Павел Астахов

Шпион

Часть I

Администратор

Порою очень сложно отличить подвиг разведчика от подлости шпиона.

Отель

Отель «Метрополитен» в самом центре Москвы всегда славился высоким уровнем обслуживания, просторными номерами с красивыми видами на Красную площадь и Лубянку. Разумеется, такая близость не могла не сказаться на тайной жизни отеля и его сотрудников. Абсолютное большинство из них даже в постперестроечные девяностые годы по-прежнему являлись тайными осведомителями отечественных спецслужб. Поэтому полковник Юрий Максимович Соломин вошел в кабинет главного администратора без стука.

— Добрый день, Яков Борисович!

Сидевший за массивным столом седой курчавый пожилой еврей заулыбался и резво вскочил из-за стола:

— Здгавствуйте, здгавствуйте! Точнее, добгый вечег, Югий Максимович!

— Почему «вечер», господин Финкель? — Соломин исподлобья оглядел безупречный смокинг Вечного администратора.

Тот, видя, что его рабочий костюм оценен чекистом по достоинству, улыбнулся широкой подкупающей улыбкой, а затем сделал наивное лицо и развел руками:

— Дело в том, многоуважаемый Югий Максимович, что мой папа, дай бог ему здоговья, всю жизнь жил на одной лестничной клетке с вашим коллегой товагищем Чебгиковым, светлая ему память!

Соломин знал, что рассказ затянется, а поэтому присел в кресло и одобрительно кивнул стоящему перед ним администратору. Ему торопиться было некуда.

— Так вот, каждое утго возле лифта они здоговались. Товагищ Чебгиков говогил: «Добгое утго, Богис Соломонович!», а папа отвечал: «Добгый вечег, уважаемый Виктог Михайлович!» И так много лет подгяд.

— Забавно. И в чем же секгет? — слегка передразнил собеседника Соломин.

— А секгета никакого нет! — развел руками администратор. — Пгосто однажды Виктог Михайлович был не в настгоении и гассегдился на папу. Он гезко остановил его на полуслове и спгашивает: «Что такое? Богис Соломонович! Почему вы каждое утго желаете мне добгого вечега? Или я уже совсем так плохо выгляжу, что вы боитесь не увидеть меня вечегом?»

— А что же папа?

— А папа сделал стгашные глаза. Он замахал гуками и воскликнул: «Ни-ни, догогой Виктог Михайлович! Дай бог вам долгих лет жизни и благополучия! Я так отвечаю, потому что пги встгече с вами у меня сгазу темнеет в глазах!»

Соломин рассмеялся, а рассказчик, видя, что угодил, снова развел руками и поклонился как заправский артист или скорее конферансье.

— Вот так-то, Югий Максимович.

Соломин перестал смеяться, и администратор Финкель понял сигнал правильно:

— И чем может быть полезен стагый больной евгей вашему всесильному ведомству?

— Как всегда, Яков Борисович. Меня интересуют кое-какие ваши гости. Вот списочек.

Соломин протянул бумагу в четверть листа обычного формата. На ней значились шесть имен и номера комнат. Три на третьем этаже и три на пятом. Яков Борисович читал, шевеля губами:

— Джон Доу, пгедставитель концегна «Шевгон». Майкл Китон, киноактег. Синди Джеффегсон, «Вгачи за миг на Земле». Дэвид Кудгофф, пгофессог, Лондонский Коголевский унивегситет. Хиго Фуюдзуки, концегн «Митсубиси». И Ив Бонне, налоговый адвокат. Да-а-а. Набогчик интегнациональный. Что же надо сделать с сей компанией гостей нашего отеля?

Соломин улыбнулся краем рта:

— Абсолютно ничего. Специалисты Мосводоканала через пять минут подойдут к вам и быстренько проверят, как работает водопровод и канализация у этих уважаемых гостей столицы. По лучшим законам гостеприимства.

Чекист пытливо посмотрел на продолжавшего стоять в легком полунаклоне с листком бумаги в руках администратора:

— Мы ведь должны заботиться о высоком стандарте обслуживания. Не так ли, Яков Борисович?

— Конечно, конечно! — замахал руками Финкель и тут же умело подыграл: — Инспекция — значит, инспекция. Мы обязаны пгедоставлять возможность гогодским службам пговегять испгавность систем жизнеобеспечения и водоснабжения.

— Вот и пгекгасно! — снова передразнил его Соломин, потянулся, хрустнул суставами тренированного тела и прислушался. — А вот и специалисты прибыли, Яков Борисович.

Он поднялся и открыл дверь. На пороге стояли трое абсолютно безликих и, казалось, одинаковых мужчин в спецодежде голубого цвета с одинаковыми чемоданчиками в руках и одинаковыми сумками через плечо.

— Проходите, товарищи! — Юрий Максимович сделал приглашающий жест, и кабинет сразу же стал тесноват для трех пусть и некрупных специалистов с их багажом. Яков Борисович поспешил навстречу:

— Пгоходите, пгоходите. Хотя, если вы тогопитесь, мы можем отпгавиться по местам. Сейчас я дам вам надежного сотгудника с мастег-ключом. — Он нажал кнопку селектора и, не дожидаясь ответа секретаря, выпалил: — Магия, позови мне Сашу, только быстго!

Провал

Полковник Юрий Максимович Соломин, профессиональный разведчик, старался делать свою новую работу тщательно, но отстраненно и безразлично. Хотя разница с тем, что он делал буквально пару лет назад, была слишком велика.

Соломин не так давно вернулся из заграничной командировки — очень долгой… длиною во всю прошедшую с момента его выпуска из разведшколы жизнь. И обстоятельства своего возвращения из Великобритании он помнил превосходно.

Сначала посол покрылся багровыми пятнами — от кончика подбородка до макушки. Кровь приливала и приливала к его глазам, щекам, шее, а затем он взревел как иерихонская труба и ревел так тридцать восемь минут:

— Позор! Позор на всю страну! Нет! На весь мир! Что скажет министр?! Так вас растак! Как вы могли?! Подставили! Продали! С потрохами! Продали…

Он схватил себя за узел галстука, рванул его в сторону и хрипло, словно индийский слон в сезон засухи, выдохнул:

— Э-э-эх!!! Теперь в лучшем случае быстрая и незаметная отставка… А в худшем…

Соломин и Полина молчали. Они не находили разумных объяснений тому, как девушка оказалась в злачном местечке именно в момент облавы на тамошних наркодельцов, — в этом районе Лондона и днем-то было опасно появляться. Еще сложнее было объяснить, почему при ней были обнаружены приспособления для употребления «дури». Ну а засветившийся вместе с ней полковник помалкивал.

Соломин давно снимал в этой части города маленькую холостяцкую квартирку — якобы для встреч с особо ценными агентами. И никто не знал, что со своими информаторами он предпочитал встречаться в людных местах и обмениваться информацией на ходу, а самым ценным «агентом», часто и подолгу остававшимся в квартире вместе с арендатором, была его стройная и белокурая помощница Полина.

— Юрий Максимович, — посол растянул узел галстука и теперь переливался, как созревшая малина. — Я прошу вас принять срочные меры. Как-то разберитесь, чтоб, ну, не было ненужных последствий… Вы меня понимаете?

Посол жалобно посмотрел на Соломина. Официально тот, конечно же, был всего лишь советником по вопросам культуры, но неофициально… неофициально Юрий Максимович мог очень многое…

Соломин послу сочувствовал. Ведь придется докладывать министру, а тот — не то что прежние мямли, всплывшие сначала на перестроечной, а затем на приватизационной волнах. Этот, отсидевший десяток лет в ООН, не спустит подобных просчетов.

— Идите… — не глядя на подчиненных, махнул рукой посол.

Соломин потянул за руку свою пассию, и они выскочили из кабинета. Ему не хотелось объясняться с любовницей, а потому он просто проводил ее до секретарской, слегка приобнял и строго посмотрел в полные слез и отчаяния глаза:

— Полинка, не кукситься! Собирай вещи, спокойно езжай в Москву. Ничего страшного. Посидишь пару лет в МИДе, а потом что-нибудь придумаем. Поняла?

— Угу, — только и смогла выдавить всхлипывающая помощница.

— Ну-ну! Не отчаиваться! Мы им ответим симметрично. Мало не покажется! — погрозил он куда-то в пустоту кулаком, наклонился к девушке, коснулся губами мокрой от слез щеки, подтолкнул в комнату и быстро ушел.

Юрий Максимович не любил расставаний и старался избегать подобных сцен. Еще больше не любил он женских слез, но, главное, у него были дела поважнее. Уже во время яростного монолога посла, получившего требование английского МИДа о выдворении сотрудницы, попавшей в сети агентства по борьбе с наркотиками, Соломин ломал голову, кто мог их выследить и так жестоко и умело подставить. Никаких зацепок не находилось.

«Если посол успел доложить в Москву, — напряженно думал он, — а, судя по его искренней тираде, так и случилось, придется паковать чемоданы…»

Ужаснее всего было то, что официально оформленная конспиративная квартира, гордость резидента Соломина, была провалена абсолютно бездарно. Полицейские взломали дверь, обыскали помещение, а потом еще и опечатали. Нет, сам Соломин в облаву не попал, а номинальным арендатором числился некий Т. Уолш, следы коего терялись в доках далекого ирландского городишки Корк. Но вся сумма слишком унизительных для профессионала обстоятельств работала против него.

Соломин воспользовался экстренным каналом связи, уже через двадцать минут отправил шифрограмму в Центр, и… все-таки опоздал. Реакция начальства была незамедлительной, выводы — серьезными, а наказание — быстрым и несоразмерно «преступлению» жестоким: возвращение на родину.

— Нашли крайнего… — выдавил Соломин и отвернулся к окну, так чтобы администратор-еврей не видел его лица.

Здесь, в Москве, его ждало все, от чего он был избавлен в Лондоне: мизерный оклад, вечно подчиненное положение и необходимость потрошить чужое белье в номерах вместо интеллектуальной работы.

Бенни Хилл

Ти Джей просмотрел свежие, только что пришедшие из Москвы документы, откинулся в кресле и блаженно прикрыл глаза; ему, основному творцу идущей к завершению операции «Доклад», было о чем подумать.

Корни операции уходили в далекие 90-е годы, когда заместитель президента столичного университета профессор Кудрофф пригласил в Британию представительную делегацию московских ученых. Для ведущих нищенское существование русских такая поездка давала возможность не столько обменяться научными достижениями, сколько подзаработать сотню-другую долларов да сэкономить на командировочных.

Ведущие ученые великой страны отработали технологию до совершенства — еще со времен редчайших советских поездок в Венгрию и Болгарию. Дневной паек ученого, измерявшийся двадцатью двумя долларами США, заменялся тремя банками бычков (или кильки) в томате, килограммом сушек (или сухарей), пачкой индийского (или грузинского) чая, десятью кусками сахара типа «рафинад» и плавлеными сырками «Дружба», «Волна» или «Янтарь» — по потребностям. Можно было также захватить пару бутылок водки и обменять ее прямо в гостинице у консьержа на десять долларов по курсу лева, кроны или динара.

Понятно, что, когда профессор Кудрофф озвучил предложение столичного Королевского университета регулярно приглашать коллег из России в Лондон, русские его приняли «на ура». Неделя ушла на скандальное профсоюзное собрание, созванное не попавшими в список отъезжающих представителями кафедры жидких металлов. Еще две недели на срочное оформление паспортов и виз. Однако к концу месяца девять сотрудников Института киберфизики высаживались в аэропорту Хитроу.

Ти Джей тихо рассмеялся. Среди этих девятерых только трое были реальными учеными. Все остальные занимали совсем иные посты: заместитель ректора по хозяйственным вопросам, начальник отдела технического и материального обеспечения, проректор по учебным вопросам и прочие незаменимые «физики». Встречавший русскую делегацию Кудрофф буквально схватился за голову, когда первый же сошедший на британскую землю «ученый» попросил срочно рассказать, где можно купить «импортную сантехнику» и «фирменную видеоаппаратуру». И чутко курирующий процесс «сотрудничества» Томми немедленно подбодрил отчаявшегося профессора.

— Сэр, отличная работа! — похлопал он Дэвида по плечу, едва прилетевшие из Москвы гости собрались в специально отряженном автобусе.

— Вы это серьезно, Томас? — вице-президент не верил своим ушам.

— Абсолютно, — кивнул Ти Джей. — Как минимум двое из прибывших представляют для нас интерес.

— Уфф! — выдохнул Кудрофф, схватил Ти Джея за руку и что было сил затряс. — Вы меня воскрешаете, Томми.

— Ну-ну. Не стоит благодарностей, — высвободил Ти Джей руку, — общее дело делаем, Дэвид.

Он оглядел рассевшихся в автобусе делегатов и наклонился к ученому:

— Дэвид, я буду вам искренне признателен, если вы отправите всех желающих закупать унитазы и телевизоры в самый дальний молл. Например, «Милтон Кейнс». Там и цены пониже, и народу побольше…

— Как скажете. Только я не понимаю… — начал Кудрофф.

Томми поморщился и прервал его:

— Вам и необязательно это понимать, Дэвид! Мне нужны вон те двое, — кивнул он в сторону степенного высокого старика с грузинским профилем и львиной гривой. Второй, лысый толстячок, с растерянным видом что-то чертил на запотевшем окне автобуса.

— А? Вы имеете в виду профессора Бадри Шенгилия и декана Николая Смирнова?

— Да-да. Особенно вон тот, похожий на Бенни Хилла.

— Ха! Действительно! — рассмеялся Кудрофф. — Как я раньше не заметил! Мистер Смирнов и впрямь — вылитый Бенни!

Переволновавшийся Кудрофф смеялся и смеялся, явно представляя уважаемого русского декана в образе известного английского комика, и, лишь поймав ледяной взгляд собеседника, поперхнулся и тут же превратился в слух.

— Насколько я понимаю, именно этот декан имеет право заключить столь необходимый нам договор? — Ти Джей пристально посмотрел в глаза моментально притихшего Дэвида Кудрофф.

Тот закивал и перешел на доверительный полушепот:

— Да-да! Именно он. Мы слегка касались этого вопроса еще в первый и во второй визит в Москву.

— И что же Смирнов?

— Он подтвердил, что имеет право выступать ответственной стороной в договоре.

— А вы продумали, как будет выглядеть такой договор?

— Да-да… Не волнуйтесь. Мы уже все продумали.

Томми сложил руки на груди, глубоко вздохнул и, хищно улыбнувшись уголками рта, подытожил:

— А я и не волнуюсь. Если вы сорвете операцию… впрочем, вы и сами знаете.

Кудрофф шумно глотнул, и Ти Джей, понимая, что с этим «ботаником» лучше не перегибать палку, дабы не наделал глупостей с перепуга, улыбнулся обычной, «человеческой» улыбкой и протянул руку:

— Я уверен, что все обойдется без проблем. Вы опытный, проверенный партнер. Нам есть чем гордиться и есть что терять. Мы, в конце концов, работаем для Ее блага, — Ти Джей чуть вытянул из кармана двадцатку фунтов и тут же убрал обратно.

Как любой британский подданный, Дэвид Кудрофф знал, КТО украшает купюру этого номинала. А потому профессор выпучил глаза, тяжело вздохнул и машинально пожал жесткую руку разведчика.

Ти Джей открыл глаза. Задуманная им операция оказалась беспроигрышной: в считаные годы они создали целую систему перекачки информации, не нарушая при этом ни единого закона. Даже просто выйти на профессора Кудрофф можно было, разве что процеживая иностранных гостей России частым бреднем, а уж доказать, что британский ученый-альтруист подрывает обороноспособность столь обожаемой им чужой страны…

— Нет, нереально… — рассмеялся Томми и принялся кропотливо изучать все, что получил из России, — страницу за страницей.

Контракт

К 16.00 осмотр был полностью завершен в пяти комнатах из шести. В шестой находилась женщина-врач. Вместо участия в конференции она дрыхла беспробудным сном, и по стойкому запаху перегара было ясно, что она просто не смогла справиться с джет-легом. Ведь перелет из Мельбурна занял у нее более суток, а разница во времени с Австралией вообще не давала ей шансов провести оставшееся время в Москве плодотворно.

Соломин просматривал сделанные ручным сканером копии документов прямо в кабинете администратора, без особой надежды, правда. По сути, все, что он делал в последнее время, более всего напоминало процеживание бреднем, несмотря на многочисленные наводки друзей. Впрочем, это был единственный путь: кропотливая реставрация связей со всеми, с кем дружил много лет назад, и посильное использование всех, кого можно, чтобы выполнить главную задачу — провернуть два-три громких дела, восстановить доброе имя и снова вырваться отсюда — как можно дальше.

«Специалисты» Мосводоканала делали свою работу быстро и качественно, и Юрий Максимович уже мог оценить хотя бы общий характер документов. Но первым делом он углубился в чтение бумаг из номера некоего Дэвида Кудрофф — именно его настоятельно рекомендовал проверить Боря Черкасов, а своим однокашникам Соломин доверял. И результат был: Соломин сразу же обнаружил искомый контракт о научно-практическом сотрудничестве с российским Институтом киберфизики. Обычная шапка, дежурные слова. Одна сторона, другая сторона. Предмет договора…

— Ну, что ж… вот оно.

По договору российский институт обязался подготовить и передать университету три научных отчета о проведении исследований и практических результатах испытаний сверхскоростных мини-двигателей.

«Значит, мини-двигатели…»

Соломин быстро пробежал глазами весь договор. Срок исполнения — четыре месяца. Два месяца — подготовительный период, затем на каждый отчет по одному месяцу. Последний отчет — результаты практических испытаний специально построенных моделей с использованием мини-двигателей на твердом топливе. Весь опыт полковника Соломина говорил: речь идет о продаже практически готовой мини-ракеты! Собственно, об этом и предупреждал Соломина заместитель ректора по режиму полковник безопасности Борис Черкасов.

«Необходимо идти на доклад к зампреду. Да что там к зампреду?! Лучше сразу записаться к председателю. Старик опытный…»

Юрий Максимович прекрасно понимал, что подобные бумаги наверняка неплохо продуманы с юридической стороны и доказать, что работы с Институтом киберфизики — это самый настоящий шпионаж, будет непросто. Но возможность вернуться на любимую работу с бессрочной командировкой в Лондон стоила сколь угодно больших усилий.

* * *

Когда позвонил Соломин, Черкасов как раз доставал из стола четвертинку.

— Ты был прав, Боря, — без обиняков признал Соломин, — я нашел.

Черкасов ухмыльнулся: он никогда и ничего не говорил попусту, а особенно если это касалось работы.

— Естественно, я прав. И что ты решил?

— К председателю надо идти. Дело серьезное.

Черкасов поморщился:

— Не, Юра, ты так ничего и не понял. Кудрофф сегодня вечером улетает. И улетит он, я тебе голову на отсечение даю, полный информацией, как… как…

В трубке послышался уклончивый смешок.

— Полный-то он полный, но если ты ему все к вывозу подписал, я что сделаю? Лучше скажи, там есть, за что зацепиться? Что-нибудь реально неразрешенное…

Черкасов досадливо крякнул и зубами сорвал с четвертинки мягкую крышку. Насколько он знал, британцы относились к законам весьма трепетно, а потому поймать их на чем-нибудь неразрешенном было почти невозможно. Но и спокойно смотреть, как расхищается и разбазаривается страна, он уже не мог.

— Откуда я знаю, что там у него есть? Я одно знаю: таких надо с поличным брать. Скажем, в аэропорту. У тебя все шансы есть! А победителя по-любому не судят…

Явно раздраженный, Соломин буркнул что-то невнятное и отключился.

Анекдот

Профессор Кудрофф был доволен.

«Вот кто бы мог подумать, что Смирнов так легко пойдет на это? — думал он. — А ведь начиналось-то все с пивной!»

Конечно же, положа руку на сердце, все начиналось не просто с пивной, а с пивной на Ковент-Гарден, а это, как ни крути, место особое. Круглые сутки шумит Ковент-Гарден разношерстной, разномастной и разноязыкой праздной толпой. Любой гость Лондона, если отправится гулять от Пиккадилли в сторону реки, неизбежно забредет в этот уютный и небезопасный район. Он притягивает своими традиционными пабами и разрисованными витринами магазинчиков. На площадках между магазинами происходит нескончаемое веселое представление уличных акробатов, жонглеров, клоунов и гимнастов. Толпа зевак охает от взлетающего на высоту третьего этажа акробата и хохочет от неприличных шуток красноносого юмориста. Здесь легко не только затеряться в пространстве, но и потеряться во времени, не заметив, как день сменился ночью и наступило утро следующего дня. Все работает круглосуточно, а шутки и трюки по мере наступления ночи становятся лишь острее.

Сюда и повел нового русского друга Дэвид Кудрофф. И декан факультета прикладной физики Института кибернетической физики Академии наук Николай Смирнов крутил своей абсолютно круглой головой почти на 360 градусов и изредка восхищенно хлопал в ладоши. Когда очередная едкая шутка была не совсем ясна, он тянул за руку Дэвида и, подбирая слова, переспрашивал, о чем говорил этот уличный артист, больше похожий на спившегося таксиста, нежели на юмориста.

— Просто он рассказал о том, как в лондонский паб, где сидят англичане, один мужик заходит с овечкой, — громко и четко выговаривая слова, пытался объяснить суть анекдота своему русскому коллеге Дэвид.

— Да-да. Это я понял. Только почему овечка? — перебил его Смирнов.

— Ну, как сказать? — пожал плечами вице-президент. — Это анекдот. Просто овечка и овечка.

— А в чем юмор? — не понимал очевидного Смирнов.

— Ну как же? Он же с овечкой зашел внутрь. Осмотрелся и спрашивает…

— А разве у вас можно с овцами заходить в бар? — вытаращил глаза русский.

Кудрофф при всей своей терпеливости едва сдерживался, но стиснул зубы и продолжил объяснение:

— С овечками, конечно же, нельзя. Но это же анекдот! Понимаете? Это, как сказать… Это — преувеличение. Ясно? Ну, вы же не удивляетесь, когда в анекдоте кто-то, например, выпил бочку пива? Ну, так говорят…

Уже не слишком трезвый, а потому чрезмерно самоуверенный, Смирнов прикрыл один глаз и покачал головой:

— Не, бочку выпить человек не может. Я вот однажды, когда был студентом, на спор выпил пятнадцать кружек пива. Ну, по пол-литра. У нас такие кружки, — пояснил он и для убедительности развел руки вверх и вниз, показывая «русский размер» пивного мастерства.

Кудрофф молча слушал, хотя размер русской кружки, отличавшейся от английской пинты почти в два раза, его, если честно, впечатлил.

— То есть я выпил всего семь с половиной литров отличного советского разливного пива, — пояснил Смирнов, — а бочка — это минимум два ведра. Каждое ведро примерно двенадцать литров, то есть двадцать четыре литра пива. И заметьте! — Он торжественно поднял правую руку и ткнул указательным пальцем в темное лондонское небо. — Вовсе не советского пива. А какого-то непонятного вашего. Так что бочку по вашей версии выпить не-воз-мож-но! Наука вас опровергает!

Смирнов удовлетворенно хлопнул в ладоши, и Кудрофф потряс головой, чтобы прогнать наваждение и вспомнить-таки, о чем шла речь.

— Так вот, — вспомнил Кудрофф, — он все же зашел в паб, несмотря на ваши возражения. Встал посреди зала и спрашивает…

— А это было днем или вечером? — вновь влез с вопросом Смирнов.

Дэвид тихонько застонал.

— Какое это имеет значение?

— Э-э-э. Не скажите, — не согласился русский гость, — самое прямое. Если это было вечером, то в угаре никто бы и не заметил ни вашего гостя, ни его овечки. Ее можно было принять за крупного бобтейла или вообще за карлика в шубе. В набитом битком вечернем пабе никто ни на кого и внимания-то не обращает.

Смирнов удовлетворенно улыбнулся и сложил руки на груди — вылитый Наполеон, только лысый.

Дэвид вздохнул и продолжил досказывать анекдот, хотя даже комики уже закончили свое выступление и обошли уличных зрителей со шляпой, в которую полетели медяки и никелированные монетки.

— Это было после полудня, но еще не смеркалось. Подходит?

— Вполне.

— Так вот, этот посетитель с овечкой спрашивает бармена у стойки: «Вы здесь наливаете католикам?»

Смирнов снова оживился:

— Извините! А разве прилично шутить о вопросах вероисповедания? Мне кажется, это задевает чувства некоторых граждан. Не так ли?

И вот тогда Кудрофф растерялся. Он понимал, что такое корректность в вопросах веры, но ведь анекдоты для того и существуют, чтобы высмеивать, и здесь запретных тем быть не может. Ясно, что профессор физики из России о европейских ценностях и слыхом не слыхивал, но вот оспаривать его не стоило. Дэвиду нужно было прежде всего наладить с ним доверительный контакт. На этом особенно настаивал Томас Хоуп.

— Вопросы религии, конечно же, не обсуждаются прилюдно, — терпеливо объяснял он, — но анекдот на то и анекдот. Это же ирония, сарказм. Я знаю, что в Советском Союзе анекдотов было гораздо больше, чем официальных печатных газет. Так?

— Это правда, — вздохнул Смирнов.

А едва Дэвид решил, что можно наконец довести известный своей простотой анекдот об овечке до конца, русский принялся рассказывать, как его отчитали на партсобрании за не к месту рассказанный анекдот про Генсека. Кто-то из собравшихся за общим столом настучал проректору по режиму.

Дэвид ждал четверть часа, полчаса, час, но возможности рассказать русскому финал не представлялось. Там и всего-то было полтора десятка слов: «Бармен отвечает: «Конечно, у нас демократичная страна». А посетитель обрадованно говорит: «Ага. Тогда налейте овечке!»

И все!

Но Смирнов рассказывал и рассказывал, Кудрофф кивал и кивал, в конце концов они стали друзьями, а дело пошло на лад.

«Какое дело провернули! — до сих пор не мог поверить в такую удачу Кудрофф. — Вот это, я понимаю, сделка!»

Карьерист

Соломин бросил трубку на рычаги и уткнулся лицом в ладони. Отыскание фактов шпионажа никогда не было простой задачей, и в ситуации, когда твои погоны прямо зависят от изобличений, приходилось изворачиваться. И понятно, что сильно помогали старые друзья, те, кто уже знал, где искать «рыбные места»…

Ну а на Борю он вышел с месяц назад, едва обнаружил некоего Черкасова в штатном расписании Института киберфизики в качестве замректора по режиму. И конечно же, он позвонил — просто потому, что лишь благодаря таким вот Черкасовым ему и удавалось удерживать новую должность за собой. Институт этот был не простой: помимо открытых факультетов, где шло обучение, там было много закрытых кафедр и даже целый засекреченный факультет.

— Слушаю… — прогудел так хорошо узнаваемый, определенно нетрезвый голос. — Ну? И почему мы молчим?

— Боря… — выдохнул Соломин. — Это все-таки ты…

— Юра? — неуверенно поинтересовался Черкасов.

— Узнал, старый чертяка… — облегченно протянул Соломин.

— Стоп! — оборвал его слишком понятливый Черкасов. — Только не говори, что тебе нужна моя помощь.

— Именно так, — рассмеялся Соломин.

В трубке повисла тишина. Черкасов знал о карьере Соломина не многое, но уж то, что Юра устроен в жизни гораздо лучше его, понимал. Разница между ними была видна уже тогда, недаром Соломин пятнадцать лет не звонил. И все-таки однокашник по «Вышке» определенно не шутил.

— Ты где сейчас? — осторожно поинтересовался Борис. — Можешь говорить?

— Увы, могу, — горько усмехнулся Соломин. — В Москве я, Боря, в ср…й, грязной, нищей Москве.

— Врешь, — не поверил однокашник. — Выперли, что ли?

Это был самый болезненный момент, кому бы он ни позвонил, и этот момент приходилось преодолевать.

— Да, выперли, — сказал он все, как есть, — кончилась моя война «малой кровью, на земле врага»… теперь вот изобличаю происки противника на родной земле. Кстати, как там у тебя? Братская помощь не нужна? А то… я бы оказал — разумеется, по настойчивой просьбе с твоей стороны…

Понятливый Черкасов покачал головой:

— Ты, Юра, на наш НИИ рот не разевай. У нашего академика наверху схвачено все.

— Так уж и все, — усмехнулся Соломин.

Уж он-то знал, что ни один штатский не может «схватить все» — просто потому, что «все схвачено» совсем в другом месте. И вдруг его поразила простая, но крайне важная мысль: он не учел нового статуса своего однокашника. Тот, прежний, Черкасов отдал бы все, чтобы помочь Родине изобличить шпиона: создал бы себе агентов среди штатных работников, нашел бы подходцы к объектам и спустя какое-то время отдал бы Юре всех — сверху донизу. На блюдечке с голубой каемочкой. А вот новый…

Этот новый Черкасов определенно познал безденежье, бесперспективность и, похоже, затяжной алкоголизм. Более того, если Соломин — бдительный герой, это могло означать, что его бывший однокашник Черкасов, напротив, — бездельник и растяпа, под носом у себя прозевавший целое шпионское дело. Так что большой вопрос, на чью сторону он встанет прямо сейчас.

— Ты не переживай, — подал голос Черкасов, — я своим принципам не изменил. Мне самому эти… козлы надоели до чертиков. Особенно еврей один… Короче, расскажу все, но, сам понимаешь, не по этому телефону.

Соломин тогда с облегчением вздохнул. Иметь Черкасова в союзниках было совсем не то, что иметь того же Черкасова в противниках. И все-таки многого бывший однокашник просто не понимал. Он явно полагал, что все вокруг только и делают, что распродают Родину, а на баррикадах по защите Отечества остался он один. Потому вечно нетрезвый Черкасов совершенно упускал из виду мелкие детали — вроде необходимости соблюдать приличия. Хотя, если честно, Соломина эти лживые приличия тоже достали — по горло!

«Может, и впрямь в аэропорту этого профессора обшмонать? Внаглую! Под каким-нибудь предлогом…»

Полковник Соломин глянул на часы: 16.20. До отправления самолета в Лондон, а значит, и для подготовки операции, еще оставалось время.

Пробка

Длинная вереница грязных, непрерывно гудящих автомашин вот уже третий час пыталась преодолеть развязку на площади Белорусского вокзала. Город задыхался от бесконечных пробок и заторов. Гаишники давным-давно прекратили не только регулировать движение, но и обращать внимание на подобное столпотворение.

На тротуаре в припаркованном автомобиле ДПС два сержанта мрачно курили и лениво позевывали, наблюдая, как молодой человек в модном плаще и начищенных ботинках отчаянно пытается исполнить их работу, безнадежно маша руками и отскакивая от наезжающих частников. Он не сдавался, но затор на перекрестке только увеличивался, а его автомобиль — «Мерседес» с шофером — по-прежнему был зажат грузовиком «бычок» и «шестеркой» с молдавскими номерами. Старший сержант притушил очередной окурок и, открыв дверь, вывалился за борт. Почесал голову и, поглубже нахлобучив шапку, вразвалку двинулся к самозванцу.

— Але! Мужчина! Кто разрешил? Почему нарушаем?

Парень забеспокоился:

— Простите, я очень тороплюсь в Шереметьево, в аэропорт. Самолет. Вы же видите… — он осекся на полуслове.

Очередной автомобиль, прорвавшись сквозь смрад и ругань, чиркнул по дорогому плащу грязным крылом. Но такие мелочи виновато топчущийся на месте «регулировщик» уже не замечал.

— А кто не торопится? — с вызовом спросил гаишник и не глядя ткнул толстым пальцем в гудящую массу. — Все торопятся. Сам видишь, как люди нервничают.

— Я вижу. А вот вы? Вы почему ничего не делаете? — Мужчина тоже нервничал, и голос его уже срывался.

— Я? Я-то как раз делаю! Вот сейчас тебя уберем с перекрестка, а за свое самоуправство ты получишь пятнадцать суток, и будет полный порядок.

Гаишник поднял жезл и угрожающе двинулся на «регулировщика». Мужчина осекся и, задрожав всем телом, отпрыгнул от очередного наезжавшего на него автомобиля, а между ним и надвигающимся сержантом оказалась машина.

Что делать?

«Быть или не быть?» — пронеслось в голове Алека Кантаровича.

Он никогда в жизни не дрался. Его били. В детстве очень часто, а вот он даже не сопротивлялся. Лишь закрывал лицо руками. Так и лежал на земле во дворе, на школьном полу или туалетном кафеле до тех пор, пока мучители не уставали и не теряли к нему всякий интерес. Сейчас ему тоже захотелось закрыть голову руками, упасть в вечную московскую слякоть под лысые колеса какого-нибудь «помидорного рыдвана» и дождаться окончания этого кошмара. Или…

«Убежать?!»

А почему бы и нет? Ведь этот сержант не знает, ни на какой машине он приехал, ни куда движется. Эх, если бы не аэропорт и встреча американской гостьи, он бы даже не сунулся на улицы столицы в такой сумасшедший час. Разделивший милиционера и Кантаровича ржавый «Опель» начал двигаться. Через мгновение красная распаренная рука стража закона сцапает Алека, и карательный механизм будет запущен. Остановить его будет практически невозможно, потому что паровой каток государственного обвинения имеет лишь одну передачу — «полный вперед».

Отчаянно просигналили машины, гаишник отвлекся, и Алек судорожно огляделся, а через мгновение ноги сами понесли его прочь. Он прыгнул еще раз, потом побежал и вскоре уже исчез в чаду и выхлопных клубах продолжавших биться в непримиримой дорожной схватке железных коней москвичей и гостей столицы.

Сержант презрительно сплюнул и на всякий случай дунул в свисток. Сипяще-кряхтящая трель утонула в остервенело заливающихся звуках клаксонов. Гаишник махнул жезлом и, развернувшись, затопал к напарнику, который уже не курил, а лузгал семечки, присланные тещей из Ставрополя. Дежурство подходило к концу. Пробка заткнулась окончательно. Больше никто никуда двинуться не мог.

Милосердие

Алек, не замечая встречных прохожих, брел вдоль забитой автомобилями улицы. Впереди, насколько хватало глаз, простиралась обычная вечерняя московская пробка — часа на два. Горожане возвращались с работы.

— Ну что, Сонечка, — глянул Алек в белое небо, — не встречу я тебя… уж не обессудь. Просто не успею.

О том, что Соня уже вылетела, ему позвонили и сообщили из Штатов этой ночью, и заснуть Алек уже не смог. Нет, Соня была бесконечно далека от Института киберфизики и вообще от мира науки, в коем подбирал свои крохи Алек; она занималась, наверное, самым бесполезным делом на свете — благотворительностью.

«Или все-таки полезным?»

Именно после этого ночного звонка Алек вдруг осознал, сколь многие выгоды может принести благотворительность!

Нет, сорить с трудом заработанными деньгами Алек не собирался. Советский Союз кончился, господа! Попрощайтесь с ним и с халявой — навсегда! Просто Алек вдруг ясно понял, что благотворительные программы — отличное прикрытие. И если распорядиться с умом, то и источник заработка, причем весьма неплохого!

Представьте: бороздите вы просторы Интернета, и вдруг на вас вываливается несколько баннеров с изуродованными болезнями детскими лицами, оторванными ручками-ножками и врожденными пороками. А дальше призыв: «Спасите детей от противопехотных мин! Международный благотворительный фонд собрал уже более ста миллионов долларов и помог 5322 невинным жертвам бомбардировок в Ираке, Афганистане, Сирии. Спасем детей от насилия. Мы, взрослые, ответственны за этих детишек!» Ну и далее в том же духе. Вышибай слезу да собирай по пять долларов. И если правильно поставить рекламу… в общем, здесь американочка Соня Ковалевская была незаменима.

Алек усмехнулся. Он хорошо помнил дядю Пашу Ковалевского, удравшего в Америку много-много лет назад. Он-то удрал, а папаню Алека затаскали по комиссиям и еще долго затем тыкали носом: «Ваш друг Ковалевский предал Родину! Страна дала ему образование, профессию, ученое звание и степень, а он…»

Отец очень переживал, но по-своему даже одобрял бегство Ковалевского. А вот когда Алек попытался совершить похожий трюк, ему не повезло. Алек поежился: в расчете на содействие он, оставшись в Штатах, первым делом кинулся искать Ковалевских: они могли помочь пристроиться на первое время. Но старые телефоны, естественно, были отключены, а новых он так и не разыскал.

— А теперь и я вам понадобился… — мурлыкнул Алек. — Что ж, поможем папкиному другу… поможем.

Он вдруг подумал, что все происходит лучше некуда, и если не спешить на помощь Соне со всех ног, а дать ей время поколбаситься в Москве в одиночку, ткнуться носом пару раз до крови… и лишь затем найти, помочь и разъяснить…

— Шелковая станет, — резюмировал Алек, — и наступит у нас эра милосердия… самый настоящий XXI век…

То, что он только что высказал вслух, Алеку понравилось, и он быстро достал блокнот. Подходящее название для его фонда было где-то рядом. Совсем рядом.

«Милосердие XXI века? Нет, провинциально. Милосердие — XXI век? Уже лучше! «Международный фонд милосердия и помощи XXI век».

Алек быстро записал то, что получилось, и схематически подрисовал эмблему: малыш выпускает голубя на фоне земного шара.

«Круто! — подумал Алек. — Тут даже я расплачусь. И тут же расплачусь!»

Два разных ударения на «а» и на «у» давали два разных, однако тесно связанных друг с другом смысла.

Алек рассмеялся и взмахнул руками, напугав встречную женщину неопределенного возраста. Она посторонилась и пропустила странного типа в замызганном плаще и без головного убора. Тот, странно улыбаясь, прошагал мимо. Теперь, когда Алек твердо решил, что Сонечку встречать не следует, у него обнаружилась масса иных, не менее важных дел.

Звонок

Павел Матвеевич прошел из угла в угол и рухнул в кресло. Соня должна была уже не только прилететь в Москву, но даже встретиться с Алеком Кантаровичем! А она все не звонила и не звонила. Павел Матвеевич прикрыл глаза и невольно погрузился в прошлое. Он помнил каждый миг и каждое ее слово.

— Папа! Ты не можешь мне запретить ехать на родину! Это нарушение моих прав!

Павел Матвеевич слабо улыбнулся. Сонечка обвинила его именно в этом.

— Боже мой! Сонечка! Девочка моя, ты не понимаешь, о чем меня просишь, — пытался объяснить он. — Я бросил все, чтобы ты выросла в другой стране!

— Я и выросла…

В этом Соня была права. С тех пор как ее сразу после третьего класса вывезли в Штаты, прошло пятнадцать лет. И даже сам Павел Матвеевич, профессор математики в Miami State University, не мог не признать, что Сонечка — человек состоявшийся. У нее уже были позади университет и множество самых различных курсов, а в настоящем — здоровый образ жизни и твердое понимание своих жизненных целей. Отчасти поэтому у нее и не было постоянного бойфренда — большинство из молодых людей просто не успевали за ее темпераментом и безнадежно отставали в интеллектуальном, духовном и физическом развитии. Одна беда: Соня твердо решила, что ей необходима Россия.

Павел Матвеевич сопротивлялся этому ее решению долго, но в конце концов уступил и первым делом набрал номер телефона старого друга. В начале XXI века контакт с иностранцем наконец-то перестал быть опасным для россиянина. И первое, что он узнал, дозвонившись до квартиры Кантаровичей, — его друга Савелия Алексеевича уже нет в живых.

Впрочем, это было хотя и горестное, но вполне ожидаемое известие — сверстники Павла Матвеевича уходили один за другим, такой уж возраст. Но сын Кантаровича — Алек, вежливый, умненький мальчик, коего Павел Матвеевич запомнил по регулярным партиям в шахматы, — оказался на месте и готов был помочь.

— Ох, Алек… — вздохнул Павел Матвеевич.

С его точки зрения, Алек был еще слишком молод, чтобы доверить ему свою дочь. Хотя… за прошедшие годы при его талантах Алек мог вырасти до руководителя лаборатории или даже заведовать кафедрой. В новой России как раз такие мальчишки и руководили правительством и даже приватизировали страну. Олигархи — и те, как правило, были рождены спустя двадцать лет после войны. А главное, — Павел Матвеевич это прекрасно помнил, — Алек был очень умный мальчик. Одну из трех партий в шахматы он обязательно выигрывал, невзирая на кандидатский разряд Павла Матвеевича.

— Дорогой Алек, поймите меня правильно, — сразу перешел к главному Павел Матвеевич, — у меня единственная дочь, которая вбила себе в голову, что именно в ней нуждается сегодня Россия. Прошу вас как родного, поговорите с ней. Сориентируйте мою дочь в российской действительности. Подскажите, что и как…

— А что ваша дочь умеет? — заинтересовался молодой Кантарович.

— Она? Она окончила университет в Майами. Математический факультет. Но вместе с этим она больше не по этой части…

— В каком смысле не «по этой части»? — перебил его Алек. — С ней что-то не в порядке?

— Нет-нет! Что вы, Алек! Она в полном порядке. Но она больше увлекается общественной работой, чем профессией. Она член всех возможных общественных организаций и фондов. Спасение каких-то там лесов и снегов. В защиту болот и пустынь и чего-то там еще. Я уж не говорю про детские фонды. Они просто живут у нас в доме. Вот поэтому я и не знаю точно, что ей делать в России. У вас ведь, наверное, даже Красного Креста теперь нет?

Ковалевский умолк, но и Алек долго молчал — видно обдумывал услышанное.

— Ну, Красный Кресту нас имеется. А вот что у нее с визами? С билетами? С жильем? Разрешение на работу надо делать?

Ковалевский растерялся. Нет, он обрадовался, что Алек так быстро перешел к делу, но ни на один вопрос ответить не мог.

— Я и не знаю. Надо ее спросить.

— Давайте так сделаем. У нас время уже под утро клонится. Я вам сейчас дам имейл свой. Пусть ваша Соня мне все напишет, а я ей тут же отвечу. Записывайте.

— Секунду, — он подхватил ручку и клочок бумаги. — Да, я готов.

— Прямо так и пишите. АЛЕК, три семерки, КАНТ. Собака. Мейл. Точка. Ру.

Павел Матвеевич записал малопонятный адрес этого малопонятного Интернета, и его как-то сразу посетили нехорошие предчувствия. Теперь эти предчувствия сбывались — время шло, а Соня так и не звонила.

«Пора Алеку звонить, — понял Павел Матвеевич, — с его стороны так долго молчать — это уже свинство…»

Связной

После восьми вечера Соломину стали поступать доклады.

— Старый в номере… Старый собирается… Старого везут в аэропорт…

И это означало, что главная цель сегодняшнего вечера — профессор Дэвид Кудрофф быстро приближается к своей новой судьбе. А потом поступил сигнал от прослушки.

— Максимыч, — звонил старший смены, — у нас реальный контакт.

— Кто?! С кем?! — судорожно прижал наушники руками Соломин.

— На Кантаровича Штаты вышли…

Соломин присвистнул. Частный предприниматель Алек Кантарович, если верить Черкасову, исполнял функцию важного связующего звена между учеными института и Западом. Однако главные детали этой его функции пока оставались тайной.

— А с кем он говорит, установили? — спросил Соломин.

— Конечно, — отозвался старший смены, — записывайте номер…

Соломин быстро записал длинный ряд цифр, и на его лбу выступил холодный пот. Столь нелюбимый Черкасовым, «примазавшийся» к институту предприниматель разговаривал, судя по телефонному номеру, с до сих пор числящимся во всех особых списках «невозвращенцем» Ковалевским.

— Твою мать… — выдохнул Юрий Максимович. Невозвращенец был из этого же института, то есть знал, чем именно здесь занимаются, досконально. — Можешь меня подключить к разговору?

— Нет проблем, — отозвался старший смены, и в наушниках прозвенел голос Кантаровича. Алек обсуждал с «невозвращенцем» приезд в Москву какого-то третьего лица.

— О ком они говорят? — выдохнул Соломин. — Когда прибывает?

— Некая Соня, — отозвался в наушниках старший смены. — Прибыла сегодня, точнее, около получаса назад.

Соломин устало матюгнулся. Ни идентифицировать эту «некую Соню», ни тем более прицепить к ней наружку он уже не успевал. В отсутствие «железного занавеса» число приезжающих в Россию стало слишком велико, чтобы контролировать всех. А ему еще предстояло обрабатывать в аэропорту профессора Кудрофф.

— Все пишете? — спросил он.

— Естественно, — с чувством собственного достоинства отозвался старший.

Часть II

Соня

Незнакомец

На аэровокзале шумел путешествующий люд. Задерживался самолет из Мадрида, снова отменили из-за вечных забастовок работников «Бритиш» рейс на Лондон, выгружался самолет из Стамбула. Посреди гомонящей многоликой толпы стояла аккуратная рыжая девушка. В меру миниатюрная, в меру рыжая. Симпатичная и растерянная. Смешные меховые сапожки, словно две болонки, обвернулись вокруг ее стройных ножек, короткая курточка-пилот, варежки, пришитые к шарфику, повисли на шее. Этот наряд дополняли лохматая шапка-ушанка и розовая сумка с ноутбуком через плечо. Рядом стоял такой же розовый чемодан. Девушка растерянно оглядывалась по сторонам. Видимо, ее никто не встретил. И только местных «бомбил» она остро интересовала.

— Такси, недорого…

Она отрицательно мотала головой, но они все равно подходили и подходили, и даже на свежем воздухе, когда она решила выйти на улицу, легче не стало. На город спускались сумерки, мороз уже пробирался под короткую курточку и сапожки-собачки, и, возможно, не встреченная никем рыженькая пассажирка так и замерзла бы насмерть в московском аэропорту, если бы не случай. В тот самый момент, когда она уже решила расплакаться от накатившего на нее отчаяния, стремительный молодой человек с портпледом через плечо и портфелем в руках чуть не снес ее вместе с чемоданом.

Он выбежал из здания аэропорта, размахивая портфелем и возбужденно обсуждая что-то по телефону. Засмотревшись в сторону, запнулся о розовый багаж девушки, зацепился портфелем за ремень ее ноутбука и описал ногами нечто вроде основного элемента танца «Ча-ча-ча».

— Приношу свои извинения, если вас потревожил! — Подхватив практически сбитую с ног девушку, озорно посмотрел на нее мужчина и, прежде чем она шевельнула замерзшими губками, добавил: — Я не заметил вашего розового друга на колесиках.

Девушка открыла рот, а он, не дав ответить, подхватил ее чемодан.

— Едем? Простите, не привык бросать симпатичных девушек на произвол судьбы в аэропортах.

Девушка смотрела на него вопросительно и пытливо. Он явно был ей симпатичен, хотя вежливые и воспитанные девушки, выросшие на Западе, всегда добродушно улыбаются всем собеседникам.

— А вы кто? — задала она наивный и глупый вопрос.

Молодой человек улыбнулся:

— Я? Пассажир рейса Париж — Москва. Возвращаюсь из командировки. Спешу домой. А еще хочу спасти вас от мороза и приставучих таксистов. Ах да! Меня зовут Артем. Артем Павлов. — Он коротко поклонился. — Но позвольте и мне узнать, кого я только что чуть не задавил из-за своей неуклюжести. За что еще раз извините!

— А я пассажирка рейса Майами — Цюрих — Москва. — Она печально вздохнула. — Меня никто не встретил, хотя вроде бы ждали. Наверное, я что-то неправильно сообщила. — Девушка пожала плечами. — Со мной всегда так происходит.

Мужчина рассмеялся:

— Значит, вы особенная! Счастливая! А теперь я угадаю, как вас зовут. Хорошо?

— А вы можете? — Девушка широко раскрыла глаза и откинула назад лохматую шапку.

Мужчина сосредоточенно кивнул:

— Это сложно, но я могу. Но только после этого вы мне позволите проводить вас до города и убедиться, что вы не остались ночевать на улице. Договорились?

— Хорошо. Договорились, только вы придумали слишком сложное задание. Мне жаль с вами расставаться так быстро. Вы — забавный.

— Мы не ищем легких путей, — Артем улыбнулся, сдвинул брови и смешно стал вращать глазами в разные стороны. Он умел делать этот трюк с детства и часто пугал им дворовых мальчишек. Но еще больше пугалась бабушка, искренне верившая, что мальчик может остаться таким навсегда.

Девушка прыснула от смеха и прикрыла варежкой ротик.

— Ближе мысли! Ближе мысли! Ага! Вижу. Читаю по буквам. — Павлов ухватил девушку за руку и закрыл глаза. — Мою новую знакомую, огненноволосую, розово-чемоданную, кудряво-сапожковую, лохмато-ушанковую пассажирку, зовут… эС, О, эФ, И, Я. Так?

Павлов открыл глаза и в упор посмотрел на Соню. Та была потрясена.

— Bay! Как это вы сделали?

— Секрет! Ну, что? Правильно?

Девушка так же потрясенно кивнула, и Артем, подхватив чемодан, мягко потянул ее в сторону стоянки. Там скучал оставленный им три дня назад «Ягуар».

— Я, кажется, догадываюсь, как вы это сделали… — остановилась Соня и протянула ему варежку, на которой заботливой бабушкиной рукой было вышито ее имя София.

Павлов рассмеялся:

— А вы сообразительная! Ну, вот мы и пришли. Котенок тут совсем замерз. Давайте погреем. — Он достал ключ и открыл дверцу автомобиля: — Сонечка, я вам предлагаю пять минут постоять со мной снаружи и поболтать. Если хотите, можем покидаться снежками, правда, здесь, в аэропорту, каждый снежок — это скорее коктейль Молотова, бомба, керосиновая шашка. Котенок согреется и пустит нас внутрь. Договорились?

Он помахал ключами. Соня кивнула. Ей вообще не хотелось уезжать куда-то. Приятно было поболтать с этим парнем ни о чем. С ним вообще было как-то легко. Артем присел на водительское кресло, быстро завел машину, поставил обдув печки на значок HI и тут же вылез.

— Расскажете мне, зачем вы решили замерзнуть в Москве, вместо того чтобы лежать на пляже Сауф-Бич или Фишер-Айленд?

— Конечно, расскажу. Я вам теперь обязана!

— Вот и славно! А куда же мы едем?

Вопрос Артема, казалось, застал рыжеволосую Софию врасплох. Она наморщила лобик, потом сконфуженно улыбнулась:

— Если честно, то я не знаю…

Артем сурово покачал головой:

— Так. Ваших друзей, которые вас не встречают, нужно казнить! За головотяпство со взломом. Беспощадно.

София сконфуженно вздохнула, а Павлов вырулил со стоянки, на ходу соображая, куда можно устроить брошенную на произвол судьбы девушку. Можно было бы поселить в квартире родителей…

«Но как к этому отнесется папа?»

Павлов-старший, хотя и предпочитал каждый день ездить на работу из дальнего пригорода, но все же иногда оставался ночевать в московской квартире.

«На худой конец, можно поселить ее в гостинице. Но потянет ли ее бюджет московское гостиничное гостеприимство?»

Артем бросил взгляд на коротенькую курточку Софии, сапожки, смешные рукавички с ее именем и подумал, что прожить ночь в столичном отеле, где ниже трехсот долларов уже и не брали, ей, может быть, и под силу. Но затянись поиск потерявшихся знакомых на двое-трое суток, и пребывание в Москве станет финансовым кошмаром. По крайней мере, для нормального человека…

Досмотр

Соломин прибыл в аэропорт незадолго до профессора Кудрофф. Расставил людей по местам, быстро переговорил с таможней и пограничниками, и когда профессор сдал багаж и встал в очередь на посадку, все было готово.

— Дэвид Кудрофф? — принялась вглядываться симпатичная девушка в переполненный штампами и марками паспорт.

— Да, это я, — улыбнулся профессор.

Девушка растерянно огляделась по сторонам и жестом подозвала парня с детектором в руках.

— Саша, глянь…

Парень глянул в паспорт и озабоченно поднял брови:

— М-да… Зови Николая Петровича…

— Что случилось? — забеспокоился профессор.

— Извините, сэр, — вздохнула девушка, — ваш паспорт, похоже, негодный.

