиграли улыбки: это импровизированное выступление им явно о чём-то напомнило.

— Что-то знакомое, — щёлкнул пальцами Лёва и глубоко вздохнул: боль его вышла на новый уровень. Теперь ухо словно пытались измельчить в крошечном блендере.

— А, так вы меня узнали, но не узнали, почему узнали! — обрадовался его собеседник. — Я же тот самый мальчик, который говорил басом.

— Ну конечно, — уверенно кивнул Лёва.

— Вот так проходит слава мирская, да. — Проницательный его собеседник сразу уловил чрезмерную демонстративность этого кивка. — Двадцать лет назад меня только и делали, что показывали по телевизору, а я исправно басил всё, что было необходимо. А потом я вырос, и оказалось, что ничего особенного во мне и нет. Все взрослые дядьки умеют говорить басом.

— А, точно! — наконец-то по-настоящему вспомнил Лёва. — У нас во дворе все вам завидовали. Но однажды мой папа услышал, как мы по очереди пытаемся вашим голосом сказать «Здравствуйте, товарищи!», и отругал нас за то, что мы верим во всякую антинаучную чепуху. Сказал, что за того мальчика из телевизора говорит какой-то дядя, ну, как за Хрюшу и Степашку говорят актёры. И что нам бы лучше делать уроки, и тогда, может быть, мы прославимся, когда вырастем большими.

— И вы, конечно, послушно шли делать уроки? — усмехнулся мальчик, который говорил басом.

— Я не шёл. Я ходил лёгкой атлетикой заниматься, потому что на борьбу меня не брали — говорили, маленький очень, трудно найти противников в одном со мной весе.

Лёва сам не понимал, почему он рассказывает об этом первому встречному — да ещё и носителю! Но было в нём что-то располагающее к откровенности — совсем как в Шурике, когда тот напяливает маску Попутчика и начинает внимательно слушать очередного клиента.

— Атлетика... — мечтательно закатил глаза носитель. — Здорово, наверное. Я ни в какие кружки не ходил. Куда бы я ни пошёл — везде меня узнавали, занятия останавливались. Даже в школе я иногда срывал уроки просто самим фактом своего присутствия, пока меня в специальную школу не перевели.

— В школу для знаменитостей? — уточнил Лёва.

— Для детей не самых обычных родителей, — уклончиво ответил носитель. — Тамошний народ видел и не таких, как я. А меня до сих пор узнают.

— А вам это нравится, похоже.

— Нравится? Нет, не нравится. Но и не трогает уже давно. Если бы нравилось — разве бы я сидел здесь, в углу, в зале для некурящих? Занял бы лучшее место воон там, видите, у окна — когда я пришел, там было ещё свободно, — и смолил бы в своё удовольствие. Вы, наверное, не курите, вам не понять, как неловко бывает, когда...

— Я не курю? — возмутился Лёва, вытаскивая из карманов весь свой курительный арсенал. — Ещё как курю. Просто там места не осталось совсем.

— Ой, какая этикетка интересная, выпуклая, — вдруг оживился его собеседник. — Я собираю спичечные коробки уже много лет, но такого чуда ещё никогда не видел.

— Это мне в одном клубе подарили на презентации.

— Слушайте, а переподарите этот коробок мне? — заискивающе улыбнулся мальчик, который когда-то говорил басом. Сейчас он был особенно похож на ребёнка: Лёва даже вспомнил одну музыкальную передачу, в которой этот мальчик совершенно самостоятельно объявлял номера, непринуждённо шутил с взрослыми артистами и прекрасно держал зал.

— Сейчас, только одну спичку себе на память оставлю, — засуетился Разведчик. Датчик уже был у него в рукаве: положить его в коробок будет очень просто.

— Да спички мне и не нужны, мне нужен сам коробок, — заулыбался носитель. — Всё-таки как полезно быть знаменитостью! То коробки спичечные дарят, то бесплатно обедами кормят. Вам ведь правда не нужна эта вещь, я ведь её у вас не выпросил, верно, вы мне её сами отдали?

— Конечно сам. И с огромным удовольствием! — с облегчением выдохнул Лёва, сгребая со стола сигареты и зажигалки и распихивая их по карманам. — Вы извините, мне теперь нужно идти, я на работе уже должен быть.

— Надо же, я и не знал, что это в принципе технически возможно! — не слушая его, ворковал носитель, нежно поглаживая указательным пальцем левой руки спичечный коробок, начинённый датчиком.

Лёва выскочил на улицу; боль исчезла, будто её и не было, зато снег пошёл опять, но хотя бы утих ветер, и можно было закурить, забыть о пережитом, расслабиться. Теперь, даже если он немного опоздает на летучку, никто не придерётся: работа сделана, сделана чисто, носитель ничего не заподозрил и сам, своими руками, взял контакт.

Если другим сотрудникам Тринадцатой редакции всегда приходится выслушивать нотации Константина Петровича на предмет того, что отлучаться с работы можно только по предварительной договорённости со всеми коллегами, с письменного разрешения шефа и так далее, то Лёве его внезапные исчезновения сходят с рук. И даже не потому, что господин коммерческий директор побаивается пудовых кулаков Разведчика: да, он их побаивается, — но, когда дело касается нарушения трудовой дисциплины, он становится бесстрашен и непоколебим. Просто Лёва, как всем доподлинно известно, находится в некоторой мистической зависимости от носителей: если ухо предупреждает его о том, что клиент рядом, то ноги ещё задолго до этого приносят в нужный квадрат. Получается, что он вроде как не по своей воле сбегает с работы, а бредёт себе потихонечку на зов очередного бедолаги, попавшего в сети своего иссушающего душу желания. Даже Наташа не может понять, как это у Лёвы получается. Сама она никогда заранее не чувствует, что ей предстоит встреча с носителем, и каждый раз пугается своей странной реакции: капризного раздражения, переходящего в тупую злобу.

Словом, когда сотрудники Тринадцатой редакции собрались на летучку и обнаружили, что Лёва исчез, не сказав куда и зачем, никто особенно не удивился. Мобильный телефон стремительный Разведчик, разумеется, оставил на своём рабочем столе, и бедный аппарат напрасно надрывался, раз за разом повторяя закольцованный фрагмент из популярной баллады группы Metallica.

«Ждём пятнадцать минут — и начинаем. Посмотрите, чем мы будем торговать», — объявил Даниил Юрьевич и исчез, оставив всю компанию в своём кабинете, наедине со свеженькими сигнальными экземплярами будущих бестселлеров.

Пока Константин Петрович и сёстры Гусевы — крошечные интеллигентные старушки Галина и Марина, до зубов вооружённые колющими, режущими и прочими убивающими предметами, — обсуждали очередной спущенный из Москвы план, остальная компания и в самом деле потянулась к книгам.

— Ничего выдающегося, — констатировал Денис, едва взглянув на них, — очередные личные записки, замаскированные под вымышленные истории. Почемуто многие писатели любят писать о себе. А мне как читателю это надоело. Пусть пишут обо мне!

— А ты возьми и сам о себе напиши, — предложила Наташа.

— Мне нечего сказать человечеству и нечем его заинтересовать.

— Не знаю. Йозеф Бржижковский, к примеру, часто пишет о себе — а мне нравится, — вмешался Виталик.

— Ты фанат, тебе от него что угодно понравится, — парировал Шурик.

— Ну не на пустом же месте я стал фанатом, правильно? Но знаете, он пишет о себе довольно жёстко, правдиво, часто очень смешно. Я бы не хотел, чтоб точно так же он писал обо мне. Спасибо, мне хватило личного общения!

— Тогда, кажется, картина проясняется, — с интонациями опытного лектора сказал Шурик. — Читатель, представленный в этой комнате, хочет, чтобы писатель смеялся над собой, писателем, а восхищался им, читателем. И тогда все будут довольны.

— Я вовсе не предлагал считать мои читательские требования эталонными, — запротестовал Денис.

— Не волнуйся, — успокоил его Виталик, — посчитали не только тебя, но и меня. А я совсем не против того, чтобы меня записали в совершенные единицы измерения, всё равно чего.

— Единицы измерения необязательности, например, — предложил Денис.

Виталик изобразил на лице задумчивость: вроде бы его тут хотят обидеть, и надо на это как-то отреагировать. Но мало ли, чего «они» хотят, он и не подумает обижаться, не подписывался он исполнять такие глупые желания.

— Вот вы ещё поссорьтесь! — Шурик моментально вклинился между Денисом и Виталиком. — Сморите лучше, какая книга интересная. Состоит из одних цитат. Так разве можно?

— Не только можно, но и модно! — тоном эксперта ответил Денис. — Сейчас в моде искусство коллажа. Поскольку ничего нового придумать уже невозможно, то авторам приходится как-то выкручиваться. Отрезал тут — приделал там. Выдал за своё.

— Так вот чем занимается одна моя подруга! — обрадовалась Наташа. — Она покупает на рынке три разноцветные футболки, самые дешёвые, без картинок. Разрезает их на три части. А потом сшивает вручную, толстыми цветными нитками. И продаёт потом в Интернете в десять раз дороже. Хотя на выходе получаются те же самые три футболки, только немного в другом порядке. Но бизнес её процветает.

— Слушай, а я бы не отказался от такой футболки! А с цветами ямайского флага у неё есть? — тут же заинтересовался Шурик, — А она их вдоль или поперёк разрезает?

— Забудьте о футболках — не сезон пока, — перебил его Виталик, размахивая следующей книгой. — Лучше скажите: кто-нибудь из вас слышал, чтобы в реальной жизни один человек говорил другому: «Катиська ты ко всем чертям»? Вас, например, когда-нибудь посылали к ним катиться?

— Вроде нет, — немного подумав, ответил Шурик. Наташа и Денис в ответ только молча помотали головами.

— Меня тоже. И в этом наше счастье. А то представляете, каково это: собрались все черти, их вдруг кто– то оторвал от важного дела: обжарки убийц до золотистой корочки, пассерования растлителей, тушения воров в соусе из клятвопреступников и так далее. Они недовольны, крутят головами, требуют объяснения. А никто ничего объяснить не может, черти только прибывают. Вы помните условие: нам нужны абсолютно все черти, иначе проклятие не подействует. И тут один самый глазастый чёрт видит: из приёмного окна — ну, вроде как на почте бывают — выкатывается такое нечто. «Ты кто? Тебе чего здесь надо?» — спрашивает самый глазастый чёрт. «Да вот. Мне сказали, чтобы я к вам катился!» — «Знаешь, что? — свирепеют остальные черти. — Катись-ка ты обратно. Не торопись только особо, по дороге можешь прошвырнуться по всем кругам ада».

— Звучит очень зло и цинично, — заметила Наташа.

— А это тоже модно, — огрызнулся Виталик, — общество перепотребления обожает циничных авторов.

— К сожалению, — согласился Шурик, — даже слишком. Таких, которые — раз, раз — попирают всё доброе и светлое. Вам сказали, что надо надеяться на хорошее? Ни фига! Они обманули вас! Давайте, ломайте свою жизнь поскорее, вам нечего больше терять. Унывайте, это же так круто! Считается, что если циничный — то умный. Жизнь его била-била — не разбила. Мир его ловил-ловил — да не поймал. Почему же побитость жизнью приравнивают к жизненной мудрости? Кто-то когда-то обжёгся на молоке и дует теперь на воду. Демонстративно дует, чтобы никто не подумал, будто он может ещё раз попробовать это молоко! А молоко давно остыло, из него, может быть, уже кефир сделали, сыр, творог. Едят и нахваливают. А циничный наш даже и не смотрит в его сторону. На что ему сдался этот сыр?

— Да нет, всё правильно, — неожиданно резюмировал Виталик. — Пусть будет много таких авторов. Народу-то на земле ещё больше. Сыра на всех не хватит. Я, например, не готов ни с кем делиться своим честно заработанным сыром. Каррр!

— Ой, продолжение вышло! — взвизгнула Наташа, выуживая из-под юбилейной пятидесятой допечатки «Оздоровления с помощью табака и алкоголя» толстенький том с драконами и магами на обложке. Она раскрыла книгу на середине, прижала к груди, полистала и не смогла сдержаться — начала читать вслух: — «И тогда он поклялся страшной клятвой, что вернётся сюда, на это же самое место, через триста лет и три дня и возложит корону на голову потомка Светлой династии». Вау!!! Он всё-таки нашёлся!

— Кто бы сомневался, иначе бы не было интриги. А вот интересно, чем страшная клятва, которой на этот раз поклялся Седой Колдун, отличается от просто клятвы, которой он клялся в предыдущей книге? — проявил неслыханное знание предмета Шурик. — Когда он страшно клянётся, он что — страшными ногами топочет, страшными зубами скрипит?

— А чего он клянётся-то всё время? Захотел возложить корону — возлагай! Через триста лет даже свидетелей твоей клятвы не останется, — вмешался Виталик. — Это чтобы не забыть, — предположил Денис. — Ежедневника-то у него не было. А если поклянёшься, тем более страшно поклянёшься, то наверняка не забудешь.

— Ну да. А если и забудешь — то люди легенды об этом сложат, напомнят, — согласился Виталик. — Чем страшнее клятва — тем больше легенд. Надо вообще всех вокруг запугать своей клятвой, только так, чтобы они от страха дар речи не потеряли, — и тогда можно быть спокойным. Слушайте, как вы думаете, если я страшно поклянусь никогда больше не опаздывать на работу, это мне поможет?

— Это ему поможет, — шёпотом сказала Наташа, указывая глазами на Константина Петровича. — Он тогда тебя будет в два раза больше ругать: за то, что опоздал, и за то, что нарушил страшную клятву.

— Я всё слышу! — обиженно отозвался Цианид, моментально оказываясь рядом. — Прекратите сочинять обо мне мифы и легенды, я же не самодур, в самом деле. Кстати, объявленные шефом пятнадцать минут прошли, а Лёвы всё нет. Придётся его всё-таки подвергнуть административным санкциям.

— Конечно же ты не самодур, нет, что ты, — преувеличенно эмоционально всплеснул руками Даниил Юрьевич, появляясь за спиной у спорщиков. В последнее время он окончательно потерял бдительность: сквозь стены ходил, неожиданно исчезал и появлялся, даже облик иной раз менял — и всё это на глазах у сотрудников.

Считается, что живым — даже если они всё знают и понимают — не стоит лишний раз лицезреть такие трюки, ради их же блага. Но шеф Тринадцатой редакции уверен, что иной раз лучше свалиться буквально на головы подчинённым, чем позволять им тратить жизнь на бесконечные и утомительные споры о трудовой дисциплине.

Мунги с удивлением взглянули друг на друга: мол, что это мы, в самом деле, заняться нам, что ли, нечем? — и стали неторопливо рассаживаться вокруг заваленного книгами стола.

— А раз ты не самодур, то позволь узнать, чем вызвана эта элегическая печаль, неуместная на столь волевом и лаконичном лице? — миролюбиво продолжал шеф.

— Да всё нормально, — мотнул головой Константин Петрович, но лицо своё на всякий случай ощупал, — просто я хотел одну организацию развести на безвозмездную помощь. Хорошее же дело — культуру в нашем лице поддержать, я так считаю. А там один такой тип работает, ушлый, изворотливый, типичный проходимец, Иваном Андреичем зовут. Так вот, он с какой-то стати вздумал разводить на безвозмездную помощь нас!

— Нашла коса на камень, — хихикнула Галина Гусева. — Так что, неужели он тебя перехитрил?

— Куда ему! — отмахнулся Цианид. Видно было, что он уже жалеет о том, что начал этот разговор.

— То есть, всё-таки ты его поборол? — не отступалась старуха.

— Если бы.

— Стоп, а чем дело-то кончилось? — заинтересовался шеф.

— Чем-чем? Честным и благородным взаимовыгодным сотрудничеством, — разочарованно махнул рукой Константин Петрович.

— Так это вроде... Ну, хорошо же? Все же от этого выиграли, разве нет? — удивлённо произнёс Даниил Юрьевич.

— Организации-то выиграли. А вот мы с Иваном Андреичем — проиграли.

— Это называется гордыня, дорогой товарищ! — заявил Виталик.

— Это, товарищ дорогой, называется профессионализм! — отрезал Цианид. — Когда я упускаю выгоду, мне становится так стыдно, будто я совершил какое-то преступление. Деньги ведь были уже практически у меня, у нас в руках. Если бы не этот проныра Иван Андреевич... Что за человек — без мыла в зад ницу влезет!

— И где он после этого окажется? — с интересом спросил Виталик.

— Э-э-э? — строго посмотрел на него коммерческий директор.

— Ну, после того, как влезет?

— Ммм... — Константин Петрович свёл глаза к переносице и последовательно представил себе весь процесс. — В заднице?

— Ага, — довольно кивнул Виталик. — И что, это реально такое клёвое место, в котором всем обязательно надо быть, что ты ему завидуешь?

— Завидуй, завидуй, всем завидуй! — в кабинет бодро вошёл Лёва и, отвесив Виталику комический поклон, положил перед ним конвертик с контактом. — Ты нужен мне для дела. Вот этого. Срочно.

— Да, сэр, есть, сэр, — отвечал Техник, не двигаясь с места. — Мне бежать прямо щас или всё же предварительно стереть пыль с ваших ботфортов своим носовым платком?

— Всем стоять, никуда никому не бежать, — раздался знакомый голос, — Лёва, ты тоже сядь.

Нет, ну это уже чересчур для одного дня. Сначала начальник, любимый, дорогой, единственный и всемерно уважаемый, исчезает и появляется на глазах у всего коллектива, словно какой-то Дэвид Копперфильд, а потом вдруг ни с того ни с сего за столом обнаруживается ещё и Кастор. Который не просто появился из ниоткуда, но ещё и обставил всё так, будто он сидел тут с самого начала, просто его никто не заметил. Кстати, кто его знает, может быть, сидел и наблюдал. В такие моменты всем мунгам — даже бедовым сёстрам Гусевым, даже безупречному Денису — становилось немного стыдно за какие-то свои мысли, действия, чувства, недостойные или же просто мелкие. Ведь Кастор — если потребуется — способен видеть не только эти мысли, не только чувства, но и причины, их породившие. А ну как он однажды не выдержит и скажет: «Константин Рублёв, вон из класса!»

— Константин Рублёв, оставайся в классе, защиту я сделал уже, — усмехнулся Кастор, подошёл к окну, поднырнул под жалюзи, поглядел, что за ними скрывается, убедился, что ничего предосудительного, и продолжал:

— К остальным тоже никаких претензий, успокойтесь. Какие вы всё-таки впечатлительные — смех, да и только. Неужели я когда-то был таким же?

— Ещё и не таким, — вступился за свою команду Даниил Юрьевич.

— Что ж, предоставим слово «Мистеру Невозмутимость-1918»! — Кастор сделал приглашающий жест в сторону шефа Тринадцатой редакции. — Сердечный приступ, унёсший жизнь верного мужа и добродетельного отца, прервал славный путь... И так далее. А теперь к делу, люди мои. Все знают, что вы — самые лучшие работники на этом континенте.

Услышав такую похвалу, «люди» приуныли: они уже сталкивались с такими шуточками. Если Кастор кого-то хвалит, да ещё и не за дело, а просто так, по совокупности заслуг, значит, жди либо выволочки, либо задания повышенной сложности.

— Да чего вы так перепугались-то? — игриво спросил этот страшный человек. — Я всего-навсего хочу открыть вам тайну, которую вам знать не положено. А вы взамен поможете решить одну небольшую проблему — и мы квиты. Ну, кто хочет узнать тайну? Кому не интересно — те могут пока посидеть в приёмной.

Любопытных людей среди сотрудников Тринадцатой редакции оказалось больше, чем осмотрительных. Денис и Константин Петрович грустно и понимающе переглянулись, но остались сидеть на своих местах, потому что покидать команду в такой момент было глупо: всё равно «небольшую проблему» придётся решать всем вместе.

— Я никогда в вас и не сомневался, — удовлетворённо кивнул Кастор. — Слушайте, да что вы сидите, как на приёме у генерал-губернатора? Расслабьтесь, можете походить по комнате. Всем, кому мои слова покажутся преувеличением или шуткой, я даже рекомендую встать с места, подойти вот к этому окну и убедиться самостоятельно в том, что...

— ...что к нам прилетели зелёные инопланетные слизни, — шепнул Виталик на ухо Шурику. Вернее, думал, что шепнёт, но в наступившей тишине его голос прозвучал слишком громко. Когда шутишь в обществе мунгов второй ступени и выше, убедись сначала, что они оценят твои шутки.

— Сейчас все поаплодируют, и я продолжу, — плотоядно улыбнулся Кастор. — А? Никто не хочет аплодировать? Жалость-то какая! А по-моему, очень смешно. Разве нет?

— Ну всё, извините, я заткнулся, и дальше тоже буду молчать, — жалобно пискнул Виталик, втягивая голову в плечи.

— Так вот, люди мои, все вы, наверное, обратили внимание на погоду за окном. А также на какую-то внутреннюю сонливость и вялость. А ну-ка быстро колитесь: обратили внимание или нет?

Мунги в ужасе посмотрели друг на друга: с этой проблемой каждый из них пытался справляться в одиночку, не раскисая при всех и поражая излишне демонстративной бодростью наблюдательного Даниила Юрьевича.

— Причём навалился на вас этот груз сейчас, в апреле, а в марте — помните, да? — всё было куда как радужнее, — уже чуть менее суровым тоном уточнил Кастор.

— Это мы своим унынием всю погоду испортили? — схватился за голову Шурик.

— Это из-за календаря, который я забыла перевернуть? — высказала свои тайные опасения Наташа.

— Так-так, хорошо, — потирал руки Кастор. — Кто ещё готов взять на себя ответственность? Не вижу энтузиазма. Что, всё? Больше нет версий? Слабовато. Тогда слушайте тайну, которую вам не положено знать. У нелюбопытных есть последний шанс выйти вон. Раз. Два. Три. Всё, вы попали, друзья мои. Ну, начнём с того, что в мире существует немало секретных организаций, вроде нас и наших закадычных врагов шемоборов. О некоторых даже я не знаю, а уж вы — и подавно. Об одной из них я вам сейчас расскажу. Слушайте внимательно, переспрашивать нельзя, записывать строго запрещается, обсуждать это друг с другом после моего ухода — тем более.

— А как же мы тогда будем разрабатывать стратегию? — осторожно поинтересовался Константин Петрович.

— Делайте вид, что обсуждаете своих носителей. И ставьте защиту. А теперь попробуйте на некоторое время обратиться в слух и не перебивать меня хотя бы минуту. Итак, организация, которой вы должны помочь, помимо всего прочего, каждый год назначает Модель Событий. С помощью системы случайных чисел, принцип действия которой нас мало волнует, они произвольно выбирают на Земле человека, который целый год будет этой самой Моделью Событий. Его здоровье, настроение и жизненные обстоятельства станут уменьшенной моделью того, что происходит со всеми жителями планеты. Ну, скажем, если Модель Событий — дряхлый старик, миллионер, то с большой долей вероятности весь год будет умеренно пасмурно, дождливо и безрадостно, но зато никаких серьёзных потрясений и конфликтов не случится.

— А если он умрёт? — тихо спросила Наташа. — То мы все тоже умрём?

— Ещё чего! Если умрёт — ему тут же подыщут замену. А вот если бедняга тяжело заболеет или впадёт в маразм — тут уж всем не поздоровится. Чума, холера и прочие радости покажутся просто жалким насморком.

— Ужас какой, — снова не удержалась Наташа, — Но если всё это так случайно, то мы в любой момент можем...

— Ну да, такая возможность есть. Впрочем, сейчас речь не об этом. Ребятам, которые приглядывают за системой случайных чисел, нельзя вмешиваться в ситуацию, да они и не имеют таких возможностей, тут только первая ступень способна что-то сделать, а у них нет ни одного сотрудника ниже третьей. Однако им не запрещено влиять на ситуацию исподволь. Например, находить каких-нибудь исполнителей на стороне, ну вроде вас, и аккуратно направлять их в нужную сторону. Обычно исполнитель понятия не имеет о том, что он, ни больше ни меньше, стоит на страже мира и спокойствия. Но с вами — другая история. К сожалению, для того чтобы вы начали работать в полную силу, перед вами приходится раскрыть все карты. Ну вот, я их почти и раскрыл перед вами. Модель Событий этого года живёт в Санкт-Петербурге. Это девушка, вполне обеспеченная и, кажется, не особенно подверженная заболеваниям. Но она холодна и непреклонна — и столь же холодна и непреклонна теперь наша погода. К тому же нынешняя Модель Событий прогнала своего возлюбленного, впала в анабиоз и ведёт исключительно энергосберегающий образ жизни, что неминуемо отражается на всём человечестве.

— Хорошая модель для подражания нам досталась! — не удержался Шурик. — Она, видимо, прогнала его совсем недавно. Погода-то буквально на днях испортилась.

— Она совсем недавно стала Моделью Событий, — пояснил Кастор. — Если совсем точно — первого апреля. Так, не вижу улыбок на ваших обаятельных физиономиях. Здорово я вас запугал, ай да я. Да нет, улыбаться можно, расслабьтесь, тайна всё равно раскрыта, терять вам уже нечего.

— А это всегда первого апреля случается или только нам так сказочно повезло? — храбро поинтересовалась Марина Гусева.

— Это всем так сказочно везёт. Думаете, чудесные традиции, связанные с первоапрельскими шутками и дуракавалянием, возникли на пустом месте? Нет, конечно. Это было придумано и внедрено нарочно, чтобы особо наблюдательные граждане списывали все несоответствия и несуразицы на День дурака.

— Но ведь многие серьёзные деловые люди не обращают на этот дурацкий праздник никакого внимания! — не удержался Константин Петрович.

— При этом они отдают себе отчёт в том, что балбесы-окружающие надуют их вне зависимости от этого, — сказал Кастор.

— Странно, что эта смена караула не привязана к восточному календарю. Или хотя бы к празднованию Нового года, — задумчиво проговорил Денис.

— Э, нет. В эти дни и так происходит достаточно, незачем их нагружать ещё и сменой Модели Событий, — остановил его Кастор. — Кстати, вам не нужно проводить мозговой штурм на тему: «Что было бы, если бы системой случайных чисел заведовал я». От вас в данной ситуации требуется немного: сделать так, чтобы погода на улице соответствовала календарной и чтобы всеобщая вялость сменилась чем-нибудь более осмысленным. Координаты Вероники — так зовут нашу Модель — я положу вот сюда, на стол Даниила Юрьевича. По сути — обычный датчик, разницы никакой. И работайте, пожалуйста, так, как вы работаете с носителями желаний: старательно, но без фанатизма.

— А можно узнать, как выглядит эта Вероника? — спросил Лёва.

— Ну вот так примерно, — Кастор замер и медленно начал менять очертания: казалось, что в кабинет Даниила Юрьевича заглянула жизнерадостная юная галлюцинация, слабо представляющая, кем она хочет стать, когда вырастет. Наконец Кастор перестал клубиться, и вот уже на его месте стоит высокая статная блондинка: нос задран к потолку, руки скрещены на груди, на губах ехидная улыбочка. То ли только что убила какого-то несчастного одним взглядом, то ли собирается это сделать с минуты на минуту.

— Ты откуда здесь такая взялась, а? — тут же вскочила на ноги Галина Гусева, но вместо суровой незнакомки перед ней уже вновь стоял улыбающийся Кастор.

— Словом, вот такой тяжелый случай, — развёл руками он.

Галина Гусева молча осыпалась на своё место.

— Прямо Супермодель Событий! — восхищённо протянул Виталик, позабывший о том, что он обещал молчать. — Получается, что вы можете как угодно выглядеть?

— Я и выгляжу как угодно, — коротко ответил Кастор. — Как мне угодно.

— Да, но почему именно так? — Техник, казалось, не замечает, что этот разговор не слишком приятен его собеседнику. — Вы могли бы выбрать какую-нибудь другую внешность.

— Мог бы. Но когда ты невысокий такой, упитанный недотёпа, который вечно улыбается, окружающие к тебе относятся несерьёзно. И даже забывают о субординации.

— Разве это хорошо? — вмешался Константин Петрович (он считал, что забывать о субординации — возмутительно).

— Это плохо только в одном случае — если ты действительно недотёпа. А во всех остальных — вполне приемлемая маскировка. Тебя не принимают всерьёз, перед тобой не притворяются — и это очень удобно, экономит массу сил.

— А какой вы на самом деле? — злостно продолжал нарушать субординацию Виталик.

— На самом деле? На самом деле я давно мёртвый. Зрелище так себе. Есть желающие взглянуть?

— Спасибо, мы имеем кое-какое представление, — за всех ответила Марина Гусева, — особо любопытным можем показать. Наглядно. На материале заказчика.

— А почему же тогда Трофим Парфёнович выглядит так... устрашающе? — не отступался Виталик. — Ведь он тоже мог бы...

— У него другие функции — вы должны его бояться и не доставать дурацкими вопросами, как меня. И потом — разве он выглядит устрашающе? Довольно роскошный старец получился, по-моему. Но я передам ему твои слова, непременно передам.

— Да это вовсе не обязательно, я так, комплимент хотел сделать, просто неудачно получилось, — струхнул Виталик. — У меня остался ещё один дурацкий вопрос — и всё. Это вообще сложно — менять себя на глазах у всех?

— Сложно поддерживать хоть какой-то облик. Поначалу. Ты такой, каким ты себя представляешь. Если воображение богатое, представишь как положено — и будешь меняться, расти, стареть вместе со своей выдуманной оболочкой. А если воображение слабое или тебе наплевать на то, как ты выглядишь, можешь недосчитаться руки, ноги или ушей — ну, забыл просто о них, бывает. А когда привыкаешь казаться хоть кем-то, то дальше можешь притворяться кем угодно. Если будешь задавать так много вопросов не по существу, то сможешь овладеть этой техникой гораздо раньше, чем планируешь. На этом я, увы, буду вынужден покинуть вас, мои любознательные друзья.

Сказавши это, Кастор неожиданно превратился в Виталика и тут же лопнул, как воздушный шар, разлетелся на тысячу лоскутков, которые через мгновение растаяли в воздухе, не достигнув пола.

— Красивый салют, — протянула Галина Гусева, — надо бы разузнать методику его изготовления.

— Не надо, — тряхнул головой Виталик.

— Ты хоть понял, что был на волосок от гибели? — строго спросил у него Константин Петрович.

— Наверное, был, — беспечно ответил Техник и почесал в затылке, — но волосков в моей замечательной шевелюре ещё много, так что, думаю, шансов уцелеть у меня будет побольше, чем у вас.

Вероника была натуральной блондинкой. Такой, знаете, светло-светло-русой красавицей, гордо шагающей по улицам, как бы с вызовом: мол, да, я блондинка и горжусь этим. На самом деле никакого вызова Вероника никому бросать не собиралась. Но, глядя на её узкие солнечные очки с антибликовым, антистрессовым, антирадарным, антиударным и ещё антикакимто покрытием ( из лучшего в городе салона, разумеется), на чуть иронично поджатые губы, на гордо вздёрнутый нос, каждый второй мужчина ставил поспешный диагноз: «Стерва, и не лечится». На самом деле Вероника вовсе не была стервой. Временами она могла продемонстрировать характер, но исключительно в рамках приличия и строго по делу, а общение предпочитала конструктивное и без лишних эмоций.

Контакт, который оставил Кастор, действительно ничем не отличался от обычных контактов, которых Виталик повидал на своём веку уже бесчисленное количество, так что вскоре Константин Петрович уже точно знал, где в этот момент лучше всего будет найти носителя, то есть, простите, Модель Событий.

Как и положено всякой приличной деловой леди, Вероника принимала поздний бизнес-ланч в небольшом уютном ресторанчике неподалёку от работы. Вообще-то ей вполне комфортно было обедать в одиночестве, но буквально пару часов назад очередная подружка напросилась составить ей компанию. Подружке конечно же интереснее всего было узнать, как именно Вероника рассталась со своим бывшим, что сказал он, а она, а он, а она, чем дело закончилось и как же теперь жить дальше. К её огромному сожалению, Вероника была достаточно немногословна и недвусмысленно дала понять, что её больше интересует текущее состояние дел на бирже. (В самом деле, интересная тема — для тех, кто разбирается в вопросе. Подружка, к сожалению, не разбиралась.) Так что к тому моменту, как Константин Петрович, преодолевая пробки, подъехал на автомобиле Даниила Юрьевича к дверям ресторана, девочковый разговор практически подошёл к концу.

— Ну, дорогая, теперь мы будем чаще встречаться, — громко заявила подружка, поднимаясь из-за стола. — Дома-то одной небось скучно сидеть. А так погуляем, глядишь, найдём себе новых, а? При нашей-то сказочной красоте и невообразимом интеллекте разве может быть по-другому?

— Дома одной неплохо, — ответила Вероника, — весь беспорядок сразу куда-то делся.

— Да ладно! Неужели ты по нему совсем-совсем не скучаешь?

— И что мне это даст?

— Тоже верно. Ну, я полетела. Погода, конечно, отвратительная, но это даже и к лучшему, когда расстаёшься с любимым. Никто не бродит по улицам, обнявшись, не разрывает сердце. Чао, Веронюшка!

Вероника задумчиво помахала ей вслед рукой и попыталась вспомнить, сколько раз — тридцать восемь или сорок два — она просила не называть её Веронюшкой.

Константин Петрович стоял у входа, силясь придумать хоть какой-нибудь логически обоснованный повод для того, чтобы подойти к Модели Событий и попробовать завести с ней разговор. У несгибаемого коммерческого директора Тринадцатой редакции слегка дрожали коленки. Они задрожали ещё сильнее, когда Вероника, глядевшая, казалось, куда-то в сторону, поднялась с места и подошла к нему.

— Узнаёшь меня или нет? — вполне дружелюбно спросила она. — Ты — Костя Рублёв из сто семнадцатой группы, так?

— А ты — Вероника, — легко ответил тот, потому что заранее знал правильный ответ. И тут же изменился в лице. — Слушай, а ты ведь и вправду Вероника. Ничего себе!

Более сомнительный подарок судьбы и представить себе было сложно: эта роскошная строгая дама была без памяти влюблена в него, балбеса невнимательного, на первом и втором курсе, а он, зубрила бессмысленный, был уверен, что они просто друзья.

— Ты очень изменилась... к лучшему, — промямлил Константин Петрович, борясь с желанием выставить защиту и, укрывшись под нею, убежать прочь от этой нелепой ситуации.

— Я ни капли не изменилась, — улыбнулась в ответ Вероника. Вот уж ей-то было комфортно и легко. — Просто я больше не стесняюсь при тебе быть собою. Я теперь вообще никого не стесняюсь!

— Тебе это очень к лицу.

— Н-да? — с сомнением в голосе произнесла Вероника. Причём по интонации было понятно, что в своей собственной неотразимости она нисколько не сомневается, а вот искренность собеседника ставит под сомнение. — Подозреваю, что ты, так же как и я, манкируешь встречами однокурсников. Я собираюсь ещё кофе с плюшками выпить, так что присаживайся ко мне, если хочешь. Или будешь просто стоять?

— Да, у меня образовалось свободное время между встречами, решил попить чего-нибудь согревающего и безалкогольного, — быстро сориентировался Константин Петрович.

— Из всего вышесказанного делаю вывод, что ты неплохо устроился. Поздравляю.

— Спасибо. Ты, надо полагать, тоже.

— Да. Только автомобиль всё никак не соберусь поменять. У тебя, кстати, какой?

— «Бентли», — ровным голосом ответил Константин Петрович, хотя душа его в этот момент пела и ликовала. — Вон там за окном стоит, видишь?

— Очень неплохо, — кивнула Вероника с видом педагога, вписывающего в зачётку слово «хор.». — По– моему это немного чересчур, но, говорят, отличная машина. А я ведь думала о тебе на днях.

— Ничего себе! — вздрогнул Константин Петрович. Вот будет номер, если ради спасения мира, ну или, по крайней мере, климатического равновесия на планете ему придётся ответить ей взаимностью. Это, конечно, будет исключительно рабочее задание, ничего личного. Но, может быть, Маша одна не справляется там, в Париже, и ей срочно, буквально сейчас, нужна помощь? Он готов сорваться и прилететь, а спасение мира... Ну, есть же ещё Лёва, Виталик и Шурик.

— Да, вспоминала. Думала, каким ты стал, чем занимаешься, как я на тебя отреагирую, если случайно встречу где-нибудь.

— Ну и как? — осторожно спросил Константин Петрович, высматривая путь к отступлению.

— Нормально. В смысле — хорошо. Удачно всё получилось, мне кажется. А ты как считаешь?

— Да, очень. Знаешь, я случайно оказался свидетелем вашего разговора с той барышней, которая только что шустро выпорхнула на улицу.

— Это моя подруга, она да, достаточно проворная, но не такая глупая, как кажется с первого взгляда.

— Я не об этом. Просто я, кажется, случайно услышал что-то...

— Ну, так никто ведь не мешает тебе это «что-то» забыть, — мягко, но с нажимом приказала Вероника.

— Я уже почти забыл. Просто знаешь, я тоже переживаю разлуку... как бы это сказать... Короче, моя девушка уехала работать в другую страну, и неизвестно, когда вернётся, а я не могу последовать за ней.

— А погода, конечно, не соблюдает взятых на себя обязательств, — глянув за окно, проговорила Вероника. Константин Петрович ошалело проследил за её взглядом. Снова пошёл снег. Он крупными хлопьями падал на асфальт и на припаркованные автомобили, совсем как в рождественской сказке, заявившейся к детям в апреле. Только вот беда — дети выросли уже.

— Да, погода не фонтан, — согласился он.

— Кстати, только между нами, у тебя в подчинении сколько человек? — неожиданно спросила Вероника.

— Се... Де.. Двадцать пять! — брякнул Константин Петрович.

— Н-да? — скептически поджала губы Вероника и снова поглядела в окно, на автомобиль Даниила Юрьевича.

— А сколько надо?

— Нисколько не надо, — покачала головой Вероника. — Мне мои сорок с лишним остолопов надоели уже так, что я иногда подумываю за диссертацию взяться и послать всех подальше. Ладно. Кофе пить мне что-то уже не хочется. Была рада и всё такое. Пиши, если что, а я пойду, пожалуй.

На столе моментально возник и тут же исчез счёт, а перед Константином Петровичем появилось меню. Вероника ушла, оставив официанту разумные чаевые, а своему бывшему однокурснику — визитную карточку со столь впечатляющими названиями фирмы и должности, что идея спасать мир при помощи любви уже не казалась господину коммерческому директору слишком искусственной. Хотя, если сказать по правде, задание он провалил. Вряд ли эта новая Вероника, роскошная, строгая и неприступная, заинтересуется человеком, который хоть и разъезжает по городу на почти что эксклюзивном автомобиле ручной сборки, но при этом руководит всего какими-то двадцатью пятью жалкими человечишками, из которых настоящими, не вымышленными людьми являются только шестеро (ну хорошо, пускай семеро, если считать Гумира).

Когда Константин Петрович вышел на улицу, от пушистой рождественской сказки не осталось и следа. С неба падал мокрый снег пополам с дождём, дул сильный, пронизывающий ветер. Хороший, свежий весенний ветер, заблудившийся в снегах.

На улице была настоящая апрельская вьюга. Наташа смотрела на неё, прижавшись носом к оконному стеклу, и не могла оторваться, хотя, говоря по-честному, дел у неё было достаточно. Но дела могут подождать, правда-правда, а снежная симфония наверняка вот-вот закончится. Наташа вспомнила, как они летом все вместе ходили смотреть на танцующие под музыку фонтаны; нашёлся бы сейчас какой-нибудь сумасшедший осветитель и добавил бы в этот кружевной калейдоскоп разноцветных лучей. Впрочем, тогда бы она просто поселилась на подоконнике, а это пока не входило в её планы. А природа будто нарочно расстаралась, пытаясь произвести на неё впечатление. Сначала с неба летели белые перья. Они кружились в воздухе, медленно опускались на землю и обещали покой и умиротворение. Вскоре перья превратились в восхитительные хлопья белой пены, пытавшиеся заполнить все свободные от снега щели и выбоины в стене напротив. Подул ветер. Снежные хлопья замерли в воздухе, а затем полетели вверх, словно кто-то встряхнул земной шарик. Сугробы под окном не уменьшались, но снег улетал в небо.

Ветер сменил направление и принёс из холодных стран стаю каких-то белёсых насекомых, скорее всего ледяных ос, которые бились о стекло хитиновыми брюшками и настырно пытались проникнуть в помещение. Нужно было во что бы то ни стало уберечь себя и остальных от этих страшных тварей, укус которых превращает человека в ледяную скульптуру, но вьюга манила, колдовала, завлекала, и вот уже Наташа, сама того не желая, отодвигает в сторону жалюзи, забирается на подоконник, с трудом проворачивает медные шпингалеты и распахивает окно настежь. Осы врываются в приёмную, но жалить никого не спешат: здесь, в тепле, они неопасны и даже беззащитны.

— Это что ещё за сквозняк? — строго спросил неожиданно возникший в дверях Лёва, и осы тут же исчезли, превратились в обычный снег.

Наташа поспешно захлопнула окно и спрыгнула на пол.

— Как твоё ухо? — быстро спросила она, чтобы скрыть смущение.

— Ага, — почесал в затылке Лёва, — я как раз пришёл к тебе, чтобы уточнить, как твоё человеколюбие.

— Так себе, — призналась Наташа.

Разведчики понимают друг друга с полуслова: когда у Лёвы болит ухо, когда Наташа превращается в маленького и жестокого диктатора всея планеты, следует оглядеться по сторонам — наверняка где-то поблизости бродит носитель желания.

— А что, у нас в доме кто-то чужой? — немного помолчав, спросил Лёва.

— У нас гости? — из коридора сквозь неплотно прикрытую Лёвой дверь просочился Виталик. — Давайте же скорее пить, петь, плясать и веселиться, а то садюга Цианид полагает, что я — робот-автомат, который получает истинное наслаждение от однообразной и тупой деятельности.

— Никаких особых гостей у нас нет, — поубавила его прыть Наташа, — просто Марина с Галиной в своём кабинете отбирают студентов для работы на книжной ярмарке. Вернее, Марина отбирает, а Галина сразу на месте их тренирует, и в процессе этой тренировки отсеиваются те, кого не отфильтровала Марина.

— Многих отфильтровали уже? — злорадно потёр руки Лёва.

— Ну, порядочно. Они проходят такие расстроенные! Я им кофе предлагаю, так они отказываются, бедняжки. Но того, кто нам нужен, среди них не было.

— Тайны? — спросил Виталик. — Как интересно! Пойду помогу старушкам тренировать персонал, уверен, со мной дело пойдёт быстрее!

— Тогда, наверное, мне будет лучше побыть здесь? — неуверенно спросил Лёва, когда за Техником захлопнулась дверь. — Чтобы поддержать тебя, когда «наш гость» появится.

— Как хочешь, — пожала плечами Наташа и принялась вытирать пол: от снежных ос возле батареи остались небольшие лужицы. — Ты не подумай, я не смотрю в окно целыми днями, пока никто не видит, просто хотела успокоиться. Глядишь на снежинки, и это как-то расслабляет.

— Зачем оправдываться? По-моему, люди уделяют слишком мало внимания красоте природы, а если их застанешь за этим занятием, придумывают оправдания. Хотя стыдиться тут нечего. Наоборот, этим гордиться надо.

— Гордиться тем, что ты бездельничаешь, когда все работают? — с удивлением спросила Наташа и на всякий случай протёрла идеально чистый подоконник.

— Нет. Тем, что ты умеешь видеть то, чего не видят другие. Почему японцы ходят смотреть на цветение сакуры и даже сделали из этого целый ритуал, а питерцы, например, не ходят смотреть на то, как по Неве сходит лёд? Хотя это зрелище по медитативности и величественности не уступает сакуре. Так и вижу — суббота, ледоход. На всех набережных сидят горожане, целыми семьями. Пьют из термосов горячий чай, едят бутерброды. Покрепче тоже что-нибудь пьют. А лёд идёт.

— Они увлекутся тем, что пьют и едят, и пропустят весь ледоход, — фыркнула Наташа.

— Найти бы такого человека, с которым можно поделиться этим вот ледоходом, — мечтательно произнёс Лёва и выразительно взглянул на свою собеседницу. Но Наташу больше волновала невидимая невооруженным глазом пыль на этажерке с посудой.

Тем временем в приёмную вернулся Виталик.

— Ну что, помог? — саркастически поинтересовалась Наташа. — Или тебя выгнали?

— Я сам ушёл, — с достоинством ответил тот.

— Что, девушек там симпатичных не было? — догадался Лёва.

— Не знаю, — рассеянно ответил Техник, — не заметил. Да, наверное, были.

— Так зачем же ты туда тогда ходил? — удивилась Наташа.

— Ну, может быть, правда — помочь надо? Пойду ещё раз посмотрю, — сомнамбулически пробормотал Виталик и почему-то двинулся в сторону кофейного автомата.

— Эй, ты чего? — обеспокоенно спросила Наташа. — Ты здоров вообще?

— Да, да. Просто у меня очередное разочарование на личном фронте, пройдёт уже к вечеру. Я бы отвлёкся на какое-нибудь интересное дело, но добрый Цианид велел отчёт за квартал переделать. Я немного побуду с вами и уйду.

— Бедный Виталик. Хочешь, я поглажу тебя по голове? — предложила Наташа.

— Лучше ударь меня по этой голове чем-нибудь тяжёлым и квадратным. Чтоб я в следующий раз думал.

— Как же тебе помочь? Мне так хочется, чтобы все мы были счастливы, — воскликнула Наташа, продолжая простодушно не замечать выразительных Лёвиных взглядов. — Вы обратили внимание, что в каждом фильме и в каждой книге происходят поразительные любовные истории? К тому же у всех нас наверняка есть знакомые, у которых такие истории случались и в жизни, только почему-то эти знакомые — не мы.

— У нас если что и было, то давно просвистело мимо и превратилось в воспоминания, — уныло подтвердил Виталик, решительно тыкая пальцем в панель управления кофейным автоматом.

— Ну, знаете, — вмешался Лёва, — фильмов и книг в мире всё-таки гораздо меньше, чем человеческих пар. Зачем снимать кино и писать книги о неслучившемся? Кому это интересно? У каждого есть целая куча историй про то, как могло бы быть, но не стало. Вам интересно будет смотреть на такое в кино? Вряд ли. То ли дело — когда и могло, и стало.

— Хотя, если подумать, у каждого в прошлом была история, достойная небольшого фильма, — слегка приободрился Виталик. — У меня, к примеру, таких историй было довольно много. Но фильмов о них не сняли, так что я лишён возможности пересматривать их каждый вечер в такие унылые времена, как сейчас, когда ничего не предвещает появления на горизонте женщины моей мечты.

— Ребята, я не об этом, — покачала головой Наташа, — я о такой любви, о которой не забудешь, даже если о ней никто не снял фильма. Интересно, существует она в природе?

— Ещё как существует. Просто любовь в том виде, в каком она водится в мире — а её очень немного, то есть, ровно столько, сколько надо, — отличается от костыля, которым пользуются сценаристы для того, чтобы объяснить нестыковки в сюжете, — пустился в рассуждения Виталик. — Скажем, нам непременно нужно, чтобы некий герой среди ночи встал и пошёл через город — и тогда он встретит в подворотне злодея или найдёт там клад или ещё что-нибудь сюжетообразующее. В другое время злодей и клад недоступны, но как заставить героя вылезти из тёплого гнёздышка — особенно если он жаворонок — и пойти в тёмную ночь? Надо придумать ему любовь, которая иррационально выдернет его на улицу, где притаился сюжетообразующий злодей или клад.

— Но ведь и в жизни возможны нестыковки, — перебил его Лёва. — Человек запланировал жизнь на три года вперёд, а тут такая любовь из-за угла — опа! И все планы насмарку.

— Это не любовь. Это священное безумие, — пояснил Виталик.

— А если это безумие сбивает правильные планы? Какое же оно тогда священное?

— Правильные планы сбить невозможно. То, что действительно важно, герой не упустит никогда, даже если его накормить лучшими в мире мухоморами. Но, повторяю, любовь тут совершенно ни при чём. Этот ингредиент — из совсем другого набора юного алхимика.

— А где продаются такие наборы? — с некоторым интересом спросила Наташа.

— Любовь не продаётся! — покачал головой Виталик, выпивая залпом чуть ли не половину чашки кофе. — Внимательно смотри по сторонам, и найдёшь искомое.

— По сторонам? — разочарованно протянула Наташа. — Но тут только ты и Лёва.

— А я уже ухожу! — с нажимом произнёс Виталик и в самом деле благородно удалился.

Вскоре после того как Виталик исчез, в приёмную ввалились довольные сёстры Гусевы.

— Всем стоять, я делаю защиту! — выкрикнула Галина. — Ну что, кукусики, дурью маетесь? А мы-то тем временем такое выгодное дельце провернули!

Выгодное дельце заключалось в следующем: среди студентов, мечтавших поработать на книжной ярмарке под знамёнами крутейшего издательства «Мегабук», обнаружился носитель. Это была юная скромная барышня, мечтавшая доказать своим родителям, что и она кой-чего в этой жизни стоит и вполне уже способна сама зарабатывать деньги. Родители не давали ей никаких шансов: учёба в университете, дополнительные курсы, занятия спортом, свидания с одобренным семьёй молодым человеком занимали всё свободное время бедной крошки. Но вот наступила практика, и у девочки появился неслабый шанс вкусить трудовых будней сполна. Однако интрига заключалась в том, что эта старательная ученица совсем не умела работать — только учиться. Так что зоркие Марина с Галиной, живо отделившие носителя от простых претендентов, должны за неделю научить это незамутнённое дитя хотя бы азам.

— То есть смотрите, какая тройная выгода, — с гордостью пояснила Марина, — мы нашли хорошего работника. Работник этот готов трудиться за копейки, лишь бы обрести вожделенный опыт. И наконец, обретая опыт, он исполняет своё желание!

— А теперь, Разведчики, шагом марш из приёмной. Мастер-класс закончен, — неожиданно подытожила Галина.

— Что такое? — нахмурился Лёва.

— Уйдите отсюда куда-нибудь ненадолго, а то нам носителя пора выпускать, — пояснила Марина. — Она у нас там, в кабинете сидит, бедняжка, ждёт якобы решения высшего начальства, хотя всё и так решено. Мы просто решили поберечь ваши нежные нервы и чувствительные уши.

— А если девочка не научится работать за неделю, что тогда? — осторожно спросила Наташа.

— Тогда мы отдадим бедняжку на съедение Константину Петровичу! — ухмыльнулась Марина. — У него и мёртвый поднимется из гроба, выкопается из земли и возьмётся за дело с энтузиазмом.

Джордж поднялся к себе, чтобы вздремнуть пару часов, но стоило ему только погрузиться в тёплый и солнечный мир сновидений, как телефонный звонок решительно втянул его обратно. Звонили снизу, из кафе, — значит что-то срочное: они же знают, что он сегодня спал всего три часа.

— Слушаю вас, — страдальчески произнёс Джордж.

— Сейчас машина доставки придёт, а возле чёрного хода замело так, что ей не встать. Помнишь, как было в тот раз, когда они развернулись и уехали, а нам потом пришлось платить неустойку. Сделай что-нибудь, ты же хозяин! — крикнула в трубку его заместитель и личный тиран.

Умеет он всё-таки устраиваться в жизни: если не родители им помыкают — так Димка, не Димка — так Алексей Яковлевич, не Алексей Яковлевич — так эта фурия.

— Хорошо. Сейчас попрошу у дворников лопату и пойду разгребать снег, — покладисто ответил Джордж.

Когда он руководил папиным рестораном, всё было просто. О таких проблемах, как не доставленные по причине снежных заносов продукты, он даже и не подозревал. О других, впрочем, тоже. Давно это было, кажется, пять столетий назад.

Джордж потянулся и поднялся с дивана.

Он снимал квартиру на третьем этаже того самого дома, в подвале которого они с Димкой и Анной-Лизой поселились этой зимой. Теперь в этом подвале было его, Джорджа, персональное, личное, собственное (а не папино) кафе.

Он подошел к окну: угловой эркер, с широченной витриной посередине и двумя узкими бойницами по бокам, был его любимым наблюдательным пунктом. Он выглянул в левую бойницу: снежная сказка, да и только. Перешёл к правой: ну точно, все подъезды замело, в самом деле, придётся идти за лопатой.

Через день после того, как старый шемобор Эрикссон умчался в неизвестном направлении, прихватив своего свежеиспечённого раба Диму Маркина, Джордж уже подписывал с собственником подвальчика договор долгосрочной аренды. Такова участь любого, кто по милости мунга или шемобора второй ступени и выше становится Хозяином Места. Всё плывёт ему будто бы прямо в руки, всё происходит как бы само собой, стоит только приступить к обустройству будущего Места, где все люди, нелюди и сомневающиеся смогут отдохнуть под его защитой. Но стоит свернуть в сторону — и удача моментально от него отвернётся. Впрочем, Джордж и не думал сворачивать. Он не рассуждал о том, что он будет делать, справится ли, не надоест ли ему, — он поочерёдно с благодарностью принимал всё, что падало ему в руки. Он не знал, что у него получится в итоге, но заранее любил своё детище. Здесь, в этом подвальчике, людям будет хорошо. Они станут приходить сюда, чтобы поговорить, перекусить, пересидеть дождь, выпить кофе, спрятаться от суеты. Место, конечно, не самое бойкое — об этом ещё предыдущий владелец предупреждал, но зато поблизости нет ничего похожего. «Кому надо — те узнают, — решил Джордж. — А кто не узнает — тем не надо».

Первыми о будущей кофейне узнали студенты-художники, мечтавшие расписывать стены квартир и клубов узорами собственного сочинения. Они заглянули в подвал — потому что дверь была открыта, внимательно оглядели свежеоштукатуренные стены и признали их условно годными для творческого безумия.

— Только ведь хозяин, упырь какой-нибудь, захочет сюда налепить кошечек и девочек, нечего тут ловить, — безнадёжно махнул рукой самый опытный художник, получавший больше всех отказов.

— Хозяин, конечно, упырь, — отозвался со стремянки Джордж, — Но он в ступоре и не знает, что сюда лепить. Может быть, вы знаете?

— Может, и знаем, — хитро ответил самый опытный художник, — Но на слово же никто не верит. Все сначала требуют эскиз. А потом говорят — отлично! Просто гениально! Только вот тут сделайте попроще. Здесь цвета поменяйте. Тут не надо зауми. И обязательно нарисуйте поверх всего кошечек и девочек!

— Да не надо эскизов. Просто покажите, что вы вообще рисуете.

Посмотрев работы художников, Джордж заявил, что если он и потребует от них эскизы — то только для того, чтобы припрятать лет на десять в своём сейфе, а потом продать с аукциона за бешеные деньги.

— То есть можно приходить и рисовать, что ли? — не поверил самый опытный.

— Ну да. Только скажите мне, сколько это будет стоить.

— Без эскизов и за деньги? — уточнил он. — А в чём подвох?

— Если хотите, лично вы рисуйте эскизы. Десять штук в масштабе один к одному. И работайте бесплатно. Без отдыха, выходных и перекуров. А с остальными мы договоримся отдельно, — устало ответил Джордж.

И тут все поняли, что он не шутит.

В доме, гостеприимно приютившем у себя маленького и неопытного Хозяина Места, жила девочка Катя, которая очень любила свою квартиру, и чудесный вид из окна, и лестницу со щербатыми ступеньками и высокими перилами. Не так давно её любовь даже спасла весь дом от сноса. К счастью, об этом не знал никто, кроме Константина Петровича. Иначе соседи целыми днями судачили бы о том, что Катька-то, слыхали, своим заветным желанием дом спасла. А вот напрасно сделала, потому что нам хорошую квартиру в Озерках давали вместо этой, а тут и водопровод барахлит, и отопление на ладан дышит, и вообще непонятно, как доживём до этого хвалёного капремонта.

О том, что Джордж теперь — Хозяин Места тоже, впрочем, знал только шутник Эрикссон. Иначе жильцы дома шептались бы по-другому: вы слышали, что у нас в подвале опять кафе будет? Нет? Сходите-сходите. Там хозяин со странностями. Да. Говорят — Хозяин Места. Не знаю, что это такое. Какой-то хозяин какого-то места. Клад, наверное, закопал и помалкивает где. Да какой у него клад, что за наивность! Хозяин Места на ихнем жаргоне означает — пахан. Обыкновенный бандит.

Однажды, когда художники самозабвенно раскрашивали стены, а обыкновенный бандит, пристроившись в углу, нарезал им бутерброды и варил кофе на газовой горелке, в подвал спустилась та самая девочка Катя. Ну, интересно же — что это в её доме затеяли, а ей не доложили?

Когда она вошла, Джордж колдовал над туркой, вспоминая уроки Майи-Кайзы и надеясь приготовить что-то невероятное. Потому что невозможно оставаться обычным человеком, когда вокруг царит творческое безумие: сразу как-то хочется тоже если не в пляс пуститься, так хотя бы сотворить какой-нибудь крохотный, пускай и недолговечный, шедевр.

— Фея-кофея! — восхищённо сказала Катя.

— Что-что? — повернулся к ней Джордж.

— Ой. Я думала, ты — тётя, — смутилась Катя. — А почему ты не рисуешь?

— Не умею.

— И поэтому тебя заставили готовить?

— Кто ж меня может заставить! Я тут самый главный. А ещё мне иногда позволяют подтаскивать краски и мыть кисти, но сейчас все кисти в порядке, и красок тоже нужное количество.

— По-моему, ты не самый главный, — недоверчиво покачала головой Катя и ушла.

— Слушай, чувак, а название у этого места есть уже? — через некоторое время спросил у Джорджа один из художников. — Мы решили вывеску сделать тебе в подарок. Фор фри. Просто за то, что ты такой зачетный пацан.

— Название? — задумчиво повторил Джордж. — А давайте пусть будет «Фея-кофея»? Нормально вообще звучит?

— Самое то, — уверенно кивнул художник, — мы примерно так и думали.

Даже в налоговой инспекции это название не вызвало возражений. «ООО „ФЕЯ-КОФЕЯ“» — значилось в документах.

Через неделю «Фея-кофея» открылась. Джордж был вне себя от счастья: он не просто руководил, он был везде одновременно, а ещё находил время на то, чтобы постоять за барной стойкой и приготовить посетителям что-нибудь особенное.

Однажды, разобравшись с основными делами, он самозабвенно колдовал над туркой: нужно было приготовить сладчайший, но не приторный нектар для грустной барышни, — как вдруг раздался резкий и неприятный голос:

— Ну, понятно. Кофе двадцати родов, и одно заветренное пирожное на закуску. Куда ты меня притащила?

— Мама, давай уйдём, если тебе здесь не нравится.

— Мне здесь нравится. Но мне не нравится, как тут кормят. Ты посмотри на этот доисторический бутерброд! А этот артефакт эпохи палеолита как бы салат у них, понимаешь?

— Мама, пожалуйста!

— Можете приготовить лучше? — не глядя на посетительницу, поинтересовался Джордж, осторожно передавая грустной барышне чашу горячего пряного напитка.

— Конечно, могу, иначе бы я помалкивала!

— Мама, прекрати, или я уйду.

Джордж взглянул на мать и дочь. Они, видимо, решили поговорить в спокойной обстановке. Сюда часто приходят именно за этим: люди ведь чувствуют, что на территории, принадлежащей Хозяину Места, они находятся под его защитой.

— А не могли бы вы, например, с завтрашнего дня выйти на работу и готовить так, как вы умеете? — из озорства поинтересовался Джордж.

Не то, чтобы он хотел разозлить эту дамочку. Конечно, было бы забавно посмотреть, как она подпрыгнет до потолка, а потом прочитает ему гневную отповедь. Но дамочка прыгать не стала и гневаться тоже не соизволила, а вместо этого проговорила с сожалением:

— Если бы ты, мальчик, решал кадровые вопросы, тебя бы тут не поставили.

— А если именно я решаю такие вопросы — и сам себя сюда поставил? — ухмыльнулся Джордж.

Дама окинула его оценивающим взглядом:

— Вот сомневаюсь я что-то. Но если именно ты их решаешь, то именно я с завтрашнего дня выхожу на работу поваром. Хоть забесплатно.

— Мама, он же тебя сейчас на слове поймает! — воскликнула дочка.

Джордж пригляделся: кажется, он уже видел эту девушку раньше. Маша Белогорская (эта встреча случилось задолго до того, как она уехала в Париж) перехватила его взгляд и закатила глаза, давая понять, что теперь он от её матушки так просто не отделается. Бывшего владельца ресторана «Квартира Самурая», одноклассника прекрасного вампира Дмитрия Олеговича, она конечно же не узнала.

— Вот не думай, что ты умнее матери! Мала ещё! Если он поймает меня на слове — значит он тут в самом деле главный. А если он главный и при этом умеет сносно кофе варить, значит, заведение не совсем пропащее и работать в нём можно, — рассудительно сказала Елена Васильевна.

— А с вами можно работать, или вы всегда на взводе? — поинтересовался Джордж, передавая турку своему напарнику, студенту-художнику, которому так понравилось то, что они сделали, что он решил здесь немного поработать. — Конечно, ловить вас на слове я не буду и возьму на испытательный срок на полную ставку. Но будет жаль, если все ваши понты останутся только понтами.

— Понты-ы? — задохнулась мадам Белогорская. И прочитала Джорджу долгожданную отповедь, на которую он нарывался с самого начала.

С тех пор никто не может похвастаться, что видел в «Фее-кофее» заветренное пирожное или доисторический бутерброд.

Елена Васильевна стала правой рукой Джорджа. Они отлично поладили друг с другом: сын, опасавшийся, что не оправдает надежды родителей, и мать, постоянно придиравшаяся к своей дочери, вплоть до того самого дня, когда та сорвалась и улетела в Париж.

Время от времени ноги сами приводили Джорджа к Мутному Дому, в котором когда-то располагался его (да ладно, его, папин, конечно же) ресторан. Он смущался, шагал в темноту ближайшей подворотни и дворами убегал подальше от этого места. Ему ведь ясно дали понять, что без него здесь всем стало только лучше.

Всем, кроме чудо-кондитера Павла. Тот был фанатом и мастером своего дела и потому загибался от однотипной стряпни при новом хозяине. Но уйти не мог — в других заведениях было всё то же самое, а тут хотя бы платили не хуже, чем при прежней власти. Но по ночам ему снились фантастическая выпечка, неожиданные начинки, сказочная глазурь. Однажды, когда Павел возвращался с работы, к нему подошел Георгий Александрович, бывший хозяин, который как будто бы то ли погиб на пожаре, то ли пропал без вести.

— Привет. Ну, как работается? — спросил Джордж.

Павел хотел отмахнуться от него и сказать «Нормально», но почему-то ответил честно:

— Плохо. Очень мне там плохо.

— А я открыл кофейню. Здесь, неподалёку. Она маленькая, почти семейная. Одна столетняя финская колдунья научила меня варить кофе, и я варю его. Суровая леди Елена командует на кухне. А ты, я помню, делал вкуснейшие сладости. Хочешь к нам? Только платить буду гораздо меньше, чем раньше, уж извини.

— А делать можно всё, что захочу? — недоверчиво спросил Павел.

— Нужно. У нас такая сказочная кондитерская получилась. То ли из-за названия, то ли просто я такой... Странный. Но сладости у нас пока самые обычные, хотя и добротные. А хочется добавить в них немного твоего волшебства.

После того как Павел приступил к работе, в кафе повадились восторженные юные создания. А когда рассказы о «Фее-кофее» вышли за пределы Интернета, к Джорджу в гости наведались бывшие товарищи по партии «Народный покой»: Костыль и его ребята. Во время последней встречи товарищ Костыль спас товарища Егория от неминуемой расправы, и его стоило бы поблагодарить уже хотя бы за это.

— Здорово, Горе-Егоре! — гаркнул Костыль.

— Привет. Что-нибудь закажете или просто так посидим? — поинтересовался тот, выбираясь из-за барной стойки.

— А что, защитить-то тебя ни от кого не надо? А то люди всякие бывают, — перешёл прямо к делу Костыль.

— Ну, не знаю. Пока вроде бы никаких проблем не было.

— А могут быть, — со значением сказал Костыль. — Люди-то всякие бывают.

Его ребята покивали: мол, да, бывают такие плохие, скверные люди, которые требуют денег с простодушных владельцев кафе. Но Джордж уже не был тем домашним мальчиком, который в пику папаше записался в партию «Народный покой» и долгое время пополнял её кассу из своего кармана.

— Знаешь, а ведь охранники нам нужны, тут ты прав, — спокойно сказал он, присел за ближайший столик и жестом предложил бывшим товарищам сделать то же самое. — Если посоветуешь кого-нибудь из своих, то обещаю подумать над его кандидатурой.

— Эй, эй, — хрустнул костяшками пальцев Костыль, — меня возьми. Начальником охраны.

— Ты сам не захочешь. У нас заведение маленькое, придётся выполнять массу разных поручений.

Товарищ Костыль внимательно оглядел помещение. На первый взгляд ему здесь понравилось.

— Что это за гопника ты приволок? — в сердцах воскликнула Елена Васильевна, увидев Костыля. — Где только нашёл такого?

— Ша, леди, — решительно заявил тот, — я на испытательном сроке. Поэтому, если будете меня доставать, я сильно обижусь и уйду. Но перед этим буду ещё сильно скандалить.

— Значит, когда испытательный срок закончится, тебя можно будет доставать, я правильно поняла? — потёрла переносицу Елена Васильевна.

— А к тому времени либо я обижусь и уйду, либо вы меня полюбите, — здраво рассудил Костыль.

Стоило трудоустраивать эту разношёрстную компанию, чтобы каждый занимался своим любимым делом, а бедному сиротке, владельцу кафе, вместо благодарности доставалась самая неблагодарная, грязная работа, вроде разгребания снега. Когда Джордж, утопая в жалости к себе, несчастному, подошёл к чёрному ходу, чтобы оценить заносы, Костыль уже приволок из дворницкой две совковые лопаты и вместе с напарником расчищал подъезды.

— И вот надо было меня будить, если вы сами справляетесь? — поинтересовался «бедный сиротка».

— Конечно, надо. Вдруг она не скажет, что это мы, — гордо объявил Костыль. — Героев должны знать в лицо! Там ещё Павел какой-то тортец испёк. Пойди посмотри, пока весь не сожрали.

«Уже в Париже. Устроилась работать в „Макдоналдс“» — вот какую SMS послала Маша Белогорская своим коллегам по Тринадцатой редакции и Елене Васильевне. «Что-то больно близко от дома, почему не в Америке? У нас-то „Макдоналдсов“ ведь нет!» — немедленно отреагировала мать. Конечно же она всё приняла на свой счёт: дочка, с детства приученная к здоровой пище, вырвалась из-под контроля и устроилась в самом что ни на есть аду главным ворошильщиком пекла!

Коллеги отреагировали менее бурно: они-то уже знали, куда едет их дорогая Маша. Таким образом, она сообщила, что всё идёт по плану.

Когда Кастор, делано покашливая и озабоченно качая головой, объявил питерским мунгам, что он отправляет одного из них в Париж — впрочем, есть одно «но», — и на некоторое время умолк, каждый придумал тысячу и одно ужасное «но», и только Константин Петрович оказался ближе всех к разгадке. «Неужели придётся работать в филиале транснациональной корпорации?» — пробормотал он. «Можно и так сказать», — ухмыльнулся Кастор.

«Макдоналдс» содержит немало мунговских ячеек по всему миру и взамен получает поддержку, о которой конкуренты даже и не мечтают (потому что у них не настолько развита фантазия, и вообще, они серьёзные люди и в сказки не верят).

— Скажите, а «Кока-кола» — тоже за нас? — спросила Наташа.

— Нет. Они всё больше по шемоборам, — ответил Кастор.

— Но как же так? — удивилась Разведчица. — Ведь «Кока-кола» продаётся в «Макдоналдсе»?

— Ну, продаётся, и что! Есть и более странные союзы. Не отвлекайте меня, пожалуйста, иначе кое-кто поедет в Париж без должной подготовки.

В аэропорту Шарль де Голль Машу встречал будущий коллега и будущий друг Жан. Он усадил её на мотороллер, прикрепил к багажнику чемодан и рюкзак и сорвался с места. Легенды, сказки и истории проносились мимо Маши со свистом, она даже по сторонам глядеть боялась: вот будет смеху, если она в первый же день зазевается и свалится на мостовую, под колёса автомобилей. Придётся парижанам искать себе очередного более собранного «защитника».

— Наконец-то можно нормально провести совещание! — с облегчением вздохнул шеф парижских мунгов. — Знакомьтесь, это Мария, наш новый сотрудник. Мария, пожалуйста.

Точно копируя Константина Петровича, она выставила защиту и сдержанно кивнула: мол, порядок, можно начинать. Ну а дальше всё было как дома: новые коллеги по очереди рассказали о том, как у них идут дела с носителями, кто-то попросил помочь разобраться с трактовкой желания, кто-то похвастался, как с утра обтяпал дельце. Со временем все эти люди приобретут индивидуальные черты, и Маша сможет отличать их друг от друга, но пока что она запомнила только Жана — весёлого парня, встретившего её в аэропорту.

После совещания новые коллеги по очереди подошли к ней, представились и выразили надежду, что в Париже ей понравится. Более многословным оказался только будущий друг.

— Жан и Мария, как это мило, — воскликнул он и схватил её за руку, увлекая за собой через служебные помещения на улицу, где ждал верный мотороллер. — Мне поручили тебя опекать, но даже если бы не поручили, я бы всё равно это сделал, потому что я самый толковый парень. Жить будешь у моей мамы. Она меня практически на порог не пускает, но тебе будет очень рада, она всё ещё надеется меня женить. А, да, я — гей, поэтому насчёт поцелуев — только в щёчку, как любимого братика. У тебя есть братик? И у меня нет, у меня зато есть две сестры, старшие, меня воспитывали одни женщины, и вот я такой, какой я есть. Кстати, угадай, кто я в нашей команде?

— Наверное, Техник? — предположила Маша.

— Надо же, с первого раза. Теперь нас, толковых, будет двое. А как догадалась?

— У нас в Питере тоже очень толковый Техник был. Не замолкал даже по ночам.

— Со мной, сразу предупреждаю, у тебя ничего не может быть, поэтому сообщаю: по ночам я молчу. Если не веришь, приведу пол-Парижа свидетелей.

— Спасибо, я верю. Ты не бойся, я не буду к тебе приставать. Моё сердце осталось в Петербурге.

— Боже, как это романтично! И ты что же, будешь ему писать? Или ей? Скажи, подруга, а ты не лесбиянка ли? Ты мне как-то сразу так понравилась, как только я тебя увидел в аэропорту. Нет? Ну и тоже неплохо, значит, с тобой можно будет о парнях поговорить. Запомни главные правила выживания в нашем фастфуде: всегда улыбаться, когда принимаешь и выполняешь заказ, и во всём слушаться шефа. Он, конечно, выглядит как старый хрыч, но на самом деле ему можно доверять. Он действительно сечёт фишку. Есть ещё вопросы или едем?

— Скажи, а когда у вас идёт собрание, кто стоит за прилавком?

— За прилавком? Другая смена стоит. У нас же не все в теме, некоторые просто работают.

— А как же они... то есть мы... уединяемся. «Извините, другая смена, вам сюда нельзя, у нас секреты»?

— Зачем? У нас профсоюз. А им в него совсем и не хочется, у нас правила такие идиотские нарочно, — подмигнул Жан. И неожиданно спросил: — Знаешь, почему мы подружимся?

— Потому что ты обаятельный, — уверенно сказала Маша.

— Это не повод для дружбы. И вообще, мы с тобой очень разные. Я обаятельный, ты воспитанная. Но мы идём по одной дороге. С разными целями, но всё же.

— По какой дороге?

— По дороге под названием «Я хочу двигаться вперёд». Потом полюбуешься на наших. Они засахарились в своём воображаемом могуществе. Ходят по городу, как ожившие статуи из Лувра, и несут на головах своё бесконечное превосходство над другими. Да чего я рассказываю, у вас, наверное, то же самое! — махнул рукой Жан и решительно оседлал мотороллер.

«У нас по-другому, — подумала Маша, аккуратно усаживаясь за спиной у своего невероятного возницы. — Но пройдёт немного времени, и я буду думать „у нас“ про здесь. А про наших — „там, у них“».

На какое-то мгновение мир показался ей огромным и неприветливым, и тут неожиданно пришла SMS от Константина Петровича: «Важный вопрос, без которого наши лоботрясы не могут заняться делом: у вас там действительно называют биг-мак — лё биг-мак?» — и мир снова стал самим собой. А потом завертелся ещё быстрее и с огромной скоростью помчался вперёд: Жан решил компенсировать время, потраченное на разговоры.

Виталик перемещался по приёмной то быстрыми перебежками, то медленным шагом, оглядывался по сторонам, простукивал полки и стены, принюхивался даже, и при этом, что удивительно, молчал. Наташа сидела за конторкой, шелестела договорами и не обращала на него внимания: подумаешь, человеку побегать хочется, для здоровья полезно. Денис вообще гантели в кабинет притащил, а со следующей зарплаты собирается купить тренажер, потому что надо же куда-то девать эту смешную зарплату.

Когда Виталик от отчаяния начал простукивать пол, из кабинета шефа величаво выплыл Константин Петрович, аккуратно прикрыл за собою дверь, сдул с неё несуществующие пылинки и строго спросил:

— Ты чего тут шаришься?

— Да вот, забыл куда положил... И забыл что... — неопределённо пошевелил пальцами в воздухе Виталик.

— И? Твои действия?

— Вот найду — и вспомню всё.

Константин Петрович неодобрительно покачал головой и покинул приёмную.

— Может быть, ты и не терял ничего? — предположила Наташа. — Кофе выпей, вдруг ты от переутомления всё забыл?

— Это где и про что ты сейчас? — поднял голову Техник. — Кофе-кофе... Это такой модуль памяти, который... Да, пожалуй, я и вправду перегрелся.

Пока он тихонечко остывал в углу, Наташа вновь попыталась сосредоточиться на договорах, которые у неё вот-вот должен был затребовать московский офис, но тут в приёмной появились сёстры Гусевы. Они, кажется, совсем разучились входить в помещение, как обычные люди: если впереди была дверь, они распахивали её ударом ноги; если не было двери — одним прыжком оказывались в центре помещения, вставали спина к спине и молниеносно сканировали взглядами местность. Только к Даниилу Юрьевичу они всегда заходили вежливо, потому что иначе бы его заговоренная дверь их попросту не впустила.

— Ты тут не видела этого, как его... — пощёлкала в воздухе пальцами Галина и с надеждой посмотрела на Наташу. — Техника этого нашего. Он кой-чего обещал, а сам смылся.

— Ой, милые, дорогие, скажите, что я вам обещал? — взмолился Виталик. И, что называется, нарвался.

Легко и плавно, как некрупные хищники, сёстры Гусевы обступили его, вынудив плотно прижаться спиной к спинке дивана.

— График, — громким шепотом сказала Галина.

— Ой, я дурра-а-ак! — воскликнул Техник, прижимая пальцы к вискам.

— Забыл? — строго спросила Марина.

— Потерял? — потянулась за ножом Галина.

— Да в кармане он у меня, а я зачем-то ищу его по всей приёмной! — Виталик выудил на белый свет и передал собеседницам слегка помятый листок, отвесил всем присутствующим дамам поклон и испарился.

— Ага, понятно, — кивнула Марина, повертев бумажку в руках, — сегодня вечером и займёмся.

Общественной миссией сестёр Гусевых была защита диких крыс от человеческой жестокости. Виталик уже давно покорно и беспрекословно выкачивал для них из закрытого архива планы дератизации районов города, а уж как дальше боевые старушки поступали с полученной информацией, он не знал, и знать не хотел.

В Тринадцатой редакции считали эту историю милой причудой двух пожилых гражданок: ну, одни бабульки подкармливают голубей, другие — кошек, третьи — собак, а эти вот с крысами нянькаются. Правда, сёстры Гусевы никогда не кормили крыс, полагая, что если крыса не в состоянии найти себе пропитание, то ей лучше бы вовсе не жить или покинуть территорию в поисках более хлебных мест. Сами крысы, кстати, были полностью с этим согласны.

Коллеги подшучивали над очаровательной слабостью стальных Бойцов, присылали им по электронной почте открыточки с умилительными крысятами, дарили плюшевые игрушки, и всё это сходило им с рук. Правду знал только Даниил Юрьевич, который хранил многие тайны своих подчинённых.

Конечно, никаких слабостей — ни очаровательных, ни ужасных — у сестёр Гусевых нет и быть не может, и то, что они так активно взялись за спасение диких крыс, — всего лишь зов крови.

Пятнадцать лет назад тётя с дядей подарили на день рождения маленькой Ане Гусевой двух живых крысят, белых с серыми воротничками. Назвали крыс Снежинка и Кнопочка. Вообще-то Аня мечтала о таксе, но оказалось, что крыса — она совсем как такса, только размером поменьше. А две крысы — это ведь в два раза лучше, чем одна какая-то такса, которую надо выгуливать рано утром, перед тем как идти в школу.

Но очень скоро девочка узнала страшную правду: декоративные крысы не живут более трёх лет — так устроен их мир. Кажется, какой-то одноклассник, не в меру начитанный, но совсем бессердечный, решил её просветить. И в этот момент Аня, ничего ещё толком не знавшая о смерти, потому что её мир был вечным и неизменным, вдруг поняла: ничего ей больше не надо — заберите дорогущую красавицу куклу на шарнирах, юбку с заклёпками, какой ни у кого в городе нет, — заберите, только, пожалуйста, пусть Снежинка и Кнопочка живут столько, сколько и люди, пусть не умирают через год, пусть даже состарятся, но живут долго-предолго. Можно считать, что ей повезло: сформулируй она своё заветное желание как-нибудь иначе — ну, например: «Не хочу, чтобы мои крысы жили меньше, чем я», — и эта история закончилась бы быстро и очень печально.

Как раз в это время в чудесном Анином городке гостил Миша Кулаков, легендарный в те годы шемобор, специализировавшийся только на необычных делах. Анино желание было крайне любопытным — и невыполнимым с точки зрения простой логики, которой придерживались и простодушные мунги, и даже многие шемоборы. Многие, но только не сам Миша и его друг Коля Василенко, служивший в департаменте исполнения желаний. Порывшись в архивах, Коля нашёл примеры и прецеденты, объединив которые вместе можно было решить задачу, поставленную перед ними Аней Гусевой.

Миша Кулаков верил в безнаказанность победителей. Коля Василенко верил в то, что нет невыполнимых желаний — есть туповатые исполнители. Вместе они провели столь опасный и этически недопустимый эксперимент, после которого немедленно были вычеркнуты из всех списков своей организации и оказались вне закона.

Для начала молодые самоуверенные шемоборы нашли в том же городе двух старушек сестёр, доживавших свой век в маленькой тесной квартире в полном уединении. Каждая из них, втайне от другой, мечтала поскорее уйти из жизни тихо и незаметно, никому не доставляя хлопот. С такими желаниями Миша никогда не связывался: слишком легко исполнять, нет куража, да и восторга первопроходца тоже нет, но бабушки были лишь частью плана.

