Восхождение

Три дня они пересекали Пыльную Равнину. Места эти считались безопасными, но до предела неприветливыми. Земля, покрытая жёстким прахом, холмы пересохшей трухи, готовой с головой засыпать неосторожного, и ни намёка на воду. Говорят, прежде здесь случались потопы, и древние размывы на склонах подтверждали эти легенды, но сейчас здесь иссохло само бытие, и весь запас воды путешественники несли с собой, не надеясь пополнить его в дороге.

Временами они встречали змеистые следы циркморов – пустынных чудовищ, опасных исключительно своей тупостью. Чем питались многосуставчатые громады, оставалось неизвестным, и выяснять это ни у кого не было охоты. Даже небольшой циркмор мог, не заметив, раздавить весь отряд. Циркморы были слепы, они хаотично двигались, днём и в ночи, так что на ночь приходилось выставлять дежурного, который будил уставших людей, если одно из чудовищ оказывалось слишком близко.

Небесная твердь нависала в этих краях над самой головой, а местами и попросту падала на равнину. Смельчаки, сбиваясь в обозы, отправлялись в такие места за небесным камнем. В отличие от простого камня, он был плотен и с трудом поддавался обработке. Старший из путешественников был скульптором и многое мог рассказать о свойствах небесного камня.

В народе болтали, будто бы хребет, ограничивающий Пыльную Равнину, вонзается в небесную твердь, и это – граница мира, за которую нет дороги, но те, кто отправился в путь, знали, что через хребет есть проходы, хотя и не каждому дано их найти. Великий Граничный хребет вовсе не предел, это лишь этап на бесконечном пути. За хребтом расстилаются залитые светом бескрайние равнины. Уже с седловины хребта видно, как великолепна жизнь среди тех просторов, и какие чудовищные опасности она таит. Светлый мир честен, он не скрывает ни дурного, ни доброго. Тот, кто сумел подняться на горный хребет, делает выбор: одни уходят к свету, другие возвращаются домой. Никто не скажет, какой выбор правильный; из тех, кто спустился в Светлую долину, назад не пришёл ни один.

Великий искус: подняться над собой, преодолеть величайшую высоту, увидеть небывалое. Ради этого стоит много дней брести сквозь Пыльные равнины, где небо порой смыкается с землёй, штурмовать немыслимо крутой склон, а найдя проход и став на вершине мироздания, сделать выбор: куда идти – к людям или к свету.

Озабоченные малыми делами, никогда не пытаются подняться на хребет. Туда идут лишь неспокойные душой. Уходя, они оставляют дома своё имя, прославленное среди современников. Теперь их звали просто: Скульптор, Композитор, Певец, Писатель, Художник.

Снискавшие славу, привыкшие к поклонению, они бросили всё это в прошлой жизни, взвалили на спину тяжёлый груз, без которого не пройти Пыльные равнины и не подняться на Граничный хребет, и теперь шли, оглядываясь лишь для того, чтобы убедиться, нет ли поблизости безмозглого, но опасного циркмора.

Горный хребет застилал уже половину смутного горизонта. Впереди не было вершин и перевалов, высота повсюду оказывалась примерно одинаковой, хотя местами горы упирались в небесный свод, исключая всякую возможность прохода. Не было и предгорьев, ничто не предвещало, что путники подходят к горной цепи. Просто земля вставала дыбом, равнина превращалась в гору, стеной перегораживающую путь. Ни дома, ни на Пыльных равнинах не встречалось ничего, способного сравниться с этой громадой. Никакие навыки прежней жизни не могли помочь в восхождении, ничто, кроме смутных рассказов тех, кто поднимался на вершину, а потом вернулся в родные места.

Заключительный переход по равнине принёс неожиданную находку. Не камень, не валун, а огромнейшая скала возвышалась над плоской равниной едва не на десять человеческих ростов. На Пыльных равнинах не бывает ветров, но всё же, барханы пыли и бесплодного праха окружали её, так что оставалось только гадать, насколько каменная громада уходит вглубь земли.

Первым странного образования достиг Композитор. Он ударил концом палки и вместо привычного тупого удара услышал звонкое цоканье, какое бывает лишь при соударении твёрдых предметов.

— Что это?

Подошли остальные путешественники. Каждый стучал по звонкой поверхности, прислушиваясь к чистому звуку, неожиданному для здешних мест, где всё приглушено слоем пыли. Последним к удивительной скале добрался Скульптор. Огладил поверхность ладонями, уверенно произнёс:

— Небесный камень.

— Откуда он здесь? – спросил кто-то.

— С неба, откуда же ещё.

— Разве бывает такое огромное?..

— Небо – больше.

Скульптор достал молот, с которым не расстался даже в походе, примерился и одним ударом сбил небольшой выступ скалы. Под слоем патины все увидели светлую изломистую поверхность небесного камня.