— Как так негодный? — удивился профессор. — Неделю назад был годный, а теперь вдруг стал негодный?

Девушка смущенно развела руками. Подошел Николай Петрович — высокий мужчина с умными внимательными глазами, затем профессору предложили пройти «вот сюда», затем ему начали задавать разные вопросы, а спустя четверть часа полковник Соломин уже наблюдал, как лихо потрошат чемоданы багрового от возмущения профессора.

— Это вам с рук не сойдет, — шипел Дэвид Кудрофф, набирая номер за номером.

— Это ваше? — интересовался пограничник, демонстрируя потрепанный томик или очередной предмет профессорского белья.

«Победителей не судят… — как заклинание, твердил Соломин. — Победителей не судят…»

Он знал: если сейчас обнаружится хотя бы один не отраженный в договоре, а значит, запрещенный к вывозу документ Института киберфизики, он будет на коне. Потому что именно тогда можно будет начать задавать другие вопросы: и по участию в шпионаже профессора Смирнова, и по роли в деле малозаметного частного предпринимателя Алека Кантаровича — в общем, много всяких вопросов…

— Это ваше? — доставал очередной предмет пограничник.

«Ни единой бумажки… — тупо констатировал непреложный факт Соломин, — ни единой!» Брать профессора было не за что.

— Юрий Максимович, вас к телефону, — подошел помощник.

— Кто?

— МИД. Андрей Андреевич…

Соломин поморщился. Он совершенно точно знал, что сейчас произойдет: ему навтыкают, да так, что он будет вздрагивать, вспоминая этот день, еще много-много дней.

Пограничник вытащил последний предмет и приподнял чемодан. Тот был пуст. Совершенно пуст.

— Товарищ полковник, — напомнил о звонке из МИДа помощник.

— Стоп, — выставил руку Соломин, — а где договор?

Шесть часов назад в этом самом чемодане лежал сверхважный для обеих сторон договор с Институтом киберфизики. Теперь не было даже его.

Иммигрант

Алек добрел до проходной Института кибернетической физики уже к началу ночи. Вообще-то, Алек имел привычку приходить на работу в два часа дня. Зато покидал он рабочее место тоже не ранее двух часов пополуночи. Эта привычка у Кантаровича выработалась со времени учебы. Начиная с первого курса, он всегда прогуливал первые пары, пользуясь тем, что отец вел основной предмет — математическую физику, и разговоры на тему посещаемости и успеваемости в деканате заканчивались в пользу Алека.

Впрочем, несмотря на постоянные пропуски и прогулы, он действительно был одним из лучших студентов института. Но вот эти его ночные бдения доставляли ему особое удовольствие потому, что именно в эти часы он чувствовал себя властелином мира. Он царил над спящими президентами, министрами и академиками. Он думал за всех мудрецов, видящих сладкие или тревожные сны. Он строил планы завоевания мира…

— Куда прешься!!! — заорали из окошка авто, и замечтавшийся Алек отскочил.

Из-за шлагбаума одна за другой выезжали машины запоздало окончивших трудовой день сотрудников, и лишь один Алек стремился внутрь. И это не было чьей-то злой волей или приказом начальства; сколько он себя помнил, Алек Савельевич Кантарович сам решал, как ему поступать.

— Да-да, только сам, — пробормотал Алек.

Он вообще всю жизнь старался быть независимым, вот только независимость давали лишь две вещи: власть и деньги, а в Советском Союзе получить власть, не вступая в компартию и не участвуя в общественно-политической жизни государства, было невозможно. То есть варианты, конечно, были. Например, можно было родиться в семье партбосса союзного масштаба или хотя бы войти в его семью на правах зятя.

Алек с юности относился к такому варианту очень серьезно и даже попробовал высчитать, какая из одноклассниц может в итоге привести его к заветным высотам. Он даже пошел на преступление! Втихаря выкрал из учительской журнал, где были записаны все родители одноклассников, и — о ужас! — у большинства одноклассниц отцов либо вовсе не оказалось, либо — в самом лучшем случае — они работали главными инженерами каких-то невнятных «ящиков». Так что самым высокопоставленным среди отцов девочек оказался папа Нади Спиридоновой — парторг автобазы.

Алек сжег журнал в ближайшем скверике. С выгодной женитьбой явно не складывалось. Нет, он все же приударил за Надькой. Она, обделенная вниманием мальчиков по причине высокого роста, готова была на многое, а уж потискаться в лифте или подъезде Алеку перепадало регулярно. Но главных задач — вхождения во власть или сколачивания капитала — это не решало, а Кантарович мечтал стать миллионером, причем настоящим, долларовым.

Алек перепробовал множество способов — вплоть до торговли кассетами, шмотками и даже ворованными на подмосковных складах сигаретами. Конечно, узнай о таких приработках пионера Кантаровича его пионервожатая, он моментально бы лишился и галстука, и учебы. Но он был неглупым мальчиком и выделялся не только тем, что, несмотря на издевательства одноклассников, продолжал дружить с Надей Спиридоновой, но и тем, что учился на пятерки, нормы ГТО сдавал на «отлично», а все общественные нагрузки нес безропотно. Собственно, лишь поэтому, когда в школу приехал участковый со сторожем автобазы опознавать мальчика, который утащил через забор запчасти из вскрытого склада, он не узнал Алека и прошел мимо аккуратно причесанного на прямой пробор пионера в отглаженном школьном костюмчике.

Нет, Алек так и не стал зятем парторга автобазы Спиридонова — Надя осталась одна, забеременела — сразу после выпускного. Ясно, что Алек, как честный человек, взял на себя расходы, то есть заплатил за аборт двадцать пять рублей, и сразу же прямо объявил Наде о разрыве отношений. А затем был физико-технический институт, куда его заставил пойти отец, профессор физики, аспирантура и наконец-то — после бесчисленных проверок и согласований — поездка по обмену в США. Там Алек и остался.

Времена настали новые, и никто не стал заводить дел, рвать волосы и требовать наказания для сбежавшего аспиранта. В Америке же Алек окончательно убедился, что все самые крупные капиталы заработаны самым бесчестным путем. Именно так, как утверждали его кумиры И.Ильф и Е.Петров в бессмертном произведении «Золотой теленок». И именно тогда иллюзии были им окончательно утрачены, он увидел жизнь как она есть: огромная пирамида наживы, и он — маленький бедный человечек в самом ее низу.

— А это неправильно, — пробубнил под нос Алек и, повернув ключ, толкнул дверь и оказался у себя, на огромном институтском чердаке.

Запустил компьютер и тут же дистанционно просмотрел приходившие на его домашний телефон звонки. Прежде чем сообразить позвонить на сотовый, Павел Матвеевич звонил ему из Штатов на домашний восемь раз! А вот его дочь, два часа назад как прибывшая в Москву Соня Ковалевская, так и не объявлялась.

«Не попала бы в серьезную беду…» — встревожился Алек, ему лишние расходы на выкупы и отмазки были ни к чему. Но тут уже он поделать ничего не мог: Сонечка определенно была дурой. Только ведь дура могла сменить сытое и безопасное существование там на полную неизвестность здесь. Алек добровольно в Россию не вернулся бы ни за какие коврижки.

А пришлось…

Ньютон

История возвращения Алека в Россию не была в числе его любимых, ибо поднимался он здесь долго и с трудом. И первым делом запустил срочное производство визиток и бланков. Три компьютера, два принтера, один бэушный ксерокс и два студента-вечерника из его же института давали ему неплохую денежную прибавку. Плюс ко всему вскоре появились знакомые полиграфисты, которым он таскал заказы на фирменную продукцию для новых русских бизнесменов. И в конце концов он отыскал ходы в регистрационную палату, где за два часа ему выправили документы на издательско-полиграфическую фирму — издательство «Научная мысль. XXI век».

Первым делом после регистрации он обратился к лучшему другу отца, Илье Иосифовичу Рунге, вице-президенту Академии наук. Захватив по дороге в одном из первых валютных магазинов на Арбате приличный коньяк, дорогие сигары и отличный немецкий окорок, Алек весь вечер охмурял старика и убедил-таки, что спасение российской науки в руках самих научных руководителей.

Уже утром был подписан договор о совместной деятельности между издательством Алека и Академией наук. И в полном соответствии с этим договором Алек стал единовластным хозяином всех накопленных многими поколениями ученых России и СССР научных знаний, облеченных в печатную форму с помощью издательства-монополиста «Научная мысль. XXI век».

Алек удовлетворенно рассмеялся. Столь удачно подписав договор, он выбил себе и право создать небольшой офис на чердаке здания института. Прежде помещение использовалось как склад ненужных бумаг и материалов, и когда Кантарович занялся разборкой архивных завалов, он извлек из этого колоссальную пользу.

Первой находкой стали дореволюционные работы русских ученых, которые печатались в практически нетронутой подборке всех номеров с 1820 года ежемесячного журнала с наивным названием «Новый магазин естественной истории, физики, химии и сведений экономических под редакцией И.А. Двигубского». Алек полистал некоторые публикации и заскучал. Пожалуй, основную ценность представляли эти работы не для физиков, а для теологов, ибо такого массированного морализирования он не встречал даже в сугубо религиозных изданиях.

«Общия рассуждения о природе и об удовольствиях, почерпаемых в созерцании ея творений», — читал он презабавный титул статейки, обнаруженной в одном из первых номеров.

«Некоторыя мысли о жизненном движении в человеке, животных и растениях», «О телах органических», — обнаружил он своеобразное продолжение подзаголовком в следующем номере.

«Природа не что иное есть, как высочайшая Воля Божия», — преодолевая рвотные позывы, читал он в третьем журнале.

«Вселенная одушевляется Божественным могуществом, всеобщим Духом жизни, проникшим во все ея части, которые Им единственно существуют, движутся и живут», — безапелляционно заявлялось следующим нравоучением.

А когда он наконец начал сваливать все это в коробку для мусора, обнаружились две книги в сафьяновом переплете. Алек вытянул пухленькие томики и прочитал английские названия: «Математические начала натуральной философии», Лондон, 1687 год, и «Оптика», Лондон, 1704 год. Он до сих пор помнил охвативший его озноб. Вот этим, «унаследованным» от Института кибернетической физики книгам, похоже, и впрямь не было цены…

Алек выглянул в окно и окинул взглядом огромный двор института. Разумеется, книгам была цена. Как и всему, чего достигал его взгляд. Единственное, чему и впрямь не было цены, был он сам — Алек Савельевич Кантарович.

Это и впрямь было так, прежде всего потому, что Алек превосходно умел заглянуть в суть. По мере того как Алек втягивался в работу института, он все лучше понимал, что здесь происходит. Он уже различал группировки внутри коллектива и довольно быстро вычислил их негласных лидеров. К одним из самых ярких, например, вопреки своей маслено-колобковой наружности относился профессор Смирнов. Алек любил захаживать к нему, принося с собой то коробку шотландских бисквитов, то бутылочку коньяка тридцатилетней выдержки. При этом шутил:

— Николай Иванович, по кораблю и фарватер. Вы более тридцати лет на этом посту, вам и коньяк пить тридцатилетний.

— Ах, Алек! Вы, как всегда, элегантны и учтивы. Смотрите, а то прознает об этом Рунге. — Смирнов шутливо грозил пальцем молодому коммерсанту. А тот охотно подыгрывал, изображая испуг:

— Ой! Николай Иванович, не губите! — и тут же хитро добавлял: — Не губите мой бюджет! Где же я найду коньяк столетней выдержки?

И оба радостно хохотали. Возраст вице-президента Академии наук, который считался почетным ректором института, всегда был предметом особых насмешек. Впрочем, как и его опрометчивая последняя женитьба на молоденькой, и его привычка везде ходить в бабочке и беретке. А между тем Николай Иванович был очень толковым ученым и не зря уже в тридцать один год был лауреатом Государственной премии. Да, премия эта в еще не развалившемся СССР была одной из последних, но диплом гордо украшал потрескавшуюся стену его рабочего кабинета.

Постепенно Алек нашел подход ко всем ведущим ученым института — вполне заслуженно. В считаные месяцы он издал около двух десятков книг профессоров НИИ и заработал репутацию благодетеля, который превращает годами наработанные умственные мозоли в живые бумажные деньги, на которые можно купить хорошую еду, прекрасную выпивку, путевку в Сочи, компьютер, наконец. Ну а профессор Смирнов, поставивший рекорд по изданным в конторе «Научная мысль. XXI век» работам, умудрился даже купить автомобиль. Не новый, но все еще прекрасный «Вольво-240». Плюс именно ему выпало счастье попасть в загранкомандировку в Англию. Вот уж действительно, «деньги к деньгам».

Единственный человек в институте, так и оставшийся тормозом прогресса, — вероятно, в силу полной неспособности к творчеству, — был Борис Черкасов, полковник действующего резерва госбезопасности и проректор по режиму. Нет, особых проблем он Алеку не доставлял, но от профессионально тяжелого взгляда Черкасова у Алека порою подкашивались ноги. Он пронизывал его, как меч на известной эмблеме, — Кантарович чувствовал это просто физически!

Алек зло усмехнулся. Зам по режиму замечательно принимал подношения издателя, большей частью спиртосодержащие, но делал это с видом большого одолжения — мол, так и быть, возьму твою бутылку, чтоб не выбрасывать. При таком отношении к нему человека, дающего (или не дающего) «добро» на публикации, Алек чувствовал себя как на сковородке.

Ситуация осложнялась тем, что Смирнов как раз предложил Кантаровичу переиздать свой некогда секретный учебник 1972 года, с которого началась его серьезная карьера ученого-физика в области строения ракетных двигателей на твердом топливе. Да, темы, описанные в книге, были явно устаревшими, но Алек тут же ухватился за эту идею. Ему очень нужен был старт, с которого началась бы по-настоящему масштабная работа, действительно серьезный бизнес!

Вот только на пути к этому постоянно возникал Борис Васильевич Черкасов.

Сынок

Когда Артем привез Соню к себе домой, был уже двенадцатый час ночи. Звонить и выяснять, почему некий Алек Кантарович не встретил человека, было попросту поздно. А потому он, быстро переодевшись, накормив и напоив чаем Соню, сослался на срочную работу и уехал в офис. Здесь все было приспособлено под круглосуточную деятельность, включая огромный мягкий диван для отдыха.

Ночь перевалила за середину, а Артем, проживший последние три дня в Париже, еще не хотел спать. Он разбирал бумаги по делу известного продюсера, недавно застреленного на пороге собственного дома, и документы известного французского антиквара, которые привез с собой из поездки. В половине первого ночи раздался телефонный звонок на его личный кабинетный телефон. Он удивился, но ответил:

— Слушаю.

— Сынок, ты уже вернулся или еще не уезжал?

Артем улыбнулся: папа, как всегда, был лаконичен и столь же ироничен.

— Я уже вернулся, пап. Но и еще не уехал. — Артем никогда не уступал отцу в ерничанье. — Что случилось?

— Ничего не случилось. А что, отец не имеет права позвонить пропавшему сыну? Ты уехал и ничего не сказал ни маме, ни мне. Звоним домой. Отвечает какая-то Софья Ковалевская… С ума сойти! А Веры Засулич у тебя еще не появилась случаем? Дорогой мой, в прямом смысле, сынок?

— Отец! Это моя хорошая знакомая из Америки. У нее не получилось с гостиницей, и я предложил ей свой кров. Разве не так ты учил меня?

Артем любил отвечать отцу его же собственными, когда-то втолкованными истинами и нравоучениями. Надо отметить, что ничего, кроме пользы, они ему в жизни не принесли.

— Угу. Кров, любов, морков… — заворчал отец. — Ну это твое дело. Мальчик вырос. Ты лучше скажи, давно ли внука моего видел? А то у вас, Артемий Андреевич, все Париж. А есть, сын мой, и другие города. И люди. Когда был у Любы?

Отец редко интересовался делами бывшей и единственной жены Артема, которая уже больше десяти лет жила в Кембридже, где преподавала русскую литературу, а их общий и тоже единственный сын Антон учился там же в колледже. Но регулярно летом Андрей Андреевич требовал привезти внука хотя бы на месяц в Москву, где сам водил его по музеям, театрам и выставкам. Жил с ним на даче, где учил удить рыбу, ухаживать за пчелами, добывать мед, собирать грибы и даже строить дом.

Мальчишка очень любил эти летние вылазки и ждал их с нетерпением, чем вызывал заслуженную ревность бабушки и дедушки с материнской стороны. Отец Любы, отставной генерал армии, бывший всемогущий первый заместитель председателя КГБ СССР, не умел строить дома и добывать мед и имел сварливый нрав, поэтому Антошку тянуло к деду-дипломату. Этот дед трудился до сих пор в МИДе начальником управления и каждый день грозился уйти на пенсию, но все оттягивал и оттягивал этот приятный для многих подчиненных момент.

— Ну, так что? — напомнил о себе отец.

Артем смутился. Он действительно снова закрутился и не проведал сына.

— Я… месяц назад был. Пап, ну что ты давишь на больную мозоль. Ты же знаешь… — Артем начал сердиться, и отец, настоящий дипломат, почувствовав недовольство сына, сменил интонацию:

— Ну-ну. Не горячись. Ты знаешь, как мы любим и тебя, и Антошку, и Любочку. Родители волнуются. Это естественно. Вот родит тебе сынок внучку, тогда поймешь!

— Пап! Я еще сам могу нарожать себе родственников. Что ж ты меня в деды записываешь? — засмеялся Артем.

Отец ответил тоже легким смешком. Но тут же перешел на серьезный тон:

— Хорошо, хорошо, сынуля. Я вот что тебе звоню… Ты Юру Соломина помнишь?

— Конечно! — обрадовался Артем. — Он что, тебе позвонил?!

Они расстались с Юркой очень давно.

— Не совсем, — как-то печально произнес отец, — просто по службе пересеклись. Юра сейчас в Москве, и это не отпуск… впрочем, думаю, он сам тебе позвонит…

Артем, не веря тому, что слышит, покачал головой:

— В Москве… надо же!

Юра Соломин шел вверх на диво хорошо, как по рельсам… И то, что он после стольких лет в Лондоне вернулся-таки в Москву, означало одно: Юру повысили, и крепко!

«Позвонить самому?»

Артем вовсе не был уверен, что Юра не изменил своих приоритетов. Теперь знакомство с Павловыми могло для него, определенно достигшего нового, более высокого положения, оказаться в тягость.

— Да, папа, — признал он, что отец в очередной раз прав, — лучше, если Юра позвонит сам.

Ошибка

Соломин уходил из кабинета далеко за полночь — последним и весьма подавленным: дело, обещавшее быстрые дивиденды, провалилось… и с треском. Профессор столичного лондонского университета Дэвид Кудрофф оказался достаточно умен, чтобы не брать с собой никаких бумаг вообще. Надо полагать, сейчас и договор, и иные, возможно, противозаконно вывозимые документы идут себе с консульской почтой — безо всякой опаски…

— Козлы…

Ясное дело, что Кудрофф, едва его начали шмонать, тут же наябедничал в британское консульство, те сообщили о своих претензиях в МИД, мидовцы, а точнее, Андрей Андреевич Павлов с помощниками, первым делом убедились, что Соломин ничьим разрешением не заручился и действует на собственный страх и риск…

— Блин… — почесал голову Соломин. — Ну, я попал…

Разнос, который он получил, был абсолютно заработанным и совершенно ураганным по интенсивности. Так плотно его не укатывали в грунт уже давно. И все-таки Соломин понимал, что в чем-то главном он прав! На его правоту указывали, в частности, предпринятые профессором меры предосторожности. Опытный разведчик наверняка взял бы договор с собой — специально, дабы продемонстрировать легальность своих поступков, но Кудрофф чувствовал себя виновным и боялся… слишком боялся.

Соломин закрыл кабинет на ключ и двинулся вниз по лестнице. Теперь ему предстояла тяжелая, кропотливая работа по выявлению контактов всех попавших в поле зрения лиц, и в центре стоял Алек Савельевич Кантарович.

Соломин улыбнулся и прокашлялся. Он вовсе не разделял подозрений Черкасова в адрес этого молодого человека. Однако вокруг Алека определенно что-то происходило, и эти его контакты с заграницей, в частности со Штатами, откуда столь неожиданно для всех он вернулся, наводили на мысли.

«Что ж, прослушку мы поставили, теперь будем ждать…»

Опытный разведчик, полковник Соломин имел основания полагать, что под видом безобидного туриста, или студента по обмену, или вообще какого-либо экзотического персонажа типа индийского гуру Москву однажды посетит и настоящий курьер. Человек, призванный к одному: вывезти секретные разработки Института киберфизики. И первым, на кого он выйдет, будет Алек Кантарович.

Сон

Это был сон из детства, еще с тех времен, когда отец пытался объяснить, почему он так и не вернулся в Москву. Догоняющий их большой черный пес пытался схватить Соню за руку, но она не отпускала руки отца, а он все бежал вперед и вперед к спасительному свету в конце подземного перехода. Но на этот раз проклятый волкодав изловчился и впился в ее запястье. Она вскрикнула, и тотчас в глаза ударил свет. Яркий, закрывающий и поглощающий все сущее. Глазам было нестерпимо больно смотреть на это божественной силы свечение. Она поморщилась и попыталась открыть глаза, но свет был слишком ярок.

Тогда она решила обмануть его и прикрыла глаза ладошкой, как делают маленькие дети, которым запрещают смотреть на солнце, чтобы не ослепнуть, а им очень хочется. Ты закрываешь глаза ладошкой и делаешь маленькую-маленькую дырочку меж пальцев. И через эту щелку можешь увидеть солнце — большое, яркое и теплое. И когда это удается, ты чувствуешь себя волшебником, обманувшим само солнце.

Почти проснувшаяся Соня потянулась и вдруг почувствовала, что пес по-прежнему держит ее левую руку в своей страшной зубастой пасти. Она потянула руку, но та не поддавалась. Было больно. Вся еще во власти иллюзий Морфея, боясь посмотреть налево, она прищурилась как ребенок, чтобы страх не набросился сразу и его можно было побороть, и медленно приоткрыла глаза.

Пес действительно захватил ее руку, и та сильно горела и распухла. Но этим страшным, черным и зубастым псом оказалась чугунная батарея старой арбатской квартиры. Рука не хотела вылезать из межбатарейного плена.

— О нет…

Соня потянулась к предусмотрительно врезанному вентилю и, завернув его до отказа, немедленно уменьшила подачу горячей воды. Расслабив руку, резко дернула ее, охнула и признала поражение. Чугунные зубища-секции батареи не выпускали.

— И что теперь делать?

Можно было, конечно, дождаться конца отопительного сезона, когда придут сантехники, снимут батарею и отвезут их вдвоем в клинику.

«Позвонить в службу 911?»

Что-то подсказывало Софье, что такой службы в Москве попросту нет.

Она огляделась, оценила свое положение в чужой квартире и застонала. До зеркала не достать, до одежды не дотянуться, а значит, и в порядок себя не привести. Но рано или поздно хозяин квартиры придет, и что он увидит?

— М-да…

Соня мысленно перебрала в памяти все, что произошло накануне. Долгий перелет через Цюрих из Майами в Москву. Ожидание и неизвестность на аэровокзале. Встреча с молодым, приятным, но слишком уж активным мужчиной. Он подхватил ее вещи, сначала чуть окончательно не раздавив, привез в какую-то квартиру, где-то в центре Москвы. Как же его звали?

Соня тряхнула головой; она почему-то совершенно упустила его имя. Кажется, Артур? Или Антон? Или Андрей? Нет-нет, как-то Ар… Арт… ах да! Точно, Артем!

Она улыбнулась. В Америке это имя ей не встречалось, но именно так звали мальчика из далекого московского детства, который ходил с ней в одну группу детского сада и даже подарил стеклянные шарики. Этот Артем ничего не подарил, а оставил одну в пустой квартире. Правда, прежде напоил вкусным чаем с пирожными. Да, они заезжали за пирожными, кажется, в «Прагу». Красивый такой дом в классическом стиле. Он принес целую коробку. И Соня незаметно съела почти все.

«Будешь отрабатывать свое обжорство в спортзале», — усмехнулась она, представив, сколько калорий было в этих эклерах. Не теряя времени, решительно сползла с кровати на пол и принялась качать пресс. Потом стала изображать велосипед, окончательно превратив свой плен в импровизированный спортзал. И лишь когда в прихожей загремели ключами, Соня подтянула выглядывающие из пижамы босые ноги поближе к себе и уставилась на дверь.

Пила

Катерина открыла дверь, вошла и сразу же поняла, о какой такой гостье предупредил ее, специально позвонив поутру, Артемий Андреевич.

— Эй! Кто-нибудь там есть? Помогите! — донеслось из спальни.

Голос звучал тонко и жалостливо.

— Ой! Ну, кто-нибудь, отзовитесь! Я же слышу — вы там. Пожалуйста.

Катерина хмыкнула и решительно толкнула дверь. Гостья — рыжая взлохмаченная девица в одной пижаме — лежала на полу рядом с батареей центрального отопления.

«Ох уж эти американские штучки!»

— Вы кто? Соня?

— Да. Я — Соня, — шмыгнула носом рыжая «штучка», — а вас как зовут?

— Меня зовут Катя. Екатерина, — сухо представилась Катерина.

— Приятно познакомиться, — вежливо отозвалась «штучка», — а вы не могли бы мне помочь?

Катерина насторожилась.

— Чем?

— Да я вот… тут застряла… Понимаете?

Рыжая «штучка» подергала левой рукой и показала на нее свободной правой.

Катерина вскинула брови:

— А зачем же вы залезли в батарею?

— Я? Я не залезала… она… оно само… — понесла несуразицу «штучка».

Катерина осторожно приблизилась. Подобранная шефом на каком-то вокзале американка в пижаме и впрямь застряла рукой меж секций батареи — самым нелепым образом.

«Хорошо еще догадалась горячую воду перекрыть…» — отметила Катерина. Однако ожог был уже заметен, а рука припухла.

— Можете? — потянула за обожженную руку Катерина, и гостья шефа мгновенно напряглась.

«Нет, не получается…»

Катя вышла из комнаты, прошла на кухню, достала из шкафа бутылку оливкового масла, обошла распятую на полу гостью со стороны головы и присела. Щедро смазала руку маслом и торжественно загремела металлом.

— Приготовьтесь к операции.

— Что?!

Екатерина вытащила из-за спины зубастую ножовку.

— С рукой прощайтесь, говорю… ну, и глаза лучше закройте… — И провела ножовкой по батарее.

Гостья завизжала и уже в следующее мгновение отбивалась от домработницы обеими совершенно свободными руками.

— Да… самый целительный в таких случаях фильм — это «Техасская резня бензопилой»! — рассмеялась Катерина. — Потому что видели его все.

Список

Борис Черкасов с утра был не в настроении. Во-первых, после каждого телефонного разговора с Соломиным ему становилось ясно, как много он потерял… и все только потому, что в Кремле в очередной раз поменялась сексуальная ориентация. Во-вторых, вчерашняя четвертинка была не последней, и он добавил еще и получил очередную бессонную ночь, прошедшую в перебранке с женой, уговаривавшей его бросить пить, закодироваться и сменить работу. И конечно же, ни того ни другого Борис делать не собирался. Работа ему даже нравилась, и он все больше чувствовал себя востребованным, а пил… ну пил просто потому, что пил. В конце концов, это не бабье дело указывать мужчине, что делать!

Он вздохнул и потянулся за бутылкой коньяка, которая дежурила в тумбе стола. Он всегда держал ее на пожарный случай. Сейчас был именно тот самый случай, а трубы, как говорится, горели с утра пораньше. Но едва он вытянул бутылку из укрытия, как в дверь постучали, и раздосадованный Борис вернул дежурную бутылку на место.

— Входите!

Дверь отворилась, и на пороге возник не так давно появившийся в институте и уже совершенно доставший Черкасова своей торговой жилкой коммерсант-издатель Алек Кантарович.

«Принесла нелегкая», — подумал Борис и кисло кивнул:

— Входи. Чего тебе?

Черкасов не считал нужным говорить этому сопляку «вы» и намеренно тыкал, заодно указывая, где его место в институте. Но теперь, когда он достаточно четко указал Юре Соломину главного «козла в огороде», все еще не посаженный в камеру Кантарович откровенно раздражал его.

— Здравствуйте, Борис Васильевич.

— И ты не хворай. Зачем пришел? — повторил раздраженно Черкасов.

Гость уже видел, что зашел не вовремя, но не отступил.

— Борис Васильевич, я, наверное, не вовремя. Но у меня короткий вопрос.

Черкасов высокомерно кивнул:

— Если короткий, то валяй!

— Мы поставили в план некоторые новые издания на следующие три квартала.

— И?

Черкасов демонстративно уставился на прыщ, выскочивший у Алека на носу и тщательно замазанный маскирующим гримом.

«Вот баба!»

Алек смутился; он явно не знал, как отвести этот зубодробящий взор чекистского оптического прицела, и от напряжения даже икнул.

— Ой! То есть я хотел сказать, что принес вам список. Можно заверить?

— Список? — поднял брови Черкасов и кивнул на свой стол: — Ну, раз принес, выкладывай.

Кантарович придвинулся, явно смущаясь, положил перед ним папочку с тесемочными завязками и, так же неясно чего смущаясь, отступил назад.

Борис видел, что Алек, по слухам уже начавший зарабатывать весьма и весьма приличные барыши на издательстве, экономил на всем: покупал самые дешевые картонные папки, использовал самую низкокачественную бумагу, и даже скрепки у него были мало того что железные, так еще и ржавые. При этом одевался он с иголочки.

Черкасов поморщился и развязал веревки. Выложил листы и попытался сосредоточиться. Это получилось не вполне четко. Тогда он решил довести начатый процесс до логического завершения и повернулся к Алеку:

— Так. Давай ты сейчас погуляешь полчасика, а потом зайдешь ко мне. Я посмотрю список и скажу тебе все, что думаю по этому поводу.

Кантарович забеспокоился:

— Борис Васильевич, только мне нужно обязательно не позже…

— Ишь ты! — Черкасов скорчил старческую рожу и шутовски зашепелявил: — Куда торописся, милай?

Алек смутился и тут же через силу, словно извиняясь, улыбнулся:

— Да в типографию нужно ехать. Сами понимаете, работа.

Вышло это так униженно, что Черкасов оживился:

— Ага. Понимаю. А я, значит, тут зря свой хлеб ем? Так получается, по-твоему?

— Да нет, что вы… — начал было Алек, но Черкасов уже поднимался из-за стола.

— А ну! Кру-гом!!! Шагом! Арш!!!

Кантарович пулей вылетел в коридор, едва не сбив спешившую к Черкасову секретаршу ректора, и Черкасов удовлетворенно рассмеялся, а жизнь на мгновение стала ярче и осмысленнее.

— Как я его! Еще годик, и он, даже если его не посадят, от пола у меня отжиматься будет!

Плевок

Едва не сбитая Кантаровичем секретарша взвизгнула и отскочила, и он окинул ее злобным взглядом, но нахамить не посмел.

— Здрасте! — выцедил сквозь зубы. — Тороплюсь, извините уж.

Алек ненавидел всех: и Черкасова, и этот институт, и эту страну. Выходки зама по режиму его и раздражали, и еще больше унижали. Порой он еле сдерживался, чтобы не сказать ему что-нибудь очень дерзкое и даже оскорбительное.

«Ну, ничего, придет время, и ты заплачешь… — бубнил он под нос, — кровавыми слезами. Дай только срок. Вашей конторе вообще день-два существовать. Всех вас изведем под корень. Вон как в Эстонии и Литве. Ответите за все, кровопийцы…»

Однако, погуляв, как было сказано, полчаса, Кантарович снова был в кабинете Черкасова. От того приятно пахло коньяком и лимоном. Настроение заместителя ректора по режиму заметно улучшилось, а в стальном взгляде бесцветных глаз заиграли искорки сознания. Алек, уже перебравший все мыслимые способы расправы над ненавистным чекистом и остановившийся на проклятье, вытащил и аккуратно поставил на стол очередные пол-литра «Хеннесси».

Черкасов криво усмехнулся, ловко подхватил бутылку за горлышко и вдруг подбросил ее высоко-высоко, под самый потолок. Алек вжался в стену и зажмурился. Однако ничего не произошло. Черкасов подхватил вращающуюся бутылку на лету и, продолжая траекторию полета, сунул ее в стол и захлопнул дверку.

— Чего прищурился? Садись.

Он явно смягчился с момента их расставания и явно не от съеденного лимона.

— С-с-с-спасибо, — голос Алека предательски дрожал.

Он присел в потрескавшееся кресло у стола, а Черкасов повернул и подтолкнул к нему папку из дешевого картона…

— Держи свой план.

Алек, затаив дыхание, открыл папку, и его затрясло от негодования.

— Но здесь же половина вычеркнута…

Почти половина тем и названий была размашисто перечеркнута красным карандашом с какими-то пометками. От плана издательства оставался куцый огрызок из никчемных устаревших учебников.

— Где ж — половина? Ты что, ослеп, Кантарович? — размашисто провел рукой над папкой зам по режиму. — Гляди, сплошной полет ученой мысли! Печатай на здоровье!

Алек шумно глотнул, а Черкасов развалился в кресле. Ему определенно нравилось демонстрировать свою власть, и сейчас он просто показывал, кто в институте решает, какие учебники печатать, а какие — нет.

— Вы, Борис Васильевич… вы, — Алек перебрал все подходившие к случаю слова, и не матерным было только одно, — вы — ретроград!

Черкасов подался вперед, упер здоровенные кулаки в стол.

— Кто-о-о-о? Я тебе покажу реет-ро-град! Ты у меня вообще вылетишь из института. Коммерсант, твою мать! Где ты был со своей коммерцией, когда я кровь проливал?! А?

Алек, уже понявший, что дальше будет лишь хуже, постарался смягчить свой выпад. Он улыбнулся жалкой, насколько смог, улыбкой и заставил себя посмотреть в налившиеся кровью глаза чекиста.

— Простите, Борис Васильевич. Вырвалось. Я не хотел вас обидеть. Но и вы меня поймите.

Наступила пауза, долгая, затяжная, и наконец Черкасов с презрением покачал головой и плюнул под стол — в корзину для бумаг.

— Тьфу ты, тля! Вот хотел хоть раз намылить тебе шею. Нет же! Снова ты выскользнул! Ух, Кантарович, поганое семя! Скользкий ты, как жаба во время случки.

Алек стоял перед ним, стиснув зубы. Он не мог допустить, чтобы столь тщательно подготовленный план издательства был сорван прихотью этого мужлана, однако возражать ему сейчас было бы неумно.

— Ладно, не гоношись, Алек Моисеевич, — то ли примирительно, то ли равнодушно махнул рукой Черкасов.

Алек вспыхнул:

— Но я не Моисеевич, извините. Я…

Черкасов опустил огромный кулак на стол.

— Все вы Моисеевичи! Живи, короче, пока. Но темы секретные не трожь! Не твоего пархатого ума дело! Понял?

Алек опустил глаза:

— Понял.

Затем, не поворачиваясь, попятился, нащупал дверь, открыл и кое-как вывалился в коридор. Закрыл дверь и огляделся по сторонам. В коридоре никого не было. Алек вобрал воздух в грудь, на мгновение замер и с чувством, смачно харкнул на дверь. Впрочем, тут же испугался и быстро-быстро размазал рукой плевок. И не успел Черкасов прислушаться к странным звукам за дверью, как Алек уже мчался в приемную ректора Рунге — аж через три ступеньки.

Гений

Вице-президент Академии наук и ректор Института кибернетической физики Илья Иосифович Рунге раскладывал на столе платежные ведомости, хотя вовсе и не ректорским делом было распределять премии и гонорары за напечатанные в издательстве работы его сотрудников. С недавних пор у терпящего системный крах института при почти полном отсутствии бюджетного финансирования появились собственные источники и статьи дохода. Прежде всего это произошло из-за лоббирования интересов коммерсантов, готовых на определенных условиях участвовать в научных программах, — из тех, кто еще верил в российскую науку и ее будущее, и из тех, кто вовсе в нее не верил, но готов был конвертировать уже заработанный научный капитал в твердую валюту. Приходилось считаться с первыми и мириться со вторыми.

Илья Иосифович поправил по очереди беретку, очки, галстук и почесал седую академическую бородку. Доходы от самостоятельной хозяйственной деятельности вовсе не росли, как хотелось бы, они скорее скакали как блошки. Но подскакивали все реже и реже и все ниже и ниже. В двери появилась секретарь.

— Илья Иосифович, к вам просится Кантарович.

Рунге посмотрел поверх очков на девушку и пожевал воздух вставными челюстями.

— Ну-ну. Приглашайте. И вот что… сделайте мне… нет, нам, чайку. Гостю можно без сахара. А мне положите и размешайте три… нет, два куска, — академик Рунге тоже не отличался расточительностью.

Через минуту секретарь внесла два стакана чая. Один хрустальный в серебряном подстаканнике, другой — обычный, с алюминиевой ложкой внутри, но без сахара. Вслед за ней в кабинет просочился и взволнованный Алек Кантарович. Он почтительно поклонился и тут же подсел к столу. Положил на стол папочку с бумагами и затараторил, не давая старику перевести дух:

— Илья Иосифович, доброго здоровья! Скажу вам честно и откровенно, это просто гениально. Ге-ни-аль-но! Ваша работа — украшение науки!

Рунге растерялся; последний свой труд он опубликовал в конце 1982 года. С тех пор так и не сподобился.

— О чем вы? — заинтересованно прокряхтел он. — Какая работа?..

— Как же, Илья Иосифович? — поднял брови Кантарович. — Ваш труд по охлаждению ракетных двигателей!

Рунге закряхтел и пожевал воздух. Новый зубной протез никак не хотел вставать на место и все еще притирался к челюстям. Он чмокнул.

— Да-да. Как же, как же. Помню. Ах, если бы не смерть вождя… — он мечтательно закатил глаза.

— Вождя?

Ректор вздохнул, оглядел кабинет и обнаружил стакан чая.

— Да-да… — Он потянулся и сладко хлебнул чайку.

— А какого вождя вы имеете в виду? — попытался поддержать беседу Кантарович.

Рунге досадливо покачал головой:

— Эх, молодой человек, я уже пережил всех до единого вождей! Владимира Ильича, Льва Давидовича, Иосифа Виссарионовича, Лаврентия Павловича, Георгия Максимилиановича, Никиту Сергеевича и, конечно же, Леонида Ильича. А после него вождей-то и не было. Так, не пойми что…

Академик опасливо оглянулся.

— Ну, разве что Юрий Владимирович что-то попытался…

На самом деле Рунге считал, что это была попытка с негодными средствами. Вместо крайне важной уже тогда либерализации науке и ему лично засекретили большинство тем и проектов. До сей поры разгребать приходится. Но говорить все, что он думает, вслух было необязательно.

— Но и Андропов со своей манией дисциплины палку перегнул… — сказал он главное, — явно перегнул…

Алек закивал головой:

— Вы совершенно правы, Илья Иосифович! Но ведь и сейчас — полное безобразие. Вот был я сегодня у Черкасова…

При одном упоминании имени зама по режиму старик насупился и стал машинально причмокивать неудобным протезом. Борис Васильевич, фактически навязанный ему министерством и Лубянкой, регулярно пытался вмешаться в научную деятельность института. Это раздражало.

— Что там еще? — поморщился он. — Бойцы невидимого фронта продолжают классовую борьбу?

Алек закивал и принялся объяснять:

— Что-то вроде этого. У нас горит план на следующий год. Необходимо утвердить. Точнее даже — подтвердить, — тут же поправился Алек.

Рунге поджал губы. Алек Савельевич очень своевременно поправил себя. Академик хоть и был почти в маразматическом состоянии, но четко знал, что утверждать имеет право только научный совет и он, бессменный ректор института. Любая попытка присвоения этих полномочий расценивалась им как недружественный шаг. Со всеми вытекающими…

— Так, — сурово прокашлялся он, — и что же вы хотели подтвердить?

— Всего лишь план публикаций на следующие три квартала, — пожал плечами Алек и приготовился открыть картонную папку.

— А что сказал ученый совет? — поправил очки Рунге. — Напомните.

— Ученый совет, прошедший… — Алек открыл папку и сверил дату, — две недели назад, утвердил план издания и переиздания работ по представленному списку. Вот, кстати, и списочек.

Алек пододвинул ему папку, раскрытую на нужном месте, и Рунге надвинул очки. Глянул в бумаги и тут же отпрянул, упершись трехкратно увеличенными глазами в Кантаровича. Губы отчаянно задвигались.

— Что это значит?! Это как понимать?! — ткнул он пальцем в красные линии и кресты: художества зама по режиму превратили серьезный документ в карикатуру.

— Как видите, — Алек изобразил отчаяние, обиду и беспомощность. — Такое вот отношение к делу…

Академик налился пунцовой краской и ткнул пальцем в визу ученого совета, которая была почему-то обведена красной линией, а рядом нахальной дугой изогнулся знак вопроса.

— Кто это сделал?!

Лицо Алека Савельевича стало сухим и отстраненным.

— Борис Васильевич Черкасов. Ваш заместитель по режиму.

Игрушки

Алек видел, что Рунге растерялся. Он, конечно же, имел право отменить любое решение своего зама, даже по режиму. Но, с другой стороны, он определенно побаивался, и даже не столько прямой ссоры, сколько возможных последствий жалобы Черкасова своим «другим» начальникам. Слово «Лубянка» никогда академику не нравилось.

«Пора», — понял Кантарович и аккуратно пришел на помощь:

— Насколько я понял из нашей беседы, Черкасов не против указанных публикаций в целом…

— Правда? — Взгляд ректора вспыхнул явной надеждой на благополучное разрешение назревающего конфликта.

— Да-да. Он сказал, что очень прислушивается к вашему мнению и уважает решение ученого совета, — безбожно врал Алек.

Старый академик залился краской и удовлетворенно причмокнул.

— Это хорошо. Правильно.

Алек убедился, что ничего более сказано не будет, и перешел к решающей фазе своего плана:

— Но он, как и всякий неспециалист, не совсем понимает отдельные значения и термины. И тем более не знает по сути многих работ.

Алек подтащил картонную папку к себе и ткнул пальцем в густо перечеркнутую красным строку.

— Например, учебник Смирнова 1972 года и ваш труд «Охлаждение ракетных двигателей» 1981-го…

Академик презрительно фыркнул.

— Откуда он их может помнить? Он тогда еще под стол пешком ходил! Мальчишка.

Алек замер: пока все шло как надо. А Рунге тем временем сделал большой глоток чая и вытер бородку, на которую попали капли.

— Я уверен, что Черкасов и не видел ни одной из моих работ, — подытожил академик, — а тем более работ Смирнова.

— Мне тоже так кажется, — кивнул Алек. — А между тем сейчас на наше издательство выходят западные корпорации по производству бытовой и спасательной техники и детских игрушек.

— Игрушек? — вскинул брови Рунге; он явно был возмущен таким занижением значения его научных работ.

Алек замахал руками:

— Нет-нет! Вы не думайте, Илья Иосифович. Это не просто игрушки. Даже совсем не игрушки. Представьте себе настоящий военный корабль, подводную лодку, самолет вертикального взлета, крылатую ракету…

Академик насупился:

— Ну, и?..

— Так вот, все это в масштабе один к ста. Или один к пятидесяти. И даже один к двадцати. Все эти модели реально строятся в этих, с позволения сказать, «игрушечных корпорациях». Они да-а-алеко не игрушечные. И главное! Дают не игрушечные деньги.

Услышав слово «деньги», академик оживился:

— Хм. Весьма, весьма любопытно. Значит, говорите, масштабные действующие модели? Любопытно.

Рунге задумчиво прокашлялся и погрузился в себя. Его профессионально богатое воображение наверняка уже нарисовало целую баталию между игрушечными кораблями и подводными лодками с участием самолетов и крылатых ракет. Алек снова вовремя звякнул ложечкой, и старик встрепенулся:

— Да-да? Что такое?

— Так вот я и говорю, Илья Иосифович, — напомнил Алек, — они платят очень приличные деньги всего лишь за возможность производить востребованную продукцию. Настоящие игрушки для взрослых. Но Черкасову на это плевать.

— И что же делать? — опечалился академик.

Он мысленно жалел детишек, лишенных безжалостным Черкасовым радости пустить в своего соседа торпеду или ракету.

Алек откинулся на спинку стула.

— Не мне советовать ректору и вице-президенту Академии наук. Но если бы вы сочли возможным утвердить данный список публикаций не только как ректор, но и провести решение через президиум Академии… — Алек замер.

Теперь решалась судьба всего предприятия. Старик решительно кашлянул, шлепнул рукой по столу и выдернул из подставки длинную ручку, стилизованную под гусиное перо. Ради детей он готов был на все. Тем более за это платили валютой.

— Где поставить визу?

Алек моментально подался вперед, убрал исчерканный список и положил на стол другую копию, также заверенную ученым советом, но без хамских отметок Черкасова, и указал:

— Здесь и здесь. Как ректор и как вице-президент. И хорошо бы печать приложить…

Рунге кивнул и размашисто расписался.

— Хорошо. Итак… — посмотрел, наклонившись на лист, — мило. Печаточку приложим, вы не волнуйтесь. К вечеру получите в лучшем виде.

Академик сгреб листы в папку и поднялся из-за стола.

— А за Черкасова не волнуйтесь. Я сам с ним все улажу. Смирнова издавайте. Но и мои… скромные труды… уж, само собой… не забудьте.

Старик замялся, смутился, поправил академический беретик и галстук-бабочку, тяжело поднялся из-за стола и зашагал, опираясь на массивную трость — подарок к восьмидесятилетию.

Как и подстаканник, она пригодилась. Старые суставы нуждаются в надежной опоре. Заслуженные академики тоже.

Дровосек

Артем Павлов начал утро, как обычно в не самые загруженные дни. Изучил почту, сделал с десяток необходимых звонков, проверил, как дела у стажеров, ну и, само собой, выяснил, что произошло с пропавшим двадцать лет назад Юрой Соломиным.

В целом с Юрой оказался полный порядок: долгая работа за рубежом позволила ему обрасти такими связями, коих обычно хватает до конца жизни — даже если не работать. После столь внезапно и красноречиво оборвавшейся командировки Юра все-таки попал не в дорожные регулировщики, а в самую настоящую контрразведку, причем не на самую слабую должность.

«Нет, Юра действительно — железный человек… — заулыбался Артем, — в огне не горит, в воде не тонет!»

Соломинский характер проявился в «Вышке» довольно быстро, но вот кличка приросла к нему далеко не сразу: Железный Феликс, Железный Дровосек, Матрос Железняк… а в конце концов утряслась на простом и понятном словосочетании Железный Юрик. Он и теперь наверняка оставался таким же — прямым и настырным.

«Нет, не буду первым звонить, — еще раз взвесив все обстоятельства, решил Артем, — Юрка сам должен решить, кто ему будет ко двору…»

И, напротив, с Алеком Кантаровичем все оказалось просто и понятно. В пять минут Артем нашел все его координаты и, отметив, что даже самая сонливая девушка в это время должна уже проснуться, набрал свой домашний номер.

— Артемий Андреевич? — взяла трубку домработница Катерина, — мы тут с Соней вашими плюшками балуемся… не возражаете?

— Не возражаю, — улыбнулся Артем, — только запишите сразу телефон и адрес. Это для Софии…

Катерина быстро записала все, что велели, затем у трубки оказалась Соня, и Артем не без вздохов вычеркнул из рабочего дня четверть часа жизни.

— Спасибо, Артемий Андреевич, я немедленно с ним созвонюсь, — заверяла Соня, и время все шло и шло, а Артем только слушал и время от времени соглашался:

— Да-да, это будет разумно.

— Я вообще не привыкла сидеть без работы!

— Что ж, прекрасное качество…

— Прямо сейчас и позвоню.

И никто не торопился первым оборвать этот необязательный разговор, и, странное дело, когда разговор все-таки был окончен, Артем почувствовал острый укол сожаления.

Энциклопедия

Уже через полчаса Алек вернулся на свой чердак и принялся любовно раскладывать так называемые гранки — только что отпечатанные листы, когда отдельные части книги еще не сверстаны брошюрками и есть возможность насладиться запахом типографской краски. Алек особенно любил эти моменты и требовал обязательно приносить только-только вышедший из-под печатного станка экземпляр, и часто, слишком часто, мастер или печатник забывал и это вовремя сделать.

Это была одна из основных причин, по которой Алек стремился создать собственные мощности. Он очень хотел не зависеть ни от кого: не спрашивать, что можно печатать, а что нет; не клянчить визы и разрешения, не обивать пороги кабинетов старых чудаков и чванливых дураков, а печатать, печатать на полную мощь станка.

Для этого нужно было сделать еще три-четыре удачных захода и получить необходимые деньги, и, в частности, энциклопедия, заказанная британцами, могла в этом существенно помочь. Алек мог подозревать, для чего нужна такая публикация. Открытой публикацией институты, не патентовавшие своих изобретений, фактически отказывались от многих важнейших ноу-хау ядерной энергетики — например, как изготавливать особо прочные, не боящиеся перегрева урановые стержни. Как британцы сумели это пробить, Алек не знал, он знал одно: уже первый тираж даст больше половины нужных ему денег. А там, если удачно подсуетиться и прокредитовать, то можно быстро отбить и все остальные деньги. А дальше…

Алек счастливо улыбнулся, прижал папку с планом издательства к груди, встал из-за стола и закружился по чердаку в ритме вальса — мимо стола, мимо окна, мимо двери… Он был счастлив.

Резкий толчок в дверь прервал танец и откинул Алека к шкафу, а сверху на него тут же посыпались так и не разобранные старые рукописи и прочий хлам. На пороге возник Черкасов.

Алек замер, и тут же пронзительно задребезжал его телефон.

Черкасов, тяжело ступая, прошел в центр маленькой комнаты, под неумолчную телефонную трель сел в кресло хозяина чердака, поднял и тут же опустил трубку на рычаги. Алек тряхнул головой и выскочил из оседающей на пол тучи потревоженной пыли.

— Ну, здравствуйте, ваше преподобие! — без тени улыбки поздоровался зам по режиму. — Пыль веков ворошите?

— Зд-д-дрррсссте, — дрогнувшим голосом поприветствовал его Алек: визит Черкасова не сулил ничего хорошего.

— Что такое? Заикаетесь? Может, доктора? Логопеда? Не хотите?

— Нет, — мотнул головой Алек, — не хочу.

— А проктолога?

Телефон отрывисто затрезвонил.

— Тоже нет, — поджал губы Алек и двинулся к телефону.

— А надо бы, — недобро проронил Черкасов, поднял и тут же опустил трубку на рычаги, — залезть бы тебе в задницу и выпотрошить!

Алек собрал все свои силы в комок.

— Вы о чем, Борис Васильевич? Я решительно не понимаю вас…

— Решительно? — придвинулся вперед Черкасов. — Сейчас объясню. Я тебе, как человеку, все утверждаю. Так?

— Так, — согласился Алек, хотя это было вовсе не так. Черкасов все время норовил завернуть ему как можно больше тем и публикаций.

— Вот. Правильно. Так! Сам говоришь! — Черкасов ухватил тренькнувший телефон за шнур и яростно выдернул его из розетки. — А чего же ты бежишь через мою голову к Рунге и выцыганиваешь его «добро»? Какого хера? Я тебя, Моисеич, спрашиваю?!

— Я… не Моисеич… — начал было Алек, но Черкасов грубо его прервал:

— Знаю! И не Абрамович!!! Тоже не забывай. Это ему многое позволено. Но и его время придет. Разберемся! — Черкасов погрозил огромным кулачищем куда-то в сторону Чукотки, а может быть, Кремля.

Алек сунул руки за спину, затем — в карманы, затем приосанился…

— Я не понимаю…. О чем вы…

— Не понимаешь? Сейчас поясню. Тебе что нужно? Печатать?

— В общем, да, — не понимая, к чему клонит Борис, ответил Алек.

— Ну и печатай! Какого хрена ты лезешь к ректору?

Алек на мгновение прикрыл глаза. Да, тон у Черкасова был хамский, но по сути… по сути, он только что всем своим поведением признал поражение.