Воспользовавшись наработками второй ступени, к которым ему, как подающему надежды молодому гению, был открыт избирательный доступ, Коля позволил старушкам особым образом уснуть, чтобы уже никогда не проснуться, а в тела их, обладавшие немалым запасом прочности и жизненных сил, вселил Аниных домашних любимцев.

«Ну вот. Теперь назад не повернёшь. Эти бабки уже на том свете, а крысаки либо приживутся, либо не приживутся», — сказал Коля и щёлкнул пальцами по корешку книги «Собачье сердце», вдохновившей его на этот эксперимент.

Вернувшись из школы, Аня, обнаружила, что дверь в квартиру закрыта не как обычно, на два поворота ключа, а на один. В коридоре пахло табаком: странно, папа никогда не курил в доме, всегда выходил на балкон, да и потом, сейчас он должен быть на работе. Аня сняла уличную обувь и верхнюю одежду, стянула колготки, зашвырнула их под полку для обуви и босиком (надень тапки!) пошлёпала в свою комнату.

Честно говоря, в последние два месяца девочка не слишком спешила домой: она боялась, что её любимые крысы, ставшие какими-то вялыми и сонными, уснут навсегда. Но не сидеть же на улице, когда все подруги разошлись по домам!

В Аниной комнате пахло табаком ещё сильнее, окно было распахнуто настежь, а у стены, рядом с клеткой её любимых Снежинки и Кнопочки, стояли две незнакомые бабки.

— У нас нечего красть! — закричала Аня, озираясь по сторонам в поисках швабры или скалки, которой можно отбиваться от чужачек. В том, что они — воровки, она не сомневалась. Родители предупреждали, что, прежде чем открыть дверь в квартиру, надо внимательно оглядеться по сторонам: не притаился ли поблизости кто посторонний? Но вот что делать, если посторонние уже оказались в квартире, они сказать забыли.

— Есть чего у вас брать, — сказала одна из бабок. — Еда. Здесь пахнет едой.

— Вы голодные, что ли? — растерялась Аня. — Вы давно не ели?

— Очень давно! — ответила вторая. Они действительно ничего не ели уже около двух часов: ровно с момента превращения, а для крыс это довольно большой срок.

— А зачем влезать в чужую квартиру? Попросили бы на улице, чтобы вам дали еды, — стараясь держать в поле зрения обеих старух разом, спросила Аня.

— Мы не влезали, — с раздражением ответили ей, — мы вылезли. Просто мы теперь не помещаемся туда, где наша еда.

Бабульки не выглядели опасно — скорее жалко. Наверное, пенсию не платят да ещё из дому выгнали. К тому же им, должно быть, тяжело стоять на ногах, вот они и держатся руками за стенку и только поводят головами влево-вправо, как будто принюхиваясь.

Аня осторожно подошла к ним поближе и тут только заметила, что клетка Кнопочки и Снежинки пуста.

— Где мои крысы? — закричала девочка так, что старухи синхронно согнулись пополам и прижали руки к ушам: у крыс, даже обращённых в людей, очень тонкий слух, и излишний шум их пугает.

— Не пищи так громко, — попросила бабка, стоявшая чуть поближе к девочке. — Мы твои крысы.

В первый же день знакомства Аня поняла, что Снежинка и Кнопочка — необыкновенно умные создания, уж куда умнее её самой, и была бы у них возможность говорить, они бы доказали это. В свою очередь крысы и сами давно хотели поболтать со своей хозяйкой, и вот наконец у них это получилось. Сидя на кухне и уплетая за обе щёки обед (Аня разогрела себе суп, а своим крыскам насыпала в тарелки овсяных хлопьев пополам с гречневой крупой), старухи старательно припоминали то, что знали и видели только они трое: как Аня, вместо того чтобы готовиться к урокам, читала «книжку для взрослых», как она, думая, что её никто не видит, изображала перед зеркалом попзвезду, как она красилась маминой косметикой, ну и так далее.

— Как хорошо, что вы не умрёте, — сказала Аня. — Только я не знаю, что скажет мама.

— Твоя мама хотела, чтобы мы умерли? — спросила старшая бабулька. — Надо же, а от неё так хорошо пахло.

— Нет. Мама может не разрешить жить у нас.

— А мы и сами не будем. Тут тесно, — заявила вторая. — Сейчас поедим и пойдём искать этих волшебников. Надо бы их загрызть за то, что мы теперь сами не понимаем, кто мы такие.

— Только придумай нам какие-нибудь человеческие имена, — попросила первая, — раз уж мы теперь люди.

— Пусть вы будете Марина. А вы — Галина. И ещё вам обязательно нужна фамилия. Берите мою, мне не жалко. Будете Гусевы. Ага?

— Пойдёт, — кивнула Галина, бесшумно и легко поднимаясь из-за стола: она уже начала привыкать к телу, в котором ей предстояло существовать. — Спасибо за прокорм.

С тех пор девочка ни разу не видела Марину с Галиной. Родителям она сказала, что крысы, кажется, убежали, через полгода ей подарили таксу, и воспоминания постепенно притупились. Повзрослев, Аня придумала простое объяснение этой истории: когда её крысы умерли, родители пригласили двух артисток из цирка, гастролировавшего в те дни у них в городе, и старушки разыграли перед ней целое представление. Вспомнить только, как ловко они грызли ядрицу! Аня не сердилась на родителей за этот обман, наоборот, она была им благодарна, но решила не признаваться, что обо всём догадалась.

Галина же с Мариной, выйдя во двор и принюхавшись, довольно быстро определили направление, в котором скрылись Миша и Коля. Этих злодеев следовало поскорее загрызть за то, что они украли их честную крысиную смерть, заменив её каким-то странным, почти посмертным существованием в чужом, человеческом, мире. Вскоре, однако, выяснилось, что, помимо прочих недостатков, существование в людском обличье не оставляет возможности легко и просто загрызть врага: нужны какие-то специальные приспособления, искусственные когти и зубы из стали. Да ещё и след злодейских гадов почему-то заканчивался на железнодорожном вокзале, хотя было понятно, что они не умерли.

Шатаясь по городу в поисках стальных зубов, эти два пожилых, невероятно развитых ребёнка набрели на обувную мастерскую и попытались украсть там шило и мыло. Шило — чтобы при встрече воткнуть в горло врагам, мыло — чтобы съесть. По некоторому стечению обстоятельств обувная мастерская была прикрытием местной ячейки мунгов, а за прилавком в тот момент как раз стояла шеф организации, Карина Петровна. Она знала всех людей в городе, особенно пожилых, и незнакомки, неумело пытавшиеся стащить копеечное оборудование, вызвали в ней интерес. Оставив за прилавком Разведчика, Карина Петровна залучила старушенций в служебное помещение, подальше от посторонних глаз. Она была прекрасным руководителем и хорошо понимала свои возможности, поэтому уже через пятнадцать минут в тесной комнатушке, именуемой кабинетом, материализовался «верховный экзекутор», мунг второй ступени, Трофим Парфёнович собственной персоной (из очей пламя пышет, из ноздрей дым валит) и взял руководство операцией в свои руки.

Тонким крысиным нюхом бывшие Снежинка и Кнопочка почуяли в истории своего превращения присутствие странной силы и готовы были искать, находить и рвать на кусочки всех, от кого пахло этой силой. Собственно, они и к мунгам-то забрели неслучайно: подманила их та же самая сила, хоть и по-другому сонастроенная с окружающим миром.

— Понятно, — сказал Трофим Парфёнович, внимательно оглядев сестёр Гусевых. — Это вас, значит, господа шемоборы объявили в розыск?

— А ты ведь мёртвый, — сказала вдруг Марина.

— Причём давно уже. Есть нельзя, — добавила Галина.

Карина Петровна приготовилась спрятаться под стол: ходили слухи, что «верховный экзекутор» испепеляет взглядом не только тех, кто посмел усомниться в его величии, но заодно и всех свидетелей. Слухи эти, впрочем, распространял Кастор, полагавший, что первой ступени положено трепетать перед начальством, а сам Трофим Парфёнович не имел о них ни малейшего представления.

— Не ешьте меня, — неожиданно сказал он, — вы же хотите отомстить? Я подскажу вам способ.

Доподлинно известно, что животные — самые лучшие Бойцы. Там, где опытный шемобор запутает след и обведёт сильного и храброго, но не всегда проницательного человека, зверь не ошибётся и будет идти до последнего. Не то чтобы Бойцов-животных за всю историю мунговства было действительно много, но их количество перевалило уже за два десятка. Все знали, что где-то в Южной Америке и сейчас существует пара Бойцов, состоящая из собаки и человека, причём человек при собаке числится чуть ли не прислугой: ну там, выгулять, вычесать, лапы помыть, накормить, отвести, куда она пожелает, и всё прочее.

Уяснив, что лучший способ отомстить проклятым Мише и Коле — это вступить в ряды мунгов, Галина с Мариной тут же согласились делать всё, что скажет им этот странный, давно уже мёртвый, а оттого несъедобный человек.

— У меня уже есть Бойцы, — с тревогой в голосе произнесла Карина Петровна.

— Просто воспитайте их. Временно поселите гденибудь. Объясните правила существования в человеческой шкуре и в нашей организации. У вас, я знаю, неуправляемый трёхлетний внук, и вы с ним отлично ладите. Потом найдём им другую команду.

Неуправляемые трёхлетние старухи довольно быстро осваивали жизнь в новом обличье, так что вскоре их действительно перевели в другую команду, после гибели которой они попали под крыло к Даниилу Юрьевичу. И если о том, что сёстры Гусевы хотят поймать и извести Студента, знала вся Тринадцатая редакция, то про их ненависть к Коле и Мише не подозревал даже Даниил Юрьевич: Кастор просто забыл это рассказать, а сами сёстры помалкивали, только принюхивались внимательно каждый раз, когда выходили на улицу.

От Трофима Парфёновича они знали, что их враги были изгнаны из рядов шемоборов и доживали свой век обычными людьми, причём старались этот век продлить всеми возможными средствами, потому что после смерти их ожидало возмездие. А отчего бы при случае не приблизить к ним это самое возмездие? Галина с Мариной долго тренировались: теперь, несмотря на человечье обличие, они смогут перегрызть им горло, не пользуясь никакими искусственными когтями и клыками.

Старухи были неприятно удивлены тем, что дикие крысы — их ближайшая родня — не понимают домашних крыс и относятся к ним с некоторой настороженностью. Но спасение их от самопровозглашенных царей природы, а вернее было бы сказать — от её диктаторов — они всё равно считали своим долгом, и во всех конфликтах людей с крысами становились на сторону серой родни.

Настоящий шемобор может жить где угодно: в роскошном пентхаусе, в старинном замке, в бунгало на берегу океана, в квартире, выходящей окнами на главную городскую достопримечательность. Конечно, в тяжёлые годы можно перебиваться номерами люкс в лучших городских отелях, но рассказывать об этом коллегам не стоит: засмеют, перестанут здороваться и откажутся принимать за своего.

Странное место, в котором оказался Дмитрий Маркин после того, как учитель Эрикссон уволок его за грехи в ад, не походило на номер люкс. Да, здесь было тепло и сухо, даже, может быть, слишком сухо. От этой сухости шелушилась кожа, контактные линзы, с которыми никогда не было никаких проблем, натирали глаза, губы сохли, першило в горле. Но если становилось совсем невмоготу, можно было выйти в коридор, освещённый тусклой лампой дневного света. По правую руку располагалась каморка, в которой находился исправный душ — под ним можно было нежиться целую минуту, потом вода заканчивалась. По левую руку располагался туалет. Там была и дверь, запирающаяся на крючок, и раковина, и зеркало, и даже туалетная бумага. Других дверей не было. Коридор уходил куда-то вдаль, заворачивал и снова продолжался, но Дмитрий не мог туда попасть: невидимая стена не позволяла ему передвигаться дальше, чем это необходимо. А ведь там, за поворотом, день и ночь гудит какой-то конвейер, иногда раздаются людские голоса. Один из этих людей (а может быть — нелюдей) приносит ему пищу, но в разговоры не вступает и не реагирует даже на оскорбления. Один раз Дмитрий Олегович попробовал — исключительно эксперимента ради — надеть ему на голову тарелку с холодными макаронами, после чего пришёл в себя только на следующее утро, а пошевелить дерзновенной правой рукой смог только через десяток приёмов пищи. Смена дня и ночи в этом подвале отсутствовала, часов господин Маркин отродясь не носил, а мобильный телефон и прочие электронные игрушки у него отобрали на входе. У него вообще всё отобрали, спасибо, что хоть оставили какую-то одежду и подушку с одеялом выдали. Но всё это было не больно, не обидно, а главное — не смертельно. Просыпаясь каждое утро в своём закутке, Дмитрий Олегович думал: вот, и сегодня я живой. А мог бы быть мёртвым уже неделю (две недели, ещё больше недель). Это его воодушевляло.

Утро начиналось, как правило, с появления Эрикссона. Он мог возникнуть в комнатушке в любой момент. Более того, он, вероятно, всегда находился и в ней, и везде, так же как и другие шемоборы второй ступени. В какой-то момент пленник даже понял, как это у них получается. Если исхитриться и просунуть руку сквозь все три измерения, то можно дотянуться до руководящего состава. Принесёт ли этот поступок пользу, а главное — не последует ли за ним мгновенное повышение по службе, Дмитрий не знал, поэтому старался даже не думать в этом направлении. Всё-таки сидеть в тёплом застенке, не имея возможности выйти на воздух, понять, какое там время года и время суток, не так уж плохо. Свобода — даже полная, абсолютная, нереальная свобода второй ступени — не сравнится пока с удовольствием каждую секунду ощущать своё тело, дышать, облизывать пересохшие губы, потягиваться до хруста в суставах и даже вскакивать на ноги при появлении Эрикссона.

Учитель, равно как и прочие Зелёные хвосты, занимался предотвращением и расследованием преступлений, совершённых шемоборами, а негодного предателя-ученика он приспособил для скучной, но не менее важной работы: подбирать провинившимся соответствующие посмертные наказания. Каждый преступник должен получить после смерти то, чего он больше всего боялся, избегал, ненавидел при жизни, и ровно в таком количестве, чтобы пробрало как следует, но не перевесило меру его преступления.

Дмитрий Олегович получил нечто вроде временного допуска к всемирному информаторию, а вернее будет сказать — к той его части, где хранились досье на всех шемоборов мира. Впрочем, большинство ячеек этого информатория было для него закрыто. Стоило ему только проявить интерес к посторонним жизням, как та же невидимая стена, что перекрывала коридор, возникала перед его мысленным взором, и волей-неволей приходилось возвращаться к своим делам. Видимо, там, за пределами третьего измерения, такие вещи можно регулировать легко.

Лежа на своём топчанчике в углу, он изучал биографии бывших коллег. Ничего неожиданного: родился, жил, с детства выделялся умом и стремлением к обособленности, встретил учителя, стал шемобором, подавал надежды, демонстрировал успехи, в какой-то момент шагнул в неправильном направлении. Жил дальше, умер, теперь должен быть наказан.

Дмитрию Олеговичу стало казаться, что ни один шемобор не проживает жизнь безгрешно: обязательно где-нибудь, да оступится. Иные по сравнению с ним самим были просто невинными младенцами: подумаешь, сфальсифицировал пару договоров, чтобы полгода понежиться на пляже, наслаждаясь счастливым ничегонеделанием, тьфу, — мелочь какая. Отправить его на эти же самые полгода в ледяную полярную ночь и сказать, что это — навсегда, и будет с него. Или вот, например, эта фифа — закрутила роман с носителем и чуть ли не за ручку отвела его к мунгам. Потому что полюбила, ах, что вы говорите! Покажите ей двухнедельное кино о том, как этот якобы спасённый носитель изменял ей, лгал, смеялся над ней за глаза, тем более что всё это действительно было.

— Послушайте, зачем вы тащите мне дела всех грешников, начиная с Сотворения мира? — взмолился Дмитрий Олегович, когда вместо благодарности за очередное прекрасно выдуманное наказание Эрикссон подсунул ему истории ещё парочки нарушителей. — Я и не знал, что на свете существует столько шемоборов! Вернее, не существует.

— И существует, и не существует, и будет существовать, — неопределённо произнёс Эрикссон. — Видишь ли, нам ещё никогда не удавалось привлечь к этой работе живого человека, мелочного, мстительного и жестокого.

— Это вы обо мне сейчас? — догадался Дмитрий Олегович.

— Ну а о ком же ещё? Мы-то сами, как оказалось, очень многое упускаем, потому что смерть — это хорошее мерило ценности всего. Но к наказаниям с этим мерилом подходить нельзя: тут важна каждая мелочь, а ты как раз всё принимаешь во внимание, умничка. Вот мы и стараемся, набираем наказания впрок. Те ребята, которых ты будешь сейчас изучать, уже успели набезобразничать, но повышать их пока не спешат.

— Может быть, я отдохну, а? А когда они повысятся — тут же придумаю, чем их занять, чтобы больше не баловались.

— Не пойдёт, — покачал головой Эрикссон, — кто знает, сколько ты ещё протянешь.

— В смысле? — насторожился Дмитрий Олегович.

— В том самом, — хищно улыбнулся Эрикссон. — Так что работай, работай. Каждый жестоко, но справедливо наказанный негодяй уменьшает тяжесть твоей вины. На вот столечко, но уменьшает. Так что не отлынивай.

Дмитрий Олегович и не отлынивал. Придумывал хитроумные ловушки и капканы для других, а в свободное от работы время (за завтраком, обедом и ужином, а ещё перед сном) размышлял над тем, что же может пронять его самого — кроме, разумеется, смерти как таковой. При этом он прекрасно понимал, что не уйдёт от наказания и ему тоже со временем придумают что-нибудь этакое, от чего всю его невозмутимую самоуверенность как рукой снимет, — и будет он маленьким, жалким, никчёмным, молящим только об одном — о прощении и о возможности заново родиться с чистой совестью и стёртой памятью. В свободное от работы время этот выдумщик изобретал кошмары и ужасы, которые могли бы его сломать, тестировал их на себе, прокручивал в голове, не подозревая, что это и есть часть возмездия. Таким образом, он был уже многократно и разнообразно наказан, наказан собой же, и всё никак не мог угомониться. Эрикссону эта ситуация особенно нравилась, да и с работой негодяй справлялся прекрасно — что ещё, спрашивается, надо? Иногда Дмитрий Олегович исполнял обязанности координатора между миром живых и миром мёртвых. Зелёные хвосты, помимо наказаний и расследований, занимаются ещё и некоторыми научными исследованиями — исключительно, как признался Эрикссон, ради собственного удовольствия. Многие разработки требуют длительной подготовки, проведения целой серии однообразных унылых опытов и снятия всевозможных проб, которые можно без особых проблем отдавать на землю, обычным людским исследовательским центрам, готовым за деньги исполнять любую скучную работу. Это ведь только после смерти по-настоящему учишься ценить своё время, хотя времени-то как раз становится хоть отбавляй. Так или иначе, но с людскими исследователями нужно вести переписку, приглядывать за бухгалтерией, перезваниваться. Кому поручить эту не слишком увлекательную работу? Правильно, рабу бесправному, Дмитрию Маркину недостойному. Так что недостойный покорно координировал всё, что ему велели, и в награду даже получил пижаму. Ингвар Эрикссон, поначалу всерьёз мечтавший довести предателя до нервного, а заодно и физического истощения и поглядеть, как он полезет на стенку, желательно — невидимую, которая поперёк коридора стоит, как-то внезапно понял, что не испытывает по отношению к бывшему ученику никаких отрицательных эмоций. Они хорошо работали вместе — вот, пожалуй, и всё. Смерть и в самом деле главное мерило всего.

В один прекрасный день, когда Эрикссону удалось разобраться в мотивациях двух закоренелых негодяев, он увлёкся настолько, что даже решил похвастаться перед Дмитрием своим достижением и приоткрыл перед ним несколько дополнительных ячеек информатория. Кажется, он перестарался. Своими глазами увидев и даже косвенным образом почувствовав радость и азарт учителя, недостойный ученик попробовал заглянуть туда, куда прежде путь ему был заказан. Он с удивлением обнаружил, что некоторые замки поддаются и двери распахиваются. Он мельком убедился в том, что Джордж сдал его в рабство Эрикссону с единственной целью: спасти от смерти, — а затем ради интереса решил ознакомиться со своим собственным досье.

Сначала это было похоже на документальный фильм: Дмитрий Олегович сел прямо на пол, прижался спиной к тёплой шершавой стене и начал «вспоминать» себя, перемещаясь по этим воспоминаниям в произвольном направлении. Постепенно он наткнулся на те воспоминания, которых у него на самом деле не было.

Его родители, Алла Николаевна и Олег Борисович Маркины, были очень хорошими людьми, просто удивительно, как им удалось вырастить такого сыночка. У них не было друг от друга тайн и секретов, они даже думали в унисон. Единственное, о чём каждый мечтал втайне от другого, — так это о ребёнке. Понимая, что природа, видимо, решила иначе, и не желая мучить любимого человека разговорами о несбыточном, каждый нёс это желание в сердце, пока желания не доросли до состояния заветных. Два носителя одного желания — это сильно. И это ярко. На него слетаются все окрестные шемоборы и мунги и, опережая друг друга, стараются исполнить как можно быстрее. Неважно, кто победит, — исход этого соревнования уже заранее предрешен: ребёнок появится на свет очень скоро. И будет это непременно мунг или шемобор, которому по какой-то причине надо заново появиться на этом свете. Ну вот, скажем, поступил он в прошлый раз плохо, дурно поступил, затем умер, расплатился по счёту и хочет всё начать с начала, чтобы не маячили у него на внутреннем горизонте эти наказание и преступление.

Дмитрий Олегович усмехнулся. Вот, значит, как оно было: он уже жил однажды, сделал что-то ужасное, был за это наказан и попросил дать ему ещё один шанс, и что же? — вот он снова сделал что-то ужасное, и непонятно ещё, как его накажут и сколько раз уже повторялась эта история.

Будущие родители, подписывающие договор с шемоборами, повторяют подвиг многочисленных сказочных героев, готовых отдать Бабе-яге или Кощею «то, чего дома не знаешь». Душу у них никто не требует в залог — не тот случай. А вот обещание вырастить, а затем беспрекословно передать «сотрудникам соответствующей организации» долгожданного ребёнка с них берут. Маркины-родители, не сговариваясь, заявили искусителю: «А вот ребёнка вы получите только через мой труп».

Дмитрий Олегович вздрогнул, ударился затылком о стену и моментально вылетел из информатория. Он стал шемобором сразу после смерти родителей, которые умерли в один месяц. Значит, их убило его решение стать учеником Эрикссона. В самом прямом смысле слова убило: удар, молния и — тишина.

И тут Дмитрий Маркин заплакал. Он конечно же не зарыдал в голос, не принялся кататься по полу, рвать на себе волосы, он даже не переменил позы и не издал ни звука. Просто на щеках его появились две блестящие полоски.

Он сидел, глядя прямо перед собой, чувствуя, как эти слёзы своевольно и бесцеремонно катятся по его лицу, и, помимо тоски и горя, которых он не ощутил, когда узнал о смерти родителей, но сполна отведал теперь, испытывал ещё некоторое облегчение, граничащее с радостью, а может быть, даже просветлением. Он плачет, ему стыдно, ему плохо, понимаете? Он умеет чувствовать. Он не робот, не зомби, не инопланетянин, не гомункулус, а обычный человек.

В детстве — где-то лет до пяти — Дима был уверен в том, что он — приёмный сын в своей семье. Он даже сочинил историю о том, что у мамы был брат, а у папы — сестра. И вот эти брат и сестра родили его, Димочку, и умерли. А мама с папой решили воспитать сиротку. Родительскую чуткую, сдержанную привязанность к нему и друг к другу он поначалу принимал за холодную отстранённость. Но уже к восьми годам сообразил, что ему повезло с родителями. Они его любили таким, какой он был, и не требовали от него ничего, не пытались лепить его жизнь по своему образцу, а просто всегда шли рядом и готовы были в любой момент прийти на помощь. Диме с детства разрешалось всё, поэтому он не совершил многих глупостей. Например, тех, что совершают из чувства протеста. Ему было незачем протестовать. Когда он начал курить, родители это молча приняли. Когда сдружился с Джорджем, которого отец как-то назвал «представителем чуждого класса», они это тоже приняли. Хотя если уж говорить совсем честно, то Димина дружба с «сынком Соколова» вызвала у Маркиных-старших пусть тихое, но всё же регулярно демонстрируемое недовольство. Наверное, поначалу парень общался с «представителем чуждого класса» только из чувства противоречия, которое ему наконец-то дали возможность проявить. Только потом оказалось, что Джордж — хороший друг и совсем не дурак похулиганить, да и вообще не дурак. А потом они рассорились. Через год после этой ссоры, до отъезда сына в Москву, семья Маркиных жила, будто стараясь подарить друг другу как можно больше хороших воспоминаний. И сейчас все эти воспоминания, без всякого информатория, дающего почти полный эффект присутствия, окружили Дмитрия Олеговича: каждый семейный ужин, каждый разговор, каждый воскресный бокал вина, каждая прогулка по летнему, зимнему, осеннему, весеннему скверу, каждая партия в преферанс словно вернулись к нему, чтобы строго спросить: «Ну и зачем ты прервал всё это, зачем пошёл в шемоборы?»

Когда Эрикссон появился из ниоткуда, чтобы загрузить своего помощника очередным любопытным делом, он обнаружил, что этот ротозей отлынивает от работы: сидит на полу, прижавшись спиной к стене, смотрит сквозь предметы, дышит медленнее обычного и вот-вот рассыплется на тысячу ледяных осколков. Пара оплеух — вполне чувствительных и болезненных — быстро привели бездельника в чувство.

— Не придумал ничего интереснее, чем прочитать собственную героическую биографию? — сварливо спросил учитель.

— Они, значит, меня породили, а я их убил? И вы знали с самого начала?

— Чего-чего? А, ну да. — В голосе Эрикссона проскользнуло недоверие, потом — притворство.

— Или нет? — с нажимом спросил ученик.

— А ты разве не прочитал договоры как следует? — удивился тот. — Сидел, ловил ртом рыбу и толком ничего не узнал? Кажется, я зря тебя расхваливал, ох, зря.

— Вы? Меня? Расхваливали? Не припомню что-то.

— Да за глаза, конечно. Чего тебя так-то хвалить, ты вон и без того наглый. Но ты в самом деле так хорошо изобретаешь наказания, мой друг, что я подумываю сдавать тебя в аренду смежникам.

— Исполнять наказания? Увольте. Палачом быть не желаю! — гордо отвечал Дмитрий Олегович и тут же примолк: после таких слов вредный шемобор мог нарочно отправить его именно в палачи.

— Об этом мы тоже подумаем, — хищно ухмыльнулся Эрикссон, — но нет. Видишь ли, после смерти всем нашим клиентам надо находить подходящее занятие. Не все же, подобно тебе, ничтожному, заслужили наказание. Кто-то ведь и честно живёт, знаешь ли. Таким ребятам иногда не удаётся найти идеальную работёнку после смерти, и они вроде бы и приятным делом занимаются, но всё же не тем, которому готовы посвятить вечность. Ты мог бы помочь им.

— Загробный хэдхантинг! — восхитился Дмитрий Олегович. — Могу попробовать, если хотите. Результат не гарантирую. Но это что же получается, что поговорка «Отдохнём на том свете» не имеет под собой никаких оснований?

— Конечно, не имеет. Почти все поговорки про смерть таковы.

— Насчёт поговорок не спорю. Но зачем нужно вкалывать даже после смерти? К чему эта суета, недостойная вечности?

Эрикссон выразительно хмыкнул и смерил ученика взглядом, полным такой ядовитой нежности, что Дмитрий Олегович запоздало прикусил язык. Но было конечно же поздно.

— Видишь ли в чём дело, мой маленький специалист по вечности... Если оставить нас без интересного занятия, отнимающего весь... ну, скажем так, эквивалент силы, помноженный на эквивалент свободного времени... то мы начнём творить идеальные миры.

Дмитрий Олегович недоверчиво взглянул на учителя: готовится очередная порция ментальных колотушек? Но нет. Вместо этого на столе перед ним возникли бутылка виски (односолодового), книга «Братья Карамазовы» (Ленинград, 1978 год издания) и беруши. «Напиться, заткнуть уши и почитать, например, Достоевского — вот и всё, что мне надо для счастья», — часто мечтал в последнее время Дмитрий Олегович.

— Я подарю тебе немного счастья. Всё-таки когда-то исполнение желаний было моей профессией, — пообещал Эрикссон, и в тот же миг бутылка, книга и первоклассные затычки для ушей исчезли. — Но сделаю это лет через десять, не раньше. А пока постарайся поверить. Хорошие парни и девушки, ну те, которые при жизни не травили своих учителей, после смерти отправляются в некий ничем не ограниченный отпуск. Они могут увидеть арктические снега и африканские пустыни, посетить одноэтажную Америку или пятиэтажную Россию, рассмотреть гробницы ацтекских вождей и заброшенные города в джунглях, подняться на вершину японского небоскрёба, спуститься в жерло вулкана или на дно морское, побывать на каком угодно представлении и понять любой язык, увидеть шедевры, спрятанные в самых надёжных хранилищах... Словом, есть, где разгуляться, как вы любите говорить. Можно оказаться где угодно, силой мысли переместив себя даже туда, куда на самом деле попасть невозможно. Можно вообразить себе мир, идеальный, любой, в мельчайших подробностях, немедленно в нём очутиться и населить приятными людьми.

— Пока не вижу ничего чудовищного, — не удержался от комментария «маленький специалист по вечности».

— Это пока, — отрезал Эрикссон. — Не велика доблесть — идеальный мир себе сотворить, а ты попробуй сделать этот мир герметичным. На такое способны только мастера не ниже пятой ступени. А им, как мне рассказывали, никакого дела до идеальных герметичных миров уже нет. Ну а если идеальный мир не удалось закупорить, то в него обязательно просочится какая-нибудь посторонняя жизнь. Ветер песчинку занесёт, прорастёт травинка, корнями раздвинет стенки идеального мира, и вот уже в него бегут крысы, тараканы и ящерицы, так что вскоре становится непонятно, что тут создано силой мысли, а что зародилось само. Как ты знаешь, мы, мёртвые, не имеем права причинять зло живым существам. И они этим пользуются: обрастают шерстью, когтями и клыками, выбираются на сушу и заявляют о своих правах. Тогда остаётся одно: менять место. Забирать с собой самых любимых и самое желанное и удирать, предоставляя мир самому себе. А это безответственность — кому-то ведь всё равно придётся разгребать этот свинарник, поэтому новичков за идеальные миры наказывают. Так что лучше уж пускай вторая ступень занимается любимым делом, чем так. И поможешь им — ты!

— А мои родители... — начал было Дмитрий Олегович.

— Забудь про это! — приказал Эрикссон. — Я понимаю, где находится то самое «не моё дело», в которое не стоит лезть. И не лезу в него. Не знаю я ничего про твоих родителей, кроме того, что... ты их... Но тебе повезло, в самом деле тебе повезло. Мы сейчас отправимся туда, где ты очень давно не был, но страстно мечтаешь побывать. А я, напротив, был только что и не стремлюсь попасть снова.

— Звучит заманчиво, — потянулся Дмитрий Олегович. — Неужели мы с вами вот прямо сейчас отправляемся в бордель?

— Хуже. Гораздо хуже. Мы отправляемся в твой родной город.

— Я, что ли, свободен? — недоверчиво спросил ученик.

— Нет, конечно. Будем искать тех двоих, которые ещё живы, но уже почти готовы к повышению.

— А какой мне с этого интерес?

— Да почти никакого. Кроме того, что договоры с твоими родителями подписывал один из этих ребят. Так случайно вышло.

Константин Петрович вбежал в приёмную и набросился на Наташу. По его словам, выходило, что она только что всё испортила и теперь из-за её халатности мир находится на грани гибели. Наташа уже пару раз наблюдала господина начальника в таком состоянии, поэтому даже спорить не стала, хотя прекрасно знала, что ругать её не за что, с миром всё в порядке, да и у Тринадцатой редакции дела обстоят весьма неплохо.

— Ты меня вообще слышишь? — строго спросил Константин Петрович.

Наташа неторопливо поднялась, подошла к нему и, не говоря ни слова, обняла сурового руководителя. Тот вздрогнул, как будто его ударили, и сделал пару вялых попыток вырваться, но Наташа не обратила внимания на эту остаточную рефлекторную нервную деятельность и погладила его по голове.

Постепенно Константин Петрович успокоился и затих. Так они и стояли посреди приёмной — может быть, две минуты, а может быть, несколько веков. Даниил Юрьевич незаметной тенью проскользнул в свой кабинет и (хотя повод был незначительный) установил около каждой двери, ведущей в приёмную, небольшой барьер. Некоторым ситуациям не надо слов, не надо свидетелей, им надо просто дать возможность происходить так, как они пожелают.

Почувствовав, что коммерческий директор пришёл в себя, Наташа отступила на шаг назад, оглядела его одобрительно и вернулась на своё место.

— Я вас не обидела? — осторожно спросила она. Всех, кроме Даниила Юрьевича, Наташа называет на «ты», а насчёт Константина Петровича сомневается и каждый раз решает этот вопрос заново. Сейчас, определённо, наступило время «вы».

— Извини, это я, конечно, не прав, — помотал головой Цианид и изобразил, будто бы он стирает с доски всё, что было написано раньше. — Давай забудем то, что я сказал, хорошо?

— Уже забыла, — улыбнулась Наташа.

— Какая же ты хорошая, — вздохнул Цианид. — А я так давно не был у бабушки. Только бабушка умеет обнимать меня так, что голова сразу встаёт на место. Ну, вот как ты сейчас. Я стоял и думал: всё, в субботу беру у шефа машину и еду к бабуле в Пушкин. Живу практически рядом, но вот то, что к ней на электричке надо ехать, меня из себя выводит. Вечно в вагоне сидят какие-нибудь гопники и гогочут. Да. А ещё я боялся, что вот сейчас вбежит Лёва и устроит бойню. Прости... Я ведь к шефу шёл, а тут на тебе сорвался. Ты не обиделась? Ну, насчёт сравнения с бабушкой?

— Да нет, конечно. Я бы обиделась, если бы Лёва вбежал и всё испортил. Мы же обнимались совсем не про это.

— Какая же ты мудрая, какие же мы тут все иногда дураки бываем, — покачал головой Константин Петрович и просветлённо побрёл к Даниилу Юрьевичу.

«Иногда! — подумала Наташа, провожая его взглядом. — От комплекса неполноценности тут никто не помрёт!»

Тем временем шеф автоматически снял барьеры со всех дверей, ведущих в приёмную, даже не задумываясь и не прислушиваясь к тому, что там происходит, а просто руководствуясь своими ощущениями.

— Жертвы, разрушения, заявления об уходе уже есть? — не отрываясь от монитора, спросил он у тихонечко вошедшего в кабинет Константина Петровича.

— Вы всё слышали?

— Нет, я был занят, но надеюсь услышать от тебя, в подробностях.

— Мне надоело быть ещё и всеобщей нянькой. Почему считается, что все имеют право быть живыми людьми, и только я — каменный истукан бесчувственный, думающий исключительно о работе.

— Ты ведь сам хочешь, чтобы тебя так воспринимали.

— Нет... То есть так, но...

— Но ещё ты хочешь, чтобы я тайком от всех утирал тебе сопли. Я готов. Носовой платок, размером с театральный занавес, ждёт тебя. Садись рассказывай.

Константин Петрович присел на краешек стула, положил левую руку на стол, будто бы клянясь таким причудливым способом говорить правду и ничего, кроме правды, и начал рассказывать.

Обычно сотрудники Тринадцатой редакции идут к Даниилу Юрьевичу с самыми неразрешимыми вопросами. Когда же дело не требует решения, или решение очевидно, но хочется об этом поговорить, они отправляются к заместителю шефа. Константину Петровичу это даже льстит. Во всяком случае, ещё совсем недавно льстило. Но на этот раз то ли что-то прогнило в мировой системе верёвочек, то ли коллеги нарочно сговорились вывести его из себя.

После обеда к нему в кабинет заглянула Наташа и попросила разрешения прийти завтра на работу немного попозже, потому что у неё возникли проблемы в институте. Оказалось, что какой-то преподаватель — злобный и желчный тип, и, возможно, ещё и женоненавистник, — не читая, вернул ей курсовую и заявил, что ему и так всё ясно: курсовая написана кем-то другим, потому что такие смазливые девчонки сами никогда ничего не делают. Им некогда — они ходят к маникюрше, в солярий и на дискотеку. Константин Петрович предложил было позвонить в деканат и потребовать, чтобы преподавателя как-нибудь урезонили, но Наташа сказала, что уже сама решила эту проблему и завтра утром будет писать заявление о переводе в другую группу, просто ей обидно и хочется кому-нибудь пожаловаться. Ну, знаете, выговориться иногда бывает необходимо.

Через полчаса после того, как выговорившаяся на две недели вперёд Наташа удалилась, явился всклокоченный Лёва. Он объявил, что увольняется, прямо вот с этой же минуты, и просит только об одном — научить его писать заявление по собственному желанию в максимально ядовитом духе. Оказалось, что пиардиректор «Мегабука» встал сегодня не с той ноги и организовал питерскому сотруднику внеплановую и незаслуженную выволочку.

— Он разговаривал со мной как с зелёной эвгленой! Как с одноклеточным! — орал Лёва.

— Он со всеми так разговаривает, — попробовал утешить его Константин Петрович.

— И с тобой? Скажи, с тобой тоже?

— Со мной он вообще не разговаривает. Я ещё, по его представлениям, не развился даже в одноклеточное.

— Ну, если та-ак...

— Именно так. А для тебя, дружище, у меня есть одно дело.

После того как Лёва, озадаченный интересным и трудным делом, удалился его исполнять, на прощание пообещав не увольняться и не бузить, заявились сёстры Гусевы.

— Неужели и их тоже кто-нибудь обидел? — удивился Даниил Юрьевич.

— Вроде того. Их уже третий день подряд заливают соседи.

— И они наконец-то не выдержали и зарезали всех вокруг, включая тех, кто живёт этажом ниже, и спасся только Денис, потому что был в этот момент на внеочередной пробежке?

— Не так всё просто. Они в самом деле пошли к соседям разбираться. И финки прихватили, автоматически, как я понимаю. Но оказалось, что соседей тоже заливает. А тех соседей — тоже. Словом, во всём виновата труба, которую должен чинить ЖЭК.

— И наши доблестные бойцы отправились в ЖЭК...

— Ну да. А там оказалось, что фирма, которая занимается обслуживанием этого дома...

— Словом, никто ни за что не отвечает, кругом бюрократия, и некого даже для успокоения совести прирезать? — заключил Даниил Юрьевич.

— Что-то вроде. Поэтому мне пришлось выслушать всё, что они думают по этому поводу. А когда я во внутреннем чате поменял иконку настроения на «очень злой», явился Виталик и начал меня веселить. Он требовал, чтобы я немедленно сорвал зло на нём, а не на ком-нибудь ещё, потому что он специально пришёл пожертвовать собою, — словом, чтобы его заткнуть, я сделал вид, что мне очень весело, и выставил его за дверь. А он помчался по коридору, выкрикивая что-то вроде: «Лучшее средство от плохого настроения — Виталий Петров, спрашивайте в аптеках города». Тут мне остро захотелось сказать Марине с Галиной, что это именно он виноват в том, что их заливают соседи.

— И всё это время ты сам очень хотел пожаловаться кому-то на то, что тебя тревожит, но всех волновали только их собственные проблемы, — понимающе кивнул Даниил Юрьевич. — Ну а теперь, когда ты передал весь груз чужих проблем мне, может быть, разнообразия ради, уйдёшь с работы пораньше? Мне рассказывали, и я даже смутно припоминаю из своего прежнего опыта, что если лечь спать и уснуть, то наутро уже большая часть проблем станет делами минувшего дня, а то, что останется, разрешится как бы само собой.

— Я не могу спать. Вернее, могу, но глубокой ночью, когда становится понятно, что писем и звонков из Парижа сегодня не будет.

— Могу подсказать тебе чудесный рецепт. Когда ждёшь письма или звонка из Парижа — позвони или напиши сам. Возможно, там тоже ждут их от тебя.

— Я не могу, — покачал головой коммерческий директор и вытащил из кармана записную книжку, — вот, смотрите. Я уже отправил ей на три письма и на две SMS больше, чем она мне, кроме того, последний звонок также был с моей стороны, следовательно...

— Ну если так, — развёл руками Даниил Юрьевич, — то пойди и просто прогуляйся. Забудь об этих письмах и звонках, они только того и ждут, чтобы поскорее напомнить о себе.

— Я пробовал забыть. Не забывается, — еле слышно прошелестел Константин Петрович, спрятал в карман записную книжку и поднялся с места.

Для того чтобы успокоить Лёву и вернуть его из агрессивно-деструктивного в рабоче-созидательное состояние, нет ничего лучше сверхурочной работы. Константин Петрович это качество хорошо знает и всегда использует в интересах общего дела. Поэтому, вместо того чтобы писать заявление об увольнении, Лёва отправился на поиски Вероники. Нужно было всего ничего: сделать ей экстремально хорошо, ну или хотя бы просто хорошо, разогнать тучи, вернуть в Северное полушарие весну, в Южное — осень, а в сердца людей — умиротворение и радость.

Всякая работа была для Лёвы непримиримым врагом, поэтому он стремился поскорее его уничтожить. Получив задание — любой сложности, в любое время дня и ночи, — он тут же кидался его выполнять. «Я перехвачу её по дороге! — элегантно сообщил он Константину Петровичу. — Давай-ка сюда жетон на метро за счёт компании!» «Она не ездит на метро, — потирая руки, сообщил Константин Петрович, — обойдёшься без жетона, тем более, ты ещё за три предыдущих не отчитался!» Лёва бы ударил его, вот ей-богу, ударил, уже почти руку занёс, но зловредный Цианид, почуяв угрозу, немедленно выложил на стол все карты, так что Лёве стало не до него: работа звала за собой, а работа — куда более серьёзный враг, чем этот жалкий скряга. Узнав, что Вероника ездит на автомобиле, героический Разведчик выволок из подвала трофейный велосипед «Кама» — и только их и видели.

Велосипед ещё осенью выкинули на помойку рабочие, ремонтировавшие чью-то квартиру. Велосипед и вправду был никуда не годен, но Константин Петрович сказал, что рано или поздно мода на двухколёсный ретротранспорт вернётся и вот тогда можно будет хорошенько заработать на этой развалине. Ретровелосипед несколько месяцев занимал место на складе, сёстры Гусевы то и дело порывались его разобрать на запчасти и запихать Цианиду за шиворот или даже скормить ему на обед. Но тут, во время одного из своих традиционных ночных бдений, на велосипед случайно наткнулся Гумир. Что-то у него в очередной раз не ладилось с программой, и он, чтобы отвлечься, притащил из своей комнаты инструменты и починил велик. Даже переключатель скоростей ему добавил. Как ему это удалось — он не помнит, потому что ближе к концу работы этот гений отчётливо понял, что именно он до сих пор делал не так и как это «не так» можно исправить. Оставил и велосипед, и инструменты там, где они выпали из его вмиг ослабевших рук, и помчался усовершенствовать своё детище.

«Вот, — торжествуя, сказал Константин Петрович, когда велосипед был обнаружен, — теперь, если кто-нибудь захочет поехать по делам, можно будет взять и поехать. И на бензин тратиться не надо».

В ожидании тёплых дней, когда на нём будут ездить по делам, велосипед стоит на почётном месте в подвале. Иногда Наташа, Шурик и Денис тайком катаются на нём по складу, причём держат это в тайне и от сестёр Гусевых, готовых порвать любого, кто без их ведома потревожит на складе хотя бы пылинку, и от Константина Петровича, который считает, что если силы есть на развлечения — то надо работать!

Лёву тоже зовут кататься, но он неизменно отвечает, что если ему хочется размяться, то он закуривает и ходит туда-сюда по кабинету, а если хочется размяться ещё интенсивнее — то идёт и чистит кому-нибудь лицо.

Обгоняя автомобили, застрявшие в пробках, Лёва мчался по проезжей части, перепрыгивал через сугробы, сканировал местность зорким взглядом, пока не пристроился в хвосте Вероникиного авто. Машины двигались медленно, водители курили и слушали музыку, в какой-то момент Лёве показалось, что он сейчас замёрзнет и угодит под колёса заскучавшего в пробке автобуса — свалится от бездействия, но тут Вероника неожиданно свернула в узкий переулок, проехала насквозь пару дворов и припарковалась возле рынка. Лёва швырнул велосипед в ближайший сугроб и возликовал: где же ещё заводить знакомство с такой девушкой, как не на рынке! Сначала он поможет ей дотащить сумки до машины, потом...

Лёва шагал мимо фруктово-овощных россыпей, стараясь не терять Веронику из виду, и твердил про себя главное заклинание: «У меня был роман с баскетболисткой!»

Эта волшебная фраза позволяла ему всегда чувствовать себя на высоте в обществе рослых девушек.

В девятом классе, когда все ребята в их компании обзавелись хотя бы номинальной дамой сердца, Лёва стал стремительно терять популярность. Девушки у него не было, потому что все главные красавицы школы давно уже были заняты, а на прочих он и смотреть не желал. Впрочем, оставалась ещё одна миловидная, но почему-то не пользующаяся спросом девушка: она играла в городской сборной по баскетболу, занимала призовые места, и мальчишки всегда относились к ней не иначе, как к хорошему парню. Лёва решил приударить за баскетболисткой, а затем организовал и провёл блистательный ребрендинг своей подружки. Уже через месяц она взлетела на вершины школьного хитпарада, ещё через пару месяцев забросила баскетбол и записалась в модельное агентство, а через полгода рассталась со своим пиар-менеджером, потому что у неё как-то вдруг сразу появилось много взрослых и солидных ухажеров. Впрочем, Лёву это не очень расстраивало, потому что он мог теперь сделать популярной любую девчонку в школе, и они, зная об этом, окружили его неслыханной любовью и вниманием, даже дрались из-за него пару раз. К сожалению, этот ажиотаж наскучил ему уже к одиннадцатому классу, так что с тех пор Лёва обращает внимание только на тех девушек, которым от него ничего не надо — вроде Наташи, например. А ещё, когда кто-нибудь пытается смотреть на него свысока, он несколько раз мысленно повторяет заветную фразу: «У меня был роман с баскетболисткой!» — и это работает.

Впрочем, Вероника до сих пор ни разу не посмотрела на Лёву: ни свысока, ни на равных, ни даже снизу вверх. Она неторопливо пробиралась между лотками, кивала в ответ на приветствия знакомым продавцам, выбирала продукты. «Наверное, — подумал Лёва, когда Вероника надолго застряла перед очередным прилавком, — я выгляжу подозрительно. Хожу тут, ни к чему не прицениваюсь, ничего не покупаю. Ещё примут меня за инспектора, начнут дары подносить, а в это время она как раз возьмёт и уедет. А дары нельзя будет побросать, придётся за них благодарить, и что я буду делать с этими дарами? Всё, что надо, я и сам себе куплю».

В последний раз Лёва был на этом самом рынке в компании Виталика — Наташа попросила помочь ей с продуктами для праздничного деньрожденного стола, вот они и расстарались. Ходить по рынку с Виталиком — это одна сплошная мука. «Ой, что это у вас в бидоне? А как это сделано? Вот прямо так вот? Здорово! А дайте попробовать! Мне, правда, не очень-то надо. Ну заверните чуть-чуть. Вау, какие тут стоят красавицы! Надо посмотреть, что они продают. Конечно, я люблю виноград. С эстетической точки зрения. Сейчас посмотрю немного на виноград и пойду смотреть на ананас. Кто орёл, я — орёл? Сдачи не надо! Дайте всё, что есть, на все деньги! Ну и что я теперь буду делать с этой кинзой? И с этой аджикой? И с этими финиками? А вы всё врете, это у вас не кальмар. Кальмар маленький, сушёный и живёт в пакетике. Скажите, а вот эту капусту вы привезли из Кореи или вырастили здесь? О, сметанка! У нас в списке она есть! Дайте-ка попробовать. Кисло. А у вас? Жирно. А у вас? Сладко. А у вас? Жидко. А у вас? Не могу сказать, но что-то вот не то. А у вас? Нормально. Дайте еще попробовать. О, хорошо. И еще ложечку, эффект закрепить. Откуда сметанка? Из Луги? Хороший город, я там был. Проездом. Вообще-то я перепутал, нам творог нужен, а сметану я просто так люблю. Нет, творог пробовать не буду. Ладно, давайте сюда вашу сметану».

— А скажите, — для отвода глаз решил прицениться Лёва, — почём у вас творог?

— Иди-иди отсюда, пока половником не получил! С ним ещё такой лохматый был, очкастый, помнишь, Нина, ходил тут, у всех сметану жрал? А ну проваливай, а то охранников позовём!

«Видимо, наши приметы известны теперь всем торговцам сметаной, а также творогом, сыром и сливками», — с грустью подумал Лёва и свернул в зеленной ряд. К счастью, Вероника быстро разобралась с последними покупками, внимательно оглядела пакеты, легко подхватила их и решительно направилась к выходу. Терять время было нельзя!

— Давайте я вам помогу. — Лёва возник у неё на пути.

— Что, простите? — удивилась Вероника и посмотрела на Лёву. Сверху вниз. Но, как будто почувствовав силу заклинания: «У меня был роман с баскетболисткой!», взглянула на него как на равного.

— Сумки до машины донести давайте помогу вам, — скороговоркой пояснил Лёва.

— А с чего вы взяли, что я на машине?

— У вас обувь, — нашелся Лёва, — светлая, чистая и не по погоде. В такой удобно на педаль газа нажимать, а если ходить по улицам, то очень скоро она придёт в негодность.

— Вы частный детектив?

— Нет, — помотал головой Лёва.

— Тогда зачем вы преследуете меня от самого Гостиного Двора?

Лёва, который начал преследование гораздо раньше, слегка приободрился — всё-таки не самый распоследний он болван, хотя к тому близок.

— Ну, познакомиться, например, хотел, — ляпнул он.

— Вы выбрали не лучший способ знакомиться с современными женщинами. Если бы я была не в состоянии донести покупки до автомобиля, я бы отказалась от них, — тоном строгой учительницы произнесла Вероника и снова стала смотреть на своего собеседника сверху вниз.

— Современные женщины иногда так похожи на мужчин, что я начинаю думать: не меняемся ли мы местами? Может быть, эволюция ставит перед людьми новые задачи, и для выживания...

— Для выживания вам сейчас достаточно просто освободить проход и не задерживать меня, — кротко сказала Вероника.

— Я слышал, что многие женщины...

— Носят брюки совсем как мужчины! — насмешливо продолжила его собеседница. — А некоторые даже и курят. Впрочем, таких становится всё меньше и меньше.

— Они умирают? — уточнил кровожадный Лёва.

— Бросают, — отрезала Вероника. — А теперь я пойду в эту сторону, а вы — вон в ту, договорились?

— Подождите, вы меня неправильно поняли! — попытался протестовать Лёва.

— Хорошо, — покладисто кивнула Вероника, — тогда в ту сторону пойду я. А вы — в эту. И постарайтесь не слишком торопиться, чтобы нам опять случайно не встретиться. Жизнь велосипедиста на проезжей части, знаете ли, подвергается большой опасности.

— Вы мне угрожаете? — подпрыгнул на месте Лёва. — Вы — мне?

— В каком смысле — угрожаю? — удивлённо спросила Вероника. — Просто предупреждаю. Выхлопные газы, аварии, да мало ли что может случиться. На велосипеде такого качества я бы рискнула кататься только в тихом и безлюдном дворе.

— У нас некоторые по складу на нём катаются, — хмыкнул Лёва.

— Очаровательно, — улыбнулась Вероника. — Думаю, вам следует к ним присоединиться. Прямо сейчас. Напоминаю, что вам в ту сторону, мне — в эту. Прощайте.

И ушла. Просто вот взяла и ушла, уверенно шагая, будто и не тащила на себе все эти кабачки, помидоры, баклажаны и прочий турнепс.

Когда Лёва вышел на улицу, снег летел густыми белыми хлопьями. «Сука злобная, заморозит нас всех к чёртовой матери, Снежная королева хренова!» — ругался в темноту Разведчик, откапывая из сугроба велосипед.

Было тревожно и неуютно, будущее казалось беспросветным и тягостным: задание провалено, работа не выполнена. «Да пошли бы вы все! — свирепо подумал Лёва, налегая на педали своего подмёрзшего, но не утратившего подвижности транспортного средства. — Щас тачку на базу закину и пойду прошвырнусь по кабакам!»

После Машиного отъезда Константин Петрович взял моду приходить на работу первым, уходить — последним, да ещё и забирал с собой какие-то документы, чтобы просмотреть их перед сном, не торопясь и прихлёбывая горячий чай с мятой. Он приезжал домой, включал компьютер и иногда просто сидел перед ним, медитируя на скринсейвер в виде плавающего по всему экрану значка евро, а иногда действительно делал что-то полезное, пока силы не оставляли его окончательно. Утром он вскакивал с постели на секунду раньше будильника и мчался в уютный офис Тринадцатой редакции.

Его и раньше-то было не выгнать с рабочего места: дали бы волю, Константин Петрович поселился бы в своём кабинете и покидал его только по острой насущной необходимости. Но после того, как он однажды переночевал на работе — даже не за столом, уткнувшись носом в клавиатуру, а всего лишь на диванчике в приёмной, — дорогие коллеги принялись практиковаться по этому поводу в прикладном остроумии. Действительно смешно шутить удавалось немногим, кажется, только Денис смог не переборщить в этом деле, и то потому, что он на сей счет высказался всего один раз. Остальных же было просто не остановить: никакого уважения к старшему по должности! Константин Петрович, давно свыкшийся с прозвищем Цианид, на слово «трудоголик» почему-то реагировал очень болезненно. Так что в выходные он на работу не казал носа, а вместо этого встречался со старыми знакомыми, которых сумел найти через Интернет, и даже съездил несколько раз на ипподром с сёстрами Гусевыми.

Но как бы он ни пытался заполнить свою жизнь событиями, вопрос, от которого он убегал в работу или в необязательное общение, догонял его снова и снова, долбил клювом в темечко и лишал воли. Вопрос был такой: «Ну, и что делаем дальше?»

Вся жизнь коммерческого директора была распланирована и расписана на много лет вперёд, Машу он тоже занёс в свой жизненный график. Но её неожиданный отъезд разрушил всё. Он даже готов был смириться с тем, что ему дали отставку, и начать искать себе новую Машу, но каждый раз, когда такое решение было принято, она подавала ему какой-нибудь знак — и всё начиналось сначала.

Вот и сегодня — стоило ему на время углубиться в отчёты торгового отдела, как раздался звонок из Парижа. То есть всё произошло примерно так, как и предсказывал Даниил Юрьевич.

Маша и Константин Петрович научились рассказывать друг другу самые большие секреты под видом невиннейших баек, они понимали друг друга с полуслова, так что даже защита была им не нужна. Парижские коллеги расправились с шемобором, прибывшим из Испании. Следом за ним примчались два Бойца, которых едва удалось успокоить и выдворить обратно, не вызывая международного скандала, потому что горячие парни желали собственноручно разделаться с врагом, или с тем, кто посмел первым разделаться с их личным врагом. Совсем как сёстры Гусевы.

— Почему мы так редко созваниваемся? — спросил на прощание Константин Петрович.

— Разве редко? Я очень боюсь надоесть тебе, ты ведь так занят, да?

Константин Петрович невразумительно угукнул — он не стал вдаваться в подробности своей личной бухгалтерии, но отметил в записной книжке, что теперь его очередь звонить, и это можно вписать в ежедневник и не мучиться от неопределённости.

После очередного звонка или письма от Маши Константин Петрович ходил ужинать в кондитерскую, в которой работала её мама, Елена Васильевна Белогорская. Было поразительно, как эта неуживчивая женщина находит общий язык со своим начальником. Впрочем, начальник дал ей возможность заниматься любимым делом, да ещё и платит за это деньги, а не «обманом заманил бедную девушку в Париж, а сам не поехал».

— Явился, подлец? — на весь зал крикнула Елена Васильевна, едва завидев Константина Петровича, аккуратно вешающего пальто на крючок у входа. Посетители окинули «подлеца» любопытными взглядами — и тут же вернулись к своим пирожным и прерванным разговорам.

— Здравствуйте, я тоже рад вас видеть, — улыбнулся Цианид. Он привык к этакому залихватскому приветствию и не принимал его близко к сердцу. Тем более что в этой славной кондитерской вообще ничего не хотелось принимать близко к сердцу. Здесь, под защитой Хозяина Места, любой мог расслабиться, забыть о своих тяготах и неприятностях, и даже громкий, резкий голос Елены Васильевны звучал под этими сводами почти как пение ангелов. Ну хорошо, как пение очень простуженных и напрочь лишённых слуха, но всё же ангелов.

— Я сегодня всю ночь не спала, думала, и весь день опять думала — чем же всё-таки ты так обидел мою девочку, что ей пришлось бежать от тебя в Париж? — вернулась к своей любимой теме Елена Васильевна, едва только её голодный гость вонзил вилку в аппетитный бок яблочного пирога.

На самом деле Константин Петрович приходил сюда с единственной целью — поговорить о Маше. Разговаривать о ней с коллегами он опасался: ещё не хватало заполучить к почётному званию «трудоголик» не менее гордую приставку «влюблённый». «Влюблённый трудоголик»! А с этих ведь станется!

К сожалению, Елена Васильевна разговаривала о дочери так же, как она разговаривала обо всём; хоть не дразнилась, и на том спасибо! Ласковые прозвища, вроде «подлец», «негодяй», «ловелас», не в счёт. Ведь Константин Петрович никакой не подлец-негодяй, и уж тем более не ловелас. Он самый обычный влюблённый трудоголик, вот и всё.

Елена Васильевна очень любила поговорить о том, что Маша сбежала из города от стыда и горя. Ведь нет никаких сомнений в том, что этот злодей очкастый причинил ей обиду и боль и не хочет рассказать об этом безутешной матери, потому что у него совсем нет сердца. Знай только пироги рубает как ни в чем не бывало.

Очкастый злодей помалкивал — не мог же он, ради обеления себя в глазах этой склочной гражданки, выдать производственную тайну и сдать с потрохами и свою, и парижскую команду? Поэтому он улыбался, кивал, кое-как поддерживал разговор и даже умудрился вклиниться в яростный монолог Елены Васильевны и передать ей приветы от дочери.

— Ах, приветы? Откуда у тебя эти приветы? Тебе, значит, она звонит, а родной матери — ни полслова? Ты её околдовал, опоил или хуже того — шантажируешь какими-то фотографиями! Доберусь я до тебя, лиходей!

Бесполезно было спорить или оправдываться, вот Константин Петрович и не спорил. «Ты её обидел!» — кричала Елена Васильевна (её же в своё время обидели!). «По твоей вине она даже стыдится показаться на глаза собственной матери!» (она же стыдилась!). Кульминацией беседы всегда становилось предсказание «подлецу-негодяю-ловеласу» бесславного будущего и скорого поражения.

— Ну погоди, найдёт она там французика — они же страстный народ! И утрёт тебе нос, вот увидишь, непременно утрёт! Кто такой этот Жан? Ты думаешь, он её друг? Ха-ха-ха! Да она прямо сейчас утирает тебе нос с этим французиком!

— А что француз? Поматросит — и бросит, — неожиданно брякнул Константин Петрович. Кажется, он начал уже перенимать манеру своей собеседницы, этого ещё не хватало. А может, и хватало. В принципе, чем такая манера хуже другой? Может быть, она даже лучше.

— А ты не дурак, — в который уже раз убедилась Елена Васильевна, — хоть и подлец. Обидел девушку и ждёшь, чтобы кто-то обидел её ещё больше. Тогда-то она, конечно, вернётся к тебе.

— Я? Обидел девушку? Вы всерьёз? Я похож на человека, который в состоянии обидеть девушку?

Девушку Константин Петрович обидел всего однажды, ещё в институте. То есть он не знал, что обижает. Ему казалось, что Вероника — хороший друг, с которым можно обсуждать любые темы и делиться любыми секретами. Когда выяснилось, что она его любит, он уже успел обидеть её достаточно сильно. Не нашёл ничего умнее, чем у неё же спросить совета, как бы ему получше приударить за скромной отличницей Мариной Н. За Мариной он, в итоге, так и не приударил, но и дружба с Вероникой постепенно сошла на нет. С тех самых пор, вплоть до встречи с Машей, он уже никого не любил, никому не рассказывал о своих чувствах, и его тоже не любил никто.

— Ты похож на подлеца, из-за которого моя дочь уехала за тридевять земель. Вот на кого ты похож! — ввернула Елена Васильевна и собралась было пуститься по второму кругу, но тут рядом с ними возник Джордж.

Однажды Константин Петрович признался мадам Белогорской, что ему очень хочется поговорить с хозяином кондитерской, а она, помнится, отрезала, что не о чем такому проходимцу разговаривать с Георгием Александровичем, но просьбу всё-таки передала.

— Вы только не подумайте, что я из инспекции или засланец от конкурентов, — прокашлявшись, начал Константин Петрович. Совсем не таким он представлял создателя маленького финансового чуда под названием «Фея-кофея», ну да ладно, внешность обманчива.

— Он работает в издательстве, считает чужие деньги, вот хочет заодно и твои посчитать, — пояснила Елена Васильевна.

— Спасибо за внимание, оказанное нашему проекту, — привычно улыбнулся Джордж. — В данный момент вакансий у нас нет, но мы будем рады видеть вас в качестве посетителя.

— Да я не собираюсь устраиваться к вам на работу! — в ужасе отмахнулся от него записной книжкой Константин Петрович. — Мне и своей хватает. Просто я провёл кое-какие расчеты, и мне интересно...

Он полистал страницы портативного кондуита и, тыкая пальцем в собственные авторитетные выкладки, начал доказывать Джорджу, что держать несетевую кондитерскую в текущей экономической ситуации нерентабельно; по всем, даже самым радужным, прогнозам она должна разориться месяца через три, а «Фея-кофея» не похожа на кондитерскую, которая собирается в ближайшее время разориться, значит, её владелец знает тайну, которой мог бы — за вознаграждение, разумеется, — поделиться с коммерческим директором питерского филиала издательства «Мегабук».

Джордж поглядел на собеседника с участием и некоторым ужасом: знай он все эти адские расчеты и прогнозы — ни за что бы не взялся за столь проигрышное дело, а теперь вот оно процветает, приносит доход и даже не думает прогорать.

— Жора, не слушай этого негодяя, мало того что он обидел мою дочку, так он ещё хочет, чтобы мы из-за него разорились! — вмешалась Елена Васильевна.

— Вряд ли он этого хочет, — покачал головой Джордж и обратился к Константину Петровичу: — Вы, наверное, гораздо лучше меня разбираетесь в экономике, я уверен. Но в этих расчетах не учтён очень важный момент: люди. Вернее, их качества. Вы проводили расчёты, исходя из среднего показателя, и вместо живых людей представляли некие манекены со средним набором умений и чувств.

— А надо из какого показателя исходить?

— Из наивысшего. У нас работают люди, которым не всё равно. В сетевом заведении невозможно уследить за всеми сотрудниками, и в их ряды вполне могут затесаться усреднённые манекены. Но у себя я вижу и знаю всё. Поэтому надо бы в ваших расчётах для полноты картины в этой строке прибавить десять, а тут умножить результат на три.

Константин Петрович отложил записную книжку, поправил на носу и без того идеально сидящие очки и на несколько минут глубоко задумался, а потом восторженно произнёс:

— Абсолютно верное наблюдение! То-то я смотрю, мы каждый месяц перевыполняем и перевыполняем план. Я думал, это удачное стечение обстоятельств, но ведь у нас тоже работают люди, которым «не всё равно», — значит всё сходится!

— Какая разница, из-за чего вы перевыполняете план? — пожала плечами Елена Васильевна. — Перевыполняете — и ладно!

— Меня каждый раз удивляет такой результат. Теперь я буду к нему готов.

— Ну вот, Жора, ты и лишил человека любимого ежемесячного чуда. Доволен? — ехидно поинтересовалась Елена Васильевна.

— По-моему, осознавать, что с тобой рядом работают настоящие люди, а не усреднённые манекены — это и есть чудо! Разве нет? — скорчив нарочито наивную и даже чуть простоватую физиономию, спросил Джордж.

Константин Петрович не нашёлся что ответить и, чтобы потянуть время, попросил ещё кофе, ну а Джордж сам вызвался его принести. Воспользовавшись моментом, Елена Васильевна без особого интереса принялась листать заскучавшую на краешке стола записную книжку: цифры, графики, таблицы, — и охота же таскать с собой всё это? Но тут на глаза ей попался любопытный чертёж.

— Вы только посмотрите, что я нашла! — взвизгнула она так, что несравненному этому звуку позавидовала бы любая циркулярная пила. — Мария Белогорская, график отношений! Каков подлец! Мерзавец каков! Всё просчитал и окрутил бедную девочку! Что ты на это скажешь?

— Вот почему, если просчитал всё — так сразу «подлец»? — нисколько не обиделся Константин Петрович. — Да, я всё просчитал, и не стыжусь этого. Я хотел, чтобы у нас всё было правильно, плавно и постепенно, чтобы не напугать её и не обидеть. После вашего прогрессивного воспитания по-другому с ней было невозможно. Одно неудачное слово — и между нами вырастала стена недоверия. Иногда в голос хотелось выть, когда она с вашими интонациями сообщала мне очередную дремучую женскую мудрость.

Елена Васильевна от удивления прикусила язык. Вернувшийся с чашкой кофе Джордж, как и подобает хорошему Хозяину Места, почти растворился в воздухе: вроде он здесь, а вроде его и нет. А Константина Петровича было уже не остановить — наконец-то он смог выговориться!

— Я всё распланировал! Сначала она перестаёт меня боятся, потом начинает мне доверять, мы вместе едем в Париж. А теперь что? Провал. Она уже в Париже.

— А что вам мешает отправиться в Париж следом за ней? — осторожно спросил Джордж.

«Поезжай, чувак, поезжай, — мысленно продолжил он (в мыслях своих Джордж был со всеми на «ты»). — Я на твоём месте непременно бы так поступил. Если знаешь, куда ехать, и знаешь, что тебя там ждут, надо не раздумывать, а ехать. Пока ты раздумываешь, все попутные поезда закончатся. Нет, ты, конечно, сомневаешься, но я уверен: тебя ждут!» Джордж и про себя всё прекрасно знает: его тоже ждут. Известно — кто, но непонятно — где. Анна-Лиза никому не даёт свой телефонный номер, звонит только из телефонов-автоматов, расположенных в разных частях Европы, и делает это тогда, когда угодно ей самой.

— Действительно, Костя, поезжай в Париж, не гунди, — обрела дар речи Елена Васильевна. — Погляди, какая экономия! Так бы тебе пришлось покупать два билета, а тут видишь — моя дурочка непрактичная уже сама один купила. Давай-давай, у меня есть подруга, которая тебе быстро откроет визу — оглянуться не успеешь, и ты уже в Париже. Приютит тебя Машка у себя! Ну а если не приютит — тогда принимай отставку. Вернёшься с позором обратно или прямо в Сене и утопишься.

— В самом деле экономия, — удивлённо кивнул Константин Петрович — с такой точки зрения он этот вопрос ещё не рассматривал. — Но это — неправильно. Мы должны были поехать вместе. Теперь всю схему отношений придётся вычерчивать заново.

«Схема отношений, — подумал Джордж, незаметно перемещаясь за барную стойку. — Правила пользования солнечным светом».

— Хоть ты и не дурак, Костя, но какой же ты всё-таки дурак, — затянула старую песню Елена Васильевна.

После бесславно проваленного задания Лёва решил пойти вразнос: всё равно ему завтра так и так попадёт от шефа, а потом от Цианида достанется, а может быть, ещё и Кастор собственной персоной явится для того, чтобы разорвать его на куски. Если гибель неизбежна, значит, напоследок надо хорошенько выпить!

Лёва носился по городу, перескакивая из такси в такси, из кабака в кабак, как будто пытаясь кого-то нагнать. В такие моменты он и сам не понимал, куда и зачем его несёт, но всякий раз выходило так, что цель находила его — или, может быть, он настигал цель.

Поскандалив слегка у входа в дорогой ресторан, куда его, уже разгорячённого изрядным количеством спиртного, справедливо не хотели впускать, Лёва всё же проник внутрь, уселся возле барной стойки над стаканом виски и затих. Кажется, даже задремал — но так ловко, что никто этого не понял: решили, что скандальный клиент одумался и теперь размышляет над своим поведением в тишине и покое.

Очнулся Лёва сразу от двух ощущений: приятного и неприятного. У него зверски болело ухо — то самое, чувствительное к носителям и к их проклятым желаниям. При этом кто-то нежно гладил его по руке.

— А? — тут же вскинулся Разведчик, да так, что чуть не перевернул стакан.

— Ну точно, Лёва, — произнёс приятный женский голос, — привет тебе, человек разумный.

Лёва сурово поглядел прямо перед собой, сфокусировал взгляд на объекте, издающем столь чарующие звуки, и тут же выпрямился, вытянулся и подбородок ещё задрал повыше. Рядом с ним стояла его школьная любовь — та самая баскетболистка!

— Здравствуй и ты, человек умелый, — ответил он и улыбнулся.

— Надо же, не забыл наш пароль-отзыв! — обрадовалась девушка, усаживаясь рядом. Лёва обратил внимание на то, что ей принесли обычный стул из зала, тогда как сам он сидел на высоком барном табурете. Как это деликатно с её стороны. Но, чёрт побери, зачем же ухо так болит?

— Представляешь, я заходила сюда и думала: точно встречу здесь Лёву Разумного.

— Надо же.

— Ну да. Это, правда, уже десятый ресторан за сегодняшний вечер. Просто я подумала: а где тебе ещё быть?

— Действительно, а где мне ещё быть? Только прожигать жизнь по ресторанам, — ухмыльнулся Лёва.

— Ну да... Вот и я так подумала.

— Не поверишь, а я тебя как раз сегодня вспоминал.

Бывшая баскетболистка очаровательно засмущалась и даже прикрыла лицо ладонями, чтобы скрыть румянец, которого, впрочем, и так не было видно под толстым слоем дорогого тонального крема. Лёва тоже смутился, но не стал уточнять, в каком контексте он теперь вспоминает свою первую любовь. Вряд ли ей понравится его дежурное заклинание: «У меня был роман с баскетболисткой».

— Я так и знала, что ты всё ещё думаешь обо мне.

Многострадальное ухо Разведчика начали поджаривать на медленном огне, сбрызгивая уксусом, посыпая солью и красным перцем.

— Я о тебе довольно часто думаю, — сквозь зубы процедил Лёва, опять-таки не уточняя причину, по которой он то и дело воспроизводит в памяти её светлый образ.

— Это очень плохо! А я — неблагодарная свинка. Я должна была сказать тебе спасибо за всё, что ты для меня сделал.

Невидимые туземцы, кажется, решили, что Лёвино ухо уже достаточно пропеклось и вроде бы убрали огонь. Ухо всё ещё полыхало, но скорее по инерции.

— Я очень плохо поступила, да? Ну, когда бросила тебя? Я знаю, ты страдал. Скажи, ты ведь страдал?

— Ага. Особенно, последние пять минут, — честно признался Лёва.

— Но теперь твои страдания кончились, верно?

— Практически, — честно признался Разведчик. Ухо уже едва пульсировало, припоминая, что, кажется, только что над ним проводили бесчеловечные эксперименты.

— Мне тоже сразу стало так легко. Кажется, я могу полететь. Вот встану сейчас — и пойду по воздуху пешком, всё выше и выше, и дойду до самого неба. Дура я, надо было тебя раньше найти и поблагодарить за всё... За эту жизнь, которую ты мне подарил, — это ведь ты помог мне поверить в себя, Лёвушка, миленький, какой же ты молодец, как же я желаю тебе всего самого-самого.

— Ты что, приехала из Милана только для того, чтобы поблагодарить меня? — удивлённо спросил Лёва. Ему было комфортно и привольно: никогда ещё желание носителя не исполнялось непосредственно рядом с его мистическим ухом. Это был поразительный опыт, на фоне которого неожиданная встреча со старой подругой, примчавшейся издалека только ради того, чтобы сказать ему спасибо, слегка меркла, но всё же не теряла своей привлекательности.

— Да. Я приехала, чтобы найти тебя. Мне это было нужно. Теперь я звякну агенту, чтобы он заказал мне обратный билет, ну а мы с тобой можем немного отпраздновать нашу встречу. Неблагодарная свинка за всё платит, договорились? Только давай пересядем за столик, хорошо?

Она медленно поднялась со стула, грациозная и опасная, как кобра, танцующая перед заклинателем змей. Лёва спрыгнул с табурета, с восхищением посмотрел на неё снизу вверх и привычно подумал: «У меня был роман с баскетболисткой!» И добавил через некоторое время: «А теперь она — фотомодель с мировым именем».

День второй

Джордж приходил в кафе первым: ему только и нужно было спуститься по лестнице, выйти во двор, сделать несколько шагов и отпереть дверь чёрного хода. Кроме того, у него был один удивительный поставщик, готовый делать неплохую скидку, если продукты у него примут в шесть, а то и в пять утра. Не гонять же ради этого Елену Васильевну или Павла? Джордж иногда с содроганием думал о том, что водитель, который подвозит эти продукты, встаёт ещё раньше, чем он, но успокаивал себя тем, что водитель — сова, работает в ночную смену, от чего получает одно сплошное удовольствие, а где-нибудь часов в восемь возвращается домой и спит до самого вечера. На этот раз, впрочем, Джорджу не нужно было принимать никакие продукты — просто он по привычке проснулся слишком рано и решил спуститься вниз. Ему нравилось бродить по залам и служебным помещениям, прикасаться к рисункам на стенах, ощущать запах специй, слегка передвигать столы и стулья: он всё сделал здесь сам, придумал, купил, привёз, организовал, этот мир был создан им в считаные мгновения, и мир этот был идеален. Джордж вспомнил, что раньше здесь было заурядное безымянное кафе, скоропостижно переехавшее на Петроградскую сторону. В том кафе они с Димкой и Анной-Лизой прожили то ли два, то ли три то ли дня, то ли года, пролетевших как три или даже два мгновения.

Джордж подошел к чёрному ходу и привычно огляделся по сторонам: мало ли кто затаился в дальнем углу? В углу и в самом деле кто-то затаился. В нескольких шагах от него, возле стены, стоял небритый человек в не слишком чистой и к тому же довольно поношенной одежде. Эта одежда, как отметил про себя Джордж, когда-то была куплена в приличном магазине.

Человек смотрел на Джорджа, не отрывая глаз. Ну, стоит себе в утренней полутьме какой-то пьянчуга и стоит, подумаешь. Это разве повод не открывать дверь? В самом крайнем случае можно просто не отключать сигнализацию и подождать, пока приедет служба охраны.

Покуда Джордж возился с замком, человек сделал в его сторону пару шагов и уверенным, спокойным, совсем не пьяным голосом пропел:

— В Ленинграде-городе, у Пяти углов, получил по морде Жёра Соколов.

— Не Жора, а Саша, — машинально поправил Джордж. — Пел немузыкально, дрался и скандалил.

— Не, драться я не буду. Скандалить — тоже. И петь перестану, — весело сообщил человек. — А ты, Григорий Александрович, что же, сам по морде не хочешь, папашу под удар подставляешь? Узнаю старого друга.

Джордж резко повернулся и присмотрелся к собеседнику: да уж, немудрено было не узнать всегда элегантного Маркина в этих обносках, да ещё к тому же небритого и нестриженого.

— Стиль «дауншифтер», — пояснил Дмитрий Олегович, — приобретает всё больше поклонников в Европе.

— Хочу тебя предупредить, что некоторым людям — неважно, в Европе или у нас — идёт так называемая лёгкая небритость, а некоторым — категорически нет. Ты, к примеру, с этой небритостью уж больно смахиваешь на бомжа.

— Я и есть бомж — человек без определённого места жительства. Счастливый, живой человек.

— Вы кто такой? — насторожился Джордж. Отродясь Димка не проявлял такого жизнерадостного веселья.

— Я — тот, кто нашёл тайный лаз на крышу и повёл тебя за собой, вот я кто. Да правда, я это, я, Маркин. Впусти меня в помещение... дай поесть, переодеться. Я даже побреюсь по такому случаю, хотя Эрикссону, к примеру, мой внешний вид был по сараю. Работай давай, раб а остальное неважно. Ну, тебе виднее, это же ты продал меня ему в рабство. Сколько заработал? Думаю, немало — вон очередной кабак себе отгрохал. Или подожди, это опять на папенькины деньги?

— Ну вот, теперь я тебя узнаю, — с облегчением вздохнул Джордж. — Всё-таки должны быть какие-то вечные ценности.

— Нет, ну, правда, сколько монет ты выручил за меня? — продолжал издеваться его друг. — И признавайся, ты думал, что живым я не вернусь, и потому не скрывался?

Джордж уже успел открыть дверь, включить свет и отключить сигнализацию, и тут только вспомнил весьма неприятные намёки Эрикссона касательно отрезанных пальцев и прочих частей тела. При полной иллюминации Димка выглядел ещё более жалко, чем на улице, в утренней полутьме, но на первый взгляд был цел и невредим.

— Неужели всё так серьёзно? Руки-ноги вроде на месте, но ты бледный какой-то. Органы он у тебя никакие не вырезал?

— А если бы вырезал — ты бы со мной чисто по-дружески поделился, что ли? — огрызнулся Дмитрий Олегович. — Ничего мне он не отрезал, не варвар же. Так, поселил в подвале на соломке, кормит впроголодь. Отпустил вот вроде как с поручением, а вроде как на побывку. Так что давай обихаживай меня, корми, если одолжишь что-нибудь из шмотья, то счастью моему не будет границ.

Джордж пропустил Димку в кабинет, приглядываясь к нему: он как будто бы стал гораздо свободнее? Счастливее? Хотя, казалось бы, куда уж ему быть свободнее? И какое может быть счастье от жизни впроголодь в подвале, на соломе?

— Ты как будто бы не особенно страдаешь, — заметил Джордж, вытаскивая из шкафа спортивный костюм, который он купил уже два месяца назад, чтобы ходить в спортзал, да всё никак не мог найти время.

— Костюмчик мне будет коротковат, но ничего, как раз то, что надо. Новенький, чистенький, свеженький. Да. А то, что я не страдаю, — скажи, тебя сильно огорчает? Я тогда могу сделать вид, что страдаю. О, как страдаю я под железной пятой самодура Ингвара! Как нуждаюсь в человеческом обществе! Как хочу вырваться из клетки, в которую он меня заточил! И как мне безумно интересно всё, чем он занимается... Ой, прости, я же, кажется, обещал страдать.