— В жизни не видал такого монолита.

— Но ведь то, что привозится в города, вырубают прямо из неба…

— Таких громад никто вырубать не умеет. Падая, она попросту раздавит рабочих.

— А небо не упадёт? – с опаской спросил Певец. – Это же страшно подумать, какие громады с него валятся. — Могло бы упасть, давно бы упало.

Писатель наклонился, поднял отколотый кусок, спрятал в котомку.

— Вернусь домой, закажу собственный бюст в одну сотую натуральной величины. Замечательный образ – он как нельзя лучше показывает соотношение между творцом и его прижизненным признанием.

Ответом было неловкое молчание. Впервые кто-то из путешественников ясно произнёс, куда он собирается, после того, как поднимется на хребет. Правда, ещё не поздно передумать. Передумать можно даже в самый последний миг, стоя на гребне. И всё же, слово произнесено.

— Что вылупились? – сердито проворчал Писатель. – Да, после восхождения, если удастся покорить высоту, я собираюсь вернуться назад. Пусть в обители света всё чудесно и замечательно, но это не для меня. Я – ничто без моих читателей, а они остались там.

— Как знаете, — то ли соглашаясь, то ли возражая, произнёс Певец. Почему-то он перешёл на «вы», хотя до этого всем тыкал. – Моя публика, фанаты и просто любители, тоже остались там, но вздыхать о них я не собираюсь. Уж я-то знаю, как собираются толпы на стадионах. Мощная техника, мощная реклама, искусный разогрев толпы – какое отношение это имеет к творчеству?

Больше не высказался никто, путешественники в молчании принялись разбивать лагерь. После сказанного, говорить на отвлечённые темы казалось кощунством.

С утра стали готовиться к восхождению. Прежде всего, устроили схрон, где путешественниов, кто с вершины повернёт к дому, будет ожидать кое-что из снаряжения, а также запасы воды и пищи. Выбравшие путь к свету дальше пойдут налегке, рассчитывая на слепую удачу. Всё равно, втащить на гору сколько-нибудь приличный груз они не могли.

Место для схрона выбрали на скале, где на не слишком большой высоте нашлась удобная выбоина. Вряд ли хоть один циркмор, окажись он поблизости, полезет штурмовать небесный камень, так что риск потерять припасы сводился к минимуму.

А когда начали распределять по вещевым мешкам то, что потребуется при восхождении, Скульптор – самый пожилой и самый заслуженный из всего отряда, негромко сказал:

— На меня не рассчитывайте. Я наверх не пойду. Буду ждать вас здесь, покараулю запасы. Поползаю по скале, молотком постучу. Ни у кого никогда не было столько небесного камня враз; было бы обидно отказываться от этакого богатства. Если через неделю никто из вас не появится, я заберу свою долю воды и потихоньку пойду к дому. А на перевале мне делать нечего.

Отговаривать никто не пытался. В таких вопросах каждый решает за себя, чужие советы излишни. Перераспределили груз и пошли, провожаемые размеренными как метроном ударами молотка. И лишь когда оставшийся уже ничего не мог слышать, Писатель негромко пробормотал, обращаясь даже не к спутникам, а к самому себе:

— Монументализм это не творческая манера. Это – диагноз.

К полудню достигли хребта и после недолгого отдыха начали восхождение.

Удивительная штука граничный хребет! На пути внезапно выросла стена, перегородившая всякую дорогу. Она делила вселенную на две части, и узнать, что там, в царстве света, можно, только поднявшись на хребет.

Стена не была совершенно отвесной, тем более, не была гладкой, так что всякий участок удавалось без особого труда преодолеть. Трудность состояла в бесконечной протяжённость этого пути. Остановиться, передохнуть, расслабиться здесь было практически негде. Взялся ползти наверх – ползи.

Порода, из которой сложен Граничный хребет, особая. Она достаточно рыхлая и залегает горизонтальными пластами. В ней нет ничего от звонкой твёрдости небесного камня. И эта никчемушная ерунда, собравшись в громадном количестве, закрывает путь в неведомое, к свету. Впрочем, большинство о том и не подозревает, только творческому человеку открыта истина.

Шли парами: Художник с Певцом, Писатель с Композитором. Никто из четверых прежде не занимался альпинизмом, так что наличие связки никому не могло помочь. Шли по наитию, не зная, правильно ли делают. Металлические крючья, которых было немного, старались беречь и вбивали их только в самых крутых местах.

Первый из связки лез налегке, покуда второй, распялившись на стене, держал оба вещмешка. Затем наверх поднималось барахлишко и, наконец, следом карабкался тот, кто прежде держал мешки. Друг друга путники не страховали, понимая, что всё равно не удержат и всего лишь сорвутся в пропасть не поодиночке, а вдвоём.