— Запомни, Моисеич, — цедил Черкасов, — навсегда запомни: в этом институте право первой ночи принадлежит мне.

Он положил свои большие руки поверх бумаг Алека, и его взгляд упал на свежие гранки. Он поднял один лист и, шевеля губами, прочитал название: «The Nuclear Physic Encyclopedia». Ухмыльнулся.

— Энциклопедия ядерной физики? О-о-очень интересно! Что-то я не помню, чтобы ты у меня спрашивал совета по этому поводу. А? Моисеич?

Алек похолодел. Эти гранки вовсе не были предназначены для чужих глаз. Черкасов понимал, какой замечательный рычаг попал ему в руки, и уже двинулся в контратаку:

— Но сначала объясни-ка мне, что произошло с планом…

Наваждение

Когда Соломину принесли первые данные прослушки, он смущенно хмыкнул и перепроверил данные еще раз. Выходило так, что Алеку в последние пять минут звонили трижды с одного и того же номера и Алек трижды демонстративно поднимал и опускал трубку. Но не это было самым удивительным.

— Вы уверены, что это его телефонный номер? — переспросил он старшего смены.

— Абсолютно.

— А вы ни в чем не ошиблись? Ни в адресе, ни в годе рождения, ни…

— Исключено, — решительно оборвал его старший смены, — я за свою работу отвечаю.

Соломин растерянно пожевал губами и замер, уставясь в никуда. Выходило так, что Алеку Кантаровичу трижды звонил из своей квартиры Артемий Андреевич Павлов, сын Андрея Андреевича Павлова из МИДа и однокашник самого Соломина по Высшей школе КГБ.

«А может, это не он звонил? — попытался спасти положение Соломин, — скажем… ну, и кто? Жена? Но они ведь, кажется, в разводе… Домработница? Ага, нечего ей больше делать, кроме как в секретный НИИ звонить — исключительно из квартиры шефа! И кто тогда?»

К сожалению, из-за того, что Кантарович в разговор не вступал, прослушка ничего о личности звонившего сообщить не могла.

Логичнее всего был бы вывод, что звонил сам Артем — например, по заданию тех, на кого он, вероятно, работает… под адвокатским прикрытием. Просто исходя из того принципа, что «бывших не бывает».

— Так вас растак… — выдохнул Соломин.

Таких накладок быть не могло: смежники просто обязаны были его предупредить! Даже не потому, что этого требовали межведомственные приличия; но есть же элементарная техника безопасности! Не стой под стрелой! Не проверяй посты без начальника караула! Не суй свой нос в чужой вопрос, наконец!

А спустя еще полчаса ему принесли свежую распечатку. Прибывшая вчера из Штатов Софья Павловна Ковалевская вышла-таки на Алека Кантаровича! И звонила она с того самого, уже трижды засветившегося телефона, домашнего телефона бывшего разведчика, а ныне преуспевающего адвоката Артемия Павлова.

— Брр-р-р… — тряхнул головой Соломин. — У меня что, галлюцинации?

Но это не были галлюцинации. Хуже того, когда он кинулся к телефонам и переговорил со всеми, кто имел отношение к его работе, выяснилось, что НИКТО из смежников не ведет ни малопонятного Алека Кантаровича, ни… мгм… эту Софью Ковалевскую, ни, само собой, Артемия Павлова.

— Вот я интересуюсь, Артемий Андреевич… — поднял глаза к потолку Юрий Максимович, — а не имел ли ты, случаем, несанкционированных контактов? Ну, когда еще учился в Штатах… И не пытаешься ли ты прямо сейчас впасть в грех тридцатисребреничества?

Судя по контексту событий, нечто подобное прямо сейчас и происходило.

Платоны

Уже через час после того, как Соня отыскала-таки Алека по надиктованному Артемом адресу института КФ, ей стало ясно, что здесь ничего не ясно.

— Алек Савельевич, вы это серьезно?! — хлопнула ресницами Соня.

Посреди чердачного помещения стоял штабель книг о спасении окружающей среды. И это следовало как-то реализовать в рамках организованной Кантаровичем благотворительной акции.

— А что такого? — пожал плечами Алек. — Я обещал твоему отцу подыскать достойную работу, и я тебе ее подыскал. Обходишь офисы крупных компаний и агитируешь средний и старший менеджерский состав за милосердие, благотворительность и добросердечность. Чем не достойное занятие?

Соня открыла взятый из штабеля томик и заглянула внутрь. Это были изданные Алеком и никому в стране не нужные труды по защите окружающей среды. Нетленные и бесценные в силу тотальной непокупаемости книжонки ваялись старейшими членами Академии наук. Рунге же через эти издания имел серьезный козырь в разговоре с Президиумом, населенным такими же, окончательно выжившими из ума, авторитетами советской эпохи.

Ясно, что ни одному нормальному современному человеку, мчащемуся по нескончаемой марафонской трассе за удачей, деньгами и просто благополучием, и в голову бы не пришло читать книгу столетнего академика Снегирева «Спасти арктические снега от таяния — важнейшая задача современного общества». Всю жизнь академик работал над оружием массового уничтожения, был всемирно признанным отцом нейтронного оружия, а на старости лет решил реабилитироваться таким странным образом.

Над этим его желанием подтрунивали многие, а уж когда он попытался выдвинуть свой труд на соискание не только награды ЮНЕСКО, но и Нобелевской премии, сарказму коллег не было границ. Это все равно что нынешний вице-президент США Альберт Гор вдруг начнет агитировать за спасение мира от глобального потепления и получит за это ни много ни мало — Нобелевскую премию мира. В общем, бред, да и только.

— Или вы тоже считаете, что заниматься этим — бред? — с подозрением прищурился Алек.

Соня решительно замотала головой:

— Ни в коем случае! Спасать арктические снега надо! И прямо сейчас! Но ходить с сумкой по офисам? Меня же ни один охранник внутрь не запустит!

Алек поморщился. Ему предстояло решить сегодня куда более важную задачу — как-то блокировать Черкасова. А тем временем Соня еще раз покачала головой и вернула книжку в штабель.

— И в фонд наш никто не захочет вступать. Где программа? Где наша группа поддержки из колледжей и университетов? — Она укоризненно покачала головой: — Алек Савельевич, так дела не делаются!

Отмахнуться от свалившейся с другого конца света дочери папиного старинного приятеля было невозможно, и Алек вымучил улыбку. С американцами нужно разговаривать улыбаясь, тогда они расслабляются. Это правило Алек усвоил еще в период своей первой неудачной эмиграции.

— Софья, не переживайте. В России сейчас многое делается впервые. И наша задача лишь заставить людей думать. Да, пока не все готовы принимать наши идеи. Но мы не торопимся. И не торопим. Но, будьте уверены, придет время, и мы воспитаем общество…

Он говорил и говорил, а Соня слушала, но почему-то не верила. Нет, речи правильные, но действия он предлагал совершенно противоположные тому, о чем только что с такой страстью рассказывал.

То же самое было с ее отцом. Соня полностью соглашалась, что именно в русских ученых нуждается весь мир. Ее отец, уехав от коммунистического режима, бредил Россией. Он вечно твердил, что только их родина может рождать «собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов». Ну, с Платоном было более-менее ясно, она не могла понять другого: кто такие Невтоны? И почему именно в России должна появиться реинкарнация древнего философа? У кого хватит ума назвать свое дитя Не-в-тон?

Папе вопросов она предпочитала не задавать, потому что вместо ответа на вопрос можно было попасть на очередную папину пьесу в театре одного-единственного актера — Павла Матвеевича Ковалевского. Но теперь она сама решала свою судьбу.

— И очень хорошо, что вы уже имеете опыт работы в западных экологических и прочих организациях! — восторгался Алек. — Если мы убедим наших западных партнеров, что Россия сегодня друг и партнер, то все будет супер!

Соня тряхнула головой. Напор был чересчур силен.

— Поймите, Соня, я вовсе не планировал заниматься вами круглосуточно! У меня иные, не менее важные, задачи. Вот смотрите, — приподнял Кантарович какие-то огромные листы с отпечатанным текстом. — Это то, о чем я говорил. Энциклопедия! — Он произнес это слово с придыханием.

Соня подошла поближе: ровные строчки, уложенные в столбики, текст мелкий, но очень ровный. Общее впечатление от внешнего вида складывалось приятное. Она не могла различить и прочитать всех предложений и формулировок, но в целом эти таинственные листы, которые Алек Савельевич именовал «гран-ка-ми», навевали уважение.

— Красиво… — не могла не признать Соня.

— Красиво?! — возмущенно пыхнул Кантарович. — И это все, что вы можете сказать?!

Он подхватил гранки и, глянув на них восторженными глазами, попытался крутануться вокруг себя, словно в вальсе. Ясно, что маневр не удался, а Кантарович, споткнувшись о пачки книг, шлепнулся на пол. Из его кармана вылетела и на мгновение в воздухе зависла стеклянная бусинка, и Соня не раздумывая подставила руки.

— Нет!

Соня отшатнулась.

— Дайте это сюда!

Соня послушно протянула руку. На ее розовой ладошке лежала крохотная капсула. От падения и резкого нажима крышка приоткрылась, и наружу вылез маленький листочек голубой бумаги.

— Ох, Соня, — укоризненно покачал головой Алек.

Аккуратно заправив голубой лоскут в капсулу, он прикрыл ее крышкой, сунул в карман и лишь тогда с облегчением вздохнул:

— Все, Соня, извините. Мне сейчас очень некогда. Идите. Попробуйте работать. До завтра.

Соня попыталась возразить, но Кантарович буквально вытолкал ее за дверь чердачной каморки.

— У-ф-ф-ф! — выдохнула она и озвучила первое сравнение, которое пришло ей в голову: — Кро-ко-дил.

Почему-то именно этого зубастого хищника, многократно виденного Соней на болотах Флориды, куда папа вывозил их раз в год «полюбоваться природой», напомнил ей сейчас издатель Алек Кантарович. Честное слово, она не видела принципиальной разницы между флоридскими аллигаторами и зубастыми рептилиями нового русского бизнеса.

Соня тряхнула огненной гривой; косичка безнадежно расплелась, волосы требовали воды, шампуня и гребенки, а ей еще предстояло успеть сделать хоть что-нибудь полезное.

Агент

Положа руку на сердце, это было незаконно… пока незаконно. Однако прослушка телефонных разговоров гражданки США С.П. Ковалевской дала результат мгновенно. Едва получив инструктаж у Кантаровича, Соня принялась долго и страстно рассказывать Артему Павлову о невыносимых условиях, в которые она попала в России, и уж Павлов был само внимание.

— И что вы теперь думаете делать? — интересовался у Сони бывший выпускник Высшей школы КГБ, а ныне отучившийся в Штатах преуспевающий адвокат.

Полковник Соломин превратился в слух.

— Схожу в рекомендованные мне места встречи деловых людей, — отвечала как на духу потенциальная связная ЦРУ.

— Это где ж такие? — рассмеялся Артемий Андреевич.

Соня принялась перечислять, но у Павлова этот перечень вызывал только задорные смешки.

— А что вы там смеетесь? — возмутилась в конце концов американка. — Или вы можете предложить мне что-нибудь лучшее?

— Могу, — уверенно заявил Павлов.

Соломин так и застыл с карандашом наперевес.

— Я могу предложить вам совместный ужин, — уже нимало не стесняясь, рассмеялся в наушниках Павлов, — скажем, в уже намеченной вами к акту благотворительности жертве — ресторане «ОБ ЖОРА», часам к восьми-девяти.

«Надо же! Уж не клеит ли он ее?!» — хохотнул Соломин.

— Ну, не знаю… — засомневалась американка, — мне столько надо успеть…

— Там я и расскажу вам о тех особенностях российского менталитета, о которых не знают эмигранты во втором поколении.

— Обещаете? — как-то игриво поинтересовалась американка.

«Ух ты! — подумал Соломин. — Да она ведь не против…»

Насколько он знал женщин, такая игривость в голосе могла означать многое, очень многое. Но это же означало, что американка, кто бы она ни была, утратит сегодня бдительность втрое. Ну, и Павлов тоже…

«Рискнуть?»

Встреча этих двоих в ресторане однозначно помогла бы раскрыть каждого из них чуть больше, чем известно сейчас. Главное, чтобы рядом, пока будет длиться встреча, был третий — некто незримый. Да, это еще не было законным, но сегодня — Соломин глянул на часы — подписать разрешение он просто не успевал.

«ОБ ЖОРА»

Популярный столичный ресторан «ОБ ЖОРА» получил свое столь же смешное, сколь и успешное название благодаря своему владельцу Жоре Обрубкову. Сложенное из имени и первых букв фамилии, оно отыскало самый живой отклик в сердцах отечественных олигархов, и теперь самый короткий путь к этим сердцам лежал через «ОБ ЖОРУ». Однако сегодня в «ОБ ЖОРЕ» вот уже четверть часа происходило нечто невероятное: симпатичная рыженькая девушка с легким акцентом пыталась подвигнуть жующих бизнесменов делать взносы в пользу пострадавших от различных вооруженных конфликтов детей.

— Вы не понимаете, что речь идет о детях? О детях, которые пострадали от войны! — громко, на весь зал объясняла она, и было видно: кое-кто уже вытаскивает портмоне — лишь бы эта девица не давила на совесть.

Администратор пытался ее вразумить, но безуспешно — девушка тут же объявила, что она американка и приехала помочь России вернуться к своим исконным традициям: милосердию и благотворительности. Трогать американскую гражданку многоопытный администратор не стал и просто вызвал милицию, ну а прибывшие патрульные уже не стали с ней церемониться.

— Так. Нарушаем общественный порядок? — Белобрысый сержант окинул девушку усталым взглядом.

Он сразу увидел, что никакой опасности от этой рыжей американки не исходит, но «ОБ ЖОРА» иногда выступал спонсором их отделения в некоторых вопросах, и не реагировать на вызов было нельзя.

— Нет. Не нарушаем. Это они нарушают право на свободу слова и право каждого жить счастливо, — ответила она напористо.

— Ух ты! Чем же это они нарушают? — весело оглядел затравленно жующих бизнесменов милиционер.

— А тем, что проедают и пропивают здесь деньги, — она погрозила кулачком сидящим в зале людям.

Некоторые поморщились, многие отвернулись, но основная масса так и продолжала с невозмутимым спокойствием равномерно двигать челюстями.

— Так свои деньги-то! — апеллировал патрульный к привычной логике. — И чего вам не нравится? Сами зарабатывают, сами и проедают. Все логично. Все законно.

Рыжая возмущенно пыхнула:

— Вовсе нет! Может, и законно, но совсем не логично! Когда в мире гибнут дети, кусок в горло не должен лезть! — Она непреклонно надвинулась на милиционера. — Как можно объедаться, когда вся Африка голодает?! Вот вы знаете, сколько детей умирает от голода?

Патрульный под таким напором невольно отодвинулся:

— Нет. А сколько?

— Больше ста тысяч в день! А вы говорите — логично и законно! Не логично и не законно! — Она вдруг протянула ему руки: — Давайте! Арестовывайте меня. Но замолчать не заставите.

Девушка решительно тряхнула рыжей копной волос, поднесла сжатые кулаки к груди сержанта и добавила:

— И не забудьте мне зачитать мои права!

Тот поморщился и легко отодвинул ее руки:

— Ну к чему эти страсти? Фильмов, что ли, американских насмотрелись?

— Да. Я и есть американка. И не стесняюсь сказать об этом. Потому что я не поддерживаю наше правительство. Не одобряю войну в Югославии и Афганистане. И вашу войну не одобряю.

— Понятно, — вздохнул патрульный. — Ну, тогда пройдем в отделение и разберемся, что вы за птица заокеанская-американская. Вперед, — слегка придал он девушке ускорение по направлению к выходу из «ОБ ЖОРЫ».

И, едва они двинулись к выходу, в дверях возник высокий мужчина:

— Постойте, сержант! Не торопитесь. Эта девушка со мной.

Милиционер остановился; для человека постороннего этот голос прозвучал слишком уверенно.

— А вы, собственно говоря, кто та…

В этот момент мужчина окончательно приблизился, и патрульный опознал в нем известного адвоката Артема Павлова. Это означало одно: сержант сегодня останется без добычи и будет вынужден выставлять неустоечку хозяину заведения. За беспокойство. Патрульный расплылся в улыбке:

— А-а-а-а. Господин Павлов. Приятно видеть и слышать. Как вы неожиданно появились…

Павлов тоже улыбнулся — широко и демонстративно.

— Я там, где меня не ждут, — с пафосом произнес он и совсем уж высокопарно добавил: — Я там, где я нужен. Мое второе имя — внезапность.

Милиционер открыл рот да так и замер: такого откровенного выпендрежа он не видел давно, а Павлов понял, что все удалось, и расхохотался:

— Шучу, сержант. Просто у меня свидание с этой прекрасной девушкой, и оно только что… — он выразительно посмотрел на красивые массивные часы, — нет, уже две минуты назад началось.

Сержант хлопнул глазами, а Павлов повернулся к американке:

— Соня, что вы натворили? Почему этот милый человек в форме предъявляет к вам претензии?

— А он против благотворительности и милосердия, — выпалила Соня.

— Нет-нет! — запротестовал сержант. — Вовсе я не против милосердия. Мне-то что? Просто вы тут скандалите, беспокоите клиентов, и администратор вызвал наряд. Вот сейчас установим вашу личность и составим протокол. Кстати, ваш адвокат поможет вам, — он кивнул на Павлова.

Соня фыркнула и скривила ротик:

— Мой адвокат? Фи!

Павлов, явно сообразивший, что нужно срочно действовать, а то можно остаться без девушки и без обеда, перехватил инициативу:

— Сержант, прошу вас! Не надо ничего устанавливать. Никаких протоколов тоже не надо. Я беру эту общественницу на поруки и ручаюсь за нее. Она будет вести себя тихо.

Соня попыталась что-то возразить, но Артем многозначительно поднял палец:

— По крайней мере, в общественных местах. В ресторане, например. Мы ведь пришли поесть и пообщаться, а вовсе не развлекать ваше отделение рассказами про Америку и прочая. Так, Софья Павловна? Дайте слово представителю правопорядка, что впредь не будете шуметь в ресторанах. Пожалуйста.

Он заглянул Соне в глаза, та поджала губы и фыркнула:

— Хм! Не буду! Больше не буду агитировать ваших твердолобых толстосумов помогать детям. Если совести нет — пусть трескают свою фуа-гра.

— Ну вот, только дали слово и сразу ругаетесь! — Милиционера возмутило незнакомое слово. — Симпатичная девушка, а так ругаетесь!

Соня тяжело вздохнула, и Павлов снова ей подмигнул:

— Ай-яй-яй, Софья Павловна Ковалевская! Слышал бы вас сейчас ваш папа, академик, профессор математики, лауреат Государственной премии. Ай-яй-яй!

Судя по реакции сержанта, который чутко прислушивался к титулам отца задержанной девушки, впечатление таки было достигнуто. Милиционер на мгновение задумался и тут же хлопнул себя по лбу:

— Точно! Вспомнил. В школе портрет висел.

— Точно! И Софья Павловна ее внучка! — весело подхватил Павлов. — Вот видите, кого вы хотели в обезьянник отправить?! Позор! Был бы скандал на весь мир.

— Да-а-а-а, — смущенно протянул сержант. — Недоразумение вышло. Господин Павлов, скажите, а можно у вас автограф взять для жены? А?

Милиционер протянул книжицу, на которой виднелась потертая надпись: «Блокнот дежурного милиционера».

— Да это всегда пожалуйста! — Павлов лихо расписался, а милиционер замялся и спросил тихо:

— А у госпожи Ковалевской можно? Тоже.

— Можно. Можно. — Соня взялась за книжку, аккуратно вывела «Ковалевская С.П.» и вернула блокнот. Патрульный сержант удовлетворенно шмыгнул носом:

— Во. Покажу своему оболтусу. А то математику, вишь, не хочет он учить! Будет как милый! Ну, не смею мешать. Приятного аппетита. — Он козырнул и двинулся к выходу из ресторана. Незаметно погрозил здоровенным конопатым кулаком застывшему в углу при выходе администратору, прошипев, передразнивая его:

— «Хулиганы, бандиты»! Я тебе покажу! Ответит Жора за твой «косяк»!

Самооценка

Первое блюдо они ели молча, а потом в сумочке у Сони пронзительно затрещал телефон, и посетители, почти переставшие разглядывать эту необычную пару, снова превратились в слух.

— Да, это я, — отозвалась девушка. — Нет, не планирую. Нет, я вам этого не обещала. Вы сочли желаемое за действительное. До свидания.

Она сунула телефон в сумочку, и Артем, чтобы как-то скрасить возникшую неловкость, поинтересовался:

— Ну, и как первый день на новой работе, Соня?

Соня помрачнела.

— Все не так. Нет, вроде все понятно. Общественный фонд. Дети. Милосердие. Но как начинаешь говорить об этом с вашими бизнесменами… так просто волосы дыбом встают. Я всего триста сорок тысяч за полдня собрала!

Артем поперхнулся:

— Сколько?!

— Триста сорок тысяч, — печально вздохнула девушка, — сорок тысяч одна добрая женщина дала, еще сто тысяч — молодой человек, ну, этот перед девушкой своей красовался… ну, и еще двести тысяч один бизнесмен…

— Но как вам это удалось? — заинтересовался Артем.

Соня пожала плечами:

— Подходишь, садишься напротив и начинаешь объяснять, что нужны деньги, много денег, и тот, кто не платит, тот поддерживает голод и разрушения…

Артем схватился за голову:

— И все это в общественных местах?

— А где же еще? — Соня поправила растрепавшиеся волосы, и Артем откровенно залюбовался. — У меня вон целый список таких мест… Алек Савельевич не сказал, что ваша полиция тоже это запрещает.

Артем покачал головой:

— Кстати, а как он вообще — этот ваш босс? Как его там? Алик Савельевич?

— Нет. Его зовут Алек, через «е», — поправила его Соня, — не очень приятный, но умный. Определенно талантливый. Папа говорит, что таким был и его отец.

— А что с отцом?

— Он, к сожалению, умер полгода назад. Алек очень сокручинится.

— Не сокручинится, а сокрушается, — на ходу поправил Сонин «американизм» Артем.

— Да. Со-кру-шает-ся. В общем, огорчается.

— А чем он занят сейчас? Ну, кроме сбора денег жертвам голода и войн.

— Он ведет какой-то сложный издательский проект. Издает, кажется, Большую физическую энциклопедию.

Артем удивился:

— Энциклопедию по физике? Зачем? Кому сегодня нужна энциклопедия по физике?!

— Как кому? Всем. — Соня хлопнула красивыми желто-карими глазками.

— Нет, Сонечка, — не согласился Артем, — «всем», если уж использовать этот термин, сегодня нужны книги «Как заработать миллиард» или «Тысяча сравнительно честных способов отнять чужие деньги».

— А энциклопедия?

— Хм. Энциклопедия — хорошая вещь, но лучше, если это «Энциклопедия эротики» или «Энциклопедия гадания». Про экстрасенсов, магов, гадалок, знаете?

— Да, знаю. У нас они тоже есть. Но это для людей отчаянных. Которые не верят в свои силы. Потеряли, как это… — она потеребила в воздухе пальчиками, — у нас называется «сэлфэстим».

— Самооценка, — подсказал Артем и добавил: — Только не отчаянных, а отчаявшихся.

Соня кивнула и наконец доела свой супчик.

— О да. Зачем вам это? России нужно заниматься тем, в чем она всегда была сильна.

— Вы имеете в виду оружие, нефть, газ? — подначил Артем американку.

Соня покраснела:

— Нет! Не это! Точные науки. Открытия, за которые России обязано все человечество. За Россией будущее. У нас в Америке… то есть я хотела сказать, у НИХ в Америке все лучшие умы — русские. Те, кто уехал от тоталитарического режима.

— От тоталитарного. Как ваш папа?

Соня решительно закивала:

— Да. Миссия России — будущее всего мира. Кто это не понял — просто дурак!

Девушка сдвинула брови, убрала руки со стола, и по всему ее виду было понятно: тот, кто с ней не согласится, мгновенно перейдет в разряд вечных врагов. Артем приложил ладонь к груди:

— Абсолютно солидарен!

Соня удовлетворенно вздохнула, и Артем подвел черту:

— И все же, Сонечка, «Энциклопедия физики» — это утопия. Не верю, что ваш гений столь слабо разбирается в конъюнктуре издательского рынка сегодня.

На него посмотрели как на слабоумного или ребенка.

— Вы не понимаете. Кантарович прекрасно знает рынок и конъ-юн-кту-ру. Сначала: энциклопедия выйдет на английском языке.

Артем задумался:

— Вот оно что…

Это меняло дело в корне.

— Да. Весь тираж пойдет в Британию. И вот на эти деньги Алек Савельевич сможет издать русский вариант. А за счет разницы можно будет сделать ее очень дешевой и доступной.

— Интересно… — наконец-то признал экономический гений Алека адвокат Павлов, — очень интересно.

Лирика

— Интересно… — вслед за ним повторил Соломин и надвинул наушники поглубже.

Слышимость была неплохая, техники постарались на славу, но вплоть до этого момента все, что он слышал, было банальным трепом.

— Он гений, я вам говорю, — восторгалась Соня, — представьте, какая будет помощь университетам и школам! А ваши ученые смогут получить хороший гонорар, а не то, что им платит ваше правительство. Понимаете? Ученые получат реальные деньги!

— И не только они, — почти синхронно с Павловым оценил изящный ход Кантаровича полковник Соломин.

— Соня, что мы все про работу, издателя, физику? Давайте о лирике, — перевел разговор в иную плоскость Артем.

Соломин чуть не застонал. Разговоры на тему спасения России и всего мира чрезвычайно возбуждали молоденькую благотворительницу из Штатов, и она становилась необычайно говорливой — только слушай! Но Артема кибернетическая физика интересовала куда как меньше, чем сама возбужденно дышащая собеседница.

«Зар-раза!»

— Предлагаю прогуляться до знакомой вам квартиры и выпить у меня чаю, — уже перешел в наступление однокашник, — обещаю заварить особенный в вашу честь…

«Ага, — раздраженно подумал Соломин, — а после еще пообещай ей и Вахтанговский театр…»

— А после чая — в Вахтанговский, — немедленно озвучил предположение Артем, — у меня как раз два билета на премьеру. Дают «Дядюшкин сон». Редкий жанр для Федора Михайловича — комедия. Надо пользоваться случаем.

Полковник Соломин скрипнул зубами: столь многое обещавшая прослушка превратилась благодаря Павлову неизвестно во что. И только откровенно соблазняемая Сонечка была довольна.

— Ой! Я так мечтала увидеть настоящий русский театр, — щебетала она, — этих талантливых русских актеров! Прекрасных актрис! Мне очень приятно, Артем, что мы можем с вами сегодня насладиться хорошей игрой! Это замечательно.

Там, за столиком ресторана, кого-то благодарно и торопливо чмокнули в щеку, и Соломин зарычал и сорвал наушники.

Премьера

Спустя два часа по адвокатской квартире на Арбате разносился таинственный нежнейший аромат чая, смешавшийся с флюидами молодых разгоряченных любовников. Соня целовала его и крепко прижималась дрожащим телом. Внезапно он остановил ее, приложив палец к ее губкам:

— А как же прекрасные актеры и талантливые актрисы?

— Пусть еще репетируют. Завтра проверим. Сегодня я очень занята.

Соня, играя, прихватила палец Артема своими белыми маленькими зубками. Он не отдернул руку, а, повернув ее головку вполоборота к себе, ответил таким же игривым укусом за ушко.

В Вахтанговском давали в этот день премьеру с блистательным Владимиром Этушем в роли князя и искрометной Марией Ароновой в роли гранд-дамы. «Дядюшкин сон» прошел с триумфом. Павлову и Ковалевской совсем не спалось…

Совещание

Заседание рабочей группы кафедры прямо с утра началось жутким скандалом. Профессор Николай Иванович Смирнов, остро заинтересованный в соблюдении всех договоренностей с англичанами в лице профессора Кудрофф, настаивал на ускорении работы. Те же, кому следовало все это исполнять, — напротив, настаивали на выделении им дополнительного времени.

— Николай Иванович! Мы не успеваем в нужный вам срок! Переделать два доклада за неделю нереально!

Смирнов спокойно и кропотливо помечал все высказанные замечания в своей толстой амбарной книге. Когда-то, в прежней еще стране, все было намного проще. Академикам и профессорам были положены определенные льготы, повышенная зарплата за научную степень и звание, увеличенная жилая площадь, дополнительные несколько дней к отпуску и обязательный «библиотечный день» раз в неделю. А еще раз в квартал им выдавали письменные принадлежности, бумагу, тетради, карандаши, ручки и даже скрепки.

В первые дни после развала Советского Союза, узнав, что часть филиалов отходит к белорусским и украинским коллегам, ректор Рунге распорядился приостановить отправку в Киев партии канцелярской продукции. Он наложил табу и своим распоряжением раздал экспроприированные канцтовары всему профессорскому составу института. С тех пор у Смирнова образовался неиссякаемый запас амбарных книг.

Смирнов пододвинул очередную амбарную книгу поближе, а доктор наук Кубышко так и продолжал сетовать:

— В первых докладах из-за спешки в подготовке были допущены некоторые технические… как бы сказать… неточности.

— Неточности? Это вы скромно… — Смирнов положил авторучку и приподнял очки.

Кубышко покраснел:

— Николай Иванович, понимаю ваше недовольство. Именно вы несете ответственность за исполнение договора. Но мы готовы исправить.

Кубышко действительно стыдился некоторых выкладок, которые были приведены именно его лабораторией, и он, как человек совестливый, получив деньги за некачественно сделанную работу, не мог молча отсиживаться за спинами коллег. Кубышко протянул несколько отпечатанных листов Смирнову:

— Здесь есть предложения по отработке материала. Но что неделя, что две недели — срок одинаково нереальный. У нас в наличии только половина штатного состава лаборатории.

— А где же остальные?

— Остальные? Как бы вам сказать?! Ушли в поисках лучшей доли. Как известно, рыба ищет, где глубже, а профессор — где лучше.

Смирнов озадаченно потер лысину:

— И какой вы видите выход?

— Выход есть. Дайте нам хотя бы двадцать рабочих дней. Мы все закончим.

Смирнов отрицательно покачал головой. Перед вылетом профессора Кудрофф в Лондон они договорились об ускорении исполнения контракта, и увеличивать срок до двадцати…

— У вас было сорок…

— Это так, но данные требовали уточнения и проверки в условиях стенда. На стенде можно увидеть результаты. Были допущены просчеты. Не смертельные. Они исправимы. Я не снимаю с себя ответственности как руководитель лаборатории. Но для испытания на стенде нужно иметь хотя бы десять работающих моделей. У нас их нет и пока не предвидится… — Кубышко от отчаяния закусил указательный палец правой руки.

— Хорошо. В таком случае я предлагаю не заниматься наукообразным стриптизом, а просто проанализировать замечания, присланные британцами. Здесь весь список, — профессор Смирнов разложил на столе десяток плотно исписанных страниц. — Всего триста восемьдесят четыре замечания и вопроса.

Кубышко схватил список и жадно пробежал глазами строки английского текста.

— Понятно, понятно. Но… как быть с их требованием по образцам?

— Каким именно? — Смирнов углубился в вопросник.

— Вот здесь. Сто четырнадцатая позиция. Они просят отчет об испытании пятидесяти образцов. Это немыслимо! Где мы можем построить пятьдесят ракетных двигателей? Как их испытать в такие сжатые сроки? Это за гранью возможного!

Профессор и сам знал, что это за гранью возможного.

Рапорт

Первым делом Соломин созвонился с Борисом Черкасовым и предложил ему обсудить пределы взаимной ответственности, если вдруг что-то пойдет не так.

— Я тебе говорю, — кипел яростью Боря, — на них клейма некуда ставить! Смирнов с утра по этому британскому делу заседает. Я к академику со вчерашнего вечера пробиться не могу! А я, между прочим, не хрен собачий!

— Так я могу делать то, что мне покажется верным? — уточнил Соломин размер притязаний проректора по режиму.

— Мочи каждого, кто под руку попадет, не ошибешься, — мрачно обозначил свою гражданскую позицию Черкасов, — я тебе слова против не скажу. Можешь прямо с академика начинать.

Соломин поблагодарил и тут же перезвонил в приемную академика Рунге — с простым, в общем, требованием: провести экспертизу материалов на предмет секретности. И, само собой, этому звонку большого значения там не придали.

«Как и ожидалось… — мурлыкнул Соломин. — Что ж, всему свое время…»

Он неторопливо, с удовольствием подшил в новенькую папку все скопированные документы из гостиничного сейфа профессора Кудрофф. Отдельно сложил то немногое, что накопилось по профессору Смирнову. Отдельно, любовно огладив, подколол данные о прослушке переговоров между звонящей из квартиры Артема Павлова американской связной и Алеком Кантаровичем. В перспективе почти все они должны были составить преступную группу, успешно изобличенную и определенную в места лишения свободы на самые различные сроки — в зависимости от вины.

— А теперь начнем — с самого первого шага…

Юрий Максимович включил компьютер и, быстро тарабаня по клавишам, начал писать: «Рапорт об обнаружении признаков готовящегося преступления в форме шпионажа и измены Родине». Мгновение подумал и поставил сверху в правом углу гриф «Секретно». Затем поднял трубку засекреченной связи «ЗАС-1», и на другом конце отозвался сухой голос дежурного офицера:

— Приемная. Дежурный подполковник Сергеев. Слушаю вас.

— Соломин на проводе. Могу я попасть к Председателю?

— Председатель в Кремле. Сегодня приема для сотрудников больше не будет.

Соломин глотнул.

— Мне нужно срочно доложить по важному государственному делу.

— Товарищ полковник, у нас, напомню вам, все дела государственные и все не менее важные, чем ваше. Придется подождать.

Соломин занервничал:

— Но у меня действительно есть срочная информация, по которой только Председатель может принять решение.

Разумеется, он прекрасно знал, что работников приемной не пробить ни на важность, ни на государственность. Оставалось уповать на добрую волю. Дежурный офицер выдержал паузу в десять секунд и ответил со вздохом:

— Попробую что-нибудь для вас сделать.

Послышалось перелистывание бумаг и клацанье клавиатуры компьютера. С недавних пор письменная запись дублировалась на персональном компьютере. Дежурный, видимо, смотрел график занятости своего босса. Наконец он отозвался:

— Вы слушаете?

— Да-да! — подался вперед Соломин. — Весь внимание.

— Так вот, есть возможность встретиться послезавтра в 7.30 утра. Другого времени в ближайшие дни нет.

Соломин, уже осознавший, что надо соглашаться на все, изобразил радость:

— Спасибо. Спасибо большое. Запишите, пожалуйста, на послезавтра, на 7.30.

— Есть. Подтверждаю вашу встречу с Председателем в 7.30 послезавтра. Всего доброго.

Соломин повесил трубку и удовлетворенно потер руки. В принципе все не так уж плохо. Можно еще денек помозговать над ситуацией. Он встал из-за стола и убрал документы в сейф. В отличие от кодовых сейфов гостиниц, вскрывавшихся мастер-ключом, в «конторе» по-прежнему пользовались дедовскими врезными замками с двумя ключами и с цифровым замком для фиксации замочных скважин. Кажется, этот способ придумал какой-то гитлеровский яйцеголовый, а наши специалисты быстро переняли, и с тех пор в «конторе» именно эти сейфы считались неприступными даже для инспекционных проверок. А проверять было что — всю постперестроечную эпоху…

Соломин этого не застал, в Лондоне с пьянством указами не боролись, а здесь, скажем в 90-х, еженедельные продуктовые заказы для сотрудников комитета состояли в том числе из спиртного, которое благодаря античеловеческим действиям совершенно случайно дорвавшихся до государственной власти реформаторов тогда выдавали только по талонам. Ясно, что у любого приличного офицера госбезопасности в сейфе скапливалось спиртное, которое при желании можно было обменять даже на промышленные талоны. То есть, скажем, за пять бутылок водки получить один талон на финские туфли или на вошедший в моду пуховик.

Впрочем, даже когда Соломин вынужден был столь стремительно и неудачно покинуть туманный Альбион, родина еще продолжала преподносить сюрпризы, и ему, осваивая нравы постперестроечной жизни, пришлось-таки вспомнить студенческие годы и придержать свои аппетиты. И первым делом он постарался забыть буржуйские привычки, которыми обзавелся за годы пребывания на «вражеских территориях», и стал рядовым сотрудником, живущим по-нашему — от зарплаты до зарплаты, от продуктового заказа до вещевого, от премии до премии. Невесело, но что поделать…

— Прорвемся! — забарабанил он пальцами по столу.

Да, в подготовленном им деле еще оставались неясные, а то и откровенно слабые места. Но кто, как не Железный Юрик, знал: невиновных людей нет. Есть еще не разоблаченные! Лишь начни копать, и появится все: и преступление, и мотив, и, само собой, улики.

Пятнадцать

— Ну, так что, Николай Иванович, что вы решили? Как быть с испытаниями?

Смирнов глянул на часы — дело шло к обеду, — тяжко вздохнул и почесал переносицу. Денег на постройку пятидесяти образцов твердотопливных двигателей было выделено достаточно — даже по российским меркам, с учетом всех «накладных» и «непредвиденных» расходов. Но как объяснить британским партнерам, что большая часть их уже истрачена и восстановлению не подлежит? Как, например, можно вернуть купленный недавно, хоть и подержанный, но все же «Мерседес»? Или новый мебельный гарнитур, который супруга присматривала и выклянчивала последние два года? А выпускное платье дочери? А золотые сережки к совершеннолетию? А… Да мало ли чего еще было куплено на эти честно заработанные деньги! Возвращать? Тратить на образцы, подлежащие уничтожению после проведенных испытаний? Нет! Ни за что! Это было выше профессорских сил.

Смирнов резко выдохнул.

— Ха! Коллеги, в связи с определенным лимитом времени и средств предлагается следующий алгоритм.

Кафедра насторожилась.

— Итак. Есть задача. Построить и испытать пятьдесят образцов. И все — в считаные дни!

— Пятьдесят образцов?! — вмешался Кубышко. — Это нереально…

Смирнов поднял руку:

— Без паники! Делаем так. Строим тринадцать… Нет! Тьфу-тьфу-тьфу! Пятнадцать образцов…

Кафедра оживилась. Пятнадцать, конечно же, звучит приятнее, чем суеверные тринадцать, и плюс ко всему практически созвучно пятидесяти. Где пятьдесят, там и пятнадцать. Но как подать британцам эту подмену? Смирнов задумался. Глаза блеснули. Он улыбнулся собственным мыслям и заговорщицки перешел на полушепот:

— У нас есть данные по испытаниям на полигоне в Звездном?

— Есть-то они есть… — заинтересованно проронил Кубышко, — но там данные на начало девяностых… и не так все просто…

— Что там не просто? — Смирнов собрал на своем лоснящемся круглом лбу морщины.

— Так сведения были засекречены. Вы же знаете, Николай Иванович.

Смирнов задумчиво погрыз дужку очков.

— Ну и что с того? Мы же эти данные и не будем передавать. Их надо тщательно переработать, чуть изменив параметры под современную теоретическую базу. Ясно?

Члены кафедры замерли. Фактически им только что предложили совершить научный подлог. Пусть и под видом оптимизации…

— Но…

Смирнов решительно покачал головой:

— Никаких «но». Я не принимаю ваши отказы. Хватит. То вам двадцать дней рабочих, то пятьдесят моделей. Достаточно! Будем исходить из того, что есть! Или вы готовы работать без зарплаты весь следующий квартал?

Смирнов намеренно нажал на самое больное место своих коллег, и те сразу недовольно загудели. Николай Иванович улыбнулся и победно посмотрел на нервно теребящего ухо Кубышко.

— Вот видите?! Никто не собирается за свой счет вести исследования. Это утопия. Будем реалистами. Коллега Кубышко выделит пару эмэнэсов проверить все испытания прошлых лет. Прошу вас, Виктор Андреевич, поправки вносить самостоятельно.

Кубышко с мрачным видом пожал плечами:

— А что остается? Не отказываться же…

— Вот. Это другое дело, Виктор Андреевич, спасибо, — широко улыбнулся ему Смирнов, — докладывайте мне о ходе работ каждое утро.

— А остальные испытания?

— Остальные? Не будем обгонять паровоз на ходу. Сделайте за пару дней то, что мы наметили, а там посмотрим… и… личная просьба… не надо разносить подробности по институту. Договорились?

Все двенадцать членов совета кафедры согласно закивали головой. Шанс заработать немного денег выпадал нечасто. Так что болтать на эти темы было контрпродуктивно. Оставшиеся на когда-то одной из самых благополучных и богатых кафедр института ученые это прекрасно понимали. Декан удовлетворенно кивнул:

— Прекрасно! За работу, коллеги. Следующее заседание через три дня.

Смирнов поднялся, показывая, что совещание окончено, а расстроенный Кубышко поспешил в лабораторию. Ему предстояло выбрать более-менее подходящие результаты испытаний и перекроить их под требования завкафедрой, то есть фактически фальсифицировать…

Впрочем, опасность изобличения была лишь теоретической; такими исследованиями занимались лишь несколько лабораторий в мире, и в России продвинулись дальше всех. И даже существующие данные конца восьмидесятых — начала девяностых опережали данные остальных стран. Так что отличить реальность от вымысла в этой прикладной сфере было практически невозможно.

Зампред

Соломин закрыл чудо-сейф, вышел в коридор, а в лифтовом холле лицом к лицу столкнулся с новым первым зампредом Глебом Арсентьевичем Белугиным. Он знал его еще по «Вышке» — генерал недолго преподавал им искусство оперативной аналитики.

— Привет! Юра, как живешь, бродяга? Привык? — Белугин протянул руку, а другой рукой похлопал Соломина по плечу.

— Здравствуйте, Глеб Арсентьич! — широко улыбнулся в ответ Соломин.

Он тоже рад был встретить этого вечно жизнерадостного толстячка с хитрыми, цепкими и всегда бегающими глазками. Эта особенность не делала Белугина — балагура и весельчака — менее приятным.

— Ну, как жизнь молодая, половая? — затараторил Белугин. — Бьет фонтаном по лондонским туманам? Ха-ха-ха!

Лифт подошел, и Белугин, умерив заливистый смех, с шутливым наклоном пропустил Соломина вперед:

— Прошу вас, сэр! Исключительно после вас! Давай, давай. Станешь Председателем, не забудь уж старика Белугина. Вспомни, как он спину гнул перед тобой!

Юра смутился и, не желая развития этой темы, прошел внутрь пустой кабины, а Белугин снова захохотал, вскочил вслед за ним и нажал кнопку первого этажа.

— Ты же наверняка тоже обедать? Время подкрепиться, напиться и удавиться.

— Да, решил вот перекусить, — слегка растерявшись от ошеломительного напора Белугина, ответил Соломин, а генерал буквально ощупал его с ног до головы бегающим взглядом.

— А что такой задумчивый? Задумал государственный переворот? Возьми в советники. Много не попрошу. Банку водки и тарелку селедки. Щи да каша — пища наша.

Соломин смутился еще сильнее; после провала ГКЧП эта шутка не выглядела ни доброй, ни безобидной.

— Да что вы, Глеб Арсентьич. Никаких переворотов. Дело наклевывается вроде серьезное, а посоветоваться не с кем. Хотел сунуться к шефу, а тот вроде в Кремле и неизвестно когда вернется.

— У-у-ух! Помнишь Карлсона? А чем он отличается он нашего Председателя? Знаешь? — Генерал хитро скосил глаза.

— Честно говоря, нет, — признал Соломин.

Да, он тут же попробовал найти какое-нибудь внешнее сходство, но как-то не очень выходило. Высокий и худой, Председатель много лет мучился язвой желудка и от этого высох как щепка. Карлсон же страдал всеми возможными пороками, первым из которых было обжорство, а вторым — нахальство. Нет. Они явно ничем не были похожи. То есть ответ был очевиден: ничем. Но это явно был неправильный ответ. Соломин мотнул головой:

— Нет. Не вижу ничего общего. Отличий слишком много. А множественность ответов говорит об ошибочном направлении моих размышлений.

Соломин тоже хитро прищурился, потому что фактически повторил слово в слово формулу, высказанную генералом Белугиным на одном из семинаров в «Вышке». Генерал хлопнул в ладоши и засмеялся.

— Вот так так?! Ай да Юрочка! Наш Соломин Юра — очень важная фигура, рапорт настрочил с утра и не помнит ни хера! — Белугин вдруг стал абсолютно серьезным. Поднял указательный палец и изрек:

— Друг мой, знакомый тебе по урокам Лилианы Леонидовны, бессменной учительницы норвежского и шведского языков в нашей альма-матер, Карлсон улетел и обещал вернуться. Помнишь?

Соломин кивнул, а Белугин внятно, членораздельно произнес:

— Так вот, наш Председатель в отличие от Карлсона улетел и, скорее всего, не вернется.

Соломин растерянно моргнул, но Белугин, кажется впервые за эту встречу, говорил серьезно.

— Почему вы так думаете? — напрягся Соломин.

Это известие было совсем не радостным и усложняло его положение в связи с написанным и еще так и не переданным рапортом.

— А я не думаю, — мотнул головой Белугин, — пусть пони думает, у него голова вон какая большая! И глаза грустные. А я? Я точно знаю, где найду, а где потеряю. Ух ты, целая строчка из песни. Надо будет втюхать каким-нибудь поэтам доморощенным.

Соломин сосредоточился.

— А вы уверены? Просто я спрашиваю… ну, у меня действительно срочный вопрос. По делу.

Соломин задумался; он все не мог решить, сказать или не сказать о своей находке. Белугин был мужик ушлый, да и разведчик опытный. Более тридцати лет мотался по миру. Всякое повидал. Он вполне мог подсказать что-то дельное. Да и по уровню компетенции первый зампред мог принимать решение по такому поводу самостоятельно.

Двери лифта мягко открылись, и Белугин, выйдя из кабины, взял под локоть Соломина и тихо произнес:

— Ты, Юрь Максимыч, не грусти и не надейся на Председателя. Он сегодня, знаешь, не выдержал на ковре у дедушки БэНа и наговорил разных глупостей. Так что если не сняли уже, то завтра точно полетит! Что твой Карлсон. Не догонишь. Так что нам с тобой нужно теперь самим выруливать с нашими проблемами.

Белугин похлопал Соломина по плечу и протолкнул вперед, минуя очередь к кассе, — по общему правилу генералы обслуживались без очереди, и то, что Белугин на правах льготника прихватил с собой и Соломина, никого не смутило. Впрочем, чтобы сгладить щекотливый момент, он повернулся к очереди и с самым серьезным видом произнес:

— Товарищи чекисты, не забывайте пробивать чеки! Предъявляйте пробитые чеки официантам начеку. Сохраняйте чеки и ваше спокойствие до выхода из ЧеКа! Ха-ха-ха!

Очередь отреагировала оживленно, но сдержанно. Совсем не одобрить шутку одного из руководителей могущественного ведомства было опасным вольнодумством, да и шутки Белугина — простые и понятные — вполне устраивали офицеров.

«Надо спросить… — решился наконец Соломин. — Отличный шанс!»

Академик

Черкасов пытался поговорить с академиком утром, но у того все время толпилась публика, а потому приходилось ждать. И лишь в обед Черкасов не выдержал, двинулся напролом и хлопнул дверью приемной так, что секретарь подскочила:

— Ой! Да вы что?! Борис Васильевич! Штукатурка сыплется. Так же нельзя!

— Можно. Все можно, когда нужно. У себя? — Он кивнул на массивную бронзовую вывеску.

Секретарь поправила прическу.

— У себя. Но сейчас ведь обед.

— Что ж, тем лучше. Никто не помешает. — Борис отодвинул секретаршу и толкнул обитую потрескавшейся по всей поверхности кожей дверь: — Илья Иосифович, разрешите?

Дремавший академик вздрогнул, пожевал бородку, вгляделся и наконец-то узнал:

— А? А-а-а, Борис Васильевич, пройдите.

— Спасибо. — Черкасов сел напротив и положил перед академиком уже знакомый ему список.

— Илья Иосифович, у меня пара вопросов. Можем переговорить?

Рунге едва заметно сдвинул брови:

— Переговорить? Да-да, можем.

— Вот только что, буквально вчера, наш известный всем издатель приходил ко мне вот с этим самым списком. Я его просмотрел и закрыл несколько публикаций. А проходит пара часов, и что я узнаю? В план издательства попали, и непонятно, как попали, лично мной закрытые книги.

Рунге приподнял очки и бросил на Черкасова подслеповатый слезящийся взгляд:

— Хм. А как вы, Борис Васильевич, узнали, что они уже в плане издательства?

Черкасов в прямом смысле прикусил язык. Академику не следовало даже подозревать, что у его заместителя есть такие информационные возможности.

— В том-то и беда, — мгновенно перешел он в наступление, — что я, ваш заместитель, узнаю о таких важных вещах совершенно случайно! — Черкасов яростно всплеснул руками, но уже понял, что объяснять придется. — Спросил я Смирнова о соглашении, которое он с англичанами заключил. Там ведь тоже фигурирует один вопрос сомнительный. В плане секретности… — на ходу сообразил, куда надо гнуть, Черкасов.

Академик молча ждал.

— Он мне говорит, что уже гриф снят и тема устарела. Плюс выходит открытый учебник, — начал перечислять Черкасов, — понятно, что я тут же зашел к Кантаровичу — просто чтобы проверить информацию! И что я от него узнаю?! Вы все подписали!

Рунге вздохнул и опустил глаза. Ему определенно было неловко от своего приступа старческой подозрительности.

— А вы что подумали, Илья Иосифович? — не стал щадить его Черкасов.

Академик, не поднимая глаз, принялся перекладывать стопку документов.

— Я? Подумал я, батенька, что вы не во всем, что касается физики, правы.

— В каком смысле, господин ректор?

— В прямом. В самом что ни на есть физическом смысле, — как-то недобро процедил Рунге. — Вы закрываете тему, которую одобрил ученый совет института, а теперь еще и президиум. Как же можно так? А? Объясните мне, прошу вас…

Черкасов молчал. Он не мог рассказать академику обо всех своих подозрениях, и уж тем более о вчерашнем звонке Соломина. Тем более что Юра ничего, в общем-то, и не сказал. Так, посоветовался со старым товарищем…

— Вот я и говорю, дорогой мой заместитель, — сокрушенно покачал головой Рунге, — лучше посоветоваться со мной, чем ломиться в открытую дверь.

Черкасов поджал губы. Это было чистой правдой. Рунге и впрямь был вполне открыт и доступен. Так что выходило как-то глуповато: пришел поспорить на принципиальную тему, а попал пальцем в небо. Он же видел, что переданная копия списка заверена ректором и президиумом Академии наук. А это значит, что в случае возражений придется выходить на уровень Правительства и Премьера.

«А для этого у меня нет ни сил, ни возможностей…»

Черкасов виновато улыбнулся:

— Действительно, что это я? А вообще, Илья Иосифович, я к вам по другому поводу, — повернул он разговор в другую сторону.

Черкасов четко знал, что, если все правильно сделать, собеседник запомнит лишь последнюю тему обсуждения. Так его учили психологи. И теперь он аккуратно переключал внимание Рунге.

— Я говорю о том, что Смирнову нужно бы почетче отработать по договору. Англичане — народ серьезный. Это вы и без меня знаете.

Рунге озабоченно причмокнул протезом:

— Это правда. Консервативны и до безобразия пунктуальны. Этакие Пиквики…

— Так я и говорю, — поддержал его Черкасов, — посоветуйте Смирнову не срывать договор, и если какие вопросы по моей части, то пусть заходит. Оперативно все решим.

Черкасов широко и открыто улыбнулся, и ректор как-то успокоился и удовлетворенно, словно закипающий чайник, заворчал:

— Ну и славненько. Смирнову и впрямь надо бы работать с вами поактивнее. Глядишь, нам и еще подкинут контрактик? Как думаете, Борис Васильевич?