— Хватит паясничать, — распорядился Джордж, — где тут душ, ты помнишь. Переодевайся, а мне надо делами заниматься.

— Делами, ага, — потянулся Дмитрий Олегович. — Кофе мне сварить не забудь. И главное — скажи, на чьи деньги ты открыл это заведение?

— На свои, — спокойно сказал Джордж. — А у тебя были другие версии?

— Я опасался, вдруг ты набрал кредитов. Но раз нет — то и славно. Сможешь мне дать взаймы? С отдачей, разумеется, после того как Ингвар меня окончательно выпотрошит и сочтёт возможным отпустить на волю?

— Так ты ещё не свободен, что ли?

— Куда там! Ты так надёжно меня запродал. Ладно, ладно, я не внакладе — видишь, живой до сих пор. Слушай, я у тебя поживу пока? У тебя жильё-то есть вообще?

— Вообще есть. Но поселить тебя я смогу только на кухне. Извини, у меня теперь всего одна комната. Но кухня просторная — четырнадцать метров. Диванчик там стоит для гостей. Правда, жёсткий.

— Отлично, обожаю жёсткие диваны, от них одна сплошная польза позвоночнику. А на кухне жить — вообще мечта моя. Там еда! Её можно есть, когда захочешь!

— Мне больно смотреть на тебя, — признался Джордж. — Скажи какую-нибудь гадость, а то я решу, что Эрикссон тебя всё же замочил и теперь я наблюдаю твоё бледное привидение.

— Анна-Лиза там как? Вспоминала о тебе хоть раз? — поинтересовался Дмитрий Олегович, скептически разглядывая спортивный костюм.

— Один раз вспомнила, а с чего бы это ей обо мне помнить? — с притворным равнодушием произнёс Джордж.

— Мне больно на тебя смотреть! — воскликнул Дмитрий Олегович. — Ты взвалил на свои плечи уйму работы, лишь бы пореже вспоминать о нашей прекрасной подруге, а тут приезжает сволочь Маркин и бесцеремонно напоминает о ней.

— Хочу заметить, что больше всего ты сейчас напоминаешь бомжа, — отрезал Джордж. — Душ — там. Всё необходимое найдёшь в шкафу. Пока не приведёшь себя в порядок, постарайся не попадаться мне на глаза, иначе не получишь кофе. И вообще ничего не получишь.

— И на кого я только покинул свою уютную тюрьму? — пробормотал Дмитрий Олегович. Не потому, что он действительно огорчился. Просто последнее слово должно было остаться за ним.

Виталик ворвался в приёмную, швырнул куртку на вешалку, попытался, не снижая скорости, прошмыгнуть в коридор. Не тут-то было.

— Стой, где стоишь, — распорядилась Наташа, выбираясь из-за своей конторки, — Тогда получишь чашку кофе, не прикладывая к этому никаких усилий.

— Стою! — ответил Виталик.

Неплохое начало — пришёл на работу вовремя, заодно и позавтракал. Собственно, а почему бы кофе не назвать завтраком, особенно если ничего другого съесть не успел?

Он плюхнулся на диван, двумя руками осторожно, как ребёнок, взял чашку и доверчиво поглядел на Наташу.

— Сегодня рано утром сюда приходила девушка, вся в слезах, — сказала Разведчица, усаживаясь рядом с Виталиком.

— Ну-ну, — отозвался тот, — в последнее время я только и делаю, что утешаю безутешных. Кстати, кто обидел эту крошку?

— Ты, мой дорогой.

— Что, правда? — Виталик от неожиданности поперхнулся.

— Правда-правда. Свинья ты всё-таки! Разве можно так — сначала обнадёжил человека, а потом исчез?

— Кого это я когда обнадёживал? Вот уж клевета! Никому я ни разу не обещал жениться! Даже просто длительного совместного проживания и то не обещал!

— Но она говорит, что ты был с ней таким милым и нежным, как никто другой.

— Слушай, я не виноват, что в жизни ей попадались сплошь грубые и неласковые особи мужского пола. Но это не повод на меня смотреть так, будто я у тебя украл любимого попугая, научил его сквернословить и выпустил на волю во время решающего матча «Спартак» — «Зенит».

— Не уходи от разговора.

— Да я не ухожу. Куда мне идти? Вот он я, сижу. Раз она тебе пожаловалась, то давай я тоже тебе пожалуюсь. Такой сегодня день у тебя, извини. Я, понимаешь, решил, что встретил девушку, прекрасную, как сама любовь, и рыжую, как сама морковь, а оказалось, что она такая же, как остальные. Скажи мне, объясни — я, может быть, не понимаю чего? Почему всем так хочется завести со мной длительные отношения? Я же бесхозяйственный, бестолковый и вечно сижу без денег. Им же только выгодно получить от меня нежности там всякие и прочие радости жизни, а потом отделаться, забыть, как... ну, я не знаю, вкусное пирожное, которое вот было-было и закончилось. Они же не плачут над каждым съеденным пирожным, верно?

— Вот это да! — воскликнула Наташа. — Никогда бы не подумала, что у тебя так комплекс неполноценности выражается.

— Чего? — нахмурился Виталик.

— Ты пытаешься казаться лучше, чем есть? При этом боишься, что тебя раскусят. И поэтому стараешься быть инициатором разрыва, чтобы тебя не успели поймать на лжи и не послали подальше. Ах ты, бедненький!

— Пожалуйста, думай что хочешь, — обиделся Виталик. — Я бы, конечно, мог объяснить тебе, что мне каждый раз становится скучно, потому что всё идёт по одному и тому же сценарию: сначала девушка присматривается ко мне и не предъявляет никаких дурацких требований, и дела обстоят отлично. Потом, присмотревшись, она делает неправильный вывод, что меня надо срочно «воспитывать» и подгонять под представления об идеальном мужчине.

— А потом? — недоверчиво спросила Наташа

— А потом я сбегаю, пока меня не заковали в цепи и не посадили в подвал перевоспитываться. Кстати, я надеюсь, что та рыдающая девушка уже ушла? Не выскочит из-за угла с поводком и намордником?

— Ушла, ушла. Они о чём-то поговорили с Даниилом Юрьевичем, и она успокоилась. Всё-таки не понимаю, зачем ты от неё отказался?

— Ни от кого я не отказывался. Просто дал понять, что она не единственная владычица моего сердца. Ей это почему-то не понравилось.

— Виталик, ну любой же девушке это не понравится. Надо понимать! Но как ты мог, она ведь такая маленькая, хрупкая, а ты... эх ты!

— Вот не зря я всё же хрупких побаиваюсь. Они либо стервы, либо принцессы. И с теми, и с другими больше мороки, чем пользы в хозяйстве.

— Тебе и принцессы не нравятся? Кто же тебе тогда нужен?

— Ну... королева.

— Тебе? Королева? У королевы, миленький Виталик, всегда есть король!

— Король — это понятно, но мальчик-паж тоже может рассчитывать на взаимность. Не всё же ей скучать, надо и поразвлечься.

— Но это же не серьёзно. И не навсегда.

— А мне не надо навсегда. Да навсегда и невозможно. Нет ничего вечного, понимаешь, жизнь — это поток, он стремителен, он несётся всё вперёд, и то, что я говорил месяц назад, именно тогда было правдой, но припоминать мне мои же слова сейчас — неправильно и нечестно, она должна это понять. Всё меняется. Жизнь — это колесо обозрения, и оно вращается непрерывно: только что ты был на самом верху, и вот уже снова катишься вниз, ну и что же, не беда, скоро опять вверх поедешь.

— Кажется, в этом я тебя понимаю, — задумчиво произнесла Наташа. — Ногти.

— Чего? — Виталик чуть не уронил на пол пустую чашку. — Где ногти? Какие ногти?

— Ну, вообще — ногти. На руках. Их можно отращивать целый месяц, следить за ними, ухаживать и гордиться. Делать маникюр. Но рано или поздно один ноготь сломается. И придётся подстригать все. И прятать руки, ждать, пока ногти отрастут. Но ты точно знаешь, что короткие ногти непременно вырастут и станут длинными. А длинные рано или поздно сломаются и вновь станут короткими. Что ты ни делай.

— Ну да, — кивнул головой Виталик, — говорят, ногти растут даже у покойников. Так, о чём я? Да, вот, смерти моей она хочет! Чтобы я умер, лежал в гробу и оттуда был ей верен. Ве-рен. Ужасное слово. Звучит, как название лекарства.

— Ну себе-то ты остаёшься верен всегда, — заметила Наташа.

— Это другое лекарство, хорошее. Когда себе верен — нормально. Значит, слушаешься не чужого приказа, а своего сердца.

— К слову о сердце... Галина с Мариной тебя очень ждут, говорят, что-то у них с бухгалтерией на компьютере творится неладное. Обещали тебе сердце вырезать, если до обеда всё не починишь.

— Вот же сердцеедки! А Гумир у нас что?

— А Гумир у нас поужинал и спит уже. Его теперь до самого вечера не добудишься, — доверительно сообщила Наташа. — Кажется, твоё колесо обозрения вот-вот коснётся земли. Так что желаю удачи.

В Тринадцатой редакции существовало неписаное правило: все дела, за которые никто не хочет браться, передавать безотказному Шурику. А иногда выходило и вовсе некрасиво: Шурик делал предварительную работу, выяснял, что и как, находил все зацепки, после чего дело — внезапно ставшее привлекательным и лёгким — у него перехватывал кто-то из коллег. Под видом дружеской заботы: «Ты и так уже умаялся с этим, отдохни теперь, а я поработаю!» При этом Шурик всё принимал за чистую монету и даже был благодарен. На этот раз общим голосованием было решено, что дело вундеркинда тоже можно передать Шурику. Мало того что оно непонятное и запутанное, так Денис с Константином Петровичем ещё и утверждают, что «мальчика, говорящего басом» — для его же блага, — надо оставить в покое и ловить на него, как на живца, заезжих шемоборов. Если они по какой-то причине успеют исполнить его желание первыми — не беда. Такого совсем не жалко. К тому же он курит, укорачивает свою жизнь, поэтому скоро и так отбросит коньки. Шурик тактично посмеялся и обратил весь разговор в шутку, хотя эти двое, кажется, и не думали шутить. Вчера вечером, придя домой, Шурик честно пытался вспомнить хотя бы одно выступление «мальчика, говорящего басом», — и не сумел. В детстве он всё время проводил во дворе, и даже мультики смотрел без особого удовольствия, а только лишь для того, чтобы потом было что обсудить с ребятами. Старший брат, который помнил всё, что случалось с ними в детстве, заявил, что басовитый мальчишка был, точно, и это не розыгрыш, и что его даже вроде не так давно показывали по телевизору. «Две недели назад, в выходные. Точно, мы с женой как раз к её родителям ездили, а у них телевизор работает круглые сутки».

Уже через полчаса Шурик нашёл этот сюжет в Интернете и десять раз просмотрел минутный ролик, чтобы запомнить клиента в лицо. Звали его Александр — тёзка, стало быть, Александр Орехов. К сожалению, другой полезной информации из видеосюжета извлечь не удалось: Александр Орехов делился с корреспондентом своим мнением по поводу уплотнительной застройки какого-то района.

Ещё через пару часов Шурик был почти своим парнем на форуме любителей старых телепередач, поддерживал беседу сразу в десятке тем и одновременно, при помощи личных сообщений, договаривался о встрече с коллекционером, обещавшим принести ему полную подборку оцифрованных видеозаписей «мальчика, говорящего басом».

Утром, предупредив Дениса о том, что он задержится по «обстоятельствам, связанным со вчерашним делом», Шурик побежал к месту встречи. Опоздал, естественно. Когда он на всех парусах вылетел из метро Нарвская, бедняга-коллекционер уже, кажется, отчаялся.

— Я решил, что вы вообще не придёте, — озвучил он свои опасения, — даже подумал, что это розыгрыш. Скажите честно — зачем вам эти старые, замшелые передачи?

Шурик вздрогнул: неужели собеседник читает по его лицу, как по открытой книге?

— Брат просил. Вспомнить старые деньки, — неуверенно брякнул он.

— А чего он сам не приехал? Я бы ему рассказал какие-нибудь интересные истории об этих передачах.

— Брат на работе, это я сумел сбежать. А что за истории? Я с удовольствием их послушаю.

— А вам это интересно или вы из вежливости? — с подозрением спросил коллекционер.

— Да нет, какая там вежливость. Действительно любопытно стало, брат так интересно рассказывал.

— Правильно, вы же молодой совсем. Ничего не видели. И меня, наверное, не узнали.

Шурик в ужасе уставился на своего собеседника: ну точно, это был он самый. Александр Орехов, носитель желания, мальчик, говорящий басом, вундеркинд с бессмысленными способностями. И то верно — кто ещё будет хранить у себя дома оцифрованные видеопередачи с такой стариной?

— Я... молодо выгляжу, — пробормотал Шурик. — Но наверное, да, конечно. А меня тоже Александром зовут.

— Я вообще предпочитаю, чтобы меня называли Аликом, — предупредил вундеркинд.

— А я — чтобы меня Шуриком. Пойдёмте где-нибудь сядем?

— А вы угостите? У меня денег при себе нет. А все окрестные едальни меня знают как облупленного, в долг не кормят, хоть я и знаменитость. А знаменитость, если честно, сегодня даже не завтракала.

— Вот здорово — я тоже!

«Постарайтесь по возможности не тратить деньги на представительские расходы. Если носитель требует, чтобы вы встречались с ним в театре или в ресторане, делайте всё возможное, чтобы для вас это было бесплатно!» — любил повторять Константин Петрович. Сейчас выходило так, что Шурик нарушает этот завет дважды: не только сам наворачивает пирожные с горячим шоколадом, но ещё и Вундеркинда кормит блинами со сметаной.

Оказалось, что Алик Орехов вечно сидит без денег и питается только милостью своих родителей. Эх, родители! И угораздило же их тогда услышать, как он передразнивает пьяницу соседа. Сначала — районный смотр самодеятельности, где его заметил дядька из телевизора, потом — всесоюзная слава, потом — забвение.

— Очень, знаете ли, хочется быть нормальным человеком и заниматься нормальным делом, — вздохнул Алик.

— Вы, кстати, не знаете, зачем я всё это вам рассказываю?

— Потому что мне интересно. И я внимательно слушаю.

— Вы не журналист часом? Я тут распинаюсь, а у вас, может, диктофон за пазухой.

— Да нет у меня никакого диктофона. Обыскивать будете или поверите на слово?

— Если нет диктофона, это ещё хуже. Потом открываешь газету и читаешь о себе полную чушь: то, что человек запомнил, переврал, приукрасил. А мне потом с родителями разбираться.

— А почему вы до сих пор зависите от родителей?

— Вот это уж вам совсем ни к чему знать.

— Почему же? Хотите, я взамен расскажу что-нибудь про себя?

— А кому интересно что-нибудь про вас? Вы что же, звезда? Знаменитость? Тайный агент на задании?

— Как знать, — загадочно закатил глаза Шурик.

— Бросьте, обычный вы парень, студент, бездельник, я насквозь вас вижу. Может быть, журналистикой балуетесь? Вам что заказали? «Шокирующие подробности из личной жизни» или «Мутант на свободе»?

Другой бы на месте Шурика давно обиделся. Шурик же поставил себя на место собеседника: его, видимо, действительно достают журналисты, причём не самые профессиональные. Ну какому профессионалу, если смотреть правде в глаза, нужен этот подбитый пилот?

— Что, достают папарацци? — понимающе спросил Шурик.

— Угу, — шмыгнул носом Алик. — Звонят, когда меня нет дома, и мучают моих родителей. Они ведь и вправду думают, что я всё ещё звезда. Прихорашиваются, достают все архивы, готовятся к встрече с корреспондентом. А он хочет какую-нибудь жареную сенсацию выхватить. А старики потом смотрят телевизор и страдают.

— Ужасно! — искренне возмутился Шурик.

Родители Алика Орехова всю жизнь работали на скучных работах, рано вышли на пенсию, и популярность сынули была для них единственной отрадой. Каждое утро его будили не иначе как: «Просыпайся, наша знаменитость!», за обедом и ужином спрашивали о дальнейших творческих планах — хотя какие там планы-то? Ну, выпустил сборник рассказов. Никто его не заметил бы, если бы не фамилия на обложке. Ну, диск записал с одной андеграундной певицей: в трёх песнях на подпевках засветился, позволил поставить свою фамилию на обложку и тем самым помог певице пробиться куда-то, куда ей очень хотелось. Фотовыставку устроил — опять-таки совместную с кем-то. Везде его приглашали как приложение к отзвуку былой славы: как же, «Александр Орехов — ну конечно, мы где-то слышали эту фамилию».

— А работу найти вы не пробовали? — поинтересовался Шурик.

— Кто — я? — горько усмехнулся Вундеркинд. — А что я умею?

— Вам виднее. Но я бы на вашем месте устроился хоть грузчиком.

— Пробовал. Я не очень сильный, чтобы таскать на себе большие грузы, не очень наглый, чтобы убедить начальство в том, что на самом деле таскаю их. Денег на съём комнаты наскрести не удаётся никак, а родители как узнают, что я на работу устроился, так начинают твердить: «Ты губишь свой талант! Не разменивайся по мелочам!»

— Может, правда не стоит губить талант?

— Какой талант, дружище? Единственный мой талант — это умение говорить басом. Этим талантом обладает каждый второй представитель нашего пола. И каждая первая бородатая женщина.

— А вы часто встречали бородатых женщин?

— Знавал одну. Мы с такой дамочкой вели какое-то ужасное шоу за пару месяцев до того, как у меня сломался голос. Но дело не в этом. А в том, что я нормальный человек.

— Давайте сделаем так: я найду вам квартиру, где можно будет жить почти даром, вы спрячетесь от родителей и начнёте работать.

— Не могу я. Я бы давно убежал и скрылся, в деревню бы подался, но родители этого не переживут. Я же не изверг, верно? А если они будут знать, где я живу, то найдут способ забрать меня обратно.

— А они? Они разве не изверги?

— Это уже другой вопрос, — вздохнул Вундеркинд. — Спасибо большое за то, что угостили меня завтраком. Так в какой газете читать репортаж?

— Вы всё ещё думаете, что я — журналист?

— Не знаю, не знаю, — повторил Алик. — Журналисты обычно мыслят и изъясняются заголовками. Но вы ведь не просто так со мной сидите и внимательно слушаете, подперев кулаком щёку.

Шурик тут же выпрямился и спрятал руки под стол.

— Да сидите, как вам удобно, не в этом дело, — грустно усмехнулся Алик Орехов, — просто я вижу, что вы сейчас общаетесь не со мной, обычным, живым человеком, а с мальчиком, который говорил басом. Чем я могу быть полезен?

— Спасибо за диски. Я посмотрю и сразу верну вам.

— Вы же сказали, что они нужны брату?

— Ну, мы вместе с братом, в смысле, посмотрим.

— Вы не торопитесь, смотрите, сколько хотите. А когда надоест — можете выбросить на помойку.

— Я верну вам диски в целости и сохранности, — твёрдо сказал Шурик, — а вы можете выбросить их самостоятельно. И сказать родителям, что это сделал какой-то проходимец. В смысле, незнакомец.

— Что вы! Сам я не смогу. Я уже сейчас нервничаю и хочу отобрать их у вас со скандалом. Так что уходите поскорее, хорошо?

Шурик мельком взглянул на счёт, мысленно показал Константину Петровичу фигу, расплатился и ушёл. Уже в метро он вспомнил, что не взял у Алика номер его телефона.

Хотел было бежать назад, но понял, что на карточке не осталось поездок, а у него в кошельке — денег, достал из кармана «семейный архив Ореховых» и тут только заметил, что к каждому диску Алик предусмотрительно приклеил бирку со своим домашним телефоном, электронным адресом и номером ICQ.

Елена Васильевна, совсем как Джордж, тоже приходила в кафе задолго до открытия. Во-первых, ей нравилось потом попрекать этим фактом всех прочих работников: «Я тут с раннего утра корячусь, и ничего, а ты чего расселся (задумался, разговорился, зазевался и т. д.)?» Во-вторых, ей было скучно одной в огромной пустой квартире, но в этом она никому и никогда бы не призналась. Здесь, во владениях Хозяина Места, всегда происходило что-нибудь любопытное. Вот, например, сегодня приехал неизвестно откуда старый друг Георгия Александровича, нацепил дурацкий спортивный костюм и расхаживает по залам.

Дмитрий Олегович не смог внятно ответить на вопрос «чего это он тут шляется?», он его, кажется, даже не услышал. Перед тем как вернуться в большой прекрасный мир, он бродил по этому небольшому, но тоже прекрасному кафе: ведь так приятно, когда ни возле туалета, ни у входа, ни даже в служебных помещениях тебя не поджидает невидимая стена, о которую пару раз ударишься с разбегу — и вообще уже не захочешь в ту сторону ходить. Елена Васильевна восприняла его променад почти как личное оскорбление и вскоре уже шагала рядом, задавая вопросы. Дмитрий отвечал на автомате — вот уж по чему он, оказывается, совсем не соскучился, так это по человеческому общению. Редкие беседы с Эрикссоном были куда содержательнее и ценнее, чем все вместе взятые разговоры, которые выпадают за день обычному городскому жителю.

— Елена Васильевна, не приставайте к нему, пожалуйста, он очень устал, — умоляющим тоном попросил Джордж, когда эти двое проходили мимо него.

— Всё прекрасно, — кивнул Дмитрий Олегович.

— Вот, Жора, и сам ты — человек приличный, и друзья у тебя как на подбор, — восхищённо произнесла Елена Васильевна с такими интонациями, будто она сама в своё время так хорошо воспитала и Джорджа, и его друзей. — И возразить тебе нечего, — продолжала она, не дождавшись ответа. — Всё же моя Машка — дурища, каких мало. Где бы ей найти себе такого парня, как твой друг Дима. Так нет же, связалась с этим прохиндеем очкастым, у которого вместо сердца — плазменный калькулятор!

— А что за дочка? Как зовут, сколько лет? — лениво поинтересовался Дмитрий Олегович. Не то чтобы он соскучился по людям. Но девушки — это ведь совсем особенные люди, ну если повезёт встретить такую, которая почти всегда молчит...

— Машенька. Машенька Белогорская, уже совершеннолетняя! — тут же приготовилась расхваливать товар Елена Васильевна. — Хорошая такая девочка, только немножко дура...

— Отставить, — ударил себя по рукам Дмитрий Олегович и даже отшатнулся. — Ваша хорошая девочка мне прекрасно известна. Она мне даже отказала как-то раз.

— Дура, я же о чём и говорю! — удовлетворённо констатировала мать и оставила потенциального жениха в покое.

Постепенно зал наполнялся посетителями: кто-то пришел позавтракать, кто-то поужинать после весёлых ночных приключений, одноместные столики возле стен заняли серьёзные молодые люди с ноутбуками, возле барной стойки уселись школьницы, решившие прогулять первый урок. Джордж взглянул на них и решительно заявил, что вот сейчас они с другом поднимутся наверх и кое о чём поговорят, а потом он вернётся и сменит бармена за стойкой. И если к этому времени девочки всё ещё будут тут, то придётся сходить за их классным руководителем.

— Забыл себя в их возрасте? — напомнил Дмитрий Олегович. — Ну кто бы помешал нам прогуливать уроки тогда, когда мы этого хотели? Вспомни, что случилось с Селёдкой, когда она...

— Мы вели себя плохо! — твёрдо произнёс Джордж. — Я это понял уже давно.

— Неужто даже покаялся на развалинах любимой школы? — ядовито поинтересовался Дмитрий Олегович, шагая вверх по лестнице.

— А что, школу разве разрушили? — испуганно спросил Джордж.

— Тебе виднее. Мне-то наплевать. Просто я решил, что ты встречаешься с нашими бывшими одноклассниками...

— А ведь это идея, — задумчиво сказал Джордж. — Может, сходим в гости к нашим старым учителям?

— Если ты хочешь, чтобы они все поседели от ужаса, то давай сходим. Этот чудовищный Маркин вместе с этим сумасшедшим Соколовым возвращаются и наносят последний удар! Но я бы не рекомендовал. Из человеколюбивых соображений.

— Из человеколюбивых, надо же! — покачал головой Джордж, открывая дверь в свою квартиру. — Что это с тобой?

— Да сам не знаю. Такое ощущение, что я не в Питере. А где я тогда? — строго спросил «этот чудовищный Маркин», немедленно узурпируя права на просторные мягкие тапки.

— Ты — у меня в гостях!

Дмитрий Олегович огляделся по сторонам и первым делом отметил целую шеренгу пустых двухлитровых бутылок, выстроившихся вдоль стены. Он даже считать их не стал, просто хмыкнул многозначительно, но хозяин сделал вид, что не заметил его реакции, а может быть, и в самом деле не заметил.

В кухне гостя ожидала ещё более живописная картина: на столе стояла пятилитровая бутыль, до половины наполненная мутноватой жидкостью, достойная какого-нибудь Тараса Бульбы, но никак не утончённого питерского молодого человека.

Бутылки с напитком громоздились и под столом, а на подоконнике они стояли в два ряда.

— Тут проходили съёмки фильма «Особенности национального малого бизнеса»? Или ты запил? — поинтересовался Дмитрий, оглядев бутылочное воинство.

— Это я настойки делаю. Для бара.

— Ты же у нас был по кофе спец?

— И остался им. Но людям иногда и покрепче напитков хочется. Нашел в Интернете сайт, там всё подробно прописано. Кое-что Елена Васильевна посоветовала. Вечером устроим дегустацию.

— Начинается... — мрачно сказал Дмитрий Олегович.

Традиция, которую невозможно нарушить. Встречаясь со старым другом после любой, даже самой короткой разлуки, он поддаётся на провокацию и погружается в алкогольные пучины. Когда наступает утро, эти двое знают друг о друге всё, что приключилось за время, проведённое поврозь, словно не расставались.

— То ли ты действительно делаешь жизнь человека в этом городе сносной и даже приятной, то ли славный, добрый Эрикссон меня так хорошо умордохал, но на этот раз мне нравится наш город, — немного помолчав, сказал шемобор. — Не настолько, конечно, чтобы я захотел остаться здесь навсегда. Сколько же времени прошло с тех пор, как этот чёрт уволок меня в свою преисподнюю?

— Месяца три-четыре.

— А почему зима на улице? Когда я был здесь в прошлый раз, тоже была зима.

— Поздняя весна, так часто бывает в любимом тобою городе. Вспомни, как мы в апреле с горки катались вместо того, чтобы писать контрольную по алгебре.

— Всё равно мне здесь нравится. Но не надейся, что я полюблю Петербург только за то, что в этот раз меня так хорошо принимают.

— Я знаю, почему ты не любишь наш город, — улыбнулся Джордж и заглянул в холодильник. — Вы слишком похожи.

— Правда?

— Ты видишь в нём свои худшие качества. Те, от которых мечтаешь избавиться. И качества эти по масштабам соразмерны самому городу. Они смотрят на тебя с каждого фасада, из-под каждого моста, свешиваются со всех фонарей и плещутся во всех каналах. Ты хочешь забыть о своих недостатках, но куда там! Они везде, они окружают тебя и глумливо зазывают в свой хоровод.

— Красиво рассказываешь. А что за качества-то? Разве у меня есть хоть один недостаток?

— Вон зеркало стоит в прихожей. А вот окно — прямо перед тобой. Смотри куда хочешь, там всё увидишь, а мне лень перечислять.

— Не могу я на себя в зеркало смотреть. В твоём спортивном костюме я похож на...

— Тебя всегда отличала потрясающая способностью быть благодарным. Прогуляйся в комнату, поройся в шкафу, поищи что-нибудь для себя, а я пока приготовлю завтрак. На крайний случай у тебя всегда остаётся то симпатичное рубище, в котором ты вернулся на побывку.

Дмитрий Олегович — будто только и ждал этого предложения — и в самом деле отправился проводить ревизию Джорджева гардероба, но очень скоро вернулся обратно.

— Слушай, у тебя есть вообще нормальная, человеческая одежда? — поинтересовался он у хозяина. На нём снова было его «симпатичное рубище».

— В каком смысле? — уточнил Джордж.

— Нормальная — это, в смысле, без вот этих вот твоих выкрутасов. Я перебрал весь шкаф.

— Так быстро?

— О’кей, почти весь. Всё барахло, которое более менее мне впору, выглядит как карнавальные костюмы. Везде какая-нибудь бздюшечка, заплатка, пуговица, а если нет этого, то цвет такой, что даже клоуны в цирке засмеют. Где ты только всё это покупаешь?

— Обыкновенная дизайнерская одежда. Вполне функциональная, — пожал плечами уязвлённый Джордж, — а если ты про жёлтые в клеточку брюки и зелёный пиджак — то да, это карнавальный костюм. Одна знакомая устраивала стиляга–пати, я приобрёл вещички по случаю в секонд-хенде.

— А обычный, нормальный костюм ты по случаю не приобрёл?

— Ты имеешь в виду офисный стиль а-ля менеджер среднего звена? Ты готов по доброй воле, без принуждения работодателя, облачиться в эту унылую униформу?

— Давай не будем о моём работодателе, — поморщился Дмитрий Олегович.

— Посмотри потом повнимательнее, наверняка найдёшь что-нибудь по вкусу, — примирительно сказал Джордж и выставил на стол чудо-запеканку, от одного вида которой Дмитрий Олегович на несколько мгновений забыл обо всём.

Джордж сначала с восхищением, потом с некоторым ужасом наблюдал за тем, как его старый друг, прежде не замеченный в обжорстве, уплетает один кусок за другим. На бледных свежевыбритых щеках этого новоявленного чревоугодника появилось некое подобие румянца, он даже воротник своей застиранной рубашки расстегнул — так согрелся. На шее у Димы Маркина Джордж приметил тонкую металлическую цепочку с зеленоватым камнем.

— К слову об украшениях, — произнёс он. — Что это на тебе? Неужели амулет? Надо полагать, ты стал суеверным и, может быть, даже втайне постишься и отбиваешь поклоны?

Дмитрий Олегович прошипел, что это подарок одной милой барышни, о которой он время от времени с нежностью вспоминает.

— Ты стал натурой романтической! Как это на тебя не похоже. Видимо, рабство сделало тебя другим человеком.

— Конечно, другим. Когда несколько месяцев не видишь ни одной, даже самой завалящей девицы, остаётся только глядеть на этот скромный сувенир и вспоминать о весёлых деньках, — резко ответил шемобор и наглухо застегнул ворот рубашки.

— Теперь ты снова можешь стать собой. Ты вернулся в огромный город. Тут масса соблазнов. Так что снимай этот кулон поскорее — он выглядит более чем дёшево.

Дмитрий Олегович был бы и рад снять с шеи этот камень, но сие было невозможно. Амулет повесил ему на шею сам Эрикссон. Поскольку Дмитрий Маркин числился подмастерьем шемобора второй ступени, то ему запрещалось причинять вред живым людям. Шемоборы, покинувшие этот мир, доверяют коллегам, поскольку не могут скрывать друг от друга свои мысли, но лучше подстраховаться. А то, не ровён час, захочет Эрикссон разделаться с кем-то из своих прижизненных врагов руками подмастерья. Амулет на шее проследит за тем, чтобы всё было спокойно. Дабы не усложнять наблюдающий механизм, подмастерье не может вредить даже заклятым врагам, мунгам. Впрочем, и мунги ему навредить не способны — до тех пор, пока он носит на шее цепочку с невзрачным зеленоватым камнем. Ну а если попробует её снять, скорее всего, прямо на месте получит повышение по службе.

Дмитрий Олегович, распробовавший вкус свободы, вовсе не собирался вновь — теперь уже навсегда — расставаться с простыми радостями жизни. Поэтому он мысленно выкинул любопытного Джорджа в окно и продолжал свою затянувшуюся трапезу.

«Костя, мне кажется, что ты в состоянии справиться с этим делом сам», — мягко сказал Даниил Юрьевич, когда Цианид попытался поведать ему, как жестоко обошлась с лучшими мунгами этого города бессердечная Модель Событий. «Костя» — это нехороший сигнал. Когда шеф называет своего помощника по имени, тому надлежит согласиться со всеми доводами, проглотить возражения, отбросить сомнения и покинуть кабинет. Иначе всё равно придётся позорно отступать, но прежде — принять удвоенную дозу воспитательных колотушек. На этот раз Константин Петрович внял голосу разума, сказавшему буквально следующее: «Костя, отправь к ней ещё кого-нибудь, а когда он тоже вернётся ни с чем — пусть сам с шефом и объясняется». Почему-то голос разума сегодня тоже решил обратиться к своему обладателю по имени. Впрочем, это был какой-никакой, а прогресс: прежде он изъяснялся предельно грубо: «Слышь, ты, самый умный опять? Заткнись и проваливай!»

Галина и Марина Гусевы, на взгляд коммерческого директора, могли бы стать идеальными укротительницами бешеных Вероник. Возможно, они смогут развеселить её настолько, что в этом холодном и сыром городе наступит тропическая жара. И тогда все, кто уехал отсюда в поисках тепла, вернутся обратно. Константин Петрович уже мысленно танцевал сальсу с Машей Белогорской на набережной Адмирала Макарова. Маша была в струящемся шёлковом платье, он — в белых штанах, цветастой рубахе и какой-то широкополой шляпе, как вдруг всё закончилось. Не было вокруг ни солнцем залитой набережной, ни беспечно танцующей Маши, всё пропало в одно мгновение, стоило ему только войти в кабинет воинственных бабулек Гусевых, тот самый кабинет, который никто из сотрудников Тринадцатой редакции без крайней необходимости старался не посещать.

В самом центре помещения, лаконичного, как палатка спартанца, на трёхногом стуле сидел обмотанный проводами Виталик, а славные старушки мастерили неподалёку что-то вроде виселицы. Практически смастерили уже — оставалось только приладить к ней преступника.

— М!.. — промычал Виталик (ему, ко всему прочему, ещё и рот заткнули) и очень выразительно посмотрел на петлю, а затем на двух сестёр, при помощи портативной рулетки замеряющих высоту от пола до потолка.

— Что здесь происходит? — строго спросил Цианид, хотя голос разума шепнул ему: «Молча делай ноги!»

— Устраняем неполадку, — коротко ответила Галина, свернула рулетку и что-то записала на клочке бумаги.

— Слушай, а если пачку с книгами под ноги ему подсунуть. Как раз по размеру, а разницы никакой: пятнадцать сантиметров до пола или пятьдесят — подёр гается и затихнет как миленький, — произнесла Марина, видимо продолжая разговор, прерванный появлением коммерческого директора. — Давай отвязывай гада.

Не обращая внимания на Константина Петровича, сёстры Гусевы сноровисто размотали шнур, которым был связан несчастный Техник, вынули у него изо рта кляп, но так крепко стиснули беднягу в своих объятиях, что он молчал и лишь беспомощно вращал глазами. Только тут Константин Петрович понял, что именно с парнем не так. На нём не было очков, и выглядел он без них как-то совсем по-детски. Это и решило его судьбу: Константин Петрович ещё в школе защищал маленьких от произвола взрослых — была у него такая самопровозглашенная общественная миссия.

— Зачем ребёнка мучаете? А ну прекратите! — возвысил голос этот борец за справедливость.

— Слушай, начальник, шёл бы ты отсюда, а? — миролюбиво предложила Галина Гусева

«Вот! А я о чём!» — вторил ей голос разума.

— Отпустите, говорю, ценного сотрудника, или я буду вынужден...

— Ты же не знаешь, в чём дело. Я тебе скажу — так ты сам его первым прикончишь, — повернулась к Константину Петровичу Марина. — Он нам бухгалтерию вместо того, чтобы починить, доломал окончательно. И дела встали. Все дела, даже те, о которых мы вчера сговорились!

— Да у неё срок регистрации... — пискнул было в своё оправдание Виталик, но договорить ему не дали.

— Короче, мы терпим убытки, — продолжала Марина. — И знаешь, кто тому виной? Вот он...

— Отставить! — Константин Петрович был непоколебим. — Не забывайте, мы гуманная организация! Мы несём людям радость и освобождение и даже самым распоследним гадам должны предоставлять последнее слово! Не держите его за горло и поставьте, пожалуйста, на ноги. Вот так. А теперь говори, что ты там натворил.

— Ничего я не творил, — буркнул Виталик, делая несколько маленьких шажков в сторону своего спасителя, — срок регистрации истёк, а я же не знал, я же думал, что кто-то за этим следит.

— Некому, кроме тебя, следить! — прошипела Галина и снова потянулась к горлу совершенно растрёпанного и потерянного Техника.

— Мне нужен отдых! — строптиво заявил тот, отступая от своих мучителей ещё на несколько шагов. — Я не железный, я способен ошибаться, и буду ошибаться ещё чаще, если загружать меня однообразной работой семь дней в неделю.

— А, вот и прекрасно! — потёр руки Константин Петрович. — Живенько отдайте его мне, я его как следует накажу, в смысле, дам парню заслуженный отдых. Я ведь пришел сюда как раз по поводу отдыха. Ты же не мыслишь отдыха без общения с девушками?

— Это сильное преувеличение, — буркнул Виталик и принялся ощупывать полки в поисках своих очков.

— О’кей, тебе с людьми общаться нравится? — искушал Цианид.

— Смотря с чем сравнивать, — угрюмо ответил Виталик, нацепил очки и искоса посмотрел на Марину с Галиной, которые в любой момент могли продолжить свои ужасные приготовления.

— С работой. Что бы ты предпочёл — поковыряться ещё полдня в компьютерах или с живыми людьми поболтать? — почти промурлыкал Константин Петрович.

— Допустим, с живыми людьми, если они меня мёртвым не собираются делать, а к чему ты клонишь?

— Ну, есть у меня на примете человек, с которым надо бы пообщаться. Вот пойди и пообщайся. Заодно отдохнёшь.

— Вообще-то мне нравится общаться далеко не со всеми людьми. Нет, если, конечно, надо — я с кем угодно общий язык найду, ты знаешь. Если мне рот не затыкать... — Виталик снова взглянул на сестёр Гусевых. — Только если вдруг люди оказываются неинтересными или неприятными — то для меня такое общение из отдыха превращается в работу, так и знай. А от работы я устал!

— Ну что ж! — лучезарно улыбнулся Константин Петрович. — Тогда твоё счастье — в твоих руках. Иди пообщайся с девушкой и постарайся, чтобы тебе это понравилось. Тогда заодно и отдохнёшь.

— А если мне это не понравится? — начал было торговаться Виталик.

— Тогда ты просто хорошо поработаешь ради общего дела!

— И это происходит в гуманной организации! — воздел глаза к небу Техник. Привычная нагловато-восторженная вальяжность вернулась к нему удивительно быстро.

— Нет, конечно, если хочешь, я могу уйти и оставить всё, как было, — задумчиво почесал переносицу Константин Петрович.

— Это очень разумно, — вступила в разговор Марина. — Уходи уже поскорее, а девку мы потом сами... пообщаем.

— Ладно, я согласен даже на любимую дочь Бабыяги. Где она, эта красуля, я уже лечу в её сладостные объятия! — с энтузиазмом воскликнул Виталик и, пока его не линчевали по-настоящему, проворно выбежал в коридор, даже не убедившись в том, что Цианид последовал за ним, а не остался заложником кровожадного торгового отдела.

Остановился Виталик только в приёмной — посмотрел по сторонам, увидел милую, добрую Наташу, уже через секунду протягивавшую ему чашку горячего ароматного кофе, аптечку первой помощи и шкатулку с рукоделием (одежду Техника надо было слегка подреставрировать), и плюхнулся на диван.

— Только что я спас жизнь вот этого лохматого бездельника, и он теперь мой должник, — потирая руки, заявил Цианид и плотно прикрыл за собой дверь в коридор.

— Неужели они не шутили, когда говорили, что хотят вырезать ему сердце? — в ужасе воскликнула Наташа.

— Шутили, — мрачно ответил Виталик. — На самом деле они просто решили меня удавить, хотя я объяснял им, что они сами должны следить за такими вещами, это их рабочий инструмент, они ещё пусть меня ножи свои точить приставят в таком случае! Ладно, вечный кредитор, запиши на мой счёт и этот долг тоже. Тебе же не привыкать.

— Ты, я надеюсь, не забыл об условии своего счастливого освобождения? — мрачно поинтересовался Цианид, уже давно поставивший крест на деньгах, в разное время одолженных этому мерзавцу.

— Не забыл. Надо пригласить на романтический ужин дочку Бабы-яги и постараться самому не стать её романтическим ужином. Рассказывай, как выглядит повелительница моих ночных кошмаров?

— Довольно высокая, с тебя, наверное, ростом. Волосы светлые. Брови тёмные. И глаза... — Константин Петрович поёжился, вспоминая взгляд этих ледяных глаз.

— А, я понял, о ком ты. Можешь не рассказывать дальше, я видел, как Кастор её изображает, — быстро сориентировался Виталик. — Значит, обаяние врубаю на максимум!

Он уже был готов покинуть пыльные объятия старого дивана и даже почти рывком встал на ноги и сделал несколько решительных шагов в сторону вешалок с одеждой, но тут в приёмную очень некстати заглянули Денис и Шурик.

— О, вот и ты, как раз вовремя, — непонятно кому обрадовался Виталик, снова откинулся на спинку дивана и, привычно ударив пальцем о палец, установил защиту.

Константин Петрович взглянул на него с нескрываемым превосходством: кто бы мог подумать, что этот разгильдяй учил ставить защиту его, самого Цианида, признанного мастера своего дела?! Бедняга до сих пор не научился даже обходиться без этой детсадовской распальцовки, не говоря уже о том, чтобы освоить более сложные приёмы.

— Здравствуй, Виталик, мы сегодня, кажется, ещё не виделись, — проговорил Денис.

— О, и ты здесь. Ну, привет. А у меня вот к нему дело .

— Ко мне? — удивился Шурик и замер с кружкой наперевес.

— Да, да, к тебе, — кивнул Виталик. — Ты вчера у меня на столе оставил и датчик, и распечатку информации по Вундеркинду. Это тонкий и элегантный намёк на то, что я должен взяться за дело сам? Все отказались, а Виталик у нас безотказный, конечно! У меня ведь всё не как у людей — сорок восемь часов в сутках, и спать мне совсем не надо, это понятно!

— Ты знаешь, а я без всякой ориентировки нашёл этого Вундеркинда, — смущённо признался Шурик

— Вот и продолжай работать, — вмешался Константин Петрович. — А ты, Виталик, не рассиживайся — Вероника ждёт. Координаты я тебе выдал, так что путь свободен.

— Вероника? — переспросил Денис. — Та самая, от которой зависят судьбы всей планеты?

— Да не судьбы, а так, погода, то-сё, — успокоил его Виталик. — Поглядим, что тут можно сделать.

— Я бы не стал доверять такое ответственное дело Виталику, — тихо, но твёрдо сказал Денис.

— Опа! — Техник моментально повернулся в его сторону. — Я — слабое звено? Расскажи скорее, чем тебе я не хорош?

— Ты безответственный, — припечатал Денис.

— Эй, ты чего? — дёрнул его за рукав Шурик, но Денис только отмахнулся.

— Слушай, а может быть, ты сам хочешь попробовать охму... поработать с этим делом? Так я тебе с удовольствием уступлю, — предложил Техник.

— Нет, я не справлюсь, — помотал головой Денис.

— А как у тебя, кстати, с девушками? Ты начал уже с ними встречаться? — полюбопытствовал Виталик.

— Это к делу не относится.

— Ещё как относится. В твоём возрасте я уже...

— В моём возрасте — каком? В том, который указан в паспорте? Или в том, который знает только Даниил Юрьевич? Ты оперируешь недостоверной информацией, это отметает все возможности для дальнейшей дискуссии. А жить в одной квартире с девушкой я не готов. Ещё свежи воспоминания о тех временах, когда я просыпался с мыслью о том, какой сюрприз мне сегодня готовит сестрица Алиса и как я из этого выпутаюсь.

— Да зачем же сразу жить вместе? Для начала надо потренироваться... А потом, может быть, войдёшь во вкус и не захочешь останавливать выбор на одной какой-нибудь кандидатуре, — решил поделиться опытом Виталик.

— Это неуважение к женщине. Это безответственно. И низко. Я же сказал, что ему нельзя доверять, — отрезал Денис.

— Если кому-то из нас и стоит относиться к Виталику с недоверием, так это мне, девушке, — вступила в разговор Наташа, о которой все как-то даже и позабыли, — но я, как видите, не шарахаюсь от него, не жду каждую минуту подвоха. А во всём, что касается работы, он вообще-то никого ещё ни разу не подводил.

— Если не считать сегодняшнего инцидента с гражданками Гусевыми, — кивнул Константин Петрович. — Кстати, Наташа, помнишь, я велел не оплачивать один грабительский счет? Придётся оплатить. Бухгалтерию нам действительно отрубили, и даже Виталик не смог ничего исправить. Марина с Галиной его за это чуть не порешили даже.

— Исправить? — вскочил с дивана Виталик. — Платить надо было вовремя, а не швырять меня в логово к тиграм! Когда-нибудь из-за твоей жадности нас всех здесь порубят в мелкую капусту!

— Кто не рискует быть порубленным в мелкую капусту — никогда не стрижет крупную, — философски заметил Константин Петрович. — Ступай уже, гладиатор. И вы трое тоже не отлынивайте от работы!

Эрикссон отпустил своего безответного раба на волю с одним условием: тот не будет предпринимать попыток к бегству, поселится у старого друга Джорджа, приведёт себя в порядок, чтобы не привлекать внимания, и будет дожидаться указаний учителя, смиренно сидя в кафе. Желательно при этом ничего постороннего не делать: книг не читать, кофе не пить, пасьянсы не раскладывать, — потому что в любое мгновение он должен быть готов вскочить и побежать в неизвестном направлении.

Выслушивая эти наставления, Дмитрий Олегович только мысленно посмеивался: ага, как же, сяду и буду сидеть! Однако, к своему немалому удивлению, он, словно робот, выполнял все указания учителя: освободил Джорджа от необходимости держать в гардеробе несколько безликих предметов одежды, неизвестно как туда затесавшихся, спустился вниз, занял одноместный столик и замер.

Пожалуй, это было одно из самых тягостных испытаний. Даже сидя взаперти, он никогда не оставался без дела: Эрикссон всегда ставил перед учеником чуть больше задач, чем тот в состоянии был выполнить. Теперь же, прозябая в полушаге от свободы, он только и мог глядеть на часы, тоже позаимствованные у Джорджа (стрелки как будто совсем замерли и не желали двигаться), менять позу, откидываться на спинку стула, закидывать ногу на ногу или ставить локти на стол. Джордж, к счастью, не приставал с расспросами и занимался своими делами где-то в другом зале: был самый разгар рабочего дня, люди заходили в кафе пообедать и поболтать.

Дмитрий Олегович окончательно решил, что просидит в «Фее-кофее» весь день, до самого закрытия, но тут как раз учитель соизволил явиться в этот мир во всём своём великолепии. Таким он был в день их первой встречи, когда судьба подающего надежды молодого психолога решила, что судьбой подающего надежды молодого шемобора ей быть куда интереснее.

— Какой послушный мальчик! — одобрительно усмехнулся Ингвар Эрикссон. — Всегда бы таким был, так бегал бы сейчас на свободе. Вижу, ты времени зря не терял.

— Как раз терял, — буркнул ученик. — Только и делал, что терял время, драгоценное время, свободное, вольное.

— Вот размечтался-то! Свободное время — у свободных людей, а твоя рабская доля такова: сидеть тут и делать, что я говорю. И скажи спасибо, что не требую называть меня господином.

— Спасибо, господин.

— Ай, какой молодец, как быстро учится! Надо бы продлить тебе обучение ещё годков на пятьдесят, уж больно мы хорошо сработались. Я вот, кстати, пока ты тут время зря терял, вызнал кое-что интересное про двух хорошо знакомых тебе мунговских Бойцов.

Дмитрий Олегович почувствовал, что его слегка мутит: нет, не от страха, разумеется, а от какой-то свинцовой тоски. Как всё просто, как глупо и просто, — и стоило ли мариновать его несколько месяцев в плену, рассказывать о том, как здорово он может искупить свою вину, если будет работать на совесть, когда всё шло к тому, чтобы притупить его нюх, отвлечь и раскоординировать, а затем отдать на растерзание кошмарным старухам, вооружённым ножами, стилетами, скальпелями, топорами и свёрлами?

Он ничем не выдал своего замешательства, но Эрикссон всё равно прекрасно его понял и ухмыльнулся:

— Ждёшь, что сейчас к нам присоединятся эти славные старушки?

— Здесь не смогут. Здесь Джордж и его товарищи. Товарищ Костыль и вон тот, второй, — они, я знаю, могут справиться с целым отрядом таких старушек.

— Успокаивай себя, успокаивай, — кивнул Эрикссон, вытянул из кармана пачку папирос и вполне натурально закурил.

— Вы что делаете? Разве так можно?

— А что, это зал для некурящих? — Старый шемобор даже смутился.

— Да нет, зал-то как раз для курящих, но вы-то зачем курите, вы же... не нуждаетесь в этом.

— Да что ты говоришь? Большой специалист по нуждам умерших, встречайте, Дмитрий Маркин, он расскажет нам о том, что курить после смерти — вредно! От этого оживают! Когда умрёшь — сам поймёшь, что за все привычки, желания и вообще весь вкус к жизни отвечает не твоё бестолковое глупое тело, а твоя мудрая и бессмертная душа. В частности, моя мудрая душа научилась у моего глупого тела курению крепкого табака, и, когда я нацепляю человечью шкуру, она требует своей дозы.

Эрикссон замолчал и сделал несколько затяжек подряд, как настоящий заядлый курильщик, долгое время вынужденный обходиться без своей вредной, но приятной привычки.

— Это вроде того, как человек какое-то время чувствует боль в ампутированной конечности? — с интересом юного натуралиста спросил Дмитрий Олегович.

— А вот давай позовём наших драгоценных бойцов — и узнаем. Ампутируем тебе конечность, и ты скажешь, чувствуешь её или нет.

— Так вы что, всё это время водили меня за нос, манили надеждой, заговаривали зубы, а на самом деле только и ждали подходящего момента, чтобы отдать этим старым клюшкам?

— Старые клюшки, кстати, помоложе некоторых будут, — загадочно сказал Эрикссон. — Не дрожи так, убивать тебя здесь никто не намерен. К тому же — амулет. Да от такой защиты у тебя должно здоровья прибавиться, непонятно только за какие заслуги.

На амулет я как-то не особенно рассчитываю: вы его на меня надели, вы и снимете. В любой удобный момент.

— Очень разумная тактика: не доверяй никому, чтобы потом не разочароваться. Я вот всем доверял, а один ученик меня взял да и отравил.

Дмитрий Олегович стоически переносил все намёки на то, что случилось несколько лет назад. Если бы он знал, чем обернётся для него попытка побыстрее заполучить силу своего учителя — силу, которая и так была при нём с самого начала и не зависела от чьей-либо жизни или смерти, — он бы, конечно, поступил по-другому! Но что произошло, то произошло, ничего не исправить! Так зачем постоянно твердить об этом?

Эрикссон докурил папиросу и затушил окурок, помолчал ещё немного, сделал вид, что собирается исчезнуть, — а потом вывалил ученику на голову парочку тайн.

Дмитрию Олеговичу очень понравилась история о том, как ни о чём не подозревающий Джордж стал Хозяином Места, то есть человеком, который умудряется настолько понравиться заведению, в котором он вроде как главный, что заведение лезет ради него вон из кожи: держит защиту, улучшает посетителям настроение, приносит прибыль, даже в землетрясение может выстоять, если, конечно, сам хозяин не убежит. По словам учителя, выходило, что это он, своей волей, наделил Джорджа столь заманчивым даром. Одна беда — парень теперь не может никуда уехать, не имеет просто права покинуть место, которое так к нему привязано, а не то будет ой как плохо — и самому месту, и Джорджу. Вот когда он умрёт — от старости или там ещё почему, — место погорюет какое-то время, да и смирится, но живым своего возлюбленного Хозяина не отпустит ни за что. Зато в стенах «Феи-кофеи» и хозяину, и гостям всегда будет хорошо, привольно и спокойно. Даже непримиримые враги — мунг с шемобором — могут сесть рядом друг с другом и мирно побеседовать. Даже самые отмороженные Бойцы не станут размахивать ножами и плевать в кофе своему врагу, потому что ничего у них всё равно не получится. Короче, по словам учителя, выходило так, что Дима Маркин, если он боится страшных старушек Гусевых, мечтающих разорвать его на кусочки, может безвылазно сидеть в кафе у своего друга Джорджа и мелко-мелко дрожать. Хотя нет, дрожать ему долго не удастся: придётся как-то собраться с силами и выйти на улицу, потому что именно там, за пределами «Феи-кофеи», поджидает его дело, ради которого они оба — ученик и учитель — явились в этот город.

Начать надо с того, что Бойцы, о которых так много было сказано, сами нуждаются в помощи. Пару десятков лет назад два талантливых, но очень самостоятельных шемобора вторглись в такие тонкие материи, в которых и после четвёртой ступени не всякий специалист разбирается. Умники сделали своё дело, исполнили не выполнимое ни при каких условиях желание какой-то малявки, но при этом вмешались в то, во что им вмешиваться бы не стоило. Их стараниями две дряхлые крысы получили в своё распоряжение человеческие жизни, но не человеческие смерти. Когда придёт им пора умирать, они окажутся между двумя мирами: миром людей и миром животных, — и вот тогда может случиться всякое, если, конечно, не найдётся пара добровольцев, готовых по собственной воле отправиться в крысиный ад. Ага, ищите дурака. Вернее, даже двух дураков. Ищите-ищите, и как-нибудь да найдите, потому что, к сожалению, Зелёным хвостам в некоторых случаях приходится не только расследовать должностные преступления, но и устранять их последствия. Так что Дмитрию Олеговичу и его учителю надо как-то расстараться, тем более что случай благоприятствует. Миша и Коля, шемоборы вне закона, долгие годы скитавшиеся по России, заявились в Петербург, где одному из них по наследству досталась квартира. Жильё они, конечно, планируют продать, но продать повыгоднее, так что упорхнут не сразу, а вернее, совсем не упорхнут, потому что у Эрикссона припасена для них повестка о повышении по службе.

Дело за малым: до того, как это повышение случится, они должны добровольно, без принуждения и от чистого сердца поменяться смертями с мунговскими Бойцами Гусевыми. Как это произойдёт — забота Дмитрия Олеговича, на то он и раб, чтобы исполнять всю чёрную и грязную работу. А учителю некогда — ему попался какой-то любопытный случай, на который ему куда интереснее тратить своё время.

— Бойцам, значит, тоже светит повышение? — мстительно уточнил раб.

— Владение данной информацией не является необходимым условием для выполнения задания. Всё, разговор окончен, пшёл работать, а я буду развлекаться.

Эрикссон немного лукавил: развлекаться он на самом деле не собирался, потому что никакого любопытного случая ему не перепало и не перепадёт ещё какое-то время. По сути дела, он находится в таком же странном, промежуточном состоянии, что и его ученик. Он умер раньше положенного срока и теперь, после смерти, должен отработать своё с миром живых.

Виталик шёл по тротуару и жмурился от непривычно яркого солнца. Откуда-то налетел неожиданный снег, больше напоминающий пыльцу с крыльев феи, возвращающейся с модной ночной тусовки. Похожие на блёстки снежинки искрились и сияли, но дело своё знали: вскоре автомобили, припаркованные у обочины, уже покрывал тонкий снежный платок. Этот снег совсем не походил на своего собрата, подтаивающего, собранного в сугробы и с покорной обречённостью ожидающего прихода настоящей весны. Виталик даже провёл пальцем по капоту одной машины — настолько бутафорским казался этот новый снег. Но на ощупь он ничем не отличался от обычного. «Ничему нельзя верить. Снегопад в апреле. Настоящий снег выглядит как искусственный. Неделя только началась, а силы мои на исходе».

Вскоре солнце, ненадолго выглянувшее из-за туч, решило, что там, за тучами, ему будет куда комфортнее, и город снова погрузился в серо-пасмурную хмарь.

Виталик и вправду очень устал. Кажется, на выходных он толком не выспался. А может быть, и выспался, но всё время чем-то занимался: счета оплачивал, порядок наводил, выслушивал упрёки в неверности и бессердечности, уходил от разговора, переустанавливал систему подруге подруги, которая, узнав о том, что он работает в издательстве, забросала его вопросами литературоведческого характера, — словом, не выходные, а караул. Вышел на работу, думал хоть там отдохнуть, но у сёстёр Гусевых очередное обострение случилось.

А вот сейчас от него зависят погода и общее самочувствие всего населения земного шарика. Неплохо. Константин Цианидович считает, что это — отдых. В сказочное время живём, товарищи!

Виталик чувствовал, что заводится, и заводится совершенно не по делу, но не может отказать себе в этом удовольствии: никто же не узнает! А он хоть пар выпустит.

Благодаря тому что Техник полностью погрузился в пережевывание своих мелких тягот и невзгод, автопилот аккуратно привёл его в нужное место. Сам Виталик наверняка бы заблудился, плутал бы тут и там, расспрашивал прохожих, потратил бы уйму времени и явился в кафе через час после того, как Вероника расправилась с ланчем.

Он настолько закопался в своих обидах, что в полутьме не заметил ведущие вниз ступеньки, и, уже падая, схватился за кактус, словно нарочно установленный слева от входа в обеденный зал. Кактус, к счастью, оказался устойчивым и вдобавок искусственным, но вот колючки на нём были что надо — лучше, чем у настоящего. Виталик моментально пришёл в себя, поднялся на ноги и с грустью отметил, что проделал этот бездарный акробатический этюд на глазах у весьма милой леди. Более того, не ухватись он вовремя за кактус — непременно влетел бы своей бестолковой головой в её тарелку.

— Извините, пожалуйста, всем известно, что я конченый идиот, и я подтверждаю это звание снова и снова, — буркнул Техник, приготовившись задать стрекача, если местная охрана вздумает предъявить ему счёт за порчу кактуса, признанного шедевром современного искусства и находящегося под охраной ЮНЕСКО.

— Тогда здесь бывает слишком много идиотов, — улыбнулась леди. — Весьма неудачная конструкция ступенек. Сильно ушиблись?

Виталик стянул с себя куртку, повесил её на вешалку (а мог бы, как все нормальные люди, сдать в гардероб!), после чего обнаружил, что колючки зловредного лжекактуса всё-таки пропороли ему ладонь.

— Вот же я дебил! — в сердцах воскликнул он и покрутил пораненной рукой в воздухе, надеясь, что это заклинание мгновенно залечит рану.

— Вам помочь? — вежливо спросила леди.

— Ну... Неловко как-то. Вообще-то обычно мужчины предлагают помощь женщинам, а не наоборот, — брякнул Виталик — и моментально понял, что сказал неслыханную глупость, но собеседница только слегка улыбнулась: одними уголками губ, — но за окном почему-то сразу стало светлее, кажется, даже солнце выглянуло из-за низких, начинённых снегом туч.

— Вообще-то люди предлагают помощь друг другу вне зависимости от половой принадлежности, а просто тогда, когда у них есть соответствующее настроение. А ну покажите, что у вас с рукой, — попросила леди за столом.

— Да чего — кровища! Сам виноват, под ноги надо смотреть, — ответил Виталик.

— Руку дайте, — почти приказала собеседница.

— Пожалуйста. — Техник протянул ей раненую конечность и чуть не брякнул: «Пусть мне будет хуже!» Но хуже ему не стало.

Прекрасная незнакомка достала из сумочки пластырь, протянула ему и не терпящим возражений тоном сказала:

— Руку промыть в туалете, вон там. Потом заклеить. Кстати, у вас ещё на щеке царапина и на левом рукаве прореха.

— Угу, — кивнул Виталик и неловко прихватил пластырь здоровой рукой, не уточняя, что прореха и царапина поселились на нём чуть раньше, благодаря милейшим, но слегка несдержанным в проявлении своих чувств сёстрам Гусевым.

— Вы левша, что ли?

— Ну, практически. Да, да, левша. Перед вами полный лузер.

— Давайте сеанс самокритики отложим на более подходящее время. Промойте руку и скорее возвращайтесь, я сама заклею, только давайте быстро, у меня не так много времени.

«А чего ты вообще ко мне прицепилась?» — чуть не спросил Виталик, но вместо этого покорно поплёлся в туалет, тщательно, насколько позволяла ему общая неорганизованность натуры, промыл ладонь и вернулся обратно.

— Я, пожалуй, ещё платком сверху завяжу, потому что видите — тут два пластыря пришлось наклеить, так будет лучше, ага? — спросила чудесная спасительница, уже накладывая Виталику повязку. — Как вас зовут-то хоть? А то рукопожатиями мы уже обменялись, и неоднократно.

— Виталий.

— А меня Вероника.

— Всё-таки я сегодня дебил, — нервно засмеялся Техник, — а вы — волшебная волшебница.

— Боже, как это мило, — улыбнулась Вероника. — Вы так смешно ругаете себя из-за полнейшей ерунды. А теперь извините, но обедать я предпочитаю в одиночестве.

Виталика как ветром сдуло. Схватив куртку в охапку, он пулей вылетел на улицу, словно только и ждал этого, потому что не может, не может такая дама тратить своё время на клоуна, который брякнулся ей под ноги, отвлекает от обеда своей дурацкой царапиной и вообще — нарушает мир и гармонию.

«Теперь меня не спасёт даже Константин наш свет Петрович, — грустно подумал Виталик, выходя на улицу. — С заданием я не справился, провалил его, как последний не знаю кто, так что славные Марина и Галина без помех разорвут меня на части и скормят своим маленьким серым подвальным друзьям».

На улице было безмятежно: выглянуло солнце, причём не как в прошлый раз выглянуло, оценило обстановку и в ужасе спряталось за горизонт, а по-хозяйски разогнало все облака, поудобнее устроилось на небесной перине и принялось светить, греть и даже слегка припекать. Прохожие снимали на ходу зимние шапки, расстёгивали пальто и шубы, улыбались друг другу. «А меня никто не заставляет топать обратно, на верную погибель, — подумал Виталик. — У меня травма. Я травмирован на работе!»

Весь день, до самого вечера, он бесцельно шатался по городу, пил пиво в забегаловках, сидел на троллейбусных остановках и на гранитном парапете набережных, подставлял лицо солнечным лучам, вдыхал весенний воздух и не думал ни о чём. Ближе к вечеру погода снова испортилась: солнце спряталось, прохожие закутались в шарфы и натянули шапки до бровей, а у Виталика ко всему прочему ещё и деньги закончились. Он миллиметр за миллиметром прощупал кошелёк, потом перерыл все карманы, но нашёл только двадцать рублей мелочью и чью-то визитку. Впрочем, постойте — почему же чью-то? Это была визитка Вероники, которую ему перед уходом вручил Константин Петрович.

Виталик оглядел со всех сторон свою левую руку и решительно снял повязку. Да, добрая госпожа не пожалела на него самый лучший, дорогой шёлковый носовой платок. Таким и нос-то вытирать жалко. А обматывать грязные, расцарапанные руки разных там малолетних придурков — и подавно. «Они, наверное, с нашим Цианидиком — два сапога пара, не зря же вместе учились. Сначала полдня гордилась своим благородным поступком, а теперь взгрустнула: платочек-то жалко. Вот температура-то и пошла на минус. Ну а я что — враг себе и всему прочему миру? Верну я ей этот платок и заодно мир спасу», — решил Виталик и отправился по указанному на визитке адресу. На этот раз, к сожалению, его автопилот крепко спал, так что пришлось слегка поплутать, но к тому времени, когда он вышел к нужному подъезду, рабочий день закончился ещё не у всех. Во всяком случае, автомобиль Вероники, о котором так подробно рассказывал Лёва, всё ещё маячил на служебной парковке.

«Хорошо бы у них была сегодня корпоративная пьянка, и она уехала домой на метро. Или на такси. Да, пусть её уже не будет на месте. А я лучше постоюпостою, замёрзну насмерть, да и пойду домой», — колдовал Виталик. Ему не особенно хотелось снова позориться перед этой дамой. Всего должно быть в меру. При этом с места он не двигался, стоял, прислонившись спиной к дереву, и внимательно сканировал взглядом местность. Время шло, Вероники всё не было, её автомобиль не трогался с места, на улице становилось всё темнее и холоднее.

Когда Вероника наконец разделалась с отчётом, который решила подготовить в спокойной обстановке, было уже довольно поздно. Она тщательно закрыла свой кабинет, включила сигнализацию, попрощалась с охранником, вышла на крыльцо и остановилась, вдыхая морозный воздух и припоминая, не забыла ли она что-нибудь важное на рабочем столе. Она любила вот так постоять на улице пару минут, прикинуть, что бы такое приготовить на ужин, куда заехать, что купить, не сходить ли в кино и так далее. Но на этот раз ей не удалось собраться с мыслями: какой-то парень взбежал на крыльцо, будто из-под земли выпрыгнул, и что-то невнятно пробормотал себе под нос.

— Я не курю, — ответила Вероника, не отвлекаясь от своих мыслей: а что обычно спрашивают такие ребята? Сигарету или зажигалку.

— Я тоже не курю. Здравствуйте, я Виталик, вы меня сегодня спасли от заражения крови, — довольно внятно самовыразился этот чёртик из табакерки.

— А что вы здесь делаете? — строго спросила Вероника.

— Пришёл вернуть платочек, вот, — невинно похлопал глазками Техник, — он же дорогой, наверное.

— Наверное, — пожала плечами Вероника и небрежно сунула платок в карман. — Мне его подарили. Вообще-то я хотела от него избавиться, но вы, конечно, герой. Это, значит, вы проследили за мной, узнали, где я работаю, и пришли сюда, чтобы вернуть мне эту ерунду? Какая удивительная честность. Но это вы совершенно напрасно.

— Ну, извините, если что, — шаркнул ножкой Виталик.

«Бедный мальчик стоял на морозе неизвестно сколько, ждал меня, вернул платок, а я издеваюсь над ним. Он же не виноват в том, что у меня плохое настроение», — подумала Вероника и встревоженно спросила:

— Вы долго тут стоите?

— Не знаю, — пожал плечами Виталик, и только тут понял, что почти не чувствует пальцев ног: так они замёрзли. Руки тоже закоченели. Горло что-то побаливать начало. И — шмыг-шмыг — насморк вот-вот нагрянет. Сейчас бы очень не помешала пара рюмочек чего-нибудь горячительного. Были б деньги.

— Быстро марш домой. И обязательно выпить несколько чашек чая с малиновым вареньем! — распорядилась Вероника.

— Чая с вареньем, как же! У меня и чай-то вроде кончился, а варенья отродясь не было.

— Тогда давайте сделаем так, — немного подумав, приняла решение Вероника, — сейчас поедем ко мне, и я вам вынесу банку с вареньем. Даже две банки, если хотите. Хотите?

— Угу, — кивнул Виталик и понял, что насморк, кашель и обморожение всего организма отменяются. Пока они будут ехать, у него одна задача: сделать так, чтобы Вероника пригласила его к себе, а не просто «вынесла банку с вареньем», как выносят приблудным дворнягам кусок колбасы.

В субботу утром Шурик достиг просветления и познал секрет счастья. Для этого ему не понадобилось несколько лет сидеть в позе лотоса, медитировать, наблюдать за привычками или переосмысливать своё отношение к миру. Просветление пришло к нему само, в виде внезапной и острой зубной боли.

Шурик проснулся, вскочил на ноги, ударился плечом о полку с книгами, бросился к аптечке, служившей также коробкой для компьютерной мелочи: флэшек, шнуров, подзарядок, старых дискет и так далее, вытряхнул содержимое на кухонный стол и принял разом две таблетки обезболивающего. Запил водой из-под крана. Сел на подоконник и прислушался к своим ощущениям. Зуб, словно древнее чудовище, долгие тысячелетия спавшее во льдах, проснулся и ворочался во сне. А то ли ещё будет, когда он проснётся окончательно. За окном шёл снег. Когда глядишь на метель с достаточной высоты, кажется, что снег в самом деле идёт: величественно шагает вперёд. Засмотревшись на снег, Шурик не заметил, как зубная боль отступила. А когда заметил — испытал самое настоящее счастье. Мир был у его ног. Жизнь только ещё начиналась. Все ошибки можно было исправить. А сколько всего можно сделать прекрасного, когда у тебя ничего не болит!

Однако если просветление, однажды случившись с человеком, уже никуда от него не денется, то счастье способно распрощаться с ним в любой момент. Вот и на этот раз оно вероломно покинуло Шурика как раз после обеда. Только он потянулся к телефонной трубке, чтобы договориться о встрече с новым внештатным корректором, как зуб перехватил инициативу. Древнее чудовище вновь проснулось и даже как будто потянулось. Шурик уронил трубку, схватился за нижнюю челюсть и жалобно протянул: «Ы-ы-ы».

— Мы опять упустили срок сдачи чего-то важного? — не отвлекаясь от работы, спросил Денис. Он всегда говорил «мы», разделяя таким образом всю ответственность на двоих.

— Нет. У нас зуб болит.

От неожиданности Денис даже повернулся на девяносто градусов на стуле: такого ещё не было.

Он уже знал, что мунги, благодаря заботе старших товарищей и верховного начальства, избавлены от простуды, кашля и насморка, а также от целой кучи других болезней, из-за которых им может потребоваться постельный режим или амбулаторное лечение, и переспросил ещё раз, полагая, что «зуб» — это какой-то профессиональный термин, ещё неизвестный ему. Поскуливая и легонечко похлопывая себя по щеке кончиками пальцев, Шурик объяснил, что зубная боль, к сожалению, не входит в чудесный список проблем, от которых избавлены мунги первой ступени. В те далёкие времена, когда был принят устав «Об избавлении от вмешательства медицины», лечением зубов занимались цирюльники и кузнецы. Поправки в устав, конечно, время от времени вносятся, но вносят их мунги третьей ступени, давно уже забывшие о зубной боли.

— Если есть много сладостей, зубы однажды заболят, — сказал рассудительный Денис. — К сожалению, не смогу тебе ничем помочь — наш семейный доктор в Москве. Я, разумеется, поддерживаю с ним переписку, более того, существует договорённость о том, что он приедет сюда или направит меня к компетентным коллегам, если со мной что-либо случится. Но со мной, как ты видишь, ничего не случается, и я надеюсь, не случится ещё очень долго.

— Никак не могу привыкнуть к тому, что у тебя был семейный врач, — попытался улыбнуться Шурик. — Для меня что-то вроде авто с личным шофёром. Впрочем, у твоего папаши и это, наверное, было. Но переписка с врачом — это уже что-то вообще запредельное. Ты, может быть, в конце письма ещё смайлики рисуешь?

— Не имею привычки рисовать смайлики. Переписка устраивает меня больше, чем телефонные консультации. Тем более что отношения у нас всегда были почти дружеские: наш семейный доктор предпочитал по возможности общаться со мной, а не с сестрой или родителями. Я, по крайней мере, мог поддерживать разговоры на интересную ему тему — скажем, о литературе. Мы синхронно, не сговариваясь, читали одни и те же книги.

— Винни–Пуха, Карлсона, Мэри Поппинс? — уточнил Шурик.

— Разумеется нет, — неприязненно повёл плечом Денис. — Борхеса, Кортасара, Гессе. Ну и конечно, в процессе общения он находил у меня уйму заболеваний — чтобы как-то отрабатывать деньги, которые ему платили за визит. Я мужественно лечился от всех возможных хворей только для того, чтобы у меня не отобрали единственного толкового собеседника. Жертва достойная, я считаю.

— Поразительно. Другой бы на твоём месте сказал: «В детстве я был болезненным ребёнком».

— В детстве я был нормальным ребёнком! — ответил Денис, да так резко, что Шурик от неожиданности даже выронил карандаш, который зачем-то крутил в руках.

— Извини, — чуть мягче продолжал Денис, — в самом деле, я не могу тебе помочь. Давай лучше поговорим о чём-нибудь более интересном. Например, я тут придумал способ оптимизировать отчётность по фрилансерам...

Это означало, что разговор окончен и Денису хотелось бы вернуться к работе.

— Давай с отчётностью ближе к вечеру, ага? — простонал Шурик. Это означало, что он полностью ему доверяет, к тому же, ох не до отчётов ему сейчас!

— Как скажешь. Что касается зубной боли — то, повторюсь, всё дело в твоём рационе, который... — пробормотал Денис, возвращаясь к прерванной работе. Он не закончил фразу: дела поглотили его раньше.

Денис часто ругал Шурика за излишнюю любовь к сладостям. Ведь это, во-первых, вредно, во-вторых — несерьёзно. Знал бы он настоящую причину этой безобидной склонности!

С раннего детства Шурик отказывался есть свежие фрукты и овощи, а также мясные и рыбные блюда. Ему — да-да, не смейтесь — было жалко огурцы и яблоки, потому что они «живые», ну а уж о котлетках, сделанных из бычков и коровок, и говорить не стоило: ребёнок сразу ударялся в рёв. Поскольку почётная миссия кормить обедом малолетнего Шурика обычно выпадала старшему брату, тот, не желая тратить время на уговоры, скармливал младшему конфеты и печенье, которые с виду были не слишком-то «живыми», ну а сам спокойно уплетал на обед двойную порцию, как того требовал его молодой, растущий организм.

Прошло время, и Шурик с удивлением узнал, что его любимые сладости тоже делают из «живой» пшеницы и не менее «живых» плодов какао, но это его уже не смущало, ведь, прежде чем превратиться в печенье, злаки были подвергнуты всевозможным мучениям, выбившим из них остатки жизни. В число продуктов, которые «не жалко», были включены всевозможные каши, что существенно облегчило жизнь всей семье.

Разумеется, Шурик сидит на своей странной диете не всегда: иногда он может запросто схрумкать яблоко или даже котлету съесть. Но до сих пор на него время от времени накатывает волна бесконечной любви ко всему живому, и тогда он не может, просто физически не может, есть ничего, кроме пирожных, каш, конфет и печенья. А иногда — и тут уж просто хоть криком кричи, хоть о стену лоб разбивай, хоть на потолок без страховки забирайся — ему бывает жалко деревья, из которых делают бумагу. На бумаге печатают книги, и книг этих в Тринадцатой редакции столько, что если оплакивать все деревья, загубленные ради их появления на свет, то можно навеки поселиться на складе, зарасти диким волосом, потерять человеческий облик и питаться разве что подачками Гумира.

Эту болезненную прихоть, проклятие или шутку природы Шурик скрывает ото всех, кроме Даниила Юрьевича, разумеется. Он и сам ужасно страдает: не так-то на самом деле приятно целую неделю, а иногда и больше питаться одними только десертами. Хорошо хоть закон «Об избавлении от вмешательства медицины» работает, и работает исправно, так что никаких последствий для здоровья эта система питания не имеет, но даже из самых мудрых и справедливых законов бывают неприятные исключения.

Сообразив, что от Дениса ему будет мало прока, Шурик попытался вспомнить всё, чему его учил Даниил Юрьевич. Во всех подробностях представил, что зубы у него не болят, и вообще не болели никогда, и не будут никогда болеть, потому что у него нет зубов, а вместо зубов — остро отточенные карандаши, а карандаши не болят, это всем известно... Минут через пять боль купилась на этот дешёвый трюк и в самом деле отступила. Зато у Шурика появилось настойчивое желание поковырять во рту точилкой.

Иногда Константин Петрович экономит время престранным образом: он сам, собственной волей, без стороннего принуждения, оставляет себя без обеда. Если, не отходя от рабочего стола, выпить два стакана горячего сладкого чая с печеньем, то голод смирится и отступит. Но обязательно вернётся — ближе к вечеру, когда дела ещё не переделаны и до спасительного ужина далеко. Тут уж никакой чай не поможет — только кофе, крепкий и горячий, ещё хорошо было бы выкурить сигаретку-другую, но курить коммерческий директор Тринадцатой редакции бросил.

— Опять морите себя голодом? — поинтересовалась Наташа, наблюдая за тем, как Константин Петрович пытается добыть из кофейного автомата кофе повышенной крепости.

— Так, а ты почему не на занятиях? — строго спросил он.

— А я прогуливаю. Всем можно, а я что — особенная? К тому же у меня вечером свидание... Только вы Лёве не говорите, а то он очень сердится и расстраивается.

— Когда он сердится и расстраивается, мы неизменно оказываемся в выигрыше. Вчера вечером, например, — защитный колпак мягко накрыл приёмную, — наш Лёва нашёл носителя, походя исполнил его желание, о чём так до сих пор и не отчитался наверх, потом разозлился, крепко выпил, бегал по всему району, стучал кулаком в окна продуктовых ларьков и спрашивал: «А почему у вас не стоят на приоритетной выкладке наши книги? И где они у вас вообще? И кто у вас главный?» Напугал всех! Сегодня кое-где книги появились.

— Если это вы обо мне, — в приёмную вошёл Лёва: защитный барьер, установленный Константином Петровичем, на коллег не распространялся, — то отметьте себе, что мой волшебный московский начальник меня за это отругать пытался. Мол, мой моральный облик несовместим с корпоративной политикой. А я ему на это сказал, что такие предъявы с жизнью несовместимы. Он временно увял.

— Ты бы поосторожнее с ним, — покачал головой Константин Петрович, — он неприятный человек.

— Это я сам знаю, спасибо, — ответил Лёва и достал из кармана сигареты. — Никто не возражает, если я тут нарушу правила? Отлично, я слышу единогласное молчание. Кстати, а что это у нас такое выросло в углу? Оно не галлюциногенное, часом?

— Это лимон, — ответила Наташа. — Я закопала в землю лимонную косточку, а она проросла.

— А земля откуда взялась? — подозрительно поинтересовался Константин Петрович: он не отдавал распоряжений о приобретении земли.

— Землю я принесла из дома, в горшочке. И скоро у нас вырастет своё лимонное дерево.

— А если ещё и чайное дерево посадить, то можно будет совершенно бесплатно пить чай с лимоном. Какая экономия! Молодец, — одобрительно кивнул Цианид.

— Интересно, а что надо посадить, чтобы выросло чайное дерево? — задумалась Наташа и окинула приёмную критическим взглядом.

— Чаинки! — подсказал Лёва.

— Ага, и поливать их заваркой! — обрадовалась Наташа.

— Что ты! Поливать растущие чаинки заваркой — это всё равно что кормить ребёнка бульоном, сваренным из человечины! — с видом специалиста, не раз и не два кормившего детей человечинкой, заявил Лёва.

— Хы, как у них тут интересно, человечий бульон дают. — Дверь в коридор распахнулась настежь, и на пороге возникли Галина и Марина.

— А где Виталька? — поинтересовалась Марина. — Мы извиниться хотим. За причинённый моральный и слегка физический ущерб. Но скоро перехотим.

— Опять накурились, что ли? — грубо и прямолинейно поинтересовался Лёва.

— Да нет. С твоим московским начальничком поговорили, — ухмыльнулась Галина, усаживаясь на диван рядом с Лёвой. Марина присела напротив, на стопку облепленных накладными книжных пачек, мирно стоящих у стены и поджидающих экспедитора.