По рассказам вернувшихся восхождение должно было занять два дня, если не делать лишних остановок и забыть про усталость. Хотя, как про неё забудешь, если она рядом с тобой, вливается в мышцы, отвыкшие от физического труда, притупляет зрение, заставляет дрожать ноги, ищущие опору…

Встретив трещину, куда смогли забиться все четверо, устроили недолгий привал.

Казалось бы, с высоты, на которую они успели подняться, должен открываться величественный вид, но там не было ничего, кроме непроглядного сумрака. Есть такое состояние мира, которое хуже полной темноты. В чернильной тьме изначально невозможно ничего увидеть, и человек поневоле напрягает уцелевшие чувства: принюхивается, прислушивается, пробует воздух на вкус. И что-то о мире узнаёт. Сумрак безжалостней, в нём пасует даже осязание. То, что открылось в сумраке – всегда обман и помрачение чувств.

— Не могу представить, что откроется за перевалом, — произнёс Писатель. – Легко сказать: «свет», — и совершенно невозможно представить его. И тем более, рассказать тем, кто его не видел. Для того, кто жизнь прожил в полумраке, — свет, это четыре мёртвых буквы. Потому, наверное, люди, не чуждые творчества, поднимаются на Граничный хребет, чтобы увидеть свет хотя бы издали.

— А потом, — желчно произнёс Композитор, — народ ходит на выставки живописцев, тех, кто вернулся отсюда, и не видит разницы между полотнами намалёванными до восхождения, и после… меня это тоже касается; семь нот – есть семь нот, новых не прибудет. Разве что у нашего сладкозвучного друга отыщется небывалый спонсор, который осчастливит его навороченными усилителями и сверхъестественным контрактом. Тут всё понятно, недаром господин монументалист остался внизу, обтёсывать упавшую скалу. А остальные трое, и я в том числе, куда и чего ради попёрлись? Нам-то какого рожна взыскалось? Публику обмануть не трудно, но себя-то не обманешь.

— Это, как раз, проще всего, — не оборачиваясь, заметил Писатель.

Художник, молчавший, словно не его полотна только что назвали намалёванными, поднял руку и, указав в размытую серость, спросил:

— Что это?

Вопрос можно было бы счесть риторическим, чем-то вроде брошенного в никуда довода, но Певец, невольно проследивший за указующим пальцем, громко ойкнул и вжался в трещину, сразу показавшуюся очень ненадёжным укрытием.

— Оно, что, идёт сюда?

Теперь уже все четверо вглядывались в мутную даль, стараясь рассмотреть то, что заметил изощрённый взгляд Художника. И вот там, где только что нельзя было ничего различить, обозначились контуры прежде не видимого зверя. Встреченное чудовище не было слишком громадным, циркморы, ползавшие по равнине, в большинстве превосходили его размерами, но это с непостижимой лёгкостью не ползло, а бежало по вертикальной стене. Порой оно замирало, почти слившись с поверхностью, но тут же возобновляло кружение, мгновенно преодолевая обрывы, на которые у людей ушло бы не меньше часа.

Люди заворожено молчали и лишь дружно выдохнули, когда невиданное создание вдруг распахнуло бахромчатые крылья и ринулось в воздух, покинув горный хребет в самом отвесном месте.

— Дракон! – сдавленно выкрикнул кто-то. – Это дракон!

Чудовище в полной тишине исполняло свой хаотический танец.

— Оно ищет нас… — задушено произнёс Певец. – Я знаю, оно ждёт здесь, чтобы не допустить нас туда… Оно пришло за нами!

— Делать ему больше нечего, — презрительно оттопырив губу, произнёс Композитор. – Обычный циркмор, только крылатый. И разума в нём не больше, чем в турецком барабане. Подъём, хватит рассиживаться. До темноты надо сделать ещё несколько переходов, иначе мы не уложимся в два дня.

— Вы что, собираетесь подниматься на виду у этого?

— Именно это я и собираюсь делать. Чудовище слишком большое, чтобы питаться людьми, которые забредают сюда раз в пять лет. Так что, вперёд – и с песнями!

Композитор и Писатель поднялись одновременно, принялись навьючивать на спины мешки. К тому месту, где начинается подъём, можно дойти за минуту, но рюкзак по обрыву как авоську в руке не потащишь. Художник ещё несколько секунд вглядывался в расстилающуюся муть, потом пробормотал:

— Я бы его наросовал: бледный дракон блёклого мира… — затем тоже принялся собиратьбся.

Последним поднялся Певец. Губы его тряслись, а быть может, он просто шептал суеверные заговоры. Дракон продолжал метаться в воздухе, стремительно и беззвучно.