— Без сомнений! — еще шире улыбнулся Черкасов. — С кем же еще работать, если не с нами, Илья Иосифович?

Рунге расцвел, а Черкасов поднялся и уважительно склонил голову:

— Не смею вас задерживать, господин вице-президент.

Он знал, что это обращение, несмотря на приставку «вице», Рунге любит больше всего.

«Ну, я вам теперь устрою…»

Обед

Полковник Соломин и генерал Белугин продолжили разговор в перерывах между уничтожением борща и котлет по-киевски — вдвоем за самым дальним столиком. Рядом была лишь пластиковая облезлая пальма, привезенная и подаренная кем-то из предыдущих председателей в лучшие времена родной «конторе», да неизвестно как проникшая на строго секретный объект пестрая кошка. Кошка дремала на стуле, а пальма мечтала поскорее превратиться в пластиковые пакеты после утилизации, к которой давно уже была готова.

— Юрь Максимыч, я могу тебе что предложить, — не стал выкобениваться Белугин, — подай рапорт мне напрямую. Через канцелярию. Я рассмотрю тут же. Утром в газете — вечером в куплете. Проверочку проведем и дельце заведем. Как говорится, мы дел не шьем, мы их строчим. Если стоящее дело, то я могу взять руководство на себя. Тебя назначу руководителем группы. Как считаешь?

Он отложил нож с вилкой и поглядел на Соломина. Кажется, впервые глаза Белугина не бегали, а впились в полковника. Юрий молчал. Он знал, что сейчас решается вопрос его дальнейшей карьеры. Если Председателя действительно уже сняли, то Белугин, конечно, вряд ли займет его место, но позиции укрепит точно. Взяв дело под свой контроль, он, конечно же, не будет перехряпываться, и всю работу придется тянуть Соломину. Но чего-чего, а работы он не боялся.

Пожалуй, это было действительно хорошим предложением. За последние полгода, да что там полгода, возможно, и за всю службу, такой шанс — поработать с первым замом по грозящему стать очень громким делу — у Юры появился впервые. Соломин тоже положил приборы.

— Считаю, что так и следует поступить, Глеб Арсентьевич.

— Тогда по рукам! По ногам и головам! Но предупреждаю тебя, Юра, сразу. — Белугин вдруг напустил на себя страшную серьезность и даже нахмурил брови. — У меня не забалуешь! Будешь работать сутками!

Он сделал паузу, с явным удовольствием понаблюдал за сменой эмоций на лице визави и тут же с хитрой улыбочкой добавил:

— Ну, не только с утками, но и с гусями, курами, блинами и пирогами! Идеи ваши — харчи наши. В общем, сработаемся, студент.

Белугин хохотнул, и Соломин улыбнулся. Он привык к экстравагантности генерала еще со времен учебы в Высшей школе. Тот мог начать дурачиться прямо на экзамене и даже затеять импровизированную возню с кем-нибудь из слушателей. В итоге, пока наблюдавшие со стороны сокурсники крутили пальцем у виска, переглядываясь да перешептываясь, Глеб Арсентьевич умудрялся в какой-то момент ловко подцепить и достать из внутреннего кармана своей жертвы пачку шпаргалок, или так называемых «бомб». И тут уже становилось не очень весело. «Бомбы», то есть подробные ответы на каждый вопрос билетов, писали всей группой, распределяя вопросы и темы, чтобы потом передавать их в соответствии с вытащенными экзаменационными билетами. Ну а Белугин, лишив студентов запрещенной поддержки, разворачивал газетку и углублялся в чтение.

Впрочем, на экзаменах он все же не зверствовал, плохих отметок не ставил, а тем, кто работал весь год на семинарах и лекциях, независимо от ответа ставил хорошие отметки. Но и не баловал. Отличников было только трое: Юрий Соломин, Борис Черкасов и Артем Павлов, который теперь пробавлялся на сомнительных адвокатских хлебах. Соломин посмотрел на хитро улыбающегося наставника и кивнул:

— Согласен, товарищ генерал.

— Тогда — оки-доки! Тащи мне свой рапортишко минут через пятнадцать. А я тебе перезвоню, как он до меня дойдет. Хоккей?

— О'кей! — подхватил Юрий Максимович.

Они собрали посуду, поставили ее на стойку, и неугомонный Белугин тут же пошутил:

— Каждый чекист обязан не оставлять за собой следов, грязной посуды и симпатичных девственниц!

Они попрощались и разошлись в разные стороны. Генерал вспомнил, что должен зайти еще в кадровую службу, а Соломин, вместо того чтобы выскочить на улицу за газетой, которую по лондонской привычке любил читать после обеда, почти бегом помчался к лифту. Теперь он мог разговаривать с персонажами своего дела совершенно иначе.

«Я вас всех на чистую воду выведу…»

Эксперт

Вице-президент Академии наук Илья Иосифович Рунге проводил вышедшего заместителя по режиму долгим взглядом, открыл ежедневник и почти тут же вспомнил о неприятной проблеме с планом издательства.

Несколько лет подряд они спокойно вели работу по рассекречиванию старых и никому не нужных архивов Академии наук. Все документы оформлялись в соответствии с законом о гостайне. Регулярно утверждали списки на ученом совете. Так же регулярно проверяли их у зама по режиму, и тот хоть и артачился, но все же ставил свои штампики и визы. А когда зам упирался окончательно, отыскивались и другие пути.

Рунге накапал себе двадцать пять капель валокордина. Поморщился, выпил и снова поморщился, быстро запил чаем из хрустального стакана в серебряном подстаканнике и невольно залюбовался стаканом — подарок к шестидесятилетию. Ах, как прекрасно было бы вернуться в те славные времена!

Он прикрыл глаза и откинулся в кресле. Обласканный властью, еще в самом расцвете творческих и научных сил, академик Рунге вот-вот должен был стать президентом Академии наук СССР. И вдруг эта так не вовремя подвернувшаяся практикантка из Симферополя Альбина. Потерял бедный Илья Иосифович голову и положил к ее ногам карьеру, партбилет, репутацию и семейное благополучие. Теперь Альбина который год через суд делит с ним квартиру и дачу, так что оставшиеся сбережения Рунге потратил на адвоката, благо Генрих Павлович защищал старого во всех отношениях приятеля почти даром.

Рунге вздохнул: двенадцатый год тяжбы бил все рекорды по длительности адвокатской защиты. Хотя в эти времена в связи с бесконечной реорганизацией судов, принятием новых законов, переходом на систему прямого назначения судей и изменением деления Москвы ни одно квартирное дело не слушалось менее пяти-семи лет. А тем временем — академик посмотрел на календарь — подходил новый месяц оплаты.

Лично для него ситуация была критической. Молодые захребетники подпиливали ножки его стула и подсиживали со всех сторон. Ну а заключение по переданным английскому университету материалам явно было его лебединой песней.

«Неужели нельзя вывернуться? Может, сказаться больным?»

Ведь удалось ему, будучи молодым сотрудником Курчатовской лаборатории, не поставить подпись под коллективным разоблачительным письмом научной общественности против своего руководителя. Узнав о готовящемся письме, он просто оформил командировку и убыл на три дня в Новосибирск. А когда вернулся, не было ни письма, ни руководителя. Может быть, и сейчас?..

«Надо попробовать…»

Рунге облегченно вздохнул и потянулся за стаканом с чаем. В этот момент и задребезжал старинный телефонный аппарат, коими уже никто и не пользуется в наше время. Академик трясущейся рукой поставил предательски звякнувший в подстаканнике хрустальный сосуд на стол и снял трубку.

— У аппарата академик Рунге! Слушаю вас.

— Илья Иосифович? — уточнил мужской голос.

— Да. Слушаю, — повторил академик и окончательно потерял желание подписывать что-либо по этому странному и непонятному делу.

— Вас беспокоит полковник госбезопасности Соломин Юрий Максимович. Здравствуйте!

«Госбезопасности?!»

— Здррр-ав-ствуй-те! — с трудом выговорил Рунге. — И… чем обязан?

— Уважаемый Илья Иосифович, наши сотрудники обращались к вам с просьбой дать срочное экспертное заключение по поводу кое-каких документов…

Рунге сосредоточился. Да, с утра кто-то, кажется, звонил. Но старый и не очень здоровый академик вовсе не собирался по первому требованию бежать к ним в «контору», чтобы сделать экспертное исследование. Эти люди в погонах ему вообще не нравились — Черкасова и то за глаза хватало!

— Да-да. Звонили. Но не очень, знаете ли, вовремя. У меня сейчас несколько важнейших диссоветов на носу, а также президиум вот-вот пройдет. А все, знаете ли, на мне. На мне, старике. Так что извините, мне сейчас совсем недосуг. Совсем.

Рунге выпалил все, что сразу, прямо с утра, не сказал нахальным чекистам, и с облегчением вздохнул. Но на том конце провода явно разозлились, и назвавшийся Юрием Максимовичем заговорил профессионально леденящим тоном:

— Все ясно, господин Рунге. Значит, вы отказываетесь содействовать органам госбезопасности в изобличении особо опасных преступников, пытавшихся нанести ущерб обороноспособности страны?

Рунге опешил, но собеседник еще не завершил свою речь:

— Обязан вас предупредить как человек, непосредственно занимающийся вопросами государственной безопасности, что ваше бездействие способствует их безнаказанности. Да, у вас есть право отказаться от проведения данной экспертизы…

Чекист сделал паузу, от которой у академика вновь бешено заколотилось сердце, и он сунул еще одну таблетку под язык.

— И если так пойдет и дальше, у вас появится куда как больше времени, чтобы заниматься наукой и лечиться, лечиться, лечиться.

Рунге возмутился. Он никому и никогда не позволял говорить с собой в таком тоне.

— Вы не смеете так со мной разговаривать, — срывающимся голосом возразил он. — Я вам не мальчишка! Прошу не забывать!

И тогда собеседник сказал главное:

— Что ж, в таком случае я вынужден буду писать представление в Правительство и лично Премьеру о вашем отказе. И само собой, я изложу на этот счет свое мнение.

Сердце академика ухнуло вниз.

Мораль

Соломин знал, что следует сказать, и, конечно же, Рунге отреагировал правильно.

— Я… я ведь не дал вам окончательного отказа, — с укоризной выдохнул он, — и тем более не дал повода и права унижать меня. Я… я… если очень… конечно… необходимо… я сделаю это заключение.

Соломин слышал это сбивающееся дыхание и даже определил момент, когда Рунге проглотил очередную таблетку, но молчал.

— Когда… когда вы хотели бы?..

«Вот это другой разговор, старый ты арифмометр!» — подумал Соломин.

— Чем скорее вы сможете прибыть к следователю, тем лучше. Для дела. Государственного дела, Илья Иосифович.

Рунге шумно чмокнул протезом, и Соломин сделал интонацию теплее.

— Заметьте, ни мне лично, ни вам это заключение ничего не добавит и не убавит, а вот государство пострадает, — озабоченно произнес он, — а это несправедливо! Согласитесь?!

— Ну… в общем… — через силу выдавил академик.

Соломин сдвинул брови и придал голосу поучительные нотки.

— Мы слишком мало думаем, что порою от нашего с вами решения или поведения зависит судьба Родины… Понимаете, Илья Иосифович?

Соломин, нимало не смущаясь, уже читал академику банальную мораль. Он делал это так лихо и в то же время проникновенно, что ни возразить, ни оборвать его было решительно невозможно.

— Д-д-д-да… понимаю…

Рунге определенно растерялся. Он не знал, что попался на один из излюбленных приемов Юры Соломина, которым он еще во время учебы доводил профессоров и преподавателей до полного исступления. Ни у кого не поднималась рука поставить «неуд» при полностью невыученном уроке будущему Зорге или Кузнецову. Именно так Юра обосновывал исключительность своей будущей миссии. И даже неподготовленность к занятию легко объяснялась тем, что он занимался специальной психологической тренировкой по системе легендарного советского разведчика Джона Блейка, который только-только вырвался из лап британской контрразведки и теперь часто бывал дома у Соломиных. Преподаватели это знали и не решались губить молодое дарование, внимание к которому проявлял сам Блейк. Даже Глеб Белугин, наткнувшись на подобное искусное манкирование, поставил лишь точку напротив фамилии Соломин. Не выдержал и Рунге.

— Я могу завтра. Во сколько удобно? Могу даже к восьми утра. Куда ехать?

— К восьми рановато. К десяти поздно. Девять будет в самый раз. Лефортово. Следственное управление. На проходной вас встретят. Всего доброго, уважаемый Илья Иосифович. — Соломин улыбнулся своим мыслям и повесил трубку.

А ближе к вечеру, после непростых размышлений, Соломин признал, что надо делать и следующий шаг, а значит, придется звонить Артему. Вздохнул и решительно набрал номер Павлова:

— Здравствуй, Тема…

— Приве-ет, — явно не веря своим ушам, радостно протянул Павлов. — Юрка, ты как? Ты где? Может, встретимся? У меня офис на Воздвиженке!

Это было ровно то, что надо.

Полоний

Алек сразу понял: Черкасов прицепился к не согласованной с ним энциклопедии всерьез. Так что обед он попросту пропустил — думать о еде в такой момент не хотелось.

«А тут еще эта Софа Ковалевская… навязалась на мою голову…»

Нет, эта девочка оказалась на диво работоспособной и цепкой: в первый же день она принесла несколько банковских чеков, и вместе с тем, что поступило на счет, она заработала для него около четырехсот тысяч рублей! Немыслимые для столь мелкой операции деньги… и все-таки фонд был для Алека не главным.

Честно говоря, он ждал из Штатов вовсе не эту девчонку; он ждал такого же жуткого типа, как тот, что нашел его в Москве первым…

— Сволочи…

Алек знал, что эта встреча состоится; он знал, что эти люди сделают все, чтобы он, Алек, оставался в безопасности, и все-таки он боялся. Легкость, с какой его вынудили оставить вожделенную Америку и отправиться обратно в Москву, заставляла подозревать, что у этих ребят всегда пятый туз в рукаве — как бы ни повернулась ситуация.

Все началось в Нью-Йорке. Алеку довольно быстро надоело работать менеджером в магазинах Манхэттена, куда в то время принимали без рабочей визы и рекомендаций, и он постепенно сообразил, как можно прокручивать аферы с чужими кредитными картами. На том и попался.

Алек поежился. Сидеть в одной камере с несколькими афроамериканцами атлетического телосложения и с не слишком высоким IQ и само по себе было кошмаром, а уж когда ему предъявили обвинение… в общем, чтобы выскочить, Алек сделал все. Сдал фэбээровцам всех своих подельников и… вышел сухим из воды — ему удалось убедить америкосов, что он — сбоку припека, а всем заправляла группа выходцев из Союза, бомбивших почтовые ящики добропорядочных американских граждан.

Громкий процесс потряс всю Америку. Но этим дело не закончилось. Вскоре Алеком серьезно заинтересовались смежники, и через пару недель заключения оборванного и исхудавшего Алека посетили двое серьезных немногословных парней в черных костюмах. Парни сразу взяли с него подписку о неразглашении их беседы и по капле, слово за словом, выкачали из него буквально все: и об учебе, и о работе — в Союзе, естественно, а не на Манхэттене. После этого парни сказали, что в ближайшее время с Алеком свяжется их человек. Но главное, они очень убедительно и доходчиво «порекомендовали» ему вернуться в Россию, в свой институт, чтобы и дальше работать по специальности.

Расставание со страной-мечтой стало для Алека таким шоком, что его не радовало даже то, что ему купили билет в Москву за счет американских налогоплательщиков и с шиком, едва ли не под руки проводили до трапа самолета. И тот тип за столиком закусочной, что не так давно отыскал его в Москве и посреди ночи вызвал на другой конец города, оказался прямым продолжением старого кошмара…

Алек дрожащей рукой открыл тумбочку письменного стола и вытащил бутылку настоящей «Смирновки». Эта бомба была припасена для экстренного случая. И он, видимо, наступил.

— Будьте осторожнее с этим Черкасовым, — предупредил его «человек с той стороны» во время их второй встречи. — Да, пока вы с ним справляетесь. Но если он пьет, значит, может и сорваться — в любой момент. А если пьющий человек сорвется… Вы понимаете, что это будет значить?..

Хорошо представляющий, что случится, если Черкасова понесет, Алек Кантарович вытер со лба испарину.

— И что же мне тогда делать?

Человек с той стороны порылся в кармане и положил перед собеседником малюсенькую капсулу из материала, похожего на пластик. Алек машинально убрал руки со стола и уставился на капсулу застывшим взглядом.

— Тогда, мой друг, — пододвинул к нему капсулу визави, — вы угостите его выпивкой. Эта капсула растворяется без следа в любом напитке. Тем более в алкогольном крепче десяти градусов. Вы сказали, что он любит водку?

Алек помертвел.

— Да. Водку. Хотя пьет все, что горит. Но… я не смогу… я не убийца.

Собеседник презрительно скривил рот и покачал головой:

— Насмотрелись голливудских страшилок? Никто не собирается никого убивать. Это новейшая разработка.

Алека затрясло.

— Но ведь это яд?

— Никакой это не яд. Так, один из элементов таблицы вашего Менделеева. Про полоний что-нибудь слыхали?

— П-п-полоний? Нет. Не слышал.

— Зря, — улыбнулся визави, — собственно говоря, это не сам элемент, а его производная. Эдакая таблетка от проблем. Берите-берите…

Алек побледнел, и визави принялся объяснять, как это работает:

— После приема внутрь в течение семидесяти двух часов развивается обширный атеросклероз. Через два дня он забудет, как его зовут, а вы, Алек, окажетесь в безопасности.

«А я буду в безопасности…» — повторил, словно заклинание, Алек и аккуратно кончиком ножа для бумаг подцепил жестяной ободок вокруг горлышка под пробкой. Прошелся по кругу. Медленно, придерживая чуть увеличившийся ободок, отвернул пробку. Удачно. Без разрывов. Он облегченно вздохнул. Правой рукой нащупал в кармане полученную от недавнего собеседника капсулу, достал ее и, затаив дыхание, вскрыл пробочку. Пинцетом вынул голубой лоскуток и опустил его в горлышко бутылки.

— Есть…

Едва коснувшись прозрачной жидкости, источавшей пронзительно сладкий и едкий аромат, лепесток зашипел и исчез. Алек задержал дыхание и закрутил пробку. Провел тупой стороной ножа по контрольному ободку. Оглядел плоды своей работы со всех сторон, ухмыльнулся и вдруг безудержно захохотал. Спустя четверть минуты он уже бился в конвульсиях и гоготал во весь голос. Тело сотрясалось от смеха, слезы заливали глаза и лицо. Истерика закрутила Алека в вихре безудержных судорог. Он пытался что-то сказать, но корчился, давился словами и вновь, уже беззвучно, раскрывал и закрывал рот:

— Гы-га-гы-го-го-гыыыыыыыыыы!!!

А затем смех сам собой иссяк, и он захрипел и обессиленно растянулся на столе — поверх гранок энциклопедии. И первое, что увидел Кантарович, спустя целых полчаса разлепив слезящиеся глаза, было огромное слово «CLEAR».

Это слово переливалось и извивалось, пройдя сквозь толстое стекло бутылки водки. Оно даже искрилось. Алек замер, чтобы слово не сбежало и не исчезло. Не шевелясь, чтобы не спугнуть слово, он пытался понять, откуда это словечко? Кто его принес? Как оно забралось к нему в кабинет? И что значит «ЧИСТЫЙ» или, может, «ЧИСТО»? Может быть, это знак? Знак, что никто и никогда так и не узнает, насколько «чистой» была водка, которую должен выпить зам по режиму, чтобы раз и навсегда уйти с его пути?

— Раз и навсегда… — вслух чужим хриплым голосом повторил он и вгляделся.

Буквы все еще скакали в лихорадочной пляске — тогда он сжал обеими руками голову, чудовищная скачка остановилась. Теперь он уже мог прочитать полностью фразу, частью которой и оказалось слово «СLEAR». Поверх первого листа гранок тянулось название «The Nuclear Physic Encyclopedia».

Он поднялся. Еще раз проверил пробку, затянул ее потуже, мгновение разглядывал свое любимое детище, затем резким движением схватил заглавный лист гранок со стола и завернул в них бутылку. Подарок Черкасову был готов.

Друзья

Артем поднялся со стула и двинулся к дверям, но на пороге уже возник Юра Соломин, и на лице Железного Юрика сияла широкая дружеская улыбка.

— Ну, здравствуй, здравствуй, великий адвокат!

Соломин, не дожидаясь ответа, схватил Артема в свои мощные объятия. Павлов ответил такой же железной хваткой. Со стороны сцена выглядела как дружеское приветствие соскучившихся закадычных приятелей. Однако взаимные объятия и похлопывания были чуть крепче и жестче нужного — так, словно старые однокашники проверяли один другого на прочность.

— Ты совсем не изменился, — отодвинулся Соломин, — а ведь я лет сто тебя не видел.

— Я тебя тоже сто лет не видел, — так же отодвинулся Артем, — и честно скажу, очень рад нашей встрече!

Мгновение друзья, как зеркальные отражения, сверлили друг друга взглядами, и Соломин, словно пытаясь очнуться от наваждения, покачал головой, а Артем в одно мгновение оценил галстук Соломина: явно английский — или на Джеромин-стрит покупал, или на Сильвер-роу. А узелок виндзорский вяжет.

«Чистый денди!»

— Ты давно из Англии?

— А ты откуда… — Соломин на мгновение оцепенел, но тут же справился с удивлением: — Ну-ну, Шерлок Холмс Павлов, упражняешься все? Ясное дело, разглядел мои ботинки и гардеробчик. Я-то уж думал, кто-то тебе насплетничал.

Артем улыбнулся:

— Юрка, ты же знаешь… — Он развел руками и тут же крепко сцепил их перед собой на коленях.

Соломин понял и этот жест. Говорить откровенно не будет. Ну что же, посмотрим. Он улыбнулся:

— Да уж, знаю. Помню, что тебя хлебом не корми, а дай попрактиковаться. Дедукция-продукция. Помню, помню. — Он тоже сложил руки вместе и задумчиво, даже тоскливо поднял грустные глаза на Павлова. — Меня подставили. Там, в Лондоне. Вот и прибыл до срока.

Соломин вздохнул, и лишь тогда Павлов — на мгновение — увидел его настоящего. Юру, не позирующего перед публикой. Юру, бывшего свидетелем на свадьбе Артема и Любы. Юру, которого Павлов частенько прикрывал при опозданиях на утреннее построение, когда тот после страстной бессонной ночи, безнадежно опаздывая, мчался от очередной возлюбленной через всю Москву в «Вышку».

Артем улыбнулся и слегка пожал руку товарищу:

— Не кисни! Здесь тоже полно работы и жизнь, поверь, не хуже, чем в Лондоне. Если, конечно, знать места.

— Спасибо тебе, Тем! Мне реально было хреново. — Соломин заиграл желваками. — Я ведь так эту мразь и не вычислил.

Артем прищурился.

— Ты про того, кто тебя… того? Подставил?

— Да. Понимаешь, как-то странно все случилось. Я же подстраховался кругом. Никто из посольских ничего не знал. Я их всех за жабры взял в первые же месяцы.

— Может, посол? — предположил Артем. — Все-таки тебя убрать — это решение серьезное, ранг нужен соответствующий…

Соломин решительно отмахнулся:

— Нет, не думаю. Посол со своей послихой как раз наладили, понимаешь, бизнес. Брали на каждое мероприятие новые шмотки из «Хародса». Ну, это самый крутой магазин в Лондоне.

Артем поднял руку:

— Я знаю. Ну и… что посол?

— Что?! То-то и оно. Наденут пару раз шмотки, и послиха тащит их обратно — мол, не подошли и тэ дэ и тэ пэ. Ну а те связываться не будут же. И либо бабки возвращают, либо за полцены предлагают. Типа, согласны.

— И ты… — подтолкнул друга к сути Артем, и Соломин усмехнулся.

— Понятное дело, знал, но я же не стал никому стучать. Я ж не падла! У самого грешки были. И они это понимали…

Артем озабоченно огладил затылок.

— А как вело себя торгпредство?

— Та же история, — махнул рукой Соломин. — Торгпред, тот «консультации» бизнесменам давал направо-налево. Подрабатывал, понимаешь. Ему-то я тонко так намекнул, что не на все он имеет право, не на все… Но он все правильно понял.

Артем вздохнул. Самоуверенность Юры его уже угнетала.

— А кто там еще вес имел? Атташе?

Соломин пожал плечами.

— А что атташе? Атташе кинжалы да пистолеты старинные скупал. Коллекционер хренов. Когда к нему ни придешь, он все время на толкучках! Запарил!

Артем лишь развел руками.

— И ты еще удивляешься?!

Соломин насторожился:

— А что?

— Слушай, Юр, — рассмеялся Артем, — ты же всем наступил на хвост. Буквально за яйца прикрутил и хотел, чтобы тебя не подставили. Ну, ты даешь! Это же гадюшник. Террариум единомышленников. Я-то уж знаю. Мой батя по этому поводу столько геморроя поимел!

Соломин хлопнул глазами и замер.

«Не, — подумал Артем, — бесполезно! Как был упертым, так и остался… ничему его жизнь не научила!»

Герой

Пока все шло ровно так, как полковник Соломин и запланировал. Он так и продолжал разыгрывать из себя наивную жертву дипломатического заговора, и Павлов, как ни странно, клюнул, начал его жалеть и даже советы явно давал от души. Это было правильно. Юра глубоко и тяжко вздохнул:

— Эх, ё! Подрезали мне, Тема, крылья на самом взлете. Обживал бы я сейчас генеральские звезды где-нибудь в Брюсселе в штаб-квартире НАТО или в Нью-Йорке в ООН. А меня пинком под зад! Обидно!

Он сглотнул, отвернулся, а Павлов окончательно растаял, потряс его за плечи и притянул к себе.

— Юрка, не хандри! Кончай, брат! Ты что?! Где наш герой-казанова Юра Соломин? Гроза непорочных девиц и зазевавшихся мужей-рогоносцев?

— Ха-ха! Да уж, есть что вспомнить. — Соломин прищурился и засмеялся. — Ну, и здесь у меня одна есть. На вид малолетка, а такое вытворяет… Богиня секса!

Павлов нарочито сурово нахмурился:

— Так! Товарищ полковник, держите себя в руках. — И тут же засмеялся: — Ах ты, неугомонный ловелас! Доиграешься…

— А у тебя как по женской части? — заинтересовался Соломин.

Артем пожал плечами.

— Регулярно. Как спорт и зарядка.

— Не-не! — захохотал Соломин. — Ты от ответа не уходи. Ишь ты, хитрец! Я тебе тут душу изливаю, а ты мне «зарядка». А ну, колись!

Павлов неловко рассмеялся, и Соломин отшатнулся и сделал испуганные глаза.

— Темочка, а может, ты тоже решил заголубиться?

Павлов возмущенно фыркнул:

— Да ты что, обалдел, Соломин?! Хрыч ты старый! Совсем охренел в своей Англии?! Я этих пидоров не то что на вид или на дух — даже на слух не выношу.

Соломин захохотал.

— Что, совсем радио не включаешь?! Даже в машине?! И телик не смотришь?

— А как это можно смотреть?! — возмутился Артем. — Девяносто девять процентов эстрады — педики!

— Да ну?!

— А ты их послушай вживую! Все эти Филиппики, Биланчики, Борюсики, Колюсеньки, Женечки, Пупочки, Писички. Тьфу! Блевотина!

Соломин хохотнул и вдруг посерьезнел.

— Кстати, Тема, а ты знаешь, чем в мире измеряется демократия?

Павлов озадаченно уставился на друга.

— А что ты имеешь в виду? Свобода слова? Выборы?

— Не-а! Не гадай! — отмахнулся Соломин и тут же пояснил: — По мнению очень умных людей, показателем демократии, как ни странно, в современном обществе является уровень голубизны.

— Чего? — Артем поднял брови.

— Да-да, — печально подтвердил Соломин, — чем больше гомиков на телике, эстраде, в политике, на улицах, то есть везде, тем круче демократия! Это не я придумал. Это как раз они и насадили. Сначала за свои права борются, затем эти права нам навязывают.

— Слушай, Юра, ты меня достал уже со своими педерастами! — Артем несильно толкнул друга кулаком в плечо, тот тут же поставил блок.

— Ладно, не скули! — беззлобно ответил полковник и посмотрел на часы. Это был модный хронограф по цене новенькой иномарки. — А лучше давай продолжим вечерком. Я приглашаю тебя поужинать в новый ресторанчик. В центре, на Спиридоновке. Ты как к японской кухне?

— Отлично! — кивнул Павлов. — Это сейчас в Москве просто эпидемия какая-то. Девушки сели на диету из сашими, мужики пожирают суши и маки. Короче, полный банзай!

— Вот и отлично! Давай там и потолкуем. В восемь годится?

— Годится.

Соломин задумался.

— Слушай, а может, с девчонками? У тебя как — есть бабец?

Артем неожиданно смутился.

— Я, понимаешь, сейчас с девушкой встречаюсь. Необычной. Она особенная.

«Опля! — отметил Соломин. — Да он запал — и серьезно!»

— Ну, так тем лучше! — хлопнул он друга по плечу. — Такая не даст нашему вечеру скатиться в политику или в работу.

— Договорились, — счастливо улыбнулся Артем.

Мужчины встали и обнялись. Теперь уже нормально, как приятели. Пожали друг другу руки и разошлись.

Режимник

Ровные стопки свежераспечатанных листов громоздились на столе, и Черкасов аккуратно перекладывал страницы и сверял отдельные моменты со своими записями. Зам ректора по режиму не любил терять время попусту, а потому, едва получив от Рунге «добро» на «помощь» Смирнову, немедленно принялся ее осуществлять.

— Согласен, здесь фраза переделана и звучит по-другому, — как бы принимал он сторону взмыленного ученого, — но если сравнить с вашим секретным учебником 1972 года, то смысл, в общем-то, тот же. Гляньте сами…

Борис поднес распечатку ближе к глазам и прочитал:

— «Если стенка сделана из жаропрочной стали толщиной пять миллиметров, то ее сопротивление тепловому потоку, передаваемому от газов в охлаждающее топливо, составит около пятидесяти процентов общего теплового сопротивления».

Он перевел взгляд на тоскующего Смирнова.

— Верно? Я ничего не путаю?

Смирнов заиграл желваками.

— А вы, Борис Васильевич, дочитайте до конца, и тогда вам все станет понятно.

Профессор едва держал себя в руках; ему определенно уже хотелось сказать какую-нибудь гадость этому «офицеру действующего резерва». Черкасов это видел, но, похоже, ничуть не расстраивался.

— «Примерно сорок пять процентов, — последовал он совету прочесть то, что написано дальше, — приходится на тепловое сопротивление лучисто-кон-век-тив-но-го теплообмена».

Смирнов тихонько застонал; по слогам это слово не произносили даже его первокурсники. А Черкасов тем временем невозмутимо шел дальше:

— «И пять процентов — на сопротивление теплоотдачи от стенки в охлаждающее топливо».

Он снова остановился и присмотрелся к закатившему глаза Смирнову.

— Николай Иванович, вам плохо?

Смирнов открыл глаза и тряхнул своей лысой круглой головой так, что, казалось, она сейчас отскочит от его пухлого тельца и превратится в Колобка, который заживет самостоятельной жизнью сдобного беженца. Он вздохнул и потер лоснящийся лоб:

— Нет-нет. Уже гораздо лучше.

— Тогда я продолжу, — кивнул Черкасов и невозмутимо продолжил пытку чтением: — «Уменьшение же теплового сопротивления стенки за счет ее толщины или замены материала приведет к относительному увеличению теплового сопротивления лучисто-кон-век-тив-но-го теплообмена».

Смирнов скрипнул зубами.

— Борис Васильевич! В конце концов! Зачем вы мне зачитываете мой же доклад? Я не понимаю! Решительно не понимаю!

Черкасов сделал недоуменное лицо, а профессор, мгновение поколебавшись, перешел к сути дела.

— Неужели вы против нашего международного сотрудничества? — волнуясь, задал он главный вопрос. — А ведь вы поставили подпись под договором тоже. Так?

Смирнов клонил голову набок и сверлил глазками Черкасова. Но тот был непробиваем. Как щит на эмблеме госбезопасности. Даже глаза отсвечивали стальным блеском — словно заклепки. Он степенно выслушал истеричную реплику профессора и так же степенно ответил:

— А я потому и зачитываю, чтобы еще раз напомнить вам, уважаемый Николай Иванович, что нахожусь я здесь вовсе не по своей воле, а по поручению государства. Меня поставили сюда охранять секреты Родины.

Смирнов густо покраснел.

— Послушайте, Борис Васильевич! Что такое секреты, я тоже прекрасно знаю. Более тридцати лет тружусь в институте. Но где вы нашли секреты?

Он демонстративно приподнял кипу листов, которые перебирал Черкасов, и так же демонстративно опустил их на стол. Зам по режиму насупился.

— А вот нашел. Есть совпадение с вашим секретным учебником. Есть. Смотрите сами.

Смирнов растерянно моргнул; он уже видел, что «лекция» повторится, причем с того же самого места. Так оно и вышло: сначала зам по режиму напомнил, что даже перечень упомянутых материалов секретен, затем он указал на особое значение материалов для конструирования твердотопливных ракет, и закончилось все безобразной склокой — пусть и без использования ненормативной лексики…

— Ах, вас интересует, что Британия дает нашему институту?! — кричал Смирнов. — Ну так извольте! Великая Британия дает нашему институту то, что Родина, извините, не дает уже много лет! Деньги она дает, вот что! Деньги!! Валюту! И мы эту валюту, да будет вам известно, тратим на закупку оборудования! Того самого, которого Россия-матушка не закупала со времен Леонида Ильича! Чтоб ему земля была пухом!

Черкасов молчал. Ситуация в науке, а точнее, в материальном снабжении науки страны и впрямь была аховая, просто катастрофическая. Умнейшие кадры либо влачили нищенское существование, держась на одном энтузиазме, либо давно бежали из страны. Тому имелись подтверждения, и Черкасов их знал. За счет кого подняла производство автомобилей Южная Корея? За счет огромной группы русских ученых, выехавших из автомобильного исследовательского института НАМИ. Кто теперь разберется, какие технологии и изобретения они вывозили в самом начале девяностых? Но факт налицо: авто корейского производства — одни из самых востребованных в мире, хотя еще вчера о них никто ничего не знал, а позавчера таковых не было вообще. Ну а то, что русские мозги двигают производство в Силиконовой долине, знают уже далеко за пределами Лубянки.

Черкасов, сидя в своем домашнем кабинете, с болью в душе перечитывал списки уволившихся и уже уехавших сотрудников института, где теперь именно он лично отвечал за секреты. И одним из наиболее тревожащих заказов стал пресловутый контракт, подписанный Смирновым.

Да, формальности были выполнены, и даже санкцию Академии наук, как вышестоящего учреждения, ученые получили. Но Черкасов не мог просто так разрешить выпуск за рубеж этого третьего доклада. Даже на взгляд не посвященного в эти вопросы зама по режиму в докладе содержалось нечто уникальное и удивительное. Волосы вставали дыбом от цифр и показателей. Оказалось, существуют сверхмалые, но при этом сверхмощные двигатели на твердом топливе, которые позволяют носителю перемещаться со скоростью, сравнимой со сверхзвуковой, даже в твердых и жидких средах, то есть в воде и даже под землей! Эти разительные по феноменальности данные и не давали покоя офицеру действующего резерва Черкасову.

Он бы очень хотел с кем-нибудь посоветоваться, но не знал и не мог даже придумать с кем. Работая в головном подразделении отечественной науки, Черкасов был изолирован от окружающих, а «своя» научная среда его, по понятным причинам, не приняла.

Черкасов снова перелистал доклад и, вздохнув, обратился к ожидающему ответа Смирнову:

— Николай Иванович, мне нужны еще день-два — посоветоваться в «конторе» и, возможно, со специалистами. Заходите ко мне послезавтра. Я все вам скажу. Договорились?

Черкасов попытался улыбнуться и протянул руку. Смирнов закряхтел, поднялся и, не замечая протянутой руки, вышел из кабинета.

Тип

Даже когда истерический приступ прошел, Алек чувствовал себя плохо, очень плохо. Так он себя ощущал, только когда смотрел на того, кто передал ему эту проклятую — или спасительную? — капсулу…

Алек на всю жизнь запомнил их разговор.

— Вы хотели со мной встретиться? — спросил он.

— Это правда, — кивнул ночной визави, — но здесь лучше есть, а не говорить.

Он громко потянул через трубочку напиток, и Алек брезгливо поморщился.

«Интересно, наш или иностранец?»

Сидеть в шумной забегаловке с малознакомым чавкающим типом было неприятно. И тип на эту его гримасу тут же отреагировал:

— Странное имя. Алек. Как будто не хватает чего-то.

— В смысле?

— Я знаю русские имена Олег, Алексей, Александр. Есть еще Алик. Это, кажется, от тюркского Алимджан или что-то вроде этого. А ваше имя звучит странно.

Тип отложил недоеденный гамбургер и посмотрел Алеку прямо в глаза.

Алек смутился: судя по тому, как отстраненно тип отозвался о русских именах, он все-таки был иностранцем, а главное, что-то Алеку подсказывало, что лучше бы этому типу не хамить, а отвечать как есть.

— Это семейное дело. Мама хотела назвать меня в честь своего отца Александром, а папа в честь своего — Алексеем. Спорили, спорили и… ничего не решили.

— Вот как? — поднял брови визави.

— Да. Не смогли договориться. Папа с характером, мама вообще мужик в юбке.

— И что же решили? — полюбопытствовал тип, мельком глянув на входящих посетителей.

Алек хмыкнул:

— Если бы не деды, так ничего бы и не решили.

— Вы имеете в виду отца папы и отца мамы? — уточнил иностранец.

Алек пожал плечами.

— Ну да! Короче говоря, они и решили за своих детей. Решили меня звать коротко — Алек.

Он вздохнул и машинально одернул полу плаща, измявшуюся от сидения на неудобном металлическом стуле.

— А почему же именно Алек, а не Алик или Олег? — не унимался иностранец.

Алек снова пожал плечами.

— Что же здесь непонятного? Алек. Эти четыре первые буквы начинают имя Александр, то есть деда по матери. И эти же четыре буквы есть в имени Алексей, деда по папе. Вот и весь секрет. Поэтому я — Алек, а не Олег и вовсе не Алик. Кстати, ненавижу, когда меня так кличут. Я вам не тюрок!

Нет, он вовсе не хотел напрашиваться на конфликт, но обозначить пределы допустимого счел важным.

Визави холодно улыбнулся, отставил бумажный стакан и сгреб остатки еды в коробочку из-под гамбургера. Затем он встал и вытряхнул мусор в большой бак. Поднос положил сверху, придержав его через салфетку, обернутую вокруг правой руки.

«Вот, блин, чистюля драный!» — криво усмехнулся Алек, заметивший эту импровизированную перчатку.

Иностранец наклонил голову, делая вид, что тщательно застегивает «молнию», и вполголоса проговорил:

— Рад был с вами познакомиться, Алек. Хотелось бы глянуть, что за товар вы приготовили. Списки, выходные данные, названия, краткое описание, авторы. Подготовьте мне бумажку.

Он сказал это тем же ровным, неэмоциональным голосом, каким говорил все время, и в этот миг Алек понял, что это был не просто разговор, это была проверка. Более того, то, что он только что услышал, — вовсе не просьба, а самый настоящий приказ. И вот тогда Алека впервые охватил настоящий ужас, такой же, какой он познал, когда бросил содержимое капсулы в бутылку, — леденящий. Вот только что-то подсказывало ему, что, если он не избавится от въедливого внимания Черкасова к даже не изданной пока энциклопедии, его ждет ужас еще больший.

Не вовремя

— Борис Васильевич, я все осознал.

Черкасов поднял взгляд. Алек Савельевич Кантарович стоял, как студент-первокурсник перед строгим экзаменатором. Черкасов икнул. Съеденные еще в обед в институтской столовой котлеты, выдаваемые за «рубленые бифштексы», до сих пор просились наружу. Придурковатый проходимец Кантарович со своим вечным беканьем и меканьем в такой момент только раздражал. Зам по режиму устало посмотрел на худую ссутулившуюся фигуру.

— Чего тебе нужно, Давидыч?

— Я говорю, что полностью осознал, так сказать, свои неверные шаги.

— О как! — поднял брови Черкасов, а котлета еще упорнее потребовала свободы. Он тяжело сглотнул кислую от желудочного сока слюну и поморщился: — Не вовремя ты зашел, Шмульевич. Не вовремя.

— Я буквально на секунду, Борис Васильевич, я понимаю, что вы о-о-очень заняты. Понимаю. Не смею мешать. Не смею.

— Так и не мешай, — раздраженно отозвался Черкасов, — давай-давай, двигайся по своей траектории дальше.

Так называемый «рубленый бифштекс» отчаянно сопротивлялся напавшей на него пищеварительной системе отставного полковника. Кантарович, ничего не зная об этой битве, неуверенно, как-то наискосок кивнул.

— Да-да. Конечно. Буквально одно, нет, полслова.

— Ну-у-у?

— В знак моего покаяния примите скромный презент. Вот, — он поставил на стол сверток. — Берег на особенный день.

— Что? Какой такой день?

Черкасов недоуменно поднял брови и помассировал запястье. По китайской системе акупунктуры следовало нажимать на точку, находящуюся на расстоянии ширины трех фаланг пальцев от запястья. Этот нехитрый массаж спасал даже при качке на воде, когда Борис с женой впервые выехал в круиз по Волге до Астрахани и обратно. Тошнота слегка ослабела, а бифштекс отступил на ранее занятые позиции в районе двенадцатиперстной кишки. Черкасов выдохнул.

— Уф-ф-ф. Правда, Моисеич, не вовремя ты. Ой как не вовремя. Осознал и осознал, хрен с тобой! Живи дальше. Ну что, договорились?

Кантарович расцвел фальшивой улыбкой.

— Естественно! Борис Васильевич, но я же от души…

Он судорожно развернул бумагу и трясущейся рукой подтолкнул стеклянный сосуд к проректору. Странно, при виде переливающейся всеми цветами радуги водки, заключенной в пузатое, дутое стекло, Черкасову полегчало, а бифштекс, ворочающийся на входе в желудок, впервые запросил пощады. Борис вздохнул и, схватив широченной ладонью бутылку, другой рукой резко крутанул красную пробку.

«Крр-ряк!» — отлетел страховой контрольный поясок, и Черкасов удовлетворенно кивнул и с интересом глянул на визитера.

— Понял, что это значит?

Алек побледнел и пошевелил губами:

— Что?

— А это значит, Моисеич, — хохотнул Черкасов, — это значит, что водка… — тут он расхохотался, — водка не па-ле-на-я!!! Га-га-ха!

Кантарович криво улыбнулся и вытер лоб рукавом, а Черкасов набулькал полный стакан водки. Каждый офицер должен иметь дежурный стакан под рукой, а Черкасов был настоящим офицером, и потому стакан всегда дежурил возле него.

— Извини, Савелич, не предлагаю! — глядя в стакан, произнес Черкасов. — Самому маловато будет.

Он впервые назвал его правильно — по отчеству — и почему-то сразу подумал, что это дурной знак.

«Нельзя им попускать — на шею сядут…» — подумал Черкасов и опрокинул содержимое стакана в себя.

Караоке

Отдельный кабинет японского ресторана имел все необходимое для веселого времяпрепровождения. В углу беззвучно мерцал телевизор, настроенный на музыкальный спутниковый канал. Рядом — музыкальный центр и караоке. На татами вокруг стола, поджав ноги, расположились четверо: Артем с Соней и Соломин с какой-то нимфеткой, не слишком, кстати, приветливой. Впрочем, нимфетку можно было понять: мужчины наперебой старались угодить заокеанской гостье, а когда ей позвонили, все почтительно замерли.

— Нет, господин Проторов, — отрезала в телефонную трубку Соня, — вы неправильно меня поняли.

— Проторов? — заинтересовались мужчины. — А чего он хочет?

— Он пожертвовал детям Африки двести тысяч, — поморщилась девушка, — а теперь считает, что имеет право со мной отужинать. Вот звонит… нетрезвый.

— Еще раз позвонит, дайте ваш телефон мне, — предложил Артем.

— А если Артема не будет рядом, то мне, — тут же поддержал его Соломин.

Соня заинтересованно прищурилась.

— Ну, Артем Андреевич я знаю, что может ему гарантировать: «по судам затаскаю»… На то он и адвокат. А вы кто, Юра? Что вы ему можете сделать?

Соломин и Павлов фыркнули и переглянулись.

— Из авторучки застрелю! — значительно пообещал Соломин.

— Юрий Максимович, вы шпион? — сделав круглые глаза, цитатой из «Адъютанта Его Превосходительства» спросил Артем.

— Видишь ли, Артемий… — ответил Соломин столь же точной цитатой.

Друзья захохотали над этой столь понятной им шуткой, и через две минуты Соня снова купалась в лучах мужского внимания и повышенной заботы, и даже полковник Юра изображал не то японского самурая, не то повара:

— А вот замечательный кусочек тунца. Сонечка, вы просто обязаны попробовать!

— Ой, ну что вы, я уже так наелась, что теперь не смогу и встать из-за стола.

Девушка заметно смущалась, и Павлов, ловко орудуя палочками, подкладывал ей лакомые кусочки, на которые указывал его приятель Юра.

— Кушай, Соня, кушай. От нас никто еще голодным не уходил. Мы с Юркой даже на единственный рубль могли и поесть, и еще угостить кого-нибудь. Помнишь, Юр?

— О! Это забыть нельзя. Артем очаровал всех поварих в нашей альма-матер, и они ему за это добавку подкидывали.

— Добавку? А что это? — Девушка удивленно вскинула длинные ресницы.

Мужчины переглянулись.

— Это трудно объяснить, — Соломин покачал головой.

— Особенно иностранным гостям, — подхватил Артем.

— Простите.

Соня виновато переводила взгляд с Артема на Юрия и обратно. Она даже представить не могла, что такое добавка. И как могут ее подкидывать какие-то очарованные ее Артемом поварихи.

— Скажите, Соня, а чем вы занимаетесь в настоящий момент? — вдруг заинтересовался Соломин.

Она отложила палочки и, выпрямившись, как ученица, ответила:

— Пытаюсь заниматься благотворительностью, — и тут же коротко вздохнула, что не укрылось от внимательного полковника.

— А почему так грустно?

— Так получилось.

Ей на подмогу пришел Артем:

— Наши толстосумы, Юра, не все понимают. Они не знакомы с такими терминами, как милосердие и помощь, а слово «бес-ко-рыст-ный» воспринимают как оскорбление. Так что Сонечке приходится нелегко.

— Сочувствую и понимаю, — склонил голову Соломин, — мы вон с Темой тоже собирали деньги жертвам карабахской трагедии. Помнишь?

Павлов сухо кивнул.

— Тоже ведь не все понимали, зачем и почему.

Соломин поднял круглый стеклянный чайник, на дне которого распустился великолепный цветок лотоса, и разлил по чашечкам.

— Это самый вкусный чай. Если вы его будете пить каждый день, Соня, то никогда не состаритесь! Подставляйте чашечку.

Полковник ловко разлил по маленьким пиалам душистый напиток, и Соня, следуя примеру молчаливой подруги Соломина, кивнула и, поднеся чашку к губам, вдохнула аромат. Прикрыла глаза и наконец ответила Соломину:

— Вы знаете, а я не хочу. Не хочу не стариться.

Нимфетка удивленно вытаращила глаза, а кавалеры всем своим видом выразили удивление.

— Вот как?!

— Первый раз вижу девушку, которая не боится состариться.

— Забавно. Но почему?

Соня пожала плечиками, сделала глоток чая и, поставив пиалу, посмотрела прямо в глаза Соломину. Ее взгляд был нежным, но прямым и открытым. Так на Юру давно никто не смотрел, и в этот момент он слегка позавидовал своему товарищу, у которого к Сонечке был явно не только платонический интерес. Девушка откинула волосы и пояснила:

— Для человека вполне естественно стареть. Нужно наслаждаться каждым возрастом. Ведь то, что мы знаем в сорок, не дано познать в двадцать, а в шестьдесят приходит мудрость, которой можно поделиться с близкими. Стареть не страшно. Страшно оказаться одиноким. Страшно остаться непонятым. Страшно быть невостребованным.

Нимфетка откровенно загрустила и склонила голову к широкому плечу своего спутника.

— Неужели вы не мечтаете о вечной молодости? — поддержал тему явно привычный к таким знакам внимания Соломин. — А как же любимое женское увлечение?

— Какое?

— Поиски молодильных яблок и средства Макрополуса, — подхватил Артем.

— А-а! — Соня равнодушно наморщила носик. — Вечная молодость? Звучит и то жутковато. Хотя…

Девушка задумалась, и шаловливые искорки вспыхнули в ее глазах, отчего Соломин непроизвольно подался вперед, а она откинулась на мягкий валик, предусмотрительно проложенный вдоль стен.

— Есть одно место, где вечная молодость гарантирована!

— Это где же? — Соломин ловил не только каждое слово, но и каждое движение прелестной американки.

— Где? В раю!

Она откинулась еще сильнее и, слегка запрокинув головку назад, засмеялась, показав мужчинам великолепную работу американских стоматологов, которые придали ее и без того жемчужным зубкам еще больший блеск и белизну. Юра и Артем переглянулись. Соломин подмигнул другу и, залив в себя остатки лотосового чая, мрачно поставил точку в этой странной дискуссии:

— Есть еще одно место. В аду!

Повисла тяжелая пауза, но Юра уже переключил внимание друзей на чудо-аппарат «караоке», и остаток вечера прошел шумно и весело. Пелись и русские народные, и «Мишелл», и «Катюша», и «Мани-мани», и «Рябина кудрявая», и «Амурские волны». И лишь когда Артем посадил Соню в автомобиль и вернулся к медлившему Юре, он снова заметил мелькнувшую в глазах друга скорбь.

Артем покачал головой.

— Юра, спасибо! Давно у меня не было такого вечера…

— О чем ты?! — сделал шутовское лицо Соломин. — Чи шо, обращайтесь! Темка, я был рад тебя видеть. — Затем он наклонился к его уху и тихо сказал: — Девочка классная!

— Да ну тебя! — Павлов шутливо толкнул его в живот.

Соломин так же шутливо перехватил руку, и вдруг улыбка сошла с его лица, а хватка стала на мгновение стальной. Он подтянул Артема поближе и, глядя в переносицу, жарко выпалил в лицо:

— Везунчик ты, Павлов! Если бы не ты, не видать тебе этой Софочки как собственных ушей. — Но тут же отпустил Артема и, обнажив ровные крупные зубы, хохотнул: — Не боись, адвокатура!

Дело

На следующее утро санкция на ведение оперативно-следственной работы была получена. Белугин на удивление быстро все понял и санкционировал оперативные мероприятия в полном объеме. Дал в подчинение целый оперативно-технический отдел, три бригады наружного наблюдения и аналитиков. Но главное — назначил руководителем бригады по расследованию шпионского дела именно Соломина.

Полковник Соломин достал свежеотпечатанный лист постановления из принтера, любовно и нежно дунул на него, положил на письменный стол, встал и, вытянув руки по швам, торжественно обратился к нему:

— Вот так начинаются великие дела.

На мгновение стало грустно. Вспомнилась беззаботная работа в Англии. Традиционный чай «five o'clock» в Ритце или Дорчестере. Чтобы попасть на хороший чай в престижное место, нужно было заранее заказать столик. И даже не у всех членов королевской семьи это получалось, а Соломин… он умел все.

Юрий Максимович вздохнул. Ему катастрофически не хватало ощущения востребованности. В английской резидентуре он был на своем месте: знал все тонкости оперативной работы, выстраивал лучшие схемы вербовки самых строптивых агентов, разработал собственную систему связи и обмена информацией через биржевые сводки. Правда, в Москве отнеслись к этому крайне недоверчиво и скептически, и хотя система так и не была утверждена, ему разрешили-таки продолжить эксперимент!