— Чего ему? — спросил Лёва

— Звонил Даниилу Юрьевичу, чтобы потребовать твоей отставки, но Наташа случайно переключила его на наш кабинет, — пояснила Марина.

— Я не... — попыталась было оправдаться Наташа.

— Ты да! — остановила её Галина. — Всё отлично, ребята. Если московский сыч до завтра не уволится и не склеит ласты, то жди извинений. Мы объяснили ему, какой наш Лёва хороший работник, и на мерзавца снизошло прозрение. Он даже немного всплакнул. А всё-таки где Виталик-то? Редкий случай: даже Костя отвлёкся от работы, а наш мальчик усердно вкалывает.

— Я отправил его к несравненной Веронике, от которой зависит всё в этом мире: и погода, и наше настроение, и, судя по всему, доходы. Доходы, кстати, у нас возросли, и это неудивительно. Деньги зарабатывать она умеет, у неё к этому талант, — с завистью отметил Константин Петрович.

— Ну всё, прощай, друг Виталий, — без особой грусти в голосе сказал Лёва, — не увидимся мы больше. Обнажите головы, преклоните колени.

— Так, подожди, а что такое, может быть, мы? — остановила его Марина. Ей всё ещё было неловко за то, что днём они с сестрой совершенно напрасно мучили безвинного и беззащитного Техника.

— Это такое... — протянул Лёва и задумчиво повертел в пальцах затушенный окурок, — короче, Артура помните? Вот она такая же.

–– Не завидую я нашему мальчику!

— А если кто не помнит Артура? — осторожно спросила Наташа. — Но ему тоже интересно узнать, что стряслось с Виталиком?

— Ох, Артур, — вздохнул Лёва. — Наш бывший Техник. Это длинная история...

Артур появился в Тринадцатой редакции почти одновременно с Шуриком — в те дни, когда всё ещё только устраивалось, мунги обживались на новом месте и свыкались со своей участью, Галина с Мариной обучали молодёжь, Даниил Юрьевич разрывался на тысячу кусочков, работая круглые сутки. В тот день, когда Артур пришел на собеседование, случился очередной аврал — из Москвы позвонили и срочно потребовали прислать отчёты, которыми до появления Константина Петровича тоже был вынужден заниматься шеф. Поджидая, пока его примут, Артур починил компьютер, который Галина с Мариной планировали вечером отнести на помойку и показательно потоптать ногами, потому как всё равно от него никакой пользы нет. Оказалось, что пользу из этого компьютера вполне можно извлечь — он, кстати, до сих пор работает без перебоев. Словом, Артур был принят на работу без собеседования — и так было ясно, что с делом он справится. К тому же Артур оказался парнем спокойным и невозмутимым и в нужный момент как будто выскакивал из-под земли для того, чтобы расшифровать информацию с очередного датчика. При этом с командой он не сработался, хотя все полюбили его буквально с первого дня.

Артур был высококлассным специалистом и почему-то считал это достаточным поводом для того, чтобы относиться к коллегам свысока. Жаль, что эти непутёвые создания не понимали, что в общении с ним нужно держать дистанцию, и первое время были достаточно фамильярны. Впрочем, получив пару вёдер холодной воды за шиворот, даже доброжелательный Шурик перестал обращаться к надменному Технику с вопросами, не имеющими отношения к Делу. Артура не зауважали, как ему бы хотелось, не начали считаться с его «особым мнением» — его перестали замечать. Артуру было немного обидно — он ждал, что вот-вот его позовут, пригласят, заметят, не понимая, что в этом маленьком мире каждый получает то, к чему проявляет интерес. А интересом Артура была работа. Отменный Техник, он и с носителями находил общий язык. Но вот найти общий язык с коллегами ему никак не удавалость. Видимо, он искренне считал основную деятельность Тринадцатой редакции прикрытием и всерьёз её не воспринимал. В то время филиал только обустраивался, поэтому такое отношение к делам всех ещё больше путало и сбивало с толку. А тут и Мёртвого Хозяина Дом решил показать характер: пока Даниил Юрьевич держал его, крепко-крепко прижимая к груди, здание будто бы законсервировалось, но теперь оно начало ветшать и стариться с удвоенной скоростью — время собиралось взять то, что ему причитается.

Однажды шеф не выдержал и вызвал бригаду ремонтников, потому что даже ходить по коридору уже стало опасно: не штукатурка на голову упадёт — так пол под ногами провалится, не стропилом по спине шарахнет — так кирпичом случайным зашибёт. Самому-то Даниилу Юрьевичу, конечно, ничего не угрожало: во-первых, умирать ему уже было некуда, а во-вторых, Дом относился к нему с уважением: пусть бывший, пусть мёртвый, а всё же хозяин.

Ремонтники взялись за дело спокойно и уверенно — все они были профессионалами, только подмастерье попался бестолковый: то стремянку уронит, то в цемент вляпается, — однако в бригаде его, видимо, любили, потому что иному растяпе и за меньшее могло бы влететь.

Пока Даниил Юрьевич руководил ремонтными работами, параллельно решая по телефону другие срочные вопросы, выяснилось, что ко всему прочему в здании ещё и Сеть полетела, а умница Артур, как назло, отправился на встречу с носителем и, возможно, именно сейчас выясняет его заветное желание.

В приёмной, больше похожей на поле недавней битвы, сёстры Гусевы вынимали душу из не вовремя подвернувшегося Шурика:

— Ты мужик вообще или где? Ты компьютеры в доме можешь починить или куда? — кричала Марина.

— Ты слышал, что шеф в понедельник сказал? Каждый исхитряется, как может, — но чтобы заказ — был! Мы исхитрились, теперь пусть кто-нибудь исхитрится так, чтобы Интернет везде заработал!

— А может быть, стоит для начала провайдеру позвонить, а уже потом меня убивать? — бочком отступая к распахнутой двери в коридор, поинтересовался Шурик.

— Звонили уже! И компьютеры перезагружали! И все провода потрогали, погладили, даже колыбельную им спели! Не помогло.

— Воображаю себе эту колыбельную, — хмыкнул Даниил Юрьевич. — Жаль, что Лёва в городе, для полного армагеддона нам сейчас не хватает только его.

— Слушайте, у вас что, с Интернетом нелады? — внезапно вмешался в разговор ротозей-подмастерье (и, естественно, чуть не сел в ведро с цементом). — Я могу посмотреть.

— Вот тогда нам уже и Лёва не понадобится, — мрачно покачал головой Даниил Юрьевич. — Парень, ты посмотри, что ты наделал. Это вот что у тебя?

— Это — моя роковая ошибка. Я пока не знаю, как её исправить. Но с Интернетом разобраться, скорее всего, смогу, — самоуверенно заявил подмастерье.

— Он может, он у нас такой, — неожиданно подтвердил бригадир.

Покуда ремонтник-недотёпа сосредоточенно исследовал местную технику, жизнь в офисе как-то постепенно начала обустраиваться. А когда парень обнаружил и устранил проблему — и вовсе пошла на лад.

— Я вам не буду долго объяснять, что там было, — браво отрапортовал он, без разрешения проскальзывая в кабинет к Даниилу Юрьевичу, — но коротко скажу, что теперь всё хорошо. Я нашим сказал, чтоб не сверлили в этом месте больше. Провод сменил. И ваши бабульки уже активно пишут письма!

— Спасибо тебе, неожиданный избавитель, — улыбнулся шеф, — сколько с нас?

— В счёт общего ремонта, — засмущался парень, — ну и это... мы сами виноваты.

— Тебя как зовут, благородный рыцарь?

— Петров Виталик. А вас?

— А меня — Даниил Юрьевич. Что же ты, Петров Виталик, не своим делом занимаешься? Это тебе доставляет мазохистское удовольствие?

— Чем надо, тем и занимаюсь, — ответил тот и посмотрел на шефа Тринадцатой редакции так, что было ясно — ещё один вопрос, и будет очень, очень страшно, так что лучше бы сразу прекратить неприятный разговор, не доводить до беды.

— Очень страшно, — не стал спорить его собеседник. — Лично я уже до крайности напуган. Но всё же спрошу. Тебе что, так наплевать на свою жизнь, что ты решил потратить её на нелюбимую работу?

— Ну есть же всякое другое, помимо работы, — начал было хорохориться Виталик, и понял, что проболтался. — Но это ведь работа, а не развлечение, правильно? Работа должна приносить доход, а не удовольствие. А будут деньги — я уж развернусь. Так ведь?

— Кто тебе это сказал?

— Все говорят. Бабушка, родственники и родители. Надо зарабатывать деньги. А чтоб тебе платили деньги — надо пользу приносить.

— Вот ты сейчас пользы принёс — на миллион рублей. Серьёзно. Если бы ты не починил Сеть, то мы бы упустили долгожданный заказ и получили бы за это серьёзную взбучку.

— Что, правда? — ухмыльнулся мастер. — Ну, зовите меня, если что. Я в этой ерунде разбираюсь.

— В ерунде?

— Ну, интернеты-компьютеры — они же не всерьёз. Так, баловство.

— Ты сам так думаешь?

— Бабушка так говорит... Ну и вообще все. Старших надо уважать, они разбираются в жизни.

— Прекрасно, что ты уважаешь старших. Но уважать и принимать на веру все их слова — несколько разные вещи, тебе не кажется?

— Подождите немного, я должен это обдумать, — сказал Виталик. И в самом деле задумался. Потом улыбнулся и вздохнул с облегчением: — Слушайте, вы мне просто голову на место поставили! Правда ведь, можно же уважать старших и при этом идти своей дорогой. Ну, дела. У меня, видите ли, старшая сестра... Как бы это сказать... Неуважительно всех послала — семью там, родственников, бабушку...

— Серьёзная у тебя, видимо, бабушка, — покачал головой Даниил Юрьевич.

— Да не то слово! Вы бы её видели! Ей даже участковый милиционер честь отдаёт.

У этой грозной дамы было четверо детей, и все они щедро одарили её внуками. Виталик был последним. Лидия Ивановна уже к правнукам начала готовиться, а тут такой сюрприз. Внуков всегда отправляли на лето к бабушке в деревню, такое уж у Петровых было правило. Ну, старшие-то внуки давно показали родным кукиш и заявили, что лето они будут проводить так, как им заблагорассудится, а младшего никто особо не спрашивал, за него всё решили, его поставили перед фактом, усадили на поезд и увезли туда, где ему должно было немедленно стать лучше.

Говоря по правде, первый раз ему стало плохо именно там, в деревне, когда выяснилось, что бабушка представляла его совсем не так и что это не большая беда, потому что она живо подгонит его под свои представления о младшем и самом любимом внуке.

Раньше у Лидии Ивановны каждое лето гостили хотя бы три внука, а в особо удачные годы их бывало и шесть, и восемь, да и родители их тоже наведывались, поэтому в доме всегда готовили, всегда шумели и всегда были готовы пить чай с пирогами. Но к тому моменту, когда Виталику исполнилось пять лет, все прочие внуки были уже взрослыми. Правда, на улице было много других ребят, которые с удовольствием брали приезжего в свои игры. Так что Виталик старался проводить во дворе как можно больше времени, потому что дома его ждала уменьшенная модель ада.

Лидия Ивановна привыкла делить внимание между всеми своими любимыми внуками поровну и проводила с ними всё время, свободное от общественной работы. Но Виталик появился на свет в такое странное время, когда старая общественная работа Лидии Ивановны перестала быть необходимой людям, они даже посмеивались над ней (тайком), а новую она ещё не придумала. Оставалось воспитывать Виталика и отдавать ему все силы и любовь. Под воспитанием бабушка понимала переламывание внука под себя, под любовью — осознание того, что она всё делает правильно и для его же блага. Настроение бабушки предугадать было нельзя — и ребёнок вечно попадал под шквальный огонь. Будь на его месте более решительный парень, он бы по шпалам вернулся в город, к родителям. А Виталик решил, что бабушку надо развеселить. После того как ему несколько раз особенно сильно досталось за разнообразные увеселительные выходки, Виталик понял свою ошибку: перед тем как пытаться развеселить бабушку, развесели самого себя. А там, глядишь, и бабушка подтянется. На это ушёл весь остаток лета, а потом ещё целый учебный год. В школе Виталик усердно тренировался на одноклассниках, так что его даже с уроков иногда выгоняли, чтобы устранить этот бессовестный источник веселья и донести учебный материал до остальных учеников. А когда наступило лето и парня снова отправили к бабушке, оказалось, что веселиться она не намерена. Ишь, чего выдумал, Аркадий Райкин доморощенный!

Отсиживая в подвале очередной срок за хулиганские выходки и непочтительное отношение к старшим, Виталик со скуки придумал игру: тот уголок, в котором он сейчас находится, — это такое специальное, очень уютное, очень доброжелательное и страшно секретное место. И пусть над головой по кухне с половником наголо проносится бабушка и целая вражеская конница, и отряд вступивших на тропу войны каманчей, и армия гоблинов, и даже один боевой слон — там, где сейчас находится Виталик, всё хорошо и спокойно.

В то лето бабушка особенно часто запирала внука в подвал или в сарай с садовыми инструментами, так что со временем он усовершенствовал свою игру. Теперь уже не только маленький уголок, в который он забился, но и весь сарай (или весь подвал) становился секретным, уютным и славным местечком. Ещё через год Виталик научился распространять своё влияние на весь дом — кажется, даже бабушка это почувствовала, потому что вдруг перестала запирать его в воспитательных целях в разнообразных карцерах. В самом деле, зачем помещать нарушителя туда, где ему хорошо? А хорошо ему, паразиту такому, похоже, везде. Через год бабушка продала свой дом в деревне и переехала в город, поближе к детям, так что Виталик почти забыл про своё умение создавать себе уют в самых некомфортных условиях.

Вспомнил он об этом только сейчас — услыхав, как две старухи ругают ни в чём не повинного парня. Оказалось, что детская уловка работает: стоило в красках и подробностях вообразить, что всё это здание — вполне приятное местечко, как дела постепенно и в самом деле пошли на лад. Во-первых, его избавили от необходимости заниматься нелюбимым и скучным делом. Во-вторых, дали возможность позаниматься делом любимым и увлекательным. В-третьих, похвалили зачем-то, ни за что ни про что. В-четвёртых, поведали полезную житейскую мудрость.

Когда бригада ремонтников покидала Мёртвого Хозяина Дом, всё в нём сияло — казалось, здание помолодело лет на пятьдесят, а беспощадное время, усердно подтачивавшее его в последние полгода, насытилось и нашло себе другую пищу. Впрочем, к вечеру всё снова начало приходить в негодность: вернувшиеся с заданий Лёва и Артур обнаружили всё ту же разруху, которая встретила их с утра, до прихода чудесных ремонтников. На следующий день Даниил Юрьевич решил поставить небольшой эксперимент и пригласил одного только Виталика, сославшись на то, что у него что-то не заладилось с компьютером. Едва только этот парень распахнул дверь в здание Тринадцатой редакции и, перепрыгивая через ступеньки, помчался на второй этаж, как Мёртвого Хозяина Дом вновь волшебным образом преобразился.

— Слушайте, мне у вас тут очень нравится, — нахально заявил Виталик, представ перед Даниилом Юрьевичем. — По-моему, у вас сегодня даже лучше, чем было вчера, когда мы уходили.

— Да, возможно, возможно, — кивнул шеф, прислушиваясь к своим ощущениям, вернее будет сказать, прислушиваясь к ощущениям своего дома. Дом, кажется, был счастлив, как бывает счастлив ребёнок, которому наконец-то подарили долгожданного щенка.

— Если вы заняты, то давайте я к бабкам пока сгоняю. Они меня вчера обещали угостить.

— Сгоняй, сгоняй, — улыбнулся Даниил Юрьевич, придумывая и отвергая сто сорок восьмой способ оставить этого Виталика здесь насовсем. — Только не называй их бабками. А то можешь недосчитаться зубов или даже жизненно важных органов.

— Интересно вы живёте! — с завистью произнёс парень — и умчался.

Когда Даниил Юрьевич дошёл уже в своих мыслях до того, чтобы похитить мальчишку и запереть в подвале по методу его родной бабушки, а Кастора попросить слепить какую-нибудь убедительную отговорку для прикрытия, к нему на приём попросился Артур. Уж он-то никогда не позволял себе врываться к начальству без предупреждения — а вдруг его не примут и выставят за дверь? Это же унижение, практически несовместимое с жизнью.

Артур коротко и по-деловому отчитался о своей вчерашней встрече с носителем, о том, что уже передал это дело Шурику, а потом сразу, без перехода, заявил, что Кастор нашёл для него другую команду — где-то в Норвегии. Дескать, именно его там и не хватает, и, судя по описаниям, это как раз то, что нужно. Он, безусловно, готов отработать столько, сколько потребуется, но душой он уже со своими новыми коллегами, даже переписываться с ними начал, благо, все они прекрасно знают английский. А ещё там фьорды.

— Самое главное, — сняв защиту, пояснил Артур, — они там ничем посторонним не занимаются, просто живут. И это важно, потому что я не могу распыляться, меня это очень утомляет.

— Вот надо же! — в дверях уже маячил Виталик. — А я, наоборот, просто обожаю распыляться! Чем больше разных дел, тем лучше у меня всё выходит. А бабушка почему-то говорит, что...

— А ваша бабушка не говорила, что вмешиваться в чужие разговоры — это верх невоспитанности? — холодно спросил Артур.

— Вы мне сейчас как бы урок изящных манер преподали, да? — поинтересовался Виталик.

— Кто это? — вполголоса спросил Артур у шефа.

— Похоже, это твой шанс улететь в Норвегию хоть сегодня вечером.

— Что?

— Виталик Петров, тебе у нас очень понравилось? — возвысил голос Даниил Юрьевич, не обращая внимания на растерянность Техника.

— До чрезвычайности! Но намёк понял, ухожу. Никого не хотел обидеть, если что.

— Куда это ты пойдёшь? А кто будет писать заявление о приёме на работу?

— Вы хотите взять его вместо меня? — наконец справился с гневом Артур. — Первого встречного? Или это всё было давно спланировано? Нет, я не изменю своего решения, разумеется. Мне просто стало интересно.

— Считай, что это счастливое стечение обстоятельств. Ну? Я долго ещё буду ждать, пока многоуважаемый господин Петров подберёт с пола челюсть, усядется за этот стол, возьмёт ручку, чистый лист бумаги и напишет заявление о приёме на работу с завтрашнего дня?

— Меня? — спросил Виталик. — Сюда? Честно?

Здание помолодело ещё лет на двадцать и с трудом сдержалось, чтобы не почесать парня за ухом — хватит с него на сегодня приключений, да и силы можно не рассчитать, и останется новый Техник без уха, а то и без головы.

До получения первой зарплаты на новом месте Виталик вынужден был жить на работе: родственники скептически отнеслись к тому, что младший отказался от серьёзного ремесла в пользу какой-то сомнительной ерунды, и порекомендовали не казать в доме носа до тех пор, пока он не одумается. Но после того как блудный сын и внук снял квартиру, а потом накормил всё семейство в ресторане, Петровы сменили гнев на милость. А бабушка даже заявила, что время от времени будет приезжать к внуку в гости, потому что так, как его, она никого не любила, и не зря: ведь вышел же из бездельника толк! Она и в самом деле время от времени исполняет свою угрозу. В такие дни Виталик по старой памяти предпочитает ночевать в своём кабинете.

Мёртвого Хозяина Дом довольно легко свыкся с тем, что его любимая зверюшка по ночам будет уходить в какое-то другое гнездо. Это было даже к лучшему: терпеть Виталика круглые сутки не может никто. Даже прочное, старинной постройки каменное здание.

— В Интернете все люди злые, а в жизни, оказывается, такие добрые! — пронзительно запищала смешная школьница в розовой диадеме, к которой были прикреплены плюшевые кошачьи ушки. — Я так боялась сюда приходить!

— Да я тоже не хотел идти, — пробасил в ответ пузатый бородач, — мне казалось, что ты полная дура, да и остальные — те ещё идиоты, а вышло, что нет. С вами даже интересно.

— Я же говорила! Это волшебное место, где забываются все размолвки! — радостно воскликнула тощая красноволосая девица, сидевшая во главе целой вереницы из шести столиков, составленных вместе.

«Фея-кофея» ещё открыться не успела, а о ней уже прознали интернетчики и в считаные дни превратили кофейню в место официальных сборищ. Джордж даже расписание выучил: в понедельник приходит клуб рукодельниц, во вторник — любители советской мультипликации, в среду — реконструкторы, в четверг — поклонники винтажной фотографии, в пятницу — и те, и другие, и пятые, и тридесятые, и ещё новые посетители, и влюблённые, и одинокие, и отмечающие праздник, и зашедшие погреться, и любители всего необычного, и туристы, и «городские просветлённые», тонко чувствующие настоящие чудеса, и жильцы из соседних домов, и... Джордж не понимал, как они все помещаются в его крохотной кофейне, но вот помещались же как-то и не жаловались на тесноту.

Сегодняшнюю компанию он видел впервые, но был уверен, что теперь они станут частыми гостями: бородач, девочка с кошачьими ушками, красноволосая предводительница, которая, кажется, уже была здесь однажды, только волосы у неё были зелёные.

— У тебя на лице такое неприятное самодовольное выражение, — одёрнул Джорджа Дмитрий Олегович, — как будто ты только что своими руками примирил двух врагов, на крови поклявшихся сжить друг друга со света.

— Извини, я отвлёкся. Забавно наблюдать каждый раз одно и то же: люди, которые не могут найти общий язык в Интернете, встречаются лично и не понимают: о чём спорили-то? Я бы вообще запретил Интернет как средство общения: материалы пересылать или там письма — пожалуйста, а переписываться в режиме он-лайн — только после того, как сдашь экзамен на вменяемость.

— Как на права, — подсказал Дмитрий Олегович, — или даже как на ношение оружия.

— Точно, как на оружие! — чуть громче, чем следовало бы, воскликнул Джордж.

Они с другом решили не изменять своим традициям и начали дегустацию настоек прямо на глазах у посетителей. Елена Васильевна, наблюдавшая за этим безобразием со стороны, в какой-то момент плюнула на приличия и прислала им из кладовой трёхлитровую бутыль: пейте, мол, черти окаянные, чтоб вам лопнуть.

— Сейчас как разойдёшься, войдёшь в раж и ненароком разрушишь всё то, что так долго строил, пока меня собака Эрикссон на цепи держал.

— Если он собака, то почему на цепи держал тебя он, а не ты его? — удивлённо пробормотал Джордж, но тут ему надоело притворяться пьяным, и он заговорил нормально: — Я ничего не разрушу. Порой мне кажется, что этому месту я не нужен. Всё работает как отлаженный механизм, я иногда целыми днями за барной стойкой торчу, потому что ничего не надо решать, устраивать, обтяпывать. Пожалуй, когда станет чуть потеплее, я съезжу куда-нибудь за границу, проветрюсь.

— Кстати, а где сейчас Анна-Лиза живёт, не знаешь? — невинно поинтересовался шемобор.

— А при чём тут сразу Анна-Лиза? Я что, не могу просто так поездить по Европе?

— Можешь, конечно. Но куда приятнее отправиться в путешествие, зная, что где-то на середине пути к тебе присоединится та, которая...

— Которая делает то, что ей угодно когда ей угодно, — закончил Джордж.

«Интересно, дорогой Ингвар позволит мне немного поработать на себя, если договор так сам в руки и просится? — подумал Дмитрий Олегович. — Ещё немного, и достаточно будет просто устроить Джорджу нежную встречу с Анни где-нибудь в Швейцарских Альпах, и дело в шляпе».

«Дорогой Ингвар не позволит, — раздался у него в ушах медоточивый голос Эрикссона. — Ты лишён всех прав, мой недостойный ученик, абсолютно всех. Думай про Мишу и Колю и почаще вспоминай о мунговских Бойцах».

«Допился до голосов в голове, поздравляю, скоро видения начнутся», — посулил себе Дмитрий Олегович.

Сидя под замком, в одиночной камере, находящейся то ли на краю света, то ли вообще в другом измерении, права особо не покачаешь: кто знает, какие адские муки полагаются за неповиновение хозяину? Но тут, в родном городе, в компании старого друга, шемобор потерял всякую осмотрительность.

— Знаешь что, путешественник, — решительно произнёс он, — я тебе сейчас скажу важную вещь. Если во время этого разговора или сразу после со мной случится что-то странное — не обращай внимания. Просто слушай.

— Ещё пару глотков свободы? — предупредительно поинтересовался Джордж и, не дожидаясь ответа, поочерёдно наклонил здоровенную, наполовину опорожненную бутыль над двумя тонкими рюмками.

Торопливо, но чётко и предельно доступно Дмитрий Олегович рассказал своему слегка ошарашенному таким поворотом событий другу о том, что тот теперь — Хозяин Места, и какие обязанности это звание на него накладывает, и какие возможности предоставляет. В доказательство он несколько раз ткнул пальцем в сторону пузатого бородача и девочки с плюшевыми ушками, нашедших под сводами «Феи-кофеи» общий язык, и предложил вспомнить других посетителей, сравнить их с теми, которые частенько затевали драки в «Квартире самурая». Публика там и здесь, конечно, была разная — разного достатка, разных интересов, — но ведь люди, во многом отличаясь друг от друга, во многом имеют сходство. Невозможно, чтобы в кафе не случилось ни одной, даже малюсенькой, размолвки.

— Ну почему же не случилось? — начал припоминать Джордж. — Елена Васильевна с Костылём часто препираются.

— Это неудивительно. Удивительно, как они вообще не убили друг друга! И как я их не убил — тоже удивительно.

— Успокойся. И даже не произноси таких слов.

— Вот, пожалуйста. Слова не мальчика, но Хозяина Места.

— То есть, — Джордж поглядел куда-то вдаль, поверх головы своего собеседника, и покрутил в руке пустую рюмку, — ты мне рассказал всё это для того, чтобы я не строил особых иллюзий на свой счёт? Это местечко стало таким прекрасным не благодаря моим стараниям, а по прихоти твоего странного кредитора Эрикссона, которому, как ты пытаешься меня убедить, подчиняется пространство, время и даже хаос вроде тебя. Совсем как в старые добрые времена, только тогда ты уверял меня, что если бы не папины деньжата...

— Я рассказал тебе всё это для того, чтобы ты перестал строить иллюзии и, как говорят преподаватели по мотивации, начал верить в себя. Всё здесь держится на тебе одном. И если ты попробуешь уехать на поиски нашей несравненной валькирии, плохо будет не только тебе, но и всем им... — Дмитрий Олегович широким жестом обвёл зал. — И вон тому толстяку. И этой официантке. И Елене Васильевне. И Костылю. А уж как будет плохо самому заведению, а может быть, и всему дому — ты и представить себе не можешь.

— Не могу, — согласился Джордж и плотно заткнул бутылку. — На этом хватит. А то ты договоришься сейчас до того, что своя душа есть даже у этой вот настойки и она ужасно страдает оттого, что мы пьём её, не закусывая.

— Она наслаждается. Её предназначение — быть выпитой, мы делаем всё, чтобы она исполнила его в максимально сжатые сроки. Вот если бы мы попытались вылить такую чудесную жидкость на пол — это причинило бы ей неизъяснимые страдания. Вылить её на пол — это всё равно что позволить тебе уехать в другую страну, понимаешь?

— Да никуда я не уеду, — успокоил его Джордж, поднимаясь с места. — Даже помечтать не дадут хозяину. Пойду подменю бармена, а ты помоги напитку исполнить его предназначение.

Дмитрий Олегович ухмыльнулся: кажется, ему удалось сберечь желание Джорджа на чёрный день, вернее сказать, на светлый, сияющий, солнечный день, когда Эрикссон наконец-то разожмёт когти и отпустит бяку-ученика на волю вольную. Кстати, интересно, последуют ли со стороны учителя какие-то санкции за то, что негодный раб Маркин выдал Хозяину Места секретную информацию о его особых отношениях с этим кафе?

— Какие санкции, Дима, что ты? — Там, где совсем недавно сидел Джордж, неожиданно возник сам Эрикссон. — Ты выполнил очередную грязную работу, умничка. Надо же было как-то донести до твоего приятеля хотя бы частичку правды, чтобы он не вздумал рыпаться. Ну сам посуди, кому он больше поверит: тебе, лучшему другу, или мне, едва знакомому садисту, шантажисту и похитителю людей? Хотя не скрою: если бы у меня был такой лучший друг, как ты, я бы предпочёл иметь дело с шантажистами и похитителями.

— Ну вот мы и приехали! — сообщила Вероника. — Сейчас я припаркуюсь, и можно будет выходить. Знаете, я подумала, что оставлять вас в такую погоду на улице будет неправильно: давайте поднимемся, я вам отдам варенье — и будем в расчёте.

«В каком расчёте? — подумал Виталик. — Она мне ничего не должна! Почему уже приехали?»

Он угрелся и задремал на заднем сиденье, и теперь совершенно не понимал, как быть дальше. По плану, составленному двадцатью минутами раньше, он должен был придумать сравнительно честный способ проникнуть в квартиру Вероники и остаться там подольше. Не для того, чтобы соблазнить хозяйку, — о нет, Виталик был реалистом, и понимал, что его шансы будут равны нулю, даже если они вдвоём совершенно случайно окажутся на необитаемом острове. Нужно было попытаться — хотя бы попытаться — понять её интересы, темы, на которые она любит поговорить, чтобы потом донести их до сознания Шурика: у того есть незначительные, но всё же шансы слегка подтопить это ледяное сердце.

Но, вместо того чтобы закидывать удочки и крючки, Техник минут пять думал о том, что сегодня он вышел из дома в крайне непарадных носках и что показаться в них перед Вероникой он не сможет, даже если ради этого придётся провалить дело, а потом просто взял и безответственно заснул.

— Какой красивый двор! — сказал Виталик, выбираясь из тёплого автомобиля на холодную улицу.

— Летом он ещё лучше, — заверила Вероника. — Летом можно сидеть на лоджии, пить чай и ни о чём не думать. О, чёрт!

— Что? Где? — подпрыгнул на месте Виталик.

— Всё пропало. Я не смогу дать вам то варенье, которое обещала, — печально сказала она, нажимая на кнопки кодового замка. — Придётся ограничиться обычным малиновым, хотя малиновое с лимоном при простуде гораздо полезнее.

— Я ещё не простужен, — бодро шмыгнул носом Виталик. — Малиновое варенье вполне сгодится.

— Это потому, что вы не пробовали малинового с лимоном. А оно стоит в шкафчике на лоджии. А дверь лоджии почему-то заклинило после того, как мне в это воскресенье поменяли стеклопакеты. Обещали прислать мастера не раньше пятницы. Не держать же вас всё это время на лестнице? — Вероника с сомнением поглядела на своего гостя: мол, я бы и рада поселить вас на несколько дней где-нибудь возле мусоропровода, но соседи, скорее всего, будут против.

— Давайте, я посмотрю, что у вас с дверью, — браво предложил Виталик. Он почти ничего не смыслил в стеклопакетах, но это был шанс попасть в квартиру.

— Я переоденусь в домашнее, — не терпящим возражений тоном произнесла Вероника и исчезла в глубине квартиры, доверчиво оставив незнакомого, подозрительного, простуженного субъекта в прихожей.

Субъект, только того и ждавший, проворно скинул кроссовки, сорвал с ног позорные носки и, скомкав их, запихал поглубже в карманы куртки. И только после этого снял саму куртку.

— О, вы тоже любите ходить по дому босиком? — обрадовалась Вероника.

Она бесшумно появилась рядом. Её домашний костюм не уступал деловому по элегантности, но был гораздо, гораздо свободнее и мягче. Виталик опустил глаза: на ногах у неё действительно ничего не было. Но, наверное, не потому, что она надела сегодня непарадные носки, нет, нет, о таком даже подумать стыдно. Виталик топтался на месте и не понимал, почему он чувствует себя таким нелепым идиотом. А чувствовать себя нелепым идиотом он не любил.

— Да, босиком ходить по дому приятно! — пробормотал Техник, не уточняя, что по своему дому он ни за что не отважится так ходить: потом ведь пятки не ототрёшь, даже керосином.

— Ну пойдёмте тогда знакомиться с нашим пациентом! — сказала Вероника.

Она привела гостя на кухню и кивком указала на дверь лоджии: мол, вот и пациент, — а сама тем временем направилась к холодильнику. Даже если парень не сможет починить дверь (а он, скорее всего, не сможет), накормить его нужно.

Виталик бочком подошёл к неисправной двери, застенчиво колупнул её пальцем, прижался носом к стеклу, присмотрелся получше... Да, такой шанс выпадает простому смертному раз в сто лет!

— Можно вас попросить освободить подоконник? — вежливо спросил он. — Я проникну на лоджию через окно — мастера забыли снять полиэтиленовое покрытие с той стороны, поэтому дверь и не открывается. Ну, или можно ещё попробовать дёрнуть изо всей силы...

— Нет уж. Полезайте в окно!

До самого последнего момента Виталик не верил, что у него всё поучится, но получилось же, и Вероника вышла на лоджию, мягко ступая по тёплому коврику, подошла к шкафчику с вареньем и открыла его.

— Это же... Это просто настоящее богатство! — воскликнул Виталик. Аккуратные ряды банок, баночек и бутылок с разноцветным содержимым заполняли весь шкафчик сверху донизу. — Это вы сами всё?

— Да. Варенье — моё хобби. Очень успокаивает, знаете ли. Сваришь литров пять — семь, и уже не хочется увольнять каждого второго бездельника. Вот, смотрите, обещанная малина с лимоном, берите, не стесняйтесь. Я с пяти лет варю варенье, так уж у нас в семье заведено. Рецепты передаются из поколения в поколение и из поколения в поколение совершенствуются. С экзотическими фруктами, конечно, приходится экспериментировать. — Вероника достала с верхней полки симпатичную баночку. — Хотите ещё мангового конфитюра? Давайте его поставим на стол. Где-то тут ещё был брусничный соус, его как раз нужно подавать к фрикаделькам.

— Здорово. У вас, наверное, никогда не возникает вопроса — с чем пить чай? Такой выбор!

— Знаете, самое смешное заключается в том, что я не ем варенья. Почти не ем. Меня им перекормили ещё в детстве, так что я варю его исключительно ради чистого искусства.

— Офигеть! — протянул Виталик: скорей бы уж она его выгнала, что ли, ну невозможно же так долго торчать рядом с настоящим совершенством! Самооценка от этого вянет и скукоживается.

— Ну что, берём варенье и идём ужинать? — отвлекла его от самоуничижительных мыслей хозяйка. — Для входа воспользуйтесь, пожалуйста, дверью.

Виталик всегда сторонился таких девушек. Было понятно, что заморочить им голову жизнерадостной болтовнёй, увлечь какими-то туманными перспективами за один вечер не удастся — наоборот, нужно будет серьёзно готовиться к штурму (возможно, даже в библиотеке). Да и то неизвестно, как дело повернётся, — а ну как все приготовления окажутся напрасными, потому что мадам нынче не в настроении, и точка.

— Знаете, мне кажется, что вы — самая настоящая богиня домашнего очага! — с набитым ртом заявил Виталик. Оказавшись за столом, он сразу перестал стесняться.

— Сначала прожуйте, я ничего не поняла.

— Вы так здорово обращаетесь с материальностью. У меня вечно всё подгорает, убегает, рвётся, рушится, и причём в самый неподходящий момент.

— У вас здоровая самокритика — такое редко встретишь, — милостиво улыбнулась Вероника. — Мне кажется, что вполне можно переходить к сладкому. Попробуйте наконец варенье.

— Ой да, конечно, — смутился Виталик, — когда так вкусно, я могу есть, пока не отберут. В смысле...

— Я так и поняла. Грязную посуду поставьте в мойку .

— Да-да, конечно, — тут же вскочил Виталик. — Вы говорите, если что не так, я бестолковый, но очень обаятельный. Только потому и выжил. Добренькая эволюция всех бестолковых парней снабжает бездной обаяния, чтобы окружающим было с ними, как минимум, забавно.

— Очень точная формулировка, — улыбнулась Вероника, — с вами действительно забавно. А это... это забавно.

На несколько счастливых секунд Виталик почувствовал себя самым умным и самым ловким парнем в округе.

— Забавно, но не более того, — задумчиво продолжала Вероника.

Она, разумеется, не собиралась обижать собеседника, просто подтвердила факт, который, как ей показалось, он сам только что констатировал. В отместку Виталик положил в чай не три, а пять ложек варенья. Получилось, конечно, вкусно, но как-то непристойно сладко.

— А погода сегодня днём хорошая была, верно? — Техник вспомнил, зачем он сюда пришёл. — Я весь день гулял, любовался нашим городом. Вы любите гулять?

— Да. Особенно летом, по набережной, часов в пять утра.

— Романтично как! — зажмурился Виталик.

— В одиночестве! — отрезала Вероника.

Шлёпнув в чашку ещё пару ложек варенья — теперь уже яблочно-клубничного, — Виталик как-то странно замотал головой и начал оглядываться по сторонам: осторожно, чтобы не привлекать к себе внимания. Но хозяйка была начеку:

— Почему вы оглядываетесь? Что-то случилось? Вам нужно выйти в туалет?

— Да... Ну, то есть это не помешает. Но не срочно. Мне кажется, или тут у вас муха летает?

— Муха? Нет, конечно.

— Да? — Виталик ещё повертел головой. — А по-моему, ещё как летает. Вон, вон, смотрите, полетела. А теперь в другую сторону.

— Замрите, пожалуйста, и посмотрите на меня. Да, вот так. У вас на стекле очков, слева, капля варенья. Когда вы вертитесь, она вертится тоже, и вам кажется, что это летает муха. Вот, возьмите чистую салфетку, протрите. Или... давайте я лучше сама, а то стекло такое хрупкое.

Виталик обиженно нахохлился, но очки отдал. Вот он сидит на табуретке, упершись ладонями в сиденье, независимо задрав нос, и при этом беспомощно-близоруко смотрит на лампу под потолком. И думает о том, что скоро ему придётся уйти отсюда навсегда, на улицу, где мокрый снег и слякоть.

Вероника тщательно, без спешки и суеты, протёрла стёкла его очков, полюбовалась на отменную работу (сделанную, как и всегда, безупречно), перевела взгляд на непутёвого своего гостя — и поразилась произошедшей в нём перемене. За столом сидело не ходячее олицетворение неприкаянности, которое надо немедленно накормить, напоить и отогреть, а вполне симпатичный и, главное, молчаливый юноша.

Впрочем, получив обратно свои очки, он тут же снова начал вертеть головой, размахивать руками и что-то рассказывать, перебивая сам себя и нетерпеливо перескакивая с одной мысли на другую. «Если совсем допечёт, можно будет с него принудительно снимать очки — пусть перезагрузится!» — решила Вероника, и тут только вспомнила, что шанса допечь её у этого парня не будет. Потому что кормить его, конечно, дело благородное и зрелище до крайности уморительное, но повторять этот аттракцион всё же не стоит.

— Знаете, я раньше думал, что жить правильно — очень и очень скучно, — заявил Виталик.

— То есть убивать, грабить и лжесвидетельствовать куда веселее? — уточнила Вероника. — Может быть, может быть. Но, наверное, это слишком утомительно.

— Вообще-то я имел в виду порядок, — смущённо пояснил Виталик. — Я вот порядок поддерживать не могу катастрофически. У меня, если хотите знать, такой грязный пол на кухне, что босиком там ходить не отваживаются даже тараканы.

— Мне кажется, я вполне пережила бы и без этой информации. Хотя откровенность, конечно, достойна уважения.

— Вы про то, что я придумал новый способ борьбы с тараканами?

— Я про то, что вы правду говорите. Большинству мужчин почему-то кажется, что правду говорят только конченые неудачники. Надо пустить пыль в глаза, взвалить на себя повышенные обязательства, а как дойдёт до дела — так весь их энтузиазм пропадает, начинаются обиды, требования, дешёвые отговорки. Очень это утомляет.

Вероника аккуратно сняла с огня закипающий чайник, заварила ароматный чай и плавно переместилась обратно за стол.

— Здорово у вас получается! Я обычно за разговорами всегда забываю чайник выключить! — снова восхитился Виталик.

— Я уже поняла, что с самокритикой у вас дело обстоит отлично. Не нужно повторяться, — мягко остановила его Вероника. — Хотите черничного варенья? У меня его особенно много. Летом мы с подругами ходили в лес, я набрала ягод, наварила шесть банок и не знаю, что с ними делать. На работу ношу, подчинённым скармливаю, а оно не убывает.

— Везёт же вашим подчинённым! У нас дождёшься, пожалуй, такого.

— Да ну, ерунда. Ну что, доставать черничное?

— Послушайте, вы меня так разбалуете, что я у вас жить останусь.

— Это вряд ли, — обдала его холодом Вероника, — для этого всё-таки одной здоровой самокритики и бешеного обаяния маловато.

«Бешеного обаяния? Это она про меня? Вот сейчас?» — чуть не свалился с табуретки Виталик.

— А что вы так сияете? Я, кажется, опять сказала какую-то гадость. Вы не обращайте внимания, ко мне просто надо привыкнуть.

— Кажется, у вас самокритикой тоже полный порядок, — ухмыльнулся Виталик и потянулся за вареньем.

— Какая прелесть! — умилилась Вероника. — Давайте я дам вам с собой ещё и черничного.

— А что, мне уже пора? — невинно поинтересовался Техник.

— Когда будет пора, я скажу. За мной не заржавеет, — уверила его добрая хозяйка.

«Очнись, Петров, очнись! Это работа. Ты здесь по работе. Прекрати сейчас же чавкать! Хватит жрать, ты жрать сюда, что ли, пришёл, идиот? Вопросы задавай, пока она в настроении!» — прыгал на голове у Виталика его маленький внутренний трудоголик. Но большой Виталик впускал эти вопли в одно ухо, а выпускал из другого, потому что давно уже ему не было так хорошо и уютно. Ну, может быть, последний раз, когда они отмечали Наташин день рождения, где было много еды и разной выпивки, и толпа её однокурсников (и однокурсниц!), танцы, игры, песни под гитару, и ещё потом все пешком две остановки до метро шли — так вот, в тот раз тоже было неплохо. Но всё же не так хорошо, как сейчас.

На кухне было жарко, поэтому Вероника раздвинула шторы и приоткрыла форточку. И почему Виталик решил, что такие девушки говорят обычно о биржевых сводках и прочих серьёзных вещах? Оказывается, она большая любительница путешествий и поездок по грибы, по ягоды.

— Не могу представить вас в болотных сапогах, с корзиной, в трениках и косынке.

— А почему сразу в трениках и косынке? В джинсах и бейсболке ничуть не хуже.

— Просто мы, когда ходили за грибами... в моём детстве... всей семьёй, с родителями, бабушкой, тётями, братьями, сёстрами, то все были в каких-нибудь линялых растянутых трениках, видавших виды свитерах, на головы нацепляли тоже чего похуже и напоминали, как я сейчас понимаю, заблудившийся в карельских лесах цыганский табор. Хотя тогда все так ходили за грибами.

— Не знаю, не знаю. Когда в моём детстве ходили за грибами — никаких линялых треников и свитеров у нас я не припомню. Хотя косынка у меня была та ещё, это правда. А у тебя что, большая дружная семья?

Вероника как-то незаметно и очень естественно перешла на «ты». За окном началась оттепель: по подоконнику забарабанила капель, на лоджию ворвался первый весенний ветер, несущий на своих крыльях надежду и обещающий исполнение всех самых сокровенных желаний. Поэтому Виталик не стал углубляться в детские воспоминания и коротко сказал, что да, семья у него большая, но собирается она вместе не слишком часто.

— Мне всегда было интересно, как живут дети в таких семьях, — не заметив, что собеседнику не очень-то и хочется говорить на эту тему, продолжала Вероника. — Мне казалось, что вот у них-то и было настоящее детство, такое, о каком в книжках пишут.

— Те, кто в книжках пишет, даже если и росли в больших семьях, всё позабыли к тому моменту, как сели книжки писать, — неожиданно брякнул Виталик. И тут же примолк.

— Вот как? — пожала плечами Вероника. — Жаль, жаль. Может быть, ещё чаю?

«Ещё чашку нальёт — и выпроводит вон, сто пудов! Даже если пить медленно, заедая каждый глоток двумя ложками варенья, всё равно лафа кончится, и придётся пилить на улицу, по лужам, домой, а она останется здесь, и неизвестно, захочет ли видеть меня ещё, а я так и не задал ей ни одного вопроса по делу, и вряд ли сегодня задам, потому что имеет же человек право на человеческое отношение к себе, на отдых, в конце концов! А если я с вопросами полезу — она может и разозлиться. И варенья с собой не дать. Хотя я и не буду без неё варенье есть — это же надо, чтобы была такая кухня, и такой стол, и абажур, и чай, и чтобы заваривали его в таком чайнике, и кипяток чтобы не выкипал».

— Вы дрожите весь! — Вероника снова перешла на «вы», так же естественно и непринуждённо, как на «ты», и прикрыла форточку. — Не вздумайте только окончательно простудиться и заболеть!

— Это я от жадности дрожу. Думаю, как бы так доесть всё варенье с оставшейся мне до выхода чашечкой чая.

— Да ешьте на здоровье, я вам ещё чаю сделаю. У вас в запасе полчаса.

И тут Виталик вздрогнул по-настоящему — как будто его уже сейчас, прямо из-за стола, не дав чай допить и даже куртку накинуть, выставили во двор, под капель, в самую глубокую лужу, которая образовалась на месте самого высокого сугроба, и он стоит в ней по колено, смотрит на светящееся в полумраке кухонное окно на пятом этаже, потом оно гаснет, а он всё стоит и стоит и конечно же простужается и, может быть, даже умирает.

— Вы когда домой придёте, примите на всякий случай двойную дозу витамина С, — с тревогой сказала Вероника. Она понятия не имела о том, какие бури бушуют в душе у её собеседника, и даже не заметила, что он раскис.

— Двойную — по сравнению с чем? — поинтересовался тот.

— По сравнению с тем, что вы обычно принимаете... Так, по глазам вижу, что не принимаете. Ай-ай-ай, ну что за пофигизм? Как вы умудряетесь таким бод рым оставаться? Я вот, если витамины не принимаю, к вечеру ползаю как сонная муха. — Вероника сладко зажмурилась и зевнула. — Вот теперь вам точно пора.

Виталик шлёпал по лужам, наслаждаясь тихим, тёплым, почти безветренным вечером, помахивал плотным полотняным пакетом, в который Вероника положила целых три банки с восхитительным вареньем, и думал о том, что дома он первым делом вымоет пол на кухне. И в коридоре, скорее всего, тоже. Кроссовки, надетые на босу ногу, уже начали натирать пятки, но терпеть ещё было можно. И тут у него в кармане на все лады завибрировал мобильный телефон.

«Я тебя ненавижу, убирайся вон из моей жизни, что ты делаешь завтра вечером?» — это была SMS от той самой девушки, которая сегодня утром прибегала жаловаться на вероломного Виталика самому Даниилу Юрьевичу. Пролистываем.

«Спасибо за прекрасную погоду! Завтра в подробностях расскажешь!» — писал Лёва. Тоже понятно.

«А я так и знал, что у тебя всё получится!» — вторил ему Шурик.

«Хи-хи, +2 на градуснике. Ты в своём репертуаре», — комментировала Наташа.

И только Константин Петрович остался верен себе: «Не расслабляйся там особо — тебе завтра в десять утра надо быть на рабочем месте!»

«Не расслабляйся! — передразнил его Виталик. — Ты, видимо, так и не понял, какое счастье упустил. Разве я могу теперь расслабиться, если даже непонятно, захочет она увидеть меня ещё раз или нет? Не говоря уже о том, о чём вы все размечтались».

День третий

Джордж был неприятно удивлён и даже, кажется, шокирован присутствием старого школьного друга на собственной кухне. А ведь сам же вчера постелил ему здесь на диванчике и даже пожелал доброй ночи.

— Я думаю, — сквозь сон ответил Дмитрий Олегович, когда его начали грубо расталкивать и резко трясти за плечо. Он научился произносить эту фразу на автомате, обычно Эрикссону этого хватало, и он, уверившись в том, что раб не отлынивает от дела, исчезал, позволяя этому хитроумному лентяю поспать ещё лишних два-три часа. Но Джорджа было провести труднее: он хорошо изучил все маркинские трюки ещё в школьные годы.

— На голодный желудок плохо думается! Вставай, мне пора завтракать и идти на работу. Я тебя предупреждал!

— Ой! — испуганно замотался в одеяло Дмитрий Олегович. — Сгинь-пропади, Соколов! Что ты здесь де... Тьфу ты, меня же отпустили на свободу. И вот чем встречает меня эта свобода.

На самом деле он был даже рад раннему подъёму: дело, которое взвалил на него Эрикссон, нужно было начинать раскручивать, чем раньше, тем лучше. Стоя под прохладным душем, господин Маркин просчитывал возможные варианты действий. Интересно, зачем Ингвар рассказал ему о том, что один из этих ребят — скорее всего, Миша, ведь Коля был простым исполнителем — заключал договор с его родителями?

Учитель ничего не делает просто так, значит, и на этот раз он хотел добиться какой-то определённой реакции. Хотя какая тут может быть реакция? Родители умерли, скорее всего — по вине своего сына, пусть и косвенной. Чего тут ещё добиваться? Поздно уже, ничего не исправишь. И хватит ворошить прошлое, и без того тошно.

Но прошлое обладает странным свойством: стоит о нём только подумать, как оно мягко и аккуратно начинает заполнять собой настоящее, не успеешь оглянуться — и ты уже там, а твоя настоящая жизнь проходит где-то рядом.

Дмитрий Олегович вышел из ванной комнаты, запахнувшись в слегка коротковатый халат своего друга и полностью отключившись от реальности — прошлое пригласило его на танец, и он не смог отказать.

— Ой, надо же, как это трогательно! Ты не расстаёшься с подарком своей возлюбленной даже в душе! — прокомментировал Джордж, выставляя на стол тарелки.

Дмитрий Олегович сначала не понял, о чём он. Ах да, о проклятом амулете, который нацепил на него Эрикссон. Он высвободился из объятий прошлого, и сразу же почувствовал, что голоден, и принюхался к чарующим ароматам свежеприготовленной пищи, и увидел, что за окном стало уже чуточку светлее, и услышал, как в соседней квартире кто-то разучивает гаммы.

— Ты не мог бы завидовать чужому счастью менее интенсивно? — спросил он, усаживаясь за стол.

— Я не завидую. Я радуюсь за тебя. Расскажи, кто она? Как вообще тебя угораздило? Я её знаю? — продолжал допытываться Джордж.

— Ага, — кивнул Дмитрий Олегович, налегая на завтрак и мысленно перемещаясь из прошлого в будущее. Прежде всего, ему нужно будет взглянуть на этих Колю и Мишу, желательно — в спокойной обстановке. Очень важно понять, какие шемоборские навыки они успели растерять за это время, а какие остались при них.

— Мы с ней вместе учились? — не отступался настырный Соколов.

— Нет, — машинально мотнул головой его друг.

— Это какая-то знаменитость?

Снова отрицательный ответ.

— Но это же не Анна-Лиза?

— О да, Анна-Лиза. — Дмитрий Олегович уцепился за знакомое имя и решил поддержать разговор, а то некрасиво как-то получается: хозяин что-то говорит, а гость занят своими мыслями, сидит и уплетает завтрак.

— Поздравляю. Отличный выбор, — кивнул Джордж и мысленно стал пересчитывать ножки столов и стульев в своём заведении. Он прекрасно представлял, как расставлена мебель во всех залах, и потому быстро справился с задачей. Слишком быстро. Хотел было пересчитать ножи и вилки или даже зубчики вилок, но тут его мобильный зашёлся яростным гитарным соло Ричи Блэкмора.

— Что ты говорил про Анну-Лизу? — очнулся от своих дум Дмитрий Олегович. Но Джордж уже вышел из кухни.

Анна-Лиза колесила по Европе, со свистом пересекая бывшие границы государств, и раньше-то не представлявшие для неё никакой преграды. По дороге она всегда подбирала автостопщиков. Добрая половина из них оказывалась носителями желаний, так что по прибытии на место они с хохотом подписывали договор, думая, что леди шутит. А леди и не думала шутить. Распрощавшись с очередным беднягой и отзвонившись куратору, она неслась дальше, и только ночевать старалась, как и прежде, в самых шикарных отелях. Впрочем, в некоторых маленьких городках выбирать было особо не из чего. В таких случаях она доставала пару энергетиков из спрятанного в багажнике мини-холодильника, выпивала их и мчалась дальше, навстречу более цивилизованным местам.

Анна-Лиза покидала очередной покорённый город и оставляла его на разграбление своим духам-покровителям. Духи нагоняли её в пути и сообщали, что теперь в городе не осталось ничего заслуживающего внимания. Однажды на рассвете, почти не сбавляя скорости, она ворвалась в Париж. Промчалась по улицам, несколько раз нарушила правила дорожного движения и остановилась на бензоколонке, чтобы позавтракать и заправить автомобиль. Уже на выходе из кафе Анна-Лиза зацепила плечом телефон-автомат и задумалась. Обычно телефоны-автоматы попадались ей на глаза аккурат после удачно заключённого договора, и она звонила куратору, сообщая об очередной своей победе. На этот раз она ещё никого не успела победить и даже не почуяла присутствия носителей в окрестностях заправочной станции.

Она звонила всего лишь по двум номерам: куратору, потому что так полагалось, и Джорджу, потому что так не полагалась. Куратору ей сказать пока нечего. Собственно, а отчего бы не кинуть пару словечек старине Йорану? Заржавеет она от этого, что ли?

Вспоминая о Джордже, Анна-Лиза неизменно начинала думать на русском языке.

— Надо же, а мы как раз говорили о тебе, — любезно, но безучастно произнёс «старина Йоран».

— Мы — это ты и то, что отражается в твоём зеркале? — уточнила Анна-Лиза.

— Мы — это я и твой Димсу. Хочешь с ним поговорить?

— А разве он не взаперти у Эрикссона?

— Хочешь узнать об этом из первых рук?

— Как, он тоже с вами? — воскликнула Анна-Лиза.

— Не знаю, где он. Но я-то чем заслужил счастье слышать вас? — удивлённо спросил Джордж. Нет, ну в самом деле. Роман у неё с Маркиным, интересует её Эрикссон, а звонит она почему-то ему.

— Ты не заслужил. Но я захотела радости от твоего голоса.

— Приятно. Но ты ведь, наверное, по делу мне звонишь?

— По делу я не тебе звоню! — начала сердиться Анна-Лиза.

— Да, прости. Передать трубку Димсу? Он тут всё равно от безделья мается, а мне надо работать.

Это было так глупо, просто дальше ехать некуда, но Джордж полагал, что поступает как настоящий друг — даёт влюблённым возможность пообщаться. Ведь старый злодей Ингвар отобрал у бедного Димки все средства связи — только через верного друга до него и можно теперь дозвониться.

— Хорошо же. Передавай, — закипая от ярости, сказала Анна-Лиза.

— Тебя, — скорчил индифферентную гримасу Джордж и передал трубку своему гостю.

— Здравствуй, мой ангел. Легко ли тебе летается на свободе? — зачирикал Дмитрий Олегович, краем глаза следя за реакцией своего друга.

— Здравствуй, Димсу, — сурово отвечала АннаЛиза. — Шутить шутками мне некогда. Отложений во времени это дело не терпит. Подойди сейчас и ударь Йорана всеми своими силами и скажи, что это от меня. А если он ответит — то это будет тебе от меня. — И повесила трубку.

— Ты чем-то очень сильно обидел Анну-Лизу, — немного помолчав, заговорил шемобор. — Она разгневана. Подумай, что ты сделал не так, подумай, как искупить свою вину, иначе однажды она приедет сюда сама, и тогда не спасёт тебя даже то, что ты — Хозяин Места.

— Я не обижал её нисколько. Это она меня использовала, — скрестив на груди руки, объявил Джордж.

— Использовала-а? — протянул его друг. — То есть от тебя остался один только фантик, а всё остальное пожрала проклятая Анна-Лиза? Надо же, а я вижу перед собой вполне здоровый и даже, я бы сказал, цветущий организм. Наверное, она не использовала тебя совсем, а просто немного попользовалась?

— А тобой она, значит, всё ещё продолжает пользоваться?

— Пыталась вот только что, — не вдаваясь в детали, сказал Дмитрий Олегович, — но я ответил решительным отказом. Вернее, я смалодушничал и промолчал. Но выполнять её приказ не стану.

«Ну что ж, — подумала Анна-Лиза, с силой швыряя трубку на рычаг, от чего телефонный автомат перекосило, перекорёжило и скрутило так, словно он побывал в эпицентре чудовищного урагана, — не зря говорят, что Париж — это город желаний. Посмотрим, какие желания тут водятся».

Мунгам и шемоборам с начальством повезло — оно и мудрое, и всесильное, и прекрасно разбирается в тонкостях ремесла. Но есть небольшой пунктик, который неизменно раздражает мунго-шемоборское руководство всех рангов: невысокая производительность труда работников первой ступени.

Поглядев на сотрудников Тринадцатой редакции или, скажем, на Дмитрия Маркина и Анну-Лизу, не всякий заподозрит в них людей с низкой производительностью труда. По человеческим меркам все они — титаны духа, и не меньше, но высшие существа, лишённые потребности в сне и пище, отдыхе и прочей бесполезной ерунде, думают по-другому. Их бы воля — и подчинённые трудились бы день и ночь, перекусывая на ходу, валясь с ног от усталости, но отдавая исполнению желаний каждую минуту своей жизни.

Поэтому такое привычное и полезное развлечение, как «отпуск», почти не знакомо шемоборам и мунгам. «Вам мало по ночам спать? Мало по выходным бездельничать? Совсем хотите работу забросить — так и скажите, я шемоборов в город приглашу, чтобы поляна не пустовала», — говорит обычно Кастор, когда кто-нибудь в Тринадцатой редакции заикается о небольшом, в недельку-другую, отдыхе. Но Даниил Юрьевич — не вступая, разумеется, в открытую конфронтацию, — всегда старается дать своим сотрудникам возможность хоть немного передохнуть. Три-четыре дня на воле — и отдыхающий уже вприпрыжку бежит обратно, чтобы окунуться в сладостные и увлекательные трудовые будни.

Все сотрудники Тринадцатой редакции, включая новеньких, Дениса и Наташу, уже успели воспользоваться нелегальным, но одобряемым непосредственным начальством правом на отдых, а некоторые — не по одному разу, и только Константин Петрович неумолимо и непреклонно отвергает всякую возможность расслабиться. «Когда я долго держу защиту, а потом отпускаю её, я так расслабляюсь, что вам и не снилось», — обычно отвечает он, и к нему уже не пристают с расспросами: ну в самом деле, человек же русским языком сказал: «Отвалите!»

С того дня, когда Маша Белогорская, изящно помахав провожающим рукой, улетела в Париж на белом самолёте, Константина Петровича иной раз с работы не выгонишь. Приходит Наташа с утра, а он уже час как на своём рабочем месте. Уходит вечером Шурик — а этот герой всё ещё что-то высчитывает, выгадывает, выкраивает. Всем уже стыдно, все чувствуют себя безобразно отстающими, а этот злодей ещё и нагнетает обстановку. Выходит в приёмную и с видом монаха-аскета-страстотерпца нацеживает себе из кулера стакан горячей воды. Мол, и не надо мне ни кофе, ни супа, ни конфет, ни пряников имбирных, а хочу я, Константин Петрович Рублёв, работать, работать и ещё раз работать.

Когда Виталик переступил порог приёмной, аскетстрастотерпец уже был тут как тут.

— Половина одиннадцатого. В номинации «Самый ожидаемый сотрудник года» побеждает — встречайте его — Виталий Петров! — поворачиваясь лицом к своей жертве, произнёс Цианид.

Виталик отшатнулся от него, как от настоящего вампира: лицо у коммерческого директора было гораздо бледнее обычного, глаза горят, в уголках губ кровь предыдущей жертвы запеклась. Впрочем, насчёт крови Виталик погорячился: Константин Петрович швырнул в урну пустую коробочку из-под вишнёвого сока, утёр губы салфеткой, сложил её пополам и убрал в карман: мало ли, ещё пригодится, — затем выставил защиту и занял выжидательную позицию.

— Хорошо ли ты провёл вчерашний вечер? А ночью не замёрз ли? — начал он издалека. Но Виталик сразу же раскусил его уловку и успокоился: этого титана духа интересовали самые свежие сплетни — совсем как обычного, ничем не примечательного человека.

— Ой, хорошо. Меня так никто, кроме бабушки, не кормил.

— Кто тебя вчера кормил? — растерялся Константин Петрович.

— Ну кто — Вероника.

— Где? Чем?

— Едой. Вкусной. Сама готовила.

— Уже в гости успел напроситься! Безнравственная ты личность. Пойми, это работа, а не обычные похождения. Ты не имеешь права поступить с ней, как с остальными.

— По-моему, кто-то сочиняет про меня сказки народов мира, — пробормотал Виталик, оглядываясь по сторонам в поисках Наташи. — Хорошо, я отвечу на вопрос, который интересует всю прогрессивную общественность. У нас с Вероникой ничего не было. Можешь созвать по этому поводу летучку, учёный консилиум или чиркануть всем по внутреннему чату.

— А как же погода? Она же явно улучшилась!

— Погода? Ну что погода. Я, конечно, величайший герой-любовник современности, но ты не находишь, что кому-то может быть просто интересно со мной поговорить о том о сём. Просто так, для удовольствия.

— Мы нашли прекрасный способ убить двух зайцев! Мало того что ты будешь болтать о том о сём не здесь, в приёмной, а где-то на стороне, так от этой болтовни всему прогрессивному человечеству будет одна только сплошная польза, — потёр руки Константин Петрович и от радости такой даже утратил сходство с голодным вампиром.

— Давай лучше не будем убивать зайцев. Пусть живут, — миролюбиво предложил Виталик.

— Нет, ну где справедливость, где правда, где смысл в этом недоделанном мире? — пробурчал себе под нос Константин Петрович. — Живём, как в сказке: старшие братья горбатятся, а жар-птицу добывает Иванушка-дурачок.

— Ну, допустим, я её ещё не добыл, — подмигнул Виталик, — и вовсе это не мир у нас недоделанный. Это ты — переделанный. Слишком то есть хорошо сделанный для этого несовершенного мира, вот тебе в нём и плохо.

— Давай-давай издевайся.

— Очень было надо издеваться. Я серьёзно. Меня, к примеру, всё устраивает. Знаешь почему?

— Ну?

— Потому что я и сам — несовершенный. Куда несовершеннее, чем вся окружающая действительность. Так что я непрерывно радуюсь восхитительному миру вокруг. То ли дело — ты. Тебе, конечно, неуютно. Такому совершенному.

— Звучит как неприкрытая лесть. — Константин Петрович недоверчиво поправил очки, ожидая подвоха.

— Лесть должна скрасить горечь от сознания того, что тебе никогда не будет уютно в мире, который ты перерос ещё до рождения.

— Хм? Мне всё равно нравится эта история. А Шурик, получается, ещё хуже тебя...

— Я бы попросил! — помотал головой Виталик. — Не для того я распинаюсь, чтобы ты думал, что кто-то из нас хуже или лучше кого-то другого. Кстати, с Шуриком, мне кажется, ещё интереснее. Он настолько хороший, что даже готов снисходительно относиться к несовершенствам этого мира.

— То есть ты считаешь, что он — лучше меня? — вскинулся Константин Петрович.

— Ты опять ничего не понял. Никто не лучше, просто он — такой, а ты — другой. А я вообще — третий.

— Ну ладно, ладно, я всё понял. Слушай, а где ты это вычитал? Я бы тоже на досуге поинтересовался.

— Вычитал? Смеёшься? Да я только что это придумал! — подмигнул ему Виталик, широко распахнул дверь в коридор и умчался в сторону своего кабинета.

— Картошки достал?

— Ага. И два по пол-литра. И хлеба ещё прикупил. Скорей бы хату продать, мне тут тесно, на волю хочу. Как думаешь, может, повыкидывать чёртову мебель твоей чёртовой тётки?

— Нет, не надо. А то будет видно, какие тут обои убогие. И стены кривые. Пусть новый хозяин горбатится.

Два бородатых субъекта неопределённого возраста шли по длинному тёмному коридору, освещаемому одной только электрической лампочкой. Они вошли в неприбранную тесную кухню и уселись за стол. Вчерашние объедки, переполненные пепельницы, грязные рюмки из тёткиного сервиза заполняли его почти полностью, но в уголочке всё же нашлось место для новой бутылки и для свежего каравая хлеба. Картошку решено было почистить чуть позже, а пока — разогреть кровь, разогнать её по жилам.

Миша Кулаков, некогда знаменитый, даже легендарный шемобор (до сих пор молодёжь пересказывает друг другу истории его свершений), и Коля Василенко, талантливый учёный, исполнитель, умевший претворить в жизнь совершенно сумасшедшие желания, о своём прошлом старались не вспоминать. Да, когда-то они подавали надежды. Были лучшими из лучших. Дружили немножко, вернее, милостиво признавали выдающиеся способности друг друга, а для шемоборов это почти единственная доступная разновидность дружбы.

Коля был обаятелен и умён, Миша — красив и смел, люди с охотой поверяли ему свои желания, доверчиво подписывали договоры — лишь бы подольше оставаться в его чарующем обществе. Как всякие молодые гении, эти двое очень быстро решили, что им всё позволено. Им, теоретически, и так было позволено всё, но они решили расширить границы возможного. Несколько смелых опытов им удалось проделать без нарушения глобальных законов мироустройства: их снова хвалили, ими восхищались, им давали премии, о них слагали легенды. Но однажды, из хулиганских в основном побуждений, а также в порядке эксперимента — получится или не получится, — они наделили двух престарелых домашних грызунов человеческими телами. Эксперимент завершился удачно: сам профессор Преображенский не сделал бы лучше. Мир при этом пошатнулся, но выстоял. Пока.

Коля и Миша в одночасье сделались изгоями, шемоборами вне закона: любой бывший коллега мог теперь убить их, если бы это его немного развлекло. Любой мунг тоже с лёгкостью мог это сделать, попадись на его пути двое этих лохматых оборванцев. Но специально, конечно, никто на них не охотился: много чести для таких ничтожеств.

Вся их жизнь разделилась на «до эксперимента» и «после». То, что было «до», вошло во всеобщую шемоборскую историю достижений. То, что «после», было предано забвению.

Постепенно Коля и Миша почти поверили в то, что сказку о двух молодых и дерзких гениях им рассказал какой-то случайный собутыльник — то ли в поезде, то ли в кабаке, то ли в деревенской избе. Привилегия, которую Миша получил ещё в юные годы, слегка уязвлявшая его самолюбие тогда, очень пригодилась изгнанникам теперь. Заключалась она в том, что Миша всегда мог получить питьё и пищу в необходимом количестве практически из ничего. Иногда продукты возникали в пустом рюкзаке. Иногда кто-то угощал его. Самые удивительные случаи Коля поначалу записывал в свой рабочий дневник, но потом перестал: наскучило. А вскоре он где-то оставил и сам дневник.

Почуяв присутствие мунгов или шемоборов, Коля с Мишей подхватывали рюкзаки и потихонечку исчезали подальше от опасного места. Чаще всего они нигде не оставались надолго, перебирались из города в город, из деревни в деревню, устраивались на сезонные работы, разгружали, рубили, носили, пилили, строили. Монотонная работа успокаивала, усыпляла — не раз ведь и не два то Мише, то Коле, а то и обоим сразу попадала под хвост вожжа, и они решались: будь, что будет, а мы вернём себе былую славу, докажем, что мы — это мы, живые и настоящие, а не герои мифов и легенд, заставляющие молодёжь присвистнуть от восхищения и пробормотать себе под нос что-то вроде: «Вот чуваки были раньше!» Чаще всего прыти у них хватало до ближайшего кабака, иной раз щедрый собутыльник, которому срочно нужны были ещё двое, вырастал буквально из-под земли в совершенно безлюдных местах, и тогда бывшие шемоборы, перебивая друг друга, рассказывали ему о своей прежней жизни. Собутыльник кивал и выдумывал что-нибудь в ответ.

Большие города изгои обходили стороной, но в этот раз решили рискнуть. Какая-то трижды троюродная тётка, не бездетная и не вполне одинокая, но своевольная и не лишённая своеобразного чувства юмора, оставила свою квартиру «пропавшему без вести племяннику Коле». После того как Коля вступит во владение квартирой, должно было быть оглашено основное завещание. Квартира была не самым главным из тётушкиных богатств, так что дети с внуками довольно быстро нашли блудного родственничка. В сущности, Коля с Мишей не скрывались, не прятались, даже паспорта не меняли с тех пор, как их погнали из шемоборов. Их маскировкой стала ненужность, бесполезность, бессмысленность. Иной раз бывший коллега сталкивался с ними, чуял изгоя, на котором можно безнаказанно выместить гнев, — и проходил мимо, то ли из брезгливости, то ли из суеверия не желая прикасаться к этим париям.

Санкт-Петербург был для Миши и Коли городом одновременно и опасным, и притягательным. Да, здесь водились страшные мунги и опасные шемоборы, и вообще было слишком много нервных, вечно куда-то спешащих и чем-то недовольных людей, но, помимо всего прочего, здесь обитали две крысы, которым они некогда подарили новые тела и новые судьбы. Крысы якобы были очень недовольны переменой, произошедшей в их жизни, и мечтали свести счёты с теми, кто так зло и жестоко над ними подшутил. Бывший куратор, всё ещё чувствовавший ответственность за своего непутёвого подчинённого, предупредил об этом Мишу и порекомендовал не приближаться к опасному району, если жизнь ему хоть сколько-нибудь дорога.

Коля и Миша не восприняли его слова всерьёз: да эти крысы боготворить должны своих благодетелей! Шутка ли: были тварями, безмозглыми, четвероногими и хвостатыми, — стали людьми, царями природы, долгоживущими и прямоходящими.

Коля мечтал взглянуть на них хотя бы одним глазком, он даже испытывал к ним некое подобие отцовской нежности, а вот Миша подумывал о том, что неплохо было бы прикончить хотя бы одну бабку и посмотреть, как мир начнёт рушиться. Об этом, кажется, толковали старшие шемоборы? Что, дескать, основы основ и так попраны, но то ли ещё будет, когда старухам придёт время помирать: вот тогда все попляшут, все вспомнят о своих грехах и станут в них каяться, а поздно.

В самом деле, забавно будет поглядеть на это. Если смерть одной бабки запустит необратимую цепь событий, результатом которых станет гибель целого мира, стоит оказаться в эпицентре. Так сказать, прощальная гастроль легенды. В последний раз и только для вас.

— Ну, вздрогнули, — отвлекаясь от сладостных апокалипсических мыслей, скомандовал Миша, наполняя рюмки.

— Угм. Миха, а соль-то у нас закончилась. Как картошку будем есть? Я без соли не могу.

— Ну, приехали. Я, что ли, следить за этим должен? Пить без закуски он может, а есть без соли — нет. Ладно, пошли в город. Следующий покупатель будет через два часа.

Неслышно притворив за собою дверь, Шурик аккуратно, по стеночке, вошёл в кабинет. Чаще всего Денис был так занят работой, что не замечал его появления, и это было очень хорошо: постоянно опаздывать на глазах усердного подчинённого стыдно, а не опаздывать — просто невозможно. Парень, конечно, никогда бы не наябедничал Цианиду, но он так снисходительно глядел всякий раз, что Шурик зарекался: с этого момента — никаких опозданий. Но как, скажите, как можно заставить себя каждый день просыпаться в одно и то же время? Ведь день на день не приходится, иначе бы течение жизни остановилось, и всё повторялось бы как бесконечный кошмар, дни потеряли бы смысл и своё лицо, каждый был бы отпечатком, копией вчерашнего дня.

На этот раз Шурику не повезло: Денис поднял глаза от ежедневника как раз в тот момент, когда начальник попытался незаметно прошмыгнуть мимо его стола.

— Всё в порядке, — привычно отрапортовал Денис, а потом, чуть усмехнувшись, добавил: — И даже Константин Петрович о тебе не справлялся.

— А он и не будет. Сегодня не мой день, — беспечно сказал Шурик, одновременно запуская компьютер, перебирая на столе вчерашние документы и шаря по ящикам стола в поисках ежедневника.

— Что-что? — переспросил Денис.

— А, ты же не знаешь. Тут Гумир — случайно совершенно, просто на отдыхе — расшифровал одну бумажку, которую наш доблестный Цианид оставил в приёмной. И мы узнали страшную тайну.

— Что-то противозаконное?

— Гораздо страшнее! Мы-то все думали, что этот Цербер день и ночь стережёт нас, выискивает, высматривает, вынюхивает, кто где провинился, опоздал, не успел, упустил — ну, что я тебе рассказываю, ты ж его знаешь. Иногда прямо кажется, что он тебя пасёт, но не может же он пасти всех одновременно, ему же ещё работать надо! Так вот, оказалось, что этот гад составил расписание, по которому приглядывает за всеми нами по очереди. Вот сегодня вроде бы день Виталика — поэтому он, скорее всего, прибежал сюда рано утром и вовсю уже вкалывает. Я надеюсь. Или получит выговор со всеми вытекающими последствиями.

— Но ведь это нечестно. Вы должны были сказать Константину Петровичу о том, что вам стала известна его тайна.

— Вот ещё. Ты же не будешь доносить на нас?

— Доносить? Вы же не заключенные, а он — не тюремщик. Вас много, а он один. Он старается ради общего блага, а вы только и думаете, как бы в очередной раз его обмануть.

— Ну, раз так — тогда и про велосипед расскажи. Как мы на нём катаемся в рабочее время по складу. И... — Шурик нащупал ежедневник в нижнем ящике стола, потянулся за ним, задумался и умолк на полуслове, а когда выбрался через полминуты наружу, то уже забыл о прежнем разговоре и, стукнув пальцем о палец, как ни в чём не бывало продолжал: — Кстати, а как у тебя с желанием того парня? Удалось вычислить?

— Удалось. — Денис привык к подобным виражам, возможным посреди любого разговора, и не обращал на них внимания. — Странная история: он хочет быть достойным любви. Не больше и не меньше.

— Как это — быть достойным? По-моему, это вообще неподходящее слово: любят и недостойных, и даже вовсе отвратительных.

— Этого мало. Я заинтересовался этим делом, попросил Даниила Юрьевича поднять документы, и оказалось, что наш клиент достоин любви!

— Достоин, но не удостоен?

— Вроде того. Это тот случай, когда надо работать не с причиной, а с её следствием? — спросил Денис.

— Нет. Это тот случай, когда надо оставить бедолагу в покое. Или посоветовать ему завести собаку. Или послать телеграмму коллегам-шемоборам: они такие случаи просто обожают. Когда делать ничего не нужно, а договор подписать при этом можно. Понятно же, что человеку нужно документальное подтверждение того, что он достоин любви. Вот ты справки навёл, верно? А если бы ты эти справки распечатал и под нос ему сунул — он бы сразу оживился и перестал страдать фигнёй. Договор на таких недогадливых действует как плацебо. А нам остаётся только отступиться.

— Зачем отступаться? — удивился Денис. — Я же могу состряпать фальшивый договор. Или даже справку. Уж что-то, а изобразить фальшивое документальное подтверждение чему угодно я в состоянии.

— Да уж, некоторые люди только и ждут того, что им выдадут удостоверение о смысле их жизни. Иначе они не поверят в то, что у их жизни есть смысл или, скажем, цель. А ведь у некоторых цель бывает совсем простая и приятная: жить счастливо, получать от этого удовольствие. И есть все шансы жить именно так, то есть обстоятельства благоприятствуют. Но наш клиент ищет глобальный смысл. Ради него он готов страдать, ну и страдает, конечно. Страдает-страдает, а смысла всё нет и нет. И смысла нет, и счастье улетело.

— Почему же нет смысла? Когда стремишься к чему-то — то обязательно достигнешь, — не согласился Денис.

— Знал бы он, к чему стремиться. Когда у человека нет цели, а есть только смутное ощущение того, что смысл его жизни заключается в каком-то глобальном свершении, ради которого можно страдать и жертвовать собой, то в сухом остатке мы имеем что?

— Что человек на самом деле стремится к страданию, — грустно констатировал Денис.

— Именно. И получает что?

— Получает то, к чему стремится. Надо же, какая примитивная ловушка!

— В которую люди сами себя загоняют, заметь. Никакие шемоборы, никакие душегубы, никакие тираны не говорят нашему герою: пойди-ка и пострадай. Он сам. Думает, что за страдание ему всегда воздастся великой целью.

— Но ведь бывает, что воздаётся, — не отступался Денис. Ему почему-то стало очень жалко несчастных страдальцев, идущих в полной темноте друг за другом к краю пропасти и воображающих, что в пропасти их ждёт и цель, и смысл, и счастье жизни.

— Бывает. Когда человек не стремится к страданию и даже пытается его избежать, а на роду ему написано — страдание, но одновременно и достижение великой цели.

— Извини, не улавливаю разницы.

— Ну, вот смотри-ка. Растёт в чахлой и скупой пустыне, на почве зноем раскалённой, уродский кактус. Раз в пять лет, когда пустыню орошают благодатные дожди, кактус выбрасывает невиданной красоты цветок, полюбоваться которым приезжают туристы, ботаники, светские дамы и прочие граждане мира. А в простом садике, возле дома преуспевающей семьи, растёт на клумбе роза. Самая обычная роза. Её поливают и пропалывают, подкармливают и подстригают — словом, живётся ей неплохо. Таких розовых кустов в мире много, и все они дарят людям радость. Но вот наша роза узнаёт о том, что в пустыне растёт кактус, цветы которого поражают своей красотой и специалистов, и простых людей в самое сердце. И роза понимает, что она тоже достойна преклонения. Ей уже не мила клумба, и витаминная подкормка, и её симпатичные, но такие обыкновенные бутоны. Словом, роза выкатывает хозяевам требование и просит пересадить её в пустыню, где — уверена наша героиня — она расцветёт так, что кактус от зависти подавится собственными иголками. Итог печален: не дождавшись благодатных дождей, роза усыхает, а в лучшем случае превращается в верблюжью колючку. А кактус продолжает цвести, ничего не зная об этой печальной истории.

— Целой жизни не хватит на то, чтобы это понять, — вздохнул Денис, — целой простой, короткой, незначительной человеческой жизни.

— Да нет. Жизни, как мне кажется, как раз хватит. Ровно для того, чтобы понять то, что нужно, — и тут же умереть.

— Насколько было бы проще, если бы люди рождались сразу со знаниями, полученными в предыдущей жизни — если допустить, что она была. — Денис, казалось, совсем забыл о своём расписании и о работе вообще, так его захватила эта беседа. — Не надо было бы бродить по собственным снам, блуждать по чужим книгам, прислушиваться к обрывкам разговоров старших, чтобы понять, как всё устроено. Можно было бы не тратить время на повторное обретение базовых знаний, а заняться чем-то новым.