К тому моменту, когда сгустилась абсолютная ночная тьма, они достигли ещё одной трещины, почти пещеры, где с лёгкостью могли разместиться не четыре, а сорок человек. Как привыкли за последние дни, посухомятничали из небогатых запасов, запили глотком воды и улеглись спать. Дежурного не назначали, всё равно, случись что непредвиденное – бежать некуда.

Утром отошли по расщелине вбок, где не пришлось бы преодолевать участок с отрицательным дифферентом. На минуту остановились, оценивая предстоящий путь.

— Назад будет идти тяжелее, — резюмировал Писатель. – Спуск всегда сложней подъёма.

— Мне здесь ходить больше не придётся, — зло ответил Певец. – А тот склон, говорят, более пологий. И плевать, что ждёт по ту сторону хребта. Хуже, чем здесь, всяко дело, не будет.

— Выбирать тебе, — согласился Писатель. – Но сейчас нам всем нужно успеть за день подняться на хребет. Иначе, не хватит ни продуктов, ни воды.

— Реалист… — пробормотал Певец, но громко ничего не возразил.

Художник с Композитором остались внизу при мешках, а Писатель и Певец первыми полезли на обрыв. Сильно выщербленная стена представляла немало возможностей зацепиться, хотя ничего подобного той расщелине, в которой они ночевали, на ближайших сотнях метров не предвиделось.

Поднявшись метров на двадцать, Писатель закрепился на стене и принялся стравливать верёвку, чтобы поднимать рюкзаки. Такой же удобный выступ был и у Певца, но тот, не желая останавливаться на одном уровне с Писателем, обогнул его и полез дальше.

Никто не понял, в какое мгновение нога Певца сорвалась с уступа. Он повис на руках, отчаянно скребя ногами по гладкой поверхности, а затем, с диким криком, полетел вниз. Кажется, он пытался зацепиться за выступы стены, а быть может, его просто ударяло о них. Мимо расщелины, где замерли в ужасе двое его товарищей, он пролетел бессмысленным сгустком вопля, чуть ниже его с силой ударило о выпирающий гребень, крик пресёкся, а через несколько секунд пятно летящего тела скрылось в утренней дымке.

Вернулась тишина, какая бывает только вблизи Пыльных равнин.

— Спускаться надо, — неуверенно произнёс Художник. – Искать. Может, он ещё жив.

— Какое – жив! Весь обрыв в крови. Пока он до низу долетит, его в кашу изотрёт, — жёстко произнёс Композитор. Помолчал и добавил, словно эпитафией припечатал: — Это было его лучшее выступление. Никогда бы не подумал, что он способен на звук такой силы. И ведь без фонограммы…

Сверху послышался шорох. Писатель, кое-как закрепившийся на высоте, спускал верёвку, готовясь в одиночку поднимать багаж всех четверых, в том числе и погибшего.

* * *

Потрясённые они стояли на высшей точке Граничного хребта. Именно здесь каждому предстояло сделать выбор и решить, куда он пойдёт. Но пока оставалось несколько минут, когда можно просто стоять и смотреть.

Сзади в мутной тьме пропадал пройденный путь. Лишь отсюда можно было видеть, насколько день там не отличается от ночи и как безнадёжно тесны пройденные ими пространства. Здесь небо не нависало над головой, а вздымалось на высоту, о какой прежде не приходилось и мечтать, ибо действительность превзошла самые смелые мечты. Внизу, под пологим склоном расстилались пространства, по сравнению с которыми безбрежность Пыльной равнины – не более, чем один шаг. И всё, что находилось впереди, было залито светом: настоящим, чистым, беспримесным. Увидавший этот свет, понимал: всё, что приходилось видеть прежде, — не более, чем полумрак, перемежающийся ночной тьмой.

Свет может не только манить, он может и пугать, и даже попросту убить. Свет беспощаден, он не знает щадящих градаций полумрака.

Стоя на вершине перед лицом судьбы, нужно было решать: нужен ли ты там и сможешь ли там жить. Возможно то, что обитает в потоках света, раздавит тебя, едва ты спустишься вниз. Не трудно спастись от слепого циркмора, но когда он станет зрячим, судьба твоя может решиться в одно мгновение.

Но главное, что твой талант, твой гений, сможет противопоставить огромности светлой жизни, и что ты принесёшь людям, если повернёшь назад?

Впрочем, всё это будет потом, когда поневоле придётся сделать шаг вниз в ту или иную сторону. А пока для троих, стоящих на высоте, длится миг торжества. Они поднялись над миром, над судьбой, над приземлённой обыденностью. И неважно, куда через минуту направится каждый из них: сквозь пыльную щель под стеной в полумрак подполья или в сияющую безбрежность комнаты, но минута торжества навеки останется с ними, и никто не сможет сказать, что эти трое в своём творчестве и жизни ни разу не поднимались выше плинтуса.

Content

Восхождение