И вот он вернулся в Россию, и вовсе не с триумфом. Да, благодаря отцовским связям его провал удалось нивелировать. Тем более что английский МИД не успел сделать никаких заявлений и не подавал нот протеста. Однако Москва все же решила перестраховаться и тоже завалила парочку английских корреспондентов-гомосексуалистов, которых застали в ночном клубе снимающими мальчиков. Как и положено в играх спецслужб, ответ должен быть строго симметричным.

Теперь задача Юры состояла в том, чтобы разоблачить законспирированную британскую агентурную сеть и пресечь утечку секретной информации. Но основная цель все-таки была иной — вернуться к живой работе за границей. Пусть не в Британии, в конце концов, есть еще много отличных стран. Например, Уругвай. Замечательное латиноамериканское государство, где процветает культ прекрасных женщин. Увидев даму за рулем, весь поток машин останавливается, и на дороге начинается состязание в вежливости. Юра вздохнул. Ему об этом рассказывал коллега, недавно завершивший командировку, но в отличие от Соломина с благодарностью и новой государственной наградой.

— Что ж, у тебя снова есть шанс, Юра, — тихо произнес он, — не прос… пусти его.

Соломин сложил документы в папку и закрыл в сейф. Немецкие замки заскрежетали и встали на охрану секретных бумаг. Теперь ему предстояло получить и подшить в дело официальное заключение академика Рунге, и, само собой, он будет отрицать все, даже самые очевидные нарушения режима секретности.

«Что ж, чем сильнее он будет дергаться, тем сильнее узелок на шейке затянется…»

Ну а потом надо будет встретиться с ребятами из Следственного управления. Они уже должны были получить приказ по секретной почте и наверняка бойко обсуждали, с какой стати им спустили полковника-«парашютиста» из главка. Вот и пришло время не только встретиться, но и плотненько поработать. Но для начала объяснить, что, прежде чем стать «парашютистом», он честно заработал и свои звездочки, и свои награды, и свои боевые ранения.

Чацкий

К десяти Борис извелся. Этот… как его… Соломин все не звонил, и у Черкасова нет-нет да и возникало чувство острой тревоги, словно случилось нечто непоправимое.

«Позвонить, что ли, самому? — подумал Черкасов, достал записную книжку и перевернул в поисках нужного номера несколько страниц. — Сколько можно тянуть?»

— Что за бред?

Телефона Железного Юрика не было.

Борис тряхнул головой, проверил страницы еще раз — пусто!

«Может, не записал?»

Черкасов недоверчиво хмыкнул и выдвинул ящик стола, затем второй… но среди хлама и надерганных из разных мест листочков Юркиного телефона тоже не оказалось.

«В сейфе, — понял он, поднялся и, дважды повернув ключом, потянул за тяжеленную дверцу. — Что?..»

Сейф не открывался.

Борис аккуратно повернул ключ снова — те же два оборота, но в другую сторону, потянул дверцу на себя, снова повернул ключ на два оборота и снова потянул… сейф молчал.

«Неужели ключи не мои? А где тогда мои?»

Он поднес ключи к глазам. Печать висела его, да и ключ был знакомый, с характерными росчерками глубоких царапин.

Черкасов глянул на дверь и вдруг осознал, что шутки кончились. Номера Соломина у него не было, а кто бы мог помочь еще, он не знал…

«Неужели самому Глебу Арсентьевичу придется звонить?»

Перепрыгивать через столько голов сразу не хотелось, но иного выхода Борис не видел. Он глотнул, достал из кармашка визитку Белугина и набрал номер.

— Это вас беспокоит Борис. Борис Васильевич Черкасов. Я когда-то учился у Глеба Арсентьевича. Он должен помнить. Дело в том, что я ваш коллега и сейчас тружусь проректором по режиму одного академического института. Вот… Хотел посоветоваться с Белугиным. Реально?

В трубке на мгновение замерли.

— Борис Васильевич, я сейчас попробую вас соединить, если Глеб Арсентьевич сможет переговорить. Ждите…

В трубке воцарилась тишина — минуту, две. Затем что-то щелкнуло, и тот же голос произнес:

— Говорите.

Если честно, Борис не ожидал, что всемогущий Белугин ответит ему сразу и сам. А тот уже кричал в трубку:

— Эй, бродяга! Как живешь? Неужто сам Борис Черкасов мне соизволил позвонить? Ай-яй-яй! Какая честь! Ну, рассказывай.

Борис на мгновение опешил, но тут же собрался и ответил — быстро и четко:

— Живу неплохо. Жена, дети. Тружусь в Институте киберфизики. Проректором по режиму. Ну а в остальном как говорил Чацкий: «Служить бы рад, прислуживаться тошно!» Вот ваша помощь нужна. Могу я просить о встрече?

— Когда?

Борис глянул на так и не открывшийся сейф и вздохнул.

— Прямо сейчас.

Лох

Полковник Соломин сразу понял, насколько удачно все сложилось.

— Коля, — прямо с утра позвонил он товарищу из налоговой инспекции, — мне справка по Проторову нужна. Дашь?

Когда-то товарищ из налоговой инспекции учился вместе с ним в Высшей школе КГБ, но затем ушел в народное хозяйство, и в конце концов, его вклад был оценен приличной должностью.

— Нет проблем, — отозвался товарищ, — Проторов давно уже наш клиент, что называется. А что конкретно тебя интересует?

— Ему тут одна особа деньги задолжала… сумма крупная — двести тысяч, а возвращать не хочет. Надо бы подсобить господину Проторову — денежку вернуть.

Товарищ захохотал: в альтруизм Железного Юрика он не верил никогда.

— Сделаем.

А через двадцать минут Проторову позвонили и объяснили, что гражданка США Софья Ковалевская — участница преступной группы, собирающей под видом благотворительного фонда деньги с таких лохов, как он.

— Как лохов? — не сразу понял Проторов. — Я не лох.

— Короче, — объяснили ему, — если не хочешь, чтобы конкретно налоговая считала тебя последним лохом, давай заяву ментам. У них зуб на эту особу есть…

И к 11 часам утра заявление от Проторова уже лежало в отделении милиции. Оставалось дождаться, когда эта разъезжающая по всей Москве особа где-нибудь себя проявит.

«Вот кто она? — думал Соломин. — Простой курьер?»

Могло быть и так.

«Но ведь может быть и резидент…»

И это тоже могло быть правдой, ибо в разведке полагаться на миловидную мордашку — себя не уважать.

«Надо Черкасову позвонить…»

Сейчас, когда полковник Соломин, как руководитель следственной бригады, получил весь набор полномочий, кое-что с Борисом следовало уточнить.

Соломин быстро набрал номер Черкасова, но тот не отзывался. Соломин набрал номер мобильного — тот делал вид, что его забыли дома на тумбочке.

— Зараза!

Что ж, ничего иного от хронически пьющего человека ожидать было нельзя.

Земноводные

В просторном кабинете первого заместителя Председателя госбезопасности страны некуда было присесть из-за заполонивших его земноводных. Жабы всех мастей и мыслимых пород восседали на шкафах, столах, полу, стульях и даже на подоконнике. Белугин был страстным коллекционером и вез их из различных поездок и командировок, да и вся служба госбезопасности и знакомые генерала тоже тащили ему в чемоданах, портфелях, портпледах и просто в руках этих тварей, дабы торжественно и непременно лично вручить. Все знали: от нового коллекционного экземпляра Глеб Арсентьевич не откажется.

Так оно и выходило. Белугин благодарил и всегда приговаривал, что разведчику нужно походить на амфибию, то есть быть выносливым, универсальным, плоским, приспосабливаемым, ловким, живучим. Маскироваться так, чтоб ни один враг не нашел. Действовать резко и решительно. Исчезать быстро и внезапно. Держать прочно язык за зубами, а если уж вытаскивать, то так, чтобы прилепить к нему своего противника и сожрать. Ну а в неблагоприятной ситуации впасть в анабиоз, уйти в тину и переждать. В общем, в своих любимицах Белугин со всех сторон видел исключительно положительные стороны и всегда ставил их в пример своим подчиненным и студентам.

Сложно было с ним не согласиться, а при некоторой доле фантазии, глядя на Глеба Арсентьевича внимательно, вы вдруг начинали находить и в его внешности множество схожих с его любимицами черт. То глаза выпучит, то щеки надует, то засмеется каким-то поквакиванием.

Борис примостился между двумя плюшевыми жабами из сказки о Дюймовочке — жабой-мамой и жабой-сыном. Казалось, вот-вот одна из них квакнет и произнесет: «Ну вот, поспали! Теперь можно и поесть!»

— А кто же отвечает за написание этих самых докладов британцам?

Черкасов моргнул и сосредоточился.

— Да сам Смирнов и отвечает. Это его лаборатория и тема его. У него и диссертация докторская по этой же тематике.

Белугин заинтересованно поднял брови.

— А что — диссертация открытая?

— Вообще-то нет. Но он умудрился после семьдесят восьмого года, когда ее секретили, выпустить аж семь учебников и десяток методичек. Я уж не говорю про статьи. Наверное, сотню, а может, и две, а то и все три.

— М-да… плодовитый как лягушка…

— Что?

Белугин слабо улыбнулся.

— Прям как лягушка, говорю. Та несколько тысяч икринок мечет. Ясно, что кто-то да выживет… Ну а лично тебе, Борис, что больше всего не нравится?

Черкасов качнул головой.

— Помимо открытых сведений из своих же учебников он туда, в эти доклады, вставляет и секретные данные. Я же вижу. Показал ему, а он мне начал втирать. Я совсем запутался, Глеб Арсентьевич. Вы уж извините, что я прямо к вам.

Белугин посерьезнел.

— Прекрати! Правильно сделал, что пришел.

Черкасов вздохнул.

— Я знаю, Соломин должен был этим заниматься, да что-то толку ноль!

И тогда Белугин рассмеялся — громко и удовлетворенно.

— Не будь таким торопыгой! Я Юрику только вчера бумаги подписал. Значит, он только сегодня бригаду в первый раз соберет.

Черкасов хлопнул глазами.

— Да-да, — прошелся по кабинету Белугин, — Железный Юрик только-только полномочия получил. Так что ты не робей и смело подписывай Смирнову все, что ни попросит.

Черкасов удивленно открыл рот:

— Все?!

— Чем больше этот Смирнов хапнет, тем крепче на крючок сядет! — жестко улыбнулся Белугин. — Будь уверен, Юра примет их по полной программе.

Первый заместитель Председателя радостно потер ладони и стремительно прошел за рабочий стол.

— Давай-ка еще раз… какие там темы ключевые?

Черкасов сосредоточился, но…

— Ну, ты ж только что их перечислял, — нетерпеливо заерзал Белугин.

— Что я перечислял? — не понял Черкасов.

Глеб Арсентьевич изумленно поднял брови.

— Ты что, Черкасов, ничего не помнишь?

— Чего я не помню? — не понял Борис.

Белугин тревожно оглядел визитера.

— Ты бы сходил к врачу, Боря… и не тяни с этим, не тяни. И пить завязывай.

— Есть, товарищ генерал, — покраснел Черкасов.

Белугин решительно поднялся и подал на прощание руку.

— Ну, удачи тебе! Действуй.

Борис кивнул, пожал протянутую холодную, словно у жабы, руку и вывалился в дверь. Остановился посреди коридора и вдруг осознал, что не помнит, о чем они только что говорили.

Полковник

В Следственном управлении царил бардак: только что ушел в отставку прежний руководитель, а новый начальник, еще утром бывший подполковником, торопливо прикручивал полученную пару часов назад третью звездочку на погоны. Соломин открыл дверь и, заглянув, постучал — такая вот обратная последовательность была свойственна полковнику. Начальник отложил мундир и слегка покраснел:

— Здравствуй, Юра! — Он встал и протянул руку, и Соломин крепко пожал ее.

Олег Воронин учился на параллельном, следственном, факультете. Встречались они редко, но хорошо знали друг друга по поездке на картошку. От каждого курса на всеобщую битву с урожаем корнеплодов отправляли по двадцать человек, и Соломин с Ворониным попали в число счастливчиков. С тех пор они виделись только на выпускном собрании, но хорошо помнили друг друга.

Соломин, даже не спрашивая разрешения, присел к столу, а за ним вернулся на место и Воронин.

— Я видел шифрограмму. Читал. Даже не знаю, поздравить тебя или посочувствовать, — пожал Воронин плечами.

— А я вот тоже не знаю, что с тобой делать, Олег, — решил ответить откровенностью на это откровение Юрий Максимович. — Вроде бы поздравить надо, но место это уж больно в последнее время горячее. Сколько просидел твой предшественник?

— Не спрашивай, — вздохнул бывший однокашник, — утром еще был здесь.

— А назначен был когда? — Соломин продолжал давить на мозоль.

— Слушай, Юра! — возмутился Воронин. — Не издевайся!

— Ладно, ладно. Не буду. Не для того прибыл.

— Вот это уже разговор, — обрадовался свежий полковник — начальник СУ.

— Значит, телеграмму видел.

Воронин кивнул, и Соломин поднялся, заставив собеседника смотреть снизу вверх. Экспериментировать на всех и вся было его любимым занятием. Психологически он показал свой верх над начальником этого огромного и могучего подразделения «конторы» и даже заставил слушать и кивать. Сейчас Соломину до зарезу нужно было набрать толковых профессионалов, которые смогут вести дело до победного конца. А он, как охотничий пес, идущий по свежему следу, чуял, что впереди его ждет крупная добыча. Вполне возможно, что речь идет о вражеской резидентуре, а не только о продажных ученых.

— Олег, мне нужны лучшие твои кадры. Бригада будет большая. Сразу тебя предупреждаю: полномочия у меня самые широкие.

Воронин поморщился и попытался возразить:

— Юра! Тебя никто и не ограничивает, но только ты не возносись выше Спасской башни! Давай реально смотреть на вещи.

— Давай. Для начала выдели десять следователей-важняков. — Соломин сложил губы трубочкой и сделал самое невинное лицо, которое только мог изобразить.

Воронин подскочил в кресле:

— Ну, ты дал!!! Совесть где?! Какие десять важняков?! Ты что, Юрка! Побойся бога или совести, не знаю, чего ты больше боишься.

— И того, и другую, — невинно ответил Соломин и схватил лежавший на столе Воронина список личного состава управления.

Не успевший перехватить его руку, Воронин покрылся красными пятнами, а совершенно секретный документ уже оказался у Соломина, и тот снова завладел инициативой:

— Не волнуйся ты так, Олег. Мы же свои люди, и разговор один на один. Вот смотри. Я тут буду называть людей, а ты их записывай. Давай, давай, время жалко.

Это было верхом нахальства, и Воронин, демонстрируя высшую степень неодобрения, покачал головой и… уступил. Он знал, что Соломин горазд не только показывать психофокусы, но и работать умеет будь здоров! Абсолютным рекордсменом по количеству собранной картошки был именно Юрка. Мало того, он каким-то образом заставил или уговорил колхозных работяг весь месяц картофельной командировки не напиваться и с утра ждать их у выхода из студенческого барака на грузовиках, картофелеуборочных машинах и с полной загрузкой тары. Поэтому у бригады кагэбешников, как их звали в деревне, не было простоев.

Надо заметить, что комиссаром, то есть руководителем группы молодых чекистов-студентов, был как раз Олег Воронин, а неформальное лидерство постоянно проявлял Соломин. Но делал это деликатно и, когда вручали премии и благодарственные письма, сказал с трибуны, что успехов их бригада добилась исключительно благодаря самоотверженному труду их комиссара-старшины Воронина. А потом добавил с иронией, что руководителям колхозов и совхозов нужно поучиться именно у него, тогда и сельское хозяйство страны, глядишь, добилось бы лучших результатов.

Воронин так и не понял, всерьез это говорилось или нет, но вроде как неприятного осадка не осталось, да и работал Юрка лихо. Уже за это его можно было уважать. А что касается слухов, которые ползли меж однокашников, что его вроде как за какой-то залет выперли из Европы, так в них лучше не верить. Проще проверить, хотя главную проверку Соломин давно прошел — в деле. Раньше всех из выпуска получил полковничьи погоны, был уже кавалером ордена Дружбы народов, и даже этот рапорт ему подписал не кто-нибудь, а сам первый зампред «конторы».

Воронин вздохнул и подчинился. Взял карандаш и лист бумаги, и через пятнадцать минут бригада была сформирована. Оставалось еще добавить хороших экономистов, чтобы просчитать возможные экономические потери от преступных деяний подозреваемых. Их у Воронина не было, но Соломин, похоже, и не расстраивался.

— Гляди, какую бригаду сколотили. Ого-го! Держись, шпионская сволочь! — Немного помолчал и уже серьезно добавил: — Олег, спасибо тебе. Скажу честно, брат, с тобой бы я в разведку пошел.

Он встал, подмигнул и, приложив руку к невидимому козырьку воображаемой фуражки, отдал воображаемую честь:

— И не только в разведку!

Воронин смущенно улыбнулся, он чувствовал, что Юрка искренен, а тот уже у самой двери обернулся и добавил:

— Теперь будем чаще видеться. Если что — ты мне звони. А то давай в выходные соберемся у меня на даче. Приглашаю! Звездочку твою обмоем.

Проблема

Ти Джей затворил дверь, прошел к столу и достал папку с докладом о разработке твердотопливных двигателей. Он знал о ней задолго до того разговора с Алеком в одной из шашлычных Москвы. Более того, он знал о ней задолго до того, как Алека в рамках союзнических отношений спецслужб передали от американцев британцам, но понял, что Британия может обладать этим потрясающим оружием, лишь тогда, долгой московской осенью.

Шашлычная на набережной Москвы-реки гудела от посетителей. Возбужденные запахом свежего мяса с дымком и подогретые широким ассортиментом горячительных напитков, гости решали самые важные в этот момент проблемы. За первым столом непримиримые политические противники спорили об особости русского пути. За вторым — обсуждали последнюю ледовую схватку российской сборной с финнами. А рядом, за третьим столом, сидели они: шикарно одетый для подобного интерьера молодой человек, покусывавший вместо шашлыка собственную нижнюю губу, и сам Ти Джей — тогда в образе лохматого мужичонки неопределенного возраста.

— Алек, ваш список заслуживает внимания, но там нет интересующих нас работ, — прямо указал тогда Ти Джей.

— Что вы имеете в виду? — попытался прикинуться дурачком Алек.

— Вы прекрасно знаете. Это разработки сверхскоростных механизмов. Новые технологии перемещения в плотных средах.

Алек, словно невинная девица, хлопнул ресницами.

— Ну так именно об этом мы и говорили!

Ти Джей мотнул головой, и «уши» шапки качнулись.

— Говорить-то мы говорили, но вы мне подсовываете совсем другие документы. Зачем мне протухшие новости? Их можно прочесть в прошлогодних газетах.

Алек вздохнул. Они оба знали, о чем речь: о торпедах, идущих под водой с недостижимой в этой, довольно плотной, среде скоростью гражданского самолета. Но одно дело знать, что это чудо-оружие в принципе существует, и совсем другое — производить подобное на своих заводах.

Самое главное — заполучить это чудо-оружие в собственность было реально. В ситуации, когда что-либо рассекречивается, всегда была возможность рассекретить чуть больше. Всего и проблем (всего-то и следует): добиться открытой публикации — любыми путями — и ученый может не опасаться обвинений в разглашении гостайны: ввиду физического отсутствия тайны как таковой.

— Ваш проект финансировали для чего? — напомнил Ти Джей. — Для того, чтобы получать важную научную информацию.

— Я очень многое сделал, — вздохнул Алек, — издано более двухсот работ. Академики в очереди стоят, чтобы тиснуть свои исследования и получить бабки.

— Что значит «тиснуть» и «бабки»? — заинтересовался Ти Джей.

— «Тиснуть» в данном случае значит напечатать, — объяснил Алек, — а бабки — это деньги. Большие деньги, — добавил он и сделал солящий жест двумя пальцами, только руку повернул вверх, а не вниз. — У меня план на следующий год — триста работ. Издательство расширять нужно. Оборудование лучше собственное закупить. А тут еще слишком много вопросов стали задавать.

Ти Джей почувствовал важность этого момента.

— Какие еще вопросы? — мгновенно отреагировал он. — Кто стал задавать?

— Кто-кто! — отмахнулся Алек. — Все! Типография требует в договоре прямо указывать, что за материалы печатаются. Есть или были ли там какие-никакие секреты и тайны. Требуют согласования с Академией наук и подпись хотя бы вице-президента.

— И как же вы справляетесь?

— Трудно, — признал Алек, — проблемы…

И, конечно же, когда Ти Джей этот вопрос продавил, оказалось, что у проблемы есть имя и фамилия — Борис Черкасов.

— Ну, Алек, надеюсь, ты сделаешь все как надо… — пробормотал Ти Джей и подошел к окну с видом на Темзу — одним из лучших в Лондоне.

Американские коллеги из ЦРУ так и не поняли, сколь интересную персону передали в лице Кантаровича в руки своих союзников.

Коллектив

Управлять коллективом — задача крайне сложная и неблагодарная. Обязательно найдутся недовольные, критики, завистники, стукачи и даже скрытые саботажники. Это правило касается всех коллективов в принципе. Как известно из истории, именно кадры решают все. Но управлять временным трудовым коллективом сложнее многократно — так было всегда.

Оперативно-следственная бригада под руководством полковника Соломина заседала второй час. Юрий Максимович познакомился с каждым, но перед этим заглянул в личное дело своих новых подчиненных. Он каким-то невероятным чутьем выбрал действительно лучших из лучших сотрудников Следственного управления и приданных его группе подразделений. Экспертов, техников наружки. Именно им предстояло провести операцию по пресечению противоправной деятельности иностранных спецслужб. В том, что обнаруженный соломинскими ребятами «Договор о научно-практическом сотрудничестве» не что иное, как прикрытие, Юрий Максимович уже не сомневался.

Едва получив заключение Рунге, он запросил секретный перечень тем, которыми в последние двадцать пять лет занимался Институт кибернетической физики Академии наук, то есть за весь срок секретности по отечественному закону о гостайне. И сразу обнаружил, что указанные в договоре моменты касаются одной из самых важных для института, а в первую очередь для армии темы: сверхскоростных управляемых снарядов. Скромно обозначенные в договоре вопросы тянули за собой огромнейший пласт исследований, на которые только за последние двадцать-тридцать лет потратили миллиарды долларов из госбюджета. Теперь предстояло выявить всю сеть втянутых в это «научно-практическое сотрудничество» участников.

С российской стороны это не представляло колоссальной проблемы, а вот с западниками было сложнее. Всплывший неожиданно, как кит посреди Атлантического океана, вице-президент Королевского столичного университета Лондона Дэвид Кудрофф слабо подходил на роль заказчика, хотя таковым формально и юридически выступал в этом соглашении. За ним явно стояла вся мощь МИ-6 и лучших разведчиков Ее Королевского Величества.

Ох, как же хотелось Соломину лично прищемить хвост этим делягам. Отыграться за всех. За все наши поражения на международном разведывательном поприще. Именно с этого дела должен начаться ренессанс российских спецслужб — решил полковник Соломин и сразу же попытался донести это, без лишней высокопарности, до своих свежеиспеченных подчиненных. И, надо признать, призыв нашел отклик. Ребята попались толковые, следователи сразу же стали, что называется, «шить дело», и Юра, человек, в общем-то, далекий от бумажной работы, увидев, как рьяно застрочили следователи, вздохнул с облегчением.

И лишь одно беспокоило Соломина — затянувшийся запой Черкасова. Сейчас его помощь ох как пригодилась бы!

Капсула

Когда Алек подошел к кабинету Черкасова и постучал, никто не ответил. Тогда он толкнул дверь, и она легко поддалась и распахнулась.

— Борис Васильевич…

Кабинет отозвался молчанием.

Алек удивился: Черкасов никогда не забывал закрывать дверь кабинета — даже если выходил на четверть минуты.

— Борис Васи… — замер Алек.

Сейф — предмет особого внимания заместителя ректора по режиму — был распахнут, а забытые ключи так и торчали из замочной скважины.

Внутри у Кантаровича похолодело.

«У меня не было иного выхода… — заколотилась в оправдание отчаянная мысль, — он сам себя в такое положение поставил!»

Положа руку на сердце, главным виновником происшедшего был не Черкасов, а Смирнов. Именно Смирнов более всего заинтересовал недавнего зловещего собеседника Алека.

— Да, я знаю его работы, — сразу признал Кантарович, — докторская диссертация об особых свойствах твердотопливных зарядов в специфических средах.

Собеседник окаменел.

— А откуда такая подробная информация?

— Так он приносил несколько раз свои работы… — пожал плечами Алек.

— И что же? Почему не печатаете?

Он буквально сверлил Алека взглядом.

— Я… ну… — Алек откашлялся, — собственно говоря, мы его в план поставили. А до этого как-то не было спроса. Да и проблемы есть с ним…

Собеседник напрягся:

— Какие проблемы?

Алек криво улыбнулся.

— A у него все работы в секретном учебнике. А он его так и не рассекретил. Хотя прошло больше двадцати лет.

Собеседник на мгновение ушел в себя.

— И какой выход вы подыскали? Вы ведь уже подыскали вариант?

Алек закивал:

— Есть способ, простой, как все гениальное.

— Короче! — оборвал его визави.

Алек придвинулся вперед и понизил голос почти до шепота:

— Чтобы рассекретить работы за давностью лет, можно пойти двумя путями. Первый — издать учебник, а лучше пару. В них использовать часть разработок и все время повторять, что данные получены более двадцати пяти лет назад. Что, мол, они уже не являются секретными и всю выгоду государство давно поимело. То есть де-факто рассекречивать их.

Собеседник нетерпеливо заерзал. Этот способ ему определенно был известен.

— А какой же второй?

— Второй? Второй и сложнее, и проще. Сложнее потому, что нужно идти в режимный отдел. Получать экспертное заключение. Согласовывать с замом по режиму. Ставить подпись и печать.

Собеседник поджал губы; этот путь ему откровенно не нравился.

— А чем же этот путь проще, позвольте узнать?

— А проще потому, — пожал плечами Алек, — что эту технологию мы уже освоили, и зам проректора вроде закрывает глаза на ту зарплату, которую мы ему доплачиваем.

Алек самодовольно откинулся на спинку стула, а собеседник открыл рот, да так и замер.

— Вы с ума сошли…

— Почему?

— Зачем вы подкупаете зама по режиму? Он же вас сразу заподозрит!

Алек покачал головой.

— Нет, не знаете вы России. Здесь все с точностью до наоборот. Если бы мы ему не подкидывали на жизнь, он бы нас да-а-авно уже сдал гэбухе. А так… резать куру, несущую золотые яйца? Нет, не будет.

Собеседник опешил и тут же задумался. Самоуверенность Алека его поколебала. Тем более что и результат у него уже был!

— Хорошо. Посмотрим, — наконец-то разрешил он то, что давно существовало, — а пока прекратите получать у него подписи, а деньги продолжайте платить регулярно, только чуть меньше.

Теперь уже удивился Алек:

— А зачем?

— А затем, что пусть привыкнет к вашим инъекциям. Подсядет на деньги и захочет еще больше. А когда ему станет невмоготу, вы ему подсунете сразу большой объем материалов, и среди сотни пустых — пару чрезвычайно полезных. Ясно?

— Ясно, — не мог не оценить дельности совета Алек.

— Но помните… если что пойдет не так…

Тогда в руки Алеку и попала эта капсула. И кто мог предвидеть, что «не так» все пойдет почти мгновенно!

«Мир твоему праху… Борис Васильевич…» — подумал Алек, покидая кабинет, и тихо, аккуратно прикрыл за собой дверь.

Капитан

Соломин, добравшись до отделения, в котором осело заявление на Ковалевскую, начал давить строго по технологии, но ментяра ему попался упертый — не пододвинуть: вздыхал, моргал, но допускать контрразведку на свою кухню отказывался.

— Товарищ полковник, я же вам объясняю, что это не по вашей части, — разводил он руками, — это же заявление о проверке. Там и дела-то никакого не будет, скорее всего. Состава нет.

Соломин терпел-терпел и не вытерпел:

— Капитан Исаев, вы мне сказки не рассказывайте. Речь идет о гражданке США. Так что моя юрисдикция уже затронута. А если будете препятствовать нашему расследованию, то огребете проблем. Я ясно выражаюсь?

— Ясно-то ясно, — поежился капитан.

Ему определенно не хотелось вставать на пути пусть уже и полуразвалившейся, но все еще пугающей своими кровавыми тайнами «конторы». Понятно, что он не мог взять в толк, как именно чекисты собираются использовать заявление бизнесмена Проторова, который накатал его и передал через начальника службы безопасности, чтобы, как объяснил последний, «попугать» строптивую девицу.

Вообще-то, главный охранник олигарха был когда-то начальником Исаева и по старой памяти подкидывал ему халтурку. Вот и теперь капитан Исаев должен был вызвать девушку и хорошенько ее пугнуть. Ни на что большее заявление Проторова и не годилось: суть дела изложена примитивно, как и положено для олигархов и милиционеров. Тогда-то и там-то гражданка США Ковалевская получила от бизнесмена Проторова крупную сумму денег. Теперь не отдает. Заявитель просит провести проверку и возбудить уголовное дело. Ясно, что подробности не указываются, так как вроде бы этот Проторов сам добровольно отдал бабки и вроде как даже не самой этой Соньке Ковалевской, а на какой-то счет. Да еще и на благотворительность. Какое уж тут уголовное дело?

И уж точно капитан Исаев даже не подозревал, что само это заявление родилось лишь благодаря вдумчивому массированию госбезопасностью самых нежных частей души олигарха.

— Короче, материал на стол, — скомандовал Соломин.

Милиционер, закряхтев, вытащил тоненькую папку и положил на стол. Соломин поднял брови:

— И это все? А почему ни одного вызова на допрос? Вы ей хоть сообщили, что она указана в заявлении?

Исаев надул щеки и уперся правой рукой в бок:

— А где я эту Ковалевскую найду? Мне еще установку ее местонахождения нужно сделать. И вообще, мне закон дает от десяти до тридцати суток на проверку.

Соломин повернулся и подмигнул оперативникам:

— Да уж! Если б мы так работали, страна давно бы уже стала колониальным придатком Америки. А ты бы, Исаев, таскал чемоданы в какой-нибудь гостинице и двери открывал-закрывал. Хотя ленивых капиталисты-империалисты ведь тоже не любят.

Капитан покраснел от макушки до подбородка и ненавидяще уставился на полковника, а точнее, на шикарный галстук надоедливого визитера. Играть с гэбэшником в «гляделки» было как-то не с руки. А Соломин тем временем явно решил завершить урок воспитания младшего офицера из смежной организации. Он вытянул из пустой папки заявление и, помахав им перед носом капитана, назидательно заявил:

— Значится, так. Сейчас берешь бумагу и в срочном порядке ваяешь рапорт. Так, мол, и так, принял заявление потерпевшего и приступил к проверке. Далее, берешь ноги в руки и летишь к Проторову — опрашивать. По дороге заезжаешь в банк и берешь выписку со счета, куда денежки вносились.

Исаев поджал губы, но перечить не посмел.

— А чтобы тебе было не скучно и мысли о голодном желудке не отвлекали, — Соломин уколол капитана пронзительным взглядом, от которого у Исаева неприятно засвербило в районе пятого шейного позвонка, — так вот, чтоб не заскучал, я с тобой отправляю лучших своих сотрудников.

Он кивнул в сторону оперативников, и те дружно и согласно кивнули в ответ.

— А девушка? — Милиционер смирился с неизбежным.

— Девушкой мы займемся сами. С вашего позволения…

Соломин сделал дурацкий реверанс, и капитана Исаева вдруг посетила непатриотическая мысль: «Клоуны! Сами и просрали страну! А теперь на меня валят. Тоже мне герои невидимого фронта. Посмотрим, как вы в нашей ментовской работе шарите…»

Соломин дождался, когда Исаев окончательно переварит профессиональное унижение и двинется к выходу, и повернулся к заместителю:

— Кстати, а где Ковалевская сейчас? Знаешь?

Тот разулыбался:

— Ясен пень! Она сейчас из издательства выехала. Собирается на концерт с этим ее адвокатом Павловым. Мы ее у Зала Чайковского, на «Маяковке», и перехватим.

— Отлично, Иваныч! — похвалил зама Соломин. — Бери сейчас же наряд и вперед. Там и ждите.

— А когда задержим, то куда ее?

— Принимаете и сюда, в отделение. Пока.

— Может, лучше к нам, в «контору»? Там поприличнее. Все же девица…

— Нет-нет, — замотал головой Соломин, — вези сюда. В вонючий обезьянник. С бомжами и потаскухами!

Воровка

Три милиционера в бронежилетах и касках, выглядящие так, словно только что вернулись из «горячей точки», плотно обступили симпатичную стройную девушку в смешной розовой дубленочке. Она испуганно глазела на потертые стволы автоматов и силилась достать из кармана документы:

— Простите. А в чем дело?

Но ей не отвечали, а девушка все никак не могла расстегнуть озябшими пальцами пуговку на внутреннем кармане. Милиционеры плотнее сжимали круг, отсекая ее от людского потока, непрестанно текущего из бездонного чрева метро.

— Вот…

Соня Ковалевская достала то, что отыскала — билеты на концерт, и растерянно протянула старшему сержанту. Тот невозмутимо принял бумажки и, сдвинув шлем вместе с шапкой на затылок, поинтересовался:

— Какие еще документы имеются? — а сам, наклонившись к левому плечу, сказал что-то непонятное в висящую на лямке пластмассовую рацию:

— Гроза-1, я — Туман-3. Подгоняйте транспорт.

И в тот же момент к группе подъехал стоявший неподалеку микроавтобус с бело-голубой милицейской раскраской. Справа и слева по бортам тянулась одинаковая надпись «1-й ОБППС УВД ЦАО 64-й отдел». Соня, совершенно запутавшись и ища хоть чьей-нибудь поддержки, огляделась, но наткнулась взглядом лишь на обшарпанный борт автомобиля с колдовской аббревиатурой.

Боковая дверь «рафика» со скрежетом сдвинулась. Патрульный махнул напарникам и равнодушно обратился к Соне:

— Давайте проедем в отделение, девушка. Проходите в машину. Прошу. Прошу!

Она очень надеялась на чью-то помощь или внезапное появление Артема, который, судя по огромным электронным часам на противоположной от входа в метро крыше, должен объявиться через минуту-две. Но пока Артема не было, а Соня с детства усвоила, что сопротивляться полиции категорически нельзя.

Примеров хватало. Сын соседа, катаясь на велосипеде, решил удрать от остановившего его полисмена. В результате погони получил пулю в колено и до сих пор хромает. Полицейского оправдали, признав, что у него имелись основания подозревать малолетку в распространении наркотиков.

Ее не сильно, но настойчиво подтолкнули в сторону автомобиля:

— Девушка, проходите в автомобиль. Не надо осложнять свое положение!

— Хорошо, я иду. Но не понимаю, на каком… — Она осеклась и сделала шаг внутрь провонявшего сапогами, маслом, резиной и какими-то адскими котлетами салона милицейского «РАФа».

Все погрузились, дверь захлопнулась, автомобиль тронулся, а водитель тут же набрал скорость, даже не видя, как сбоку бежит и отчаянно кричит что-то на ходу прилично одетый высокий молодой человек.

Пропажа

Когда «РАФ» свернул, Артем заставил себя остановиться и досчитать до десяти.

«Ну, и что это за фокусы?»

Задержание, без видимых на то причин, гражданки США случается не каждый день.

«И кому звонить?»

Артем вытащил записную книжку, быстро записал отпечатавшуюся в памяти маркировку милицейского микроавтобуса и понял, что звонить следует немедленно и всем подряд — в консульство, отцу, друзьям из органов — кому только можно. Потому что опоздать в таком деле — смерти подобно… И все-таки начинать надо было с самой милиции.

Артем набрал номер подразделения собственной безопасности МВД.

— Адвокат Артем Павлов, — представился он, — у меня есть основания считать, что прямо сейчас работниками правоохранительных структур совершается преступление. Прошу вас, запишите номер автомобиля…

Затем он сделал еще один звонок, и еще один, и еще, и не прошло и получаса, как он знал и название проводившего задержание подразделения, и номер отделения, в которое Соню могли доставить. А еще через полчаса Павлов вместе с консулом стоял перед стеклянной «витриной» с дежурным офицером внутри.

— Нет такой, — покачал головой дежурный, внимательно прочитав несколько идущих подряд фамилий, — Ковалевской точно нет.

— Она могла назваться другой фамилией? — повернулся Артем к консулу.

Тот развел руками.

— У меня нет данных о другой фамилии.

Артем почти прилип к стеклу.

— А микроавтобус с надписью «1 — й ОБППС УВД ЦАО 64-й отдел» — он же ваш! Где он сейчас?!

Дежурный пожал плечами.

— Ну, наш… но где он сейчас, я вам сказать не могу. Он пока с дежурства не приезжал.

Внутри у Артема оборвалось. Это могло означать все, что угодно.

Характер

Заместитель не сразу понял, почему с Ковалевской поступают именно так, и Соломину пришлось разъяснять.

— Иван Иваныч, ее надо вывернуть наизнанку, — рубил он воздух жесткой набитой ладонью, — я хочу знать каждую ее мысль, видеть каждый ее шаг, слышать каждый вздох! Понимаешь?

— Сделаем в лучшем виде, Юрий Максимович, — как бы соглашался заместитель, — а санкцию получите? Все-таки гражданка США…

— За это не беспокойся, — снова начал давить Соломин, — я прямо сейчас буду у зампреда, и он все подпишет. Едем со мной, я там тебе все и передам.

Фактически это была угроза.

— Да ладно, Максимыч! Мы же свои люди, — мгновенно отступил заместитель, — я вам и так верю. Мы лучше с ребятами сейчас и начнем.

— Действуй, Иван Иваныч. Докладывай чаще. Если что, при малейшем поводе — принимай ее без разговоров. Ну, ты сам знаешь!

— Ясное дело. Говно — вопрос! И не таких зажимали, — широко и фальшиво улыбнулся заместитель и повертел фотографию. — Правда, эта… классная! Симпатичная деваха.

Соломин кивнул. Не далее как вчера он обещал этой «девахе» всемерную поддержку — там, в японском ресторане. Там же была сделана и эта фотография со штампом «в дело» на обороте и надписью «С.П. Ковалевская».

— Тем не менее, — сухо добавил Соломин, — сам знаешь, враг есть враг. Даже если он такая симпатичная девица. Она американка и работает на свою родину. А мы — на свою. Понял?

Не понять столь прямую угрозу было нереально.

— Чего ж не понять, Максимыч. Все понял, — двинулся к выходу и впрямь все понявший заместитель, а Соломин принялся перебирать протоколы обыска и еще раз проверять документы, изъятые при обысках.

В который раз он не мог найти ничего, что хотя бы косвенно давало зацепку. Ему были нужны железные улики. А их не было. Соломин снова пересмотрел фотографии обыска профессора Кудрофф в аэропорту — пусть и под самым благовидным предлогом. Лицо перекошено от испуга, брызжет слюной, заикается, но суть та же: никаких зацепок, даже договора с собой не взял!

Соломин раздраженно хлопнул по столу. Эх, не дали дожать этого профессора. МИД со своими розовыми соплями испортил всю операцию. Консулы развопились, мидовские хмыри раскудахтались, начальство закряхтело. Уперлись рогами, что не позволят рушить и без того сложные отношения с Лондоном.

Соломин захлопнул папку с надписью «ДЕЛО №» и подошел к зарешеченному окну, выходившему в жилой дворик. Мальчишки строили крепость из снега. Девчонки возили на саночках своих кукол и медведей. Обычный московский дворик. Он тяжко вздохнул. В тот же момент зазвонил телефон. В трубке звучал голос только что выехавшего в отделение заместителя:

— Алло, Максимыч? Это я, Иваныч. Короче, дамочка здесь, но простым этот орешек не будет.

— Почему? — не понял Соломин.

— Характер. Короче, здесь измором надо брать, как крепость. Я бы на вашем месте отдал ее для начала ментам…

Соломин вздохнул.

— Понял. Буду через… — Он посмотрел на часы и вспомнил, что названное отделение находится в районе «Новослободской», — через двадцать минут буду.

Он судорожно открыл сейф и на всякий случай сунул во внутренний карман служебный «Макаров».

«Шапка — папка, шарф — пальто, дверь, ступеньки и авто», — складывал про себя Соломин детскую считалочку. Он пробежал тридцать пять шагов и вырвался на морозный воздух. Дети уже достроили крепость и начали атаку, разделившись пополам. Осажденные стойко отбивались снежными снарядами. Нападавшие несли потери. Не прогревая двигатель, Соломин рванул с места.

Ай-Ди

Соломин намеренно договорился о «заемном» микроавтобусе и дружеской помощи совершенно постороннего подразделения. Он не любил ни «случайностей», ни вообще каких-либо помех. И пока Соню Ковалевскую допрашивал Исаев.

— А я еще и еще раз спрашиваю вас. С какой целью вы приехали в Россию? Понятен вопрос?

Девушка растерянно озиралась по сторонам. Замызганные полы и ободранные стены производили гнетущее впечатление даже на самих обитателей этих следственных подразделений, отчего они всегда ходили грустные и неприветливые. Так, по крайней мере, сразу же сочла задержанная Софья Павловна. Она никак не могла взять в толк, за что ее привезли в эту страшную комнату и о чем пытается выспросить этот непричесанный и явно недовольный всем, на что бы ни упал его взгляд, человек. Она потрясла головкой, отчего и так выбившиеся из-под заколки волосы разлетелись в стороны. Ни проснуться, ни ухватить смысла происходящего кошмара не удавалось.

— Простите, господин полицейский. Я не понимаю, что вы спрашиваете.

— Я те… вас спрашиваю, какого лешего принесло в Москву? — раздражаясь и на нее, и на Соломина, и на самого себя, спросил капитан. — Что вы здесь ищете?

— Я? Ничего не ищу. Я приехала домой. Я здесь родилась.

— Как это? — не понял Исаев и открыл американский паспорт. Быстро проглядел пустым взглядом голубые страницы и, ничего не поняв, захлопнул и потряс в воздухе: — А это тогда что такое?

— Это мой Ай-Ди. В смысле, удостоверение личности. Паспорт, значит, по-русски.

— Вижу, что не больничный лист!

Страницы паспорта действительно своей фактурой и цветом напоминали знакомый всем больничный бюллетень.

— Так, давайте сначала… дамочка. Вы русская али как?

— Русская.

— А почему паспорт американский?

Соломин оторвал взгляд от щели меж дверями и косяком и двинулся в соседний кабинет. Собственно, никакой иной цели, кроме как измотать противника морально и физически, ну и чтоб получила отвращение даже к самой милицейской форме, у этого «допроса» не было. Затем Соне предстояло провести несколько часов в «клетке», рядом с не очень трезвыми и довольно агрессивными сокамерницами, и лишь затем должен был появиться — нет, не Соломин, его заместитель Иван Иванович — на белом коне и в сверкающих доспехах спасителя от милицейского беспредела.

Заявитель

Когда русский полицейский офицер перешел к сути дела, Соня была вымотана до предела.

— Ну, я думаю, для вас не секрет, кто подал на вас заявление…

Соня сосредоточилась.

«Подал на меня заявление… Что это?»

Само русское слово «заявление» было прекрасно ей знакомо. Каждый человек имел право что-нибудь заявить, например о своем несогласии с войнами в Африке. Но она впервые слышала, чтобы заявление «подавали» как предмет…

«И что значит «подать заявление на меня»?» — Эта словесная конструкция была абсолютно нерусской.

— И кто же подал на меня это заявление?

— Господин Проторов. Кто же еще? — усмехнулся полицейский.

— Проторов? — прищурилась Соня.

Этот бизнесмен явно понимал термин «благотворительность» как-то искаженно, а потому перезванивал ей четырежды, каждый раз с настойчивым предложением совместного проведения времени. И она, само собой, отказала — все четыре раза.

— Да-да, — закивал офицер, — он утверждает, что вы обманным способом выманили у него крупную сумму денег…

Соня возмущенно фыркнула:

— Обманным?! Это благотворительность!

Офицер закивал еще сильнее.

— Точно. Под видом благотворительности завладели крупной суммой денег…

Соня побледнела.

— Я не завладела… все на счетах нашего фонда, до последнего цента!

Офицер улыбнулся, но вышла эта улыбка какой-то злой.

— Знаете… мы проверили наличие средств на этом счете…

Соня замерла, но и офицер молчал — долго, слишком уж долго.

— Там нет ни цента.

— Как так? Я не верю! — глотнула Соня, но тут же спохватилась. — А главное — даже если их нет на счете фонда, это ничего не доказывает! Это не значит, что я их своровала!

Полицейский пожал плечами.

— А я этого и не утверждаю.

Соня опешила.

— А почему меня арестовали и держат в тюрьме?

Офицер откинулся на спинку стула и рассмеялся.

— Во-первых, вас никто не арестовывал! Вас задержали в рамках проверки заявления. Обычная практика. И продлится это не более трех суток.

— Трое суток?! — опешила Соня.

— А во-вторых, вы ни в какой не в тюрьме, дамочка! В тюрьме содержатся преступники, а ваша вина пока не доказана.

Соня вспомнила зарешеченную бетонную коробку, в которой сидела до вызова на допрос, и поежилась.

— Но вы меня уже допрашиваете. Как какую-нибудь преступницу…

— И снова вы не правы, — покачал головой капитан Исаев, — это не допрос, а опрос, и не пройдет и трех суток, как я установлю истину и приму решение, возбудить ли против вас уголовное дело или отказать в таковом.

Соня ужаснулась; что-то уже подсказывало ей, что решение, считать ее преступницей или нет, будет приниматься из каких угодно, но только не законных соображений.

— Да поможет вам бог, — пролепетала она, — принять справедливое решение…

И в лице капитана Исаева что-то дрогнуло, и ее в считаные минуты отправили обратно в бетонную зарешеченную, пропитанную перегаром камеру. И лишь спустя четыре или пять часов тоскливого ожидания своей судьбы Соню Ковалевскую вывели снова, и на этот раз ее ждал в кабинете вовсе не Исаев.

Допрос

Полковник Соломин присматривал за действиями своего заместителя из соседнего кабинета, и, надо сказать, ворвавшийся в жизнь прекрасной Сони Ковалевской на белом коне спасителя Иван Иванович Коростелев был почти безукоризнен.

— Ну, с Проторовым вам просто не повезло, — сразу признал он этот неприятный факт, — все-таки в большинстве своем в России мужики нормальные.

— Например, вы? — устало, иронично и почти без надежды поинтересовалась девушка.

— Например, я, — нимало не смущаясь, кивнул Коростелев, — иначе с какой стати я бы вас пытался спасти…

— А вы пытаетесь? — воспрянула духом Ковалевская.

— А кто, по-вашему, в консульство позвонил?

Соня ошарашенно моргнула. Она требовала поставить консула в известность об этом задержании шесть или восемь часов назад.

— А они что, до сих пор никому ничего не сказали?! — ужаснулась она.

— Это ж менты, — презрительно отмахнулся Иван Иванович, — для них живой человек — тьфу, мусор под ногами.

— Стоп! — подняла руку прямо перед собой Соня. — А кто же тогда вы?!

Соломин напрягся. Эта девочка на удивление быстро сообразила, что надо спрашивать.

— А мы — госбезопасность, Софья Павловна.

Ковалевская раскрыла рот.

— Лубянка?!!

Коростелев доброжелательно улыбнулся.

— Ну, только если сказать образно… мы, конечно же, нечто большее, чем эта площадь в центре Москвы.

— Что вам от меня надо?! — выдохнула Соня.

Коростелев пожал плечами.

— Правды, Софья Павловна. Больше ничего. Кто вы, откуда вы, с какой целью прибыли в Москву, а главное — почему пытаетесь иметь отношение к государственным секретам Российской Федерации.

Ковалевская побледнела.

— Что вы имеете в виду?

Коростелев сосредоточился, и его лицо, только что бывшее воплощением доброты и мягкости, стало сухим и жестким, словно галета.

— Я имею в виду Институт киберфизики, Софья Павловна. Вы ведь уже проходили на территорию этого закрытого государственного учреждения? И провел вас через посты небезызвестный и давно уже находящийся под нашим наблюдением Алек Савельевич Кантарович.

Контакт

Ти Джей готовился к этой поездке в Москву основательно. Собственно, большая часть работы была проделана давно, еще профессором Кудрофф.

— Сэр, все идет по плану и даже лучше, — счастливо улыбался не так давно прибывший из Москвы и снова готовящийся вылететь туда профессор.

Он вообще всей физиономией источал нетерпеливо радостную эйфорию. Именно такого состояния более всего опасался осторожный Ти Джей. Дилетанты, втянутые в серьезные государственные игры, редко оказывались выносливыми и терпеливыми. Сначала они пугались. Через семь, максимум четырнадцать дней впадали в раж и старались работать на полную отдачу. Здесь, как правило, появлялись первые результаты, но вовсе не их суетливой, хаотичной деятельности, а планомерной и невидимой со стороны подготовки спецслужбами ситуации. Ну, а дилетанты… окрыленные собственной значимостью от первых успехов, они через семь дней впадали в эйфорию и начинали мнить себя великими и незаменимыми.

Ясно, что подобное поведение приводило к провалам и сбоям. Редкий дилетант мог правильно контролировать свой «контакт», а ведь с «контактом» в то же самое время происходили собственные метаморфозы, но обратно пропорциональные. В какой-то момент «контакт» начинал психовать и пугаться собственных предположений. Именно здесь его нужно было по возможности предупредительно обработать и, в зависимости от психотипа, либо отвлечь важной научной дискуссией и новой задачей, либо банально купить, забив сомнения корыстными размышлениями. Сделать это могли далеко не все новички, и тогда ему приходилось включаться в игру самому.

Впрочем, для такого профессионала, как Ти Джей, разбираться со сложнейшими психологическими ситуациями было нормальной работой. Однажды в советской Германии он буквально достал из петли ученого-ядерщика и вывез его под задним сиденьем своего «Мерседеса» в Западный Берлин за час до того, как «Штази» ворвалась в его опустевшую квартиру. И позавчера, глядя на болтающего без остановки, возбужденного Дэвида Кудрофф, разведчик все острее предчувствовал неизбежное вмешательство и в этот проект.

— Договор подписан. Первые деньги Смирнов получил еще в Лондоне. Вы бы видели, как нетерпеливо он подписывал бумаги! Даже руки дрожали!

Кудрофф определенно был доволен собой.

— Да? А может, у него от страха руки дрожали? — поднял брови Томми.

— От страха? — опешил Кудрофф и замер.

Он, кажется, впервые задумался, что человек может элементарно бояться за свою шкуру.

— Не-е-ет, сэр, Смирнов не трус. Просто он жадный… или даже не так. Он бедный. Очень бедный.

Пожалуй, это было ближе всего к истине. Русские были очень бедны, настолько бедны, что это постоянно становилось проблемой. Да, они продавали стратегический военный секрет по цене подержанного авто, а оклад ректора Института киберфизики в точности равнялся пособию по безработице для самого черного, самого никчемного жителя Сохо. Но именно поэтому всегда был риск, что русский потеряет осторожность и за копеечную, в общем-то, выгоду рискнет всем, что имеет. Например, шкурой.

Отчасти поэтому в грядущей поездке Томми не собирался контактировать с партнерами Дэвида Кудрофф. Он требовал от профессора одного: держать его в курсе проходящих переговоров и сообщить, когда все будет готово. Ну, а если понадобится разговор, они могли встретиться в посольстве на набережной. Консул не задавал вопросов, а просто выходил, оставляя собеседников один на один.

Ти Джей мог обойтись даже без встречи с Алеком. Да, кое в чем направить усилия этого неглупого молодого человека было возможно, но, в общем, он и так все делал правильно. Несомненно необходимой Ти Джею была лишь одна встреча, и вот она-то обязана была пройти как по нотам. А в общем, операция «Доклад» успешно началась. Нужно было готовиться к поездке.