— Ну да, — хмыкнул Шурик, — особенно если в прошлый раз ты родился в Средние века. А тут вокруг — такой научный прогресс. Да твои дремучие знания будут тебе только мешать. Ты ведь точно знаешь, что это солнце вращается вокруг земли — и точка. Или родишься ты лет через триста — а языка, на котором ты говорил, уже не существует. Ходишь со своими знаниями, как немой, учишься понимать людей заново.

— Ну хорошо, я вполне переживу без знаний, как таковых. Но есть же вечные ценности, а? Скажем, понимание того, что страдание «во имя» само по себе ничего не гарантирует?

— Допустим, ты всё это понимаешь, родился в очередной раз с необходимыми базовыми знаниями, лежишь в люльке, избегаешь лишних страданий, потому что прожил до этого уже четыре жизни, и думаешь, что всё давно понял. А кто-то взял и родился впервые. Такое ведь тоже возможно. И ты — весь такой профессор — лежишь с ним в соседних люльках и хочешь завязать приятное знакомство или хотя бы поболтать, пока не настало время кормления. Ты ему: «Любезный, как вы полагаете, что изменилось на Земле с тех пор, как мы покинули её в прошлый раз?» А он в ответ: «Агу! У-ня-ня!» А ты в крик: «Нянечка! Быстро ко мне! Уберите этого дебила куда-нибудь подальше!»

— Не стал бы я кричать. Я же тоже когда-то был таким несмышлёнышем — ну когда родился впервые?

— Да-да. И прожил потом жизнь раба. Потому что всех рождённых впервые решено было отбирать у родителей и отправлять в резервации, где их воспитывали так, чтобы они работали на благо остальных, уже повидавших не одну жизнь. В самом деле, чего церемониться с дебилами?

— Они не дебилы! Они просто ещё ничего не знают, но научатся! И в следующей жизни уже не будут рабами, — заступился за воображаемых младенцев Денис.

— Они привыкнут к тому, что они — рабы. Уж добрые хозяева постараются! Переломают им психику так, чтобы и в следующих перерождениях бедняги не вздумали поднимать голову. Так что, знаешь, честнее стирать память всем, кто решил родиться заново. А если ты так дорожишь своими драгоценными знаниями — так оставайся бестелесным и совершенствуйся, сколько влезет.

— Получается, что перерождение для кого-то — единственный способ стереть из памяти какое-нибудь ужасное воспоминание? Это в какой-то степени прощение, искупление и при этом ещё один шанс понять что-то такое, что доступно только в материальном мире? — произнёс Денис.

— Ну да, ну да, — покивал Шурик. — Предположим, что земная жизнь — это... ну, скажем... создание рукописи. Пока жив — можешь её править, как хочешь, сокращать и менять по своему усмотрению. А как только умер — считай, что она опубликована. Что написано пером — ну, ты в курсе, да? И в то же время после того, как рукопись стала книгой, жизнь её не заканчивается, а, скорее, начинается. Её могут прочитать, забыть, раскритиковать, наградить, экранизировать. Да что угодно с ней может произойти. Вплоть до стотысячного юбилейного переиздания на новом уровне.

— И всё-таки жаль, что нельзя родиться с первичными навыками — чтобы не учиться всему заново, а продолжать развитие, — вздохнул Денис. — Как бы так исхитриться и написать письмо себе в следующую жизнь?

— Ты рассуждаешь, как родители, которые стараются оградить ребёнка от своих собственных ошибок, а в итоге...

— Знаю. В итоге ребёнок всё равно совершает все свои собственные ошибки, и ещё заодно — родительские, потому что они все уши прожужжали: не ходи на соседний двор, не лезь на дерево, а он бы и не полез, если бы ему так активно не запрещали. Ну, так то — родители. А если сам...

— А если ты в следующий раз родишься уже совсем для других целей? Для других ошибок? Для того, чтобы выучить другой урок? Ты же не пойдёшь на экзамен по математике со шпаргалками по литературе. Ой, прости, я забыл, что ты обучался не как мы, простые смертные, и никогда не сдавал экзаменов.

— Это не мешало мне виртуозно готовить шпаргалки по некоторым скучным предметам. Уверяю тебя, обмануть учителя, когда ты в классной комнате один, — задача не из лёгких. Но я просто физически не способен заниматься тем, что мне неинтересно. Я предпочту выглядеть занудой, идиотом, чудиком или даже деревенским дурачком, лишь бы не разговаривать о том, что меня мало интересует

— А я, — признался Шурик, — готов на любое самопожертвование. Лишь бы не показаться собеседнику занудой, идиотом или деревенским дурачком.

Обычно Ингвар Эрикссон нагружал своего бесправного раба разнообразной невыполнимой работой и никогда не вдавался в подробности. Часто Дмитрий Олегович даже толком не понимал, что же он делает, просто доводил очередной проект до логического завершения и брался за следующий. Но на этот раз он чувствовал себя не просто солдатом, отпущенным в увольнение, но солдатом, достойным доверия. А как же, учитель рассказал ему про шемоборов-изгнанников более чем достаточно — впору роман писать. Умолчал Ингвар только об одном: по мнению Зелёных хвостов, справиться с этим заданием мог только Дмитрий Маркин. Мог, впрочем, и не справиться. Но только у него одного были на руках все ключи, все инструменты для того, чтобы достичь успеха.

Однако сообщать об этом недостойному ученику старый мудрый шемобор не стал, а не то мальчик возгордится, да и от глупой своей гордости провалит операцию. С первой ступенью такое время от времени случается: стоит им почувствовать вкус побед, оценить себя по достоинству или чуть выше, как даже самые простые дела начинают валиться из рук. Потому что, вместо того чтобы думать о том, как уговорить носителя, находящегося в здравом уме и твёрдой памяти, подписать необходимый договор в трёх экземплярах, юные гордецы начинают играть роль в воображаемом документальном фильме имени себя.

Дмитрий Олегович, ничего не знавший о повышенной сложности нового дела, уверился в том, что его отношения с учителем постепенно налаживаются, тот снова подпал под его обаяние и начал доверять непутёвому ученику, а значит, час избавления или хотя бы смены одной тюрьмы на другую, более комфортабельную, — близок. Свою вылазку в родной город он предпочитал считать чем-то вроде внеплановой прогулки по тюремному дворику.

Колю и Мишу этот невольник чести нашёл легко — ориентировка, составленная Эрикссоном, характеризовала и их, и места их пребывания точно, ядовито и остроумно. Сначала он выследил Мишу и, для маскировки выставив защиту, прошёл за ним до самого дома, изучая его походку и жестикуляцию. Позволив клиенту скрыться в подъезде, шемобор присел на скамейку, поплотнее закутался в одолженную у Джорджа куртку (чересчур дизайнерскую, но защита, по счастью, скрывала этот недостаток) и мысленно стал моделировать варианты разговора с клиентами. Жаль, на второго не посмотрел — так было бы ещё проще, но и сейчас картинка вырисовывалась вполне себе ничего. Он уже было приготовился подняться с места и ринуться в бой, но тут оба изгнанника вышли из подъезда..

Дмитрий Олегович проследовал за ними до ближайшего магазина, где проходила рекламная акция из серии «отведай щепотку этой прекрасной соли, скажи, что ты об этом думаешь, и получи в подарок целую пачку». Распихав по карманам даром обретённое добро, Коля и Миша двинулись в обратный путь, не замечая преследователя, который глядел на них и не мог поверить, что один из этих жалких, неухоженных людей однажды подписал договор с его родителями: они таких персонажей на дух не переносили. Но тогда Миша был крут, очень крут — и по сей день шемоборы рассказывают друг другу легенды о его подвигах. Он рисковал, он брался только за сложные дела. Но потом совершил ошибку — и вместе с другом отправился в изгнание.

Дмитрий Олегович на минуту представил, как они с Джорджем, перебиваясь случайными заработками и подачками, бредут по стране. Джордж выглядит примерно так, как в те времена, когда он водил дружбу с группировкой «Народный покой», только постарел лет на тридцать, а друг его стал и того непригляднее. От них шарахаются женщины, старики и дети, старушки крестятся им вслед, а какой-то молодой коллега — бывший, разумеется, коллега — презрительно оглядывает их с ног до головы и думает: «Один из этих оборванцев — знаменитый Маркин, да? Тот самый, который отправил своего учителя на тот свет, чтобы завладеть его силой?»

Усилием воли он стряхнул эту иллюзию и прислушался к разговору своих клиентов. Миша и Коля громко беседовали: секретов у них не было ни от кого, да и кому интересно знать о том, что выкинуть на помойку мебель они ещё готовы, но вот ремонт делать — извините: во-первых, денег на это нет, во-вторых, дольше провозишься. Дмитрий Олегович тоже в своё время продавал квартиру и даже в какой-то степени разделял их взгляды на продажу жилья. Когда разговор плавно перешёл на бывшую владелицу — близкую родственницу одного из этих двоих, — он поразился их отношению к покойной. Даже не безличному, не равнодушному, а какомуто потребительскому, что ли. Была тётка — нет тётки. Могла бы получше следить за квартирой, а то сама-то померла, а наследникам это барахло ещё продавать.

Неужели он сам был таким же циником, мечтавшим поскорее получить деньги за недвижимость, оставшуюся от родителей? Вроде бы нет, но ведь он же продал её, продал сразу же после их смерти.

Дмитрий Олегович попытался вспомнить те дни. Да, он приехал. Обратился в агентство. Поставил об этом в известность работницу из домоуправления. Когда о его намерении узнали соседи, существование, и без того тягостное в те дни, стало почти невыносимым. Куда бы он ни шёл, где бы ни появлялся — во дворе, в гастрономе, в сберкассе, возле детской площадки, на лестничной клетке, — его преследовал шёпот, шелест, свист голосов: «Совсем ни стыда, ни совести — память о родителях не хочет оставить, продаёт квартиру, не выждав и нескольких месяцев, только и ждал небось, чтобы они померли». Этот гул в какой-то момент стал уже настолько привычным, что «неблагодарный сын» даже начал принимать его за свои собственные мысли. Но, рассмотрев поближе, отшвырнул прочь, потому что обвинения были несостоятельными и нелепыми.

Если Эрикссон не сочиняет и действительно существует некий обитаемый и густонаселённый загробный мир, то сейчас перед родителями, должно быть, открылись такие горизонты, что вся эта материальная ерунда их не то что не волнует, а даже и вовсе не напоминает о себе. А если всё это — шемоборские сказки и посмертного существования нет, то тогда им тем более всё равно.

Дмитрий Олегович смотрел по утрам в зеркало — когда приводил себя в порядок перед встречей с очередным покупателем — и пытался почувствовать боль. Ведь так бывает у людей, кажется? Они рыдают, рвут на себе волосы. Что ещё? Пусть даже они молчат, но при этом чувствуют боль утраты. Он же не ощущал вообще ничего. Боль никак себя не проявляла, притаилась, словно убийца с отравленным кинжалом, чтобы впоследствии нанести удар.

Так однажды, наглядевшись на своё безупречное отражение и не ощутив никаких движений сердечной мышцы, недостойный сын отправился на встречу с очередным покупателем, но тот не явился. Зато на обратном пути он встретил Джорджа — старого друга, с которым рассорились по какой-то идиотской причине.

Может быть, Димка в тот раз переусердствовал и Джордж обиделся на него за дело. Но как же давно это было! Когда ты точно знаешь, что прав, и знаешь, что извинений не последует, но твой оппонент осознаёт свою вину на сто процентов, надо вовремя наиграться в оскорблённую добродетель и простить, не проморгать момент, иначе вы потеряете друг друга навсегда. Из-за одной ошибки перечеркнёте всю общую историю крест-накрест и выкинете её в мусорную корзину.

Они столкнулись случайно, на Невском, — и вполне могли бы пройти мимо друг друга, надменно глядя в разные стороны; Дмитрий Олегович, честно говоря, так и собирался поступить, но Джордж остановился, сделал шаг навстречу и поздоровался. Просто поздоровался.

В тот момент подающему надежды ученику Ингвара Эрикссона казалось, что весь мир в курсе его истории с недвижимостью и у каждого встречного есть своё мнение на этот счет.

Джордж ничего не знал о смерти родителей старого школьного друга, и узнал об этом, только когда они уселись на старой доброй маркинской кухне, разлили первые сто граммов и впервые после глупой ссоры взглянули друг другу в глаза.

— Ну а теперь, когда ты всё знаешь, — сказал Маркин, — давай осуди меня, как ты умеешь. Скажи, что я неправильно отношусь к ситуации — мне все это говорят, а я не верю.

И тут Джордж, этот несамостоятельный папенькин сынок, сказал такое, после чего все ссоры забываются, а дружба переходит на новый уровень доверия.

— Если ты думаешь, что относишься к ситуации неправильно, — значит ты относишься к ней правильно. В противном случае ты бы просто не думал об этом, и всё.

— Так я и стараюсь не думать.

— У тебя хорошо получается не думать, — кивнул Джордж.

— Не могу я не думать. Голова так устроена. В последнее время я смотрел много фильмов. Самых разных — детективов, триллеров, фантастики, авторского кино. Везде была смерть, я к ней привык. Причём смерть была ужасной, насильственной или мучительной. И теперь, столкнувшись со смертью в реальности — такой обыденной, такой смазанной бюрократическими хлопотами, такой мирной и даже уютной, хотя это не самое подходящее определение, — я испытываю облегчение пополам, что ли, с недоумением. Мол, как — и это всё? А где же катарсис?

— У меня создалось впечатление, что тебе сейчас было бы комфортнее, если бы ты задушил родителей своими руками. Тогда у тебя был бы однозначный и несомненный повод для страдания, покаяния и вечного несмываемого позора. Извини, друг, ты не успел. Родителей у тебя больше нет. И нет на свете такого человека, который мог бы тебе их заменить.

— Только, пожалуйста, не нужно переносить на меня свои проблемы с родителями, хорошо? Хочешь задушить своего папашу — вперёд и с песнями.

— У меня нет проблем с родителями! Если тебе нравится думать, что они у меня есть, то не пошёл бы ты, а? — начал заводиться Джордж.

Так, это уже было. Неинтересно: один и тот же раздражитель, один и тот же результат.

— Не пойду. Это моя квартира. Мне надо отдохнуть. Полчаса. А ты пока посиди тут, мне бы ещё потом надо накатить. Вот смотри, я привёз из Стокгольма ув-лека-тель-ный порнографический журнал.

На самом деле Диме не нужен был отдых. Несколько лет назад подобный разговор закончился долгой и бессмысленной размолвкой. Но тогда жизнь толькотолько начиналась, и были шансы, что в Москве, Стокгольме или где-либо ещё найдутся сильные, мудрые и самостоятельные люди, которых Дима Маркин сможет назвать своими друзьями. Таких людей было немало. Но у них уже были друзья, и умненького, свободомыслящего Диму они, конечно, принимали в свой круг, но это было скорее приятельством, общением по интересам, не более. Не то чтобы жизнь умненького Димы уже подошла к концу, нет. Просто иллюзий он больше не питал и уже почти готов был признаться себе в том, что слабый и вечно зависящий от родителей Джордж и есть тот настоящий, подлинный, единственный друг, с которым его свела добрая и щедрая судьба.

«И всё же ты ошибаешься, Соколов, — подумал тогда Дмитрий Олегович. — Есть на свете человек, способный отчасти заменить родителей. Можно убить учителя Ингвара, а потом посмотреть, какие эмоции у меня это вызовет».

Эмоций, кстати, не было. Было желание разделаться ещё и с Анной-Лизой, горько рыдавшей у него на плече после смерти Эрикссона.

Как хорошо, что некоторые проступки — даже такие непоправимые — можно отработать при жизни. Дмитрий Маркин шагал вслед за Колей и Мишей, вычислял их возможности, улавливал способности и понимал, что не испытывает к изгоям никакой жалости. И крысиный ад очень скоро пополнится двумя новыми постояльцами. Но сначала нужно выяснить, какой именно договор заключили его родители с одним из этих оборванцев. Даже если ради этого придётся совершить ещё одно должностное преступление.

Жан почти не ночевал дома: история о том, что мать не пускает его на порог, оказалась преувеличением. Скорее уж это сын редко удостаивал родных своего искромётного общества: приходил среди ночи или рано утром, принимал душ, переодевался и снова исчезал. Маша не успевала за ним уследить: только что был совсем рядом, напевал себе под нос, и вдруг — нет его. Мадам Клодель ворчала, негодовала, метала громы и молнии, а когда ей случалось столкнуться с сыном на кухне (где он, стоя перед открытым холодильником, ел что-нибудь холодное или даже сырое, почти не жуя), между ними разгорались нешуточные перепалки, неизменно заканчивавшиеся поцелуями и объятиями. Маша в такие моменты вспоминала, как безответно она терпела издёвки своей матери. Может быть, стоило хоть раз возвысить голос, сказать чтонибудь поперёк? Глядишь, и в их доме стало бы так же весело, как у этих Клоделей.

В последнее время Жан, если верить его матушке, одичал окончательно: исчезал, не говоря ни слова, появлялся как ни в чём не бывало и болтал как заведённый. Он умыкал Машу из дома в семь утра, хотя на работе им нужно было появляться не раньше половины десятого, чтобы в десять уже стоять за прилавком и улыбаться посетителям.

Двухчасовая разница во времени (2 : 0 в пользу французских любителей поспать подольше) делала ранние подъёмы совсем не мучительными: Маша неизменно чувствовала себя героем, легко и без принуждения вскакивающим в нечеловечески-прекрасную рань. Жан чувствовал себя героем вне зависимости от времени суток и того, что он в это время вытворял.

Они со свистом проносились сквозь сонный пригород, чтобы финишировать у дверей крошечного неприметного клуба, к металлической, изрисованной граффити двери которого был приклеен крошечный радужный флажок: единственный опознавательный знак. Можно было пройти мимо, даже не догадываясь, что здесь, совсем рядом, находится работающий круглые сутки гей-бар.

Жан был здесь желанным гостем. Даже ранним утром, когда бармен и официанты валились с ног, отрабатывая последний час своей смены, для него всегда находили лучший столик. Лучший в данном случае значило — неприметный. Из всей парижской команды один Жан пожелал выучиться искусству ставить защиту. «Только утром, и только за завтраком моя голова способна хоть что-то воспринимать!» — заявил Жан с самого начала. Потому по утрам они с Машей и срывались и неслись в укрытый от посторонних глаз подвальчик, в который чужие не забредали. Владелец подвальчика вполне мог бы стать первоклассным Хозяином Места, попадись он на глаза какому-нибудь мунгу или шемобору не ниже второй ступени, но пока даже они не находили дорогу в его владения.

— Ну что, устанавливай защиту и рассказывай, где ты опять шлялся, — с интонациями Мальвины, обучающей чистописанию Буратино, сделанного из особо редкой породы дуба, сказала Маша, когда Жан наконец заполучил свою яичницу с беконом и, почти не жуя, проглотил первый кусок.

Его рассказы были похожи на арт-хаусное кино о жизни на грани, запущенное на быструю перемотку. Сначала Маше казалось, что парень выдумывает добрую половину этих историй, но слишком уж много было доказательств тому, что всё или почти всё, рассказанное Жаном, является правдой. Он спал по три — пять часов, как правило — в чужих постелях, он учился выставлять защиту, он был идеальным Техником и прекрасно находил общий язык с носителями. Рядом с ним девушка чувствовала себя неуклюжей вёсельной лодкой, оказавшейся в компании новенького моторного катера. Но, приглядевшись к остальным коллегам, она поняла, что уж лучше быть вёсельной лодкой, медленно плывущей по реке, чем такой же точно лодкой, лежащей вверх дном на берегу.

— ...и тогда я сказал ему: «Вы играете в разных пьесах. Твоя пьеса называется — „Я и мой прекрасный возлюбленный“. Его пьеса — „Мы заняты нужным делом, а ещё иногда мы трахаемся“. Либо ищи кого-то, кто будет играть в твоей пьесе, либо не жалуйся». А потом мы с ребятами поехали к Али. — Жан закончил очередную историю и элегантно снял защиту. — Ну, как, хорошо у меня получается?

— Очень хорошо, — кивнула Маша. — Только между второй и третьей минутой ты упустил защиту и не заметил, а потом начал размахивать руками, вернул её обратно и снова не заметил. Скажи, а ты всегда был таким популярным? С самого детства?

— Вообще-то да. Мне сначала просто повезло, а потом я привык.

— Повезло?

— Ну да. Мама научила меня одной неприличной считалке, почти хулиганской. Про чёрта, который продавал на ярмарке своего чертёнка, а чертёнок пукал и отпугивал покупателей.

— Надо же, а у нас в школе была похожая считалка — про то, как черти в озере купались, черти жопами толкались. И там тоже был чертёнок, только он утонул.

— А я узнал эту считалку задолго до школы и конечно же научил ей всех детей в округе. И вот одна бдительная маман выведала у своего ребёнка, откуда тот знает такие считалки, и пришла к моей — докладывать, чему я учу других детей. Моя, конечно, сразу призналась, что это её наука. И вообще в толк не могла взять, чего та мамаша злится. Смешно ведь! Но вредная глупая тётка не остановилась и пришла к другим мамочкам, и те запретили своим детям со мной общаться. Моя мама чуть не плакала! Как же! Испортила жизнь сыну! Но у меня уже появились друзья, которые хотели играть со мной и считаться только этой считалкой. А ещё мы любили орать под окнами. Мы орали так громко, что нам вторили все окрестные коты и автомобильные сигнализации. За такие выходки мне прочили тюрьму ещё в младших классах школы, но я, как видишь, до сих пор на свободе!

— Интересное у тебя было детство. У меня ничего подобного не было, — с завистью сказала Маша.

— А хотелось бы? — удивился Жан. — Чтобы с тобой запретили играть всем детям?

— Да. Не чтобы со мной запрещали играть, а чтобы меня заперли дома за какой-то серьёзный поступок, но не плохой, а просто противоречащий родительским взглядам. И вот я сижу в своей комнате, на подоконнике, всех игнорирую. А под окном собрались ребята и кричат: «Эй, Маша! Выходи гулять!» А я отвечаю им: «Не могу! Я под замком!» А они: «А ты убеги! Сделай из простыни лестницу, а мы тебя будем страховать!» Но меня не запирали дома — не за что было. А когда много позже всё-таки заперли, то никто не пришёл под моё окно и не кричал: «Эй, Маша, выходи гулять». Никто так и не догадался, что я сижу под замком.

— Эй, Маша, выходи гулять. В смысле, поехали работать, солнце уже высоко! — радостно воскликнул Жан, поднимаясь с места. Кофе он допил на ходу и чашку отдал официанту прямо в руки уже возле самой двери.

Когда они вышли на улицу, солнце сияло вовсю и всё вокруг сверкало, искрилось, переливалось, расцветало и пело.

— Какой удивительный город! — тихо, чтобы не спугнуть это чудо, произнесла Маша. — Никогда в жизни у меня так удачно всё не складывалось.

— Наш город любит новеньких. Благодаря им он цветёт круглый год, как майский каштан, — заявил Жан, отстёгивая свой мотороллер от забора.

— А местных жителей? Мне кажется, вас он должен любить ещё больше, он же к вам привык.

— Он привык к нам, мы привыкли к нему. Мы несёмся по улицам и не замечаем того, что видите вы. Новенькие — туристы там или приезжие — видят Париж новыми глазами. Они восхищаются, они удивляются, они любят каждый камушек, каждую травинку. И от этой любви город становится ещё краше. Мсье любит красоваться, и для тех, кто помогает ему быть в форме, может расстараться вовсю. Ну а чтобы ты могла восхищаться им изо всех сил, я выбираю для тебя самые лучшие маршруты.

— Тогда давай сегодня поедем вон через тот переулок. Получится у нас?

— Это мы очень скоро узнаем, — беспечно воскликнул Жан.

Если Константин Петрович пренебрегает завтраком или обедом ради того, чтобы сэкономить драгоценное время и поработать подольше, то Шурик на такие подвиги не способен: даже опаздывая на пару часов, он обязательно забежит в ближайшую кулинарию и ухватит с прилавка пирожок. А потом непременно отойдёт в уголок, прижмётся спиной к стенке и неторопливо, с аппетитом и удовольствием, его съест. Но сегодня Шурика как подменили: он не только не завтракал, но даже обедать не собирался. Коварный зуб, затаившийся до поры, в любой момент мог выпустить в челюсть нерастраченный заряд боли.

Чтобы отвлечься от мыслей о тарелке горячего густого супа, Шурик углубился в первую попавшуюся интернет-свару, столь же увлекательную, сколь и бессмысленную, получил за полчаса полсотни комментариев и, удаляя их из почты, обнаружил письмо Алика Орехова, отправленное им ещё утром.

Да, недолго семейный архив находился в руках постороннего человека: родители бывшего чудо-ребёнка, почувствовав неладное, захотели пересмотреть любимые выступления сына и обнаружили, что всё исчезло. Пока они пили валерьянку, Алик давал показания. «Вот видишь, сынок, а ты говорил, что все о тебе забыли. Нет, не стоит отчаиваться! Настоящий талант всегда преодолевает трудности! — постановили они, когда запасы валерьянки подошли к концу. — Но ты всётаки верни эти диски поскорее, а то мало ли что задумал этот человек!»

Алик попросил Шурика о встрече — в самое ближайшее время. Он, разумеется, готов подъехать куда угодно и когда угодно, ведь он причиняет такие неудобства, и так далее и тому подобное.

Шурик, пока ещё не придумавший, как помочь мальчику, говорившему басом, избавиться от сомнительной былой славы и стать самым обычным человеком, и впрямь считал, что ему причиняют неудобства. Нет ничего хуже, чем общаться с носителем, когда в этом нет необходимости: можно увлечься человеком, сбиться с главного его желания на сиюминутные пустяки и потом долго и мучительно возвращаться к первоначальному условию задачи. «Ладно, по ходу дела решим», — беспечно подумал Шурик.

Диски так и остались лежать в его в сумке со вчерашнего дня. Уже почти было собравшись бежать на встречу с Аликом, Шурик решительно извлёк первую попавшуюся болванку, вставил в дисковод, подключил к колонкам наушники, запустил программу для просмотра видео. И вскоре забыл обо всём. Мальчик, говорящий басом, и в самом деле был гением. Он общался с взрослыми людьми на равных, импровизируя и даже подыгрывая им. Казалось, они, сами того не замечая, пляшут под его дудку.

Когда Шурик, запыхавшийся от бега по дворам и переулкам, примчался к станции метро «Владимирская», Алик уже давно его поджидал: переступал с ноги на ногу, грел руки в рукавах пальто, потому что, поверив солнечной погоде, оделся слишком легко.

— Начальство задержало? — понимающе улыбнулся бывший чудо-ребёнок, и Шурик сразу же забыл свою дежурную отговорку (о том, что его задержало начальство)

— Начальство занято. Просто я перед выходом решил посмотреть пару записей и засмотрелся.

Алик скривился, как от зубной боли. Шурик тут же повторил его гримасу — проклятый зуб, кажется, проснулся, потянулся и приготовился к новому рабочему дню.

— Вы не похожи на человека, который говорит неправду, — начал размышлять вслух бывший чудо-ребёнок, и махнул рукой в сторону Загородного проспекта. — Давайте пройдёмся, зачем просто стоять? На человека, которому интересны мои трюки и выкрутасы двадцатилетней давности, вы тоже не похожи. Вы мне так понравились, но эта недоговорённость меня пугает. Я человек, утомлённый непрофессиональными журналистами, примите это во внимание.

— Я что, способен кого-то напугать? Сейчас лопну от гордости! — ухмыльнулся Шурик. — Хорошо, я скажу вам правду. Мне в самом деле не были нужны ваши выступления, я захотел познакомиться лично с вами. Из интереса, а не для корысти. Выдумал историю про брата...

— Хотя самого брата не выдумали, — кивнул Алик.

— Про брата — ни полслова не придумал, да. А сейчас, прямо перед выходом, решил глянуть на записи — и оказалось, что это и вправду здорово.

— Да, это было здорово. Для того времени и для того мальчика — просто очень. Но сейчас другое время. И мальчик изменился. Теперь я вам верю, кстати. Ничего не имею против такого знакомства — при условии, что мы не будем вспоминать моё звёздное прошлое. Я знаю порядка десяти увлекательных тем для разговоров, а вы? Наверное, ещё больше. Давайте, теперь я вас чем-нибудь угощу. Мне денег немного осыпалось. Неучтённых родителями денег. Так приятно прокутить их в хорошей компании.

— Я не могу принять ваше предложение, — тяжело вздохнул голодный Шурик, — я на диете.

Алик Орехов окинул его критическим взглядом. Этот худощавый парень был именно тем человеком, которому обязательно следовало придерживаться диеты, причём самой строгой. Чтобы рыхлым ребятам вроде самого Алика хотелось умереть от стыда и сознания собственного несовершенства.

— Вы мечтаете выступать в цирке и прятаться за шваброй? — наконец сказал он.

— Да нет, я на совсем другой диете. Видите ли, в чём дело, — Шурик понизил голос, — многие продукты действуют на меня совершенно особенно. Скажем, как наркотические вещества. Стоит мне съесть, допустим, отбивную — и через пять минут я наблюдаю салют в собственной опустевшей тарелке. А от самого обычного салата «Цезарь» меня пробивает на такое хи-хи, что особо впечатлительные повара обижаются и требуют у хозяев расчёта. Что же касается сладостей — то они просто выбивают меня из нашего мира в какой-то параллельный. Поэтому питаюсь я с большой опаской, заперев все двери, привязав себя к стулу и обложившись подушками.

— Хорошая история. Со сцены бы её рассказать. А теперь, если можно, откройте мне правду.

— Вы так дорожите правдой?

— Правда всегда интереснее выдумки. Выдумываем мы все виртуозно, но уж больно одинаково. А правда может иногда быть очень простой и предельно неожиданной. Раз — и поставила всё с ног на голову, а потом — бац, пригляделся, а оно теперь на своих местах. Ничего, понятно объясняюсь?

— Ну, в принципе можно и объяснить... — пожал плечами Шурик. Носитель словно читал его мысли.

Алик между тем спокойно произнёс:

— Вы не похожи на наркозависимого. Ваша история про диету никуда не годится. Я вот тоже наркотиков никогда не пробовал. То, что мне понравилось бы, ещё не изобрели, а размениваться я не хочу.

— А что бы вам могло понравиться? — заинтересовался Шурик.

— Мне бы понравились вещества сугубо локального, местного действия. Ну, например, капли для глаз, от которых весь мир становится в два раза ярче. Или наоборот — оборачивается чёрно-белой стороной. Ну, или меняет цвета, как на негативе. Или вот ещё — капли для ушей. Чтобы слышать все звуки как музыкальные композиции, чтобы даже разговор с соседом на лестнице превратился в джазовую импровизацию, а монолог скандалиста в очереди за жетонами — в оперную арию. Или, скажем, крем, после которого прикосновения к любым поверхностям становятся нежнее самых нежных ласк.

— Думаю, если поискать, можно найти и такие вещества.

— Нельзя. Всё, что доступно современному человеку, действует на мозг. А я хочу держать себя в руках, контролировать ситуацию и осознавать, что всё это мне кажется, — вот только тогда я смогу наслаждаться лёгким изменением сознания. Поэтому я довольствуюсь искусством — картины рассматриваю, музыку слушаю. Даже в лучший на свете лаунж невозможно уйти насовсем... Эй, Шурик, что с вами?

— Зуб, — мрачно ответил мунг, прижимая ладонь к щеке и надеясь таким образом удержать боль, не дать ей вырваться на волю.

— Ага, вот и отгадка. Вы не хотите обедать, потому что у вас болит зуб. И не хотите идти к зубному, потому что это страшно. Кстати, не кажется ли вам нелепым то, что мы до сих пор ещё не перешли на «ты»? Или же мы, напротив, совершенно зря называем друг друга этими нелепыми уменьшительными «Шурик» и «Алик»? Может быть, пора на имяотчество переходить? Уважаемый Александр Сергеевич. Да, я ещё и Александр Сергеевич у нас, одно к одному.

— Давай на «ты», — страдальчески кивнул Шурик. — Ой-ой-ой, что же мне делать?

— Не откладывая пойти к зубному.

— Да я не об этом. Хотя и об этом. Но вообще нет, не об этом.

Было почти невозможно одновременно думать и терпеть боль. Бедный Лёва, как он только умудряется прикреплять к носителям датчик? Неудивительно, что он вечно злой! Хотя ухо — это не зуб.

— Так в чём проблема-то? — мягко спросил Алик.

— Лучше бы ухо! — брякнул Шурик.

— Может, тебе покурить, чтобы полегчало? — предложил его собеседник, доставая из кармана сигареты. — Хотя ты, конечно, не куришь.

— Конечно, — ответил Шурик. Зуб его на какое-то время затих. Видимо, организм всё-таки решил одуматься. А то что же это получается: хозяин не курит, бережёт здоровье — и что получает взамен? А ну как он сейчас озвереет от боли и пустится во все тяжкие?

— Я почему-то так и думал, — кивнул Алик, легонечко подбрасывая на ладони полупустую пачку, как бы не решив, что следует сделать дальше: убрать её обратно в карман или достать сигарету. — Но раньше курил?

— Ну да, в школе. В школе все курили, и я тоже. Мне брат сказал: так, Саня, ты у нас умный больно — это плохо. За это будут бить. Но если ты будешь покуривать, то всё может и обойдётся. И точно, обошлось.

— Я в школе не курил. Меня не трогали. Сначала — потому что знаменитость. Потом — потому что не замечали. А бросил ты сразу после школы, да?

— Нет. Когда на первой работе оказался. Там мне сказали сразу: курильщикам платим меньше. Такая вот была неофициальная политика.

— А я вот начал курить, потому что мне это вкусно. Сам по себе. Когда стал взрослым. Почему-то почти все, кто закурил ещё в школе, чтобы что-то доказать одноклассникам, бросают курить, как только приходят на первую в своей жизни серьёзную работу. Чтобы, опять-таки, доказать что-то, на этот раз — начальству. Меня это поражает: почему курение, именно курение является для многих людей доказательством каких-то вещей, не имеющих к нему никакого отношения?

— Да не только курение. Люди вообще очень многое делают для того, чтобы доказать. Что-то и кому-то. Иногда — себе. В этом нет ничего плохого: не можешь убедить словом — убеди делом. Ой, проклятие, он опять заболел. Может, правда покурить? А потом ещё выпить? И тогда будет лучше? Только я забыл, как прикуривать, как затягиваться — у меня, наверное, сейчас голова закружится, как в первый раз, когда я решил продемонстрировать всем свою крутизну.

— Да уж, придётся учиться заново. Если владеешь каким-то мастерством, то надо постоянно тренироваться. Ведь атомы, из которых состоит твоё тело, всё время меняются. Старые уходят, новые приходят. Если ты, например, не занимаешься скрипкой около месяца, а потом снова за неё берёшься — новые, необученные атомы могут и налажать.

— А куда деваются обученные? Умирают, что ли?

— Переходят к другим людям. Если сегодня ты понимаешь в скрипичной игре больше, чем вчера, значит, к тебе пришли чьи-то обученные атомы.

— А как бы сделать так, чтобы атомы, болящие в моём зубе, ушли куда-нибудь подальше? Они хорошо обучены жевать, но я готов расстаться с ними без сожаления.

— А зачем долго ждать? Можно прогуляться до зубного. Что ты так смотришь? Не понравится — пойдём обратно. Мне, честно говоря, холодно просто так гулять, а от обеда ты отказался. Ну пошли, что ли. Отведу тебя к проверенному человеку — самому лучшему в мире зубному. Ты, может быть, не в курсе, но современная медицина сделала большой скачок вперёд. Сто лет назад кровавая пена на губах означала, что ты уже, всего вероятнее, не жилец. Теперь же — что тебе просто следует поменять зубную щётку.

Шурик сам не заметил, как поддался на уговоры носителя. Только что они стояли на месте, и вдруг уже идут, и Алик договаривается по телефону с медсестрой или ассистенткой «лучшего в мире зубного», называет её «тётей Катей», потом убирает трубку в карман, указывает рукой на стоящий возле остановки троллейбус, и два Александра бегут к нему, а затем успешно финишируют на задней площадке.

В троллейбусе Алик в буквальном смысле заговаривал Шурику зубы:

— Сейчас добрый доктор вырвет зуб, и зуб больше не будет болеть, зубу будет хорошо, он будет лежать в коробочке и не болеть, и ты не будешь болеть, а завтра наркоз отойдёт, и ты снова сможешь есть пирожные и торты, хотя я бы порекомендовал этого не делать, но ты меня не послушаешься, и всё равно будешь их есть, и у тебя заболит другой зуб, но это ерунда, мы снова пойдём к стоматологу, он вырвет тебе и этот зуб, и так будет продолжаться, пока зубы у тебя не кончатся, и тогда тебе вставят имплантанты, а они не болят...

Под эту нескончаемую колыбельную они дошли до стоматологической клиники, и тут Шурик решительно остановился и скомандовал:

— Стоп. Пошли обратно.

— Это ещё что такое? — нахмурился Алик.

— У меня больше не болит зуб. Ты мне его заговорил. Ты есть великий шаман, моя перед твоя трепещет и преклоняется.

— Не говори ерунды, — строго сказал великий шаман, — это он заснул, забылся тревожным сном. А как проснётся — так будет болеть, что своих не узнаешь. Пойдём быстро, без разговоров!

— Конечно, тебе легко говорить. А ведь это мой зуб, — почти захныкал Шурик.

— Думаешь, я зубов никогда не лечил?

— Не думаю. Слушай, а ведь ты — совсем как этот зуб.

— Спасибо большое. Вот с этого момента мы больше не друзья. Я провожаю тебя до кабинета, и там мы расстаёмся. И я перестаю причинять тебе боль, тяжкую боль.

— Да нет, не для меня. Просто вот ты живёшь с родителями, и всем вам больно. От того, что вы вместе. Тебя надо удалить, положить в коробочку, где тебе будет хорошо. А рана в сердцах родителей постепенно затянется, и им тоже будет лучше.

— Ну ты сравнил тоже. Топай давай, тебя ждут щипцы и клещи.

— По-моему, очень удачное сравнение. Попробуй всё же уйти от них по-настоящему. Ой!

— Что, опять заболел?

— Да. Проснулся. Чёртов зуб...

Лучший в мире стоматолог оказался мастером своего дела: зуб был извлечён быстро, качественно и легко. Шурик хотел было взять его на память, но потом решил: избавляться — так уж избавляться.

Алик Орехов преданно ждал его у дверей кабинета, и, как оказалось, не напрасно: денег у Шурика толькотолько хватило на то, чтобы заплатить за приём, а ещё нужно было добавить за срочность и ещё за какие-то услуги — словом, добрый носитель не только исполнил главное желание непутёвого мунга — помог ему избавиться от боли, — но ещё и приплатил за это развлечение из своего кармана.

— Я, покуда сидел, подумал насчёт моих родителей, — сказал Алик, когда они вышли на улицу. — Ты не совсем прав.

— Шего?

— Ты говорил, что я причиняю своим родителям боль — совсем как твой зуб. Это неверно. Скорее я для них лишь память о боли, которую они испытали в тот момент, когда у меня начал ломаться голос. Я для них — как молочный зуб в коробочке. Я взрослел и чувствовал, что им было бы проще, если бы я умер: тогда у них осталось бы воспоминание о маленьком гении, безвременно покинувшем этот мир, воспоминание, не омрачённое обыкновенностью моего зрелого возраста.

— Не может быть, чтобы родители хотели такого! — Шурик даже шепелявить перестал от возмущения.

— Конечно, вслух они это не произносили и даже в мыслях себе не признавались, но при этом чувствовали, что так им было бы проще. Если бы я был слабее, я бы покончил с собой. Если бы я был сильнее, я бы перестал подыгрывать им в пьесе «наш ребёнок всё-таки гений, просто не всем это видно». Но я — такой, какой я есть. Живой и обыкновенный, бездарный и бесполезный.

— Я бы не сказал, что ты — бесполезный, — тихо сказал Шурик. — Ты не представляешь, что ты сегодня сделал. Отвести меня к зубному, уговорить меня удалить зуб — это почти чудо.

— Обращайся, — грустно улыбнулся Алик. — Если бы уговорить моих родителей было так же... ай, ну ладно, в самом деле. Вряд ли тебе сейчас охота выслушивать песни о моей неустроенности.

— А что, по-твоему, есть устроенность?

— Ну, как у всех обыкновенных людей. Работа, квартира, семья. Если необыкновенный человек — ну, гений какой-нибудь или просто редкая неординарная личность — не обладает всем этим набором бесполезных артефактов — плевать, не тем он ценен. Но вот нам, простым заурядным парням, без этого никак нельзя.

— То есть работа, квартира, семья — это для тебя такой же точно способ что-то доказать, как для меня в своё время было курение? А семью не жалко? Она же всё-таки живая.

— Когда ты хорошо и крепко устроился в жизни, тебе ничего и никому не надо доказывать.

— Устроиться хорошо и крепко можно только в гробу, — твёрдо сказал Шурик, а про себя подумал: «И то только до тех пор, пока тебя не поднимет оттуда какой-нибудь сотрудник второй ступени и не препроводит в царство вечного труда».

Едва у Лёвы выдавалась свободная минутка, как он, пренебрегая правилами пожарной безопасности, каковые Константин Петрович озвучивал чуть ли не на каждой летучке, пристраивался у открытого окна в своём кабинете, чтобы спокойно насладиться вкусом крепких сигарет, которые присылал из Лондона праправнук Даниила Юрьевича. Впрочем, Лёве редко удавалось в благословенном спокойствии затушить бычок и потянуться за следующей порцией никотина, потому что коллеги как будто чуяли — нет, не запах табака, они чуяли, что Лёва свободен, и это непорядок, а раз непорядок — то надо Лёву чем-нибудь занять.

На этот раз в его кабинет ворвался Виталик — как всегда, без предупреждения, хотя его сто раз уже просили так не поступать, — хлопнул дверью и бесцеремонно плюхнулся на хозяйский стул.

— Чего надо? — даже не пытаясь скрыть раздражение, спросил Лёва.

— Повезло мне, что ты свободен, — нахально заявил Техник, — а то это всё реже и реже с тобой случается.

— В самую точку. И знаешь, как я люблю проводить эти редкие свободные минуты? — саркастически поинтересовался Лёва.

— Знаю. Я как раз с этим к тебе и пришёл. Мне тут, понимаешь, надо мозги на место поставить. Я тебе сейчас быстренько кой-чего нашепчу по секрету, а ты, если я совсем буду ахинею нести, несильно так стукни меня пару раз и ещё, может быть, встряхни так, как ты умеешь, — как, помнишь, когда я не на тот адрес макет отправил.

— Давай так: я тебя сразу стукну и встряхну, а потом ещё дам пинка под зад, и ты отсюда вылетишь к чёртовой матери! — рыкнул Лёва.

— Нет, так не пойдёт. Для этого достаточно выйти на улицу, подойти к серьёзным ребятам и нахально так сказать: закурить не будет?

— Ты же не куришь?

— Да это не важно. Закурить они мне точно не дадут. А вот по шее навешают — факт. А ты — свой, ты послушаешь и, может, даже дашь какой-нибудь совет.

— Совет, говоришь? — купился Лёва. Виталику только того и было нужно.

— В общем, у меня кризис жанра, — начал он. — Кажется, что отношения, которые я поддерживаю, совсем этого не стоят.

— Ну, наконец-то! — Лёва даже воздел руки к потолку. — Мы с Шуриком тебе тыщу раз говорили, что пять-шесть романов за раз крутить просто неприлично! И жестоко по отношению к ближним, которые, вон как бедный Цианид, с одним-то разобраться не могут.

— Да это ж разве я их кручу? Они сами крутят мною, как хотят. На днях, например, я имел образцовый скандал и классическое «убирайся из моей жизни навсегда».

— Неудивительно.

— Что тебе неудивительно? Сам бы на моём месте оказался — посмотрел бы я, как бы ты удивился. Короче, это была очередная славная победа женской логики над здравым смыслом. Таня, милая девушка, всё очень здорово про нас себе нафантазировала, только меня забыла об этом предупредить. Она, значит, познакомилась со мной, таким весёлым и интересным парнем — бесхозяйственным, конечно, и не особо щедрым, зато с таким не соскучишься.

— Самокритичненько.

— Да это не я придумал, это она мне заявила. Ну, значит, познакомилась она со мной и подумала: «Он, конечно, не идеален, но ведь и я тоже. Надо нам вместе работать над нашими недостатками».

— Какая мудрая девушка!

— Ума палата! Она только забыла мне сообщить о том, что мы, оказывается, дружно работаем над нашими недостатками. Она, значит, переламывает себя, в надежде, что и я трачу время на подобную ерунду, результата с моей стороны не видит, сначала звереет, потом сатанеет, потом, как они любят выражаться, «ловит меня на неверности», и привет, лунатики. Всё про себя узнал — можно теперь неделю в зеркало не смотреться.

— Как же ты так оплошал?

— Я оплошал? Я? Оплошал? Я знаю, что они там себе думают? Мне было четко сказано, в смысле, я слышал, как она в другой комнате с подругой по телефону разговаривает: «Это, конечно, не совсем мой тип, но зато сейчас этот тип — совсем мой». Ну и всё, я расслабился. Раз я не её тип, значит, порядок — повстречаемся какое-то время, а когда она найдёт своего типа, расстанемся без шума. Как обычно с нормальными девчонками и происходит. Но такое ощущение, что в этом городе не осталось свободных нормальных девчонок — только такие вот Тани, которые верят, что парень мечтает о том, чтобы она его под себя переделала

— Ты хочешь, чтобы я стал твоей свахой? — уточнил Лёва. — Учти, мои услуги стоят дорого. И я не понял, уже можно тебе врезать?

— Погоди, ещё не время. Ты мне лучше скажи: может быть, я что-то теряю? Может, стоит разок влипнуть в серьёзные отношения?

— А ты не влипал... ну и выражения у тебя. Ты ни разу не заводил серьёзных отношений, что ли? Деточка, пора бы уже в твоём возрасте.

— В моём возрасте ничего ещё не пора. Ну а вообще... Разок влипал, конечно. Но я думал, что так будет и с другими тоже. Я ж не знал, что мне с первого раза повезло. Или не повезло — это как посмотреть. Я всего-то несколько раз сходил из интереса налево, и ей это надоело.

— Ничему-то тебя жизнь не научила. А теперь ты нашёл свою первую любовь в какой-нибудь социальной сети и хочешь её вернуть? И я должен бить тебя до посинения, чтобы отбить это желание? А не буду! Пойди и верни, если тебе так хочется.

— Да нет, всё не так. Мы поддерживаем отношения, помирились почти сразу, как расстались. Несколько раз встречались потом, пока она своего нынешнего не нашла. Он ей больше подходит — спокойный такой, серьёзный, а то мы были просто парочкой бешеных раздолбаев, всем смешно с нас делалось.

— Дальше.

— Дальше? Ты только не подумай, что я жалуюсь. Я не жалуюсь, меня всё устраивает — когда, знаешь, с порога оговаривается, что никто никому ничего не должен. И есть все шансы, что второй встречи не будет... Ну, это здорово, знаешь ли. Такое ощущение свободы. Отсутствие обязательств.

— Да-да, я помню. Каждый человек — это отдельный космос. И второй космос ему не нужен. Нормальная такая теория, только мне она не подходит.

— Теория нормальная, — согласился Виталик, — но не полная. Когда человек вдоль и поперёк исшарил свой собственный космос, он ведь и заскучать может. И только внимательное, вдумчивое исследование соседней Солнечной системы может его вытащить из этого дурацкого состояния.

— Так почему бы ему не поискать себе какую-нибудь систему, вместо того чтобы исследовать границы моего терпения?

— Понимаешь, Космос — это такое переменчивое явление. Ещё тысячу световых лет назад, когда ты занимался исследованием собственных миров, вокруг твоей системы роились разные другие системы, а когда внутренние исследования завершились — они унеслись куда-то далеко-далеко.

— Я должен долбануть тебя по башке так, чтобы ты потерял воспоминания о последних годах своей бездарно прожитой жизни? — начал терять терпение Лёва. — Чтобы вернуть тебе свежесть ощущений?

— Честно говоря, про то, что тебе придётся меня ударить, я приврал — чтобы ты не выгнал меня сразу с порога. Думал, что пока я с тобой разговариваю, в голову какая-нибудь идея придёт. А она что-то всё не приходит и не приходит.

— Знаешь что, дорогой друг? Бить я тебя не стану, конечно. Совет дам. Которым ты не воспользуешься. Попробуй неделю, две, месяц не знакомиться с новыми девушками. Старые отношения поддерживай, раз уж они есть, а новых не заводи. Тебе надо остановиться и понять, зачем тебе всё это.

— Что значит — не заводи? А если именно в этом месяце меня ждёт встреча с той самой, единственной, которая, я верю, где-то существует на этой земле?

— Ой, я тебя умоляю. Если ты её увидишь — то мои советы тебе по сараю будут. Впрочем, я так смотрю, они тебе уже по сараю.

— Пока нет, — вполне серьёзно покачал головой Виталик. — Хороший совет на самом деле. Спасибо.

В этот момент у него в кармане завибрировал мобильный телефон — от кого-то пришло сообщение.

— Смотри-ка ты. Девушка Таня вздумала мириться, — удивлённо произнёс Виталик, разглядывая трубку.

Телефон завибрировал у него в руках ещё раз, потом — ещё.

— Ух ты, она мне целый ультиматум накатала. Что я должен делать, чего не должен, что она обещает делать и не делать. Тоска. Не буду я поддерживать эти отношения. Даже отвечать ей ничего не буду. Пусть считает, что у меня тонкая душевная организация и я принял её «Убирайся из моей жизни навсегда» слишком близко к сердцу, — патетически воскликнул Виталик и прижал руки к груди.

— Сердце слева, — подсказал Лёва, — а теперь убирайся, пожалуйста, из моего кабинета. Не то чтобы навсегда, но на какое-то время. Мне работать надо.

Мсье Жиль, шеф парижских мунгов, давно потерял интерес к работе. Он сам и его люди еженедельно совершали чудеса. Мир при этом день ото дня становился всё более нервным, злым и суетливым и не менялся к лучшему, сколько бы желаний ни исполнили разбросанные по всему миру команды мунгов. Даже фастфуд, по мнению мсье Жиля, приносил больше пользы: вот к кассе подошёл голодный, грустный и обессилевший человек, а вот он глотнул кофе, закусил гамбургером — и оживает на глазах. Конечно, было бы лучше дать ему куриную ножку и стакан вина, но и так тоже ничего. А желания — что желания?

Свои сомнения мсье Жиль скрывал от подчинённых. Мало ли что он думает обо всём этом? Не распускать же из-за этого команду с такой богатой историей? Да и не в его это власти: только Кастору решать, когда отправить его на покой.

Уже несколько лет шеф парижских мунгов, стиснув зубы, дисциплинированно убивал себя на надоевшей работе. Его отношение к делу не прошло даром и для остальных: команда как будто погрузилась в анабиоз, застыла на месте. Каждый следующий день был похож на предыдущий, несмотря на бесконечный поток носителей, с их неожиданными, не похожими друг на друга желаниями. С появлением Техника Клоделя атмосфера начала меняться: энергии Жана хватило на то, чтобы растормошить это сонное царство, заставить всех открыть глаза и посмотреть по сторонам. Всех, кроме мсье Жиля.

После смерти Гийома, старого друга и учителя, шеф совсем разочаровался во всей этой мистической чепухе. Какие-то желания, которые всегда были и всегда будут, исполняй их, не исполняй. Бесконечный хоровод чужих несовершенств. Непонятная цель, непонятный смысл — зачем всё это, когда исполнители желаний умирают совсем как обычные люди?

Забыть об этом насовсем или хотя бы на время, стать обычным менеджером, руководителем «Макдоналдса», сделать предложение вдове Б., живущей этажом ниже, — благо, она отправила своих вредных дочерей в Университет Поля Сезанна, или куда там ещё уехали эти девицы? Жениться, прожить остаток жизни спокойно, просто, как обычный человек, даже не носитель желания, а самый что ни на есть заурядный обыватель. Так нет же! Вместо этого надо руководить бессмысленным балаганом.

А мальчишка Клодель и эта новенькая Мари когда-нибудь сами придут к той же мысли. Не сейчас: они ещё слишком молоды и слишком гордятся тем, что им дана власть над чужими желаниями. Но спустя лет тридцать, может быть, даже меньше они всё поймут. Мсье Жиль и сам когда-то был таким: восторженным юным балбесом, верящим в чудеса.

Летучки в парижском филиале проходили в тесной пыльной комнате на втором этаже и назывались «собранием профсоюза». Остальные сотрудники «Макдоналдса» только посмеивались над этими сборищами, но сами в «профсоюз» вступать даже и не думали: мсье Жиль, приветливо приглашая всех новеньких присоединиться, выдвигал такие чудовищные требования, перечислял такие правила и обязанности, что всем становилось страшно и скучно.

На этот раз на «профсоюзное собрание» позвали только Машу, Али и Ахмеда — последние были в парижской команде Бойцами и напоминали профессиональных боксёров, которых показывают в телепрограмме «Бои без правил».

— Приступим поскорее, — кивнул мсье Жиль, поглядывая на часы.

Всякий раз, устанавливая защиту, Маша чувствовала себя обманщицей и притворщицей: ведь всем понятно, насколько она проигрывает Константину Петровичу. Но парижане не были знакомы с великолепным Цианидом, а её предшественник, старик Гийом, особым талантом не отличался: он был простым, обыкновенным хорошим работником.

— Поздравляю вас, ребята. После долгого перерыва наш город посетил шемобор, — сообщил мсье Жиль.

— Давайте приметы, и завтра его уже здесь не будет! — поигрывая мускулами, заявил Али.

— Как они быстро обо всём забывают, — добавил Ахмед. — Неужели начальство не предупреждает неразумных деток об опасностях, которыми полон ужасный город Париж?

— В каждом городе — свои опасности, — устало отвечал мсье Жиль и монотонно озвучил приметы и номер автомобиля, несомненно принадлежащего врагу.

Вероятно, шемобор был ещё совсем юным, верил в свою неуязвимость и потому обзавёлся достаточно приметным средством передвижения. Очевидцев поразил огромный тёмно-зелёный джип, покрытый узором из алых сердец — разбитых, целых, простреленных навылет стрелой амура, сердец, заштопанных суровой ниткой, сердец на замке, сердец с замочной скважиной посередине и так далее. К сожалению, эта боевая машина любви оказалась такой быстрой, что разглядеть приметы самого врага не удалось.

— Мы и шемобора мочканём, и тачку его перекрасим, — потёр руки Ахмед и направился к выходу. Али, улыбаясь, последовал за ним.

Парижские Бойцы не упускали случая покрасоваться перед Машей, стараясь вести себя так, чтобы не проигрывать в сравнении с Мариной и Галиной, но иногда (когда никого не было рядом) пытались вызнать секреты «великих Гусев». Можно подумать, у них были какие-то секреты! Да узнай Али с Ахмедом все уловки и хитрости этих милых старушек, им бы это никак не помогло. Важно ведь не «быть как Марина и Галина». Важно «быть Мариной и Галиной». А это доступно только им самим.

— Ты работала с настоящими легендами нашего цеха! — твердили парижские Бойцы. — Ты пожимала руки живым божествам!

Маша не знала, что на это отвечать: рядом с ними работает Жан, человек-батарейка, фонтан энергии, а они не замечают этого и думают о чужих героях, которых знают только по рассказам коллег.

У всех — свои кумиры. Не исключено, что Техники всего мира восхищаются именно Жаном (хотя Виталик почему-то ни разу о нём не упоминал). Интересно, как там Виталик? А Шурик? А Константин Петрович? Современные средства коммуникации творят чудеса не хуже самих мунгов, и первые несколько недель Маша активно переписывалась со всеми питерскими коллегами. Но переписываться, разговаривать, узнавать новости — это одно. А быть рядом, молчать об одном и заниматься общим делом, сталкиваться возле кофейного автомата и болтать о чём-то несущественном — совсем другое. Больше всего не хватало этого несущественного! Маша достала из кармана мобильный телефон и написала: «За столом сидел мужчина с лицом, похожим на гамбургер и ел чизбургер». А потом не мешкая, чтобы не передумать, отослала эту ерунду Константину Петровичу.

С каждым днём коммерческий директор Тринадцатой редакции всё меньше походил на элегантного молодого менеджера и всё больше напоминал монаха-отшельника, по какому-то недоразумению напялившего на себя костюм вышеупомянутого менеджера. Щёки его ввалились, глаза за стеклами очков блестели лихорадочным блеском, губы пересохли. Обычно только Наташе кое-как удавалось отвлечь этого подвижника от мыслей о работе и подсунуть исхудавшему Косте бутерброд, пирожок или хотя бы яблоко.

— Это что? — спросил он, с удивлением разглядывая ватрушку, от которой только что откусил половину. — Откуда оно здесь?

— Это — ватрушка, — пояснила Наташа. — Я купила пяток, когда бегала встречать курьера. Вкусно ведь, правда?

— Ммм... — ответил Константин Петрович. — Сколько с меня?

— Да нисколько, ерунда какая.

— Очень, очень вкусно!

— Теперь чайку? Или кофе? У меня даже вишнёвый сок есть! — подмигнула Наташа.

— Давай сок.

Когда в приёмной появился Лёва, на него никто не обратил внимания. Константин Петрович потягивал сок и доверительно рассказывал Наташе о своих трудовых подвигах, а та пыталась незаметно вложить ему в руку шоколадку.

— Мне нужно было вчера написать несколько деловых мэйлов. Я это обычно откладываю на вечер, но, чтобы не забыть, в течение дня создаю несколько пустых писем. Вставляю в адресную строку адрес, в тело письма — то, о чём надо написать и чего добиться. Но вечером меня переклинило. И я отправил эти письма серьёзным людям, ничего не дописывая и не изменяя.

— Ой! — даже присела Наташа, воображая масштабы трагедии.

— Ничего не ой! — вдруг гордо ответил Константин Петрович, почти машинально вырывая у неё из рук шоколадку. — Мне уже на все эти письма пришли ответы. И что самое поразительное — ответы положительные. На письмо с текстом «про Суздаль» пришёл ответ «согласен» — чёрта лысого я бы получил это согласие так просто, напиши я пространное просительное письмо. А кто-то уже подсуетился и разместил на «Хэдхантере» статью о новых тенденциях ведения бизнес-переписки. Приятно, когда тебя приводят в пример, знаешь ли!

— Сегодня вообще наш день, — решил обратить на себя внимание Лёва, — мне вот только что позвонил мой московский шеф.

— Так, мне надоел этот самодур, — объявил Константин Петрович, рубанув воздух шоколадкой, как саблей. — Наши прекрасные воинственные дамы, кажется, хотели съездить в Москву и поговорить с этим парнем лично? Думаю, им следует выписать командировку за счет компании.

— Не надо командировку, — ухмыльнулся Лёва, — они с ним вчера так поговорили, что он передо мной сам извинился. Понимаете, сам. Извинился. Очень вежливо. Только что звонил. Воды мне! Воздуха! Такого не бывает, потому что такого просто не бывает никогда.

Наташа достала из потайного ящика бутылку негазированной воды и протянула её Лёве. Затем легко выпорхнула из-за конторки, распахнула настежь окно. На улице отчётливо пахло весной — в этом не было уже никаких сомнений. Гулко процокали по асфальту (по сухому, серому, растрескавшемуся асфальту!) тонкие каблучки. Фальцетом каркнула ворона. Зашёлся в заполошном писке старый, видавший виды соседский автомобиль.

— Вот объясните мне, когда он снимет сигнализацию со своего тазика? — свирепо поинтересовался Лёва, — Он чё, правда думает, что кто-то рискнёт здоровьем и попробует угнать эту гнилую телегу? Да она же развалится на первом светофоре!

— Я думаю, что гнилая телега застрахована, — заявил практичный Константин Петрович, — и сигнализирует буквально следующее: «Граждане жулики! Не проходите мимо! Меня тоже вполне ещё можно украсть! Под этим невзрачным капотом бьётся пылкий и пламенный мотор». Жулики, конечно, не такие дураки, чтобы на это среагировать, но какой-нибудь особо нервный субъект вполне может не выдержать и оттранспортировать эту колымагу в сторону ближайшей свалки. А хозяину только и останется, что получить денежки. Кстати, если мы войдём в долю, то и риски будут меньше, чем...

Казалось, что коммерческий директор всерьёз готов вести переговоры с владельцем несчастного автомусора: он даже калькулятор достал из внутреннего кармана пиджака и принялся что-то подсчитывать.

Наташа покрутила в воздухе воображаемый руль и указала пальцем на Лёву, что, вероятно, означало: «А угонять-то придётся тебе». На что Лёва ответил вполне предсказуемо: указал пальцем на Константина Петровича, скорчил зверскую рожу и стукнул кулаком по воздуху, что следовало понимать как: «Да я его лучше прибью!»

К счастью, в кармане Цианида запиликал мобильный телефон. Получив от Маши SMS, он моментально забыл о своём оригинальном коммерческом предложении и немедленно телеграфировал в Париж: «А у нас под окном квакает „запорожец“. Думает, что если его поцелует „мерседес“ — то он превратится в прекрасную „феррари“».

— Всё так правильно, — пробормотал он через некоторое время, — так благостно, что я поневоле жду подвоха. В такие моменты очень своевременным бывает появление Зловещего Мертвеца с бензопилой или налоговой проверки. Хотя Зловещий Мертвец предпочтительнее.

— Зловещие Мертвецы не пользуются бензопилами! — наставительно сказала Наташа, как будто она целыми днями только и делала, что общалась с подобными персонажами и прекрасно изучила все их повадки.

— А чем же они мочат живых? — удивился Лёва. — Голыми руками, что ли, душат? В смысле — голыми костями?

— Никто никого не душит! — рассердилась Наташа. — Такие большие мальчики, а верят во всякие глупости. Мёртвые не могут причинить зла живым!

— Откуда в тебе такая уверенность? — поинтересовался Лёва. — У мёртвых, будь спокойна, возможностей побольше, чем у нас.

— У мёртвых нервы железные. Их так просто не достанешь! — важно сказала Наташа.

— Нет у мёртвых нервов, потому живые их достать неспособны в принципе, — высказал своё компетентное мнение Константин Петрович. — Мы для них даже не мошки, мы — микроскопические бабочки, которые машут себе крылышками и думают, что представляют собой что-то значительное.

— Микроскопические бабочки, как это трогательно! Такие нежные, прозрачные... — всплеснула руками Наташа.

— Звучит как название какого-то внутреннего паразита, — ввернул упрямый Разведчик. — Всё равно меня такой ответ не устраивает. Допустим, я их не способен достать, о’кей. А если им приспичит меня кокнуть? Не в состоянии аффекта, а по здравому расчёту?

— Приспичит — найдут способ, чтоб ты сам себя ухлопал, — страшным шепотом сказал Константин Петрович. — Зачем им руки марать?

— Я вижу, вам нечем заняться, если вы обсуждаете такие скучные вещи, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос Даниила Юрьевича. Появления шефа не ожидал никто. Скользкие темы, касающиеся посмертного существования, питерские мунги старались при нём не обсуждать: вдруг ему это неприятно?

— Понимаете, сегодня всё так хорошо складывается... Просто подозрительно хорошо! — признался Константин Петрович.

— Что для разнообразия хочется накликать на свою голову что-нибудь плохое. Понимаю, — кивнул шеф. — У вас, как я заметил, появились вопросы? Задайте их мне и отправляйтесь работать.

— Кстати, работать! — приободрился Константин Петрович, привычно отреагировав на знакомый раздражитель.

— Но сначала — вопросы, — не отставал упрямый Лёва. — По-моему, присказка о том, что мёртвые не могут причинить зла живым, выдумана живыми, чтобы меньше бояться.

— Совсем наоборот, — покачал головой Даниил Юрьевич, на всякий случай выставляя защиту, — её выдумали мёртвые, чтобы люди после смерти не отправлялись обратно — мстить. Впрочем, эта присказка была так хорошо придумана и так убедительно повторена многими поколениями умерших, что в конечном итоге превратилась в заклинание. И мы действительно не можем — да и не хотим по большей части — причинять вам физический или материальный вред.

— Материальный? — потёр руки Константин Петрович. — Прекрасное уточнение.

— Под «материальным вредом» я имею в виду не отъём и растрату денег. Нормальному мертвецу деньги без надобности. Ну, а ненормальные — которые над златом чахнут — ограничены в своих действиях. Не полезешь в их дивный садик — не напугают до смерти. Кстати, хорошо, что вы о мертвецах вспомнили. На нашей территории была замечена парочка шемоборов второй ступени. Причём, как сказал Кастор, один точно вторая ступень, а вот при нём какой-то странный тип, как будто одна нога уже на второй ступени стоит, а другая ещё на первой. Вреда от них не будет, но Кастору не нравится, что заявились они как раз теперь, когда у нас появилось дело... Вы понимаете какое. Я предупрежу Марину с Галиной, но и вы на всякий случай будьте начеку.

— Неспроста эти шемоборы появились! — покачала головой Наташа. — Не зря я сегодня видела двух голубей, клюющих возле ларька шаверму. Видимо, это был знак.

— Это были просто голуби, клюющие шаверму, — покачал головой Даниил Юрьевич. — Не пытайся искать тайные знаки там, где их нет. К тому же если ты не умеешь их читать, то зачем они тебе сдались? Несколько столбиков иероглифов на упаковке рисовой лапши многое расскажут об этой лапше? Можно пофантазировать, но прочитать — нельзя, если только ты не знаешь языка. Кстати, а что это за символ вырос у нас вон там, в углу, рядом с побегом лимона?

— Это — чайное дерево! — с гордостью отвечала Наташа. — Мне ребята посоветовали посадить чаинки и поливать их остатками чая.

— И что, неужели сработало? — с удивлением спросил Лёва.

— Как видишь, — снисходительно улыбнулась Наташа.

Даниил Юрьевич подмигнул ей, снял защиту и прошёл сквозь стену в коридор.

Никто, кроме шефа, не знает о том, что Наташа умеет превращать бумагу в живые деревья. На этот раз она прихватила с собой буклет из чайного клуба, куда водил её очередной безнадёжно влюблённый однокурсник, и, пока в приёмной никого не было, превратила небольшую брошюрку из плотной бумаги в крохотный кустик... «Посмотрим, что за чайное дерево у нас тут вырастет», — подумала она, потирая руки.

Весь день Виталик выдумывал причины не приходить в этот двор, не прятаться за деревом и не сверлить взглядом окно Вероникиной кухни просто потому, что... Ну, во-первых. А ещё во-вторых. Наконец, в-третьих! И так далее! И тому подобное! Он придумал целых двадцать распрекрасных, основательных и разумных причин, он договорился с пятью разными компаниями и тремя проверенными подругами, но почему-то после работы, вместо того чтобы спуститься в метро, отправился на остановку маршрутного такси, которое привезло его к тому самому дому. К которому не надо было — ну, и так далее. Компании вполне обойдутся без него, а вот подругам пришлось наскоро что-то соврать при помощи SMS. «Обещаю, — пробормотал Виталик, пряча телефон за пазуху, — обещаю извиниться перед всеми лично. Обещаю сделать им что-нибудь очень-очень хорошее. И обещаю впредь не обещать больше, чем смогу сделать!»

Вероникино авто стояло под навесом, в кухонном окне действительно горел свет, дерево (то ли дуб, то ли тополь, а может быть, липа, каштан или клён — скорее бы уже листочки вылезли на нём) стало молчаливым единомышленником, спрятало и укрыло спятившего Техника от посторонних глаз.

Через некоторое время Виталику на голову что-то капнуло. «Ну, спасибо вам, добрые голуби, символы мира, за такую подлянку! Какой мир — такие и символы», — в сердцах подумал он, вытирая волосы ладонью. Но вскоре капнуло ещё раз и ещё. Начинался дождь, причём нешуточный.

Зачем таскать с собой зонтик, Виталик не понимал никогда — всегда же можно где-нибудь спрятаться, переждать буйство природы, — и потому сейчас он заметался в поисках крыши над головой, и не нашёл ничего лучше, чем присоседиться к автомобилю Вероники.

Так бы он и пересидел дождь в компании равнодушного четырёхколёсного красавца и вернулся к созерцанию кухонного окна, если бы Вероника не вспомнила о том, что оставила ноутбук в машине и не спустилась за ним вниз. Естественно, в удобном и прочном дождевике — не тот она человек, чтобы промокнуть за здорово живёшь, а потом лечиться от унылого насморка.

— В чём дело? — спокойно спросила она у Виталика, столкнувшись с ним нос к носу.

Не обладавший её выдержкой Техник от неожиданности отпрыгнул в сторону, прямо в лужу — самую грязную и глубокую.

— Нельзя же так людей пугать! — заискивающе улыбнулся он. — Как вы внезапны!

— А... это вы. Добрый вечер. У вас же вчера, кажется, на голове были дреды.

— У кого, у меня? — переспросил Виталик, осторожно дёргая себя за волосы. — Не было.

— Странно, — пробормотала Вероника, приглядываясь к промокшему до нитки Технику. — Ну, возможно, вчера вы забыли причесаться.

— Наоборот, это мне сегодня волосы дождём прибило.

— Своеобразный способ укладки. Вы ради этого сюда пришли и теперь здесь стоите? Я вам мешаю?

Дождь слегка поутих, но нужно было срочно выкручиваться.

— Нет, что вы, совсем не мешаете. Я как раз захотел на вашей машине покататься, — ляпнул Виталик первое, что пришло ему в голову.

— И решили угнать её? — с некоторым удивлением и даже, кажется, обидой в голосе спросила Вероника.

— Что вы, какое угнать! Я водить-то не умею. Прав у меня нет, но дело не в правах. Я за рулём ни разу не сидел — вот верите? А дело то в том, что у нашего шефа есть автомобиль. И неслабый такой — «бентли», знаете, да? Конечно, знаете.

Дождь снова пошёл в полную силу.

— Ну и вот, шеф говорит нам: ребята, моя тачка — в вашем распоряжении. Давайте хоть всем доверенность сделаю, вперёд. Но только двое вняли его словам. Лёва — ну, у него и до этого были права, а толку-то? Он никогда не знает, когда его выпить потянет. Вот, а Константин Петрович — тот да, выучился и ездит.

К дождю прибавился сильный ветер.

— Константин Петрович ездит на «бентли», и это не его автомобиль? — с восхитительной холодной иронией в голосе уточнила Вероника.

Виталик представил, как под ним разверзается земля и он проваливается глубоко-глубоко, километра на два вниз, и больше никогда не выбирается на поверхность. Как можно было так оплошать? Ведь Вероника училась вместе с Цианидом. О, небеса, отчего вы не обрушились на эту бестолковую голову и не расплющили её несколькими минутами ранее?

Ветер усиливался. Дождь начал хлестать наискосок. Техник промок и продрог, но это было и к лучшему, потому что, если очень повезёт, он подхватит воспаление лёгких и умрёт, что всяко лучше, чем переживать этот позор раз за разом, вспоминая, как он произнёс злополучную фразу про Константина Петровича на «бентли». Она, конечно, всё поняла. Вернее, она подумала, наверняка подумала, что они с Цианидом нарочно всё это подстроили, чтобы посмеяться над ней. Девушкам часто приходят в голову подобные нелепые идеи, так что сейчас, вот сейчас, она отвесит ему пощёчину, и на этом всё будет кончено.

— А в подчинении у него сколько человек? — спросила Вероника.

— У кого? — удивлённо уставился на неё Виталик. Кажется, его ещё не бьют.

— У Константина Петровича, — терпеливо повторила Вероника, — который ездит на машине шефа.

Кажется, она ничего такого себе не подумала. Мало ли в жизни совпадений!

— А... сейчас. Ну, семь. Не считая фрилансеров всяких .

— Прелестно, — сказала Вероника и самодовольно улыбнулась.

Рублёв, бедняжка, пытается произвести выигрышное впечатление на бывших однокурсников. Семь человек! Машина шефа! Просто смешно! Видимо, решил потихоньку сменить работу и прощупывает почву.

То, что случайный знакомый работает с «бедняжкой Рублёвым», нисколько её не удивило: иногда в жизни случаются совпадения, но это ровным счётом ничего не значит. Во всяком случае, не стоит видеть за простыми совпадениями что-то большее.

Дождь закончился внезапно, как будто кто-то наверху плотно закрутил кран. Ветер утих, и стало как-то даже вполне сносно.

— Ну, куда поедем? — через некоторое время спросила Вероника.

Ветер подул с новой силой, пытаясь то ли высушить, то ли растрепать злополучную Виталикову шевелюру.

— В такую погоду лучше всего поехать в кино, — уверенно ответил он.

— В «Аврору», — уточнила Вероника. — Как раз успеем на девятичасовой сеанс.

Когда автомобиль бесшумно тронулся с места, дождь, поднакопивший силёнок, ливанул снова.

Они сидели рядом и смотрели очень смешной фильм. В самых убойных моментах Виталик чуть не падал со стула от хохота. Вероника два или три раза одобрительно хмыкнула. За весь сеанс они не перекинулись ни единым словом: Вероника, кажется, не имела такой привычки, а Виталик чувствовал, что в данной ситуации его остроумнейшие комментарии будут более чем неуместны.

Когда фильм закончился, Невский уже успел покрыться тоненьким белым покрывалом. От дождя с ветром не осталось и следа: снова было тихо, прозрачно и ниже нуля. Лужи подмёрзли, и нужно было внимательно смотреть себе под ноги, чтобы не упасть.

— Спасибо за компанию, — сказала Вероника, улыбнулась уголками губ и направилась к своему авто. Это означало: «Провожать меня не надо». Виталик и не провожал — интересно, как бы ему это удалось? Долго бежать за автомобилем по проезжей части он бы не смог, а как ещё может провожать прекрасную даму безлошадный рыцарь?

Снова похолодало, и опять наступила зима. Как будто Вероника машинально сняла с полки прозрачный шар с заключённым в него миниатюрным городом Петербургом, встряхнула и поставила на место, а на город теперь падает и падает снег. А она даже не обернулась, даже не полюбовалась делом рук своих. Зато Виталик налюбовался им сполна. Настырные снежинки падали и падали сверху, прилипали к стёклам очков, чтобы получше разглядеть этого неудачника, а одна даже, возомнив себя осколком зеркала Снежной королевы, попала Технику прямо в глаз.

В кармане завибрировал телефон. «Ты заснул, что ли? Почему опять снег?» — писала Галина Гусева. «Я умер. И снег теперь будет всегда!» — написал он в ответ. Кажется, Вероника отшила его насовсем.

«Умер ты или не умер, а если завтра нам антивирус не обновишь, то так умрёшь, что надолго запомнишь!» — пригрозила Галина Гусева.

Ну понятно. Этой — антивирус, Лёве — контакты на всех устройствах синхронизировать, потом ещё что-нибудь всплывёт. Гумир, конечно, тут же сделает вид, что он выше этого, ну и ладно. Будет ещё время придумать новые двадцать причин не приходить вечером под это самое-самое яркое в городе окно.

День четвёртый

Шурик вышел из метро и поёжился: кажется, зима, оправившись от поражения в правах, решила восстановить их если не навсегда, то хотя бы на два года вперёд. Вчерашний снег успел растаять и смёрзся в ледяную корочку, воздух стал сырым и пригодным для дыхания разве что человеку-амфибии. Очень морозоустойчивому человеку-амфибии. Размышляя о превратностях погоды и дыхании человекообразных амфибий, погружённых в условия города Санкт-Петербурга, Шурик продолжал стоять возле выхода из метро, покуда в спину ему не врезался проворный пассажир.

— Да что ж ты растопырился на дороге! — вместо «извините, пожалуйста, что я вас толкнул» рявкнул тот.

— Извините, пожалуйста, что я растопырился у вас на дороге, — ответил Шурик, повернулся к грубияну лицом и с удивлением признал в нём Виталика — сонного, хмурого, близоруко щурящегося и пытающегося протереть очки краешком уже успевшего пропитаться влагой шарфа.

Теперь пассажирам пришлось обходить не одного, а сразу двух застывших на морозе истуканов.

— Ты что-то рано, — покачал головой Шурик. Если бы у него сейчас была при себе волшебная палочка, исполняющая одно-единственное желание, то он, не задумываясь, пожелал бы Технику большую чашку горячего крепкого кофе. Но волшебной палочки у него не было.

— Да и ты что-то рано, — куда более дружелюбно произнёс Виталик. Он понял, что Шурик, будь у него при себе волшебная палочка, пожелал бы ему много кофе. К тому же ему всё-таки удалось кое-как протереть очки.

— Мне надо с шефом поговорить, — признался Шурик .

— Опа. Вот и мне тоже. А что у тебя?

Виталик, когда это необходимо, вполне неплохо может держать защиту. Только не слишком долго и не особенно часто. Он даже кое в чём превосходит своего гениального ученика Константина Петровича. По правде говоря, только в одном: без слов понимает, когда следует выставлять эту самую защиту. Вот и сейчас понял и, не дожидаясь просьбы со стороны Шурика, ударил пальцем о палец.

— Ага, спасибо, — улыбнулся тот, — давай-ка только ходу прибавим, а то дубак такой, что я сейчас запою со всей дури «Ой, мороз, мороз», и пусть меня потом госпитализируют на Пряжку. А я и так иду сдаваться.

— Ты спятил? — с интересом спросил Виталик.

— Нет. То есть да, сразу после рождения, но к делу это не относится. Просто я не справляюсь с моим клиентом.

— С вундеркиндом, что ли?

— С Аликом.

— С Аликом, надо же! Понимаю. Мало удовольствия возиться с этой тряпкой.

— Он не тряпка. Понимаешь, нам с ним есть о чём поговорить. Он умеет слушать, представляешь?

— Ох, ничего ж себе! Вот это талант, я понимаю! Он не только умеет говорить басом, он, почтеннейшая публика, ещё и слушает! Затаите дыхание, обнажите головы. Впервые на арене — слушающий мальчик.

— Ты ведь всё понимаешь, я вижу.

— Он видит! Видит меня насквозь. Везёт мне нынче на таланты! Ну, допустим, я понял. Этот Алик или как там его — не конченый лузер, а вполне наш чувак, так? Ну и что. Мало ли таких чуваков. Со мной, к примеру, тоже можно поговорить. Я не только выслушаю, я ещё и защиту поставлю.

— Выслушаешь. И даже вопросы задашь наводящие. Для чего ты их, кстати, задаёшь всё время?

— Ну как? Чтобы узнать что-нибудь интересное. О тебе, ну и вообще.

— Вот. А этот Алик так задаёт вопросы, что я сам узнаю о себе что-то интересное. Ну и вообще.

— Здорово. А Вероника вот никаких вопросов не задаёт. У неё на всё заранее готовы ответы. А если эти ответы тебе не нравятся, то она посмотрит так, что думаешь: лучше бы я пропал. Но я от одного такого её взгляда именно что пропал. И теперь мне уже дальше некуда пропадать.

— Прими мои поздравления. Это, кажется, то, что наш Константин Петрович называет работой в удовольствие?

— Не с чем поздравлять. Это не работа. И не удовольствие. Это какая-то бесперспективная попытка усидеть на двух стульях. Сижу я на этой разъезжающейся под моей задницей конструкции и всё ещё думаю о том, что моя главная цель — чтобы Веронике было хорошо, а лучше — чтоб прекрасно ей было. И оп — незаметно так подменяю понятия. Думаю уже не о том, чтобы ей было хорошо. А о том, как бы ей могло быть хорошо со мной. А потом даже о том, как мне было бы хорошо с ней.

— Конечно же, не спрашивая её мнения?

— Конечно. Ещё чего — спрашивать. Моё дело — нафантазировать с три короба, настроить воздушных замков, а потом садануться мордой о жёстокую реальность. Круто мне вообще, да?

— А вот Алику, похоже, очень нужно приложиться лицом об эту самую реальность. Чем жёстче, тем лучше. Встряхнуть его надо для того, чтобы он побежал и сам привёл свою жизнь в порядок и сделал себе хорошо. Только сперва я должен сделать ему плохо. А я не могу.

— Плохо? Это я запросто. Я бы сейчас всему человечеству сделал плохо. Кроме Вероники. Хотя самый простой способ подгадить человечеству — это как раз испортить ей настроение. Но она и без меня справилась — видишь, как погода опять изговняклась? А я... да ну, ладно, перебешусь и через пару дней буду как новенький. Только бы не видеть её хотя бы неделю.

— Вот же злобная стерва! — с уважением и даже некоторой опаской сказал Шурик.

— Неправда! — вскинулся Виталик. — Она хозяйственная, домашняя и очень нежная. Просто у неё всё в порядке с чувством собственного достоинства. Она совсем не такая, как твой слышащий приятель Алик, размазня и неудачник.

— Алик — не размазня. Он умный, интересный, но очень несчастный. Только я с ним не справляюсь.

— Слушай, вот и я не справляюсь! Может — обмен? И шефу ничего не скажем? Кстати, ну так, прикола ради, ты не знаешь, где мы с тобой оказались?

Если устроить соревнование по спортивному дезориентированию «Кто первый заблудится в знакомом городе», то Шурик и Виталик дадут всем остальным фору, а если они объединятся в команду, то их и вовсе придётся снять с соревнований: и так ясно, что эти парни победят, то есть заблудятся через минуту после того, как будет объявлен старт.

Погрузившись в обсуждение своих непростых клиентов, эти двое отклонились от знакомого маршрута и неожиданно оказались неизвестно где.

— Это, может быть, Лиговка? — осторожно предположил Шурик, опасливо глядя по сторонам.

— Фиговка! Без малейшего понятия. Может, и Весёлый Посёлок.

— Я думал, ты меня ведёшь.

— А я думал, ты — меня.

В панике друзья завернули за угол, пробежали пару сотен метров по внезапно опустевшему переулку, и вдруг — о чудо — увидели людей, вооружённых картой города!

— Помогите нам, дяденьки, мы заблудились! — жалобно, почти хором, воскликнули мунги и, сбрасывая на ходу защиту, обгоняя друг друга и оскальзываясь на молодом льду, побежали навстречу чудесным незнакомцам.

Обладатели спасительной карты оказались итальянскими туристами, но благодаря великому могучему упрощённому английскому языку, хорошо подвешенному у всех участников беседы, добрые иностранцы быстро поняли, в чём дело, и показали дорогу бестолковым местным жителям.

На прощание Виталик бодро помахал им рукой и брякнул, что, мол, если будете у нас в Киеве — непременно разыщите нас, уж мы-то вам устроим экскурсию.

— Это чтобы не опозорить родной город, — пояснил он оторопевшему Шурику.

Они завернули за угол и тут же увидели подворотню, ведущую в Мёртвого Хозяина Двор. Кодовый замок, некогда «исправленный» народным умельцем (предположительно — самим Виталиком), по-прежнему откликался на любые цифры. Виталик дьявольски шмыгнул носом и трижды нажал на цифру «6». Калитка со скрежетом распахнулась.

— Сухари записала?

— Два раза уже!

— Гречу?

— Да у нас три мешка. Зато овсяные хлопья почти закончились.

— Вот. Пиши хлопья. А мыло?

— Так мы же порошка вчера купили.

— Да не хозяйственное, а детское. Ну чтоб есть.

Галина Гусева любит — по старой крысиной привычке — погрызть что-нибудь несъедобное, с точки зрения обычного человека: свечной огарок там, мыло (без ароматических добавок), масляную массажную плитку. Марина предпочитает сухари и семечки, но слабости старшей сестры уважает и даже, можно сказать, потакает им.

По утрам боевые старушки, совсем как обычные бабушки, составляют список покупок, которые надо сделать по пути с работы. Правда, обычные бабушки на работу, как правило, не ходят. А если и ходят — то не для того, чтобы убивать там людей. Хотя много ли мы знаем про обычных бабушек? Приглядитесь к ним на улице: возможно, они собираются захватить власть над миром.

Несколько дней назад сёстры Гусевы заволновались: в городе как будто пахло негодяями Колей и Мишей. А временами и проклятым Студентом. «Нюх теряю, старая становлюсь, скоро сдохну и улечу неизвестно куда», — мрачно думала Галина. «Излишняя подозрительность — первый признак возрастных изменений как у крысы, так и у человека», — размышляла тем временем Марина. Словом, не слишком радостное было у них настроение. Всем коллегам довелось испытать его на себе, и даже московскому пиардиректору, Лёвиному непосредственному начальнику, перепало немного любви и ласки.

Однако вчера вечером всё разъяснилось: в городе действительно снова появились шемоборы второй ступени. Сразу двое.

— Знаешь, а я троих почуяла, — призналась Марина.

— Я тоже. Тех двух гадов, которых вроде выгнали. И Студента ещё.

— Вот-вот. Выгнали-то их выгнали. А может, и не выгнали. Пока не увидим — не поймём.

В самом деле, кто их, шемоборов, разберёт, вдруг у них положено особым образом награждать всякого, кто нарушит законы мирового равновесия? Трофим Парфёнович, конечно, знает гораздо больше, чем простые Бойцы, но как бы ни был он мудр, а всё-таки он — мунг, и думает он, как мунг, а вовсе не как шемобор.

Марина с Галиной были единственными сотрудниками Тринадцатой редакции, не знавшими, что их ждёт после смерти. Если все остальные познали радость общения с Кастором и Трофимом Парфёновичем и на их примере увидели, что отдыха не предвидится даже на том свете, то с сёстрами Гусевыми всё было несколько сложнее. Никто не мог предсказать заранее, на какой именно «тот» свет они попадут и будет ли он действительно тот, который им нужен, тот, на котором они снова встретят всех своих коллег, теперь уже перепрыгнувших на следующую ступень. Может статься, что они, по праву рождения, отправятся вслед за всеми крысами этого мира и там останутся навсегда или на бесконечно долгое время. А если и не останутся, то вновь родятся крысами, может быть, декоративными, а может, и уличными, но — и в этом заключается особый ужас — начисто забудут о том, что они когда-то были людьми.

Сёстры Гусевы, как и все прочие Бойцы, не боялись смерти. Причём не боялись её демонстративно, отчаянно, потому что в их случае смерть действительно могла стать окончанием всего. Была, конечно, малюсенькая надежда на то, что в крысиный ад отправятся — по заслугам своим — изгнанные из шемоборов Коля и Миша, но теперь и эта надежда исчезла: два шемобора второй ступени — это наверняка они и есть. А значит, их простили и пустили обратно, ну а они, по гнилой своей сущности, явились не запылились, чтобы посмеяться над жертвами своего чудовищного эксперимента. И тогда выходит, что Марине с Галиной просто жизненно необходимо изловить и уничтожить хотя бы проклятого Студента. Не для того, чтобы украсть его человечью смерть — одну судьбу на двоих не поделишь, как ни пытайся. А для того, чтобы, умирая, знать и чуять: хотя бы один должок оплатить удалось. Кровью конечно же — деньгами ведь сыт не будешь, даже засаленными, бумажными. Невкусные они, эти деньги: Галина с Мариной пробовали, и поняли, что лучше менять эти бумажки на сухари, зерно и стеариновые свечки. Ну и на более забористые вещества — тоже.

В приёмной было тепло и уютно. Пахло свежесваренным кофе и липовым цветом, хотя погода на улице, мягко говоря, не располагала к цветению лип, да и лип поблизости не было. Виталик и Шурик принюхались и направились к стоящим в углу вешалкам, чтобы поскорее снять с себя верхнюю одежду.

— Надо же, и ты сегодня рано подорвался! — улыбнулась Шурику Наташа.

— И я! — заявил о себе Виталик. — Я тоже, между прочим, подорвался сегодня рано.

— Тебя-то было слышно с середины лестницы. Причём не только то, что ты говоришь, но даже то, как ты размахиваешь руками.

Виталик с опаской поглядел на свои руки: вроде бы, трещотки к ним никто не привязывал, и колокольчики тоже — ну, ладно, слышно так слышно, ему нечего скрывать, он — человек честный.

— Ты тут, кстати, не видела подзарядку от моего мобильного? — спросил через некоторое время этот честный человек, на всякий случай засовывая руки в карманы. — Потерял на днях, а где — понятия не имею. Вчера все кабинеты обошёл — нашёл десять подзарядок для самых разных гаджетов, но моей там точно не было.

— А дома искать не пробовал? — поинтересовался Шурик.

— Дома! Скажешь тоже! Если я отправлюсь в поисковую экспедицию в недра своего шкафа, то вернусь лет через двести. Ну что, по кофе — и приступаем к делам ?

— Приступайте, — милостиво разрешила Наташа, — только сперва к шефу загляните. Он просил вас к нему обязательно зайти. Вместе или по отдельности, но вместе — даже лучше. Я ещё сказала ему, что такое счастье случается обычно не раньше обеда — чтобы вы оба были в доступе.

Дверь в кабинет Даниила Юрьевича, послушная волшебному слову (а Шурик вообще ни одну дверь без «пожалуйста» не открывает), распахнулась, будто только этого и ждала. А может, и ждала — наверняка шеф и её предупредил о том, кто ему сегодня особенно нужен.

— А я думал, ты в Киеве, экскурсии по городу водишь, — поприветствовал Виталика Даниил Юрьевич.

Откуда, ну вот откуда он узнаёт такие подробности?

— Как экскурсовод я не очень востребован, — заискивающе улыбнулся Техник, — так что я тут побуду, можно?

— Можно. Что у нас с погодой? — безо всякого перехода спросил шеф, ударяя пальцем о палец.

— С погодой пока плохо. Но мы решили поменяться, и тогда всё будет хорошо! — заявил Шурик.

— Поменяться чем? — с интересом оглядел его Даниил Юрьевич. — Головами? Одеждой? Вкладышами от жвачки? А с кем? Со мной? С антиподами? Или сразу с самою погодой?

— Друг с другом. Я возьму на себя Веронику, а он разберётся с Аликом Ореховым.

— Ага, щас, — с неожиданными дворовыми интонациями воскликнул Мёртвый Хозяин, — так я вам и разрешил. По-моему, всё происходит так, как оно и должно происходить: медленно и неправильно, как завещал великий классик. Значит, оба вы на верном пути. Пусть всё идёт, как идёт.

— А если оно не идёт? Если на месте топчется?

— Костя... Тьфу, Виталий, ты-то хоть не будь таким твердолобым, мне есть с кем вести терминологические споры, а ты всегда выступал в более лёгком жанре. Тебе кажется, что оно топчется. А оно — идёт. Просто у него такая походка — не быстрая и притоптывающая. Это ведь только ты несёшься вперёд, опережая собственные ноги. Если тебе кажется, что кто-то или что-то топчется на месте, попробуй хоть на минуту остановиться и подумать о чём-нибудь другом. Сам не заметишь, как тебя догонят. Так, Шурик, а ты почему решил бросить носителя? За тобой такого раньше не замечалось.

— Да просто этот Алик какой-то... нетипичный. В нём больше от живого человека, чем от носителя. Хочется с ним дружить на равных...

–– Ну-ну, продолжай. Чем же этот Алик такой человеческий?

— Он понимает меня, как никто другой. Он даже поверил, что мне интересен он сам, а не его звёздное прошлое. И то, что я должен ударить его в спину...

— А ты должен? Правда, должен?

— Мне придётся лишить его всех иллюзий. Потому что он так до сих пор и верит в то, что в один прекрасный день прилетит вдруг продюсер в золотом лимузине и подпишет мощнейший контракт. И он снова станет звездой. А этого не будет, да ему ведь совсем не этого хочется.

— Знаешь, если он, как ты говоришь, понимает тебя, как никто другой, — задумчиво произнёс шеф, — то поймёт и то, что это не предательский удар в спину, а дружеское похлопывание по плечу. А если не поймёт — то, значит, ты в нём ошибся, и дружбы между вами всё равно бы не вышло. Ну что, больше нет вопросов? Тогда оба свободны.

— У меня есть один вопрос, — тихо сказал Виталик, — раз уж я всё равно тут...

— А у меня нет вопросов. Пойду я тогда злодействовать, что ли, — отступил к двери деликатный Шурик и тихо, почти на цыпочках, вышел из кабинета шефа.

— Присаживайтесь, пациент. Доктор Пантелеймонов слушает, — сказал Даниил Юрьевич, когда дверь закрылась. — Только вынь, пожалуйста, руки из карманов, а то мне мерещится, что ты там фиги крутишь. Сам не понимаю, почему меня это так заботит, — ну фиги себе и фиги.

Виталик послушно присел на краешек стула рядом с рабочим столом шефа, положил руки на колени и быстро заговорил, стараясь поскорее, пока не пожалел и не передумал, высказать то, что его давно уже тревожило и не оставляло в покое:

— Доктор, я в растерянности. Иногда мне кажется — да, собственно, и не иногда, а всегда, когда я об этом думаю, — что все, кроме меня, были самой судьбой выбраны для того, чтобы оказаться в мунгах. У каждого — особая история. Каждый предчувствовал своё предназначение. Каждого судьба вела и готовила, обучала и наставляла. А я такой — хопа, здравствуйте, вам не нужен Техник? Я, правда, не знаю, что это такое, но всё равно — Техник не нужен? Как будто я примазался по ходу дела, вскочил в отправляющийся поезд и еду зайцем на случайно освободившемся месте.

— Случайных свободных мест не бывает. Зато бывают неблагодарные мальчишки, и ты — один из них. Представь-ка на секундочку вот такую картину: судьба взяла тебя за ручку, купила тебе на вокзале билет, помогла донести чемоданы и усадила на твоё место в купе. Ах да, ещё платочком вслед помахала. Что бы ты тогда говорил? Что сам не пошевелил и пальцем ради того, чтобы достичь цели, что тебе просто повезло чуть больше, чем кому-то, может быть, куда более достойному? Так ведь?

— Да, но... Нет, я понимаю, прекрасно понимаю, что мне как раз очень повезло, что я оказался здесь, — покачал головой «неблагодарный мальчишка», — но это не мешает мне время от времени ощущать себя самозванцем.

— Для самозванца ты уж как-то слишком боек.

— Приходится. Надо же втираться ко всем в доверие.

— Н-да... Надо, конечно, было дать тебе шанс самому до этого додуматься, но вижу, ты всю отпущенную тебе природой умственную энергию тратишь на то, чтобы втираться в доверие. Этак ты никогда не поймёшь, что самозванцев у нас нет. Если ты попал сюда и прижился — значит самой судьбой был предназначен для этой работы. Самозванцев всегда быстро разоблачают. Особенно если они так неуклюже втираются в доверие.

— Тогда почему у меня опять ничего не получается? Вот вроде иду я к своей цели, двигаюсь вперёд, но как-то криво. То влево, то вправо, зигзагами. Как будто от врагов уворачиваюсь. Кажется, что я так вообще никогда ничего не достигну.

— Только так ты достигнешь всего, что необходимо. Ты видел когда-нибудь ручей с прямым руслом? Вряд ли. Он прокладывает себе путь, виляя и петляя. Повернул чуть влево, собрался с силами и продвинулся вперёд, свернул немного вправо, отдохнул — и снова вперёд. Только искусственно проложенные каналы могут похвастаться прямым руслом, да и те норовят тайком подгрызть берег там, намыть песка здесь. А искусственные каналы в твоей терминологии — это как раз самозванцы, к которым ты решительно не хочешь иметь никакого отношения.

— А... Ну да... А как насчёт канала Грибоедова? — ухмыльнулся Виталик. — Он ведь такой... не слишком прямой.

— Знай и люби родной город, — наставительно произнёс Даниил Юрьевич. — Начни хотя бы с изучения его истории — и тогда ты, как по волшебству, перестанешь плутать даже в незнакомых переулках. Канал Грибоедова, он же — Екатерининский, в молодости был известен всем как речка Кривуша, названная так — угадай почему!

— Наверное, потому, что она просто текла себе и текла и не думала о какой-то там цели. Я так не могу. Мне всегда надо видеть, куда я иду.

— Тогда просто почаще смотри себе под ноги, — изобразив на лице утомление пополам с негодованием, сказал шеф и потянулся к телефонной трубке: разговор был окончен.

Слегка оглушённый, Виталик поднялся с места, сделал шаг в сторону двери, ещё один и ещё. Потом посмотрел себе под ноги и замер от удивления. Интересно, что здесь делает злополучная подзарядка от его мобильного? Почему она валяется на полу в кабинете Даниила Юрьевича? Ну, что бы она тут ни делала, а теперь она снова в надёжных хозяйских руках.

За время своего безответного служения интересам Зелёных хвостов и лично Ингвара Эрикссона, Дмитрий Олегович постепенно свыкся с мыслью, что за всё в этой жизни (и после) надо платить. Поэтому ранний подъём под бодрые выкрики сумасшедшего жаворонка Соколова он воспринимал как плату за крышу над головой, вкусную дармовую кормёжку, одежду, пусть не слишком подходящую ему по стилю, но тёплую и удобную, и, конечно, за свободу. Свободу выходить на улицу, спускаться в метро, проезжать произвольное количество остановок, выходить на поверхность, садиться в троллейбус, выставлять защиту и обманывать бдительного контролёра, катаясь, как в детстве, зайцем, идти по улице, вдыхать морозный воздух, перебегать дорогу в неположенном месте.

Возле подъезда, в котором обретались шемоборыизгнанники, висела доска объявлений с пёстрыми обрывками разноцветных листовок, похожая на политическую карту мира.

Поверх карты было прилеплено написанное от руки объявление о продаже квартиры в этом доме. Вчера его здесь не было — видимо, Коля и Миша решили использовать все возможности. Что очень кстати. Возможность уже идёт к ним, поднимается по лестнице, нажимает на кнопку звонка.

— Кого вам?

— Того, кто повесил на улице объявление о продаже квартиры.

— А что такое? Имею право!

— Я покупатель.

— А... в этом смысле. Заходите. Рано-то так чего?

— Не хочу, чтобы кто-нибудь меня опередил.

— Да кому оно... А... ну смотрите, я вам мешать-то не буду.

Сказав это, Коля повернулся к покупателю спиной и шаркающей походкой побрёл по коридору в сторону кухни.

Дмитрий Олегович постоял некоторое время в коридоре, поглядел на расставленные по углам пыльные искусственные цветы в аляповатых пластмассовых вазах, подивился тому, что кто-то по доброй воле украшает своё жилище подобными артефактами, и двинулся вслед за хозяином.

Коля и Миша, не ожидавшие, что он присоединится к ним так скоро, только-только наполнили по первой утренней рюмке, успели чокнуться, выдохнуть, да так и застыли со своими стограммами в руках.

— Коллега, — первым обрёл дар речи Миша, — садитесь.

Коля только глазами хлопал: и как он сразу не признал в этом «покупателе» шемобора? Совсем, видно, чутьё потерял.

— Я сжульничал и выставил защиту, — любезно пояснил Дмитрий Олегович, — а то бы вы меня не впустили.

— Конечно, не впустил бы! — хрипло сказал Коля, залпом опустошая свою рюмку. Миша скептически поглядел на товарища, но тоже последовал его примеру. Неторопливо понюхал рукав своей засаленной клетчатой рубашки и, видимо, остался доволен запахом.

— Я к вам по делу, — улыбнулся Дмитрий Олегович, усаживаясь на ближайшую (вроде бы даже чистую) табуретку. — По личному делу.

— Слушай, тебе же не принципиально, когда нас мочить? — неожиданно задушевным тоном сказал Миша. — Часом раньше, часом позже. Давай мы примем обезболивающего, крепко так примем — и тебя, если хочешь, угостим. Да ты двигайся к столу, тут нормально. Не антисанитария. Тебя как зовут? Меня — Михаил, а это вот — Николай, мой друг. Хотя ты, наверное, знаешь.

— Дмитрий. Нет, я не буду.

А потом всё произошло как-то механически: Коля снял с огня кастрюлю с картошкой, Миша, бормоча что-то дружелюбно-бестолковое, налил всем водки, они выпили, завязался какой-то разговор...

Дмитрий Олегович расслабился, согрелся, расстегнул на рубашке две верхних пуговицы и случайно прикоснулся к своей охранительной цепочке. И словно очнулся от сна. С интонациями любезного диктора его внутренний голос произнёс: «Михаил Кулаков. Бездна обаяния. Носители сами составляли договоры и переписывали их от руки в трёх экземплярах, лишь бы доставить ему удовольствие. То, что сейчас этот человек похож на опустившегося забулдыгу, значения не имеет».

— Дим, ты чего задумался? Картошечки ещё возьми, — ласково сказал Миша.

И снова будто тёплый летний бриз подул.

«Ему хотелось верить на слово. Рядом с ним носитель чувствовал себя уверенно, казалось, что он находится под вечной защитой и теперь в его жизни уже не случится ничего плохого», — на всякий случай добавил внутренний голос.

Да, а Дмитрий Маркин, читая Мишино досье, помнится, довольно зло смеялся над простаками, попадавшими под обаяние этого голоса. Он тут же послушно наполнил тарелку картошкой. Пусть гипнотизёр думает, что рыбка смирно висит на крючке. Теперь главное — подвергать сомнению каждое слово. Тогда можно уцелеть.

Неудивительно, что родители попались и подписали договоры. И родители поверили, и сын чуть не влип. Интересно, эти двое решили его напоить до бесчувствия, а потом порезать на кусочки? Или просто выкинуть на лестницу и больше не впускать?

Нет, всё не то, не то. Подождёт Эрикссон со своим заданием, не для этого судьба привела Дмитрия Маркина к человеку, который фактически предопределил место его рождения.

— Скажите, а вам не очень неприятно вспоминать о прошлых делах? — осторожно спросил он.

— О каких делах? О шемоборских, что ли? — уточнил прямолинейный Коля.

— Угу, — кивнул Дмитрий Олегович. Сам он, конечно, подчинять одним только звуком своего голоса пока что не научился, но, по отзывам очевидцев, может быть и обаятельным, и милым. — Когда ещё с живыми легендами встречусь. Может, опыта поднаберусь.

— Хочешь стать таким, как мы? Спроси у меня как, — ухмыльнулся Миша.

Дмитрию Олеговичу даже перекреститься захотелось после такой ухмылки.

— Хочу узнать про один двойной договор, который вы подписывали. Здесь, в этом городе.

— «Здесь, в этом городе», — передразнил его Миша. — Если вспоминать все договоры, которые я подписал в этом городе...

— Он про двойной же, — вмешался Коля, — это «отдай мне то, чего дома не знаешь». Смотри-ка, какой у тебя крестник вымахал. Ты ведь, Дима, по личному делу пришёл, я правильно запомнил?

— Посмотрите на него, ну просто копия я в молодости! — захохотал Миша. — Дима, что же ты раньше не сказал, дай-ка дядюшка обнимет тебя и отдаст тебе всю свою легендарную шемоборскую силу. Учеников не успел я воспитать, ну так ты будешь мне вместо ученика.

Дмитрий Олегович вздрогнул: спасибо, не надо. У него уже есть один учитель, которого он сжил со света, надеясь на дармовщинку полакомиться его силой.

Впрочем, названый дядюшка всё равно обнял его (хорошо, хоть не облобызал), бормоча что-то бессмысленное и нелепое. «Племянничек» вновь провалился в некое подобие сна, но на этот раз его выручили «колючие часы» — старая игрушка, которую он, как оказалось, не потерял в Финляндии, а оставил у Джорджа. Колючие часы в нужное время впиваются в запястье десятком малюсеньких иголочек и действуют лучше любого будильника. Это значит, Соколов-юморист тайком настроил их на «побудку», ну, спасибо, друг.

Нет, в самом деле спасибо. Страшный человек этот Миша. Скушает своего «крестника» и глазом не моргнёт.

— Мне нужно знать, как звучали эти договоры, — ровным голосом сказал Дмитрий Олегович.

— Силён ты, парень, — одобрительно кивнул «добрый крёстный». — Значит, обойдёшься пока без моей силы. Хочешь знать, да? А не страшно?

— Нет.

— А вдруг там было написано, что в тридцать лет и три года тебя придётся принести в жертву? И приложение на пять машинописных листов, как именно приносить.

— Я бы с интересом ознакомился.

— А если я тебя обману?

— А зачем? Правда ранит больнее.

— Какой умничка, вы только взгляните на него. Нет, ну точно весь в меня. Ну что, Колян, откроем моему племянничку всю правду?

— Конечно. Раз парень любит, когда больно, — прищурился Коля. — Но и нам тоже кой-чего интересно узнать. Кой-кого повидать.

— А... ну да, — ещё пуще заулыбался Миша, — у нас в этом городе есть две подружки, старые подружки. Мы с ними имели отношения. Довольно близкие — ближе не бывает. А потом мы расстались — такое, видишь ли, случается сплошь и рядом. И подружки наши затаили на нас зло. Но мы — чистые и простые люди, и сердца наши полны раскаяния. Хотим, понимаешь, повидать наших милых девочек, пока никто из нас не двинул кони.

Дмитрий Олегович почти было поверил в сюрреалистическую историю о двух бедных брошенных подружках шемоборов, пока не узнал дополнительные подробности. Интересно, скажет ли ему Миша о том, что милые подруги их прежних дней работают Бойцами у мунгов и по служебной инструкции им положено устранять действующих шемоборов при любой возможности? Миша не сказал. И Коля тоже не сказал.

— На этом свидание окончено, — объявил Миша. — Приведёшь к нам подружек наших дней суровых — вот даю тебе своё бесчестное шемоборское слово: вспомню и перескажу договор твоих стариков до запятой. А нет — тогда не суйся сюда. Ты думаешь, это ты сам такой борзый и проснулся? Не рассчитывай. Это я тебе позволил проснуться. В следующий раз не проснёшься. Так и знай. Пока ученика не воспитаешь — на глаза мне не попадайся.

— Я одного не пойму. Что ж вы квартиру-то при таких способностях всё ещё не продали? — прищурился Дмитрий Олегович.

— Ты бы видел тех риелторов, которые к нам покупателей приводят, — доверительным шёпотом сказал Миша. — То, что Колян им дарственную до сих пор не подписал, целиком моя заслуга. К тому же эти дикие люди совсем не умеют слушать и вообще никому не верят. Ни один. Ни разу. Ни вот на столько мне не поверил.

Дмитрий Олегович вновь очнулся от гипноза уже на улице. Интересно, каким этот Миша был на пике своей карьеры? Впрочем, нет, неинтересно. Интересно только одно — что было написано в «двойном договоре» его родителей? Ну что ж, очень скоро он это узнает — надо только выйти на Дворцовую площадь с плакатом: «Одинокий шемобор мечтает познакомиться с двумя Бойцами, интим не предлагать», — и дело в шляпе.

Много лет назад согласившись стать ученицей Ингвара Эрикссона, Анна-Лиза пообещала, что никогда не пожалеет о своём решении — даже после того, как жизнь её необратимо изменится. Тогда, сбежав с родного хутора и приехав в большой незнакомый город, она была уверена в том, что её жизнь уже изменилась. Вокруг — красивые, интересные, яркие люди, разговаривающие на разных языках (в том числе и на её родном финском). Магазины, в которых продаются удивительные и чудесные вещи, новые, хрустящие, современные. Кафе и рестораны — чуть ли не в каждом доме. Парк развлечений, богатые кварталы, паромная пристань, шикарные автомобили, роскошные здания, метро, королевский дворец — и всё это принадлежит ей, стоит только выйти из дома.

Даже выходить из дома было интересно! Ингвар Эрикссон, поправ одно из главных правил техники шемоборской безопасности, довольно продолжительное время жил на одном месте и переезжать никуда не собирался. Он, конечно, в любой момент готов был бросить всё и пуститься в бега, но пока в этом не было необходимости. Из его конспиративной квартиры было три, а если уж по правде — то два выхода. Анна-Лиза была в восторге от парадного входа, который на самом деле и входом-то никаким не был: открыв тяжелую деревянную резную дверь с медной табличкой «Pelle B. Svensson», незваный гость оказывался в тёмном и пустом каменном мешке размером со средний ватерклозет. Дверь за спиной с грохотом захлопывалась, а дальше пленником-мунгом он был, воришкой или просто любопытным подростком — занималась летучая смертоносная шемоборская бригада. Основной вход — через маленькую пустую квартирку, расположенную в соседнем доме, — использовался почти всегда. Ну а если возникала хотя бы малейшая опасность, то вспоминали про третий, потайной, приводивший прямо в круглосуточный элитный спортклуб, расположенный напротив. Попасть в него можно было по вполне благоустроенному подземному ходу, приводившему к раздевалкам, где — в персональных именных шкафчиках — хранился стратегический запас одежды и грима, достаточный для того, чтобы замаскироваться на первое время и покинуть опасный район.

Иногда Анна-Лиза пользовалась этим ходом просто так, для того, чтобы почувствовать себя особо секретной шпионкой. А иногда — для того, чтобы бесплатно искупаться в бассейне и посидеть в турецкой бане.

Через три месяца после начала обучения Анна-Лиза спросила учителя, когда же вернётся его семья, ведь конечно же в такой просторной и уютной квартире наверняка живёт целый десяток маленьких Эрикссонов, а также мадам Эрикссон и, возможно даже бабушка, дедушка, пратётушка, недодядюшка, псевдоплемянник и прочая неопределённо-близкая родня. «У меня нет семьи. И у тебя не будет», — отмахнулся учитель. «А разве так можно?» — с сомнением спросила АннаЛиза. «Я предупреждал, что твоя жизнь изменится, — бесцветным голосом отвечал Ингвар, — и не обещал, что только в лучшую сторону». — «Я согласна теперь на всё! — воскликнула его ученица. — Жить совсем без семьи — это же и есть счастье. И что, мы всегда будем только вдвоём?» — «Нет, не всегда. В какой-то момент я научу тебя всему необходимому, и мы разбежимся». — «Ну, лишь бы семью не пришлось заводить. Большая семья — это такой ад!» — «Семья не обязательно должна быть большой, — возразил учитель, — иногда тебе встречается человек, которого бы ты хотел позвать с собой и говорить о себе и о нём: мы семья. Но нельзя. Шемобор может иметь привязанности, кто ж ему запретит? Но эти привязанности он должен засунуть поглубже в... карман и продолжать жить один». — «Тогда рассказывайте скорее, что надо делать с этими чёртвыми носителями? И как извлечь из этого выгоду, чтоб ничего не делать, а денег была куча? Когда у тебя есть деньги — тут уж не соскучишься».

В Париже Анна-Лиза остановилась на ночлег в небольшом частном пансионе. Если привстать на цыпочки, то из окна ванной комнаты можно было увидеть элитный спортклуб. Наверное, именно этот спортклуб и напомнил ей о начале ученичества. Тогда всё было так просто, мир казался огромным, и каждое мгновение было неповторимым и чудесным. Тиканье настенных часов, запах табака, неизменный полумрак, пишущая машинка, на которой Эрикссон, по старой привычке, под копирку распечатывал договоры, хотя компьютеры уже прочно вошли в обиход.

Когда-то учитель сказал о том, что однажды ей нестерпимо захочется отказаться от своего предназначения и просто жить с кем-то рядом. Но «просто жить рядом» не может ни один шемобор, даже бывший, поэтому надо бежать от таких мыслей, бежать как можно скорее.

Она ведь чуть было не осталась рядом с Йораном.

Вчерашний день Анна-Лиза посвятила увлекательной игре, которая называется «прятки со смертью». Для этой игры возьмите двух мунговских Бойцов, засидевшихся без дела, подманите их поближе, прикидываясь противником неопытным и глупым, а потом кружите по городу, появляйтесь то тут, то там, но главное — спрячьтесь в итоге так, чтобы они вас не нашли, иначе вы больше никогда уже не сможете повторить это азартное развлечение.

Когда игра ей наскучила, Анна-Лиза отправила Бойцов по ложному следу, а сама пошла спать. Носителей она вчера так и не встретила — и немудрено. Если мунги так яростно охраняют город от конкурентов, значит, им самим тут нечего ловить. «Наверное, когда люди говорят о том, что Париж — это город желаний, они подразумевают, что это город выполненных желаний», — проснувшись рано поутру, подумала Анна-Лиза. Она справилась с утренним туалетом довольно быстро: и часа не прошло, как причёска и макияж были уже в полном порядке. Теперь ей нужно было хорошенько позавтракать и поскорее ехать отсюда прочь, пока Бойцы не вернулись.

Место для завтрака Анна-Лиза всегда выбирала обстоятельно. Если однажды Бойцы поймают её и шлёпнут рано поутру, до того как она успеет позавтракать, то она станет, наверное, самым несчастным призраком, привязанным к миру живых. И будет по утрам громыхать жестяными мисками и завывать над ухом посетителей дорогих ресторанов в надежде, что ей перепадёт хотя бы кусочек хрустящего круассана, хотя бы глоток горячего крепкого кофе.

Она вышла на улицу, не слишком скрываясь: по её подсчётам, Бойцы ещё не должны были пронюхать о своей ошибке. На улице было прохладно. Анне-Лизе показалось, что за ночь город наполнили десятки двойников Йорана. Вот Йоран покупает газету в киоске. Вот проезжает мимо в скромном автомобильчике местной сборки. А на углу два Йорана встретились после долгой разлуки, размахивают руками, обнимаются и собираются обмыть это дельце в ближайшем погребке. Йоран едет на велосипеде и держит в зубах белую гвоздику. Йоран-музыкант играет на саксофоне, прикрыв глаза, а рядом, на веранде открытого кафе, несмотря на довольно-таки прохладный день, какой-то особо закалённый Йоран с аппетитом уплетает омлет.

Нет, конечно, все эти парни напоминали Йорана только в первое мгновение, но от этого становилось ещё тоскливее. Ум понимал, что такого просто быть не может, если человек находится далеко отсюда, в другом городе, в другой стране, но что-то, что не подвластно даже уму, всё равно желало верить: вон тот, с дипломатом, — точно Йоран.

Анна-Лиза стиснула зубы, решила, что хватит глазеть по сторонам, и уставилась себе под ноги. По тротуару, не обращая внимания на прохожих, бродили беспечные толстые голуби. Хотелось схватить парочку самых ленивых из них и медленно свернуть им шеи. Впрочем, нет, не хотелось. Пусть помучаются. Вот, к примеру, тот самовлюблённый дурак, белый с серым хвостом, который ходит и воркует, раздувая зоб, искрящий синим, зелёным и красным, — на что он надеется? Он никому не нужен, всех голубок в этом квартале интересуют только хлебные крошки.

Анну-Лизу обогнала весёлая компания: смейтесь-смейтесь, ребята, наживёте беду.

— Эй, ну в самом деле, почему мы, как англичане, говорим сегодня только о погоде? — воскликнул кто-то.

— А что делать! Если погода у нас сегодня совсем как в Англии! — отвечали ему.

«А вот и прекрасно! — подумала Анна-Лиза. — Может, кто простудится и умрёт. Это будет хорошо».

Начал накрапывать дождь. Полная ерунда, если бы не причёска, уложить которую в чётком соответствии с картинкой из модного журнала стоило огромных трудов. Жаль будет, если результаты этих трудов не доживут даже до обеда. Оглядевшись по сторонам, не заметив поблизости ни одного Йорана и сочтя это добрым знаком, Анна-Лиза нырнула в первый попавшийся бар и заказала двойную, нет, тройную порцию яичницы с беконом и, дожидаясь, пока ей принесут заказ, стала оглядывать зал: Йоранов в нём вроде бы не было, но никогда не знаешь, где встретишь носителя, значит, надо быть начеку.

Её внимание привлекла одинокая печальная барышня. Где-то они виделись, что ли? Может быть, это кто-то из коллег-шемоборов? Нет, не то. Может быть, уже окученный носитель? Опять мимо. Йоран... Что, Йоран? Опять Йоран? Нет, уж это — точно не Йоран! Это девица, и никаких сомнений быть не может. «И эту девицу, — упрямо продолжал внутренний голос, — мы встретили в ресторане у Йорана. Когда у него ещё был ресторан. А зовут её... Лорелея? Пелагея? А... Мария».

С утра Маша так и не дождалась Жана: время шло, минутная стрелка нарезала круги по циферблату, а он не звонил, не писал и не появлялся. Мадам Клодель ещё не вставала. Сидеть на кухне, ждать неизвестно чего и рассматривать бесплатную газету быстро наскучило.

На улице было прохладно, но не холодно, робко накрапывал и тут же прекращался пугливый дождик. Но кто родился в Санкт-Петербурге — тот дождя не боится, или, как любит говорить Машина мама, «то, что у нас в Питере считают погодой, в других местах называют стихийным бедствием».

Деревья, покрывшиеся нежным зелёным пухом едва распустившихся листьев, застыли в задумчивости: правильно ли они поступили? Может быть, пока не поздно, стоит спрятать листья обратно? На углу улицы играл саксофонист — он всегда здесь стоит в это время, денег ему не нужно, и слушателей — тоже, просто он любит играть по утрам, но его соседи вроде бы этого не одобряют, а тут ничего, всем нравится. Во всяком случае, так говорит всезнающий Жан. Маша мечтает обучить этого музыканта песенке о замечательном соседе, но не знает, как к нему подступиться.

На тротуаре приплясывали, выпрашивая хлеба, симпатичные упитанные голуби. У Маши в сумочке как раз обнаружилась булочка, которую она купила ещё вчера и как-то позабыла. Голуби были просто в восторге! А один даже проворковал в честь добрейшей мадмуазель некое подобие бравурного марша.

Для успокоения совести Маша решила заглянуть в гей-бар, в котором они с Жаном каждое утро тренировались в выставлении защиты. Бармен сразу узнал её и приветливо помахал рукой: надо же, обычно к этому времени он только и может, что устало улыбаться каждому входящему — даже на то, чтобы поздороваться, сил у него, как правило, не хватает.

— Наш общий друг уже здесь, — подмигнул бармен. — Он вышел на улицу с одним интересным мужчиной, сказал, что по делам. Обещал скоро вернуться. Просил передать вам, чтобы вы его дождались.

«Чтобы вы его дождались!» Ох, этот Жан, он так уверен в том, что весь мир будет плясать под его дудку, — и ведь мир пляшет. Миру вообще нравится плясать, только редко кто для него играет. Вот и Маша тоже спляшет — в смысле, подождёт. У Жана всё в порядке с личной жизнью — и это нормально. А как насчёт её самой?

— Мария? Ты ведь Мария, да? — раздалось над самым ухом.

Родная речь оглушила, напугала: а вдруг это какая-то бывшая одноклассница, противная вредина, изводившая Машу десять лет кряду, а теперь вдруг встретившая её в чужом городе и воспылавшая нежной дружбой? Но нет. Это была... Почти засвеченное воспоминание. Ресторан, стыдно, неловко, грубый посетитель, профитроли за счёт заведения... Вампир Дмитрий Олегович. Его знакомая... Дева Роза? Донна Анна? А... Анна-Лиза!

— Анна... Лиза? — осторожно озвучила свою догадку Маша.

— Тогда я сажусь напротив! И не скучно! Одни мы с тобой девушки, как будто здесь закрыли клуб для мужчин.

— Это и есть клуб для мужчин. Гей-клуб. Вернее, гей-бар. Но он не закрытый: позавтракать здесь может любой.

— Бары, где не любой может позавтракать, надо землёй стирать с лица. Завтрак — это вершина наслаждений дня.

Вскоре подошел официант: он принёс огромную порцию яичницы для Анны-Лизы и крошечную чашечку кофе для Маши.

— На диете или на мели? — спросила Анна-Лиза, — Оплатить твой счёт? Нельзя жить на голодный желудок!

— Я уже позавтракала, — как бы оправдываясь, ответила её собеседница, — но неудобно же сидеть просто так. Вот если бы в кафе можно было заказать книгу, или журнал, или колоду карт, или радиоприёмник и наушники, чтобы просто побыть среди людей, провести с ними время, и при этом не скучать, плюя в потолок. А потом заплатить по счёту за всё прочитанное, прослушанное или разложенное в пасьянсы.

Она не успела довести эту мысль до конца — в сумочке завибрировал мобильный телефон. Путаясь в молниях и карманах, Маша вытянула аппарат наружу: увы, это было не «С добрым утром» от Константина Петровича и даже не «Ещё немного, и я подойду» от Жана. Писала Елена Васильевна.

«Ваш хозяин по утрам приборы в салфетки сам заворачивает, или это только наш Жора тронутый совсем на голову?» — гласило сообщение от мамы. Маша напомнила, что в «Макдоналдсах» нет таких приборов, которые необходимо по утрам заворачивать в салфетки. Ответа не последовало: убедившись в своём превосходстве над всеми, Елена Васильевна приступила к приготовлению очередного кулинарного шедевра.

— Чем-то интересное пишут? — спросила Анна-Лиза, не отрываясь от еды.

— Это моя мама. Рассказывает смешную историю про своего начальника.

— Начальник мамы? Нет, это неинтересно, — покачала головой Анна-Лиза. — Теперь говори, зачем ты в Париже.

— Я сбежала от любви, — брякнула Маша, и вдруг поняла, что это — почти что правда.

— Петербург — не место для роскошных нас! — с жаром воскликнула Анна-Лиза. — Ни одного мужчины с достоинством!

— Да нет, он очень достойный. Скорее уж я недостойна любви этого человека. Мне надо подрасти — хотя бы немного. Хотя бы в своих глазах.

— Достойна, не достойна — это только блуждание в словах. Может быть, ты не уверена в том, что он чувствует?

— Уверена. В его чувствах. В своих чувствах. Уж это-то я понимаю без слов.

— Значит, ты водишь пальцем вокруг достойного мужчины и убегаешь от него в Париж. Хочешь испробовать на прочность его сердце?

— Просто он плохо меня знает. А когда узнает получше — тут же и разлюбит. А я не хочу его потерять.

— Ты глупая? Люди обычно только ещё больше привязывают себя к возлюбленному, когда узнают его лучше.

— Ну да, я глупая. И когда он об этом узнает...

— Ты не глупая, а очень даже умная. Просто... как это сказать... дура. Ну-ка быстро взяла себя за ум! На зеркало. — На столе появилась пудреница. — Возьми зеркало, смотри на себя! Что тебе там не нравится?

— Ой, не знаю, — отодвинула пудреницу Маша, — давайте не будем об этом.

Она уже пожалела, что ввязалась в столь откровенный разговор.

— Нет, мы будем. Мы будем, потому что я хочу открыть для себя одну истину. Любить человека, но думать, что ты недостоин его любви — нормально? Я подразумеваю — в вашем ненормальном городе это — нормально?

— Я не знаю. Я не могу говорить за весь город. А что до меня — так я и по телефону уже с ним всё меньше и меньше разговариваю. А если говорю — то несу какую-то чужую, постороннюю чушь.

— Вот так, да: «Надо же, а мы как раз говорили о тебе», — передразнила Йорана Анна-Лиза. Как же её задело, если она запомнила эту фразу!

— Очень похоже, — улыбнулась Маша. — Я всегда говорю с такими интонациями, как будто это просто разговор, ничего не значащий.

— Тогда как же отличить просто разговор от разговора не просто — если интонации не значат смысла?

— Я думаю так: если он любит, то сам всё поймёт. А если не поймёт — значит не слишком любит.

— Как вы ещё не вымерли? — воздела вилку к потолку Анна-Лиза. — Целый город окоченевших сердец! Человека надо любить, когда он рядом. Смотри и люби.

— Если бы можно было смотреть — но украдкой. Подглядывать из-за угла. Или поставить камеру слежения. Но он ведь тоже смотрит на меня. Надо быть на высоте, чтобы не разочаровать его. Лучше любить человека, когда он далеко. Проще. Безболезненнее.

— Можно ещё глаза ему выколоть, — посоветовала Анна-Лиза. — Но это болезненно.

На какое-то мгновение ей показалось, что всё это время — примерно с момента знакомства с Йораном, а может быть, чуть позже — её собственные глаза были завязаны плотной тёмной тканью. Прежде она встречала носителей, и до, и после подписания договора твердивших одну только фразу: «Я недостоин, недостоин, недостоин такого счастья!» Анна-Лиза полагала, что это — всего лишь разновидность шока от исполнения желания. Оказывается, некоторые люди используют эту фразу в качестве ежеутренней и ежевечерней молитвы и, едва счастье замаячит на горизонте, пускаются в бега или позволяют самому счастью уехать далеко-далеко.

— Эх, если бы я могла съездить и навестить его! — вздохнула Маша.

— Если бы я могла навестить его и съездить, — сжала кулаки Анна-Лиза.

«Кстати, а что мне мешает разделать Йорана под орехом?» — неожиданно подумала она.

Маша выпала из разговора и, кажется, всерьёз обдумывала перспективу ослепления Константина Петровича. Это могло решить многие проблемы! Собеседница не стала ей мешать: она в момент разделалась с остатками яичницы, молниеносно оплатила счёт и покинула заведение, даже не удостоив внимания прекрасный экземпляр носителя, попавшийся ей на пути.

Лёва топтался посреди приёмной и выкрикивал в пространство грубые слова и целые выражения. Неоригинально, неизобретательно и даже совсем не смешно.

— Ну что ты опять ругаешься? Самому ещё не надоело? — спросила Наташа.

— Надоело, — сжал кулаки Лёва, — всё это вообще уже мне дико надоело и даже осто... чертело!

— Что-то не похоже. По-моему, тебе просто нравится злиться. Ну-ка попробуй найти пять положительных моментов в сложившейся ситуации?

— Пять? — свирепо переспросил Лёва. — Да запросто. Первое. Авторша этой бездарной книжонки, которую всё равно никто не купит, как я ни бейся, когда-нибудь умрёт. Второе. Её муж, вложивший в продвижение этой мерзоты кучу бабла, когда-нибудь умрёт. Третье. Мой драгоценный московский босс, экзаменующий меня на знание этого говноромана почище, чем профессор Степанов — на знание «Братьев Карамазовых», когда-нибудь умрёт. Четвёртое. Я когда-нибудь умру и тогда-то уж отдохну. Ну и пятое. Виталик тоже когда-нибудь умрёт.

— Виталик? А его-то за что? — поразилась Наташа.

— А за то! За то, что он не вовремя решил апгрэйдить мне компьютер, добрая душа! А я теперь после этого апгрэйда найти ничего не могу!

— Так я тебе ещё пятерых троянов прибил, — высунулся из кухни Виталик. — Это ты их найти не можешь? Понятно теперь, кто в локалку вирусняк запускает.

— Я тебя самого сейчас в локалку запущу! — до хруста сжал кулаки Лёва. — Ты куда смету с рабочего стола дел?

— Положил в папку «Сметы».

— У меня нет такой папки!!!

— Теперь есть. — Виталик одарил его великолепной улыбкой Брюса Уиллиса, в очередной раз спасшего человечество.

— Ну, блин, если нет! — только и смог произнести Лёва — и пулей вылетел в коридор. Убедившись в том, что в приёмной воцарился мир и покой, из кухни выбрались Гумир, Константин Петрович и Шурик.

Гумир, каждый день изобретавший новое блюдо из того скудного набора продуктов, на который у него хватало денег, на этот раз решил побаловать себя высушенным в микроволновой печи чёрным хлебом с соусом «бесхозные майонез плюс кетчуп, оставшиеся с прошлой недели в холодильнике».

— Хлебом сухим пробавляешься? — обеспокоенно спросила Наташа. — Хочешь яблоко?

— Микроволновка не сушит хлеб, — уточнил Гумир, — она его старит. За минуту он ссыхается так, как засох бы за целый день, держи я его на открытом воздухе. Микроволновка — это своего рода машина времени. Если подкрутить в ней кое-что и добавить шкалу отрицательных величин, чтобы поворачивать рубильник в противоположную сторону, то можно будет омолаживать, то есть восстанавливать, испорченные продукты.

— Продукты не восстанавливать надо, а не портить! — не удержался Константин Петрович.

— Не ко мне предложение, — пожал плечами Гумир. — Продукты, на которые мне хватает денег, не успевают испортиться. Я их сразу съедаю.

— Слушай, ты ему сколько на день выдаёшь? — удивлённо спросил Шурик.

— Кто же виноват, что он смолит как паровоз? Я не собираюсь оплачивать вредные привычки из бюджета организации! — взвился Цианид. — На сигареты как раз и уходят деньги, на которые вполне можно нормально, без излишнего транжирства, питаться.

— Так сколько? — повторил Шурик. — Просто интересно. Давай мы все будем скидываться, если ты такой принципиальный.

— А давайте его лучше в микроволновку засунем и искусственно состарим? — предложил Виталик. — Хотя он и так от жадности постареет раньше времени.

— Ладно. Увеличу сумму, — буркнул Константин Петрович, присел на диван и с деланым интересом уставился в позавчерашние «Ведомости».

Стало очень тихо и тепло, как будто кто-то затопил в приёмной камин. Слышно было даже, как дрова потрескивают — впрочем, возможно, это скрипели в коридоре половицы.

— Знаете, мне в такие моменты кажется, что мы с вами находимся в сказке! — воскликнула Наташа.

— Что же в этом плохого? — немедленно оторвался от газеты Константин Петрович.

— Это как раз хорошо.

— Тогда нечего обсуждать. Разговаривать стоит о плохих, неправильных вещах — чтобы вместе найти способ их исправить. А о хорошем лучше помолчать — его так мало, что от разговоров оно делается ещё меньше.

— Но мы же в сказке, — напомнил Шурик, — а значит, от наших разговоров хорошее будет делаться всё больше и больше. И тогда плохому просто не останется места.

Константин Петрович скептически взглянул в его сторону, но от комментария воздержался.

— В детстве я даже не мечтала попасть в сказку, — призналась Наташа. — У меня имя какое-то не сказочное. Сказочных девочек должны звать Алиса, Марианна или хотя бы Луиза. Но не Наташа, не Катя и не Света, как меня и моих подруг. Наташа — это самые что ни на есть суровые будни. Мне кажется, что Золушку тоже звали Наташей.

— Золушку звали Синдереллой. А потом — вашим высочеством, — напомнил Виталик.

— А ведь я на самом деле всего лишь ищу свою половину. Ищу, сколько себя помню, — немного помолчав, продолжала Наташа. — Иногда вижу в метро какого-нибудь неприступного красавца, который — раз — и садится прямо напротив меня, хотя вокруг довольно много свободных мест. Я долго собираюсь с силами, чтобы посмотреть ему в глаза и прочитать в них всё, что он хотел бы мне сказать. Наконец смотрю — а он, оказывается, спит или притворяется спящим: глаза у него закрыты, и в них ничего прочитать невозможно.

— А что должно быть написано в этих неприступных глазах? — поинтересовался Шурик.

— Что передо мной — тот самый человек, который будет полностью меня дополнять.

— Какая чушь! — воскликнул Виталик. — Если бы один человек мог идеально дополнить другого человека, то зачем были бы нужны все остальные люди на планете? Хватило бы и двоих. Ничего лишнего на нашем земном шарике не задерживается — слишком велика конкуренция. Если все эти люди — ну, то есть мы — почему-то здесь собрались, значит, мы идеально дополняем друг друга, все вместе, ровно такой тусовкой. Один человек не в состоянии заменить всех, его просто разорвёт от такой чудовищной ответственности.

— Может быть, ты и прав. Но я всё ещё верю в принцев, — помолчав, призналась Наташа.

— Мне кажется, что в какой-то момент надо переставать верить в принцев и начинать верить в себя, — решительно заявил Константин Петрович.

— Куда же без этого. Мне кажется, что если человек перестаёт верить в себя — он исчезает, испаряется, перестаёт быть. Но мало верить в себя. Надо верить в свою сказку. Я ведь не слишком много хочу, правда? — напрямик спросила Наташа.

— Хоти ровно столько, сколько тебе надо, — великодушно разрешил Виталик.

— Но ведь это будет уже наглёж! — тихо проговорила Разведчица. — Стыдно так много хотеть!

— Если ты стесняешься просто хотеть того, что тебе надо, то ты уж точно никогда об этом не попросишь вслух и, скорее всего, вряд ли получишь. Только если чудом, — строго сказал Константин Петрович.

— Я как раз надеюсь на такое чудо, — вздохнула Наташа.

— А вот это уже наглёж! — вмешался Виталик. — Ты, значит, хочешь, чтобы чудо само догадалось о твоих желаниях и само случилось? В таком случае, ты действительно хочешь слишком многого.

— Ну для начала, — внимательно поглядела на него Наташа, — я хочу, чтобы погода на улице стала более весенней. Это обычно так бодрит в апреле!

— Сегодня же постараюсь всё исправить, — не моргнув глазом, ответил Техник.

— Не надо переоценивать свои возможности, Виталий, — отрезал Константин Петрович, — прогноз погоды вчера предсказывал солнце, а сегодня — метель. Так что всё идёт своим чередом, и нас ждёт ещё целая неделя холодов.

— Вот, значит, как, — прищурился Виталик, — синоптики всё заранее предсказали? Незачем, значит, рыпаться? А можно, я всё равно буду рыпаться? Несмотря на то что вы с синоптиками вступили в заговор и создали коалицию против меня, Вероники и всего живого и настоящего, что есть в этом мире?

Наташа и Шурик тихонько засмеялись. Константин Петрович поправил очки с таким видом, будто он и был тем самым синоптиком, предсказавшим холода. Ещё пятнадцать минут назад Техник пребывал в безмятежном спокойствии: он убедил себя в том, что сегодняшний день проведёт вдали от Вероники. Но теперь ему уже просто из принципа придётся отправиться туда, стоять под этим окном — и будь, что будет.

Открыв собственную кофейню, ставшую популярной буквально за пару месяцев, Джордж уже не мог прятаться от родителей, как раньше, высылая им фальшивые открытки якобы из разных стран мира. После того как сам Миша Ёжик, редактор создающего и низвергающего кумиров журнала «Невские перспективы», с изрядной долей благосклонности упомянул «Феюкофею» в обзоре мест, идей и предметов, достойных внимания в этом сезоне, господин Соколов-старший задумал без предупреждения навестить сына и полюбоваться на его сомнительный бизнес-проект.

Отец Джорджа был мужчина сухощавый, невысокий (на полголовы ниже собственного сына), энергичный, загорелый и совершенно седой. Седеть он начал лет с двадцати, то есть примерно с того времени, когда стал активно ухаживать за будущей маменькой Джорджа. Он бы поседел и во второй раз — если бы смог — после того, как родной его сын сбежал, продав свой бизнес негодяю Огибину. Впрочем, время расставило всё по местам: совсем недавно по стене многострадального Мутного дома поползли трещины, и градостроительный комитет принял решение о его сносе. Огибин вроде бы рвал на себе волосы и подозревал в диверсиях и терроризме всех жителей города, не исключая стариков и младенцев, но доказать ничего не мог.

Господин Соколов решительно припарковался в двух кварталах от места, указанного в журнале, решительно прошагал эти два квартала до кофейни пешком, не обращая внимания на гололёд и мокрый снег, решительно распахнул дверь, сделал несколько уверенных шагов — и как будто растерял весь свой запас решительности. Это не был упадок сил, он не стал слабее или неувереннее в себе, просто куда-то исчезло желание ткнуть бездельника Жору носом во все его ошибки, чтобы не воображал о себе много. Хотя ошибок было полно. Взять хотя бы название — ну что за детский сад? Нет такого слова в русском языке — «Кофея»! А эта роспись на стенах или, скажем, столики — в серьёзном, солидном заведении всё, конечно, должно выглядеть совсем не так. И совсем нет лепнины и позолоты! В «Квартире самурая» хоть интерьер был побогаче, а здесь что?

Господин Соколов ещё раз окинул взглядом помещение и понял, что в этот самый момент для счастья ему не хватает сущего пустяка: небольшой чашечки кофе и какого-нибудь шоколадного пирожного. Желание было странным, несвоевременным, но легко выполнимым, поэтому он присел за ближайший столик и принялся за изучение меню.

Джордж заметил отца сразу, как только зашёл в Зал капучино. Он сюда совсем не собирался, более того, в этот самый момент на кухне его ждала Елена Васильевна, чтобы обсудить завтрашнее обеденное меню. Но так уж устроен Хозяин Места — он способен прибыть на зов посетителя даже в том случае, если посетитель ещё только раздумывает, как бы этак исхитриться и его позвать.

— Привет, — сказал Джордж, усаживаясь напротив, — Заказ делать будешь?

— Ну, здравствуй, Жора. Я бы выпил чего-нибудь. Есть ведь тут, наверное, ничего нельзя?

— В смысле?

— В смысле — невкусно, наверное?

— Пока что никто не жаловался, — спокойно отвечал Джордж, и представил, как бы отец пообщался на эту тему с Еленой Васильевной.

— Объясни мне тогда, что съедобно. Названия ка кието непонятные. Вот что это такое — «Хиппи-шейк»?

— Любой алкогольный коктейль в специальном двухлитровом бокале. Подаётся с неограниченным количеством трубочек, — ухмыльнулся Джордж.

— Непонятно. Ну а это что?..

Наконец заказ был сделан. Господин Соколов попытался припомнить хотя бы одну из заранее заготовленных воспитательных фраз — Жорика надо поставить на место, а то он уж больно какой-то стал... А какой, кстати? Взрослый? Самостоятельный? Вальяжный? Всех этих качеств раньше ему очень не хватало, и отец частенько его за это шпынял. Раньше — не хватало, а теперь их, кажется, с избытком — так, что ли?

— А хорошо ведь тут, — сам того не ожидая, сказал господин Соколов, когда ему принесли заказ.

— Хорошо, — согласился Джордж. И даже не улыбнулся, чтобы показать, что ему приятна похвала. Как будто ему сообщили о чём-то, само собой разумеющемся. А может быть, так оно и есть?

— Я только одного не понимаю: ты, выходит, пришёл к тому, с чего начинал? Мы же когда твой ресторан затевали — всё обговорили. Там всё было по-твоему. Чего тебе не хватало? Сделал бы такую вот кофеенку, дешевле, проще, и я бы тебе во всём помог.

— То-то и оно, что помог. Понимаешь, каждый сам должен пройти свой эволюционный путь. Одно дерево не может немного порасти вместо другого. Ты пытался прожить за меня мои трудности, но не бывает, чтобы совсем без трудностей. Поэтому трудности всё равно нашли меня — только уже на следующем этапе. И были они гораздо серьёзнее, чем те, которые ты прожил за меня.

— Ничего не понял, если честно. Ты случайно компь ютерными играми, наркотиками, другой ерундой не злоупотребляешь?

— Не злоупотребляю, мне некогда, — ответил Джордж. — Давай ещё раз попробую. Помнишь, ты рассказывал, что, когда ты был маленьким, дедушка хотел сделать тебя великим футболистом.

— А... да. Он сам об этом мечтал, но не сложилось. И тогда он начал загонять в футбол меня. Но я быстро понял, что это не моё.

— И ты стал заниматься тем, к чему были способности у тебя самого, а не у дедушки.

— Ну да. Но отцу я всё равно благодарен.

— Я тебе тоже очень благодарен.

— Что-то незаметно. Сто лет назад вернулся, а домой так и не зашёл. Как это называется?

— Был неправ, — улыбнулся Джордж. Спокойно как-то улыбнулся. Умиротворяюще.

И Соколов-старший подумал, что ему совсем не хочется отсюда уходить. В ближайшие пару часов, например.

— А тут мило. Нет, правда, очень мило. Сам не знал, что такое может быть. А отдельные кабинеты у тебя есть? Я бы приходил сюда отдохнуть.

— Отдельных кабинетов нет, но я для тебя сделаю. У нас тут, в Зале ристретто, как раз есть такой странный треугольный угол — его отгородить, и получится в самый раз.

— Давай, делай, — кивнул господин Соколов. «Хочешь, я тебе денег на это дам?» — хотел было сказать он, но не сказал. И Джордж всё понял: увидел тень этой фразы, отлетевшую в небытие. Отец признал в нём хозяина. Не Хозяина Места — он и понятия не имел о том, что это за зверюшка такая, — а владельца, собственника, взрослого и самостоятельного человека.

— Давай я тебе сейчас золотую клубную карту выпишу, — предложил Джордж. — Только сбегаю на кухню. Елена Васильевна, наверное, уже сильно гневается и потихоньку бьёт посуду.

— Кто такая эта Елене Васильевна?

— Это наша фея. Кофейного очага.

— Гневается и бьёт посуду? Не очень похоже на фею.

— Почему же?

— Злая какая-то фея получается. И глупая. Посуда-то чем провинилась?

— Главное, что она — фея. А добрая или злая, глупая или умная — в названии это не указано.

— Убедил. А карту ты всё же мне выпиши не золотую, а такую, которую положено после первого посещения. Мне поблажек не надо. Я сам на золотую накоплю.

— Мне тоже не надо поблажек, — серьёзно ответил Джордж.

— Не надо — так не надо. А у тебя тут, похоже, мобильный не ловится? Мне что-то не звонит никто, ну вот и хорошо, кому надо — те дозвонятся.

— Тут всё ловится. Просто если тебе не хочется, чтобы трезвонили, то звонков и не будет.

— Запишем в загадки следствия, — пожал плечами отец. — Ну ладно, я смотрю, ты сидишь как на иголках. Если дела — то иди себе по делам, а я и без тебя посижу. Только если не зайдёшь на этой неделе домой — я мать сюда приведу. И мы тут жить поселимся. А это, кажется, не входит в твои планы, по глазам вижу.

— Не входит, — вежливо улыбнулся Джордж, — спасибо за приглашение.

— «Спасибо за приглашение» — сказал он, и пропал ещё на два года. Свинтус ты всё-таки, — не удержался отец. — Отсюда до моей работы — пятнадцать минут, если в пробках не стоять. А до дома родительского можно и пешком прогуляться — ноги длинные. Что, такой занятой?

— Я не занятой, — признался Джордж, — я трусливый.

— Тогда вдвойне непонятно. Я тоже трусливый, — ответил отец, — поэтому если меня пугает какая-то ситуация, то уж я стараюсь разрешить её поскорее. Чем сидеть и бояться неизвестно чего — встал, разобрался, и уже не страшно. Страшно — когда ты об этом думаешь. А когда решаешь проблемы — тут не до страхов.

— Я не такой, как ты. Мне проще подождать, пока ситуация сама собой разрешится. Как вот сейчас.

— Сейчас она разрешилась, потому что мне ждать надоело. Да, ты не такой, как я. И таких, как я, — мало. Остальные тоже предпочитают отсиживаться. А ты никогда не сможешь победить страх, пока от него прячешься.

— Сто раз уже слышал это! Выйди в чисто поле, сразись со своим страхом — и победи его в честном бою. Всё это чушь. Я уже несколько раз выходил, сражался — и всякий раз проигрывал. Так что извини, для меня это правило не работает.

— А тебе никто и не обещал победу в первом раунде. Страх — не тот противник, от встречи с которым надо уклоняться.

— Это почему же?

— Он слабее тебя. Он зависит от тебя. Ты его придумал, и он существует только до тех пор, пока существуешь ты.

— Вот-вот. До самой смерти он будет на мне паразитировать.

— Ещё как будет. Если ты его однажды не победишь. Выйдешь с ним на очередной безнадёжный бой — и неожиданно победишь.

— Хорошо, папа. А теперь мне всё-таки пора заняться делом, — решительно поднялся с места Джордж.

— Посиди, — вернул его на место властный родительский взгляд. — Мы могли дать тебе всё. Всё, что пожелаешь. Почему ты сбежал, неблагодарный? Чего тебе не хватало?

— Вы уже дали мне больше, чем я могу пожелать. Вы дали мне жизнь.

— Ну, смотри не просри её так же, как ты просрал ресторан, — усмехнулся отец и как будто расслабился, отключил на время харизму, позволив сыну встать из-за стола.

Голова у Джорджа кружилась — но этот раунд был, как минимум, не проигран. Он продержался до финального гонга: не упал и не сдался, как раньше.

Когда он наконец-то добрался до кухни, ожидая, что на его голову обрушатся громы, молнии и грязные тарелки, Елена Васильевна и не думала сердиться. Она сюсюкала и причмокивала в телефонную трубку так, словно внутри её сотового телефона находился капризный малютка-вурдалак, которого следовало как можно скорее укачать, а то как бы чего не вышло.

— Да, Машенька, хорошо, передам. Он сегодня вечером зайдёт. Целую тебя, моя красавица! Звони почаще!

Ага, это она с дочерью разговаривает. Сила непонимания между детьми и родителями обратно пропорциональна расстоянию, которое их разделяет.

— Извините, я задержался, — сдержанно сказал Джордж.

— Видела, видела, — закивала Елена Васильевна. Я тебя по всем подсобкам, по всем залам искала. Зашла в Капучино — смотрю, сам Соколов к нам заявился. Ты такой крутой, что с самим Соколовым на «ты»? И молчал? Он же озолотить нас может.

— Может. Но не озолотит, — решительно сказал Джордж.

— Ты попытайся всё же. Ну, вотрись в доверие, ты же можешь, когда хочешь. Ты скромный, интеллигентный, это многих подкупает. Ему точно понравится — он такой индюк, как все мужики.

— Мне не нужно подкупать господина Соколова. Я его уже достаточно подкупил тем, что у него родился.

Елена Васильевна замерла, пробуя на вкус эту информацию, и, решив узнать прочие подробности в другой раз, переменила тему:

— Кстати, моя Машенька из Парижа докладывает...

Машенька?! Эта бледная, заморенная девица, сбежавшая от родительской любви во Францию?

— Сначала обсудим меню, — спокойно произнёс Джордж. — О Машеньке — во вторую очередь.

Поговорив по телефону со своей уважаемой маман, Маша допила остывший кофе и только после этого решительно отвергла план ослепления Константина Петровича — уж слишком у него красивые глаза! Это становится понятно, когда он снимает очки, чтобы протереть стёкла специальной салфеткой. Кстати, очки. Если каким-то образом похитить их и спрятать, то можно без опаски любоваться строгим коммерческим директором Тринадцатой редакции.

Маша посмотрела на часы: Жан, скорее всего, помчится сразу на работу, ну а ей придётся немного посидеть тут — для того, чтобы идти пешком, времени уже слишком мало, а на метро она доедет до места слишком быстро.

Начинался новый день, в бар заходили посетители — парами, по одному и целыми компаниями, но никто не был одинок — это было видно по глазам. Даже вон тот миниатюрный латиноамериканец в огромных очках-велосипедах, даже он кого-то ждёт: посматривает на часы и всем телом выражает недовольство по поводу опоздания своего друга.

Вот и сбылась Машина детская мечта: её заперли дома, вернее, даже не дома, а в волшебном городе её мечты, только никто почему-то не кричит под окном: «Маша! Выходи гулять!»

Права была мать — куда бы ты ни уехала одна, ты везде будешь одна. Одиночество — верный и навязчивый спутник, ему не нужны визы и авиабилеты, оно нетребовательно к пище и месту проживания. Порою одиночество может отстать на несколько часов, и тогда, оказавшись на новом месте, ты думаешь, что избавилась от него. Но оно всё равно догонит. А иногда оно опережает тебя — и тогда, едва приехав в незнакомый город, ты хочешь поскорее убежать куда-нибудь ещё, туда, где у одиночества нет никаких шансов.

Каждый вечер Маша мерила шагами Париж, примеряла его, как платье. Вроде бы шили на неё, но фасон совсем не тот.

«Ах, наконец-то! А я уж заждался!» — жестами изобразил латино-америкенец в огромных очках. Маша без особого интереса поглядела в сторону входа. Ну конечно, кто бы мог сомневаться! Мсье Клодель собственной персоной, прощается с каким-то крупным и очень загорелым парнем. Потом этот невозможный, неугомонный Жан окидывает взглядом клуб, улыбается всем вместе и каждому по отдельности одной из своих самых сладких улыбочек, делает Маше приглашающий жест и удаляется, прекрасно зная, что она последует за ним.

— Давай-ка поднажмём и доберёмся до нашей богадельни на своих двоих, — бодро предложил Жан, после того, как они вышли на улицу и расцеловались. — У моей малышки со вчерашнего вечера плохое настроение: что-то с двигателем, — и я отправил её на профилактический осмотр. Извини, если тебе пришлось немного поскучать — никак не мог отменить встречу!

— Здорово, что у тебя всё так легко и хорошо с личной жизнью, — улыбнулась Маша, шагая рядом с ним по тротуару.

— У меня? Легко? — Жан приостановился и воздел руки к небу — хорошо хоть на колени не бухнулся для пущей убедительности. — Да я переживаю величайшую драму в своей личной истории. Ты не представляешь, как глубоко ранено моё сердце! Зачем только я придумал моделей plus-size?

— Это ты их придумал? А зачем?

— Затем, чтобы одну красивую, но пухловатую девчонку взяли в фотомодели, как она и мечтала.

— Ну и как, взяли?

— Взяли. Миллионы зашибает. Парня у меня увела, зараза!

— Надо же, а вы так мило улыбались друг другу.

— С кем?

— С парнем, с которым вы зашли в бар.

— А при чём тут он вообще? — выпучил глаза Жан. — Он хранит трогательную верность этому своему... Лопесу... или Родригесу... Словом, одному учёному стрекозиному муравью из Южной Америки.

— Мне сказали, что ты занят... — промямлила Маша. — Что вышел с каким-то парнем.

— И ты подумала — конечно, чем ещё могут заниматься два парня, один из которых, без сомнения, гей? Они наверняка закрылись в кабинке туалета и предаются плотским утехам! — на всю улицу прокричал Жан, а затем продолжал, понизив голос и даже выставив защиту: — Не представляешь, как сильно я сейчас тебя разочарую. Это был носитель. Та-дам! Жан Клодель работал, не покладая ума, и теперь он точно знает, чего хочет этот бедолага! И хочет он — не меня!

Маша смутилась. Ей казалось непостижимым умение Жана всё успевать — на его фоне она выглядела бледно и жалко.

— Ну прости, прости меня, испорченную девочку, — преувеличенно жалобным тоном попросила она.

— О чём разговор, дорогая. Делать мне больше нечего, как держать на тебя зло. Лучше расскажи, что без меня творилось. Заметила что-нибудь необычное?

— Нет. Ну, разве что наш чудесный бармен выглядел не таким усталым, как обычно.

— А... ну ещё бы, — самодовольно ухмыльнулся Жан, — ведь я научил его расслабляться. Это же такая классная выдумка — ощущать изнутри своё собственное тело! С тех пор как ты мне про это рассказала, я вообще забыл о том, что такое усталость!

— Что? Ты рассказал об этом совершенно чужому человеку?

— Ну, не такой уж он мне и чужой, — облизнулся Жан.

— Не имеет значения, что у вас с ним было! Это же секретное знание! Специальная техника, доступная только тем, кто держит защиту. Может быть, ты только и делаешь, что рассказываешь направо и налево о том, чему я тебя учу? Тогда защита тебе совсем не нужна!

Жан ничуть не обиделся и даже не смутился.

— Я умею хранить в тайне то, что должно оставаться тайной, — вполне серьёзно сказал он. — Но скрывать то, что может послужить на благо людям, или выдавать им это в обмен на соответствующий договор пристало скорее шемоборам!

— Ты делаешь успехи, — вздохнула Маша. — Мне кажется, я очень глупо выгляжу, когда пытаюсь тебя чему-то учить.

— Ты выглядишь умнее меня, как минимум. Ведь это ты учишь меня, а не наоборот. А сам я глупо выглядеть не могу ни при каких условиях. Следовательно?

— Следовательно, и я не выгляжу глупо, — улыбнулась Маша. — Мне уже сказали сегодня, что я не глупая, а просто дура. И это, к сожалению, правда. Я очень хотела попасть в Париж, мне казалось, что в этом волшебном, сказочном городе я сама стану волшебной и сказочной. Но оказалось, что настоящий Париж остался у меня дома.

— А здесь тогда что же? — опешил Жан.

— Здесь? Просто хороший, красивый, но абсолютно чужой город.

— Знаешь, ты сама виновата. Не следовало называть воздушный замок своей мечты в честь моего города. Париж — это Париж, не надо придумывать ему другую биографию. Сочини себе какой-нибудь Волшебный Шармань — так будет честнее.

— Честнее будет, если я вернусь домой. Но я не могу .

— Всё ты можешь. Сама же сказала, что я делаю успехи. Хорошо бы ещё пригласить сюда с показательными выступлениями твоего Пьера Константина. Может быть, я тоже смогу кое-чему научить его. Не надо так смотреть, я шучу, ты же знаешь, я у друзей возлюбленных не увожу, даже если возлюбленным этого очень хочется.

— Он не приедет. Да и ты не потянешь две должности сразу.

— Я и не собираюсь. Чуть только я стану тем, кем стану, — и место Техника займёт один милый и сообразительный мальчик.

— Будешь создавать в нашей ячейке гей-лобби?

— Дорогая, объясни же мне скорее, почему у тебя, а не у меня все мысли только об этом? Я насчёт этого парня, кстати, даже не уверен. Может быть, он просто... А... не важно. Будем создавать лобби нормальных, весёлых и сообразительных людей — а то с этими пыльными самодовольными тюфяками я сам скоро мхом порасту!

Виталик написал Веронике SMS и, зажмурившись, отправил. Только одно предложение, которое он обдумывал, писал и переписывал минут пять: «Соскучился по вам и по вашему варенью. Какие у вас планы на вечер?» И всё, отложил телефон в сторону, знать его не желает. Ну подумаешь, SMS. Да вот. Ну и что же. Ну и всё.

Прошла минута. Ещё одна. И ещё. И ещё, наверное, десять или двадцать таких же точно минут или, возможно, целая огромная неприветливая вечность. Телефон помалкивал где-то поодаль. Куда же он его положил? В ящик стола? На шкаф? В карман? Неважно. Не надо искать — сам найдётся, когда будет нужно. Когда будет нужен. Когда он ей будет нужен. То есть никогда. И это, кстати, нормально. Да, да, нормально, улыбаемся вот так, ага, хорошо, бодрость духа — залог хорошего самочувствия. Нормально, если один человек пишет SMS, а другой — не отвечает. У него, вероятно, дела. А ещё он, вероятно, знать не хочет этого назойливого SMS-кописца.

Вообще-то надо работать, но можно сперва проверить электронную почту, почта, да, отличная отговорка, замечательный способ нырнуть в другую реальность и не выныривать, пока не придёт ответная SMS, или никогда не выныривать, если её, как уже можно было догадаться, ждать не следует.

Письма и комментарии, приветы и обрывки разговоров — все эти люди так любят его, по-настоящему, как родного, просто удивительно, как такое возможно? Чтобы одного человека так любили и ждали — в разных городах, в разных домах, в разных сердцах, — но только в одном доме, в одном сердце была тишина?

Звонок телефона — взрыв тысячи адреналиновых бомбочек где-то рядом с диафрагмой, взрыв, который сменяет ватное безмолвие, — работа не останавливается, даже если остановилось сердце.

Благословенны будьте, сёстры Гусевы, и ваше умение сбить любые, даже вшитые в программу, настройки. Два часа кропотливого и бесполезного труда, прогулка в подвал к Гумиру, пятиминутная беседа с этим светочем компьютерной мысли — и всё снова работает, снова налажено. И — самое главное — как-то худобедно работает сердце и даже вроде бы голова несчастного Техника.

Телефон, который всё это время лежал на его рабочем столе, мигает пиктограммой с изображением письма. Вам письмо, гражданин. Прочитать? Или ну его — опять какой-нибудь спам, или приглашение на вечер, или, или, или...

«Извините, Виталий, я была на совещании. Сегодня вечером у меня нет никаких планов, заходите на чай, только не слишком поздно», — писала Вероника.

И овсяный кисель, именуемый реальностью, вновь превратился в крепкий алкогольный коктейль, от которого не бывает похмелья.

Одно из неписаных правил мунгов и шемоборов гласит: ты можешь относиться к носителю как к человеку, но ты не должен видеть в нём личность. Звучит как абсурдное утверждение какого-нибудь мизантропа-людоеда — для тех, кто ещё не столкнулся с проблемой лицом к лицу. Шурику до сих пор как-то удавалось балансировать на краю: он понимал носителей, он чувствовал их проблемы и видел желания, но при этом отчётливо сознавал, что «работает с желанием носителя». Не Светы, Пети, Капитолины или даже Амнезины, а носителя. Теперь что-то дало сбой. «Алику нужно сказать... но я не могу так с Аликом». Был бы хоть Денис поблизости — уж он бы посоветовал чтонибудь, так нет, Константин Петрович отправил его вместо себя на какую-то особо скучную и бесполезную встречу. Как нарочно!

Шурик машинально ответил на пару комментариев в ЖЖ и углубился в чтение ленты. Переходя от ссылки к ссылке, он забрёл даже на один из некогда любимых сайтов — «Музей четырёх стихий». Оказалось, что музей, несколько лет существовавший только в Сети, очень скоро обретёт реальный физический адрес.

Этот музей придумали энтузиасты, которые регулярно пополняли сайт интересной информацией, прямо или косвенно касающейся воды, огня, земли и воздуха Из свежих записей на форуме в новой теме «Музей в оффлайне» Шурик понял, что ребята нашли инвестора и даже сняли помещение. Каждой стихии отводился небольшой зал. Все залы были связаны друг с другом сквозными арками, а на выходе посетителей поджидал небольшой магазин «стихийных» сувениров, по большей части рукодельных. Вот только зал, посвящённый огню, выглядел пока бедновато: ну в самом деле, не костёр же в нём разводить. А одной инсталляции «очаг папы Карло за секунду до того, как Буратино проткнёт его носом» было явно недостаточно.

«По уму, тут надо средства для добычи огня по стенам развесить», — писал на форуме один из организаторов.

«Кремень-кресало-зажигалка „Зиппо“? Кстати, зажигалок у нас в ассортименте магазина пока нет, и непонятно почему», — отвечал другой.

«Главное средство для добычи огня — это спички. Спичечные домики к стенам прибить? Тупняк! Надо народ поспрашивать», — сетовал третий.

Спички, ну конечно же. Коллекция спичечных коробков, которую — Алик сам говорил — было бы правильно и разумно повесить на стену, а не держать в ящиках стола. Только все стены в их доме заняты пожелтевшими от времени афишами и плакатами, приглашающими на концерты с участием мальчика, говорящего басом.