Ти Джей аккуратно сложил бумагу. Достал чистый лист и аккуратно вывел: «Справка». На минутку задумался и быстрым уверенным почерком заполнил весь лист своими размышлениями на тему предстоящей операции. Он так поступал всегда, не доверяя электронным носителям, компьютерным мозгам и мегабайтам памяти. Он верил только в свою память и разум. Самые важные и секретные документы исполнял от руки в одном экземпляре. Эти автографы великого Томми Джонатана Хоупа хранились у шефа всей разведки Ее Величества, которому напрямую подчинялся Ти Джей. Однако попадали они туда, как правило, сложным окольным путем, дабы не дать ни малейшего шанса тому, кто задумал бы выследить и разоблачить суперагента.

Он отложил перо, аккуратно сложил лист вчетверо, завернул его в такой же чистый лист. Затем достал конверт и, тряхнув над столом головой, подобрал два волоска. Их вложил в первый и во второй лист бумаги. Заклеил конверт и вложил его во второй конверт, куда положил еще один волосок, но уже не свой. Его он вытянул пинцетом из своего бумажника, где в тайном отделе лежал целлофановый пакетик с несколькими волосинками. Запечатав второй конверт, он потянулся и зевнул. Донесение было готово. Теперь его нужно было доставить в забегаловку на Оксфорд-стрит под вывеской «Donner Kebab». Отсюда путь письма проследить было уже невозможно, так как почтальоны занимались подобной работой не один десяток лет и исправно выполняли возложенные на них обязанности. Даже в сердце Британской империи, в Лондоне, стоило опасаться чужих рук, любопытных ушей и настойчивых глаз. Недаром по всему городу даже развесили своеобразные напоминания в виде плакатов, призывающих бороться с терроризмом: «Глаза» — увидел? «Ухо» — услышал? «Рот» — скажи!

И только Ти Джей, один из наиболее опасных людей современности, перемещался, словно человек-невидимка, — никем не опознанный и не контролируемый.

Трубка

Артем действовал быстро и методично. Поставив в известность всех, кого следовало, — от консула США до дежурного офицера Управления собственной безопасности МВД, — перелопатив журналы оказавшегося пустым милицейского отделения и поняв, что след замели профессионально, он тут же переключился на другие каналы и к 23 часам ночи отыскал припарковавшийся в проулке тот самый микроавтобус.

— Здравствуйте, лейтенант, — подошел он к старшему офицеру и сунул свое удостоверение. — В 20.05 вы принимали участие в задержании гражданки США С.П. Ковалевской.

— И что? — напрягся офицер.

Он определенно узнал крупного адвоката, но, хуже того, он был к этой встрече неплохо подготовлен кем-то недружественным.

— А то, что вы так и не доставили ее в отделение, — покачал головой Артем. — Более того, вы во время дежурства, заметьте, покинули отведенную вам по наряду территорию…

— Так, адвокат, — грубо оборвал его офицер, — хватит нотаций. Чего надо?

— Где она? Куда вы ее отвезли?

Лейтенант усмехнулся:

— Тебя это не касается.

— Касается, — возразил Артем, — и тебя касается, потому что следующая наша встреча будет уже в суде.

Лейтенант снова усмехнулся — так самоуверенно, с таким чувством собственного превосходства, что Артем чуть не присвистнул.

«Эге! Да ты себя отлично чувствуешь…»

Это могло означать одно: эти ребята выполняли заказ куда более важных персон. Артем покачал головой и задумался. Да, если подключить все свои связи, уже завтра эти самовлюбленные мальчишки будут шмыгать носами и говорить, что их заставили… но вот беда, помощь Соне была нужна прямо сейчас. Артем вздохнул, полистал записную книжку, сделал пару промежуточных звонков и принялся набирать длинный, только что надиктованный ему — прямо по телефону — номер.

— Вот нехорошо Сергея Никифоровича в одиннадцать ночи от преферанса отрывать, а придется.

Даже в неверном свете уличных фонарей было видно, как побледнел лейтенант.

— А вы, юноша, готовьтесь, готовьтесь, — ободряюще закивал Артем, — я сейчас вам эту трубочку передам…

— Не надо мне ничего передавать… — отодвинулся молодой офицер.

— Сергей Никифорович? — изобразил готовность передать трубку Артем. — Вы уж извините, что так поздно звоню. Это Павлов Артем, адвокат. Да-да, тот самый…

Лейтенант отчаянно замахал руками, и жест был столь же однозначен, сколь и понятен: все, сдаюсь, ваша взяла!

Турист

Конопатый сержант пограничных войск старался изо всех сил быть серьезным и строгим. Он хмурил белесые брови, морщил нос, поправлял тугой узел зеленого галстука, снова и снова рассматривал паспорт иностранного гостя.

— Вай ду ю кам хиэ? — Пограничник заглянул в маленькую шпаргалку и по слогам прочитал вопрос: — Вот из э гол оф ёр визит ту раша?

— То see how is your life in Russia going, — улыбнулся Ти Джей.

— Жизнь?

— Yeah! Life's goin!

— Хорошо. Можете идти.

— Спасибо. Доброго дня, — на чистейшем русском языке поблагодарил Ти Джей и закинул за плечо любимый рюкзачок «TUMY».

Этот рюкзачок нравился ему по двум причинам. Первая — они носили практически одно имя. Вторая — кевларовое покрытие защищало владельца не только от прямого удара ножом, но — при определенных обстоятельствах — и от пули, не говоря уже о повышенной вместимости рюкзачка.

Ти Джей обогнул очередь таксистов и частных извозчиков, рыщущих в поисках первых утренних клиентов, и двинулся на железнодорожную платформу. С недавних пор этот московский аэропорт обзавелся собственной платформой, и чистенькая электричка довозила пассажиров до центра за полчаса. Ти Джей прошел в вагон, выбрал кресло, надел наушники и всю дорогу до Москвы, расслабившись, слушал музыку «U-2».

Особенные воспоминания вызывала песня «Bloody Sunday», напоминавшая о кровавых событиях 70-х, когда в массовой стычке между ирландскими католиками и английскими протестантами погибли многие и многие смелые и красивые люди. В их числе был и дядя Ти Джея — Пол Рейли.

Ти Джей вздохнул. Именно дядя Пол был прямым потомком Сиднея Джорджа Рейли, убитого Советами в конце 1925 года. Многие славные представители клана МакФлеймов встали тогда на путь борьбы с британскими оккупантами, но совместить службу Королеве на тайном фронте, где МакФлеймы были всегда лучшими из лучших, с гражданской войной против оккупации было невозможно, и в итоге все, кроме дяди Пола, прекратили сопротивление.

Так, в размышлениях о судьбах членов огромной семьи, Ти Джей вышел на сумеречный утренний перрон, затем без труда смешался с пестрой многоголосой толпой и с ней же вплыл в Московский метрополитен.

Подземное царство ему нравилось — и за скорость передвижения, и за таинственность, и, само собой, за возможность перепровериться. Так он и сделал. Присев на свободное место, не снимая наушников, он откинулся на спинку и сделал вид, что задремал. На самом деле через полуопущенные веки Томми тщательно осматривал пассажиров. Подозрительными казались двое: молодой человек в черной куртке, с очень серьезным лицом и чересчур внимательными глазами, и женщина. Красивая, но в то же время вполне обычная, она как-то не вписывалась в подземку и выглядела чуждым элементом. Держала книгу Булгакова «Мастер и Маргарита», но явно ее не читала.

Этих двух обстоятельств хватало, и Ти Джей на второй остановке, дождавшись, когда двери с шипением начнут сдвигаться, как бы проснулся, вскочил и, придержав ботинком дверь, выскользнул на платформу. Тут же повернулся, скользнул по вагону цепким взглядом и увидел, что и парень, и девушка пробираются к безнадежно закрывающимся дверям. Ти Джей усмехнулся и, не дожидаясь, когда хвост электропоезда скроется в туннеле, поспешил наверх к переходу.

Он был уверен, что это обычный дежурный «хвост», и на него у русской контрразведки нет ровным счетом ничего. Однако у Ти Джея на сегодня были запланированы встречи, и обнаруживать свои контакты перед русскими он не собирался.

Конвейер

Соню ломали семь часов подряд — с двух ночи до девяти утра, и, разумеется, Коростелев использовал все: внятно объяснил, что такое русская зона и что с ней будут делать на каждом этапе вхождения в эту новую русскую жизнь.

Ковалевская молчала.

Коростелев попросил ее не строить иллюзий и сразу принять во внимание, что русская зона — это прежде всего антисанитария, почти неизбежный туберкулез и абсолютно неизбежное насилие — во всех его мыслимых формах. Впрочем, и в немыслимых тоже.

Как об стенку!

Коростелев указал на то, что даже по проторовскому заявлению ей грозит не менее четырех лет, а уж если ей докажут — а в Басманном суде и не то доказывают — шпионаж, то, может, будет и семь, и восемь. И каждый год она — абсолютно не умеющая жить жизнью скота — будет просить небеса о смерти как о высшей награде.

Без толку.

Она просто закрылась, как устрица, и лишь к девяти, когда Коростелев и сам совершенно выдохся, проронила:

— Я учитывала, что это может случиться со мной в России.

Иван Иванович оживился. Любое слово было намного лучше этого упертого молчания.

— И что?

— Я и ехала сюда, чтобы этого стало меньше… не шпионить… а спасти… родину.

Слышавший этот разговор из соседнего кабинета Соломин мысленно матюгнулся и дал измученному Коростелеву отбой.

— Теперь твоя очередь, — из рук в руки передал он заокеанскую птицу капитану Исаеву. — Давай ставь ее на конвейер, а к вечеру мы снова подтянемся.

— Она что у вас, не спала? — поморщился только появившийся на работе Исаев.

— А ты откуда в ментовку свалился? — зеркально поморщился Соломин. — Из института благородных девиц?

А буквально через полчаса дала знать о себе прослушка:

— Юрий Максимович, у нас контакт!

— Кто?!

— Лондон. Кудрофф.

Полковник Соломин просиял и с размаху ударил кулаком о стол.

— Я знал! Я чувствовал! Можешь соединить?!

— Без проблем, — с чувством собственного достоинства отозвался старший смены.

Аллигатор

Ровно в девять утра на стол Николая Ивановича Смирнова легли данные испытаний всех пятидесяти образцов твердотопливных двигателей.

— Но вы сами знаете… — без улыбки проронил Кубышко.

Смирнов кивнул и скупым жестом показал, что хочет остаться один. Да, он знал, что это научный подлог, но иного выбора ему жизнь не предоставила. Вздохнул, завязал тесемки на папке и поднял трубку телефона. Нацепил очки и из записной книжки выудил визитку с телефонами Дэвида. Тщательно набирал вечно занятую «восьмерку», и только на двенадцатой минуте АТС сработала, и раздался слабый, но долгожданный гудок — словно комарик просился испить крови: «Пи-иии-иии-ии…»

Декан быстро набрал «десятку», затем код страны — «сорок четыре», дальше пошли цифры личного телефона. Треск, писк, гудок, затем тишина и глухой ответ:

— Hello! Professor Kudroff… speaking. Hello?

— How do you do! David!

— Good! How're you doing! Who is that?

— Sorry, professor, it's Smirnov from Moscow. From Russia.

— Oh! Nickolay, nice to hear you! How is everything? Our work?

— Yes, it's me. Everything is all right! O'key! You must arrive.

— Sorry? What's wrong? Something's happen?

— No. Nothing bad. Everything is good. Come to Moscow. We are ready. Work is finish!

— Really? Great! My congratulations! OK. I'll be with you next week.

— O! Not next week! Tomorrow, please.

— Tomorrow? Are you serious?

— Yes! Yes! Absolutely!

— Well… All right. I'll be very soon. Really, soon.

— Perfect! I'll meet you at airport.

— Great!

— Yes. Wait you very much.

— So, professor, see you soon! Goodbye!

— Goodbye! See you later.[1]

Профессор Смирнов удовлетворенно повесил трубку. Последнюю произнесенную фразу он помнил еще из далекого детства, ее произносили в английской спецшколе в районе метро «Первомайская», где он жил с бабушкой. Каждый день, прощаясь с учителями, они так и говорили: «See you later!» — и про себя добавляли нехитрую английскую рифму: «Alligator!» Ну, а особо продвинутые ученики, к которым Коля Смирнов в то время не относился, щеголяли витиеватым продолжением: «For a while, crocodile!»

Ныне Смирнов законно гордился тем, что может разговаривать с партнерами на чистом английском языке. Ну, так ему казалось, и никто не старался его разубеждать. Да и некому было его просвещать относительно правильного употребления времен и артиклей — своих проблем хватает.

Николай Иванович вздохнул. Знать бы тогда, что английский язык поможет ему в самые сложные моменты жизни… наверное, он учился бы за троих. Так, чтобы быть не только одним из лучших физиков страны, но и прекрасным англофоном. Хотя и полученных в средней школе знаний вполне хватило — даже для этого сложного контракта. Благо хоть британцы взяли на себя все трудности технического перевода.

Смирнов открыл настольный календарь и пометил красным карандашом всю следующую неделю, от понедельника до пятницы. Делегация Королевского столичного университета Лондона, как правило, проводила всю неделю, включая уик-энд, в Москве. Им нравилось ходить вечерами в театр, по выходным в галереи и музеи. Британцы умели получать удовольствие от жизни.

Олигарх

То, что дело нечисто, Артем чувствовал давно, начиная с этого странного задержания, ну, а когда уже к четырем утра в разговоре с дежурным офицером рокового отделения он услышал фамилию Проторов, невидимые пазлы в голове сложились — в считаные мгновения.

«Юра?..»

Кроме самого Артема, только Юра да его спутница слышали в ресторане, что у Сони есть какие-то проблемы с Проторовым. Так что вероятность участия во всех этих чудесах контрразведки, учитывая совокупность улик, была очень велика.

— Ну-ну…

В пять утра Артем знал о Проторове все, что должен знать его налоговый инспектор. В шесть он позвонил рано встающему однокашнику и узнал неафишируемое приложение к уже начавшему складываться в голове делу. К семи утра он почерпнул в Интернете две-три детали о наклонностях Проторова, так что к восьми, когда олигарх прибыл в свой офис в центре Москвы, Артем был готов к любому разговору.

— Зачем вам участие в этой подставе? — прямо поинтересовался он. — Не из-за денег же, на самом деле…

Проторов капризно пожевал губами.

— Ну, у меня тоже есть самолюбие… обещала одно, а как дошло до дела…

— Я был рядом, когда вы ей звонили, — прямо сказал Артем. — Вы были нетрезвы, и ваши предложения были далеки от всяческих приличий.

— Вы что… слышали?.. — засомневался олигарх.

Артем кивнул.

— И не только я. Второй свидетель — полковник госбезопасности Соломин Юрий Максимович. Дать вам его телефон? Он подтвердит. И, кстати, он тоже обещал ей поддержку в том случае, если вы…

Проторов умоляюще выставил руки вперед.

— Все-все… не надо.

Артем немного подождал и, видя, что Проторов ни на что не может решиться, покачал головой:

— Я знаю, что вы пошли на это не из-за денег. Но и не из-за давления же налоговых структур? Подумайте сами… ну, если они вам что-то и сделают, то не из-за женщины же… нереальный какой-то расклад!

Проторов молча жевал губами. У него определенно было какое-то самооправдание, что-то вроде того, что с ним поступили нечестно. Теперь, когда обнаружились целых два конкретных свидетеля его звонка, все выглядело совсем уж некрасиво…

— Ладно, — вздохнул он, — я заберу заявление. Когда вы хотите?

— Немедленно, — поднялся Павлов, — нельзя терять ни секунды.

Он действительно так считал, более того, Артем всей шкурой чуял: вокруг происходит нечто действительно значительное.

Метро

На всякий случай Томми проделал операцию по отрыву от возможного «хвоста» еще раз, только с точностью до наоборот. Проехав три остановки по Арбатско-Покровской линии, он спокойно вышел из вагона, прогулялся до ближайшей колонны, обогнул ее и вернулся к закрывающимся дверям. Поставил ногу, зажав пытавшуюся захлопнуться створку, подождал, пока последний пассажир войдет в вагон, а перрон опустеет, и убрал ногу. Затем перешел на противоположную сторону платформы и снова проделал ту же процедуру, убедившись, что за ним никто не наблюдает, — с той разницей, что теперь вошел в поезд и наконец поехал в нужном направлении.

Вообще трюки в подземке Томми обожал и мог придумывать новые и новые. Особенно если речь шла о таких сложных системах, как американская. Нью-Йоркский метрополитен позволял даже переходить из вагона в вагон и комбинировать поездку в метро с наземным передвижением. А французские системы, на выходе заставлявшие вас обязательно прокомпостировать использованный при последней поездке билетик, иногда становились непреодолимым препятствием для соглядатаев. Во время поездки Томми сам либо с помощью надежного помощника, сопровождавшего его чуть в отдалении, успевал добыть билет своего незваного спутника и лишить его возможности законного выхода из метро. Нескольких минут растерянности и замешательства на выходе было достаточно, чтобы уйти от слежки.

Московское метро было несказанно проще, но простота компенсировалась множеством пересадочных узлов и несколькими абсолютно пустыми платформами, где каждого пассажира было видно, как пальму в Аравийской пустыне. Так что примерно в девять вечера Томас Джонатан Хоуп, абсолютно уверенный, что за ним никто не наблюдает, вошел в квартиру, арендованную для него за несколько месяцев до визита у надежного человека.

Квартира находилась в переулочках Старого Арбата и имела три подхода, два подъезда и окна на три стороны света на втором этаже. Именно такой должна быть квартира тайного агента, шпиона, разведчика, резидента или врага народа. Никаких телефонов, телевизоров и радиоприемников. Минимум мебели, максимум газет и журналов. Хороший разведчик должен читать и анализировать. Основное оружие и капитал агента — информация и выводы.

К десяти утра Томми переоделся в легкий спортивный костюм, столь популярный в среде новых русских, нацепил очки и кроссовки, погрузился в пуховик с капюшоном и вышел на улицу. Через пять минут быстрой ходьбы до Смоленской площади он свернул в «Макдоналдс» и, заказав два бургера и колу с картошкой, сел в дальний угол кафе, откуда мог контролировать всех поздних посетителей. Помимо очков он надел седой парик, подклеил бачки и седые усики. И когда он доедал уже второй бутерброд, то почувствовал чей-то взгляд.

Способность чувствовать взгляды посторонних развивалась в клане МакФлеймов на генетическом уровне от поколения к поколению, и Томми обладал ею в полной мере. Он повертел в пальцах маленькое карманное зеркальце в виде брелока и осмотрел через него зал, сидя вполоборота и прикрывая свои действия пакетиком картошки и стаканом газировки.

«Вот он!»

Молодой симпатичный брюнет с элегантными усиками и в модном кепи смотрел в спину Ти Джея, раздумывая о чем-то. Худощав, с узкими плечами, в модных отглаженных брюках и начищенных ботинках, в плаще не по сезону легком, но элегантном. Видимо, подъехал на большой хорошей машине, так как ни складок, ни помятостей на его одежде не наблюдалось. Томми подвинул пакетик картошки на край стола и, кашлянув, уронил его на пол. За соседним столиком гоготнули малолетки, а чернявый сощурил глаза и двинулся к Томми, подсел на свободный стул, затем привстал, наклонился и поднял пакетик:

— Вы уронили еду.

Пароль был произнесен.

— Спасибо, но я думаю, что не смогу есть с пола. Не приучен, — отозвался Томми и, не поворачиваясь, жестом предложил усаживаться рядом.

Молодой человек осторожно присел:

— Меня зовут Алек. Здравствуйте.

Отказ

Соломину позвонили из отделения уже перед обедом.

— Исаев говорит. Короче, я эту… американку выпускаю.

— Как? — не понял Соломин. — Как это ты ее выпускаешь? У тебя с головой все в порядке? Я ж тебе всю схему расписал: от начала и до самой Колымы! Вот и действуй!

В трубке яростно фыркнули:

— Я сказал, что выпускаю, значит, выпускаю!

Соломин побагровел и вскочил из-за стола.

— Ты что, сознательно выпускаешь на волю врага?! Я тебя правильно понимаю? Или кто на твое отделение консула навел?

— Не в консуле дело, — зло рассмеялся Исаев. — Проторов заяву назад забрал.

Соломин моргнул и медленно, осторожно сел на стул.

— Как забрал? Почему забрал?

Чтобы Проторов забрал заявление назад, на него должны были как минимум наехать, и плотно…

— Не знаю почему, — отозвался офицер, — да и не мое это дело. Приехали и забрали…

— Стоп, — сосредоточился Соломин, — а саму Ковалевскую кто забирал? Проторов?

— Не, — повеселевшим голосом произнес Исаев, — заяву проторовский юрист забирал, а Ковалевскую — Павлов, адвокат… ну, тот, что по ящику…

Соломин выпятил губы и уронил трубку на рычаги.

— Значит, тот, что по ящику? Ну-ну… Тема, ну-ну…

Телефон пронзительно затрещал, и он медленно поднял трубку.

— Что еще?

Это был старший смены прослушки.

— Ну, так что нам с аппаратурой делать? Будем в квартиру Смирнова ставить?

Соломин скрипнул зубами.

— И в квартиру, и в машину! И в гараж, если есть! Нафаршируйте все! Даже за угол если посс… отойдет, его должны слышать! Вы меня поняли?!

— А чего орать-то? — обиделся старший смены. — Я за свою работу, если чо, всегда отвечаю.

Часть III

Профессор

Свобода

Артем вел машину по запруженным автомобилями улицам, а сам нет-нет да и поглядывал на Соню.

— Как ты?

— Хорошо, — механически, словно неживая, отвечала она.

— Чего от тебя хотели?

Соня сглотнула.

— Тебе не надо знать об этом, Артем. Это слишком опасно. Чем дальше находишься от этого, тем легче выжить.

Артем пожал плечами. В общих чертах он представлял себе, через что она успела пройти в эту ночь, но только в общих чертах. В каждом деле были свои особенности уничтожения в человеке человека. Просто потому, что каждый работающий на систему палач уникален.

— Знать не очень опасно, Соня, — тихо возразил он и, удерживая руль одной рукой, второй достал мобильный телефон, — намного опаснее НЕ знать.

Соня молчала, и Артем отыскал номер своей помощницы.

— Катя? Слушай, Катя, ты с Соней чаю не попьешь, пока я на работе? Пирожные? Слушай, возьми в «Праге» сама, я тебе потом возмещу…

Катя что-то ответила, но Артем уже не слышал, что именно, — все его внимание приковала к себе Софья.

— Никогда не верила, что это правда…

— Что? — насторожился он. — О чем ты?

Девушка шмыгнула носом.

— Ну… то, что пишут об этом… обо всем. Знать — знала, а верить — не верила.

Артем вздохнул. Он с этим работал — почти каждый день. Но предаваться сантиментам сейчас было не слишком верной тактикой.

— Я знаю, что там не только милиция была, — твердо произнес он, — и это означает, что находиться в России для тебя небезопасно.

Соня молчала.

— Но это можно исправить.

— Как? — всем телом повернулась к нему Соня. — Как это можно исправить? Что можно исправить? То, что меня подозревают в шпионаже?! Ты ничего не понимаешь, Артем! Это страшные люди!..

— Стоп, — оборвал ее Артем, — только не надо страшилок. Это самые обычные люди — две руки, две ноги, желание продвигаться по службе, наконец. И они уязвимы. Иногда очень уязвимы. Ты ведь не шпион?

Соня изо всех сил замотала головой.

— Н-н-нет! Как ты можешь?!

— Значит, ты невиновна, — резюмировал Артем, — а тот, кто тебя попытался обвинить без должных на то оснований, преступник. Именно он должен сидеть в той тюрьме, которой тебя всю ночь пугали! Он, а не ты! Понимаешь?

Соня поникла.

— Ты сам хоть веришь в то, что сказал?

Артем пожал плечами и, вывернув руль, прижался к тротуару.

— Я с этим работаю.

«Хвост»

Ти Джей видел, что перед ним Алек, он прекрасно запомнил его по прежним встречам. И то, что дважды встречавшийся с ним Алек его не узнает, было хорошо. Он склонился к бургеру и замер — ощущение чужого взгляда на себе не исчезло: оно усилилось!

— А вы… — начал Алек.

— Тихо, — негромко скомандовал Ти Джей.

Пожалуй, он уже знал, кто именно три или четыре раза посмотрел ему в спину, и Ти Джей совершенно точно знал, что этот «хвост» привел не он.

— Как у вас на работе? Неприятностей никаких?

И лишь тогда Алек начал его понемногу узнавать, но вот уверенности в своей правоте у него еще не было.

— Ну, не очень хорошо… я сделал, как посоветовали в прошлый раз…

— Сделали что?

— Ну, с капсулой…

Ти Джей окаменел. То, что такой трусливый человек, как Алек, пошел на столь значительный шаг, означало одно: Черкасов на что-то наткнулся.

— Что он увидел?

— Гранки энциклопедии, — глотнул Алек, — ну, и еще… он на Смирнова крепко насел, остановил почти все.

«И именно поэтому за тобой теперь стелется этот «хвост»!»

В прошлый раз никакого «хвоста» не было.

— Ясно, — резюмировал Ти Джей, — слушайте, Алек.

Молодой человек склонился ближе.

— Все работы, кроме безопасных и дающих выгоду лично вам, немедленно сверните.

Алек с облегчением выдохнул:

— Спасибо.

— Никаких новых контактов, никому никаких обещаний. Все записи, если они есть, уничтожьте… от греха подальше. Энциклопедию теперь уже не трогайте. Раз он видел гранки, о них могут знать третьи лица.

Алек насторожился.

— Ну, лично вам ничего не угрожает, — поспешил успокоить молодого человека Ти Джей, — но вот от Смирнова держитесь подальше как минимум три-четыре месяца.

Он поднялся и, видя, что Алек вознамерился встать из-за стола вслед за ним, положил руку ему на плечо и бережно пододвинул к нему поближе его чашечку с начатым кофе.

— Пейте кофе. Демонстративно и долго. А я сказал все.

Аэропорт

Подержанный «Мерседес-180» — гордость профессора Смирнова — въехал на аэропортовскую эстакаду, и дежуривший неподалеку гаишник тут же двинулся к нему, обошел остановившийся автомобиль и постучал в окно с водительской стороны.

— Сейчас, сейчас…

Николай Иванович лихорадочно искал упавшую на пол записку с номером рейса и временем прилета. Нащупал, схватил мятый листок и, глуповато улыбаясь, выбрался из машины и предстал перед инспектором.

— Инспектор первого отдела второго батальона ДПС капитан Приходько! — отбарабанил гаишник, лениво козырнул и протянул руку: — Товарищ водитель, документы.

— А-а? А в чем, собственно говоря?.. — Теперь Смирнов — так же лихорадочно — искал водительское и регистрационное свидетельство.

— Здесь стоянка запрещена, товарищ водитель. — Милиционер зевнул.

Он видел, что с этого колобка взять ничего не сумеет, и поэтому просто тянул время. А вдруг тот сам что-то предложит, тихони порой бывают при деньгах. Ездит такой незаметный Николай Иванович на развалюшке, а сам подпольный миллионщик. Всякое бывает. Или приехал он встречать курьера с деньжатами, которые последнее время повадились таскать через воздушную границу в Россию. Недавно вон три миллиона в мешках на грузовом складе Шереметьева обнаружили…

Профессор Смирнов и сам знал, что в московских аэропортах существуют негласные законы. Согласно им милиционер на посту наделялся полномочиями поддерживать порядок не только от имени государства, но и от имени негласных хозяев припортовой территории — вести учет всем ездкам нелегальных таксистов да собирать дань с зазевавшихся встречающих. Ну, и еще — стращать несогласных с этими негласными законами.

Капитан снова зевнул и принялся изучать найденные наконец документы Смирнова.

— Товарищ капитан, — заволновался профессор, — я встречаю делегацию. Профессора из Лондона. Они уже, должно быть, прилетели. Мне спешить надо. — Он сделал, насколько сумел, жалобное лицо.

Капитан посмотрел сквозь декана.

— Да? И что?

— Как что? Я же должен их встретить и отвезти в город. Вы же понимаете? Иностранцы. Англичане.

— Ну?

— Вот я и говорю, может, договоримся?

— Как?

Профессор набрался отваги.

— Вы здесь все равно дежурите, а я попрошу вас посмотреть за машиной. Ну, чтоб все в порядке было.

— И?

— А у меня благодарность есть. Билет в Большой театр.

Смирнов хитро подмигнул. Эту шутку недавно рассказал доцент с кафедры. Да, платить за такой присмотр было многовато даже для профессорского кармана, но за эвакуированную машину вполне реально можно было выложить раз в двадцать больше. С недавних пор эти эвакуаторы работали в прямой сцепке с гаишниками. Николай Иванович выловил в кармане купюру и ловко втиснул ее капитану в щель планшета, висящего через плечо. Тот равнодушно скосил глаза и протянул документы Смирнову.

— Только недолго. Полчаса на все про все даю. Хватит?

— Вполне. Спасибо.

Счастливый профессор помчался к терминалу, на бегу вспомнил, что не закрыл машину, но решил не возвращаться — гаишник, опираясь на его «Мерседес», лениво курил сигарету.

Фарш

Буквально через полторы-две минуты салон профессорского «Мерседеса» наполнился шутками и смехом.

— Ну, ты, Вась, даешь! Прям вылитый дэпээсник! Как с денежкой-то поступишь? Небось зажмешь? Или Вальке отдашь? А может, Соломину под отчет? Ха-ха-ха!

Два крепких, как братья похожих друг на друга коренастых парня, одетых в коричневые невзрачные куртки, лихо раскручивали приборную доску «Мерседеса». Не снижая темпа, они перешучивались, подначивая облокотившегося со стороны аэровокзала капитана ГАИ. Тот курил и отвечал сквозь зубы:

— Разгоготались! Пижоны! Хорош бузить! Скоренько, скоренько. Рейс уже пришел. Через десять минут выйдут.

— Не ссать, Василий! Еще минута, и все враги у нас в кармане.

В кармане одного из коричневых близнецов зашуршало, и глухой голос позвал:

— Верба! Верба, я Клен. Вижу объект. Прибыли еще трое. Направляются к выходу. Поторопись, Верба. Как слышишь?

Мужчина, одной рукой придерживая отвертку и продолжая вращать ею, нажал на невидимый передатчик:

— Понял тебя, Клен! Закончил. Уходим.

Близнецы спокойно вышли из машины. Гаишник бросил окурок, двинулся к подъехавшей «девятке» и лениво махнул водителю, собиравшемуся парковаться перед «Мерседесом».

— Проезжай вперед. Давай!

Тот пожал плечами и двинулся дальше, ругая вредного инспектора, а капитан, спокойно и уверенно помахивая облупившейся местами полосатой палкой, сдвинул фуражку на затылок и, высматривая очередного нарушителя аэропортовского неписаного порядка, медленно двинулся вперед.

Подарок

Ти Джей шел к месту этой последней в России встречи со всеми предосторожностями. Несколько раз грамотно отсек потенциальные «хвосты», несколько раз перепроверил все подходы, так что, когда оказался в новом мегакинематографе на двенадцать залов, где неторопливо переменил три зала и два сеанса, он был уверен, что не притащил за собой никого. Да и было в зале всего-то восемь зрителей.

— Вы должны срочно забирать то, что вам положено, и убираться из страны, — первым делом сообщил случайный сосед по креслу.

— Почему такая спешка? — поинтересовался Ти Джей.

— Ваш профессор засветился.

Ти Джей улыбнулся. Он это уже предполагал.

— У него ничего нет, кроме открытых официальных документов. Легко отмажется. Так правильно? «Отмажется»?

— Да, правильно, — немного нервно подтвердил сосед. — Но учтите, проректор по режиму института что-то заподозрил.

Ти Джей кивнул. Если Алек не соврал, не пройдет и двух дней, как проректора по режиму Бориса Черкасова будет интересовать максимум его собственный стул.

— Это не проблема. Давайте лучше поговорим о вас.

Сосед засопел.

— Согласен. Давно пора. Я чувствую, что смогу работать еще совсем немного. Вот-вот назначат нового Председателя. Скорее всего, это будет человек из Питера.

Ти Джей сосредоточился.

— Очень интересная информация! Узнайте подробнее об этом. Сможете?

— Постараюсь. Это нелегко… Внутренняя инспекция уже шерстит все кадры…

Ти Джей насторожился. В этом «шерстит» чувствовалась интонационная угроза.

— Что такое «шерстит»?

— А? Извините, это значит — проверяет. Слишком тщательно и плотно проверяет.

— Ага. Понятно. Тем не менее узнайте об этом питерском кадре побольше: у нас к нему свой интерес.

Ти Джею действительно важно было знать о возможном кандидате на пост Председателя госбезопасности все! При удачном раскладе могла выпасть очень любопытная карта. У Лондона в Питере было много хороших, надежных, по-настоящему толковых людей, а уж в этой структуре — тем более.

— Хорошо, я попытаюсь узнать все, — вздохнул сосед по креслу.

— Если почуете опасность, уходите.

Сосед замер.

— Вы это серьезно? Это невозможно! It's impossible!

— Everything is possible! Just do it!

— Вы мне гарантируете и убежище, и подданство?

— No doubts! You'll deserve that, — подтвердил Ти Джей и зашелестел оберточной бумагой. — Да, кстати, вот вам презент. Оригинальный образец русского народного творчества. И прощайте. Больше встреч не будет.

Ти Джей протянул соседу сверток, встал и тут же вышел из зала, хромая и опираясь на костыль, — обычный бородатый дед-инвалид, каких на улицах можно увидеть сотню за день. Оставшийся мужчина держал сверток. Руки его подрагивали. Он развернул бумагу и посветил зажигалкой. Подарок и впрямь был хорош.

Англичане

Из раздвинувшихся дверей выхода из аэропорта вышли четверо. Без багажа. Только легкие чемоданчики и портпледы через плечо. Николай Иванович Смирнов семенил впереди, попеременно обращаясь то к одному, то к другому, то к третьему пассажиру. Гаишник сплюнул и отвернулся. Николай Иванович хотел было поблагодарить его, но передумал и не стал окликать — гаишник уже вразвалку шел к новой жертве, шикарному «Ленд Круизеру».

Профессор открыл багажник и сложил вещи приехавших коллег. Двое уселись сзади, третий — на переднем пассажирском сиденье. Смирнов поспешно забрался внутрь и нажал на газ.

— В «Метрополь»? — повернулся он к высоким гостям.

Обычно британцы останавливались там либо в «Национале». Те переглянулись. Заговорил старший, Кудрофф:

— Нет. Вы знаете маленький отель здесь, возле реки?

— Что-что? — Смирнов не понял значение незнакомого оборота.

Кудрофф улыбнулся и развернул компактную карту.

— Сейчас, после моста через реку, сворачивайте направо. И под мост. Потом прямо до заезда к отелю. Называется «СО-ЮЗ».

Англичане засмеялись. Такое словосочетание без перевода звучало забавно. Дословно получалось: «так используй». Двое на заднем сиденье зашептались, а Дэвид похлопал русского коллегу по руке.

— Все хорошо?

— Прекрасно! — закивал Смирнов. — Вот решил встретить вас сам. Знаете ли, за это время вы мне как-то близки стали. Почти друзья… честное слово.

Смирнов прекрасно понимал, насколько упрощаются все формальности там, в Британии, если твой друг английский профессор и известный человек. Уважаемый научный деятель. Кудрофф под все эти определения подходил превосходно, и Смирнов твердо решил этот последний визит профессора использовать с максимально личной пользой. Понадобится домой пригласить — пригласим. Надо будет водочкой напоить — напоим.

— Сэр Кудрофф, дорогие коллеги, — повернулся он к гостям, — я очень хочу пригласить вас в гости. Мне и моей семье будет очень приятно вас принять дома. Это называется русское гостеприимство.

Британцы переглянулись, такого никто не ждал, но Кудрофф повернулся к сидящим сзади и медленно, значительно кивнул. Те тоже кивнули в ответ. Дэвид ответил за всех:

— О'кей! Мы принимаем ваше приглашение. А когда? После получения отчета?

— Да отчет уже несколько часов как полностью готов! — ликующе заверил Смирнов. — Никаких неприятных сюрпризов, уверяю вас, уже не будет!

Англичане снова переглянулись. Это была хорошая новость. Обычно эта странная Россия преподносила как раз множество неприятных сюрпризов. То следы обыска в оставленных в отеле вещах, то непонятные сложности при пересечении границы…

Они уже ехали вдоль реки, а перед симпатичным домом с вывеской «Союз» машина встала. Смирнов и его английские коллеги, подхватив вещи, прошли внутрь. Делегация быстро оформила карточки на проживание в отеле, получила ключи и талоны на завтрак, снова спустилась и с воодушевлением расселась в смирновской машине. На часах было 23.05 — по лондонскому времени восемь вечера, самое время доехать до дома их нового русского друга и хорошенько поужинать.

— Ну, что, ребята, — по рации подал голос членам следственной группы полковник Соломин, — работа началась. Не подкачайте!

Звонок

Артем попытался свернуть свое присутствие в офисе до минимума и… не сумел. Едва он передал Соню из рук в руки Екатерине, ему позвонили, и пришлось немедленно ехать выручать клиента. Дело было старое, затяжное и противное, и сначала Артем с огромным трудом выдворил вломившийся в бухгалтерию клиента недружественный ЧОП, затем долго вел переговоры с судисполнителем, пришедшим исполнять свою службу с не до конца заполненными документами, так что домой он вернулся за полночь. Катерина сидела на кухне с книжкой.

— Ну, что? — заглянул он к ней.

— Спит, — скорбно отозвалась помощница, — вы что, поругались? Лица на девчонке нет. Я спрашиваю, что стряслось, а она сидит, молчит, и только слезы текут и текут.

Артем вздохнул, и Катерина, по-своему истолковав это нежелание объяснять, что стряслось, покачала головой:

— Нельзя так с девушками поступать, Артемий Андреевич.

Зазвонил мобильный, и Артем, жестом призвав девушку к тишине, принял вызов. Это был отец.

— Здравствуй, папа.

— Ну, добрый вечер, что ли… — Павлов-старший прокашлялся. — Тебя тут разыскивает жена Бориса Черкасова.

— Черкасов?

— Помнишь такого? Учился с вами в группе. Кажется, в испанской подгруппе… Такой красавец, прямо Иван Поддубный.

Артем на мгновение провалился в прошлое. Он прекрасно помнил почти всех своих однокашников, но забыть Черкасова было и вовсе нереально. Борис отличался могучим телосложением и выступал с Артемом как-то на первенстве Высшей школы КГБ по гиревому двоеборью. Будущий адвокат Павлов не был фанатом железа, но за зачет «автоматом» по физкультуре и два дополнительных выходных для подготовки к соревнованиям тоже записался в гиревики. Кстати, занял второе место по «Вышке» в своей весовой категории, о чем сохранил на память грамоту и какой-то значок типа «гиревик-разрядник. 1-й разряд». Борька тогда тоже выступал и, несмотря на потянутое сухожилие правой руки, вырвал победу у нечеловечески сильного Жени Болшева, которого все звали по фамилии Больший.

— А что случилось?

— Ты, будь добр, позвони Елене и поговори, — тихо сказал отец. — Она очень просила, и голос у нее был встревоженный. Сказала, можно звонить даже ночью. Ты телефон-то помнишь?

— Помню. Если он, конечно, не менялся последние лет семь.

— Не менялся. Елена сказала, что телефон прежний. Как и квартира. Все. Позвони. Целую! Будь здоров.

Артем попрощался и отключил телефон. После выпуска всех их разбросало по миру, и Борис, кажется, трудился где-то в Мадриде или Барселоне. Один раз они вместе пообедали в мадридском ресторане «Чисту», где на больших глиняных мисках жарили черное мясо баскских быков. Ресторан принадлежал семье басков, которые всячески отрицали какую-либо принадлежность к радикалам. Они тогда славно посидели и с тех пор…

«Что ж такое стряслось?»

Артем открыл толстую записную книжку, куда последние лет двадцать аккуратно записывал все контакты, телефоны и адреса. По большинству из них заботливая секретарь Катя постоянно рассылала поздравительные открытки — к Новому году и Дню Победы.

Борис Черкасов был между Черномырдиным и «Чебурашкой», под именем которого Артем записал все контакты Эдуарда Успенского, когда помогал ему вернуть авторские права на ушастого киногероя.

— Ага… вот он.

Павлов снял трубку, но вот номер набирать не спешил. В свете происходящих вокруг него событий торопиться не хотелось, и он совершил маневр, который давно не применял. Порывшись в портфеле, достал новый мобильный аппарат и два конверта с сим-карточками. Вскрыл конверт, достал карту, разобрал и собрал трубку. Теперь у него появился зарегистрированный на чужого человека телефон, с которого можно было пару дней делать конфиденциальные звонки. Артем, как никто другой, знал возможности и манеры своих бывших коллег; они и в нынешние сложные для ведомства времена не снимали крепких рук с пульса граждан.

Хозяин

— Люсенька, солнышко, еще морсику!

Порядком захмелевший и раскрасневшийся, как астраханский помидорчик, Николай Иванович послал жене воздушный поцелуй. Она решительно кивнула и заспешила на кухню, подхватив два одинаковых хрустальных кувшина производства Первого Тверского стеклокомбината. Англичане проводили взглядами засеменившую хозяйку в явно тесном ей вечернем платье. Смирнов решительно потребовал от жены «принимать британцев на высшем уровне».

— Господа, предлагаю, если вы не возражаете, по сигаре, — поднялся декан.

Он действительно решил как следует ублажить своих ночных гостей, а потому специально для этого вечера были куплены сигары. Три штуки. И если бы все гости собрались курить, ему пришлось бы прикидываться некурящим. Однако сутулый, назвавшийся, кажется, Чейзом, отказался. Смирнов запомнил это лишь потому, что именно так звали его любимого американского комика Чеви Чейза. Тем не менее в соседнюю с гостиной комнату, громко именовавшуюся «профессорским кабинетом», прошли все четверо. Николай Иванович по-хозяйски уселся за стол, а гости заняли диван и два кресла.

— Дорогой мистер Смирнов, когда мы сможем увидеть образцы и результаты испытаний? — поинтересовался Кудрофф.

Он уже раскурил сигару и откинулся на скрипучую кожаную спинку кресла. По правде сказать, сидеть ему было неудобно, но он уже тешил себя мыслью о том, как спустя каких-нибудь пару дней будет отдыхать в своем вековом домике в пригороде Оксфорда. По окончании этой странной операции с дикими и наивными русскими учеными он сможет вздохнуть с облегчением и, возможно, уже не возвращаться в университет. Он давным-давно заработал себе приличное выходное пособие и работал последние годы исключительно в высших целях.

— Кхе-кха! — Смирнов слишком сильно затянулся сигарой и сквозь навернувшиеся слезы проскрипел: — Прямо завтра с утра. — Затем посмотрел на настенные часы — без семи минут два — и поправился: — Точнее, уже сегодня. Утром.

Англичанин кивнул. По Гринвичу был лишь слегка поздний вечер. Самое время для джентльмена идти в клуб и беседовать на важные вечные мужские темы: о лошадях, сигарах, женщинах и политике. Русская водка, обильно подносимая розовощекой Люсенькой Смирновой, и приятная закуска, из которой все гости особо выделили черную икру, произвели свое кулинарно-физиологическое воздействие, и британцы разомлели. Даже гадкие пересушенные кубинские сигары, купленные профессором в каком-то табачном киоске, не казались такими уж неприятными. Кудрофф выпустил густой клуб дыма и мечтательно потянулся. Джентльмену не следовало бы вести себя так фривольно в гостях у малознакомого русского коллеги. Но уж больно хотелось поскорее закончить всю эту восточную кампанию.

Смирнов тем временем улыбнулся и вытянул из-под стола пухлую папку.

— У нас все абсолютно готово, дорогой профессор. — Николай Иванович раскрыл застежку-«молнию» — вжж-жжииик! — и на поверхность стола вывалились какие-то кальки, бумаги, чертежи и фотографии.

Британцы живо переглянулись и подались к смирновскому столу. Профессор испытывал настоящее наслаждение, мнил себя триумфатором, победителем, покорителем научного Олимпа. Еще бы! За пару дней проведена действительно колоссальная работа! Всей лабораторией стряпали материалы, на производство которых в реальных условиях ушли бы недели. Да что там недели — месяцы! Нет, не месяцы — годы! А для некоторых отсталых стран и вечности не хватило бы. Так что декан Института кибернетической физики испытывал очень необычные чувства.

Это было неподдельное счастье достижения, смешанное с удовлетворением от завершенной работы и помноженное на ожидание заслуженного вознаграждения. Весь калейдоскоп переживаний и ощущений Смирнова отразился на его круглом лице и вылился в сияющую улыбку. Впрочем, британцам было не до переживаний русского профессора; для них главным было заполучить наконец последние протоколы и материалы испытаний, чтобы завершить и так затянувшуюся операцию «Доклад».

Вице-президент Королевского столичного университета нетерпеливо кашлянул:

— Мистер Смирнов, если вы готовы показать нам результаты работы, то пожалуйста! Мы не против… — И, не совладав с собой, протянул дрожащую руку.

Николай Иванович не спеша вложил в протянутую руку одну из папок. Поверх обложки на приклеенном прямоугольном листке в клеточку шла надпись: «Результаты испытаний. Модели 1–20».

Сальвадор

Елена сняла трубку сразу же. Тихий взволнованный голос:

— Алло. Я вас слушаю. Кто это?

— Елена, это Свен. Узнали?

Артем намеренно назвался иностранным именем. Подобное получал каждый слушатель Высшей школы, изучавший иностранный язык. По этим именам их знали во время учебы. Тот же Борис отзывался на Сальвадора. Ему нравилось это длинное красивое имя, которое переводилось на русский как «Спаситель». Артем звался норвежским именем Свен. Жены также знали эти правила и с удовольствием в них играли, поэтому Елена тут же радостно отозвалась:

— Ой! Свен, дорогой! Какой вы молодец, что позвонили. Мне нужно срочно с вами встретиться. С Боррр… Сальвадором беда.

Артем невольно напрягся.

— А где он сейчас?

— До сегодняшнего вечера был дома. Но в восемь его забрали…

Жена Черкасова всхлипнула, и Артем услыхал, как упала трубка.

— Алло! Лена! Куда и кто забрал?

Павлов привык ввязываться в самые сложные дела и решать порою вовсе не разрешимые проблемы и потому, наверное, не боялся никого, кто мог причинить неприятности. Он мог зайти в любой кабинет и говорить напрямую, а если необходимо — и эзоповым языком с любым оппонентом. Он только не любил и пугался неизвестности. К сожалению, в нашем обществе при словах «его забрали» возникает всегда только одна ассоциация. Забирали при Иване Грозном, при Николае Первом, при Керенском и при Ленине, при Сталине и Брежневе. Не перестали «забирать» и сегодня.

— Лена! Леночка!

Телефон не отвечал. Даже гудки не шли. Он попытался набрать его еще раз. Номер молчал. Так, словно его стерли из памяти телефонного узла связи. Артем отключил трубку и задумался. Посмотрел на часы.

«Час ночи. Да… не лучшее время для визитов».

Артем сунул телефонную трубку в карман и прошел на кухню. Домработница явно уже догадалась, что произошло нечто серьезное.

— Катюш, я вас прошу… до утра…

Девушка молча кивнула и уткнулась в книжку, а он двинулся к дверям. Артем знал, что хотя «Утро вечера мудренее» поговорка и хорошая, но иногда утро может и вовсе не наступить.

Сюрприз

— Perfect! Awesome! Great! Прекрасно! Великолепно! Здорово!

Вице-президент Кудрофф был действительно потрясен и почти сразу же перешел исключительно на восторженные восклицания. Он поочередно просматривал каждый из вложенных файлов, которые были пронумерованы соответственно от одного до двадцати, и передавал своим коллегам. Те, склонившись над диваном, укладывали их друг на друга и что-то вполголоса мурлыкали.

Смирнову не было слышно их реплик, да он и не прислушивался. Улыбка не сходила с его лица, а себя он чувствовал неким подобием планеты, вокруг которой, словно по орбите, кружились заслуженные похвалы. Вместе с комплиментами вращалась немного и голова профессора. Только сейчас он почувствовал, что слегка перебрал и теперь нуждается в чашечке крепкого кофе.

— Люсенька, милая!

— Да-да, Коленька! Бегу! — отозвалась из глубины квартиры жена.

Несмотря на очень позднее время, она все еще не ложилась спать. Нечасто в их квартирке бывали столь важные иностранные гости, особенно в последние годы. Ей и самой было очень любопытно рассмотреть их получше, но она старалась лишний раз не отвлекать их академическое внимание. Она появилась, запыхавшаяся, в дверях кабинета с подносом и четырьмя чашечками дымящегося кофе. Британцы удовлетворенно задвигали бровями, губами, а Кудрофф даже ушами. Смирнов еще больше расплылся в широчайшей улыбке:

— Вот так, господа! Стоит только подумать, а умная женушка уже тут как тут. Спасибо, милая! Спасибо!

— Да-а-а! Восхитительно! — продолжал сыпать похвалами Дэвид.

Людмила Константиновна Смирнова скромно опустила глаза и выскользнула из кабинета, оставив мужчин пить кофе и коптить потолок своими дымными сигарами. Все дружно пригубили кофе. Он был не самый лучший, но горячий, сладкий и вовремя поданный.

Смирнов опрокинул чашку в рот:

— Это лишь часть. Остальные материалы и образцы ждут вас в моей лаборатории. Завтра, то есть уже сегодня, мы вам их передадим. Уф-ф-ф… — Он вытер выступивший на лбу и лысине от волнения и горячего кофе пот.

Кудрофф захлопнул последний файл и протянул его сидящим на диване. Повернулся к Смирнову и привстал, запустив руку за пазуху.

— Николай Иванович, мы приготовили для вас сюрприз. — Он подошел к столу и положил перед Смирновым аккуратный конверт, извлеченный из внутреннего кармана мягкого твидового пиджака.

— Что это?

— А вы посмотрите. — Англичанин хитро подмигнул декану.

Николай Иванович подцепил край конверта и вытянул небольшую, но очень плотную пачку серо-оранжевых купюр. Пятидесятифунтовые бумажки с изображением какого-то толстяка в буклированном парике приятно холодили пальцы. Смирнов не мог определить, сколько на взгляд было в пачке денег, но явно не две и не три тысячи. Скорее всего, пять, а может, и больше. Декан облизал мигом пересохшие губы, дыхание его участилось, а голова закружилась. Как будто сквозь дрему он слышал слова британского профессора:

— Если все пройдет хорошо и бумаги действительно готовы полностью, то вы получите еще столько же. Мы очень благодарные партнеры. Эти деньги лишь подтверждение наших самых серьезных намерений.

— Правда? — Смирнов еще больше раскраснелся и вспотел. Он не заметил, как пепел упал на полированную поверхность стола. У него внезапно закружилась голова. Он на мгновение закрыл глаза, и перед глазами заскакали в безумном хороводе золотые монетки. Они издавали странный металлический звук: динь-динь-блям-блям! Профессор помотал головой. Звук не проходил.

— Блям-блям! Дзинь-дзынь! Трям-дрям! — надрывался звонок входной двери.

Сосед

Соломин вцепился в подлокотники кресла и замер. На экране перед ним было превосходно видно, как на площадке перед дверью Смирнова стоит невзрачный мужчина в тренировочных штанах с оттянутыми коленками и в майке-«алкоголичке». Он почесывал выглянувший волосатый живот и настойчиво давил на кнопку звонка.

— Ай, молодец, — не мог не отметить полноты перевоплощения Юрий Максимович.

Он видел все: и стоящих на ступеньках за углом стены готовых к штурму молодцов, и то, как хозяйка квартиры заглянула в глазок:

— Коленька, это, похоже, сосед.