Шурик в глаза не видел ребят, придумавших «Музей четырёх стихий», хотя многих знал по никам. Зарегистрировавшись на форуме (давно ведь собирался!), он довольно быстро убедил их в том, что лучшим украшением зала Огня станет коллекция спичечных коробков. А для того, чтобы эти коробки просто так не висели, к ним в качестве экскурсовода надо приставить знатока и специалиста — коллекционера этих самых коробков.

Теперь оставалось самое главное — уговорить носителя.

Ещё вчера Шурика удивило и даже обидело отношение Алика к сладостям. «Было бы ради чего жертвовать зубами», — бросил он презрительно. Желание желанием, но Алик обязан понять, что сладость сладости рознь и те пирожки с яблоками, которыми в детстве потчевала его бабушка, не единственная радость сладкоежки.

Заслуживающие доверия люди уже не раз писали про какую-то «Фею-кофею», поэтому Шурик решил рискнуть и назначил Алику встречу в незнакомом заведении.

Естественно, он заблудился, плутал по окрестным дворам. И естественно, Алику пришлось дожидаться его в главном зале.

— Прости, извини, я задержался, — задыхаясь, выпалил Шурик, пытаясь снять куртку, не снимая сумку. Запутался, но взял себя в руки и справился с управлением.

— Я не скучал. Тут кино интересное, — сказал Алик, кивая на плазменную панель напротив.

Это было личное изобретение Джорджа, и изобретению было всего два дня. На экране вместо лишённых звука (а вместе с ним и смысла) видеоклипов, мультфильмов или показов мод транслировалось расписание прибытия блюд — совсем как в аэропорту или на вокзале.

Чудо-кондитер Павел готовил и выдавал сладости под настроение, в этом была особая фишка заведения, и теперь, благодаря расписанию, все точно знали, что нового появилось, что уже закончилось и даже что ожидается к прибытию (готовится в этот самый момент). Завсегдатаи уже затеяли соревнование: они сидели за барной стойкой и, не отрывая глаз от «Расписания прибытия блюд», ждали чего-нибудь «этакого», чтобы успеть заказать его вперёд остальных.

— Выбрал уже что-нибудь? — поинтересовался Шурик .

— Нет. Я же в этом не разбираюсь, — помотал головой Алик.

— Тогда закажи, пожалуйста, профитроли. Я бы и сам их взял, но твой зубодёр вчера сказал, что надо бы на какое-то время воздержаться от сладкого. К тому же он засунул мне в дырку от зубика такое горькое лекарство, что как-то глупо пытаться его подсластить. Так что я буду смотреть, как ты ешь, и радоваться.

— А не завидовать? — хмыкнул Алик. Шурик ничего ему не ответил. Он наконец-то повесил свою куртку на спинку стула и уселся за стол.

Когда Алику принесли профитроли и он, с видом утомлённого гастрономическими изысками аристократа, принялся их небрежно поедать, Шурику захотелось зубами вцепиться ему в горло.

— Не смотри на меня так. Пройдёт каких-то три дня, и ты снова, как прежде, будешь лакомиться этой приторной отравой. Правда, хватит хмурить брови. На тебя не похоже. Я-то думал, что ты — самый весёлый и беззаботный человек в мире.

— Я и есть весёлый и беззаботный, но часто об этом забываю и тогда превращаюсь в печального и задумчивого, — признался Шурик.

— Это потому, что ты слишком уж беззаботный. О себе надо немного заботиться. Особенно — о своём настроении. Печальным быть легко: не надо прикладывать к этому вообще никаких усилий, грусти себе, как грустится.

— Да мне ни к чему их прикладывать не надо. Я могу менять своё настроение безо всяких усилий. Главное — помнить о том, какой я на самом деле

— Так ведь для того, чтобы помнить, какой ты на самом деле, как раз и приходится прикладывать больше всего усилий.

— А ты на самом деле какой?

— Я? Серьёзный и рассудительный мальчик, говорящий басом. Но обычно я помню только последний пункт. Про говорение басом. Ну и про то, что я мальчик конечно же.

— А кем ты, мальчик, хочешь стать, когда вырастешь?

— Да кем угодно. Но чтобы обо мне снова заговорили.

— Да неправда. Не хочешь ты этого.

— Если такой умный, то скажи, чего я хочу.

— Этого я не знаю. Может, ты всё-таки подумаешь. Ну, мечтаешь ты о чём-нибудь? В цирке, может быть, хочешь выступать?

— Нет, это опять то же самое — арена, свет прожекторов, я выхожу и представляю. Я вообще-то чертёжником хотел бы стать или конструктором.

— И что тебе мешает?

— Ну, мама говорит, что я глаза испорчу. А папа — что это не престижно и с такой работой я их в старости точно не прокормлю. И потом, ты представь себе. Сижу я в этом конструкторском бюро. А люди меня узнают и перешёптываются: смотри, это тот, который... Точно! Я его раньше по телевизору видел! А теперь он среди нас! Надо же, как он опустился!

— С трудом представляю себе такой разговор. Заниматься любимым делом — значит опуститься?

— Спуститься на одну ступеньку ниже — значит опуститься.

— На ступеньку относительно чего? Сейчас тебе некуда спускаться. Ты под лестницей сидишь! — в сердцах воскликнул Шурик. — Сидишь и всего боишься.

— Ты можешь предложить мне достойный выход из-под лестницы?

Ну наконец-то! Шурик, как мог, расписал Алику «Музей четырёх стихий». Ведь совсем необязательно — уверял он — сразу уезжать от родителей. Для начала можно просто пореже бывать дома. А этому очень способствуют дела, дела и ещё раз дела. Продать музею коллекцию спичечных коробков и на вырученные деньги пойти учиться на чертёжника. А на карманные расходы зарабатывать экскурсиями. Их ведь надо будет проводить вечерами и по выходным — когда никакой учёбы нет.

— А если однокурсники меня узнают? — завёл старую песню Алик.

— Да не узнают они тебя, они родились все после того, как у тебя уже сломался голос! — в сердцах брякнул Шурик.

— А преподаватели? — Алик покачал головой и уткнулся в профитроли.

«Если ты с порога не заявишь, кто ты таков, им это и в голову не придёт», — подумал Шурик, но промолчал. Всё-таки Алик оказался в большей степени человеком, чем личностью.

Он был умнее, может быть, гораздо умнее Шурика — и прекрасно осознавал это. И вот сейчас это осознание собственного превосходства мешало ему прислушаться к собеседнику. В самом деле, что глупый может сказать умному? Ну, глупость какую-нибудь смешную. А если смеяться не хочется? Тогда глупому следует замолчать.

Это было такой вопиющей глупостью, что Шурик даже не обижался — скорее, он испытывал досаду. Он уже почти поверил в то, что с Аликом удастся разговаривать на равных — но нет, его придётся как-то подтягивать до своего уровня.

«Заходите на чай, только не слишком поздно. Только не слишком поздно. Не слишком поздно. Не поздно», — мысленно повторял Виталик.

Не слишком поздно — это во сколько? Не позже шести утра? Но шесть утра сегодня уже было, а следующие шесть утра наступят только завтра. Не позже восьми вечера? А что, если это уже поздно? А как узнать, во сколько надо? Позвонить и уточнить? А вдруг она рассердится и отменит своё приглашение?

По коридору с рёвом пронёсся Лёва. Туда и обратно. Потом — судя по звукам — он врезался во что-то твёрдое и непреклонное. Вероятнее всего, в Константина Петровича, вышедшего из своего кабинета на шум.

Видимо, он задал Лёве какой-то вопрос, потому что коридор огласил вопль раненого тролля:

— Потому что! Потому что это редкостное говно! Сам посмотри!

Снова тишина. Видимо, Константин Петрович рассматривает редкостное говно и даёт ему более сдержанную характеристику. Любопытный Виталик высунулся на шум.

— Там, наверху! — Лёва ткнул пальцем в потолок. — В смысле, в Москве! — исправился он и указал в сторону Московского вокзала. — Решили, что так надо. Я и не спорю. Но я что, крепостной? Я своё мнение высказать не могу?

— Ты как раз споришь, — спокойно сказал Константин Петрович, возвращая Лёве какую-то книгу, — но споришь почему-то с коридором и вот со мной. Хотя ни я, ни коридор не можем тебе достойно ответить.

— Ты не можешь, а коридор может, — чуть тише ответил Лёва. — Там, за поворотом, такое зыкое эхо. Оно во всём со мной соглашается. А когда постоянно соглашаются — уже как-то и спорить неохота.

— Тогда иди за угол, но ори тихо! — распорядился Константин Петрович и повернулся в сторону Виталика. — Так, а ты почему бездельничаешь? Какие-то вопросы?

— Как ты думаешь, «не слишком поздно» — это когда?

— Это когда тебя ещё нет на рабочем месте! — ответил Константин Петрович и скрылся в своём кабинете.

«Ага! — подумал Виталик. — Стало быть, если меня не будет на рабочем месте — а меня тут не будет, я же уйду, — то это получится не слишком поздно».

Техник так старался не опоздать к намеченному — довольно, впрочем, неопределённо — сроку, что в итоге пришёл слишком рано. Автомобиля Вероники на месте ещё не было, и свет в её окнах не горел.

Техник привычно спрятался за дерево — надо будет всё же наведаться сюда летом и выяснить его породу.

Вероника прибыла вовремя — не слишком рано, чтобы Виталик успел потоптаться на месте и в красках представить всё, что может произойти там, наверху, но и не слишком поздно — чтобы он не разочаровался и не вообразил, будто она забыла о нём и сегодня никакой встречи не будет.

— Здравствуйте! Надеюсь, я не слишком поздно? — выпалил Техник, подбегая к открывшейся дверце автомобиля.

— Добрый вечер, Виталий. Вы как раз вовремя, — невозмутимо ответила Вероника и вручила ему три пакета с продуктами.

Пока Вероника готовила ужин, Виталик сидел за кухонным столом и вертел головой в поисках темы для разговора. Страшно было сказать что-то лишнее — как чуть раньше страшно было прийти «не вовремя». Вернее — не страшно. Стыдно. Вероника не станет кричать и ругаться, не потребует немедленно уйти вон, она просто посмотрит мимо собеседника — и ничего не скажет. Но будет понятно, что она поставила на нём крест.

На противоположном краю стола лежала какая-то книга в мягкой обложке. Виталик чуть привстал и пододвинул её к себе. Надо же!

— Ух ты! Серия «Расследование на шпильках»! — произнёс он с такой гордостью, как будто бы сам, взгромоздившись на шпильки, провёл целую серию расследований.

— Вы читали? — не оборачиваясь, спросила Вероника. — Мне понравилась обложка. Вернее, не сама обложка, а то, как написана фраза «Расследование на шпильках». Старательно.

— А ведь это я нарисовал!

— В самом деле?

— Честное слово. Вообще, конечно, логотип серии должен был рисовать один знаменитый художник. Но он уехал в деревню к какому-то писателю. На неопределённое время. А задание, как всегда у нас, звучало так: «Надо было вчера». А я на летучку в тот день опоздал, про художника не услышал, ну и вот, слушая очередную исключительно идейную телегу о воле к победе, начал разрисовывать первую подвернувшуюся под руку бумажку. Когда летучка закончилась, оказалось, что я придумал логотип для серии.

— Неожиданно для себя? — с сомнением спросила Вероника.

— И для всех. Знаете, когда я пишу буквы — их никто не может разобрать, даже я. Но оказалось, что и у меня есть шанс быть понятым — буквы ведь можно не писать, а рисовать. Это долго, конечно. Но результат впечатляет.

— Действительно, неплохой результат. Так вы художник. Это многое объясняет, — улыбнулась хозяйка и приоткрыла форточку. Теперь она понимала, с кем имеет дело. В голове у Вероники существовала особая таблица классификации людей. Все свойства и особенности заносились в отдельные графы, чтобы на выходе было понятно, кто перед тобой. Неудачник или человек успешный? Стоит с ним иметь дело или нет? Скажем, если парень выглядит как Виталик и ведёт себя как Виталик — то с ним, пожалуй, дела иметь не стоит. Но если при этом выясняется, что он художник, то всё волшебным образом меняется. Теперь порядок. Понятно, что за неведома зверушка сидит напротив.

— Забавно получается, — вслух размышляла Вероника, расставляя приборы, — я видеть никого не хочу, все мне надоели и со всеми скучно, а с вами пока что нет. Не знаете почему?

— Я на новенького. Ещё пока не надоел.

— Малознакомых людей я вообще стараюсь к себе не подпускать. Тогда в чём дело, не понимаю. Наверное, вы мне даёте возможность почувствовать себя полезной. Приятно тешить себя иллюзией, что спасаешь бездомного котёнка, впускаешь его в подъезд и наливаешь ему в мисочку немного молока.

— Молока, кстати, можно налить и побольше, — нахально заявил Виталик, занося ложку над тарелкой супа.

— Не можно, — строго ответила Вероника. — Мне надо, чтобы этот котёнок написал у меня под дверью?

— Что вы. Это очень деликатный котёнок. Хотя с виду и не скажешь, — покачал головой Виталик и приступил к еде.

Вероника присела напротив и поймала себя на том, что ей очень хочется погладить этого деликатного котёнка по взъерошенным волосам, только чтобы не отвлечь его от еды. Сейчас, когда он молчит и занят важным делом, его можно как следует рассмотреть.

Впрочем, молчание длилось недолго.

— Как же с вами хорошо, Вероника. Вы меня кормите сейчас — и ничего не требуете взамен!

— Интересно, а что я должна потребовать? Всё съеденное вернуть обратно? — удивилась та.

— Это было бы смешно.

— Но выглядело бы отвратительно.

— Точно. Мне, знаете, так удивительно везло всю жизнь, что женщины от меня постоянно чего-то требовали. Сначала бабушка требовала быть нормальным ребёнком и не позорить её перед соседями. Потом мама требовала, чтобы я нашёл себе нормальную профессию, вместо того чтобы ковыряться в компьютерах.

— Чем же это не профессия?

— Сам не знаю. Потом... Потом разные девушки начали требовать у меня отчёт: где был, почему не позвонил, почему не отвечаешь в аське, я три часа ждала, когда же ты обратишь на меня внимание, почему ты игнорируешь мой романтический статус ВКонтакте, ведь я писала его для тебя, чей номер высветился у тебя на мобильном, с кем тебя вчера видели на Фонтанке, кто эта Наташа, которая всё время подходит к телефону у вас на работе и так далее.

— Неужели у них мало своих забот? — удивилась Вероника. — Ну, теперь я спокойна за своего бывшего кавалера — он непременно найдёт себе более внимательную и заботливую подругу.

— Более заботливую, чем вы? Немыслимо! — Виталик перешёл на откровенный подхалимаж, но его собеседница этого даже не заметила. Она прикидывала — стоит ли дальше продолжать этот разговор или она и так уже слишком много сказала?

— У меня есть одно правило, — наконец решилась развить тему Вероника, — я готовлю достаточно хорошо и разнообразно и могу накормить любого. И прошу взамен только одного — не есть мой мозг! В противном случае я становлюсь неприятной. Говорю обидные вещи, о чём потом жалею, выставляю человека за дверь, о чём потом совсем не жалею, ну и так далее.

— Очень вкусная еда, — тут же ввернул Виталик, — а сырой человеческий мозг — фу, гадость! А вы обычно выставляете навсегда? Или есть шанс вернуться?

— Вернуться? Вернуться всегда можно. Я отходчивая. Если, конечно, речь идёт не о совсем запредельных гнусностях. Только прежде никому ещё гордость не позволяла вернуться.

«Мне позволит, — с облегчением подумал Виталик, — потому что, если я провалю это задание, моя гордость раздавит меня и уничтожит!»

— Вы никогда не хотели стать священником? — неожиданно поинтересовалась Вероника. — Вам необыкновенно легко исповедоваться. Подругам бы я ни за что такого не сказала, не говоря уже о мужчинах, а вам так и тянет выболтать всё, что у меня на уме, без всяких угрызений совести.

«Благодарю вас, добрая госпожа, — мысленно раскланялся Виталик. — В священники мне, значит, пора. Потому что я не мужчина. Но не подруга — и на том спасибо».

— Знаете, мне неловко об этом говорить, но я вынужден открыть вам глаза на одну существенную деталь, — собравшись с духом, сказал Виталик (Да! И пусть после этого выгоняет, но терпеть такое нет никаких сил!). — Как это ни прискорбно, но я всё-таки, скажем так, мужчина. Вот. Теперь вы это знаете, и моя совесть чиста.

— Я вижу. Открывать мне глаза на детали вашей анатомии нет необходимости. Давайте лучше говорить о... Ну, скажем, о ситуации на мировых фондовых рынках. Вы обратили внимание, что...

Виталик смотрел на неё и не мог произнести ни слова: все мысли закончились, как будто пересекли некую невидимую черту, без предупреждения обращающую в ничто всё, что с ней соприкасается. Даже информацию о фондовых рынках.

— Эй, вы засыпаете? — Вероника озабоченно помахала рукой у него перед лицом, потом подпихнула поближе заварочный чайник.

— Я любуюсь, — честно ответил Виталик.

— Чем именно?

— Собеседником.

«И вот теперь меня выгонят!» — гордясь своим безрассудным поступком, подумал Техник.

Вероника удивлённо огляделась по сторонам в поисках третьего собеседника, потом самодовольно усмехнулась:

— Надо же, а по вашей манере одеваться ни за что не скажешь, что у вас такой хороший вкус. Впрочем, вы же художник.

И это вместо того, чтобы выгнать!

— Вы — волшебница, фея, богиня и бог!

— Льстец, — отмахнулась Вероника. — Льстец и подхалим! Необязательно выдумывать эти громоздкие эпитеты, мне просто нравится вас кормить. Ну в самом деле.

— Подхалим — да, — не стал отпираться Виталик, — но никак не льстец! Зачем выдумывать какие-то комплименты, напрягать мозги, лишнюю враку потом запоминать, если каждый человек всегда обладает парой-тройкой качеств, достойных всяческих похвал? Надо их только подцепить и продемонстрировать хозяину в самом выгодном свете.

— Я и так прекрасно осведомлена о всех своих достоинствах. Какой в этом смысл? — пожала плечами Вероника.

— Величайший! Если какой-нибудь, скажем, человек — ну вот вы, к примеру, — будет знать, какие его качества нравятся лично мне, он их при мне будет нарочно демонстрировать, чтобы я снова сказал что-нибудь хвалебное. И в итоге нам обоим будет хорошо. Он — похвалы от меня выслушивает, я — его прекрасными свойствами наслаждаюсь.

— А если человек не слишком заинтересован в похвалах?

— Тогда он просто глубже закопает в землю свои бесценные таланты, а я по любому в накладе не останусь.

— То есть всё делается исключительно из корыстных побуждений?

— Конечно! Я — ужас до чего корыстный и эгоистичный тип!

— Тебе так нравится казаться хуже, чем ты есть? — Вероника неожиданно перешла на «ты».

— Нет. Мне как раз нравится казаться лучше, чем я есть. Но для этого надо бездарно сыграть в плохого парня — чтобы всем стало понятно, какой я на самом деле замечательный.

— Ты и вправду замечательный. Во всяком случае, не такой плохой, как тебе кажется.

— Так «замечательный» — или «не такой плохой»? Нужно определиться в терминах!

— Ты такой замечательный, когда не паясничаешь. И даже когда паясничаешь — не такой уж и плохой, — улыбнулась Вероника.

— Вот уж кого не упрекнёшь в подхалимаже — так это тебя.

— Это ты увидел во мне ещё одно бесценное качество? Ну что ж, обещаю демонстрировать его в твоём присутствии как можно чаще.

— Благодарю, прекрасная и щедрая госпожа. Может быть, я тогда посуду помою? В качестве ответной любезности?

— Э, нет. Мыть посуду в моём доме позволяется только очень избранным.

— Ну извини.

— Но ты вполне можешь вынести на помойку мусор... — Вероника взглянула на часы, — минут этак через пятнадцать.

Виталик два квартала шлёпал по лужам с пакетом, полным мусора, пока не вспомнил, что его надо бы выбросить. «И завтра к ней пойду, — подумал он, швыряя свою ношу в мусорный бак, — если понадобится, буду выносить мусор, мыть машину, ходить за хлебом в магазин. Сделаю всё, что ей будет нужно. Хотя у неё и без меня всё есть. А то, чего нет, она с лёгкостью приготовит. А у меня есть только любовь. Сырая любовь, её не нужно готовить, и она, как нефть, брызжет во все стороны. Наливай и пей. Только она такое не пьёт».

Сёстры Гусевы возвращались с охоты ни с чем. Весь день они искали Мишу и Колю, ну или хотя бы Студента. Город смеялся над ними, изгибался, путал и манил, выводил на ложный след. Все трое были здесь. Вроде бы живые — но какие-то подпорченные. Три живых шемобора, из которых два изгнанника, плюс два шемобора второй ступени, их обычным Бойцам не учуять, — не многовато ли будет? Неужели опять начинается звездопад желаний, вроде того, что был этой зимой? Впрочем, нет, не начинается. Иначе бы Разведчики целыми днями бегали по городу, собирая носителей, а они всё больше сидят по местам.

Вот и Лёва, несмотря на позднее вечернее время, торчал на втором этаже Тринадцатой редакции и вяло бил кулаком в стену коридора, будто выполнял какое-то нудное спортивное упражнение.

— Ты тут чего забыл? — спросила у него Галина.

— Я злюсь. Что, не видно? — грубо ответил тот.

— Не видно. Кто так злится? — поддела его Марина.

— Я так злюсь! — выкрикнул Лёва

— Ну-ну. Это уже больше похоже на правду. Продолжаем концерт, — поаплодировала Марина.

— Чего надо? Меня достали все — это ясно? — рыкнул Лёва.

— Ещё злись. Сильнее, — наступала Галина.

— Валите уже отсюда, я правда за себя не отвечаю! — сорвался на крик Разведчик.

— Не верю. Настоящей злости слова не нужны, — покачала головой Галина и прислонилась спиной к стене.

— Покажи нам, как ты злишься, — приказала Марина. — Не надо за себя отвечать, если что — мы сами ответим.

Лёва расправил плечи, подпрыгнул на месте, сжал кулаки. И замер. Только что его переполняла ярость — ну в самом же деле переполняла! Хотелось рас-ко-лошматить тут всё, раз-нес-ти в крошку. Орать хотелось. Кататься по земле. Ввязаться в крупные неприятности, и наплевать, что потом будет. Драться, хрипеть, сдохнуть тут, принеся в жертву своей злости всё, что только у него есть. И вдруг — когда шлюзы открылись, когда уже стало можно не сдерживать себя и за себя не отвечать, слиться с яростью в одно прекрасное целое и стать диким, не рассуждающим о последствиях хищником — всё закончилось. Где-то на периферии сознания прыгала маленькая, сморщенная ярость, размахивала флагом, пыталась привлечь к себе внимание, но стоило сфокусировать ней внимание — и она ускользала, становилась ещё меньше, хотя и продолжала скакать, как большая.

Лёва упал на одно колено, упершись ладонями в пол. Надо было восстановить дыхание, собраться с силами, чтобы идти. Но для начала — встать. Буря отступила, забрав с собой всё. Теперь с Лёвой мог справиться и ребёнок, не то что Бойцы Гусевы.

— Что вы со мной сделали? — тихо спросил он.

— Мы? Пальцем тебя не трогали. А гипнозу не обучены, — притворяясь старой безобидной бабушкой, прошамкала Галина.

— Ты сам это с собой сделал. И всегда делаешь, когда без толку злишься, — пояснила Марина.

— Я люблю свою ярость, — стараясь сфокусировать взгляд на собеседницах, медленно заговорил Лёва. — Она — как сверхъестественная сила, как знак свыше, как молния и гром, которых невозможно не заметить. Ярость говорит: иди за мной, и я иду. Иду, и прихожу туда, где мне надо быть. Я не умею покоряться — судьбе, обстоятельствам, людям. Я покоряюсь только своей ярости. Только она способна сдвинуть меня с места и заставить сделать то, что я совсем не планировал.

— Тогда встань и иди за ней, — приказала Галина. — Просто встань и иди. Мы поддержим тебя, если будешь падать.

Лёва не смог ослушаться — как будто не эта старая грымза, а сама ярость говорила с ним. Где-то вдалеке мерцала красная светящаяся точка — всё, что осталось от ярости. Она исчезала. Её было нужно догнать, остановить, вернуть.

Куртку на Разведчика накинула Галина, Марина заботливо повязала ему шарф. Сёстры Гусевы погасили свет, закрыли дверь и догнали его во дворе.

Свежий воздух, влажный, пахнущий сырой землёй, прибавил Лёве сил. Он шагал по улице, а где-то совсем рядом, в тени домов, крались его спутницы. А может быть, они и не крались, а вполне открыто шли чуть поодаль.

Лёва увидел этого человека, когда тот сворачивал во двор. Нет, это был не носитель желания. И не пиардиректор издательства Мегабук. Но это был тот самый тип, ради которого на него снизошла сегодня священная ярость.

Правильно приготовленный, Разведчик способен вычислить даже самого неуловимого шемобора — при условии, если сам не знает, на кого охотится.

Галина Гусева пружинящим шагом двинулась следом за незнакомцем.

Лёва прислонился к стене дома — его покинули даже воспоминания о ярости, а вместе с ними — и остатки сил.

— Всё-таки не зря мы тебя в тот раз из-под пули вытащили, — шепнула ему на ухо Марина и сунула в руку мятую пятисотрублёвку. — Поймай машину, езжай домой, купи себе чего-нибудь выпить.

Незнакомец выудил из кармана мятый клочок бумаги, поглядел на него и набрал на двери код.

Галина сделала сестре едва заметный знак — «поторопись». А потом ещё один — «это он».

Покинув логово Коли и Миши, вырвавшись из этой трясины, исподволь затягивающей слишком уверенного в своих силах путника, Дмитрий Олегович пообещал себе в следующий раз не относиться к противнику снисходительно — это может плохо кончиться. Начать, скажем, стоит с Бойцов. Да, он трижды обдурил их и оставил с носом, но это ничего не значит. Не зря же они ходят в легендах своего цеха. Хотя, может быть, всё дело в среднем уровне представителей этого цеха: если остальные Бойцы — совсем недоумки, то эти вполне могут считаться лучшими из лучших.

Нет, так не пойдёт. Начнём всё сначала.

Есть Бойцы. Есть бывшие шемоборы, которые настолько бывшие, что Бойцам их не учуять. Есть шемобор, которого не окончательно повысили в должности (Эрикссон может сколько угодно твердить, что его не повысили, а понизили, но фактически Дмитрий Олегович сейчас действует как вторая ступень). Бойцы — не самонаводящиеся биороботы из фильма ужасов, а живые люди. Надо привлечь к себе их внимание, стать настолько заметным, насколько позволяет здравый смысл.

Оказалось, что после стольких лет удачной маскировки не так-то просто взять и сразу же стать заметным. Не ходить же в самом деле с плакатом «Я — шемобор!». Лучше всего найти носителя и начать демонстративно его окучивать. Легко сказать — найти! Дмитрий Олегович даже заметил одного парня, очень напоминающего носителя, но тот шустро нырнул в подземный переход возле Гостиного двора и затерялся в толпе.

В тот день шемобор Маркин и сёстры Гусевы один раз постояли рядом в пробке в соседних маршрутках, дважды пересеклись на эскалаторе — старухи спускались в метро, он поднимался наверх, — несчитаное количество раз в одно и то же время проходили буквально по соседним улицам, но так и не увидели, не почувствовали друг друга.

Дмитрий Олегович хорошо запомнил последнюю встречу: Бойцы были похожи на двух разъярённых человекоподобных хищников. Конечно, сейчас он не обращал внимания на двух маленьких неприметных старушек со старомодными сумочками. Сёстры Гусевы в свою очередь зорко присматривались к подворотням и закоулкам, выискивали таящихся и скрывающихся. Где им было узнать своего врага в человеке, расхаживающем по улицам совершенно открыто и свободно.

Наступил вечер. Дмитрий Олегович устал, замёрз и проголодался. Эрикссон, который наверняка легко мог вычислить место дислокации зловредных Бойцов, не показывался, хоть ученик и пытался посылать ему мысленные сигналы. Маркин скрипнул зубами — из-за этих старух может всё сорваться. С чего он вообще взял, что с лёгкостью найдёт Бойцов в огромном городе? Может быть, правила игры поменялись, и теперь он — ищет, а они — прячутся? В таком случае, играть можно до бесконечности: тот, кто прячется, всегда находится в более выигрышном положении, поэтому Бойцов в каждой команде мунгов обычно двое. «Там у Джорджа в охранниках какой-то бывший гопник подвизается, — подумал Дмитрий Олегович. — Пообещаю ему денег, пусть позовёт своих ребят и поможет мне с поисками. Деньги, правда, придётся клянчить у Джорджа. Отвратительно и унизительно. А может быть... Да зачем искать? За те же деньги нанять двух артисток, пусть переоденутся, загримируются, роли свои запомнят».

Может быть, для того, чтобы отправить Мишу и Колю в крысиный ад, в самом деле нужно привести к ним этих Бойцов. Но для того, чтобы узнать правду о договоре, который подписали родители, достаточно найти двух более-менее убедительных старух.

Поскольку шемобор и не думал прятаться, то он не заметил невысокого черноволосого парня, свернувшего во двор следом за ним. Не заметил и две серые тени, мелькнувшие и затаившиеся в тёмном углу.

Джордж пришёл домой незадолго до возвращения друга. Обычно он оставался внизу до последнего посетителя, но иногда позволял себе отдохнуть — хозяин всё-таки, имеет право.

— Если хочешь есть, поторопись. Елена Васильевна приготовила восхитительный пирог с рыбой, я выпросил немного для тебя, но постепенно подъедаю его сам. Так что раздевайся и топай на кухню, — объявил он.

— А водки с перцем выпить у тебя найдётся? — хрипло спросил его друг, вваливаясь на кухню. — Я сегодня весь день шлялся по холодным улицам этого отвратительного и негостеприимного города, и одного только пирога с рыбой мне будет недостаточно.

— За что же ты так наш город-то ненавидишь, не понимаю? — пожал плечами Джордж, доставая из кухонного шкафа едва початую бутыль очередной самодельной настойки.

— Ты разве не чувствуешь, как он давит на тебя?

— Город давит? Не чувствую. Может быть, привык? — пробормотал хозяин и потянулся за рюмками. — А как именно он давит?

— Всей своей гранитной мощью, всей своей недолгой историей, всеми своими мифами и легендами. Вцепился в загривок и всё сильнее сжимает зубы.

— В загривок вцепился? Может быть, тебе сходить к мануальному терапевту? Они такие проблемы легко устраняют. Хочешь, прямо сейчас Даше позвоним — я её сто лет знаю, она мне позвоночник выправила так, что...

— Это не мне, это городу нужен мануальный терапевт. Такой, который вправит ему на место историю. Потому что невозможно, немыслимо так долго находиться в этом густом киселе, замешанном на прошлом и будущем. Я сижу в этой комнате, а история течёт сквозь меня, и портреты бывших жильцов укоризненно смотрят на меня со стен.

— Надо же, какой ты впечатлительный. А на меня они не смотрят, хотя я не поленился и вызнал историю этой квартиры и даже всего дома. Послушай, это довольно забавно: пять лет назад моя квартирка была частью огромной коммуналки. Ну, не слишком огромной, но и не маленькой всё же. Потом её выкупили какие-то ребята, в той половине, что побольше, поселились сами, а этот закуток, с выходом на чёрную лестницу, им почему-то не понравился. Вон там, где кончается коридор, раньше был проход дальше, стену потом поставили.

— То-то мне всё время хочется пройти сквозь эту стену, — хмыкнул Дмитрий Олегович. — Подхожу к ней, утыкаюсь лбом, иду назад. Я думал, это привычка.

— Привычка?

— Неважно. Там, где меня Эрикссон держал, тоже был такой фокус со стеной.

— Фокусов здесь много. В моей комнате, например, жил сумасшедший, его даже по два раза в год госпитализировали. Но он умер за двадцать лет до перепланировки. Потом комната досталась одной весёлой семейке: муж и жена — хиппи, у них — вечные посиделки, эзотерика доморощенная, медитации, харе-кришна, а потом они как-то вдруг всем племенем откочевали в неизвестном направлении, прихватив ещё парочку жильцов. Просто исчезли, ничего с собой не взяв. Непонятная история: вдруг раз — и уехали навсегда. Даже дверь не закрыли — впрочем, они её никогда и не закрывали. Кто-то из их компании потом приходил, говорил, что они все уже в нирване, комната им не нужна, но им занялась милиция, а комната отошла государству. Ещё здесь математик один жил, всё мечтал решить какое-то уравнение, сидел ночами над тетрадью, писал формулы. И когда вдруг понял, что к чему — в четыре часа ночи, — у него в ручке паста кончилась. И в другой тоже. И карандашей не нашлось. Он хотел было кровью дописать, как и положено настоящему мученику науки, но пока булавку нашёл, пока палец расковырял — всё забыл. И так уже не вспомнил, а тут перестройка — и он стал компьютерами торговать, переехал вскоре в отдельную квартиру. А здесь поселилась гадалка...

— Хватит, — твёрдо сказал Дмитрий Олегович, — на этом погружение в историю дома предлагаю прекратить. Тем более что я её и без того чувствую. И так везде. Во всём, я имею в виду, городе. В других городах такого нет.

— Ты говоришь это для того, чтобы никто не догадался, что ты безумно любишь Питер. А кто — никто? Чтобы я не догадался? А я догадался. И что теперь? Думаешь, я буду обидно смеяться и показывать пальцем: смотрите на дурачка, он в город влюбился, как будто город ответит ему взаимностью

— Да насчёт взаимности я как раз совсем не переживаю.

— А насчёт чего переживаешь?

— Ну это же так банально — любить Петербург. Всё равно что Анджелину Джоли любить. Много ли надо ума и фантазии, чтобы полюбить её? Нет, не много.

— Она, кстати, отличная.

— Да не то слово. Увидел — и люби. А с Питером сложнее.

— Ты имеешь в виду Брэда Питта?

— Я имею в виду этот чёртов город, в котором мы сейчас находимся.

— Потому что ты здесь родился. И любить город, в котором родился, — это так банально, правда?

— Особенно, если он такой красивый...

— ...как Анжелина Джоли

— Да при чём тут... Ну да, это же я сам. Вот если бы я в нём не родился. Если бы он был другим.

— Если бы Анжелина Джоли была ископаемым мамонтёнком Димой.

— Отличный мамонтёнок, кстати. Тёзка мой. И такой же, как я, ископаемый... Да, так было бы проще. Этот город слишком много обо мне знает. Он помнит меня слабым.

— Слабым? Тебя? В три месяца и три дня от роду?

— То, что тебе казалось силой, было упрямством. А упрямство — это слабость. Но я не хочу об этом говорить, даже с тобой. Пока что мне больше нравится об этом думать.

Он специально сказал «Даже с тобой». Надо же как-то дать понять Джорджу, что он ему всё-таки дорог, а говорить это прямым текстом не позволяла... сила? ...слабость?... упрямство?

Некоторое время они сидели молча, прихлёбывая настойку с перцем и какими-то травами. Дмитрий Олегович отведал пирога и нашёл его превосходным.

— Слушай, а ты ведь не в Петербурге родился, — через некоторое время сказал Джордж.

— Да и я тоже. Мы с тобой родились в Ленинграде. В городе, которого уже нет ни на одной карте. Так что люби себе преспокойно Санкт-Петербург — это совсем не твой родной город.

— По-настоящему мы с тобой родились не «где», а «когда». В школьном возрасте. В девяностые. Когда доллары были зеленее, а трава забористее.

— А потом мы родились ещё раз — уже в нулевые. Когда помирились.

— Недавно мы снова родились. И ещё родимся не раз, — пробормотал шемобор, поднимаясь из-за стола.

Вечер заканчивался хорошо. А артисток на завтра он обязательно найдёт. Встанет в семь утра — и сразу же найдёт.

— Ну, чего он там? — толкнула сестру Марина Гусева.

— Переродиться хочет. И дружка своего подбивает.

Они стояли под дверью и прислушивались к тому, что происходит внутри. Постепенно голоса, доносившиеся из квартиры, становилось всё отчётливее — видимо, алкоголь поворачивал рычажок регулирования громкости в мозгу Студента и его приятеля.

— Он там до завтра зависнет, вот тебе зуб. Можно пробежаться до дома и вздремнуть часа четыре, — подытожила Марина.

— Вот тебе коготь — на этот раз мы его не упустим. Дремать будем по очереди. Вон, на подоконнике, — распорядилась сестра. «Если убить одного Студента, его смерть, конечно, на двоих не поделишь, — думала она, засыпая, — но их там, в норе, двое, а это значит...»

День пятый

Если долго мучить любого человека, то он добровольно согласится отправиться хоть в крысиный ад, хоть в тараканий, хоть в осьминожий, лишь бы избавиться от страданий. Так решили Марина и Галина Гусевы. Они почти не спали этой ночью: сидели на подоконнике, прижавшись друг к другу, накрывшись защитным колпаком, досадуя на то, что люди могут обнимать друг друга только лапами, но не хвостами, и обсуждали план действий.

Эти двое, что сидят сейчас в норе, конечно, рано или поздно оттуда выскочат. И вот тогда хватай их, вяжи, тащи в укромный угол, где никто не услышит их криков.

Впрочем, Джордж серьёзно расстроил эти кровожадные планы: проснувшись утром, он решил, что с «Феей-кофеей» ничего не случится, если сегодня он выключит будильник, перевернётся на другой бок и поспит до обеда. Поэтому из норы вышел только один Студент.

Он так торопился — казалось, что Бойцы или хотя бы старухи, которые смогут убедительно их изобразить, совсем рядом, — что пробежал мимо Галины и Марины, даже не взглянув в их сторону. Защита защитой, но опытный шемобор даже не заметил, что на подоконнике кто-то сидит!

— Один есть, — сказала Галина, мягко спрыгивая на пол и потягиваясь.

— На-начнём с него, — заикаясь от нетерпения, вторила Марина.

Как сладко преследовать врага, который не видит тебя и думает, что он в безопасности! Хочется, чтобы эта погоня продолжалось бесконечно. Студент, казалось, не понимал, куда идёт, а может быть, интуитивно пытался сбить с толку преследователей — но не на тех напал. Все его глупые уловки сёстры Гусевы в момент разгадывали, и от этого им становилось ещё радостнее.

— А теперь вспомни, как мы упустили его в прошлый раз, — неожиданно прервала это веселье Марина.

В самом деле, когда-то давно они насмехались над молодым неопытным шемобором, которого сейчас хлоп — и прихлопнут, но почему-то не прихлопнули, а вместо этого потеряли всю свою команду.

— Зырь в оба, — приказала Галина. — Хорошо бы подслушать, что он там по телефону болтает. Подходим поближе?

Дмитрий Олегович на ходу обзванивал агентства, предоставляющие артистов для праздников, презентаций, митингов и вооружённых восстаний. Вчера перед сном он нашёл в Интернете несколько десятков подходящих сайтов, но гладко написанные обтекаемые фразы не всегда соответствовали реальности: там, где была почасовая, а не посуточная оплата, предлагали нанимать за раз от тридцати человек и больше. Там, где вроде бы и цены не кусались, и оплата была гибкой, не было подходящих старушек.

— Зато у нас есть два чернокожих кубинца, близнецы, — соблазнял невидимый собеседник. — Возьмите, они сделают всё, что вы захотите. Только они плохо понимают по-русски.

— Мне не нужны кубинцы, ни чернокожие, ни краснокожие! Есть у вас две старушки — нормальные, обычные, как на лавочках сидят?

— Есть, есть старушка! Очень колоритная пара!

— Пара? — обрадовался Дмитрий Олегович. — Это как раз то, что мне нужно!

— Бабушка и внук — оба эмо, волосы — голубые с розовыми прядями, хорошо катаются на роликах. Могут петь на два голоса.

— Обычные, скромные старушки есть?

— А... вы об этом. Подождите, я посмотрю по базе... Знаете, нет. Все на митинг ушли. Позвоните через неделю — может быть, найдём вам кого-нибудь.

— Спасибо.

«Всё-таки мы, молодые, недооцениваем бабулек, — с тоской подумал Дмитрий Олегович, — а ведь на их стороне — жизненный опыт. В каждой женщине за семьдесят хочется видеть добрую бабушку, нянюшку, этакую Арину Родионовну. А если бабушка в молодости была фурией мировой революции? Неужели она хоть сколько-нибудь изменилась?»

Сёстры Гусевы чуть замедлили шаг, позволив Студенту немного оторваться.

— Клиент хочет старушек. Нельзя отказывать клиенту, — прошипела Галина. — В конце улицы он повернёт налево — там будет такой удобный проходной подъезд, — обходим и огородами — на базу.

Встать утром, умыться, позавтракать, выйти на улицу. Спуститься в метро. Подняться на поверхность. Пройти пятнадцать минут быстрым шагом, приложить карточку к двери чёрного хода, подняться на второй этаж, приложить карточку к следующей двери, потом — к ещё одной и приступить к своим ежедневным обязанностям. Всё это было бы терпимо, если бы не полная неожиданностей жизнь шефа парижских мунгов.

Мсье Жиль был прекрасным администратором — но этого, кажется, было недостаточно. Этого всегда было недостаточно, и он сразу сказал, что не справится с таким объёмом работы, а Кастор тогда ухмыльнулся и беспечно ответил: «Справитесь, куда денетесь». Ошибся.

Нет, со стороны, конечно, всё выглядит вполне на уровне. Желания исполняются, шемоборы быстро сматывают удочки и убираются прочь из города, почуяв присутствие Али и Ахмеда; тех, что не успевают убраться, убирают. Но смысл-то где?

Парижские мунги верят в своего шефа — да и как иначе? Они твёрдо знают, что мсье Жиль решит все вопросы. Когда-то он необычайно гордился таким положением вещей, эта вера добавляла ему очков в собственных глазах. Но постепенно заметил, что подчинённые просто переложили на него свои проблемы — и расслабились.

Ему бы тоже расслабиться. Можно было бы раздать этим ребятам их проблемы обратно — пусть сами справляются. Да, так бы и стоило сделать, если бы не Жан Клодель, которому больше всех надо, который обязательно встрянет и скажет что-нибудь обидное — и, увы, справедливое. Вот уж у кого проблем больше, чем у других, — и как он сам с ними справляется? Болтливый, самонадеянный, плохо образованный, вульгарный мальчишка — но какой прекрасный работник. К нему не придерёшься — а тут ещё он начал обучаться работе с защитой, и, как говорит Мари, делает успехи. Клодель, Клодель, кругом Клодель. Почему бы ему — раз он такой бойкий — самому не взять на себя руководство?

Вот. Прозвучало. В голове прозвучало, но всё-таки. Никто не слышал? Пожалуй, что никто.

— Никто, никто не слышал, — раздался в кабинете весёлый голос Кастора, а потом и сам он обнаружился сидящим на стуле напротив мсье Жиля, — совсем никто. И я не слышал. И могу сделать вид, что не понял.

— Нет уж. Не надо делать вид, — не стал юлить шеф парижских мунгов. — Я сам слишком долго делаю вид. Надоело. Отпусти меня, хозяин.

— Жиль, дружище, ну какой я тебе хозяин? Обидеть меня хочешь — так и скажи.

— Отпусти, — повторил мсье Жиль и посмотрел Кастору в лицо. Ощущая кожей защитный кокон, которым Кастор всегда накрывал его кабинет, он совсем расслабился, превратился то ли в дряхлого старика, то ли в ребёнка.

— Отпустить можно, — вполне серьёзно кивнул Кастор, — только куда ты пойдёшь? Чего ты хочешь?

— Хочу стать обычным человеком. Не моё это, не могу. Не верю. Как Гийом умер, я совсем перестал верить во все эти чудесные исполнения желаний. Кажется, что я дурю людей. Даю им не то, что им нужно. Вместо счастья — леденец на палочке.

Кастор немедленно вытащил из воздуха чупа-чупс.

— Хочешь? — И, убедившись в том, что мсье Жиль леденцами не интересуется, прожевал конфету вместе с обёрткой и палочкой и почти мгновенно проглотил. — Совсем уходить собрался или только из мунгов?

— А разве можно от вас уйти?

— Конечно, можно. Мы же не мафия какая-нибудь. Мы куда более могущественная банда, нам не нужно убивать отступников.

— Потому что они сами себя убьют? — хмыкнул мсье Жиль.

— Нет. Просто мы не испытываем комплекса брошенки, — пожал плечами Кастор. — Ушёл человек — и ушёл. Значит, так ему лучше. А раз ему хорошо — то и нам неплохо. Только ведь ты не хочешь уходить. Ты хочешь заниматься своим делом — и это нормально. И если должность шефа причиняет тебе неудобства, то всегда можно договориться о разделении обязанностей. То, что Клодель — мальчишка, совсем не плохо. У него энергии и сил хватит на двоих. У меня в Петербурге есть такой персонаж — Даниил. Он, правда, умер сто лет назад, на том и держится, потому что только мёртвый человек, которому не надо спать и есть, способен всё успевать — совсем как мальчишка Клодель. Кстати, взгляни на часы. Ты не против, если я поприсутствую на вашем собрании?

Пятничное собрание профсоюза обычно посвящалось рассказам о том, что было достигнуто за неделю. Мсье Жиль не допускал излишней лирики. Что сделано? Что не сделано? Почему? Все свободны, займите свои места.

Присутствие Кастора немного удивило и даже напугало команду: каждый стал вспоминать, что он на этой неделе не сделал или сделал не так, чтобы вызвать гнев высших инстанций. Один Жан беспечно уселся на свой любимый стул, закинул ногу на ногу, откинулся на спинку и приготовился слушать. Маша присела рядом с ним, чувствуя себя лишней, — защита, которую, как длинный развевающийся на ветру плащ, таскал на себе Кастор, делала её присутствие ненужным.

— Что там наш шемобор? — для начала спросил мсье Жиль у Али и Ахмеда.

— Ушёл, — бодро отрапортовал Али. — Как и положено по правилам, мы окружили его с трёх сторон, но дали уйти с четвёртой. И он ушёл. Значит, ему суждено было уйти.

— Это вы сейчас сами такие правила придумали? — нахмурился мсье Жиль.

— Не, это от древних китайцев ещё, — вмешался Ахмед. — Правило нерушимое. Что мы можем поделать?

Мсье Жиль вопросительно посмотрел на Кастора — раньше он не слыхал о таком, а от этих хитроватых Бойцов можно было всякого ожидать. Кастор умиротворяющее кивнул — мол, да, действительно, парни не врут.

— Очень странное правило, — нервно дёрнул щекой мсье Жиль, — шемоборы, небось, церемониться с вами не стали бы!

— Это же ещё не повод уподобляться шемоборам! — вскочил с места Жан.

— Отличный ракурс. Вот так и стой, — кивнул ему Кастор. Жан расправил плечи, гордо вскинул голову: выговор получай — но лица не теряй. Это было его личное правило, он его придумал для себя ещё в школе.

— Познакомьтесь, мадам и мсье, ваш новый шеф — Жан Клодель, — после короткой паузы произнёс Кастор. — Пока он будет совмещать обязанности Техника и руководителя, но, я так понимаю, у тебя на примете есть один парень, из библиотеки?

— Есть, — кивнул Жан. — Какие обязанности я буду совмещать?

Все вопросительно посмотрели на мсье Жиля.

— Выхожу из профсоюза, — развёл он руками и улыбнулся — впервые за несколько месяцев. — Буду у вас на подхвате. Вот, может, поучусь защиту держать. Ну мало ли. А руководить буду только нашей забегаловкой. А то распустились! Менеджеры зала жалуются!

— Они всегда жалуются, — раздался недовольный ропот. — Работа у них такая — они ж больше ничего не умеют, кроме как ходить везде, шпионить, а потом жаловаться.

— Вот я и прослежу, чтоб они поменьше жаловались не по делу, — успокоил всех мсье Жиль.

Жан всё ещё стоял, обдумывая свалившееся на него назначение.

— А я теперь на всех собраниях профсоюза буду за вашим столом сидеть, да? — спросил он у шефа.

— И когда я буду строго с тебя спрашивать за работу парижского филиала, ты тоже будешь сидеть за этим столом, — ухмыльнулся Кастор, невзначай демонстрируя Жану окровавленные клыки.

Будущего шефа это заявление ничуть не испугало. Он подвинул свой стул поближе к столу мсье Жиля повернулся ко всем лицом и заговорил вполне будничным тоном:

— Тогда продолжим. Маша, что было сделано за неделю?

«Ну, вот и пятница», — подумал Алик Орехов, передвигая рамочку на календаре на одно деление вправо. За пятницей всегда следовали два страшных дня: суббота и воскресенье, когда родители частенько приглашали своих знакомых, готовых — в обмен на дармовую еду и выпивку — поддерживать разговоры о гениальном мальчике, говорившем басом.

Такие посиделки всегда заканчивались одинаково — родители включали видеозаписи, Алик выскальзывал из квартиры и долго, до позднего вечера, бродил по улицам. На что он надеялся? На то, что ему встретится кто-то, кто подскажет, как надо жить и что делать? И вот ему встретился такой человек — Шурик. Но он говорил совсем не то, что Алику хотелось услышать. «Ты и сейчас знаменитость, — должен был сказать гипотетический Кто-то Знающий. — Вот видишь, волшебная калитка? Пройди сквозь неё — там, по ту сторону калитки, тебя ждёт слава, успех, настоящая жизнь!» А что вместо этого сказал Шурик? «Ты сейчас — никто. И никакой волшебной калитки не существует. Хочешь её открыть — сначала построй. Я скажу тебе, где взять материалы и инструменты».

Вздохнув, Алик поплёлся на кухню — завтракать с родителями было неприятно, но выходить на улицу и видеть там этих обычных, ничем не примечательных людей сегодня было ещё неприятнее.

— Мы подумали, Алечка, и вот что решили, — пожелав ему доброго утра, сказала мать. — Неплохо было бы открыть музей-квартиру.

— Чей? Кого? — тупо спросил Алик, намазывая варенье на блинчик.

— Твою. В смысле, тебя, — не отрываясь от еды, пояснил отец.

— При жизни? — уточнил сын.

— М... — Мать критически оглядела его, как бы говоря: «И это ты называешь жизнью?» — Музейквартиру мальчика, который говорил басом. — Она подавила рыдания. — Того милого мальчика, которого больше нет с нами.

— Может, для порядка пришьём самого мальчика? — поинтересовался Алик. — А то как-то некрасиво. Музей-квартира, а в квартире — экспонат живой. Гомункулус ходячий.

— А мы всё продумали, — улыбнулась мать, — всё уже решили. Ты будешь смотрителем. Экскурсоводом. Кто же лучше тебя может рассказать о себе самом? Ты и представить в лицах можешь, и пошутить, и обходительный. Что скажешь?

Алик мрачно достал из кармана сигарету, потянулся за коробком, чиркнул спичкой и посмотрел на пламя.

Огонь... Да гори оно всё!.. Экскурсоводом в музее имени себя... Спалить хату — и никакого вам музея... Везёт огню — он свободная стихия... Музей четырёх стихий... Продать коллекцию. И учиться — на кого угодно! И подрабатывать — хотя бы водителем! А что, бомбить по ночам, собирать истории. Я же обходительный. И представить в лицах могу. И бомбить можно сколько угодно.

Алику показалось, что он всегда мечтал сесть за руль, но родители отговаривали — мал ещё, молод. И курить тоже молод. И жить — молод. А вот для того, чтобы быть нашим любимым сыном, уже староват. Лучше будь экскурсоводом в музее нашего любимого сына. Умершего так трагически в самом расцвете карьеры.

— Ну, так что ты скажешь? — не дождавшись ответа, повторила мать.

— Да согласен он — что, по лицу не видишь? — не отрываясь от еды, пробубнил отец.

Алик вышел в коридор, дымя сигаретой, что строго запрещалось. Сорвал со стены ненавистную афишу. Одну, вторую, третью. Скомкав, швырнул на пол.

Потом закрылся в своей комнате — когда-то давно он сам поставил щеколду, чтобы хоть ненадолго чувствовать себя свободным от настойчивого родительского внимания.

Алик взял с полки телефон и позвонил Шурику. Конечно, разбудил его — этот растяпа опять забыл завести будильник и чуть не проспал на работу.

— Ты что-то вчера говорил про музей... так вот, я согласен, — выдохнул Алик. И понял, что волшебная калитка существует — и всегда существовала.

Алик никогда ещё не принимал решение самостоятельно. Оказалось — это так просто!

Он не испытал шока от исполнения желания, как многие другие носители, — скорее, он избавился от некоего «шока от исполнения не своего желания», преследовавшего его с того момента, когда он впервые вышел на сцену и пробасил: «Здравствуйте, товарищи!»

Он стоял у окна и смотрел вниз, во двор: дети топали в школу, парень лет восьми вёл сестрёнку за руку в детский сад, кто-то принимал решение прогулять уроки, кто-то верховодил в компании сверстников.

Какого уровня свободы достигнет эта малышня лет через двадцать? А достигнет ли? Захочет ли достигать?

Завоевав свободу во взрослом возрасте, Алик не будет растрачивать её на пустяки, обменивать на деньги, внимание или пустые похвалы. Он знает цену свободе, он знает, как тяжело быть несвободным. Свобода свободна от условностей, и ей дорог каждый.

Рождённый свободным дорог ей как родное дитя.

Получивший свободу в подарок — как брат или как сестра.

Освободившийся, рвавшийся к свободе и достигший — как возлюбленный.

А дарующий свободу другим дорог ей... как сама свобода.

Дмитрий Олегович очнулся на полу в тёплом вонючем помещении. Пахло окультуренным общественным туалетом, тщательно отмытым, сбрызнутым очистителем воздуха, но всё равно — общественным, и всё равно — туалетом. Открывать глаза и подавать признаки жизни было рановато: убивать его никто не собирается, если бы хотели, то убили бы уже давно, а так, находясь в якобы полубессознательном состоянии, можно услышать переговоры похитителей и узнать о своей участи.

— Ну, чего там нового? — спросил хриплый низкий женский голос.

— Да всё путём. Цианид с утра на всех кидается, требует писать объяснительные записки, — ответил второй, чуть повыше, но тоже хриплый. — Я сказала — мы с ночи на задании.

— Нового, говорю, чего?

— У него ещё комп полетел, а там программа нужная, а в ней цифры, которые он вчера весь день вбивал и никуда не сохранил. Гумир занимается восстановлением данных с убитого диска и ругается — у него как раз какая-то идея появилась, а его выдернули.

— Интересно, а Гумир сможет восстановить данные с убитого шемобора?

— А оно нам надо?

— Тсс... О мёртвых — либо хорошо, либо ничего.

— Вот уж фигу. Он ещё не мёртвый. И кто это только выдумал, что о мёртвых можно либо хорошо, либо ничего?

— Может быть, сами мёртвые?

Наступило молчание. Слышно было, как звенят, соприкасаясь друг с другом, тонкие металлические инструменты — будто хирург раскладывал на столе скальпели, иглы и свёрла.

«„Восстановление данных с убитого шемобора“ — звучит не сказать чтобы очень жизнеутверждающе», — подумал Дмитрий Олегович. Своё тело он ощущал целиком — впрочем, это ни о чём не говорит. Сам же на днях говорил Эрикссону: люди чувствуют ампутированную конечность и через день, и через месяц после операции. Но боли тоже не было — может быть, ещё поборемся?

— Я его ослепила из того, что было, — неожиданно фальшиво пропел низкий голос. — Скажи, хорошо, что мы его ослепили?

— Нормально, — ответил тот, что повыше, — не повредит. А вот ты, парень, под ногами не болтался бы, потому что, когда мы придём в ярость и экстаз, может и тебе по чайнику прилететь.

Дмитрий Олегович попытался пошевелить глазными яблоками под плотно прикрытыми веками. У него это получилось, боли он тоже не почувствовал, но как знать, что за люди его пленили? Две старухи и кто-то третий, кто болтается у них под ногами. Это как минимум. Две старухи, две кровожадных старухи. А уж не те ли это бесноватые Бойцы? Нечего сказать, удачно и вовремя!

Дмитрий Олегович резко поднялся на локте и открыл глаза. Смутные силуэты скользили на грязнобелом фоне. Мир утратил резкость, причём настолько, насколько это возможно при зрении минус... сколько там в прошлый раз намерил штатный шемоборский доктор? Помнится, он ещё предлагал сделать операцию, а Эрикссон не дал денег. И вот теперь — пожалуйста. Эти злобные мегеры вытащили у него из глаз линзы, и пленённый шемобор видит немногим больше, чем с закрытыми глазами.

— Добренькое утречко! — ехидно произнёс низкий голос. Один из силуэтов двинулся к нему. Над пленником склонилась старушка — точно такая, какую он пытался найти всё утро, да так и не нашёл. Можно было не сомневаться в том, что второй силуэт принадлежит не менее подходящей старушке!

— Здравствуйте, товарищи Бойцы, — ответил Дмитрий Олегович. Язык слушался плохо. Приветствие получилось каким-то жалким. Ноги ниже колена не желали двигаться — а может быть, их уже нет?

— Ох, скоро возмездие свершится! — посулила старуха. Это была Галина Гусева.

— Вы сначала посмотрите, что у меня на шее, — уже более отчетливо произнёс шемобор, — а потом говорите о возмездии.

— А ну-ка, — к нему подошла вторая, — что там у него на шее? Камень? Он топиться шёл, а мы ему все планы сбили?

— Сейчас посмотрим, — первая резко дёрнула ворот рубашки, вырвав две пуговицы, и вытащила амулет на цепочке. — Это всё, что ты можешь оставить в наследство своему ученику? Конечно, мы передадим ему этот сувенир. Скажи, как найти малютку, и дело будет сделано.

— Посмотрите повнимательнее, — сквозь зубы процедил пленник.

— Думаешь, не стоит отдавать такую ценную вещь младенцу? Считаешь, что мы должны забрать её себе? — уточнила Марина.

— Попробуйте, — презрительно ответил Дмитрий Олегович, хотя в его положении не следовало бы хамить: одна старуха держит наготове нож (она подошла достаточно близко для того, чтобы можно было его рассмотреть), вторая натянула злосчастную цепочку: чуть дёрнет посильнее — и может сломать шею. Да с чего он вообще взял, что эта безделушка как-то поможет против двух опытных Бойцов? Поверил Эрикссону? Сам виноват.

— Смотри-ка, а я думала, он хочет от нас этим барахлом секонд-хендовским откупиться, — тем временем сказала Марина. — Надо же, какой умненький. Понимает, что откупаться от нас бесполезно, решил сохранить лицо перед смертью.

— Недолго тебе с этим лицом ходить, дружочек, — посулила Галина. — Мы тебе сейчас будем делать пластическую операцию. Начнём с глазок, пожалуй. Невыразительные у тебя глазки, приятель, водянистые какие-то.

— Имейте в виду, что отдача не заставит себя ждать. Вы точно уверены, что не узнаёте амулет мира и бездействия?

— Амулет чегоооо? — притворилась глуховатой Марина. — Ну-ка повтори, милок, бабушка слышит плохо.

— Мира, — чётко и внятно повторил шемобор. — И без-дей-стви-я. Пока это, как вы говорите, секондхендовское барахло висит у меня на шее, я не могу причинить вам, бестолковые мунги, никакого вреда.

— Конечно, не можешь! — обидно захохотала Галина. — Мы тебя врасплох застали и в угол загнали. Ты теперь, голубчик, ничегошеньки не можешь.

— Но и вы тоже не можете навредить мне, пока учитель не снял с меня этот амулет. И сами его снять не сможете, даже не пытайтесь. Я пытался уже.

— Ха-ха-ха, старая шемоборская дохлятина надула этого лошару деревенского! — развеселились старухи. — Повесил ему на шею какую-то цацку бесполезную, а он и поверил! Уши развесил — как же, великий учитель никогда не обманет! А учитель нарочно это всё подстроил, как в прошлый раз. Помнишь, когда мы тебя чуть не прихлопнули?

— Так не прихлопнули же, — продолжал изображать спокойствие Дмитрий Олегович, хотя такой поворот событий уже не казался ему невозможным, — и сейчас не сможете.

— Тебе ещё не надоела его болтовня? — спросила у сестры Марина. — Может, рот ему заткнуть?

— Не надо. Иначе как же мы насладимся его предсмертными воплями и мольбами о пощаде?

Пустые разговоры ни о чём надоели не только сёстрам Гусевым, но и их третьему сообщнику — маленькому, серому и хвостатому Буське. Молодой крыс жил в общественном туалете — том самом, в котором сёстры Гусевы когда-то отмывали писателя Бржижковского, — и чувствовал себя здесь хозяином. Сородичей он не очень любил, людей, если честно, — тоже, а сестёр Гусевых терпел только потому, что они были непонятно кем — не люди, но и не крысы.

Буська был довольно крупным экземпляром, даже по меркам уличных крыс. Он медленно подошёл к парализованному шемобору, поставил лапки ему на грудь — холодные розовые лапки с острыми коготками (Дмитрий Олегович почувствовал омерзение и иррациональный ужас), примерился для первого укуса — и вдруг какая-то необъяснимая сила приподняла зверька в воздух, перекувырнула несколько раз и отбросила в угол.

Буська пискнул, вскочил, отряхнулся и принялся ожесточённо вылизываться.

— Да не мог он тебя лягнуть, — отмахнулась Марина, — у него ноги парализованы, чтоб не сбежал, как в тот раз. Не надо было вперёд старших лезть. Сам себя и вини.

— Так что, это правда, что ты нам про цацку тут наговорил? — нахмурилась Галина. Кажется, проклятый Студент вновь собирался от них ускользнуть.

— Вы видели сами. Ваш прихвостень даже не успел меня укусить. Поскольку угроза минимальна, то и ответ минимальный. Ну, кто хочет попробовать? Вдруг вам всё-таки удастся достать меня прежде, чем вас поразит молния правосудия?

— И долго ещё ты будешь в этом ошейнике ходить?

— Пока учитель не сочтёт, что я загладил свою вину перед ним.

— Какой послушный пёсик. Лежать! Дай лапу! — заулюлюкала Марина.

Дмитрий Олегович, не примериваясь, размахнулся, пытаясь достать склонившуюся над ним ухмыляющуюся физиономию, но ловкая старушка легко отскочила в сторону. А может быть, её тоже спас амулет.

— А скажи тогда, почему твоя цацка не сделала с нами ничего, когда мы тебе впрыскивали снотворное, а потом парализующее? — задумчиво спросила Галина.

— Потому что формально вы не причинили мне никакого вреда. Скорее уж наоборот. Я ведь систематически не высыпаюсь. А благодаря вам мне даже выспаться удалось!.

— А ноги? Это ничего, что ты ног своих не чувствуешь и не почувствуешь ещё около двух часов?

— Ноги тоже пусть отдохнут. Я до крови стёр их этими пижонскими ботинками.

— А линзы?

— Я сам должен был снять их ещё вчера и поменять на новые. Строго говоря, вы оказали мне набор услуг, за которые, впрочем, мне нечем платить.

— А ты не беспокойся. Заплатишь за всё, — посулила Галина. — Деньгами не возьмём, только кровью.

Старухи отошли к дальней стене и снова превратились в расплывчатые силуэты. Они не скрывали от жертвы своих планов. Галина — как более ловкая — попробует одним ударом разрубить цепочку; у неё наверняка это получится, хотя в ответ эта цацка, скорее всего, размажет её по стенке. Но это не имеет значения. Потому что беззащитный Студент будет полностью во власти Марины, а уж она отомстит ему за всех.

— Хороший план, — вмешался Дмитрий Олегович, снова поднимаясь на локтях. — Можете делать со мной, что хотите, вот только Миша и Коля сегодня продадут квартиру и уедут неизвестно куда.

— Нам должно быть дело до квартиры каких-то паршивых Миши и Коли? — удивилась Галина. — Нет, нам есть дело только до тебя.

— А ведь их двое, — продолжал Дмитрий Олегович. — И это они украли у вас билет в крысиный ад. А я всего-то навсего дважды избежал ваших смертоносных объятий. Но теперь я попался, я полностью в вашей власти и признаю ваше численное и интеллектуальное преимущество надо мной. Так что решайте, кто вам больше навредил...

— Ты убил нашу команду! — перебила его Галина.

— Нет, что вы. Я тогда даже не знал, что их убьют. Просто позвонил куратору и сказал: так и так, сэр, между мной и носителем встали какие-то незнакомые люди. Это кто-то из наших? Как прикажете действовать? Остальное сделал куратор — послал убийц, я имею в виду. Мне же велел действовать так, будто ничего не произошло.

— Ну врёт же! — скривилась Марина Гусева. — И почему мне так хочется ему верить?

— Потому что я — один и мою шкуру на двоих не поделишь, — проникновенно пояснил Дмитрий Олегович. — А их — двое. И будет честно, если они ответят перед вами сполна.

— Будет честно, если мы тебе, болтуну, горло перережем, — перебила его Галина. — Тебе-то какой прок от того, что мы мочканём заодно и этих уродов? Просто подличаешь напоследок?

— Подличаю, конечно, — не стал отпираться Дмитрий Олегович, — а ещё мне у них кое-что выспросить надо. А они упираются, скрытничают, отнекиваются — и готовы во всём признаться только в вашем присутствии.

— В нашем присутствии? Совсем им, что ли, жить надоело?

— Я не знаю, — ответил Дмитрий Олегович, — но живут они паршиво. Плохо они живут, лучше бы умереть, чем так жить. А может, им интересно. Они же исследователи. А никто раньше такого не делал — не пересаживал человеку крысиную душу.

— Живут, живут, касатики, — почему-то обрадовалась Галина. — Мы думали, они померли и дразнить нас приехали, а они живёхоньки!

— Так вот зачем ему понадобились две старухи, — сообразила Марина. — Помнишь, он по телефону говорил? Хотел обмануть супостатов.

— А тут такие мы — хобана! Не ждали? — воскликнула Галина. — Подождём, пока дохляк этот будущий встанет на ноги, — и вперёд. Только надо к его ошейнику какой-нибудь крепкий поводок привязать. Чтоб не делся никуда. Я тут где-то даже что-то подходящее видела...

— Линзы для начала верните мне, — с интонациями капризной принцессы попросил Дмитрий Олегович, — и крысу свою бешеную подальше отгоните.

На диване в приёмной сидели Лёва, Шурик и Виталик и писали объяснительные записки. Константин Петрович с утра всегда был особенно строг, а тут ещё компьютер сломался, вот он и решил взяться за дисциплину.

— Натах, напомни, а чего он там наобещал нам? — попросил Лёва.

— Сказал — что за каждую минуту опоздания будет теперь штрафовать на сто рублей, — без запинки повторила Наташа. Она уже пятый раз произносила эту фразу, специально, чтобы пробудить в Лёве боевой дух и азарт борьбы с бюрократизмом.

— То есть я месяц без зарплаты буду куковать? — подсчитал в уме Шурик.

— Слушай, а если я на час раньше приду — он мне премию в шесть тысяч выпишет? — заинтересовался Виталик. — Не помешало бы.

— Да и мне тоже! — хором сказали Лёва и Шурик.

Наташа виновато промолчала — по её мнению, на такую щедрость рассчитывать не стоило. Не дождавшись ответа, вся троица вновь погрузилась в сочинение объяснительных. Которые велено было обязательно написать от руки — для пущего уничижения опоздавших.

Когда записки были готовы, в приёмную заглянул Денис.

— Хорошо, ребята, что вы все здесь, — сказал он и почему-то выразительно посмотрел на Виталика. — У меня не ладится кое-что. Есть вопросы. По делу.

— Понял, понял, выставляю. — Виталик небрежным жестом ударил пальцем о палец. — Мы внемлем тебе.

Денис ещё раз мысленно прокрутил в голове вопрос, который он собирался задать честнóй компании, и наконец произнёс:

— Скажите — бывает такое, чтобы желание носителя внезапно исчезло? Испарилось? Не перегорело, а просто перестало быть?

— А симптомы какие? — заинтересовался Шурик.

— Желание обнаружилось, мы его занесли в базу, я взялся его исполнять, — начал Денис.

— А потом у Цианида гикнулись все базы — и желание исчезло. В смысле, исполнилось, — предположил Виталик. — Было бы здорово. Я мог бы тогда грохать базы раз в неделю — и никакой лишней работы!

— Нет-нет, — покачал головой Денис, — это случилось два дня назад. Пока я думал, как подступиться к клиенту, у него пропало желание. Я прикрепил к нему ещё один датчик — и точно, желания больше нет.

— А... это вчерашний? — покивал Виталик. — Точно, никакого желания. Как будто и не было никогда. А что, раньше разве было? Ты ничего не перепутал?

— Да вот в том-то и дело, что было, — обескураженно покрутил головой Денис. — Не может же человек взять и на ровном месте отказаться от самого важного желания?

— Может, — как всегда внезапно в приёмной появился шеф. Впрочем, на этот раз он проник в помещение самым обычным способом: поднялся по лестнице, открыл дверь в приёмную. — Вы не следите за продукцией конкурирующих издательств — а зря. Недавно в продаже появилась очередная книга из серии «Остановите свои желания». Если следовать всем советам, желания можно и в самом деле остановить. Что и произошло с твоим носителем.

— А можно всем носителям такие книжки выдать? — оживился Лёва.

— Выдать-то можно. Но выполнят советы — считаные единицы. Пробовали уже, и не раз. Этот фокус очень давно выдумал один ленивый индийский мунг. Он прикинул, что в целом наша задача формулируется так: устранять слишком страстные желания, делать так, чтобы они не отравляли атмосферу. Самый простой способ решения этой задачи — исполнение желаний. Это примерно как сорняки выпалывать. Какое-то время всё тихо, но потом они прорастут снова. И тогда он решил изменить правила. Собрал нескольких носителей и научил их основной технике избавления от желаний. Носители охотно вовлеклись в эту игру. Совсем они, конечно, от желаний не избавились. Но главного наш мунг добился — желания перестали быть заветными, перестали отравлять атмосферу, и хитроумный изобретатель предался отдыху и медитациям. С тех пор такая идея время от времени приходит в головы нашим коллегам. Некоторые даже с первоисточником не удосуживаются ознакомиться. Сел, придумал — и ну внедрять в массы.

— А шемоборы, значит, до такой идеи так и не допёрли? — с видом превосходства спросил Лёва, как будто бы он сам и был тем самым, первым ленивым и изобретательным мунгом.

— А шемоборы заинтересованы как раз в обратном, — улыбнулся Даниил Юрьевич. — Чем больше желаний — тем больше денег. У них же сдельная оплата, и за опоздания их никто не штрафует. Кстати, я надеюсь, вы поняли, что штрафов не будет — ни сегодня, ни впредь?

— Теперь поняли, — за всех ответил Шурик. — И это хорошо.

— Значит, шемоборы должны были придумать какую-то мотивирующую философию, — задумчиво сказал Денис.

— Верно мыслишь, — похвалил его шеф. — Все эти пособия на тему «Желайте больше, стремитесь к успеху» — как раз их рук дело. Хотя пробудить в человеке желание против его воли ещё труднее, чем загасить.

— То есть получается, что у истоков любой философии освобождения от желаний стоит ленивый мунг, а у истоков потребительской философии «желайте большего, ведь вы достойны» — жадный шемобор? — подвёл итог Денис. — И оба преследуют свои собственные цели и совсем не думают о людях и их благополучии?

— По-разному получается, — загадочно ответил Даниил Юрьевич. — Думаешь иной раз только о себе, а получается польза всем вокруг.

— А ленивые шемоборы бывают? А жадные мунги? И какие цели они преследуют? — заинтересовалась Наташа.

— Жадные мунги известно, кого преследуют! — не выдержал Виталик. — Меня, например! Преследуют, потом штрафуют на сто рублей за минуту опоздания и думают, что это — хорошо!

Не стоило, ох не стоило ему будить лихо, пока оно тихо. Потому что дверь в приёмную распахнулась, и Константин Петрович, во всём блеске своей ярости, предстал перед коллегами.

Виталик, Шурик и Лёва непроизвольно вжались в диван. Денис сделал неуверенный шаг в сторону кофейного автомата. Наташа постаралась слиться с окружающей средой и спряталась за недельной пачкой писем и газет. Один только Даниил Юрьевич продолжал стоять там же, где стоял, — у входа в приёмную, возле вешалок.

— Всё ещё объяснительные пишете? Или так просто болтаете? — хищно поинтересовался Константин Петрович. — Наташа, с кем у меня на сегодня встречи назначены?

— У меня всё записано! — потянулась к пухлой конторской книге Наташа.

— Не надо, не надо, — жестом остановил её Константин Петрович. — Я-то знаю — тебя решил проверить. Такие вещи надо помнить! Денис, хотелось бы ознакомиться с результатами твоей работы. Давно я их не видел.

— Я могу подготовить подробный отчет о том, почему этих резуль татов нет! — гордо вскинул голову Денис.

— Мне не нужны оправдания. Мне нужен результат. Так, теперь вы трое — очередь дошла до Лёвы, Шурика и Виталика, — как собираетесь отрабатывать опоздание? Я ещё посмотрю, что вы там в объяснительных написали. Так, дальше что? — повернулся он на каблуках — и опустил глаза, не в силах выдержать спокойный, насмешливый взгляд шефа.

— Дальше — это где? — подзадорил его Даниил Юрьевич.

— Ну... эээ... — развёл руками Константин Петрович. Мол, вы же сами всё видите. Бездельники. Лодыри. Тунеядцы. Как тут не потерять голову? А потерявши голову, как не начать нарушать субординацию?

В глубоком смущении он сцапал с журнального столика объяснительные записки и сделал вид, что внимательно их изучает. Пока он пристыжено молчал, из приёмной испарились все. Только Даниил Юрьевич остался стоять на месте.

— Нет, ну вы посмотрите, что творят! А вы говорите, — снова взорвался Константин Петрович. — Послушайте только: «Объяснительная. Я, ценный работник Разумный, вместо того чтобы работать и приносить прибыль своей кампании, исчисляемую миллионами долларов, вынужден писать какие-то хреновы записки, потому что Рублёву К. П. делать нечего, вот он и придумывает всякие себе развлечения». Это, по-вашему, не хамство?

— Ценный, да ещё и разумный. Должны же у него быть хоть какие-то недостатки? — пожал плечами шеф. — А что с тобой? Выглядишь так, будто Атлант попросил тебя подменить его минут на пять и немного подержать небо, а сам ушёл пить пиво и пропал лет на двадцать.

— Много мелких атлантов... Всё рушится. Одно не предвидел. Другое не учёл. Третье не соизмерил — и планы насмарку.

— Так, постой, а при чём тут ты? Как можно предвидеть и соизмерять случайности?

— Я должен был. Я мог хотя бы попытаться.

— А ты в лотерею когда играешь, всегда предвидишь, на какую цифру выигрыш падёт?

— Я не играю в азартные игры.

— А с жизнью зачем в них играешь? И вечно недоволен собой. Ты что, создал этот мир, чтобы он подчинялся тебе во всех мелочах?

— Нет, но я мог бы...

— Мог бы создать? Создашь — поговорим.

— Нет, я мог бы предви...

— Костя... Костенька... — Это было что-то новое. Костенькой шеф его ещё не называл. — Ты в могущество не заигрался? Ты не слишком много на себя берёшь, когда говоришь тому, кто создал этот мир: «Так, дальше что?»

— Вы? — с восхищением спросил Константин Петрович, обводя взглядом приёмную. — Так это вы? Всё это....

— Да при чём тут я, — досадливо махнул рукой Даниил Юрьевич, — я ничего пока не создавал. Разве что детей. При жизни. Хорошие, кстати, получились дети. Не то что нынешнее племя. Но, пытаясь контролировать всё до мелочей, ты ведёшь себя как начальник мироздания. А это, насколько я могу судить, не совсем так. И мироздание это понимает. И даже некоторым образом выражает недовольство, подкидывая тебе всё новые и новые мелочи, которые ты не можешь предвидеть. В воспитательных целях. Вдруг ты выучишься хорошим манерам и перестанешь задирать голову вверх и начальственно прикрикивать: «Так, дальше что? А почему без моего разрешения?»

— Ну, просто репутация... Мне хочется выглядеть в глазах деловых партнёров ответственным человеком, который в состоянии контролировать непредвиденные ситуации.

— Костя, живи проще. Легче живи. Ни один деловой партнёр не может заменить сексуального.

— Почему же? — смущённо поправил очки Константин Петрович и от волнения заговорил быстрее и громче. — У делового партнёра есть масса преимуществ перед... перед другим партнёром. Можно завести сколько угодно деловых партнеров, и они не только не будут ревновать друг к другу, но ещё и смогут стать партнёрами межу собой. Деловой партнёр может быть любого пола, возраста, обладать любой внешностью и комплекцией. С ним можно поддерживать отношения по переписке без ущерба для этих самых отношений. Ты можешь вообще никогда не видеть человека и при этом гордо говорить о нём: «Это — Иван Иваныч, мой деловой партнёр». Деловой партнёр не требует, чтобы ты обедал с его истеричной мамашей. Ваши отношения четко регламентированы. Вы можете заключить договор о серьёзных отношениях на год или даже на месяц, и никого это не шокирует. Деловому партнёру всегда звонят по делу, столько раз, сколько потребуется, и не нужно заниматься самоедством из серии «я звонил ей уже пять раз, а она мне — только три»...

— Костя, ты это серьёзно сейчас? — вздохнул Даниил Юрьевич.

— Да, а что? — вскинулся Константин Петрович, не обратив внимания на предупреждающий сигнал.

— Ничего. Просто я подумал — вдруг ты шутишь?

— Шучу? Такими вещами не шутят! Я отдаю работе всего себя, душу свою, можно сказать...

— Зачем отдавать работе душу? Она не шемобор — не оценит, — холодно ответил Даниил Юрьевич.

Константину Петровичу почудилось, что из приёмной, а заодно и из его лёгких кто-то выкачал весь кислород. Нет, показалось. Медленно-медленно, маленькими порциями он начал вдыхать воздух. Наверное, такие же ощущения испытывает влюблённый, когда слышит от предмета своих грёз: «Уходи! Я тебя не люблю!»

— Душно стало? Пошли воздухом дышать, — кивнул Даниил Юрьевич, делая знак следовать за собой.

Они вышли на лестничную площадку. Константин Петрович постарался ни о чём не думать: изгнание — значит изгнание. Награда — значит награда. На небо — так на небо. В ад — значит, в ад. Оглядевшись по сторонам, шеф резко наклонился, приподнял плинтус и вытащил из этого тайника клюку с металлическим клювом на конце. Затем ловко вставил клюв в отверстие на потолке и повернул рукоятку. Наверху что-то щёлкнуло, посыпалась пыль, часть потолка мягко поплыла вверх, открылся лаз. Даниил Юрьевич перевернул клюку, пошарил другим её концом в недрах загадочного лаза и вытянул складную лестницу, достававшую аккурат до самого пола.

— Полезай вперёд, — приказал он.

Константин Петрович давно не занимался физическими упражнениями, поэтому, взобравшись на чердак, слегка запыхался. Даниил Юрьевич уже ждал его наверху. Хорошо ему — перенёс себя наверх одной только силой мысли.

— Тут темно, дай руку, — чуть мягче сказал он. Так, держась за руки, шеф и его заместитель дошли до чердачного окошка, открыть которое вообще не составляло никакого труда. Видимо, Даниил Юрьевич и сам здесь часто бывал, и других приглашал.

— Вылезай, — улыбнулся он.

Жмурясь от яркого солнца, Константин Петрович выбрался на крышу и тут же ухватился за ближайший выступ.

— Не бойся, Костя. Не упадёшь, — сказал шеф. И тот сразу перестал бояться. Просто понял каким-то десятым чувством, что дом не позволит ему упасть вниз.

— У мунгов есть одно преимущество перед остальными людьми, — заговорил Даниил Юрьевич, балансируя на самом краю. — Свои желания мы исполняем сами.

Константин Петрович сделал несколько шагов верёд, пошатнулся и безответственно уселся на крышу, упершись ладонями в горячее железо и откинув голову назад. В выемке рядом с его левой ладонью обнаружились сохранившиеся с прошлого года сухие и лёгкие кленовые носики. Подчиняясь какому-то странному рефлексу родом из детства, он подхватил рукой побольше маленьких самолётиков и, размахнувшись, швырнул их вперёд. Они разлетелись, как стая буровато-серых ночных мотыльков, медленно-медленно опускаясь вниз в поисках почвы, на которой можно укорениться.

— Может быть, кому-то из них удастся прорасти. Потом, в будущем, — неуверенно пояснил он свои действия.

— Нет никакого будущего! — засмеялся Даниил Юрьевич и, сделав один неуловимый шаг вперёд, очутился рядом с ним. — Только настоящее. Его ты можешь подержать в руках, взвесить, ощупать. Оно — реально. Прошлое — это только воспоминание. Будущее — предчувствие возможности. И то, и другое находится у тебя в голове, а ты в этот момент находишься здесь.

Константин Петрович кивнул: сейчас ему совсем не хотелось спорить, и если уж начистоту — думать ему тоже не хотелось.

По двору на детском самокате ехала молодая элегантная дама в длинной красной юбке. Ребёнок (вероятно, владелец двухколёсного средства передвижения) бежал рядом и, скорее всего, давал советы.

— Вы создали эту иллюзию специально для меня? — тихо спросил Константин Петрович

— Ага, делать мне больше нечего. Скорее всего, ты сам её и создал. А ещё вероятнее, что она появилась тут без нашего участия. То же самое произойдёт с твоим желанием. Расслабься, позволь себе хотя бы немого побыть свободным, и оно, возможно, сбудется безо всяких усилий и с твоей, и с моей стороны.

— Я должен стараться, чтобы оно сбылось. Должен быть хорошим и заслужить, — вяло запротестовал Константин Петрович, но уже скорее по инерции, а не по велению души.

— Любовь — это не награда и не оценка по поведению, — умиротворяюще произнёс шеф. — Это — выигрыш. Самый случайный из всех выигрышей. Ты вытянул счастливый билет — теперь смотри не потеряй его, а лучше беги скорее за своим призом.

Парижские мунги как будто проснулись от спячки: оказалось, что мир полон удивительных возможностей. Что невыполнимые на первый взгляд желания — вполне выполнимы. Что казённая форма, делающая всех служителей «Макдоналдса» похожими на телепузиков, создана специально для того, чтобы собственная одежда сотрудника — да пусть даже дешёвые джинсы с распродажи в арабском квартале — казалась верхом изящества. Но главное — что новоявленный шеф не только с готовностью берёт на себя все проблемы подчинённых, но и всерьёз собирается их решать.

— Вы меня с четырёх сторон окружили, а надо с трёх — слышали, что Бойцы сказали? Китайская мудрость не зря гласит! Нельзя к шемоборам относиться добрее, чем к собственному шефу! Как самый главный, выписываю себе отпуск на два часа. Буду гулять по городу и пухнуть от гордости. А сопровождать меня будет вот она. — И Жан указал на печальную Машу, забившуюся в самый дальний угол.

На улице было солнечно и тепло — настоящее лето, особенно по питерским меркам.

— Почему ты взял меня с собой? — спросила Маша. — Тебе же одному будет легче собраться с мыслями.

— С какими мыслями? Я просто воспользовался случаем, чтоб свалить с работы и погулять. А тебя прихватил потому, что ты приуныла. Завязывай давай с этим уже. Уныние — признак душевной лени.

— Лени?

— Конечно. Для того чтобы унывать, не надо ничего делать: действовать, думать, добиваться. Сижу такая и унываю. Может, найдутся дураки и пожалеют меня.

— Я не унываю. Я просто чужой себя почувствовала.

— Хватит чувствовать себя чужой — ты не только своя, ты теперь ещё и любимчик шефа. Заметила, как все тут же кинулись выслуживаться передо мной? А ты — нет. За это я тебя и выбрал.

— Видишь, как полезно унывать! — улыбнулась его собеседница. — Если бы я стала действовать, думать, добиваться, то торчала бы сейчас за прилавком.

— Даже если бы ты стала действовать или добиваться, я всё равно бы выбрал тебя. Потому что мы с тобой похожи — я же уже говорил. А что не попыталась мне понравиться — это просто дополнительный яркий штрих к твоему и без того прекрасному портрету. Знаешь, когда я первый раз влюбился — в одного парня, на три года старше, — я очень старался ему понравиться. Из кожи вон лез. Но он решил, что я — слабый. И не достоин общения на равных. Отказал даже в дружбе — не лезь, сказал, ко мне, я в бесплатной прислуге не нуждаюсь, и перед пацанами стыдно. С этого момента я решил: всё, хватит, не буду пытаться понравиться кому-то. Нравиться надо себе.

— Да, верно, — кивнула Маша.

— К тому же если не пытаешься понравиться комуто одному, то можешь понравиться сразу многим! — подмигнул Жан.

— Ну ты действительно всем нравишься. А вот я — нет. Пытаюсь я нравиться или не пытаюсь — всё равно.

— Ну, привет. Мне ты нравишься. Старику Жилю — тоже. Даже дядьке Кастору... да и остальным.

— Амадин, — вздохнула Маша. — Амадин не скрывает своего отношения ко мне! А относится она ко мне с презрением. Конечно. Стыдно быть такой, как я.

Амадин — одна из менеджеров зала: красотка мулатка с осиной талией и длинными ногами. В профсоюзе она не состояла, мунгом не была, но Маше досаждала при всяком удобном случае.

— Это не твои проблемы, а проблемы Амадин, — жёстко сказал Жан. — Ей должно быть стыдно за то, что она не умеет управлять собственными эмоциями и ведёт себя как пятилетний ребёнок. С женщинами такое случается, если спать с ними, но не любить.

— Какой специалист! Ты когда-нибудь спал с женщиной, чтобы так рассуждать?

— Конечно! Спал, и не раз. Неужели я буду упускать шансы, которые подкидывает мне жизнь? Только... — Жан покраснел — такое Маша видела впервые. — Только я никогда не чувствовал себя таким развратником — ни до, ни после. Это было самое порочное, что я когда-либо делал. Когда я в школе перепродавал наркотики, что вообще-то запрещено нашим законом...

— Нашим тоже.

— ...даже тогда я не чувствовал себя таким плохим и порочным.

— Значит, тебе всё-таки нравятся девушки?

— Нет. Мне нравится быть плохим парнем. Для этого нужны женщины и наркотики. А когда я просто хочу нормальной человеческой любви — есть мужчины и вино.

Они прошли несколько кварталов в молчании, думая каждый о своём. Но тут из набежавшей тучи закапал дождь: летний, тёплый и ароматный.

— О! Первый в этом году дождь с феромонами! — воскликнул Жан, подставляя лицо каплям. — Но давай-ка всё же пересидим его в кафе, чтоб не перевозбудиться!

Жан Клодель не тратил времени зря: в кафе он успел обменяться телефонами с незнакомым томным скандинавским красавцем, а затем, между кофе и ещё кофе, продемонстрировал Маше, как ловко он умеет держать и не упускать защиту целых пять минут подряд.

— У меня уже всё получается, — самодовольно заявил он, — хотя твой Пьер-Константин, наверное, научил бы меня ещё чему-нибудь.

— Константин Петрович!

— Ты что, хочешь, чтобы твой друг ломал язык обо все эти ваши славянские «тщь-бжь»?

— Обо что, прости? Что это сейчас было?

— Звукоподражание. Правда, ужас? А ты, между прочим, называешь этими некрасивыми комариными звуками своего возлюбленного. И меня пытаешься заставить. Нет уж. Пьер-Константин звучит изящнее. И вообще, французский язык куда нежнее всех прочих. Когда я говорю, мне кажется, что я целую собеседника, глубоко, страстно, долго...

— Даже если ты не испытываешь к нему симпатии? Даже если вы говорите по делу?

— Даже! Это же так волнительно, подумай. Ты разговариваешь с мсье Жилем, рассказываешь ему про то, что ты сделала за неделю, и при этом страстно целуешь его в губы.

— Брр... — вздрогнула Маша, — не нахожу в этом ничего привлекательного.

— Нет, ты не поняла. Не нужно целовать старика. Но ты не можешь не поцеловать его, когда вы разговариваете. И так со всеми. Все целуют всех. Постоянно. Во время любого, даже самого пустого разговора. Нука скажи что-нибудь по-русски.

— Я люблю тебя, о великий, могучий, свободный русский язык! — патетически воскликнула Маша.

— Кто же так целуется? — завопил Жан. — BDSM — не мой выбор! Нежнее! И больше страсти!

— Я люблю тебя, — со всей возможной страстью в голосе, какой она от себя даже не ожидала, повторила Маша, радуясь тому, что никто из присутствующих её не знает и уж тем более не понимает того, что она говорит, — о великий, могучий, свободный русский язык!

В этот момент в зале, и без того не слишком шумном, наступила абсолютная тишина.

— Во даёт! — по-русски сказал какой-то мужчина за дальним столиком, которого Маша в жизни не приняла бы за соотечественника.

— Бедный, бедный Пьер-Константин! — противным голосом пропищал новоявленный шеф парижских мунгов. — И это, по-твоему, страсть? Такое ощущение, что ты схватила меня за плечи и бьёшь затылком о стену. Кирпичную, твёрдую стену.

— Я тебя сейчас в самом деле схвачу за плечи и встряхну! — разозлилась Маша.

— О, сладкая родная французская речь! — отпрянув в сторону, воскликнул Жан. — Благодаря тебе я ощущаю на своих губах поцелуи этой прекрасной, но грозной девы! Ну а теперь — на правах руководителя — повелеваю тебе погулять ещё немного, а затем возвращаться на работу. Дождь, кажется, уже прошёл.

— А ты?

— Мне тут, — Жан стремительно выставил защиту и зашептал, — проверить одного носителя надо. Правда, я не уверен, что он носитель. Разведчик притащил контакт, контакт оказался битый. И непонятно, кто его испортил — он или я. Понимаешь, пока я был Техником, я мог обдурить разведку и послать перепроверять носителя, нет вопросов. Но теперь... теперь он не может меня ослушаться — я же, чёрт меня побери, шеф. Короче, не выдавай! Пусть чувак не чувствует себя обязанным!

Маша, поражённая его логикой, не нашла что ответить.

Она вышла на улицу. Дождь и в самом деле прошёл, на покрытых нежной молодой листвой ветвях деревьев висели крупные дождевые капли. Вооружённые профессиональной фототехникой туристы ловили эти капли в объективы и причмокивали от восхищения, просматривая получившиеся кадры.

После разговоров о любви, а может быть, оттого, что дождь и вправду был какой-то особенный, Машу захлестнули романтические воспоминания, к которым примешивались строчки из попсовых песенок, кадры из лирических комедий, страницы из книг. Надо было обязательно поделиться этими ощущениями, их было так много, что можно было взорваться или улететь в небеса. Маша зашла в маленькое подвальное интернеткафе, заплатила за пятнадцать минут улыбчивому арабу (тот явно оказался в выигрыше, потому что минимальная сессия была час) и открыла свой почтовый ящик.

Написать Константину Петровичу по-русски всё то, что она сейчас почувствовала, девушка не решилась. Но не написать — просто не могла. И у неё был прекрасный выход — воспользоваться французским, «языком любви». Он, конечно, потребует перевода — и потом она переведёт эти сбивчивые, захлёбывающиеся радостью глупые фразы нейтрально и остроумно. Ну вот. Письмо отправлено. Маше стало ещё веселее, ещё легче и радостнее. Она шла по городу, шла, куда глаза глядят, куда ноги несут, и улыбалась. На углу стоял знакомый саксофонист и наигрывал песенку о замечательном соседе — в своей аранжировке, конечно, но не узнать её было нельзя.

Константин Петрович так любил свою работу, что всякую преграду, встававшую между ними, воспринимал как личного врага. Любви у него не было очень давно, а может быть, и никогда. Наверное, поэтому любовью всей его жизни была работа. И вот сегодня все — и люди, и техника, и обстоятельства — как будто сговорились и не давали им слиться в полноценном экстазе.

Пока Гумир чинил внезапно забастовавший компьютер коммерческого директора Тринадцатой редакции, самому директору пришлось временно перебраться за резервный ноутбук. Надо будет сказать Гумиру, чтобы поставил всё необходимое программное обеспечение и сюда тоже.

После неожиданного разговора на крыше Константин Петрович немного успокоился, извинился перед Лёвой, Шуриком и Виталиком за инцидент с объяснительными записками. Сделал пару пометок в ежедневнике, открыл почтовый ящик и первым делом увидел свежее письмо от Маши. Улыбнулся. Но тут же скроил серьёзную физиономию: а вдруг кто увидит и обо всём догадается? Он открыл письмо — и даже отпрянул от монитора: не сразу понял, что письмо написано по-французски. Сначала было решил, что против него ополчилась вся техника и в ноутбуке сбились кодировки. «Совсем заработалась, — с нежностью подумал Константин Петрович, разглядывая послание, — бедняга! Так устала, что пишет мне по-тамошнему. Но я же не свинья, чтобы у уставшей и утомившейся девушки требовать перевода!»

Маша изредка писала ему латиницей, но чаще всётаки пользовалась онлайн-конвертером.

Да какая разница, что и как написано, на каком языке. Главное — что вот оно, письмо. Она о нём вспомнила и помахала рукой. А он тоже помашет в ответ. Только не сейчас. На письма Константин Петрович отвечает из дома: ведь там, вдали от всех, можно подумать, расслабиться, и никто не увидит твою довольную физиономию и ни о чём не догадается.

На столе затрезвонил телефон. Наташа предупредила, что пришла посетительница, которая записывалась на приём.

Константин Петрович давно уже занимался всеми финансовыми делами питерского филиала. В том числе выдавал деньги всем местным фрилансерам, работающим на московский офис.

Пришла переводчица — приятная пожилая дама в жемчугах. Переводами она занималась исключительно ради собственного удовольствия, но от гонораров не отказывалась.

— У вас не будет сдачи? — спросил Константин Петрович, сверившись с накладной. Пошарил в конверте с мелкими купюрами. Пошарил даже в собственном бумажнике.

— Что ж вы так не подготовились? — улыбнулась переводчица.

Константин Петрович в этот момент готов был её убить, Много она понимает!! Сидит у себя в квартире, переводит любовные романы и горя не знает! А тут человек из сил выбивается, но стоит ему допустить малюсенький промах — как ему на это указывают.

— Знаете, что! — мгновенно взяв себя в руки, сказал этот выбивающийся из сил человек. — Переведите мне один... эээ... документ. Важный. И мы будем квиты. Садитесь вот здесь.

Переводчица пожала плечами и присела за стол.

Сам Константин Петрович тем временем свирепо обшаривал папки и книги, стоявшие на полках: вдруг мелочь всё же где-то завалялась? Ну мало ли. Сегодня же ещё кто-то может подойти.

— Готово, — ухмыльнулась переводчица. — Хоть на старости лет узнала, как выглядят важные документы. Расписку я на столе оставила. Перевод — тоже.

— Погодите, — остановил её Константин Петрович. В последний момент он решил убедиться в том, что не зря платит двести рублей из своего кармана. Взял в руки листок и стал читать слово за словом, букву за буквой. Уши у него покраснели, он ослабил узел галстука, несколько раз поправил очки.

Переводчица с любопытством наблюдала за этими метаморфозами.

Разве он, простой смертный человек, несовершенный, жадный, вздорный, заслужил такую любовь?

— Напишите ответ, — уже не опасаясь разоблачения (всё равно выдал себя с потрохами), приказал Константин Петрович.

— Вы хотели сказать — другой важный документ? — невозмутимо уточнила переводчица.

— Ну да, ну да, другой и очень важный, — нервно встряхнул головой коммерческий директор.

— За те же двести рублей?

— Сколько вам? — порывисто спросил Константин Петрович, хватаясь за бумажник.

— Да шучу я, шучу. Экий вы нервный. Ну ещё бы, такие важные документы не каждый день приходят. Что будем писать?

— Напишите вот здесь печатными буквами, чтоб я мог переписать без ошибок, — распорядился он. — Значит... Вот, пишите. «Как хорошо, что ты есть на свете. И что ты есть на свете в тот самый момент, когда на нём есть я. И что мы встретились».

— Это действительно важный документ, — без тени улыбки сказала переводчица.

Когда она ушла, Константин Петрович почти рухнул на свой стул — столько эмоций он никогда ещё не испытывал. Когда он набирал SMS, у него ходуном ходили руки. Он сверялся с каждой буквой. Трижды перепроверил написанное и отправил сообщение Маше.

Такие слова нельзя доверять компьютеру. В монитор в любой момент могут заглянуть чужие. Компьютер, оснащённый Интернетом, — идеальное средство для дружеской переписки. Но для любовной лучше использовать SMS.

Дмитрий Олегович решительно заявил, что самый короткий путь к дому Коли и Миши лежит через дворы и скверы, а автобусы, троллейбусы и маршрутки только кружат по району и в итоге могут привезти совсем не туда. С ним, по счастью, не спорили.

Он шагал, независимо поглядывая по сторонам, и не обращал внимания на конвоирующих его Бойцов.

Самое сложное было уже позади. Кажется, в метро он дважды отключался, и старухи Гусевы, пиная его локтями, на весь вагон кричали: «Нализался, окаянный, совсем ни стыда ни совести». Они, конечно, и не думали ждать, пока Студент придёт в себя окончательно: вытолкали его на улицу, чуть только он смог подняться и сделать несколько неуверенных шагов.

Ноги подкашивались, казалось, что он идёт по грампластинке, которая вращается всё быстрее и быстрее, но он просто делал шаг, потом ещё один, и ещё. А потом рядом обнаружился Эрикссон, и идти стало совсем просто.

— О, дохлятинка импортная! — не удержалась Галина. — В каком виде прикажете подать этого индюка? Мелко порубленном или цельнозажаренном?

— Я ещё не решил, — ухмыльнулся Ингвар, — и вообще я предпочитаю импровизацию.

— Мы тоже, — хлопнула его по плечу Марина (и тут же отдёрнула руку: возникло ощущение, будто она с размаху шлёпнула ладонью по куску сырого теста).

— А ты что по сторонам зыркаешь? Побег замыслил? — обратился Эрикссон к ученику.

— Ага, побег, — огрызнулся тот. — Куда я денусь от этих фашистских гарпий?

— Надеюсь, вы поняли, дамы, что это был комплимент? — галантно уточнил мёртвый старик.

— А то! Даже два комплимента! — кокетливо хихикнули ужасные старухи.

Они почему-то разрезвились, как дети: казалось, им было неважно, кто тут живой, а кто мёртвый, кто мунг, а кто шемобор. Дмитрий Олегович был почти уверен в том, что учитель в последний момент снимет с него амулет и Бойцы прикончат его за компанию с Колей и Мишей. Марина с Галиной тоже думали о чёмто подобном, и от этого только возрастала их симпатия к «дохлятинке импортной». Эрикссон же свои мысли держал при себе: понять, о чём в этот момент думал он, было невозможно.

— Всё-таки не зря мы шемоборов глушим, — заметила Галина. — Вы дохлые куда приятнее живых. Сейчас дельце обтяпаем — и давай, может, в кабак закатимся? Только отправим двух кукусиков в крысиный ад. А третьего — в шемоборский.

— Крысиный ад? — переспросил Эрикссон. — А почему, собственно, ад? Вы там были, чтобы говорить, что это ад?

— Не были и не собираемся! — быстро ответила Марина и сплюнула через плечо.

— Так не говорите, про что не знаете. Никакой там, конечно, не ад. Вот люди — сперва выдумают слово, потом присочинят к нему страшную сказку и давай этим словом, вместе со сказкой, затыкать все логические дыры. Там, куда должны отправиться ваши обидчики, находится скорее чистилище, если использовать понятную вам терминологию. Впрочем, в русской культуре, кажется, нет такого понятия?

— Всё у нас культурно и по понятиям. Короче, мы тебя поняли, — успокоила его Галина. — Только где же тогда ад? Мы-то их в ад хотим отправить!

— Ад — здесь.

— Чего? Совсем что ли опух, старый? — резко схватила его за воротник пальто Галина, но воротник растаял у неё в руках, а Эрикссон продолжал как ни в чём не бывало:

— В одном вы правы. Крысиный ад, который конечно же совсем не ад, всё же не для людей предназначен.

— Так может быть, не называть его адом? Может быть, это просто другой мир — с другими законами? — вмешался Дмитрий Олегович.

— Вообще-то слова тебе не давали, — перебила его Марина. — К чему ляпнул?

— К тому, что милейшие Миша и Коля добровольно должны занять ваше место и отправиться в этот удивительный, прекрасный мир по велению своих чёрных сердец. Думаю, я смог бы их уговорить. Если, конечно, меня опять не загипнотизируют. Вы колите меня, что ли, булавками, если увидите, что я заснул. И сами уши не развешивайте. Не верьте ни одному его слову.

— Булавок нет, — развела руками Галина, — вместо иголки буду тебя ножиком пырять.

На этом разговор пришлось прекратить: все четверо стояли на площадке перед дверью квартиры, в которой поселились изгои.

Коля распахнул дверь настежь, даже не спросив, кого это принесло. От желающих купить квартиру у него уже кружилась голова, на вопросы он отвечал автоматически: на жилплощади никто не прописан, сантехника в плохом состоянии, капитального ремонта в доме давно не было и так далее. Но на этот раз разговор предстоял более серьёзный. Коля беспомощно огляделся. В горле пересохло, и он не мог позвать на помощь. К счастью, Миша был уже тут как тут. Само гостеприимство: он помог сёстрам Гусевым повесить одежду в гардероб, предложил гостям домашние тапочки, одарил каждого доброжелательной улыбкой, скроенной точно по его мерке, так что даже Эрикссон на какое-то мгновение увидел изгнанника во всей его былой славе.

— Своими руками погубить такой талант, — покачал он головой. — Будь ты моим учеником, я бы тебя выпорол.

— О, милейший, оставьте пока свои фантазии, всему свой срок, быть может, со временем мы их осуществим, — приобнял его за плечо Миша. Рука его как будто сжала кусок пенопласта, но он не подал виду и продолжал бормотать что-то бессмысленно-успокаивающее, всё понижая и понижая голос, пока не дошёл до драматического шёпота.

— Слушай, а интересно ты работаешь. Грубо, но действенно, — перебил его Эрикссон. — Мне в целом понятно, как у тебя это получается, а по деталям я сориентируюсь чуть позже. Ты же продолжишь сеанс гипноза, верно?

Галина, Марина и Дмитрий Олегович вздрогнули и проснулись. Оказалось, они по-прежнему топчутся в коридоре, а что же было минуту назад? Они вошли, сняли верхнюю одежду, нацепили растоптанные тапочки, и... вспышка, потеря памяти.

— Вот это номер! — проворчала Галина и чиркнула по ладони припрятанным в рукаве скальпелем. Слизнула кровь, удовлетворённо кивнула.

Марина молча протянула ей руку. Дмитрий Олегович, превозмогая отвращение (неизвестно, чем больны эти лучшие подруги гигантских сортирных крыс!) принял из её рук короткий острый кинжальчик и последовал примеру Бойцов.

— Кровные братья и кровные сёстры. Дикость какая! Каменный век. Какие вы недалёкие, унылые и неинтересные, — капризно сказал Миша. — Я хотел перенести нас всех в волшебный мир грёз, а вы... Ну пойдёмте, что ли, присядем.

На кухне было чуть чище, чем в прошлый раз: со стола недавно убрали, посуду помыли, и стульев хватило всем.

— Ну что ж, давайте познакомимся поближе, — заулыбался Миша, поигрывая ямочками на небритых щеках. Всё это выглядело бы беспомощно и жалко, если бы не производило нужный эффект. Дмитрий Олегович впился ногтями в свежую ранку на руке, очнулся и отчеканил:

— Это — ваши давние подружки, бывшие крысы, мои уважаемые кредиторы, Бойцы команды мунгов, Марина и Галина Гусевы. Я, как и обещал, привёл их к вам. Ваша очередь.

— Мне, право, даже как-то неловко... — протянул Миша, оглядывая сидящих за столом. — Всё-таки тут твой учитель — вы же его учитель, верно? Да, я не ошибся. Тут твой покойный учитель, тут твои непримиримые враги, а ты при них так серьёзно лопухнулся!

Марина с Галиной дружно фыркнули.

— Кстати, а почему вы его до сих пор не убили? Честно говоря, отправляя его к вам, я на это очень рассчитывал, — продолжал Миша.

— Вот тут уже ты серьёзно лопухнулся. Сначала — обещанное. Потом они меня убьют, — спокойным, будничным тоном сказал Дмитрий Олегович. — Итак, договор, подписанный моими родителями, гласил...

— Гласил? Он сказал — гласил? — переспросил Миша, поворачиваясь к Коле.

— Или голосил? — отвечал тот. — Разве кто-то здесь голосил? Я вот не слышал.

— Странный он у вас какой-то, — обращаясь к Эрикссону, сказал Миша, — слышит потусторонние голоса. Говорят, такое бывает за несколько часов до повышения по службе. Верно?

Дмитрий Олегович ещё глубже впился ногтями в порез. Сёстры Гусевы мирно дремали на своих стульях. Учитель... скорее притворялся, что дремлет, но кто его знает?

— Повышение по службе — удел неудачников, — переняв интонации Миши, заговорил Дмитрий Олегович. — Меня же ждёт удивительный мир. Мир, в котором не существует ничего, кроме моей силы и моей воли. Американские горки разума. Аквапарк чистой энергии. Я буду галактикой и в каждый момент существования смогу находится в миллиарде разных точек себя — одной только силой сознания.

— Что это значит — в миллиарде разных точек? — с интересом переспросил Коля.

— Кем захочу — тем и буду. Вот что значит. Захочу — буду тобой. Но это вряд ли. Захочу — стану бабочкой. Долечу до цветка, стану цветком. Стану влюблённой парой. Стану океанской волной, смывающей целые материки. Потом солнцем. Потом коралловым полипом.

— Полипом-то зачем? — удивился Миша.

— Для разнообразия. И потом, мне всегда было интересно узнать, что чувствуют эти твари.

— И как, значит, называется мир, в который ты попадёшь? — спросил Коля. Ему очень захотелось стать бабочкой, цветком, кораллом, волной — кем угодно, только не бывшим шемобором, день за днём сожалеющим о сумасбродном поступке, перечеркнувшем всю его жизнь.

— Этот мир назовут моим именем!

— Кто же подарил тебе счастливый билет? — поинтересовался Миша.

— А вот они, — весело ответил Дмитрий Олегович, указывая на сестёр Гусевых. — Настойчиво предлагают занять их место на том свете. Вот только сегодня учитель открыл мне глаза на истину. Крысиного ада, о котором так долго твердили мы, недалёкие, не существует. Вместо него есть свобода, свобода без границ. Только не все в состоянии пережить такой масштаб. Старушкам, например, тупо хочется отправиться после смерти в некое скучное подобие жизни — мунги, что с них взять.

— Забавно. Но ты один. А их двое, — облизав губы, прошептал Коля. — Им выгоднее поменяться с нами.

— Ну выбирайте, кто из вас составит мне компанию. Мне всё равно. Каждый из нас попадёт в свой мир.

Миша вздрогнул: в свой мир? Где не будет этого слабака, бесконечно сожалеющего о том, чего не исправить?

— Договор! — почти крикнул Коля. — Договор его родителей! Мишка, ну скажи ты ему, про что он был, и пусть проваливает. Мы Бойцов придержим. Ну?

Дмитрий Олегович красиво засомневался и даже заставил уговаривать себя — теперь, когда Коля произнёс за него самое главное, можно было слегка по играть.

Бойцы дремали, Эрикссон вообще стал похож на манекен: как будто его свободный дух покинул эту скучную кухню ради более интересных картинок и разговоров.

Наконец Дмитрий Олегович сдался.

— Всё, я понял, эта шарманка не закончится никогда, если я вам не уступлю! — простонал он и прикрыл рукой глаза. Миша с жалостью взглянул на него: интересный противник, хорошо сопротивлялся, но сдулся, как и все остальные. Нет, решительно пора отправляться куданибудь подальше отсюда, в свой собственный мир.

— Ну, слушай, — зажмурившись, будто прокручивая перед глазами картину давно минувших дней, сказал изгнанник. — «Ребёнок станет шемобором сразу после смерти г-на и г-жи Маркиных».

— После смерти? В каком смысле? Что там было дальше?

— Всё. Три экземпляра, подпись. И в доме твоих стариков появляется маленькое чудовище, которое они воспитывают как родное дитя.

— Зачем они только согласились? Впустить в свой дом убийцу, растить его. Всё знать и ни о чём ему не рассказать. Почему же чудовище не могло появиться уже взрослым? Ведь могло же?

Коля и Миша лишь развели руками: мол, знать не знаем, не наше это дело. За них ответил Эрикссон (он, разумеется, не покидал кухню ни на мгновение):

— Могло. Но постепенное развитие и обычных детей, и чудовищ существует для того, чтобы адаптация в материальном мире происходила безболезненно.

— Чья адаптация? — переспросил Дмитрий Олегович.

— Человека. Мунга. Шемобора. В смысле, любого ребёнка. Представь, если ты приходишь в мир сразу взрослым. Но бессознательным. Внешне ты такой же, как остальные, абсолютно самостоятельный, но не знаешь, что с этой самостоятельностью делать. Ходишь, агукаешь, бьёшь сограждан по головам. А они потешаются над твоей беспомощностью, обманывают тебя, а потом порабощают. И никакой жалости не испытывают: ты ведь такой же, как они. Неизвестно, сколько тебе лет: пять или двадцать пять. А когда развитие происходит постепенно, то люди в большинстве своём готовы дать фору тому, кто младше и слабее.

— Или застроить салагу. По нему же видно, что он мелкий и сдачи не даст, — вмешался Коля.

— За маленького может заступиться родитель, — возразил Эрикссон.

— И в этом, что ли, весь смысл родительства? — хмыкнул Коля.

— Нет. Смысл родительства — в том, чтобы любить кого-то больше, чем самого себя, и отдавать ему себя всего. Обычно людям проще отдавать себя тому, кто, как им кажется, является их частицей, их кровиночкой.

— А как же те, кто усыновляет детей? — спросил Дмитрий Олегович.

— Все родители усыновляют детей. Вернее, усыновляют души и помогают им попасть в материальный мир и обустроиться в нём. И это величайшее чудо, которого удалось добиться от мыслящего, эгоистичного, слабого человеческого существа. Не ожидая благодарности, не требуя ничего взамен, поднять на ноги другое существо, чтобы оно стало самостоятельным и отправилось в жизнь.

— Что значит — не ожидая благодарности? А как же «Я на тебя всю жизнь положила, а ты теперь на гитаре бренчишь вместо благодарности?» — не удержался Миша.

— На благодарность можно надеяться, но она никому не гарантирована. И все люди об этом знают. Разные культуры по-разному закрепляют в традициях право родителей на уважение детей, но даже в самом патриархальном и строго организованном обществе всегда найдутся дети-отступники.

— Я всегда знал, что мне повезло с родителями. Они ничего от меня не требовали. Никогда, — проговорил Дмитрий Олегович. — Как будто я не их собственность, а их... гость.

— Им зато не повезло, — напомнил Коля, — вырастили в своём доме шемобора, который их потом и прикончил.

— Прикончил? — резко оборвал его Эрикссон. — Ну-ка, Миша. Повтори ещё раз.

— Пожалуйста. «Ребёнок станет шемобором сразу после смерти г-на и г-жи Маркиных». Лучше стало?

— Не следует подменять последовательность событий. Только после их смерти он смог стать шемобором. Сам того не зная, он поддерживал в родителях жизнь. Отдавал им почти всю свою знаменитую силу. Ту самую, которая была при нём с самого рождения. А теперь, — Ингвар тихонечко шлёпнул ладонью по столу, от чего воздух в кухне завибрировал, пошёл волнами, — вставайте, Бойцы. Ваша очередь.

Всё-таки не зря все прочие Бойцы восхищались талантами сестёр Гусевых. Вырвавшись из объятий гипноза, они через мгновение уже стояли на ногах, сжимая в каждой руке убийственно-острое орудие. В горло Дмитрия Олеговича почти уткнулся скальпель. В горло Миши — что-то вроде финского ножа. На Колю была нацелена антикварная опасная бритва, остро отточенная, а личное пространство Эрикссона ограничивал мясницкий тесак.

— Пока вы раздумываете, на сколько частей нас нарезать, я попрошу уважаемое чудовище признать за нами право оказаться в чудесном мире... — очаровательно улыбнулся Миша, чуть отодвигая в сторону руку, сжимающую орудие убийства.

— Это он о чём? — строго спросила Галина.

— Дядя говорит, что хочет занять ваше место на том свете, — любезно пояснил Дмитрий Олегович. — А именно отправиться в чудесный мир, в который так хотел попасть я.

Тесак и скальпель переместились к лицам Коли и Миши.

— Вы добровольно и без принуждения занимаете наше место? — громко и торжественно спросила Галина Гусева.

Дмитрий Олегович снова впился ногтями в несчастную рану на руке: на этот раз, чтобы не засмеяться. Когда на тебя нацелено столько колюще-режущих предметов, сложно признать, что ты делаешь выбор добровольно. Однако Коля и Миша не нашли в ситуации ничего забавного: видимо, и вправду устали от своей никчёмной и бессмысленной жизни. «Да, занимаем», «Да, добровольно», — вразнобой ответили они.

В воздухе засверкал, то сворачиваясь, то вновь разворачиваясь, диковинный металлический веер. Казалось, что невидимый художник покрывает его алыми росчерками и узорами.

Всё произошло слишком быстро — будто опасаясь, что Миша последним усилием воли вновь переместит их в мир грёз, сёстры Гусевы позволили шемоборамизгнанникам отправиться в крысиный ад без дополнительных мучений.

— Ну а теперь ты, Студент... — проворковала Галина. — Думал, мы на этом остановимся? Прикончим всех одним ударом — и можно помирать. Эй, Студент?

Сёстры Гусевы уставились на стул, на котором только что сидел Дмитрий Олегович.

Разумеется, он и не думал ждать, пока Бойцы доберутся до него, и удрал через незакрытую входную дверь. Не зря он входил последним.

— За вами интересно наблюдать, — ухмыльнулся Эрикссон. — Прямо как Том и Джерри. Ну до встречи в следующей серии. Желаю вам удачи. Кстати, примите добрый совет и сматывайтесь отсюда тоже. Зная своего ученика, могу сказать: амулет не позволит ему причинить мунгам вред, так что серый отряд он вызвать не сможет. Но позвонить в милицию и вызвать сюда отряд ОМОНа ему вполне по силам. А у вас тут, извиняюсь за выражение, два жмура на полу и улик полные карманы.

Продемонстрировав неплохое знание российской действительности, Эрикссон сверкнул призрачными желтоватыми зубами и исчез.

На улице было прохладно, но не холодно. Пахло бензином и почемуто укропом. Вернее, ароматизатором «укроп», идентичным натуральному. Виталик почему-то вспомнил, что укроп по-английски будет dill. Dill chips — чипсы с укропом, значит. Со вкусом и запахом укропа. Идентичным натуральному. Так вот из чего делают идентичный вкус — из бензина. Но на сей раз этого вкуса сделали так много, что пришлось вернуть немного обратно в баки авто. И автомобили носятся по улицам, создавая вокруг укропное настроение. А первые велосипедисты разъезжают по чистым улицам и трезвонят: dill-dill-dill!

Виталик не рассчитывал на то, что в пятницу вечером Вероника будет сидеть дома и поджидать его, сервируя ужин на две персоны. Однако именно это она и делала.

— Ты очень вовремя. Я уже начала беспокоиться, что придётся звать соседку. Раздевайся и топай на кухню! — поприветствовала Техника эта невозможная женщина.

— А почему ты беспокоилась за соседку? — спросил Виталик, неуклюже плюхая на стол коробку шоколадных конфет.

— Потому что ей не нужно ехать домой на метро. И она может засидеться до часу ночи, а тебя в любой момент можно выставить за дверь, — любезно пояснила Вероника, высыпая в кастрюлю добрую пригоршню мелко порубленного свежего укропа.

Виталик обречённо осыпался на стул: так вот почему его привечают. Пришёл, покривлялся, получил оплату в виде вкусной еды — и ушёл, как только ему указали на дверь. Неплохо, но вряд ли напоминает начало прекрасного романа. Он жалобно поскрёб ленточку, которой была перевязана коробка.

— Так, конфеты на сладкое, — распорядилась Вероника, убирая подношение в холодильник. — Не порти аппетит! Садись, рассказывай что-нибудь.

— С детства боюсь съесть лишнюю конфету, — ухмыльнулся Виталик. — Бабушка никогда не считала конфеты в вазе, но считала фантики. Хорошим тоном было съедать не более двух конфет в день. Лучше одну. Или даже не одной. Две — ладно, так и быть. Три — ни за что. Разве только по праздникам. А у меня не доставало хитрости прятать лишние фантики, да я и не знал, что бабуля их считает. Подумаешь — мелочь какая. Однажды мне попалась конфета, завёрнутая в три фантика. Правда, очень здорово. Такой неожиданный сюрприз, танец семи покрывал. Разворачиваешь фантик — а там ещё один. Под ним — следующий! Ну совсем как матрёшка. Я думал, что их будет бесконечное множество, как вдруг увидел её — конфету! Это была самая вкусная на свете конфета. Я потом развернул и съел следующую — но она уже была совсем обычной. Тогда я побежал куда-то, на улицу, наверное. А фантики так и остались лежать на столе. Бабушка потом очень ругалась.

— С тех пор ты научился прятать фантики? — усмехнулась Вероника.

— Нет. С тех пор бабушка научилась прятать конфеты, — признался Виталик.

Вероника всыпала в кастрюлю с супом последние приправы, вышла на лоджию, приоткрыла окно и махнула гостю рукой — мол, присоединяйся. Виталик послушно поднялся на ноги и подошёл к ней.

— Если бы у меня была лоджия, я о таком порядке мог бы только мечтать, — вздохнул он.

— Почему же «только»?

— Потому что в мечтах моих она была бы красивой и благоустроенной. А на деле я забросал бы её всяким хламом, велосипед туда поставил, лыжи, магазинную тележку, которую мы с Лёвой на спор угнали в «Ленте», уродливую хозяйскую тумбочку, испорченный телевизор...

— Телевизор-то зачем? Его точно выбросить надо!

— Да я его выбросил, конечно. Но был бы балкон или лоджия — поставил бы туда, чтоб на помойку не тащить.

— Нет, я так не могу. Я — квадратно-гнездовая особа, и мне надо, чтобы всё было разумно и удобно. Кресло, к примеру, стоит здесь не просто так, а с умыслом: если присесть на него, видно в просвет между домами башенку с флюгером. Летом тут всё утопает в зелени, можно чуть-чуть прикрыть глаза, глядеть на эту башенку и воображать, что дело происходит в Голландии.

Виталик посмотрел в сторону просвета между домами, но башенки никакой не разглядел, увидел лишь мутное пятно, очертаниями в самом деле напоминающее башенку.

— Ты линзы, что ли, носишь? — завистливо спросил он. Да, ему окулист уже много раз предлагал поставить линзы, гарантирующие стопроцентную коррекцию зрения, но их же надо каждый вечер снимать. И каждое утро надевать. Это же рехнуться можно!

— Линзы? — удивилась Вероника. — Зачем? У меня просто хорошее зрение.

— Бывает же.

— Бывает. И не так редко, как кажется. Если с детства следить за своим здоровьем, оно, как правило, не портится.

— Ууу, начинается! Сколько можно! Не читай в темноте — ослепнешь! Не сиди за компьютером — глаза сломаешь! Не делай то, это и это, тогда проживёшь свою единственную и неповторимую жизнь здоровым, скучным и печальным овощем.

— Ммм?.. Это ты к чему? — удивлённо взглянула на него Вероника.

— К тому, что я сам решу, что мне делать, а чего нет.

— А мы разве сейчас о тебе разговариваем? Мне показалось, ты спросил, ношу ли я линзы.

Виталик не нашёлся, что ответить, и даже растерялся. Но Вероника как будто и не заметила его замешательства и продолжала спокойно и плавно, с некоторой повествовательной интонацией:

— Ну что ж, давай поговорим о тебе. На мой взгляд, очки тебе очень идут. Когда ты молчишь, кажется, что ты серьёзный такой, умненький мальчик.

— А потом я открываю рот, и всем становится ясно, какой я развесёлый дебил.

— Когда ты открываешь рот, ты становишься похож на взъерошенного голодного птенца, — застенчиво призналась Вероника, — и мне сразу хочется тебя накормить.

— Так за чем дело стало? — щёлкнул клювом птенец.

— Поразительный проглот! Ты без меня не ешь совсем, что ли? — восхищённо произнесла хозяйка.

Виталик с аппетитом наворачивал мясо по-бургундски по рецепту единственной и неповторимой Джулии Чайлд, а Вероника сидела напротив и с удовольствием наблюдала за ним. Приятно, когда находится тонкий ценитель твоей стряпни, который не пытается апеллировать к авторитету своей мамы: та, дескать, всё равно готовит мясо лучше.

Не переставая говорить и размахивать руками, «ценитель» капнул соусом на футболку, но даже не заметил это. Вероника машинально взяла салфетку и вытерла грязное пятно. Виталик вздрогнул и посмотрел на неё.

— Задумалась, — сдержанно улыбнулась хозяйка. — Глядя на тебя, я подумываю о том, что, может, мне и в самом деле надо ребёнка завести?

— Я готов содействовать! — заявил Виталик и чуть не подавился, Вероника посмотрела на него так, что стало ясно: линзы она точно не носит. Такой взгляд проморозил бы дырку в любых, даже самых дорогих и суперсовременных линзах.

— Мальчик, а ты не слишком много на себя берёшь? — наконец сказала она. — Ты уверен, к примеру, в том, что предлагаешь качественную... ммм... услугу?

— Уже не уверен, — мрачно глядя в тарелку, признался «мальчик». — Наверное, мне нужна повторная сертификация.

— Сертификация? — почему-то развеселилась Вероника. — Хороший выбор, одобряю. Но на меня, знаешь ли, не так-то просто угодить. Не жалуйся потом, если огребёшь комплексы на свою голову.

— Никогда ещё я не слышал такого восхитительного «да»!

«А ведь он может быть очень симпатичным, когда не кривляется», — подумала Вероника и решительно метнула в мойку грязные тарелки.

— Посуда подождёт? — оживился помилованный Виталик.

— Да. Но потом ты её помоешь! — распорядилась хозяйка.

Кухня опустела. С лоджии сквозь незакрытую дверь ворвался тёплый, совсем летний ветер и закружил на столе салфетку с пятном от бургундского соуса.

Дверцы шкафа были распахнуты настежь. Рубашки, джинсы, футболки и жилетки летели в разные стороны. Джордж только успевал подхватывать одни вещи и уворачиваться от других. Он пока не понял, что происходит, но собирался докопаться до истины с минуты на минуту.

Дмитрий Олегович буквально выдернул беднягу изза стойки — Джордж, едва оправившийся после спонтанного вечернего возлияния, только и успел пожелать постоянной посетительнице доброго дня и прошептать бармену рецепт её любимого кофе. И что же теперь? Теперь этот, с позволения сказать, лучший друг, с тихим рычанием разоряет его гардероб.

— Может, всё-таки скажешь, что случилось? Могу «скорую» вызвать — тебе укольчик поставят.

— Не надо пока «скорую», — буркнул его друг. — Вот это и это я беру, ага?

Он выбрался на середину комнаты, аккуратно перешагивая через лежащие на полу вещи. В его руках были умеренно-скучные светлые брюки и такой же свитер.

— Пожалуйста, бери, — пожал плечами Джордж. — Вот уж чего не жалко. Ты, может быть, всё-таки объяснишь мне, в чём дело?

— Ни в чём. Я просто покидаю этот город, понимаешь? А на улице потеплело.

— Вот прямо сию секунду — покидаешь? — Джордж привык ничему не удивляться. — Хозяин скомандовал — к ноге?

— Нет. Просто я уезжаю отсюда. Не могу больше, — признался Дмитрий Олегович и зачем-то уселся на пол. — В этом городе я начинаю скучать по самому себе. Я словно Пенелопа, которая ждёт Одиссея, но Одиссей — это тоже я. Как будто меня оторвали от меня, я заблудился, проснулся не там, где осталась спать моя душа, и теперь ищу её по переулкам и проходным дворам.

— Это всё город. Он скучает по тебе. Он знает, что ты вернулся ненадолго. И когда ты приезжаешь, заставляет почувствовать разлуку — так, как чувствует он.

— Драматическая история несчастной любви большого города к маленькому человеку. Но это город нельзя любить. С ним невозможно найти общий язык, он постоянно притворяется, он прикидывается. От него можно ждать любой подставы, но никогда не знаешь, чего от него ждать на этот раз. Как ты можешь его терпеть?

— Я умудряюсь терпеть даже тебя. Говорят, что это тоже невозможно.

— Какое чудесное совпадение. Представь себе, я тоже справляюсь с невозможным — терплю этого обновлённого, чужого тебя — и даже делаю вид, что ты — тот самый Джордж, с которым мы сидели за одной партой.

— Я — Чужой! — страшным голосом сказал Джордж. — Меня сожрали и выплюнули инопланетные черви, и я стал межгаллактическим зомби. Теперь ты знаешь страшную тайну, и мне придётся сожрать и выплюнуть тебя. А может быть, даже переварить и исторгнуть другим способом.

— Я думал, что ты устал и тебе надо просто немного отдохнуть, чтобы стать прежним. А ты всего лишь изменился. Необратимо. Навсегда.

— Ты так говоришь, как будто я сам не заметил, как умер, — с преувеличенной бодростью в голосе сказал Джордж.

— Нет, ты не умер. Ты научился быть каким-то... счастливым. — Дмитрий Олегович в последний момент проглотил эпитет «омерзительно».

— Я не научился, — улыбнулся в ответ Джордж. Он хорошо знал своего старого друга, так что это непроизнесённое «омерзительно» явно прозвучало в его ушах.. — Я вспомнил, как это бывает. И перестал стесняться того, что своим счастливым и довольным видом я вызываю омерзение в сердцах самых близких людей. В конце концов, эти люди тоже не во всём соответствуют моим идеалам, и ничего, я же их терплю.

— О как! — одобрительно хмыкнул Дмитрий Олегович.

— Я умел быть счастливым — куда более счастливым, чем сейчас, — с самого детства. Лет до пяти, кажется, мне удавалось таковым и оставаться. Но кто-то из родственников — скорее всего, отец — намекнул мне, что смех без причины — признак дурачины, что искренняя радость свойственна только маленьким деточкам, а я уже большой мальчик, ну и так далее. Постепенно я научился скрывать своё счастье от окружающих. Их ведь это так раздражало, они делались от этого несчастными, и я решил...

— Что причина их несчастий — в тебе. А по закону о сообщающихся сосудах вся радость, от которой откажешься ты, вернётся к ним, и наоборот.

— Что-то вроде того. Но они не стали счастливее оттого, что я перестал радоваться. А я постепенно научился притворяться слишком хорошо. А потом познакомился с тобой.

— А уж я-то объяснил тебе, что разумный человек должен презирать всё вокруг, и точка. Иначе он не имеет права считать себя человеком разумным. Каждая улыбка — минус десять пунктов IQ.

— Точно. А мне очень не хотелось выглядеть в твоих глазах неразумным человеком.

— И ты подчинился. Начал плясать под мою дудку. А ведь это и есть самый главный признак человеческой неразумности.

— Что ж ты мне об этом не сказал?

— А как? Как бы я тебе об этом сказал? «Подчинись мне: не подчиняйся мне». Всё должно идти своим чередом — и вот, гляди-ка: идёт. Теперь тебе для счастья не нужно вообще ничего.

— Ничего, кроме самого счастья.

— Ну что ж, поздравляю. Постараюсь как-то смириться с этим раздражающим фактором.

— Не надо смиряться!

— Когда я говорю — смириться, это означает, что я буду информировать тебя о том, как меня раздражает твоя довольная физиономия через два раза на третий, не чаще.

— Надо сказать, ты тоже не выглядишь слишком уж несчастным.

— Свобода, мой друг. И перспектива свалить из этого города в ближайшие несколько часов, — бодро произнёс Дмитрий Олегович, поднимаясь на ноги.

— Ну что ж, счастливой дороги. А я, пожалуй, посплю немного. Хорошо мы с тобой накатили — голова с утра трещит. А ещё, вероятно, мне не хватает витамина А.

— Витамина А дефис Эл.

— Как это расшифровывается? Тебя хозяин таким потчует?

— Это расшифровывается как Анна-Лиза. И по счастью, никто меня таким витамином не потчует.

Дмитрий Олегович вихрем пронёсся по квартире. Через пять минут он уже стоял на пороге — серый, как тень.

— Я бросил одежду в стиральную машину. Уж не знаю, что бы я делал в этом городе без тебя и твоего гардероба.

— Вероятно, то же, что ты делаешь в других городах. Или у тебя в каждом есть надёжная пристань?

— Нет. Потому что только здесь я боюсь оказаться с городом один на один. А на прощание я открою тебе свой рецепт счастья. В знак благодарности.

— Ты способен на благодарность?

— Пока только на её знаки, и то исключительно в твой адрес. Итак, слушай рецепт. Можешь подмешивать его в кофе своим посетителям. Взять человека и запереть его в небольшом, светлом и чистом, но абсолютно пустом помещении. Не морить его голодом, не мучить особо, но полностью лишить контакта с миром и его красотой. Через некоторое время — не слишком долгое для того, чтобы наш человек окончательно не спятил, но и не слишком короткое, чтобы он всё-таки успел осознать, в каком оказался глубоком вакууме, — к нему нужно постепенно, по одному элементу в день, впускать мир. Цветок поставить, музыку включить, прорубить в потолке шахту — пусть видит небо и солнце, потом вывести в тюремный двор — пусть почувствует на своей коже ветер, потом позволить поговорить по телефону с близким человеком. И вот когда он постепенно, по одному, осознает все элементы, делающие этот мир таким прекрасным, его сердце наполнит ощущение счастья. И больше уже никогда не покинет.

— Так вот что с тобой случилось.

— К сожалению, нет. Пустое помещение было, не отрицаю. Но потом меня взяли за шкирку и вышвырнули сюда, в этот город. Такой же пустой... впрочем, я повторяюсь... Тогда до скорого.

Дмитрий Олегович распахнул входную дверь и, не оборачиваясь, легко зашагал вниз по лестнице. Джорджу захотелось догнать его, схватить за шкирку и вышвырнуть на улицу — в необыкновенный, тёплый, весенний вечер, отчего-то пахнущий укропом. Но это ничего бы не изменило. Маркин — такой, какой он есть. С этим надо смириться. То есть информировать его о том, как он достаёт своим эгоизмом через два раза на третий, не чаще.

— Это раз, — угрожающе загнул палец Джордж. В том, что второй и третий раз последуют совсем скоро, он не сомневался.

«Музей четырёх стихий» расположился в маленьком невзрачном двухэтажном домике. Раньше здесь был детский сад, потом здание признали аварийным, детей выселили, но ремонтные работы проводить не стали. Нынешним владельцам удалось арендовать помещение — в счёт будущего ремонта собственными силами — почти даром.

Они нашли друг друга несколько лет назад, через Интернет, в Интернете же создали первый виртуальный музей и только после третьего переезда сайта на более мощный сервер поняли, что надо выходить в оффлайн.

Если у воды, земли и воздуха было сразу несколько хранителей, то огнепоклонник в компании нашёлся только один, да и того пришлось вывести из числа учредителей после того, как он чуть не поджёг ветхое строение. На Алика Орехова здесь рассчитывали — хотя и не особо надеялись.

Всю дорогу бывший мальчик, говорящий басом, думал о том, сколько же следует запросить за коллекцию спичечных коробков. Одно то, что собирал её не ктонибудь, а он, делает её бесценной. Но музейщики наверняка бедны. А может быть, наоборот — чертовски богаты, и отсчитают столько, сколько он пожелает. Как бы не прогадать? Как бы не напугать?

Не остановившись ни на одной сколько-нибудь осмысленной цифре, Алик решил действовать по обстоятельствам.

Дверь музея была распахнута, и три человека бегали по лестнице с вёдрами. Наверх — с пустыми, вниз — с полными. Где-то под крышей другие люди наполняли эти вёдра водой.

— На! — сунул Алику в руки ведро упитанный очкарик с лакированным коком. — Выльешь там...

«Там» — оказалось на улице. Проследив за следующим бегуном — светловолосой, коротко стриженной девушкой в лыжном костюме, — Алик понял это наверняка и побежал за ней.

Пробежав раз двадцать во двор и обратно, он передал ведро лакированному очкарику, помчался наверх — и увидел настоящий водопад. Вода лилась с прохудившейся крыши на стену и обрушивалась в заботливо подставленный надувной бассейн (то ли оставшийся от детского сада, то ли принесённый сюда как часть экспозиции).

Вскоре водопад иссяк, суета прекратилась, на крышу поднялись рабочие, вооружённые листами жести, вёдра отправились в подвал, и на Алика наконец-то обратили внимание.

— Здорово, что ты нашёлся! — без церемоний заявила девушка в лыжном костюме. — Надеюсь, ты коллекцию сегодня не притащил, а то видишь, что у нас тут творится.

— А надолго у вас это? — осторожно спросил он.

— Весна как всегда наступила внезапно, и оказалось, что наш теремок к ней не готов.

— А может, это водная стихия заметила, что ей отвели самый маленький зал, и протестует! — подсказал проходивший мимо лакированный очкарик. — Ты сколько, кстати, за коллекцию хочешь?

Алик задумался. Музейщиков он представлял себе совсем не так. Да и музей, признаться, выглядел совсем не по-музейному.

— Ну, мы за ремонт-то не брались ещё, ты так не смотри, — сказала девушка в лыжном костюме. — Сейчас с крышей разберёмся, проводку поменяем — и вперёд.

— Так сколько? — повторил очкарик. — Мне это нужно в бюджет внести.

— А давайте я вам её подарю, — сказал Алик и глубоко вздохнул. Казалось бы, он только что отдал совершенно незнакомым людям дело всей своей жизни. Но он не почувствовал себя обделённым: теперь не надо ждать, пока кто-то признает в нём мальчика, говорившего басом, и сделает ему подарок. Теперь он может делать подарки сам. Всем, кому захочет. А кому не захочет — не делать.

— Широко живёшь. Запишем как взнос? — посмотрев на девушку в лыжном костюме, спросил очкарик с коком.

Та утвердительно кивнула.

— Ну что, — ухмыльнулся лакированный, — поздравляю. Теперь ты — один из нас. В ближайшие несколько месяцев тебя ждёт каторжный труд, а при удачном стечении обстоятельств — процент с выручки.

— Да не пугай ты его так! — засмеялась лыжная девушка. — С нами вообще весело, и начальников у нас здесь никаких нет.

— Пусть знает, с кем связался! — страшным голосом сказал лакированный кок. — Мы, кстати, тут ещё и ночуем иногда. Основную работу никто ведь не отменял.

— Вот что-что, а ночевать здесь я буду с особенным удовольствием! — заявил Алик.

«Не снижай планку! — твердили ему родители. — Помни, кем ты был! А то станешь никем, и будут звать тебя никак, и никому ты не будешь нужен!»

А он всё-таки не послушался, снизил планку, стал обычным, самым обычным человеком. И в кои-то веки почувствовал, что кому-то нужен.

Константин Петрович сидел за кухонным столом и вяло ковырял вилкой котлету. Нужно было хоть что-то съесть, но вместо этого он снова и снова перечитывал сегодняшние SMS — сначала те, которые он отправил Маше, а потом те, что получил от неё в ответ. Где он опять допустил ошибку? В чём просчёт?

Сначала ведь всё было как в волшебном сне — он отправил ей тот самый «важный документ», написанный по-французски. Получил в ответ предложение немедленно приехать в Париж, потому что там такая весна, какой нигде не бывает, и такие новости, о каких можно рассказать только лично, и кое-кто хочет взять у него мастер-класс, а ещё тут есть замечательный уличный музыкант, которого Константину Петровичу обязательно нужно услышать. Он ответил, что прямо сейчас поехать не сможет: во-первых, дела, вовторых, виза, в-третьих, как-то это всё слишком спонтанно.

На это Маша написала: «Время есть», — как всегда, латиницей: «Vremja est». А на следующую SMS не отреагировала.

Превратив котлету в мясное пюре, Константин Петрович отложил телефон и уставился в потолок, вспоминая сегодняшнюю беседу с Виталиком.

Техник, судя по всему, собирался смыться с работы пораньше, оправдываясь тем, что ему, дескать, поручили следить за настроением Модели Событий, а именно сейчас её настроение под угрозой. Проверить его слова было невозможно — Константин Петрович предпочёл бы съесть недельный отчёт, чем ещё раз пообщаться с Вероникой.

— Конечно, — снисходительно произнёс он, — легко быть безответственным, когда от тебя не ждут многого. А мне ещё нужно отправить отчёты филиала в Москву, рассчитать с Лёвой промо-акцию, чтобы он опять не вылез из бюджета, то, сё, ещё объяснительные ваши читай. Столько дел — за всеми надо уследить.

— Ты забыл самый главный проект, — прыгая по приёмной в одном кроссовке, заявил Виталик.

Паника метнулась за стёклами очков коммерческого директора. Но он тут же взял себя в руки.

— Какой же? — небрежно спросил он.

— Самый главный проект — это твоя жизнь! — ответил Виталик, вытаскивая из-под стеллажа вторую кроссовку. И сразу, без перехода, чтобы не дать собеседнику впасть в медитативную задумчивость, продолжал, указывая на пачку записок у него в руках:

— Ну как, хорошо я объяснился? Убедительно?

— Поубедительнее прочих. Но расслабляться не стоит. Надо стараться быть лучше, потому что всегда есть, к чему стремиться.

— Не надо постоянно куда-то стремиться, — огорошил его Виталик. — Ты и так лучший — постой немного на пьедестале почёта и просто отдохни. Поверь, ты никогда не пропустишь начала следующих соревнований. Ты настолько безупречен, что можешь позволить себе некоторую небрежность.

Смешно. А может быть, что-то в этом есть? Константин Петрович вновь потянулся к телефону. И всётаки что же он сделал не так? Начнём с последней SMS от Маши.

«Время ест», неожиданно прочитал он. «Хронос пожирает меня со страшной силой, а я не сопротивляюсь». И это был последний и решающий волшебный пинок на пути в Париж.

Он позвонил подруге Елены Васильевны, в надежде, что та остановит его. «Тебе повезло, парень. Если загранпаспорт в порядке, то я тебя в следующие же выходные отправлю в Париж с группой. Заноси документы в субботу с утра, только не тяни с этим», — приветливо сказала она.

Выписать себе справку с работы он сможет сам, завтра же. Рядом с офисом есть фотоателье. Анкету заполнит. Паспорт в порядке. В прошлом году Константин Петрович ездил на Франкфуртскую книжную ярмарку. На два дня. Даниил Юрьевич придумал ему пустяковое поручение, лишь бы этот трудоголик хоть немного развеялся.

Следующий уик-энд его вполне устраивает. У родителей был на прошлой неделе, авралов не предвещается. На всякий случай он открыл ежедневник. В графе «планы» красивыми округлыми буквами было выведено: «Быть с Машей в Париже».

— Прекрасно. Я даже укладываюсь в график, — удовлетворённо произнёс Константин Петрович и перешёл к следующему пункту плана — котлете на ужин.

Наташа и Лёва шли по берегу Невы. Лёд недовольно урчал и ворочался в своей берлоге, но с места не двигался. Лёва уверенно заявил, что в воскресенье начнётся ледоход и он решительно настроен собрать горожан полюбоваться этим зрелищем. Нужно только выбрать самое удобное место, ведь наблюдать за движением льдин по Неве можно бесконечно.

— Когда хочешь завести новую традицию — действовать надо сразу, чуть только идея стукнет тебе в голову. Не то найдутся другие умники, которые к тому же захотят извлечь из этой идеи выгоду, — заявил он. — Вот мы-то с тобой от чистого сердца хотим сделать подарок людям, верно? А стоит только об этом прознать каким-нибудь акулам капитализма — и всё! Оцепят все набережные и будут брать деньги за счастье полюбоваться сходом льдин, и превратят честный ледоход в рекламную кампанию нового продукта.

— Вот, посмотри, хорошее место, — перебила его Наташа. — А ты уверен, что кто-нибудь, кроме нас, придёт смотреть на ледоход? И где гарантия, что он начнётся именно в воскресенье?

— Придут, придут! Я уже запустил эту идею в Интернет и дёрнул всех толковых журналистов. Каждому обещал эксклюзив. Придётся как-то выкручиваться.

У Лёвы в кармане затрезвонил мобильный телефон.

— Алё, Игорь? Всё в силе, да. Я тебе вечером место и время скину. Держись.

— Опять журналисты? — улыбнулась Наташа.

— Пятый канал прорезался. Теперь нельзя отступать.

— И что же ты им всем наговорил?

— Что Пётр Первый любил смотреть на ледоход и от этого успокаивался. И что потом Екатерина Вторая хотела ввести такой обычай, но тут появился Пугачёв и отвлёк её. Потом о начале хрущёвской оттепели. Якобы Хрущёв приехал в Ленинград, встал на берегу, понаблюдал за ледоходом и подумал: а не пора ли оттепель нам учредить?

— И тебе поверили? Зачем ты только всё это придумал?

— Не знаю. Захотел сделать тебе подарок. Сперва хотел звезду с неба достать, но потом подумал: звёзд так много, они такие одинаковые, люди так часто дарят друг другу звёзды, а ещё чаще обещают их подарить, что это уже стало традицией. И тогда я решил создать новую традицию. И посвятить её тебе.

Лёву снова отвлёк звонок мобильного.

— Да-да, я тебе сегодня вечером точно скажу, где это будет. Никому ни слова. Чао.

— Хорошую штуку ты придумал, — сказала Наташа. — Может быть, именно во время ледохода я встречу того, кого жду.

— Может быть, ты уже его встретила. Хватит бегать по кругу: от того, кто нас любит, к тому, кого любим мы. Надо разорвать этот хоровод, повернуться лицом к тому, кто любит нас, и попробовать полюбить его в ответ.

— Скоро начнётся ледоход. Обычно лёд двигается по течению, только вперёд. Если льдина остановится и повернётся лицом к той, которая бежит следом, будет затор, начнется наводнение.

— И город наводнит любовь.

— Расскажи об этом Евгению и Медному всаднику.

Лёвин телефон снова застрекотал, требуя внимания.

— Здорово, Евгений. Ты где сейчас? В Питере? Возле Медного всадника? Слушай, мне нужно срочно с тобой поговорить! Стой там и никуда не уходи.

Лёва убрал телефон в карман, схватил Наташу за руку:

— Бежим скорее! Евгений с Медным всадником ждать не будут!

— Ты Петра Первого, случайно, не пригласил? — еле поспевая за ним, выкрикнула Наташа.

У Лёвы снова зазвонил телефон. — Алё, Пётр, это ты? Как, уже на Первый перебрался? Рад слышать. Хочу пригласить тебя на одну тусовку...

Дмитрий Олегович шагал по Невскому проспекту в сторону Московского вокзала, любовался огнями вечернего города, вдыхал свежий тёплый весенний воздух. Он сумеет договориться с проводником — не впервой — и доедет до Москвы. А там устроится, зацепится и будет жить, просто жить. Коля и Миша — неповоротливые и негибкие неудачники, не сумевшие выгодно использовать своё изгнание. Он не повторит их ошибки.

— А кто это у нас тут в изгнанники собрался? — остановил его ворчливый, прокуренный голос, спутать который невозможно было ни с каким другим.

Цепочка на шее стала тяжёлой и горячей. Ингвар Эрикссон собственной персоной обогнал ученика и преградил ему путь.

— Ты мне ещё пригодишься! — заявил он. — Поворачивай, вон наша маршрутка, останови её, и поехали.

— Хозяин, у меня денег нет.

— Пошарь в карманах.

Уже совсем стемнело. Промчавшись по Невскому, свернув на Васильевский остров, поплутав в каких-то дворах и высадив всех пассажиров, кроме Дмитрия Олеговича и невидимого Эрикссона, маршрутка направилась в сторону Приморской.

«На Смоленское кладбище везёт меня. Там он меня и закопает», — подумал Дмитрий Олегович.

— Конечная! Выходите! — окликнул его водитель.

Он вернулся в реальный мир. Маршрутка остановилась в чистом поле. Вдали, освещённые тусклым фонарём, высились ограждённые забором развалины.

Дмитрий Олегович послушно вышел на улицу, и маршрутка умчалась прочь из этих безлюдных мест.

— Ну, топай за мной, — приказал Эрикссон.

Они подошли к забору, выкрашенному синей краской, Эрикссон сдвинул в сторону ничем не отличающуюся от прочих секцию, пропустил ученика внутрь.

— Это бесконечная стройка, — непонятно пояснил он и зашагал дальше.

Первый этаж огромного здания был отстроен почти целиком. За остальные не брались, видимо, очень давно . По сравнению с забором, постройка казалась древней.

Они вошли в здание, спустились вниз по щербатой лестнице, повернули налево — и оказались в знакомом коридоре.

— Добро пожаловать в родную камеру, — осклабился Эрикссон, распахивая дверь перед своим пленником.

— То есть я всё это время провёл здесь, в этом городе? Неудивительно, что я чувствовал себя будто дважды в тюрьме. Этот город не создан для счастья. Не было у его создателей такой цели — сделать счастливыми будущих здешних жителей.

— Но здешние, как ты их называешь, жители, если очень постараются, найдут своё счастье там, где родились, — возразил Эроикссон. — Только если очень постараются. Счастья здесь много — оно прячется в глазах сфинксов, в лапах львов, в перекрытиях мостов, в свете фонарей и изгибах оград. Честь и хвала тем, кто его нашёл. Такого счастья они не увидят ни в одном другом городе.

Дверь захлопнулась. Наступила тишина.

Последний день

Всю ночь Дмитрий Олегович шагал по коридору. Не доходя до невидимой стены, он возвращался обратно, к своей камере, и снова шел вперёд. Теперь уже он был согласен вернуться на волю и прожить жизнь в Петербурге — но не взаперти, а хоть в подмастерьях у Джорджа. Каникулы закончились внезапно, неожиданно и слишком быстро.

Он не знал, сколько времени прошло: голода он не испытывал, в туалет сходил только один раз. Свет в коридоре всегда был одинаковый — ровный, изматывающий, ненастоящий.

Ингвар Эрикссон давно уже наблюдал за своим рабом со стороны и ждал, когда тот проявит характер, попытается пройти сквозь стену, которой на самом деле уже нет, сделает несколько шагов навстречу свободе и уйдёт отсюда. Но пленник мерил шагами воображаемую клетку, не подозревая о том, что свободен.

Несмотря на то, что Дмитрий Олегович сполна отработал свой грех перед учителем, шемоборские законы позволяли ему продолжать сотрудничество с Зелёными хвостами.

«Так тому и быть, — рассудил Эрикссон. — Пусть пока остаётся моим рабом. Зачем мне терять хорошего помощника?»

— На улице такая погода — сказка! — заявил он, внезапно преграждая путь ученику. — Зеленеет, цветёт и щебечет всё, даже заброшенный чан с давно засохшим цементом.

— Рад за него.

— Не желаешь прогуляться?

— А что, холопам нынче вышло послабление?

— Если не хочешь, то не надо.

— Идёмте.

Они свободно прошли сквозь стену, которой на самом деле и не было, поднялись по лестнице и вышли на улицу.

— Давно вы эту стройку приспособили под рабовладельческие нужды?

— Размечтался — ради тебя целую стройку городить. Это старинное прикрытие для нашего филиала. Плохо, что город к нам подбирается всё ближе и ближе, видишь, уже на маршрутке доехать можно.

— И что, кто-то здесь выходит?

— Ну ты же вышел, — загадочно отвечал Эрикссон, снова отодвигая секцию забора.

Дмитрий Олегович шагнул в лужу, но нисколько не расстроился — это была настоящая лужа, на настоящей земле, а не сероватый чистый линолеум коридора.

Мимо важно прошествовала упитанная рыжая крыса. Дмитрий Олегович проводил её взглядом, покуда она не скрылась в расщелине между разбитыми блоками.

— Каково сейчас нашим изгоям? — почему-то вспомнил он. — Вряд ли Мишины чары подействуют на природных грызунов.

— Найдёт, на ком чары испытывать. Есть много способов стать крысой, или кошкой, или собакой. Слыхал, что носители, чьи желания перегорели или не исполнились, рождаются снова?

— Это как связано с крысами и кошками?

— Если кто-то больше всего на свете мечтает провести всю следующую жизнь рядом с любимым, не отвечающим взаимностью, он становится его домашним животным. Знаешь, бывают такие ненормальные старушки с выводком собак? Так вот, они отрабатывают невзаимность прошлой жизни и исполняют желания сразу всех своих отвергнутых поклонников.

— Э-э-э... — поморщился Дмитрий Олегович, живо представив желания поклонников и то, как их исполняют ненормальные старушки, запершись у себя в тесной грязной квартире.

— Желание, напомню, как правило, формулируется так — провести всю жизнь рядом с человеком, а не жениться, сделать детей, воспитать внуков и так далее. Когда человек иссыхает от невзаимной любви, он уже хочет просто быть рядом — и чтобы не гнали.

— А как быть с суперзвёздами, вроде Элвиса? С ним небось хотели быть не пять и не десять человек?

— Элвис перевоплотился сразу после смерти... Он и сейчас жив. Разводит экзотических рыбок в Австралии. Ему осталось исполнить желания всего каких-то двух-трёх сотен поклонниц — и он наконец-то отправится на вторую ступень, где ему уже подготовлено хорошее местечко.

— Так, хорошо, а Элвис-то за что страдает?

— Ну, во-первых, он не страдает. Разводить рыбок ему всегда хотелось, но было не до этого. А во-вторых, ещё одну жизнь некоторые люди получают в награду, а некоторые в наказание, а некоторые в качестве ещё одного шанса или возможности овладеть новыми знаниями.

— Повторение — мать учения, — кисло улыбнулся Дмитрий Олегович.

— Можно и так сказать. Хотя никому не удалось повторить чью-либо жизнь, даже свою собственную.

— Это обнадёживает!

По шоссе проехала маршрутка. Следом за ней на огромной скорости просвистел автомобиль, а может быть, снаряд или взбесившийся носорог — разглядеть было невозможно.

Дмитрий Олегович вздрогнул от мелькнувшего было знакомого ощущения. «Общее начало»? Маловероятно.

— Дура девчонка! — сплюнул Эрикссон. — Несётся, дороги не разбирая, и ради кого?

— Всё-таки Анна-Лиза? — ухмыльнулся Дмитрий Олегович. — Кажется, очень скоро кое-кто в этом городе перестанет страдать от авитаминоза.

Словарь секретных (и не очень) слов и терминов

Носители желаний (носители). Мирные жители Земли, которые очень сильно чего-то хотят. Так сильно, что передают свою силу желанию, отчего оно становится «видимым» или «осязаемым» для особо чувствительных людей, вроде Читателей, Разведчиков и некоторых других. Считается, что слишком сильные желания раскачивают нашу планету и приводят к различным аномалиям. Поэтому-то таким желаниям и помогают исполняться сотрудники двух тайных организаций — мунги и шемоборы.

Мунги. Самые обычные люди, по стечению обстоятельств ставшие городскими ангелами. Живут и работают в городах, командами по 5–8 человек. У каждого — своя специализация, работать друг без друга они не могут. Мунги исполняют желания людей совершенно бескорыстно. Денег непосредственно за исполнение желаний мунги не получают, поэтому каждая команда работает «под прикрытием» какой-нибудь крупной компании — ну или как повезёт.

Шеф мунгов. Обыкновенный (преимущественно), живой (как правило) человек. Посредник между мунгами и их начальством всех сортов. Задача шефа — не давать своих людей в обиду и следить за тем, чтобы они выполняли все свои обязанности. Для того чтобы создать команду мунгов, надо найти и назначить шефа, остальных он встретит и выберет сам.

Разведчик. Мунг, вычисляющий в толпе носителей желаний. В этом ему помогает «ощущение» — некая повторяющаяся реакция на присутствие желания. Чаще всего реакция неприятная, иногда — болезненная. Чем ближе к носителю желания подойдёт Разведчик, тем хуже ему становится. А подойти надо совсем близко, чтобы подбросить контакт.

Контакт (или датчик). Небольшой кусочек меди, похожий на сим-карту. Два таких кусочка, синхронно сонастроенных, помогают выследить носителя желания, обнаруженного Разведчиком, и узнать всё, что можно о нём узнать.

Техник. Мунг, обладающий богатым воображением и некоторыми техническими навыками. С помощью компьютера современный Техник может расшифровать контакт и узнать кое-какие подробности и о носителе желания, и о самом желании. Главным образом — где искать носителя и является ли его желание выполнимым и безопасным. Мунгам это важно: небезопасными желаниями они не занимаются.

Попутчик. Мунг, умеющий расположить к себе собеседника (особенно — носителя желания) настолько, что тот сам не заметит, как расскажет обо всём, чего ему хочется от этой жизни. А то и подскажет способы исполнения своего желания. При одном условии: если носитель сам чётко знает, чего же он хочет

Читатель. Очень редкий (и вредный для психики обладателя) талант. Читателей ещё оттого так мало, что не всякий выдержит своё умение: начнёт его изживать, лечиться от него и так далее. Читатель «слышит» желания людей. Не только заветные, но и вообще любые. Слышит их так, как порой не слышит сам носитель. Чтобы не сойти с ума от голосов в голове, Читатель в раннем детстве придумывает и внедряет способы и методы индивидуальной защиты от чужих желаний. Иногда внедряет так успешно, что навсегда перестаёт быть Читателем. Читатель, кстати, может быть и мунгом, и шемобором — кому повезёт встретить его первым

Защита. Невидимый (для всех) и неосязаемый (для посторонних) энергетический колпак, которым мунг, имеющий талант к этому занятию, накрывает помещение. Защита нужна для того, чтобы мунги, не таясь, могли обсудить все вопросы, связанные с желаниями и их выполнением. Обсуждать их в открытую не рекомендуется: шемоборы и их шпионы повсюду. Стоит шемобору обнаружить команду мунгов — и он тут же передаст её координаты штатным шемоборским убийцам. Шемоборам, кстати, тоже предписано пользоваться защитой, и все они худо-бедно умеют её установить. Но внутренний кодекс чести велит им не скрываться и играть со смертью.

Бойцы. Поскольку добро должно быть с кулаками, то в каждой команде мунгов есть два таких «кулака». Бойцы, конечно, участвуют в исполнении желаний наравне с другими. Но главная их задача — защищать свою команду от серых смертоносных отрядов (см. ниже) и уничтожать попавшихся на пути шемоборов. Несмотря на то что в шемоборы принимают самых обычных живых людей, на них гуманизм мунгов не распространяется.

Шемоборы. Сотрудники другой тайной организации, конкурирующей с мунгами. Шемоборы работают по одиночке и тоже вычисляют желания людей. Но требуют в обмен подписать договор в трёх экземплярах, где обычно указано, что такой-то такой-то обязуется после смерти передать свою душу в пользование сотрудникам Организации. Шемоборы не исполняют желания, они лишь находят нужного человека, выпытывают его желание, подписывают договор, а остальным занимаются другие структуры. За каждый договор шемобор получает крупную сумму.

Шемоборы-исполнители (или просто исполнители). Засекреченные отряды шемоборов, про которые мало что известно. Работают в закрытых лабораториях, исполняют желания, указанные в договорах.

Серые смертоносные отряды. Люди, опьянённые жаждой убийства, постоянно находящиеся в пограничном состоянии сознания (между жизнью и смертью, вменяемостью и безумием). По наводке шемоборов уничтожают мунгов.

Повышение по службе. Смерть. Так мунги и шемоборы первой ступени называют переход на следующий уровень сознания.

Ступени. Живые и здравствующие мунги и шемоборы относятся к первой ступени. Это — как подготовительная группа детских яслей. После смерти они попадают на вторую ступень (то есть собственно в ясли). Мунги и шемоборы второй ступени обладают умениями и способностями, поражающими воображение первой ступени. На самом же деле они такие же точно зелёные новички перед третьей ступенью. Самих же ступеней — бесконечное множество.

Зелёные хвосты. Шемоборы второй ступени, занимающиеся расследованием должностных преступлений сотрудников первой ступени. Также Зелёные хвосты сочиняют наказания для плохих работников, а в свободное время (которого у них неограниченное количество) занимаются исследовательской деятельностью.

Хозяин Места. Чаще всего владелец небольшого клуба, кафе или какого-либо иного места, в котором мирные жители проводят свободное время. Это обычный человек, над которым решил подшутить мунг или шемобор второй (и выше) ступени. Чтобы сделать человека Хозяином Места, нужно просто назвать его Хозяином Места. Очень простое заклинание, к счастью, вторая ступень ленится повторять его часто. Иначе бы мир изменился. Хотя это был бы очень хороший мир.

Помещение, в котором царит Хозяин Места, отныне и навсегда становится территорией мира, на которой гаснут все и всяческие ссоры и распри. Даже мунг и шемобор, гнавшиеся друг за другом три дня и три ночи, могут сидеть рядышком в гостях у Хозяина Места и не испытывать желания всыпать в кофе смертельному врагу тройную порцию самого эффективного яда.

Хозяину Места — за то, что он предоставляет непримиримым врагам нейтральную территорию для переговоров, — начинает сильно везти. Во всём, что касается дела, ему сопутствует успех. Ни разориться, ни прогореть он не может. Но и покидать место, на котором ему так сильно везёт, ему сильно не рекомендуется.

Content

Ольга Лукас
Тринадцатая редакция
Модель событий

Несколькими неделями ранее

День первый

День второй

День третий

День четвёртый

День пятый

Последний день

Словарь секретных (и не очень) слов и терминов