Соломин видел даже хозяина квартиры Смирнова.

— С чего ты взяла?

— Да посмотри сам. Он в тапочках и в трениках. Похож на соседа снизу.

Николай Иванович с сомнением покачал головой. Звонок снова засвиристел. Профессор сморщился:

— Вот же быдло! Детей перебудит.

В наушниках Соломина заскрипело.

— Порядок, он идет… — доложил старший смены.

— Приготовились… — распорядился Юрий Максимович.

— А если он не откроет? — поинтересовался кто-то.

Но на мониторе было прекрасно видно, что профессор уже выглядывает в глазок — сам, и чувствовалось: не выдержит, откроет — просто чтобы не лишать себя наслаждения послать этого алкаша подальше лично.

— Что вам надо?

— Эй, сосед! — Мужик в майке оживился. — Баба моя к вам зашла полчаса назад. Открой! Слышь! Точно она у вас!

— Да нет у нас вашей супруги. Не-е-е-ет!

— Слышь, братан! Я не уйду! Ты мне мою бабу верни! Открывай!

Смирнов раздраженно заворчал, и Соломин напряженно замер:

— Ребята, скажите ему, пусть полегче… не напирает… не дай бог, если Смирнов струсит и не откроет!

И в следующий миг алкаш в майке всхлипнул и вытер нос ладонью.

— Сосед, ты мужик или где? Ну, я же точно знаю, что она где-то в подъезде… Почем я знаю, что не у тебя?

Смирнов закряхтел и повернул верхний замок. Затем открыл нижний и потянул дверь.

— Пошли! — заорал Соломин. — Давай! Давай!

В тот же момент профессор получил мощный толчок дверью, а в квартиру ввалились человек восемь-десять, и все тут же молча разбежались по ней. Смирнов растерянно хлопнул глазами, осел на тумбочку, и над ним тут же нависли.

— Гражданин Смирнов?

— М-м-м-м, — только и смог промычать профессор.

— Поднимайтесь!

Елена

Стандартная девятиэтажка на окраине Москвы светилась редкими окнами. В этот уже не поздний, а скорее очень ранний час не спали немногие. Говорят, что в годы правления Иосифа Виссарионовича специальные автомобили с работниками ГПУ объезжали ночами жилые кварталы и записывали, в каких окнах горит свет. Артем с детства слышал шутку дедушки по материнской линии о том, что ночью не спят только враги народа. Что, в общем-то, не всегда далеко от истины.

Артем оглядел дом. Борис жил на пятом этаже, и в квартире горел свет, но только на кухне. Он закрыл автомобиль и пошел к подъезду. Перешагнул через двух спящих бомжей; они часто забираются на ночь в подъезды. Вокруг — остатки еды, пустая бутылка какой-то неопознанной бормотухи, газеты, тряпье, окурки. Между четвертым и пятым сидела парочка юнцов, шарахнувшихся от поднимавшегося мужчины и заспешивших вверх.

«Ну, вот я и у цели».

Дверь. Тусклая лампочка в пятнадцать ватт (заботливые работники ЖЭКов экономят на спичках). Артем дважды позвонил, и за дверью завозились. На обитой дерматином двери появился светлый пятачок открытого глазка, лязгнул замок, второй, третий.

«Ух ты!» — невольно подумал Павлов. Осторожный оказался Борис, возможно, боялся чего-то или кого-то. Затем открылась тяжелая металлическая дверь… На пороге стояла худенькая, миниатюрная женщина с измученным лицом и ввалившимися глазами. Артем лишь с огромным трудом, призвав на помощь все свое воображение, узнавал в ней когда-то яркую красавицу Лену, которую даже Борис иначе как Елена Прекрасная и не называл.

— Свен, дорогой, здравствуй! Заходи, быстро! — Она дернула его за рукав и втянула в квартиру. Захлопнула дверь. И лишь теперь обняла. — Артем, спасибо тебе, что приехал. А то я одна, сижу, дрожу от страха. Детей отправила к свекрови. Они ничего не знают. Боже мой, что происходит? Артем? — Она смотрела снизу вверх полными слез глазами.

Артем погладил ее по остаткам пышных когда-то волос — теперь они были собраны в крысиный хвостик — и вздохнул. Неведомое горе и страх превратили красивую женщину в тень.

— Лена, успокойся. И давай по порядку.

— Давай.

— Тогда сделай-ка мне чайку. Я люблю с лимоном и медом, — улыбнулся он, а Черкасова удивленно подняла на него заплаканные глаза.

— Чай… чай? Ой… хорошо. Пойдем на кухню?

— Давай. Где тебе удобнее.

Он скинул пальто и шарф в прихожей и прошел вслед за ней на кухню. Грязная посуда в раковине, сковорода и кастрюля на плите с остатками какой-то еды. На кухонном столе масса каких-то лекарств, настойки, пилюли, микстуры, порошки. Артем покачал головой. Видимо, ситуация действительно была критической. Он присел на стул. Елена поставила чашки и чайник и растерянно пошарила по полкам в поисках банки с медом.

— Где-то был здесь. Боре привозил из Екатеринбурга какой-то товарищ. Где же он? — Она всплеснула руками, и снова глаза наполнились слезами.

Артем решительно поднялся со стула.

— Так, садись. Давай-ка я сам этим займусь, — почти силой усадил он Елену и, не давая думать о печальном, начал рассказывать: — Вообще, заваривать чай — это мужское занятие. Знаешь, в Шотландии живет человек… Он собрал несколько сот рецептов заварки и вообще посвятил чаям всю жизнь. Я как-то был у него в гостях, так он сам заваривает каждому гостю специальный чай. Смотрит на человека, определяет его характер, наклонности и подбирает нужный вкус. А потом дарит маленький пакетик с вашим именным чаем. У меня до сих пор лежит приготовленный им чай «Артьом».

Черкасова слабо улыбнулась.

— Вот сейчас я для тебя сделаю чай «Прекрасная Елена». — Артем открыл настенный кухонный шкаф. — Смотри, у тебя здесь есть индийский со слоником и пакетик ромашкового. Чуть смешаем. А кто у тебя растит мяту на окне? — Он взял горшочек с живой перечной мятой с подоконника.

— Это Борька любил, — проронила Елена и испуганно спохватилась: — Любит, я хотела сказать. Все время нюхает. Говорит, пахнет домом. Он же в деревне вырос, под Липецком. Там эта мята как сорняк. Хуже крапивы.

Она замолчала, опустила руки под стол и как-то вся осела, видимо, очень устала. Артем, кидая на нее короткие взгляды, продолжал быстро собирать заварку.

Ему не нравились ни интонация Елены, ни то, что она о Борисе заговорила в прошедшем времени. Вода вскипела, и он налил кипяток в фарфоровый чайник. По кухне разнесся аромат мяты, ромашки и чая. Елена втянула воздух и поднялась, а на столе уже появились чашки и баночка уральского меда.

— Ну вот. Приятного аппетита!

Он, как заправский официант, разлил чай, пододвинул чашку к Елене и зачерпнул ложку меда. Женщина сделала глоток и слизнула мед с протянутой ложки. Артем удовлетворенно кивнул.

— Молодец. — Присел напротив и тоже отпил ароматный чай. — А вот теперь расскажи все по порядку. Кого боялся Борис? Что с ним произошло? Кто его забрал? И куда? И почему ты сказала о нем в прошедшем времени?

Подбородок Елены дрогнул, и он тут же усложнил задачу:

— Постарайся вспомнить все детали. И не волнуйся. Теперь все будет только лучше. Поняла?

Женщина кивнула и вытерла набежавшие слезы.

— Это все его новая работа.

— А что случилось со старой? — заинтересовался Артем.

— Понимаешь, после Испании у нас были проблемы. Ну, Боря там не сошелся характером с начальником, и его кадровики задвинули. Он долго мучился. Стучался во все кабинеты, но ему отказывали. Мы стали невыездные.

Артем слушал. Для вернувшегося из-за границы разведчика это была довольно обычная послеперестроечная история.

— Он тут запил, — шмыгнула носом Елена, — ни на одной работе не держался. Я его и ругала, и разводом грозила. Он вроде прекращал, а потом снова начиналось… Потом он все же дозвонился до вашего преподавателя. Как его? Помнишь, такой веселый прикольщик? Ну, Белугин вроде?

— И что же?

— Вот тот помог ему устроиться офицером действующего резерва в один институт. Кажется, какой-то там физики.

В глазах у Артема полыхнуло. Четверо суток назад, когда он искал для Сони адрес Кантаровича, выяснилось, что тот тоже работает… как же это называлось?..

— Институт киберфизики?

— Точно, — кивнула Елена, — кем-то вроде замдиректора по безопасности.

— Наверное, по режиму, — механически поправил думающий о своем Артем.

— Да! Точно, по режиму! — обрадовалась женщина, но тут же сникла. — А что толку? Каждый день приходил домой пьяный и злой. Говорит, сволочи, все хотят растащить и распродать.

Артем заинтересовался:

— А какие-нибудь детали известны? С кем именно он конфликтовал?

— Если бы я, Тема, знала?! Откуда мне знать детали? Я там и не была ни разу, в этом институте. Никого не знаю. Да нас и учили в дела мужей не лезть.

— Это точно.

Так оно и было. Артем вспомнил, как для будущей невесты нужно было составить анкету на нее и родителей и подать за три месяца до свадьбы, чтобы получить одобрение. Их учили, что жена чекиста должна быть также «очекизированной». Смешно, однако это было историческим фактом. Сам Павлов из вредности сообщил о своей женитьбе на дочери первого заместителя Председателя через месяц после свадьбы. Хотя вряд ли ему отказали бы. Ну, кроме тестя, который так и не смирился со своим зятем.

— А позавчера пришел трезвый. Молчал весь вечер. Заперся в комнате и ходит взад-вперед. Вот тут я испугалась по-настоящему. Говорю: «Что с тобой, Боренька?» А он молчит и даже не ругается. Потом вдруг сел и говорит: «Надо их брать…» Я ему: «Кого, Боря?» А он опять молчит и смотрит перед собой. Потом вдруг и говорит: «Все. Спать хочу». И уснул прямо в своем кабинете. А утром я его бужу, а он не просыпается. Смотрю… а он… а он.

Ее подбородок затрясся.

— Что? Ну? — Артем схватил Елену за руку.

— А он, понимаешь, весь обделался. Ну, в моче и в какашках. Мычит и глаза то откроет, то закроет. Я быстрей «Скорую» вызывать. Думала, инсульт. Они приехали. Посмотрели. Послушали. Кардиограмму сделали. Говорят, инсульта нет. Но состояние странное. Вроде как крайняя стадия склероза. Рассеянного. Ну, как у старичков. А Борьке еще пятидесяти нет! Уехали. В больницу не стали брать. А ему вроде лучше стало. Умылся. Встал сам. Даже оделся. А ничего не помнит. Смотрит вокруг и, вижу, напрягается. Что-то вспоминает, а потом головой затрясет и снова сидит, морщится. Я его и так и сяк. Спрашиваю. А он молчит. Только головой изредка кивает. Вроде все понимает и кивает правильно. Я говорю: «Тебе больно?» Он мотает головой: «Нет». Спрашиваю: «Есть хочешь?» Он кивает согласно. А потом началось ухудшение. Вскочит с кровати и бегает по дому. Что-то ищет, ищет. Детей перепугал. Бубнит что-то под нос неразборчивое. Потом сел на пол и прямо там весь обделался и тут же уснул.

Елена всхлипнула и закусила ладонь зубами, чтобы унять дрожь подбородка. Артем подлил ей чаю. Она отпила и вытерла слезы.

— А к вечеру он уже ни встать не мог, ни проснуться. Дышит, а не шевелится. Я, как с работы вернулась, «Скорую» вызвала. Они его и забрали.

— Что говорят? — поинтересовался Артем. — Как он вообще?..

— Ничего не говорят и в реанимацию не пускают. Вот я и стала звонить кому могла. Пока только ты откликнулся.

— Понятно, — решительно встал из-за стола Артем, — пойдем-ка к Борису в кабинет. Покажи мне его бумаги.

— Конечно, — засуетилась женщина, — сейчас все тебе покажу. Только там почти ничего нет. Он все на работе держал в сейфе. Как учили.

Она то ли вздохнула, то ли всхлипнула.

— Не волнуйся, — приобнял ее Артем, — я завтра, то есть уже сегодня с утра, подключу отцовских врачей. Они помогут. Если надо, вызовем зарубежных специалистов. Думаю, оклемается. Мужик он крепкий, сильный. Важнее понять, кому это он так досадил…

— Ты думаешь… — Она сделала испуганные глаза и задрожала всем телом.

— Всякое может быть… Сама понимаешь. Но то, что с ним все будет в порядке, я точно знаю. Чувствую. Меня моя интуиция еще никогда не подводила. Веришь? — Он взял ее руки в свои и приложился по очереди губами.

Елена кивнула:

— Тебе, Тема, верю.

С поличным

Смирнова начали загонять в угол сразу же.

— Прошу понятых подойти ближе, — властно распорядился капитан и тут же склонился над сидящим на тумбочке, схватившимся за сердце профессором: — Гражданин Смирнов, что лежит у вас во внутреннем кармане?

— Что? — моргнул декан.

— Вы только что получили конверт?

Декан сглотнул.

— Да…

— Что там внутри?

— Деньги. Фунты.

Наблюдающий за всем с экрана монитора Соломин с облегчением выдохнул. Пока все двигалось — лучше не надо.

— Так, аккуратно… Понятые, подойдите ближе. Видите? Вот этот конверт…

— Да-а… — протянули понятые — все ближайшие соседи.

— Сколько здесь, Николай Иванович?

— Что? — не понял Смирнов.

— Сколько денег в этом конверте?

Декан покачал головой.

— Я не знаю. Не успел посчитать…

— От кого вы получили этот конверт с деньгами?

Смирнов насупился.

— Ну же, Николай Иванович, отвечайте!

— От профессора Кудрофф…

Соломин вскочил и вскинул руку.

— Есть!

Оставался Кудрофф, и вот с ним все было много сложнее.

— Я требую пригласить консула Великобритании, — первым делом потребовал Кудрофф. — И еще: я отказываюсь разговаривать со служащими КГБ без британского адвоката.

— Здесь нет служащих КГБ, — попытался пробить глухую защиту опер, — да и знать нам нужно только одно: за что вы заплатили декану Смирнову такую большую сумму?

Кудрофф молча, всем видом показывая, что не будет давать никаких показаний, скрестил руки на груди.

— Ну что ж, — подытожил Соломин, — Смирнова пусть продолжают колоть, а этого я, пожалуй, в Лефортово для начала доставлю.

Он глянул на часы: 03.00, самое время для допроса.

Предчувствие

Артем подъехал к своему дому, заглушил двигатель, но выходить из машины не спешил. Картинки перед его мысленным взором прихотливо перекладывались из одной стопочки в другую, но цельной панорамы Артем так и не видел.

«Черкасов — зам по режиму Института киберфизики. Так? Так. И Боря уже в числе пострадавших, причем серьезно…

Сонин шеф — Алек Кантарович — там же, в институте, мелким прихлебателем. Шестерка. Это сразу ясно.

Соломин — в контрразведке. Ну, а куда еще такому орлу податься?

И Соню при этом ломают по нормальной чекистской схеме — через ментов.

И что происходит на самом деле?»

— М-да…

Разумного ответа не было.

Нет, неразумных версий было полно. Можно было предположить, что Соня Ковалевская — курьер, а то бери выше — резидент вражеской разведки, и Алек Кантарович по ее приказу отравил Черкасова, дабы подобраться к секретам оборонного института.

— Бред.

Соня всем строением своей русской женской души не годилась в картонные злодеи шпионских боевиков образца 1954 года.

Куда как ближе к истине было предположение, что Соню взяли только для того, чтобы заставить нервничать Кантаровича, а некто более крупный отказался от еще дальше идущих планов. То есть исключительно как акт устрашения.

— Недоказуемо. А главное, зачем устрашать?

Такие игрища были бы возможны лишь в одном случае — если бы и контрразведка уже вовсю подвергалась переделу и приватизации, и правящие кланы просто решали между собой, кто именно из них будет резать и перепродавать по частям сказочно жирный кусок — оборонный комплекс России.

Ну, и оставалась еще одна версия — самая правдоподобная: Соломин облажался и взял в разработку — через олигарха Проторова и ментов — не того, кого следует. Посему ни за что пострадавшая девочка Сонечка проливает слезы, а реальный зверь нагуливает жирок на свободе.

— Что ж, вот это вполне по-нашему…

Артем вышел из машины, включил сигнализацию и вдруг подумал, что они с Соломиным еще пересекутся. Как именно, неясно, но он бы руку дал на отсечение, что так оно и будет. Вот всей шкурой чуял!

Жена

Когда мужа — в наручниках, красного от ужаса и стыда, на глазах у выглядывающих на шум соседей — потащили вниз по лестнице, Людмила Константиновна Смирнова тихо осела на ту же тумбочку, на которой только что сидел муж. Ноги не держали ее.

— Люда, — склонилась над ней соседка, — тебе чем помочь?

Но ни ответить, ни даже сообразить, что следует сделать, Людмила Константиновна не могла. И только когда соседка помогла стащить обутые для гостей тесные туфли на высоком каблуке и сменить облегающее вечернее платье на халат, жена декана словно проснулась.

— Сейчас, подожди, — отвела она руку помогающей влезть в рукава халата соседки, — я вспомнила.

Соседка удивленно подняла брови, а Людмила Константиновна поискала взглядом и тут же увидела ее — незаметно сунутую ей одним из британцев визитку. Этот кусочек желтого картона — имя, должность и два телефона — и сейчас лежал на серванте.

Людмила Константиновна подняла телефонную трубку, поднесла визитку к глазам, набрала номер и, когда гудки прекратились, произнесла:

— Я — Людмила Смирнова, жена Николая Ивановича Смирнова, декана…

— What? What did you say?

Людмила Константиновна всхлипнула.

— Их всех увезли… и Колю, и профессора Кудрофф арестовали, и других тоже…

— Кудрофф арестован?! — на приличном русском языке воскликнули в трубке. — Госпожа… э-э-э, Смирнова, давайте по порядку…

Концерт

Полковник Соломин спешил, а потому безо всяких сожалений разделил вызревающее уголовное дело на две части.

— Короче, Смирнов наш, расейский, с ним геморроя не будет, — сразу оценил он ситуацию, — посадим как миленького.

— По какой статье будем пускать? — поинтересовался получивший Смирнова в работу опер.

Соломин на мгновение задумался.

— Пойдет пока за разглашение сведений, составляющих государственную тайну. А там видно будет.

— Может, сразу измену Родине? — засомневался опер.

— Не-не, — рассмеялся Соломин, — тяжелая артиллерия у нас припасена для внешнего врага, для Кудрофф.

— Шпионаж?

Соломин уверенно кивнул.

— Точно. Отправится наш британский друг в далекий абаканский край — личным участием в лесоповале помогать становлению новой российской экономики…

Но все оказалось несколько сложнее: Кудрофф, даже оказавшись в Лефортове, помогать следствию отказался наотрез.

— Я требую встречи с британским консулом, — словно заведенный повторял профессор, — и я не скажу вам ни слова без переводчика и адвоката.

Так продолжалось примерно с четырех до пяти часов утра, и Соломин признал, что без радикальных мер не обойтись, — просто потому, что в девять утра объявится консул, затем адвокат и все многократно усложнится.

— Ну что ж, мистер Кудрофф, — на превосходном английском языке произнес он, — к огромному сожалению, вы так и не поняли, во что ввязались… а между тем ваши шансы выйти отсюда — хоть когда-нибудь — тают на глазах…

Кудрофф насторожился, но в полемику ввязываться не стал, и Соломин вызвал конвой.

— Доставьте профессора в комнату для применения спецсредств.

Конвойный бросил в сторону британца исполненный сомнения взгляд и почесал затылок.

— Врача вызывать?

Соломин оценивающе оглядел профессора с головы до ног.

— Пожалуй, да.

Прекрасно понимающий русский язык, но решительно не понимающий, что, собственно, происходит, профессор облизал губы.

— Мне не нужен ваш врач. У меня есть свой. Я не доверяю русской медицине.

Соломин, соглашаясь, кивнул и, пропуская конвойных, отошел к столу.

— Честно говоря, русская медицина к нашей, лефортовской, имеет лишь очень косвенное отношение. У вас там, в академиях, свои требования к врачам, а у нас, в контрразведке, — свои.

Кудрофф заметно заволновался, но его уже взяли под руки и поволокли к выходу.

— Вперед. Вперед, тебе сказали!

С жутким, леденящим кровь лязгом открылась металлическая дверь, и профессор охнул и подался назад. По коридору мимо дверей кабинета за ноги волокли окровавленное безжизненное тело.

— Вашу мать! — заорал на конвойных Соломин. — Вы что, полминуты подождать не могли?! Сколько вас учить?!

— Что, все за гуманизм борешься, Юра? — заглянул в кабинет врач в забрызганном кровью, когда-то, видимо, белом халате и с щипцами в руках. — Без году неделя здесь работаешь, а уже учишь?

Соломин покачал головой и глянул на истерично бьющегося в руках конвоя и все прекрасно понимающего британского профессора.

— Знаешь, я тоже не слишком люблю эту братию, — покачал он головой, — но меру знать все-таки надо.

— Вот поработаешь здесь с наше, Юрик, и ты будешь ее знать, — проронил идущий мимо офицер без кителя и с закатанными по локоть рукавами и заорал на замешкавшихся, склонившихся над окровавленным телом конвойных: — Что вы телитесь! Быстрее дохлятину надо убирать!

— Я скажу! — прохрипел обвисший на руках своих конвойных Кудрофф. — Что вы хотите знать?

Схема

Конечно же, профессор не видел, как отмывается в туалетной комнате испачканная в «крови» с головы до ног «дохлятина», как не видел и ржущего над удачным розыгрышем «врача» в погонах прапорщика и смеющегося рядом офицера с закатанными рукавами. Спектакль удался, и можно было сказать, что полковник Соломин успешно сдал экзамен по Станиславскому, ибо единственный зритель — профессор Кудрофф — поверил и теперь торопливо отвечал на вопросы.

— Вам знакома эта девица? — совал ему под нос фотографию Сони Ковалевской и сыпал вопросами полковник Соломин. — Это она должна была выйти с вами на связь?

— Я не знаю этой девушки, — с готовностью, но некоторым недоумением отвечал британский профессор.

И полковник видел: прокол, гражданку США Ковалевскую этот профессор определенно не знает, иначе веки дрогнули б. И тут же, пока профессор не очухался от «спектакля», задавался следующий вопрос.

— А какая задача у Кантаровича? — совал ему в лицо очередную фотографию Соломин. — Какие именно сведения вы у него получали?

— Алек не есть важная фигура, — с честными глазами отвечал Кудрофф. — Я вообще не понимаю, почему вас интересует этот мелкий торгаш.

И Соломин опять видел: Кудрофф искренен, а вот у него очередной прокол. И вопрос за вопросом — проколов становилось все больше, а профессор тем временем все более и более убеждался, что ничего серьезного у русских на него нет. И лишь одна улика дала ясный, прекрасно читаемый результат.

Схема была найдена в записной книжке профессора: коротко, одними начальными буквами обозначенные московские улицы, развилки, перекрестки, крупные строения и жирные точки в четырех местах с цифрами рядом.

Если бы Соломин никогда не работал в разведке, он бы смысла этой схемы и не понял. Но точно такой схемой он сам на первом курсе «Вышки» обозначал места и время контрольных встреч с агентами — такими же студентами, как он. В случае неявки агента на указанное место в указанное время он считался проваленным.

Уже на третьем курсе будущий разведчик Соломин с легкостью удерживал десятки таких схем в голове, но понятно, что Кудрофф, человек сугубо гражданский, был вынужден пользоваться шпаргалкой.

— Это ведь место контрольной встречи? — сунул он профессору Кудрофф под нос его же записную книжку, и зрачки профессора скакнули.

«Есть!» — понял Соломин.

— С кем вы должны были встретиться в отмеченных вами пунктах?

— Это не то, что вы подумали, — решительно пошел в отказную Кудрофф. — Да, это план Москвы, но он не имеет никакого отношения к деловой части моего визита.

— А почему здесь указано время?

— Это не время, — с самым лживым выражением глаз начал отпираться Кудрофф, — эти цифры имеют для меня чисто символическое значение…

«Уже не скажет», — понял Соломин.

Профессор и впрямь оправился от шока, а главное, часы упорно бежали вперед, и до того мгновения, как здесь появится консул Британии, времени оставалось — всего ничего. Уж это для профессора было ясно.

В принципе Соломин мог обсудить с Кудрофф детали договора, заключенного между Институтом кибернетической физики и британцами, но здесь начиналась очень зыбкая территория, наполненная самыми разными юридическими тонкостями, — нахрапом не взять.

Титаник

Вернувшийся от Лены Черкасовой Артем вошел в свою квартиру около пяти утра. Катерины уже не было, а Соня, напротив, проснулась и уже, что называется, сидела на упакованных чемоданах.

— Я возвращаюсь домой, Артем, — тихо сказала она.

— Ты же говорила, что твой дом здесь, — осторожно напомнил Артем.

Соня покачала головой.

— Дома должно быть спокойно и безопасно — как в детстве, когда утыкаешься маме лицом в живот.

Артем снял и повесил плащ.

— А здесь?

Соня опустила голову.

— Здесь я себя чувствую затерянной посреди ледяного моря.

Артем присел рядом, обнял ее за плечи и притянул к себе.

— Как «Челюскин»?

Соня шмыгнула носом.

— Челюскин — это капитан «Титаника»? Тот, что и людей утопил, и сам утонул?

Артем покачал головой. Если и впрямь считать, что принадлежность народу определяется бессознательными коллективными образами, то они с Сонечкой принадлежали к разным народам.

Ибо там, где у него был образ оказавшихся на льдине посреди Ледовитого океана, казалось, обреченных, но все-таки спасающих друг друга людей, у нее было нечто иное: гибнущие пассажиры «Титаника» и десятки судов, спешащих мимо, потому что спасение пострадавшего не входит в их бизнес-план.

И вот с этим различием он поделать не мог ничего.

Консул

Андрею Андреевичу Павлову позвонили около шести утра.

— Этой ночью нашими доблестными чекистами арестован лауреат Королевской премии 1986, 1992 и 1998 годов, вице-президент столичного Королевского университета профессор Дэвид Кудрофф. Предварительное обвинение — шпионаж.

Павлов-старший поморщился. Он лучше многих представлял, к каким долговременным перекосам в отношениях стран приводят подобные аресты.

— А кто руководитель следственной бригады? — поинтересовался он. — Уж не Соломин ли?

— Точно. Юрий Максимович. Причем он арестовал не только Кудрофф, но и его коллег — уже с менее тяжкими обвинениями. И, само собой, есть один наш. Ну, этого за разглашение закатают даже без вопросов.

Андрей Андреевич задумался. После ничем не мотивированного задержания Сони Ковалевской он относился к деятельности Соломина довольно критически, но понимал, что у любого следствия есть свои резоны, и у Соломина они тоже могут быть. Оставалось два вопроса: вопрос к адвокату — соблюдение закона, и вопрос к МИДу — соблюдение международных приличий.

— Британский консул уже знает?

— Они нам и сообщили. Причем консул уже выехал в Лефортово и намерен там камня на камне не оставить.

Павлов тяжело вздохнул. «Камня на камне не оставить» — это было слишком громко сказано, но, учитывая профессорские регалии, неприятности у российской стороны будут в любом случае.

— Спасибо, — поблагодарил он и глянул на часы — 06.05, — я немедленно выезжаю в Лефортово.

Бомж

Без четверти семь утра Соломин узнал, что в Лефортово прибыл консул Великобритании, и это само по себе обещало много-много «веселых» событий. Так что когда без пяти минут семь сюда же прибыл Андрей Андреевич Павлов, Соломин почти не удивился и, проведя его в свой кабинет, рассказал старому опытному мидовскому работнику все как есть.

— Я вам гарантирую, Андрей Андреевич, это именно шпионаж.

Павлов-старший нахмурился.

— Откуда такая уверенность?

— У профессора найдена схема встреч с агентурой. Он, разумеется, в отказ пошел, но я же не первый год в разведке!

— А если вы ошиблись?

Соломин затряс головой.

— Это точно схема. Первая встреча буквально с минуты на минуту, ровно в семь, у газетного киоска на станции метро «Арбатская».

— А если никто не появится?

Соломин торжествующе потряс ксерокопией странички из записной книжки профессора.

— Здесь еще три места: в восемь утра, в девять и в десять ноль-ноль… Кто-нибудь да придет!

— Стоп, Юра! — поднял обе руки Андрей Андреевич. — Никаких «восемь», «девять» и тем более «десять» утра не будет. Или ты прямо сейчас предъявляешь доказательства, или ты отпускаешь профессора.

— Как так? — не поверил Соломин. — Я имею право до десяти суток его…

— Что? — окатил его ледяным взглядом мидовец. — Это не та публика, Юра. Это нелегала ты можешь хоть на электрический стул сажать, хоть на кол — все десять суток подряд, а профессор Кудрофф относится к сливкам британского общества, он — гордость своей страны!

— Он шпион, — бросил Соломин.

Павлов-старший протянул руку ладонью вверх.

— Доказательства.

Соломин поджал губы; ему нечего было положить на эту протянутую ладонь. И Андрей Андреевич это видел.

— Я знаю, чего ты хочешь, Юра. Ты хочешь иметь право десять суток подряд хлестать его по щекам — без единого на то веского аргумента, а затем просто сломать его через колено и заставить взять на себя то, чего он и в мыслях не держал.

Соломин опустил голову.

— Но ты должен понимать, — покачал головой мидовец, — Кудрофф — не беззащитная девчонка с русскими корнями, и, когда здесь появятся его адвокаты, ты, Юра, будешь выглядеть о-очень бледно.

Соломин шумно сглотнул, и ровно в этот момент компьютерная колонка рядом с монитором затрещала.

— Товарищ полковник! Есть контакт!

— Кто?! — взвился Соломин. — Ковалевская?!

— Нет.

— Кантарович?

— Нет, Юрий Максимович.

— А кто тогда?

— Бомжара какой-то. Прибыл, купил газету «Коммерсант», постоял с полминуты и двинулся в метро.

Соломин замер. Прибывший точно в срок бомжара мог оказаться совершенно случайным человеком, но у опытного разведчика было ощущение, что все не просто так.

— Не дай бог, вы мне этого бомжару упустите!

— Обижаете, товарищ полковник, — отозвались из колонки, — у нас тут лучшие топтуны подобрались.

Соломин повернулся к мидовцу.

— Вот оно, Андрей Андреевич! Вот он — реальный агентурный контакт профессора Кудрофф! И мы его ведем!

— Доказательства, — снова и так же холодно протянул руку тот.

Соломин стиснул зубы. Доказательств у него не было.

Часть IV

Томми

Метро

Хи Джей сунул газету в карман просторного пальто и двинулся в дыхнувшее теплым воздухом чрево метрополитена. Пока на контакт никто не явился, но так бывает, и у него оставалось еще три контактных места, где мог появиться профессор Кудрофф — сказать то, что нельзя доверить ни телефонным проводам, ни тем более Интернету.

Ти Джей вообще не доверял никогда и никому, и, само собой, не доверял он компьютерам и телефонам, радиостудиям и телеканалам. Он лучше других знал, что на самом деле стоит за новостями, и тем более он знал, каковы на самом деле окружающие его люди, даже самые лучшие из них. Поэтому он обходился лишь временными помощниками, которых ни о чем не ставил в известность. Их функция состояла в том, чтобы выполнить короткое и четкое задание и забыть о нем раз и навсегда. Но вот особо важные задачи он решал сам.

Такие задачи возникали нечасто, но если они возникали, Ти Джей не гнушался никакой, даже самой черной, работой. И вот тогда агент экстра-класса цеплял бутафорскую бороду, усы и бакенбарды, одевался, например, в старенькую матросскую форму, прикидывался собственным помощником и выполнял собственные поручения — доставить посылку или документ, купить билет на поезд, заказать билеты в театр. Да, весь мир давно уже совершал эти нехитрые операции через глобальную сеть Интернет, но Ти Джей слишком хорошо знал, что значит оставить неуничтожимый след в Сети, а потому предпочитал действовать надежными, еще дедовскими способами.

Ти Джей вообще мог показаться экстравагантным. Никогда, например, не пользовался лифтом, упорно отдавая предпочтение дополнительной спортивной нагрузке на столь необходимые каждому человеку мышцы ног и ягодиц. Не брал такси, зато наслаждался многоликими автобусами и трамваями. И, конечно же, особо Ти Джей выделял подземку — более надежного способа выявить «хвост», а затем элегантно от него отвязаться невозможно было и придумать.

Столь же щепетилен он был и в вопросах денежных: Томми признавал только наличные. И когда все же приходилось использовать кредитные карты или чеки, он совершал эти операции строго по поддельным документам и строго от чужого имени, благо «контора» располагала безграничными биографическими ресурсами, и нужную личность создавали быстрее, чем Господь Бог человека. Не за семь дней, а за пару часов.

Впрочем, как и его литературный собрат по службе Королеве агент 007 по фамилии Бонд, Ти Джей старался жить открытой жизнью специалиста по передовым технологиям и путешествовал чаще всего под своим именем. Легенда сложилась слишком давно, чтобы ее менять. Да и жену с сыновьями вводить в курс дел его второй, но основной, тайной службы ему не хотелось. Они довольствовались высокой зарплатой мужа и отца, удобным большим домом в самом престижном пригороде Лондона, тремя автомобилями, двумя собаками и коллекцией холодного оружия, собранной еще прапрадедом Джонатаном. А допытываться, что за этим может стоять, в головы им не приходило.

Ти Джей вошел в вагон метро, и взгляд его упал на рекламный постер с видом на Красную площадь. Поверх храма Василия Блаженного крупными буквами шла наклонная надпись «Welcome to Moscow!». Внизу — буквами помельче — было выведено: «From Russia with love!»

«Замечательно!» — усмехнулся Томми.

Действительно, ассоциации всплывали сами собой: Шон Коннери, Джеймс Бонд, снежная Москва, русские красавицы, жестокие агенты всемогущего КГБ. Где вы теперь все? Бонд исчерпал свой медийный потенциал и уже не вызывал прежнего доверия, Шон Коннери окончательно облысел, а некогда могущественный КГБ разогнан и развален, в том числе и благодаря умелым действиям коллег Хоупа. Остался только снег и все еще прекрасные русские девушки.

«Чудесно…»

Ти Джей снова задумался о происходящем. Его уникальное чутье подсказывало, что успех операции «Доклад» уже гарантирован — правильно проведенной подготовкой и грамотно расставленными силами. Профессор Кудрофф выполнял роль официального прикрытия операции. Заключенный им, подписанный и одобренный договор о научно-практическом сотрудничестве между Королевским столичным университетом и Институтом кибернетической физики обеспечивал надежную легенду, снимал секретные грифы и открывал все границы.

Помимо официальной части, операция обеспечивалась и лучшими агентами Службы. Одни действовали с официальных позиций дипломатических и консульских работников, другие — через научные круги, третьи были внедрены задолго до операции и ждали своего часа. Но наиболее важные агенты еще не были задействованы. Внедренные и завербованные много лет назад, еще при Советском Союзе, сегодня благодаря поддержке западных спецслужб они вдруг стремительно ускорили карьерный рост и достигли практически самого верха.

«Да-да, самого верха…» — улыбнулся своим мыслям Ти Джей; на этих, уже достигших всего, кроме физического слияния с богатейшими кланами Америки и Европы, и был расчет в стратегической борьбе с Советами.

Да-да, именно с Советами. Ни Томми Хоуп, ни его боссы не верили, что Россия стала другой и, словно волшебная лягушка из русской сказки, в одночасье превратилась в Василису Прекрасную. Эта страна всегда была, есть и останется непримиримым врагом Короны и всей западной идеологии. В этом не сомневались ни в Моссаде, ни в ЦРУ, ни в МИ-6, ни в других разведках мира.

Ти Джей вздохнул. Тот самый «особый путь» России, о котором говорили все последние годы, пугал мир пострашнее ядерной дубины. Большого Русского Медведя можно было разоружить, обмануть, подкупить, втянуть в очередной путаный договор «по ограничению вооружений», но его нельзя было приручить.

— …следующая станция… — начала диктор метро, и Ти Джей огляделся и решительно вышел из вагона.

В непригодности русских для «приручения» и состояла основная проблема. Приходилось ломать голову и вести рутинную разведдеятельность по подрыву здоровья и благополучия российского государственного организма, который последние годы изрядно «подсел» на западную капельницу «гуманитарной помощи» и нескончаемых кредитов — точь-в-точь, как Черкасов на водочные взятки Алека Кантаровича. И если продолжить подкармливать русских синтетикой, которую на Западе уже никто не употреблял, затягивать поплотнее в долговую пропасть, то на ближайшие двадцать-тридцать лет восточного зверя можно будет хотя бы обескровить и обездвижить. Секретная операция «Доклад» была составной частью этого самого плана по обезоруживанию Русского Медведя через ослабление его военного и научного потенциала.

— Осторожно, двери закрываются, — прозвенел девичий голосок, и Ти Джей стремительно огляделся и вскочил в голубой метрополитеновский вагон.

Хозрасчет

Следователь потер крепкий квадратный подбородок и протянул через стол стопку бумаг.

— Вы хотели доказательств? Ну, так убедитесь.

Смирнов принял бумаги и замер.

Это были чертежи, буквально на днях полученные им из лаборатории Кубышко. Очень уж Смирнову нравились модели в разрезе и в цвете, а потому их и выполнили на цветном принтере, который был столь удачно приобретен за счет выделенных британцами по контракту средств.

— Вы очень дешево продались, Смирнов, — пожевал губами следователь, — за эту технику импортную, за мишуру, можно сказать.

Николай Иванович насупился. На самом деле техника, необходимая для создания отчетов и докладов, по правилам контракта приобреталась по необходимости за счет заказчика и по общему правилу оставалась за исполнителем. Правда, распределение… — Декан вздохнул: пять новейших компьютеров он оставил на кафедре, один дома, и еще один стоял сейчас у младшей сестры. К каждому, понятное дело, прилагался цветной струйный принтер и сканер.

— Это нормальная практика, — тихо промолвил декан, — и все это строго для работы…

Следователь поднял брови:

— Ваша новая машина — тоже для работы? А ведь она из тех же денег…

Смирнов опустил голову. К сожалению, ни машину, ни телевизор, ни магнитофон и тем более спиннинг нельзя причислить к орудиям труда. Хотя какой, к такой-то матери, труд, если профессор оборонного института ездит на работу в автобусе?!

— Но главное даже не то, что вы получили деньги, Николай Иванович, — покачал головой следователь, — главное то, что вы за это передали англичанам.

Смирнов закашлялся.

— Абсолютно ничего особенного, заверяю вас.

Но следователь так не считал.

— Вот, — протянул он список, — вы передали Дэвиду Кудрофф сорок три отчета об испытаниях образцов. И все образцы, до единого, секретны.

«И кто стуканул?» — подумал Смирнов.

— Это не так. Ни один из них не секретен.

Следователь недобро усмехнулся и потряс в воздухе какой-то бумагой.

— Это показания ваших подчиненных. Они их этой ночью давали. И, вы знаете, никто не стал запираться.

Смирнов шумно перевел дыхание.

— Да-да, — закивал следователь, — они все сказали. И то, что образцы на самом деле из разработок ИКФ для Звездного и что вы фактически принуждали их к раскрытию государственных тайн.

Николай Иванович обхватил голову руками.

«Вот всегда чуял, что этим кончится!»

Он всегда знал, что контракт будет исполнен. И это значило, что британцы проглотят все их доклады и отчеты, высосут их насыщенный информацией мозг, обглодают ученые косточки, выпотрошат их идеи и мысли и исчезнут навсегда…

И вот тогда появятся Они. Вот только никого не будут интересовать ни страдания декана Смирнова, ни унижения его коллег. Никто не обвинит правительство, провозгласившее «курс выживания», что означало «спасайся кто может». И никто не собирается отвечать на главный вопрос: «А как быть тому, кто выжить не может?»

Николай Иванович стиснул зубы. Его, положившего жизнь на поприще теоретической физики, попросту превратили в «издержки рыночной экономики переходного периода». Именно так и ответил на последней коллегии института прибывший «поприсутствовать» новый кудрявоволосый вице-премьер. Улыбался хитрой брезгливой улыбочкой, зыркал бегающими выпученными глазенками и вытирал потеющий лоб. Еще кривился, мол, что это у вас даже кондиционеров нет.

«Мерзавец, да и только!»

А закончилось все тем, что премьер прямо объявил, дескать, финансирования не ждите. Выживайте как можете. Кто выдержит — прекрасно, а кто нет — это издержки… А сам в каком-то интервью недавно распинался про новые столичные рестораны. Болтал, что обожает рестораны, где большие тарелки.

— Ну что, гражданин Смирнов, будем говорить? — наклонил голову следователь.

Профессор стиснул мясистые ручки и хлопнул в ладоши. Так его учил незабвенный наставник и учитель — академик Иоффе. Если хочешь прогнать плохие мысли, то нужно сосредоточиться на всем плохом, что только лезет в голову, и вдарить разрядом по негативу ладошами. Хлоп! И весь эфир очистился. Как во время грозы в напрягшемся душном воздухе гремит электрический разряд и высвободившийся озон приятно щекочет ноздри и навевает отличное настроение.

Он не собирался в угоду этому мордастому реформатору превращаться в издержки. Он всех еще переживет, особенно премьера, который сам — порядочная издержка демократии.

— Да, я расскажу следствию все, — поджал губы декан, но думал только о главном враге: «Я еще увижу его полное политическое фиаско. А то, ишь, возомнил себя наследником. Чуть ли не преемником президента!»

Николай Иванович мысленно погрозил кулачком в потолок — туда, где, по его внутреннему убеждению, обитали все власть предержащие.

— Ну, так начинайте, — подбодрил его следователь, и Смирнов набрал в грудь воздуха и положил руки на стол — как в школе, одна на другую.

— Я начну с главного. Понимаете, идея горбачевского хозрасчета в академических институтах была хороша лишь тем, что у кафедр появилась самостоятельность в вопросах заработка денег и распределения оных для своих нужд.

— Чего? — моргнул следователь.

Смирнов невесело рассмеялся и перешел на более понятный этому человеку язык.

— Моментом следовало пользоваться.

Мышеловка

Ти Джей встал и подошел, не зажигая света, к окну. Аккуратно отодвинул штору и оглядел двор. Ничего подозрительного. Только автомобили, как черепашки, позабытые хозяевами, чернели на улице. Впрочем, в одной из машин он сразу же обнаружил тлеющий огонек сигареты. К нему присоединился второй со стороны водителя. Ти Джей аккуратно прикрыл штору и прошел к двери на черную лестницу. Отворил ее и на цыпочках подошел к запыленному лестничному окну. Внизу было пусто. Он еще раз тщательно осмотрел задний двор и не обнаружил никаких признаков жизни. Даже автомобили с этой стороны дома не ставили, так как грубые мусорщики повадились царапать их чуть не каждое утро, ругаясь на неудобства при вывозе огромных металлических бачков с бытовыми отходами. Томми передернулся. На лестнице было жутко, холодно и очень грязно. Где-то рядом пискнула крыса. Он сплюнул и вернулся на кухню. Прикрыл дверь, защелкнул все замки и завесил ее шторкой. Теперь она выглядела как зашторенное окно, потому что иных окон на кухоньке просто не было. Но ему нужен был вовсе не свет и воздух, а кратчайший путь экстренного отступления. Если хотите — бегства.

Штурм

Миллионы и миллионы людей возвращаются вечером с работы домой, заходят в подъезд, поднимаются на лифте или пешком на свой этаж. Открывают дверь. Включают свет в прихожей. Меняют уличную обувь на тапочки. Проходят на кухню, ставят чайник, потом идут в ванную, принимают душ. Возвращаются на кухню. По дороге включают телевизор. Пьют чай, смотрят теленовости. Звонят друзьям. В общем, ведут обычный размеренный образ жизни законопослушного рядового гражданина своей страны. Но практически никто не задумывается и не догадывается, что, может быть, в эту самую минуту, когда вы пьете свой вечерний чай, в соседней квартире проводится тайная операция по задержанию особо опасного преступника.

К счастью, покой граждан стоит слишком дорого для общества. И в этом преимущество сильного государства. Пока специальные секретные службы проверяют подозрительных лиц, добропорядочные граждане могут спокойно ходить в домашних тапочках, принимать душ и пить чай.

— Объект зашел в дом. Поднялся на этаж. Вошел в квартиру. Включил свет. Музыка. Вошел в ванную. Пустил воду. Гранит-1, ответь.

— Слышу тебя, Гранит-2. Продолжай наблюдение. Кварц-4, Кварц-3, доложите обстановку.

— Я — Кварц-3. С нашей стороны тишина. Окна на кухне не зажигал.

— Я — Кварц-4. Есть движение. Открыто окно на черной лестнице. Страхуем. Двое внизу.

— Внимание всем. Кварц-4, докладывайте.

— Отбой. Дворник выносит бачки с мусором. Метет двор. Убрать его?

— Кварц-4, ни в коем случае! Пусть копается. Повнимательнее.

— Я — Гранит-2. Объект не выходил из ванной. Вода течет. Музыкальный центр работает.

— Я — Гранит-1, Антенна-1, ответь.

— Я — Антенна-1. У нас только звук воды и музыка.

— Я тебя спрашиваю, что с видео? Как картинка?

— Гранит-1, картинки нет! Слишком много пара. Камеры не берут. Он там баню устроил. Ни хрена не видно.

— Не засоряй эфир, Антенна. Слушай. Если живого звука не будет две минуты, докладывай.

— Кварц-1, что там у вас в тылах?

— Гранит-1, я — Кварц-4. Полная тишина. Движения нет.

— Совсем нет? А дворник где?

— Дворник забрал бачки и ушел к мусорным бакам. За углом.

— Продолжайте наблюдение. Все. На приеме.

— Есть, Гранит.

В машине с густо тонированными окнами, набитой здоровенными мужчинами, зазвонил телефон. Крепкий и абсолютно лысый мужчина на переднем пассажирском сиденье принял вызов:

— Алло. Слушаю, Комаров. Да, товарищ полковник. Понимаю. Нет. Не выходил. Нет. Видимости нет. Он там напустил пара. Понял. Есть, минута. — Он повесил трубку и снова схватился за рацию: — Я — Гранит-1. Всем минутная готовность. Будем брать. Кварц, прикрывайте пути отхода. Антенна, полное внимание в эфире. Чайка-1, Чайка-2, контроль за улицей. Выходим по моей команде.

Лысый, который представился по телефону Комаровым, расстегнул подмышечную кобуру, и его примеру последовали остальные мужчины. Он посмотрел на часы и снова взял рацию:

— Внимание! Пять, четыре, три, два, один! Обвал!!! Вперед!!!

Почти пустынная секунду назад улочка вдруг пришла в движение. Парочка, только что мирно прогуливавшая собаку, одинокий газетчик без покупателей, спортсмен-любитель, совершавший вечернюю пробежку, два телефониста, возившиеся с телефонным щитком, — все вдруг засуетились и, как по команде, побежали к подъезду кирпичной пятиэтажки. Одинокие прохожие постарались скорее ретироваться, за ними поспешили и три дворника-таджика, которые возились с мусором в углу двора.

Мусорщик

Таджик или узбек в оранжево-зеленой робе дворника «Центрального округа» вытаскивал бачок с пищевыми отходами. От них шла невыносимая вонь. Два статных молодых человека закашлялись и зажали нос руками, и оба, как по команде, окликнули дворника:

— Эй, уважаемый! Убирай свое говно отсюда! Слышь?!

Рабочий не реагировал. Один из мужчин подошел ближе и сделал второму знак рукой «наушники». Затем подошел еще ближе к гастарбайтеру и хлопнул его по плечу, тот от неожиданности присел и снял наушники:

— Моя извините! Моя не понимай!

— Твоя, твоя! Твою!!! Убирай, говорю, свое дерьмо отсюда! Вонь развел, это тебе не аул твой сраный! Давай, давай вали отсюда!

Смуглый узкоглазый человек в форменной шапке и комбинезоне потащил бачок прочь к месту сбора мусора, какое есть в каждом московском дворе, а парни все еще возмущенно ругались, правда, уже шепотом:

— У нас такая же херня во дворе. Встанет ни свет ни заря и давай греметь бачками. Во ведь понаехали!

Второй вздохнул:

— Да ладно! Тоже люди. Чего им, подыхать теперь, что ли…

В кармане у него что-то пискнуло, и он поднес руку к губам:

— Гранит-1, я — Кварц-1. Полная тишина. Движения нет. — Секунду присматривался и прислушивался к неслышному окружающим голосу в наушнике. Затем снова поднял руку: — Дворник забрал бачки и ушел к мусорным бакам. За углом.

Оба посмотрели в ту сторону, где исчез азиатский работяга. Широкоплечий опять ответил невидимому координатору:

— Есть, Гранит, — сделал он знак напарнику «смотри за лестницей». Они приблизились к черному ходу, ведущему из дома на улицу. Теперь им никто не мешал спокойно прислушиваться и мерзкий запах отходов не травмировал обоняние.

Ушел

Соломин следил за развитием событий из битком набитого аппаратурой автобуса так напряженно, словно от этого зависела не только его карьера, а само его физическое существование.

— Товарищ полковник, дверь не поддается, — рапортовали по рации ребята, — приходится резать петли…

— В квартире пусто.

— Орет музыка, горячая вода в ванной течет. Сам как испарился.

— Не мог он никуда уйти! Надо дома искать. Мы останемся. Пусть ребята по улице пробегутся. Далеко не ушел точно.

А между службами уже назревал скандал.

— Куда наружка смотрела?! С того момента как он зашел в квартиру, прошло семь минут! Не мог он выскочить незаметно!

— Как он мог выйти? Ну-ка, быстро проверили.

Соломин поджал губы.

— Собаку пускайте! — подключил он кинологов. — Алексей, давай Барса.

— Есть, Юрий Максимович. Барс, след.

Только что прогуливавшаяся с собачкой парочка тут же занялась вещами и следами. Пес принюхивался и чихал. Мотал головой и снова чихал. Отворачивал морду. И в конце концов инструктор констатировал непоправимое:

— Юрий Максимович, чем-то обработаны вещи. Какой-то адской смесью. Барс отказывается работать.

— Вот бестия! — Соломин ударил кулаком в стол. Схватил рацию: — Чайка-1, Чайка-2, Леша, Аня, что у вас? Прием, отзовитесь! Почему тишина? — Он повернулся к беспомощно толпившимся сзади сотрудникам: — Ну-ка, дуйте переулками к Леше и Ане. Там что-то не так. — И снова в рацию: — Кварц-10, заезжай со стороны площади, работай на людском потоке.

— Гранит-1, тебя понял, но мы давно здесь. Пока ноль! Работаем.

Соломин снова досадливо ударил по крышке стола:

— Вот же гад! Куда он пропал? Ребятки! Наморщили быстро лбы. Ну-ка! Включаем мозговой штурм!

Но он уже чуял, что проигрывает — и крепко!

Looser

Ти Джей пыхтел и терпеливо тащил свою неудобную и весьма неэстетичную ношу: лишь так можно было спрятать весь необходимый багаж. Там были паспорта на разные имена, деньги, чистая одежда, парики, обувь — короче, все необходимое, чтобы пропасть навсегда с территории, оказавшейся под тотальным контролем госбезопасности. Увы, мешковатый комбинезон мешал, шапка налезла на глаза, а грим безнадежно поплыл. К тому же явно проявилась аллергия — то ли на краску, то ли на грязь, то ли на эту нестерпимую вонь, что разит из бачка.

Сбоку проскрипела рация, и он осторожно оглянулся. В углу притаились две внушительные тени.

«Так, только не торопись! Главное, Томми, не торопись».

Ти Джей открыл бак и стал ворошить протухшие отходы. Его чуть не вывернуло от этого смрада; хорошо, что наклеенные усы частично закрывали ноздри и пахли свежим клеем.

«Сзади кто-то приближается… Спокойно, спокойно».

Ти Джей протянул руку к спрятанным за поясом нунчакам. В два приема он спокойно бы уложил обоих, но второй стоял слишком далеко, даже в три прыжка недопрыгнуть. Тем более они, видимо, вооружены.

«Спокойно, Томми, спокойно. Справишься и так».

Они определенно ничего не подозревали, иначе бы подошли оба и уже набросились бы. Спокойно. Его хлопнули по плечу. Поворачивайся, делай глупую рожу. Они же этого ждут? Пожалуйста! Вот он я — святая простота. Чурка неотесанная. Чучмек-гастарбайтер. Так, кажется, у вас принято обзывать ваших же земляков. Ну, вот он я — один из них. Что угодно? Не нравится запах? Ах-ах! Простите, ваши высочества, что розы недостаточно свежи сегодня. Это подлец-садовник проспал зарю, когда они наливались свежей росой, и поэтому вы вынуждены страдать из-за ваших нерадивых холопов. Еще раз примите самые искренние извинения и заверения в нашем почтении. Что? Что? А-а, валить отсюда. Так мы только затем сюда и приехали, чтобы валить, как вы соизволили выразиться! Валим, валим. Два раза можно не повторять. Конечно, конечно, и говно наше с собой заберем, не беспокойтесь. Не оставлять же вам документики важные и ценные. Да и зачем они вам, господа-товарищи? Вы их семьдесят лет собирали-собирали, теперь пора поделиться с другими.

«Ну, вот и все…»

Он зашел за угол, поставил бачок, достал из него пластиковый пакет, по виду абсолютно неотличимый от обычных мусорных мешков, но в действительности гораздо прочнее их. Развязал мешок и уже из него достал еще один. Забросил пакет на плечо, поспешил к площади и вот здесь призадумался. Проход на площадь перекрывали две машины. Обычные с виду машины, только слишком длинные у них антенны, и внутри было чрезвычайно тесно от здоровенных детин. Да еще возле машин по двое дежурят.

«Так, засада. Ну, да ладно, ребята, сейчас таджик-уборщик станет одним из вас. Где же переодеться? А вот же мой любимый ресторанчик. Сюда и заглянем. Лучше в женский туалет. Уборщику можно. Где-то я видел эту парочку у входа… Странно…»

Парочка у входа была вызывающе неординарна: лысый и определенно нетрезвый козел в галстуке лапал девчонку в короткой юбке. И все-таки Ти Джей был уверен: этих двоих он встречал.

«Не сейчас…»

Время поджимало. Нужно скорее сматываться отсюда. Уборщик-таджик вошел в женский туалет, забежал в свободную кабинку и стремительно сорвал рабочую одежду. Под ней были форменные брюки и теплая офицерская куртка. Он вытянул портфель и рюкзачок. Свернул шмотки и сунул их в пластиковый мешок. Тут же натянул перчатки и в правую сразу же вложил кастет. Шапка без труда превращалась в военную, только приторочить кокарду. Портфель в руки… ну, вот!

Ти Джей вышел из кабинки и глянул на свое отражение. Из Зазеркалья на него смотрел подгулявший командировочный майор-нанаец. Поправил усики. Подтер чуть потекший темный грим. Отлично. Тувинский майор приехал навестить великого земляка Шойгу. Перекинул рюкзак через плечо, подхватил портфель и толкнул дверь. Сорок секунд и… прощайте, неудачники! Как говорят у нас в Британии: «Lo-o-osers».

«Снова?!»

Лысый козел с малолеткой двигались прямо на него, и теперь он вспомнил, где их видел. Именно эти двое пришли хвостом вслед за Алеком — на их последнюю личную встречу в закусочной.

— Одну минуту, мужчина, вы что же по женским уборным шаритесь, а еще офицер! Там же моя жена! Эй, ты чё?!

Ти Джей легко перехватил летящий кулак и ответил справа. Внятно хрустнула челюстная кость, он взмахнул правой ногой, чтобы добавить, но вот удара не получилось. В дело включилась «малолетка» с холодными, все на свете видевшими глазами.

Электрошок

Фактически операцию следовало считать проваленной, как только отказалась работать собака. Так что Соломин держался только на упрямстве. А потом зашипела рация, и раздался напряженный женский голос:

— Гранит, я — Чайка-2. Есть! У меня он.

Соломин подскочил:

— Быстро! Всем!!!

— Только скорее, прошу помощи, — выдохнула Аня. — Я больше не могу…

Все сразу вскочили, один за другим посыпались из автобуса, кинулись в сторону площади, но Соломин понимал: Анна уже сделала главное.

— Чайка-2, Аня, где ты? Где ты в точности? Сориентируй!

Пауза. Молчание. И снова женский голос:

— Туалет в «Макдоналдсе». Женский!

Рация захрипела, отключилась, и Соломин — теперь уже сам — вылетел из автобуса и, не чуя под собой ног, метнулся к «Макдоналдсу».

— Внимание всем!!! — орал он в рацию. — Блокировать все выходы из «Макдоналдса»! Он там. Все к туалетам! Вперед, вперед!

В считаные минуты он прибыл на место. Аня, бледная, напряженная, стояла у стены, обхватив себя руками и стараясь унять дрожь.

Соломин перевел взгляд ниже.

«Электрошокер…»

На полу женского туалета лежал армейский майор, довольно странный, правда, майор — в размазанном гриме, с надорванными приклеенными усами, но и бушлат, и знаки отличия — все подлинное, российское.

Впрочем, сценка довольно быстро стала привлекать внимание посетителей и сотрудников, так что пришлось подключить «группу поддержки», и людям внятно объяснили, что это всего лишь репетиция нового сериала из жизни военных. Да, место хорошее, но решение, будет ли снят эпизод здесь или где-то еще, зависит от спонсорских усилий коммерческой дирекции сети.

Где-то на термине «спонсорство» интерес, как правило, и пропадал… Операцию можно было считать завершенной.

СИЗО

Ти Джей довольно быстро понял, что его привезли в Лефортово, но до конца рабочего дня оставалось довольно много времени — часа два, — а потому знакомство со знаменитым на всю Россию изолятором началось не с камеры, а с беседы.

— Прямо… — распорядился конвойный.

Его подтолкнули вперед, и он слегка отстранился, зашел в комнату, и дверь тут же с грохотом захлопнулась. В кабинете сидел спортивного вида мужчина с седыми висками и короткой стрижкой — бывший советник по культуре из русского посольства. Не узнать его было просто невозможно.

«Вот это встреча!»

— Здравствуйте, — улыбнулся мужчина, — садитесь, как говорится, поудобнее. Надеюсь, русским вы владеете неплохо, чтобы пообщаться со мной… пока без протокола.

Он положил руку на стол поверх кипы бумаг, и Ти Джей прочитал крупные буквы «ДЕЛО» и тут же понял, что Соломин его, скорее всего, не узнал.

«Хотя… он ведь меня как следует и не видел?.. Так, один или два раза…»

Ти Джей опустился на предложенный стул и улыбнулся в ответ такой же белозубой улыбкой:

— Лучше я присяду. Сесть успеем.

Демонстрация отличного знания не только русского языка, но и фольклора выглядела вызовом, но Ти Джей чувствовал, что может себе это позволить.

— Вот как? — поднял брови чекист. — Забавно. Ну что ж, давайте знакомиться.

Он открыл папку, и Ти Джей увидал свою фотографию. Отличного качества, пять на семь дюймов, фас.

«И откуда у них это?»

Ти Джей всмотрелся в одежду, едва видневшуюся на фото, и ухмыльнулся. Ну, конечно же, это съемка в аэропорту на пограничном контроле. Вы стоите и смотрите на инспектора, а он нажимает кнопку. Раз, и вы уже в картотеке. Ловко. Ну, да и у нас так же. Только скоро мы вас еще заставим отпечатки пальцев сдавать, и тогда посмотрим, кто кого быстрее оприходует.

— Итак, ваше имя? — дружелюбно поинтересовался чекист.

— Торн Джоханссон. Фирма ТЕТРА-КАП. Инженер по силовым установкам. А с кем я имею честь?

Чекист приветливо кивнул:

— Соломин Юрий Максимович, госбезопасность, полковник. В настоящий момент руководитель следственной группы.

«Значит, именно он и руководил поимкой», — отметил для себя Ти Джей и сделал удивленные глаза:

— Простите, господин полковник, а чем это мог заинтересовать госбезопасность вашей страны я, скромный инженер-наладчик?

Соломин на мгновение задумался и вдруг широко улыбнулся.

— О-о, не скромничайте! У вас прекрасная и очень важная профессия! Например, у нас в следственном изоляторе испортилась подстанция. После дождя что-то замкнуло. Теперь вот весь изолятор без горячего питания. Сеть заведена в 380 вольт. Ну, и как разобраться без такого, как вы, специалиста? Кстати, вы как… не подскажете?..

Ти Джей напрягся. Его элементарно проверяли. Разумеется, он, в силу текущей легенды, разбирался в высоковольтных сетях, но не до такой степени, чтобы выдержать сколько-нибудь сложную дискуссию о сгоревшей подстанции.

— Я бы рад помочь, — поморщился он, — но только у меня нет допуска к работе с русскими агрегатами.

Соломин улыбнулся — широко, нахально.

— Да что вы говорите?! А у нас, как нарочно, все трансформаторы и плиты немецкого производства, да и в прачечной сплошь шведское оборудование. Уж к этой технике у вас допуск, вероятно, имеется?

Томми занервничал. Он не высидел всех необходимых часов на курсах по подготовке реальных специалистов по силовым установкам, поскольку был абсолютно уверен, что никому этих экзаменов сдавать не придется. Более того, даже если его легенда будет целиком разрушена и Соломин установит, что он лжет, это не будет значить ровным счетом ничего. Но марку следовало держать.

Он демонстративно развалился на стуле.

— Что ж, значит, правильно пишут об использовании в России бесплатного рабского труда заключенных. Однако хочу напомнить, что я — не собственность Российской Федерации! У меня есть своя работа и более важные дела. И я желаю знать, почему не поставили в известность нашего консула. Это незаконно! И я буду жаловаться.

Соломин тут же протянул ему лист бумаги и сверху положил ручку.

— Жалуйтесь. Прошу вас.

«Ах, так вам нужен образец моего почерка? — догадался Ти Джей. — Хотите сравнить с тем, что у вас есть в картотеке! Ну нет! Ищи дурака в другом месте!»

Он широко, демонстративно зевнул и взял бумагу и ручку.

— Я подумаю. Может быть, и напишу. Попозже.

Затем так же демонстративно убрал сложенный лист и авторучку в карман. Снова зевнул и прикрыл глаза. Соломин с таким же демонстративным возмущением поинтересовался:

— Вы что же, не выспались? Я вас попрошу все же не спать на допросе.

Томми тут же открыл и заинтересованно вытаращил глаза.

— Ax, так это допрос? Вы же сказали, «просто побеседовать». Разве не так?

Соломин стиснул челюсти.

— Да. Теперь это допрос. Я разъясняю вам ваши права.

Ти Джей улыбнулся: за исключением задержания, его врасплох не застали ни разу, а вот он предвидел каждый шаг противника. А тем временем Соломин достал бланк протокола допроса и зачитал подряд все положенные подозреваемому права:

— Вы имеете право знать, за что задержаны и в чем подозреваетесь. Имеете право пользоваться услугами переводчика, если не владеете языком судопроизводства, то есть русским. Также имеете право на защиту и право пользоваться услугами адвоката. Если вы не в состоянии обеспечить его участие, то государство обеспечит вам защитника за свой счет. С ним вы имеете право общаться без ограничения времени наедине.

— Естественно, — насмешливо кивнул Томми.

Соломин невольно сжал и разжал кулак.

— Поскольку вы иностранный подданный, вы имеете право на встречу с консулом вашего государства. Кстати, мы известим сейчас же ваше консульство о задержании гражданина Норвегии. Вы имеете право также не давать показаний против себя и ваших близких родственников. И, конечно же, вы можете жаловаться на следователя, производящего следственные действия, а также можете жаловаться на сотрудников следственного изолятора, если считаете, что ваши права нарушаются.

Соломин отложил бланк протокола в сторону.

— Вам все ясно? Вопросы, жалобы, заявления, ходатайства, пожелания? Есть?

Полковник уставился напряженным взглядом на Томми, и тот после недолгого размышления выдал первое пожелание:

— Ага. Значит, право на звонок консулу у меня есть?

— Есть, и мы уже его реализовали. В ваших интересах. Но если у вас есть другой телефонный аппарат, то ради бога! — Соломин сделал большие глаза и приложил руку к груди. — Пожалуйста! Звоните на здоровье. Кто же вам помешает!

«Издеваешься?! — подумал Томми. — Что ж, посмотрим, как ты запоешь, когда сюда явится консул Норвежской короны!»

Консул был строго проинструктирован насчет Томми, и давление им будет организовано серьезное. Ну, а русские были сейчас совсем не в том положении, чтобы ссориться со всем миром и такими странами, как Норвегия.

Он глянул в глаза Соломину и снова зевнул.

— Значит, консулу вы уже позвонили? И когда же он прибудет?

Соломин откинулся на спинку стула и так же демонстративно лениво проговорил:

— Там говорят, что все заняты. Да и рабочий день почти закончен. Может, завтра кто-то и освободится. А может быть, и нет. Так что подождем. Нам торопиться теперь некуда. Ну, а задержание может длиться до десяти суток без предъявления обвинения. Русским вы владеете, как оказалось. Адвоката у нас не просите…

Томми занервничал. Перспектива провести в тюрьме более недели ему не понравилась.

— Кстати, об адвокате, — с вызовом в голосе как бы вспомнил он, — вы мне не предоставили возможности адекватно защищаться. Допрос идет уже почти полчаса, а я своего адвоката так и не вижу!

Соломин удовлетворенно сбил щелчком какую-то пылинку со стола; пришел и его черед прикидываться и валять дурака.

— А кто ваш адвокат? Назовите, и мы его разыщем. Ну? Я жду. Имя, фамилия, адвокатская контора или юридическая консультация? Адрес и телефон? Говорите, я записываю. Только, пожалуйста, не торопитесь, чтобы не ошибиться.

Он откровенно издевался, и Ти Джей, невзирая на все свое самообладание, занервничал и прикусил губу.

— Я не могу на память назвать адвоката, который работает с норвежским посольством, но как только консул прибудет, я его назову. А пока мы ждем консула, прошу не терять драгоценное время. Мое время! — подчеркнул Томми и выложил следующее требование: — Для начала пригласите адвоката по назначению. Я хочу, чтобы он защищал мои интересы прямо сейчас. Без него я не намерен говорить ни слова.

Лицо Соломина словно налилось свинцом, а его глаза полыхнули так, словно он хотел сказать: «Скажешь! Еще как скажешь. Здесь и не такие птицы пели!» Но вместо этого он задал невинный на первый взгляд вопрос:

— Значит, вы не можете платить за свою защиту?

Вопрос был очень унизительным для британца, но ответить на него было необходимо. Ведь формально адвокат предоставлялся лишь в том случае, если подозреваемый или обвиняемый не был в состоянии оплатить участие защитника. Томми скрипнул зубами, сцепил руки перед собой и, глядя в глаза своего тюремщика, процедил:

— Сейчас не могу. Придет время — расплачусь со всеми.

Клиент

Это обещание можно было при желании принять и за угрозу, и угроза эта была не такой пустой, как могло показаться. В других обстоятельствах Ти Джей запросто мог досыта напоить визави грязной водицей из Темзы так, чтобы он там, в Темзе, и остался. Сколько их, неопознанных, объеденных раками, всплывает каждую неделю в низине реки. Даже полиция знает, что если кого-то не хватились, то нечего и лишний шум устраивать.

Томми и сейчас с удовольствием свернул бы Соломину шею или всадил в глазницу авторучку. Он это сделал однажды в будапештском стрип-баре, когда к нему прицепился какой-то местный культурист. Наутро оказалось, что Томми сгоряча убил «мистера Олимпию-96». Если бы не стальная авторучка официанта, лежавшая на стойке, то, может быть, «мистер физическое совершенство» обошелся бы легким сотрясением мозга и продолжал бы трясти на арене своими мускулистыми ляжками.

Ти Джей глубоко вдохнул, задержал дыхание по системе йогов и не без труда успокоился.

— Ну, так что? — поинтересовался он. — Вы будете продолжать нарушать закон? Или все-таки предоставите мне адвоката?

Соломин равнодушно пожал плечами и поднял трубку телефона.

— Алло. Я звонил насчет адвоката. Что там? Уже прибыл? Тогда чего вы ждете?! — Голос чекиста зазвенел раздражением. — Разумеется, пусть заходит!

Ти Джей удивился, но уже через пару минут дверь и впрямь распахнулась, и в кабинете появился человек в сером видавшем виды костюме-тройке, седой, с обвислыми усами и в старомодных очках. На вид ему было глубоко за шестьдесят. Про таких шеф Томми всегда говорил: «Ну, брат, тебя жизнь и потрепала!» Этого, видимо, жизнь лупила до полного нокаута.

— Я вас оставлю, — демонстративно поднялся из-за стола Соломин, — не хочу давать повода упрекать себя в нарушении прав задержанных…

Ти Джей проводил чекиста до дверей равнодушным взглядом и присел напротив своего первого защитника в России. Улыбнулся:

— Привет! Я ваш клиент?

Тот устало поднял на него глаза из-под лохматых бровей и посмотрел поверх очков:

— Да, да. Клиент. Меня зовут Алексей Владимирович Блатнов. Адвокатом работаю давно, — он вздохнул, — слишком давно. Теперь буду защищать вас. Сразу предупреждаю, что меня к вам назначили. То есть я обязан вас защищать в любом случае, но если…

Он запнулся и некоторое время явно подбирал нужное слово.

— … если появится другой адвокат, с которым вы сами захотите работать, то я уступлю.

Вид, с которым он смотрел на своего подзащитного, был настолько виноватым, что уже это настораживало. Томми совершенно точно знал, что адвокат должен выглядеть сытым, нахальным, честолюбивым и дерзким. Это должно чувствоваться во всем. От одного вида такого защитника у следователя и судьи должно пересыхать в глотке, а слова — застревать. А этот словно извиняется, что родился на этот свет и выбрал такую профессию. У Томми мелькнула догадка…

— Простите, Алексей, а кем вы работали раньше?

Адвокат заволновался и уткнулся в бумаги, нервно забарабанил пальцами по столу и наконец ответил:

— Я так и думал, что вы спросите. Да, я работал тридцать пять лет следователем. Вышел в отставку и теперь вот…

Он сделал неопределенный жест рукой, и Томми усмехнулся. Ну да, кому же еще его защищать, как не бывшему следователю, который тридцать пять лет сидел в кресле напротив, а теперь надумал на старости лет не то реабилитироваться перед потомками, не то просто скрасить свою старость. Но Ти Джей не собирался ни щадить его, ни делать вид, что всем доволен.

— Так вас мистер Соломин пригласил меня защищать?

Старик окаменел, по его лбу стекла капля пота. Он снял очки. Подышал на стекла, не торопясь с ответом, протер их не очень свежим носовым платком и водрузил на место. Затем глянул на клиента тусклыми бесцветными глазами.

— Да. Меня пригласил руководитель следственной бригады полковник Соломин. И что из того? А кто, по-вашему, должен меня приглашать?! Если вы сами не позаботились об адвокате…

Последнюю фразу Блатнов произнес с такой враждебностью, словно обвинял в своих проблемах и клиента, и весь белый свет, и Ти Джей сокрушенно покачал головой; он уже видел, что имеет дело с катастрофическим неудачником.

— Что вы качаете головой?! — взвился адвокат. — Не доверяете мне?! Так и скажите! Откажитесь, и расстанемся поскорее. Имеете право. Я возражать не буду.

Блатнов яростно забормотал что-то себе под нос, и Томми лишь с трудом разбирал отдельные слова: «На… голову… мать… какого… достали… игры… полный… дец!» А адвокат все бормотал и бормотал, а потом хлопнул по столу ладонью и обхватил голову руками.

«Неужели у русских все так плохо? — поражался Томми, глядя на бывшего следователя, лишь недавно сменившего мундир. — Неужели здесь нет нормальной адвокатуры, а только лишь «бывшие»?»

Впрочем, рассуждать на эти невеселые темы можно было сколь угодно долго, а пока выходило одно: Томми беззаконно лишили свободы, а до сих пор так и не обеспечили ни одним из перечисленных Соломиным прав. Ни защиты, ни переводчика, ни консула он так и не увидел. Ти Джей хлопнул в ладоши и моментально привлек внимание адвоката и тех, кто негласно наблюдал за ними.

— Значит, так. Я хочу, чтобы сюда немедленно прибыл следователь, и я сделаю заявление в присутствии моего адвоката.

Он ткнул пальцем в направлении адвоката Блатнова. Тот обреченно уставился на своего скандального клиента, а затем протянул руку и нажал кнопку. Конвойный выслушал пожелания задержанного еще раз, молча удалился, а через семь минут в кабинет входил озабоченный чем-то Соломин. Он не глядел ни на Ти Джея, ни на Блатнова. Прошел, сел за стол в торце, оставив адвокату место председательствующего, и кивнул.

— Слушаю.

Ти Джей попытался поймать его взгляд, не сумел и, стиснув зубы, начал планомерно цедить:

— Господин начальник следственной группы, я хочу сделать заявление. В присутствии моего адвоката Блатнова, — Ти Джей указал на Алексея Владимировича. — Прошу записать все в протокол.

Чекист пожал плечами.

— Протокол так протокол.

Протокол

Соломин положил на стол папку, которую держал в руках, открыл ее и достал бланк протокола допроса. Аккуратно подчеркнул в графе «в качестве кого» слово «подозреваемого» и зачеркнул «обвиняемого». Не спеша, аккуратно заполнил стандартные графы. На мгновение задумался и вписал в разлинованное поле: «Перед началом допроса подозреваемый сделал заявление…» Повернулся к «норвежцу» и первый раз посмотрел ему в глаза.

— Внимательно слушаю. И записываю. Или, может быть, вы сами желаете? Соб-ствен-но-руч-но?

Ему очень хотелось так же, по слогам выговорить другое слово — «чисто-сер-деч-но», но, увы, на это рассчитывать не приходилось. Задержанный ощерил зубы.

— Нет уж. Потрудитесь записать. И поточнее, а то заставлю переписывать. Как говорят русские, «повторение, мать вашу, учение!».

Соломин стиснул зубы, но выпад перетерпел.

— Итак, — впился в него взглядом «норвежец», — я заявляю, что возмущен действиями русских спецслужб. Меня незаконно захватили. Я зашел в ресторан съесть бургер и справить нужду. Вместо этого меня избили. Пытали электрошоком. Держат в тюрьме. Допрашивают без переводчика и без консула. Я просил независимого адвоката. Мне дали сотрудника следствия под видом адвоката.

Блатнов сделал возмущенный жест, и задержанный кивнул ему и тут же поправился:

— Бывшего… сотрудника следствия под видом адвоката.

Соломин играл желваками, но записывал молча.

— Поэтому я настаиваю на замене защитника и вызове норвежского консула. От услуг этого адвоката я отказываюсь. Все!

«…от услуг назначенного адвоката отказался…» — записал Соломин и протянул протокол.

— Готово. Теперь прошу вас подписать.

«Норвежец» недобро улыбнулся и покачал головой:

— Нет. Ничего подписывать я не буду. Достаточно, что я все произнес вслух. Надеюсь, там… — он покрутил над головой пальцем, — все записано. Этого хватит.

Соломин пожал плечами и обратился к защитнику Блатнову:

— Подпишите, Алексей Владимирович. Это ваша первая и последняя подпись в данном деле. После этого можете быть свободны.

Блатнов склонился над документом, а Соломин повернулся к задержанному и нажал кнопку вызова конвоя. Через мгновение раздался стук в дверь, и полковник нажал кнопку и открыл электрозамок. Вошел старший лейтенант конвоя с дубинкой наперевес, но без пистолета.

— Уведите задержанного, — скомандовал Соломин и повернулся к «норвежцу»: — А вам, господин Джоханссон, советую подумать. Хорошо подумать… может быть, вы все же выберете израильское или мексиканское гражданство? Ваш запас паспортов вполне позволяет вам сделать это…

Ти Джей сделал недоуменное лицо, и Соломин рассмеялся.

— Вот видите, все идет в строгом соответствии с вашими требованиями и вашими правами. Адвокат у вас только что был. Завтра — встреча с консулом, а затем и допрос. И, конечно же, это лишь «верхушка айсберга». Будьте уверены, доказательная база собирается нами очень активно…

Норги

Норвежское консульство располагается на территории посольства. Попасть туда можно двумя путями. Через общую проходную для желающих подать документы на получение визы и через служебную, через которую дипломаты и работники консульства проходят беспрепятственно, иногда даже не предъявляя документов. Недаром Норвегия лидирует в списке стран не только с самым высоким уровнем жизни, но и с самым спокойным образом жизни. Естественно, что при таком уровне можно жить таким образом.

Нильс Йоргенссен ничего не уточнял и вообще старался не задавать лишних вопросов, когда ему через российский МИД в конце рабочего дня сообщили, что задержан подданный короля Норвегии. Задержанного звали Торн Джоханссон, и консул, как было принято, проверил его по специальному списку. Возле фамилии этого человека стоял условный значок, обозначавший, что дополнительная информация о нем находится у советника, отвечающего за агентуру и обработку информации, имеющей разведывательное значение.

По правилам, установленным в любом дипучреждении за границей, только специально выделенный человек знал все необходимые коды, владел ключами для прочтения шифротелеграмм, а также знал, кто из сотрудников за какие вопросы отвечает. Поэтому консул тщательно записал все данные о задержанном и набрал номер телефона офицера разведки.

— Добрый вечер, Бьйорн. Хотя не уверен, что он действительно добрый.

— Хей! Нильс, почему такой угрюмый? Я только что познакомился с роскошными девчонками в клубе «Рай». Подъезжай, оттянемся.

— Бьйорн, спасибо. Но у меня для тебя действительно не очень хорошие известия.

Бьйорн досадливо крякнул.

— А может, ты не будешь портить мне вечер и просто сделаешь вид, что не нашел меня сегодня? А завтра с утра все мне на работе доложишь. Идет?

— Не думаю, что это хорошая идея, Бьйорн.

Бьйорн определенно расстроился.

— Раздери тебя! Вечно на мою голову твои проблемы!

— Мои? Дорогой Бьйорн, тебе, видимо, совсем закружили голову эти русские бл… то есть девушки. Это! Твои! Проблемы! Но расхлебываю их почему-то опять я! Немедленно приезжай и разбирайся со своим Торном Джоханссоном.

Даже на расстоянии было слышно, как перепугался Бьйорн.

— Как ты сказал?

— Я сказал: Торн Джоханссон арестован русскими полицейскими сегодня вечером. Ничего, кроме этого, не могу тебе пояснить, потому что ты, видимо, знаешь больше.

— О'кей! — тут же совершенно трезвым голосом согласился Бьйорн. — Не шуми, Нильс. Я все понял. Видимо, ты прав. Придется попрощаться с девочками. Я буду в офисе через сорок минут.

Нильс с облегчением вздохнул. Он выполнил свою часть работы, остальное зависело от Бьйорна Кристенссена, кадрового разведчика, ведавшего вопросами агентуры и резидентуры. Да, Норвегия декларировала полный нейтралитет, однако информационная разведдеятельность вяло-вяло, но велась. Ну, а главная задача их миссии, и в частности, подразделения Кристенссена, была связана с обеспечением прикрытия разведчикам «Старшего Брата».

В это понятие входили Америка, Британия, Израиль. Активность их разведки давно раздражала и Европу, и Россию, поэтому с недавних пор по особому пакту они вели свою деятельность под прикрытием посольств нейтральных стран. А поскольку официально никто и никогда этого бы не подтвердил, велась такая работа, как это называется, — с позиций граждан. Поэтому у Томми были все основания предъявить при задержании паспорт норвежского подданного. Британский разведчик мог рассчитывать на безусловную помощь и защиту, поскольку имелось соответствующее правило, установленное на двустороннем государственном уровне. А норвежцы, как люди пунктуальные, всегда выполняли однажды принятые на себя обязательства.

Разумеется, консул в душе все же возмущался тем, что их нейтральный статус вот уже более сотни лет используют различные политические силы. В начале века это были немцы и всяческие нацисты, затем те, кто боролся с коммунистами и Советским Союзом, теперь Британия и Штаты в борьбе против растущего влияния возрождающейся России.

Однако система работала почти автоматически, и консулу оставалось связаться с хорошо известным в посольстве Норвегии адвокатом, который неоднократно помогал посольским работникам в решении различных юридических вопросов. Таковых в этой стране пребывания было много: от приобретения недвижимости до разводов и раздела имущества с русскими женами. То, что Торн Джоханссон не посольский работник, не русская жена работника и даже не норвежец, адвоката не касалось.

Третий

Андрей Андреевич Павлов позвонил Юре не сразу. Поначалу он изучил те материалы, что ему, как работнику МИДа, были в данный момент доступны.

«Что ж, может быть, этот Джоханссон и шпион…»

Но вот беда, необходимости соблюдать правила приличия это не отменяло, и Андрей Андреевич вздохнул и принялся набирать соломинский телефонный номер.

— Юра? Павлов беспокоит. Ну-ка, просвети меня, что за дедуктивное озарение посетило тебя на сей раз. Да-да, я о Джоханссоне…

Соломин начал говорить что-то об ирландской мимике задержанного, и Павлов-старший поморщился.

— Юра, друг мой, ну-ка вспомни, дорогой, ты мне что говорил, когда Соню Ковалевскую в обезьяннике держал?

Соломин что-то раздраженно проворчал, и Андрей Андреевич счел своим долгом все-таки напомнить:

— Ты утверждал, что перед нами как минимум связная и как максимум резидент. Было дело? Было. Где сейчас Соня? Правильно, дома, в США, но сначала она дала пару интересных интервью, которые ты, в силу своей занятости, вероятно, не читал.

Соломин тяжело вздохнул. Он сильно переживал этот свой провал, но Андрей Андреевич не собирался его щадить.

— А не далее как этой ночью ты арестовал целых пять шпионов — один другого опаснее, все сплошь лауреаты и номинанты.

— Это не арест, — тихо, но внятно возразил Соломин. — Это задержание.

— Извини, ты прав, — согласился Андрей Андреевич, — но приличные люди провели ночь в Лефортове, и, будь уверен, Ее Величество королева уже знает об этом.

Соломин тяжело вздохнул.

— Кудрофф виновен.

— Вот только ты этого не доказал.

— Вы мне помешали, Андрей Андреевич, — тяжело задышал Соломин. — Я его уже почти расколол.

Павлов-старший саркастически хмыкнул:

— Да, я знаю, мне уже рассказали о том концерте, что ты ему устроил. Будь уверен, завтра это будет во всех европейских газетах. Ты бы еще кулачные бои сибиряков с медведями ему показал…

Соломин снова вздохнул, и Павлов-старший сказал то, что должен был сказать:

— Ладно, бог с ними со всеми — и с Кудрофф, и с Джоханссоном. Как-нибудь перетерплю я все это. Но ты ведь на волоске, Юра…

Соломин затаил дыхание, это чувствовалось.

— Три провала подряд редко кому прощают, а у тебя они — один другого жутче. В общем, я желаю тебе успехов. Попробуй не облажаться на этот раз. Это ведь не только для тебя важно. На тебе сейчас имидж страны, как на ниточке, болтается…

Соломин тяжело вздохнул.

— Не подкачай, Юра.

Камера

Лефортовский следственный изолятор считается образцовым, и предназначен он специально для содержания особо опасных государственных преступников. Именно сюда после ликвидации внутренней тюрьмы на Лубянке перевезли оставшихся врагов народа, и это, возможно, спасло им жизнь. Здесь сидели некоторые из гэкачепистов и лидеров мятежного Верховного Совета образца 1993 года, арестованные в конце 90-х министры финансов, налогов и экономики.

Отчасти поэтому персонал здесь отличается вежливостью и сдержанностью. Прогулочные камеры тут больше по размеру, а сами прогулки длиннее и чаще. В каждой камере есть радио, транслирующее даже «Эхо Москвы». Почти везде есть холодильники и телевизоры. Больше, чем по трое, не сажают. Следственные кабинеты, где встречаются и с адвокатами, просторные и снабжены всем необходимым. Стол, три-четыре стула, кнопка вызова конвоя. Ну и все остальное сложное оборудование, крайне необходимое для успешной оперативной работы. К сожалению, оно не может быть описано ни в статье, ни в репортаже, ни даже в романе. Остается лишь догадываться, какие секретные установки, читающие мысли и просвечивающие насквозь душу и совесть каждого, входящего в эти немые стены, прячутся за ними.

Ти Джея поместили в недавно отремонтированную камеру на троих, и, как ни странно, оба его соседа знали английский. Один, высокий и смуглый красавец, представился Рахимом Усмановым, дожидающимся суда за фальшивомонетничество. Второй, сердитый бородач в огромных толстых очках, не хотел ничего говорить о себе, только молча кивнул и снова углубился в чтение газеты. По словам Рахима, это был Кирилл Сорочак, заместитель министра экономики, обвиненный в каких-то махинациях с советскими долгами.

Ти Джей слушал, сопоставлял, делал выводы, но более всего его волновал собственный арест. Да, формально никто об аресте еще не говорил. Сказали: «Задержан». Но что такое «задержан», если тебя уже поместили в Лефортово? Ти Джей покачал головой: это уже практически «казнен», а не то что «задержан»!

«И кто же тогда прокололся? Алек?»

Кантарович не мог его сдать по той простой причине, что и понятия не имел, с кем встречается.

«Смирнов?»

Да, профессор Смирнов мог работать на два фронта. Но он сдал столько документов, что и сам уже мог сесть пожизненно. Да и влияние у него было колоссальное — даже с замом по режиму все решил. А главное, видевший Ти Джея много месяцев назад Смирнов понятия не имел, что Томми приехал в Россию. Нет, это не Смирнов.

«Неужели Дэвид?»

Дэвид Кудрофф, вице-президент Королевского столичного университета, действительно не явился на место контрольной встречи, а сейчас он уже должен был уехать в Британию. Возможно, профессор уже доехал и завалился к своей любовнице? С ним такое случалось. Нет, гадать вот так, без единого факта, — занятие неблагодарное.

«Собственно, что имеется против меня?»

Прямые обвинения: побои «лысого козла» и его сломанная челюсть. Ну, это можно объяснить самообороной, ведь тот напал первый.

«Ношение военной формы?»

Ти Джей поморщился — слишком слабый аргумент, чтобы держать человека в Лефортове. Грим, усы, одежда уборщика и даже бачок отходов не являются преступлением даже в этой ужасной стране. Кстати, эта мелкая сучка применила при задержании электрошокер. Нужно будет накрутить адвоката… когда ему все-таки будет предоставлен кто-то более достойный.

Ти Джей зашагал по камере. Фактически против него работало очень многое — документы на разные имена и с разным гражданством, спецсредства, явный его профессионализм, наконец. Но вот формально… формально он был чист, и это будет вынужден признать любой суд.

Кислятина

Соломин стремительно перебрал в памяти все происшедшее в последние сутки.

«И что мы имеем?»

Документов при задержанном «майоре из Тувы» оказалось не просто много, а невероятно много — из трех стран! Так что сомнений, что этот норвежец-израильтянин-мексиканец вовсе не тот, за кого он себя выдает, уже не оставалось. В настоящий момент он объявил себя норвежцем, но Соломин чувствовал, что задержанный никакой не Торн Джоханссон. Проявившаяся при первом же контакте манера бычиться и щериться явно выдавала в задержанном ирландские корни. Уж такие-то вещи специализировавшийся на Британии полковник Соломин распознавал влет. У него вообще складывалось ощущение, что все эти повадки, ужимки и жесты откуда-то ему знакомы. Но вот где он их мог видеть раньше, Соломин не представлял.

Разумеется, это могла быть и обычная аберрация восприятия: общее ощущение от человека подобной породы, а возможно, и профессиональная деформация, которая неизбежно происходит с каждым хорошим специалистом. Просто привыкаешь смотреть на людей или с точки зрения их пригодности к вербовке и использованию, или с позиций потенциальной склонности к шпионажу и предательству. Вот и лезут в голову подобные мысли.

Но главным доказательством для Соломина был его ночной контакт с профессором Кудрофф. Да, формально это был гулкий провал русской контрразведки, но вот фактически… Юрий Максимович усмехнулся. Он запомнил все: и мгновение короткого испуга в глазах Кудрофф, и то, как точно в просчитанный момент в точно указанное место подошел тот, кто чуть позже сумел четырежды оторваться от «хвоста» и при этом не дал следственной бригаде Соломина ни единого шанса уличить себя. Пока в схватке «Торн против Соломина» иностранец выигрывал.

Юрий Максимович оглядел оседлавших притащенные из всех кабинетов стулья коллег. Вся подчиненная ему оперативно-следственная бригада была в полном составе — за исключением трех оперативников. Один шерстил в Институте киберфизики все личные дела профессоров и академиков. Двое по-прежнему лежали в больнице после неудачной встречи с «норвежцем», проходящим по уголовному делу как Торн Джоханссон. Соломин оглядел ребят и начал:

— Итак, что мы имеем? Мы имеем задержанного иностранца. По паспорту — норвежец. По жизни — тут, я вижу, ни у кого нет сомнений — разведчик. То есть шпион. Враг нашего государства. И пока мы все вместе, три десятка умных, талантливых офицеров-патриотов, не можем изобличить этого сукина сына. Мужики! Так не пойдет! Мы должны собрать доказательства!

— А показания этого англичанина? — подал голос совсем молоденький капитан.

— Профессора Кудрофф? Ну и что они дают? Очной ставки же не проводили! И пока не можем. Меня уже давят мидовцы. У них, понимаете ли, свои политические соображения. Лезут не в свое дело!

— А чего мы молчим? Пыль глотать будем? — здоровенный майор, лучший топтун из его бригады, положил на стол гигантские кулачищи.

— Будем, Сережа, будем. Пока нам никто не хочет помогать. Все вцепились в свои насиженные кресла и прикрывают собственные задницы.

Соломин зло пнул корзину для бумаг, и она, жалобно звякнув, отскочила под стол.

— Юрий Максимыч, может, внутрикамерную попробовать?

— Ой, ну надо же! Ты прям открыл мне глаза! — скорчил дурацкую рожу полковник. — А я, по-твоему, чем занимаюсь? Этот хрен норвежский у меня обложен, как медведь в берлоге. Без пригляда даже поссать не может. Но толку?! Если он тот, кого мы в нем подозреваем, то есть «профи», он ни на что не поведется.

Соломин хотел пнуть корзину еще раз, но она благоразумно закатилась подальше под стол. Он поставил ботинок на перекладину стула. Облокотился локтем на колено и подпер рукой подбородок:

— Братцы, нужна идея! Срочно! Иначе нас будут завтра иметь по полной Камасутре.

— Товарищ полковник, можно ведь взять еще до десяти суток, — подал голос молодой следователь, недавно распределенный со следственного факультета академии.

Соломин, соглашаясь, кивнул.

— Можно. Это ты верно заметил, но дальше-то что? Предъявим обвинение за нанесение тяжких телесных? Или за незаконное ношение военной формы? Или хулиганку? Кис-ля-ти-на!

Следователи и оперативники зашептались. Они бы рады были помочь, но как?!

— Юрий Максимович, а что у нас с защитником? — спросил бывалый опер, переведенный за какие-то пролеты из самого секретного управления «X», и тут же запустил бумажный самолетик.

Сделанный из бланка «протокола допроса свидетеля» бумажный лайнер оказался весьма жизнеспособным и, быстро сделав круг на головами оперов, тут же зашел на второй. Вся бригада завороженно следила за летающим куском бумаги, а Соломин выпрямился:

— Вопрос правильный, но пока все схвачено. Если подозреваемый болтнет чего лишнего, я узнаю об этом первым. Но вот отведенные нам законом сорок восемь часов завершатся быстро, очень быстро… и если он просто упрется…

Соломин обвел подчиненных глазами.

— Вы понимаете, чем тогда дело кончится?

Члены следственной бригады загудели.

— Ясен перец…

— Тут к бабке не ходи…

— Нельзя нам в сроки не уложиться.

— Лишь бы мидовцы снова не подгадили, — мрачно произнес кто-то, — а то все сделаем, а нас — раз! — и в стойло.

Только что возбужденно галдевшие опера умолкли; все понимали реальность угрозы. Собравшийся закругляться Соломин недовольно крякнул: отпускать ребят с таким настроением было нельзя.

— А вот здесь и надо, чтобы каждый на своем рабочем месте хорошо сработал. Что у нас с обработкой «ботаников» из института? Поют?

— Еще как поют! — удовлетворенно мурлыкнул опер, ведущий допросы ученых. — Они даже на своих мам и бабушек уже настучали. Все строго по науке: генетическая трусость…

— Отлично, — сделал энергичный жест Соломин, — значит, групповое у нас по-любому уже будет. А что у нас с заключением? Черкасов из запоя вышел?

— Не, Черкасов в больнице, — поднялся опер, ведущий научные заключения о секретности, — но и здесь порядок. Нашел я пару недовольных, из тех, что прямо под Рунге сидят. Они ему такое заключение выдадут! Все пятнадцать лет лагеря икаться будет!

Опера рассмеялись.

«Ну вот, это другое дело», — мысленно зааплодировал Соломин и вскинул руку.

— Значит, все! По местам, парни! Работаем согласно плану. Завтра в восемь совещание у меня в кабинете. Петя и Саша, выносите постановление о задержании этого перца в качестве подозреваемого на десять суток. Я попробую пробить в прокуратуре. Или мы его закатаем, или он…

— Не хотелось бы… — протянули сразу несколько человек.

Полковник Соломин поправил галстук и с кавказским акцентом, подражая известному персонажу из «Кавказской пленницы», сложил губы трубочкой:

— Э-э! Сам нэ хачу!

Обрыв

Артем посадил Соню на первый же самолет, а затем долго и бесцельно бродил по улицам Москвы — впервые, пожалуй, за много лет. Да, он понимал, что подобные отношения меж людьми, скорее всего, обречены — изначально. Ему было бы так же сложно привыкнуть к миру, в котором выросла она, как и наоборот. И все-таки, даже когда он объяснил себе это со всех возможных позиций, покой в душе не наступал.

Говоря юридически, в разрушении его персонального, пусть и ложного, счастья принимала участие третья сторона, и у этой третьей стороны наличествовали злой умысел и железная уверенность в своем праве стереть в порошок все, что мешает ее планам. И Соня каким-то образом этим планам помешала.

«Неужели все-таки Юра?»

Даже если бы Артем и не учился в Высшей школе КГБ, такое подозрение должно было появиться. Уже потому, что далеко не многие знали о том, что некий Проторов может быть в претензии к гражданке США Софье Ковалевской.

«Да никто, кроме нас, и не знал!»

Но кто-то этот механизм умело запустил, и этот кто-то был достаточно влиятелен, чтобы надавить на Проторова через налоговиков, и весьма заинтересован в изменении ситуации вокруг Института кибернетической физики.

«Ох, Юра, Юра…»

Тот, прежний, Юрий Соломин прямо сказал бы Артему Павлову все, что ему нужно. Но вот этот, этот на поверку оказался иным.

«А жаль…»

Нелегал

К восьми вечера полковник Соломин знал, в общем, все. Он видел, что «норвежец» Торн Джоханссон — шпион, и он ясно понимал: максимум, что можно вменить ему на суде, — телесные повреждения средней тяжести. «Ботаники» не в счет — все ведь вокруг понимают, что гражданину РФ перед следственной машиной так и так не устоять — не позволят. Для него, как руководителя следственной бригады, сколоченной специально под создание громкого шпионского скандала, это был провал — полный.

«Позвонить?»

Этот звонок мог повернуться по-всякому, но в условиях, когда под вопросом даже твои звездочки, надо было попытаться сохранить хотя бы имя.

— Полковник Соломин, — представился он поднявшему телефонную трубку адъютанту, — я бы хотел переговорить с Глебом Арсентьевичем.

И адъютант — впервые — не стал задавать лишних вопросов, а просто соединил.

— Да, слушаю тебя, Юра, — впервые, наверное, без поддевок, серьезным, усталым голосом отозвался Белугин.

— Плохо дело, товарищ генерал, — сказал все как есть Соломин, — мне ему совсем нечего шить.

— И как ты намерен с ним поступить?

Соломин пожал плечами. Выбор был невелик.

— Ломать буду. Если понадобится, через колено.

Белугин тяжело засопел. Он понимал, как это будет происходить: иностранца сунут в камеру к реальным беспредельщикам, и уже к утру он будет видеть мир и свое место в нем совершенно иначе. Да, будут жалобы, но они и так будут, а вот доказать «норвежец» не сумеет ничего — пластиковый пакет на голове не оставляет следов от пыток, и в арсенале любого опытного следака таких «спецсредств» больше, чем пальцев на руках.

— Ну… в общем, он нелегал… знал, на что шел, — после некоторого размышления сказал генерал. — Можешь ломать — даже через колено. Я возражать не буду. Но ты уверен, что исчерпал все иные средства? Он ведь может и закрыться.

Соломин задумался. Любой профессиональный нелегал имел свои способы противостоять беспределу со стороны следственных органов. И если, скажем, Джоханссон упрется, это могло кончиться фатально.

— Ну, есть у меня еще два-три цивильных варианта, — признал он, — попробую, конечно… но если он за сутки не расколется, мне понадобится ваша поддержка.

Белугин вздохнул. Ясно, что кто-то должен будет принимать на себя удар все то время, пока агонизирующего с пакетом на голове «норвежца» будут мягко, бережно уговаривать покаяться…

— Ладно. Я прикрою. Действуй, Юра.

Моцарт

Когда зазвонил мобильный, Артем уже закончил утреннюю гимнастику и дожаривал свой традиционный омлет: четыре белка и один желток. Поджарив с одной стороны, он перевернул омлет и засыпал тертым сыром, накрыл крышкой сковороду и уменьшил огонь до минимума. Телефон упрямо выдавал «Турецкий марш». Артем поморщился; он давно хотел сменить звонок, а то получалось пошло, как в анекдоте: «Бах, Моцарт, Бетховен — это чуваки, которые пишут музыку для наших мобильников». Но никак не доходили руки.

— Господин Павлов? — Мужской голос с чуть заметным северным акцентом растягивал слова и грассировал ударением.

— Да. Слушаю вас.

— Я консул Норвегии. Меня зовут Нильс Йоргенссен.

— Очень приятно, герр Йоргенссен. Чем могу помочь?

— Да, можете. Вы можете быть у нас сегодня в девять тридцать утра?

— Это через час с небольшим. Одну секунду, я проверю свое расписание.

Артем сдвинул сковороду с начавшим подгорать омлетом с конфорки и подошел к портфелю. В ежедневнике значились три встречи до обеда. Первая в 10.00. Он снова взял трубку:

— Герр Йоргенссен, вы слушаете?

— О да. Я внимательно слушаю и повторяю свою просьбу быть у нас в девять тридцать. Это возможно? Пожалуйста…

Норвежский консул был предельно вежлив.

— Да. Конечно. Это возможно. Но скажите, какова цель встречи?

— О, разумеется. Речь идет о том роде услуг, что вы уже неоднократно оказывали нашим подданным. Мы хотим просить вас взять под защиту одного человека. — Консул на мгновение замолчал и добавил: — Это не совсем обычная просьба, и поэтому мы просим вас лично прибыть для разговора. Так будет удобнее и вам, и нам.

— Хорошо. До встречи. Всего доброго.

Артем повесил трубку и сделал запись в ежедневнике: «9.30 ett møte med konsul». У него была привычка делать записи в ежедневнике и записной книжке на норвежском языке. Эта особенность не раз выручала его, когда чужие глаза несанкционированно заглядывали в его дневники и записи. Он подчеркнул слово «konsul» и задумался.

Насколько Артем знал, на этой неделе ни у кого из норвежцев проблем с законами не возникало. Странно было и то, что позвонили так рано; обычно ему звонили в течение рабочего дня, а здесь — такой ранний звонок. Естественно, по голосу консула не понять, насколько это дело их волнует. Консул — хороший дипломат и плюс ко всему, как настоящий потомок викингов, лишних эмоций не выказывает. Скорее уж, никаких эмоций вообще.

— Задачка…

Впрочем, гадать можно было долго и безрезультатно, а Павлов предпочитал действовать и получать информацию не из кофейной гущи или куриных косточек, а из первоисточников. Только поэтому он и влезал иногда в дела своих подопечных клиентов слишком глубоко, из-за чего отец нет-нет да и просил его не «лезть на рожон», а также «не играть с огнем», «не бежать впереди паровоза», «не стараться быть святее папы римского», «не устраивать балаган» и прочие «НЕ».

Артем, вспомнив этот продолжающийся четвертый десяток лет воспитательный процесс, улыбнулся, машинально съел омлет, а спустя четверть часа уже завязывал шнурки на ботинках и выбегал к лифту.

Синий

Никогда Ти Джей не думал, что синий цвет может быть столь отвратительным и мерзким. Он спал эту первую ночь в русском застенке тревожно и просыпался именно из-за нудно, тоскливо светящей в глаза синей дежурной лампы.

«Специально, что ли?»

Изо дня в день это облучение глаз неестественной частью спектра просто обязано было оказывать какое-то действие на психику человека, не могло не оказывать!

«Скрытая пытка?»

Ти Джей никогда не слышал о таком, но неприятный поворот мыслей в очередной раз лишил его сна.

«А если начнут пытать всерьез?»

Пытки везде и всегда были нормальной практикой в отношении всех, кто не находился под прямой защитой своих стран. Да, формально он был гражданином Норвегии, но Ти Джей дал бы палец на отсечение, что, если бы он являлся официальным работником дипмиссии, или посольства, или консульства, его бы здесь не держали. Он был нелегалом, а с нелегалами нигде шибко не церемонились.

Разумеется, у него были способы самозащиты. В самом худшем случае он мог продать свою жизнь и свое здоровье настолько дорого, что тем, кто решил бы его пытать, икалось бы еще много-много лет. Человек — даже связанный и, казалось бы, обездвиженный — способен на очень многое.

Были варианты и поинтереснее; уж три-четыре неотличимых от истины легенды Ти Джей выдать был в состоянии. Но почему-то Ти Джею казалось, что этот случай особый и что ему не придется прибегать ни к своим способностям, ни к интеллекту. Дело, которым на этот раз занимался Ти Джей, было настолько серьезным, что его должны были или убить, или попытаться перекупить. Но главное, Ти Джей впервые в жизни почуял, что в небесах что-то всерьез переменилось, так, словно ангелы решили, что с него хватит.

Посольство

Артем зашел в подъезд норвежского посольства и первым делом сдал все электронные приборы, включая телефон и брелок сигнализации от машины. После недавнего захвата заложника в припаркованном автомобиле на территории посольства, о чем неделю трубили все телеканалы мира, служба безопасности ужесточила пропускной режим до чрезвычайности.

Артем предъявил документы, и суровый страж столь долго всматривался в его лицо и сравнивал с фотографией, что Артему захотелось сказать ему известную норвежскую поговорку про двадцатипятиёровую монетку, которая наконец-то упала. Однако, по здравом размышлении, шутка была сочтена им неуместной, и рисковать Артем не стал. Сегодня стояла другая задача: поскорее выяснить, что за работку вне очереди подкидывает ему консульство.

— Доброе утро, господин Павлов! — встретил его консул.

Он был строг, подтянут, вежлив, аккуратен, пунктуален, в общем, все положительные эпитеты, которыми можно снабдить и описать делового человека, подходили сегодня утром Нильсу Йоргенссену.

— Здравствуйте! Доброе утро, господин консул, — Павлов ответил такой же сдержанной доброжелательной улыбкой.

— Спасибо, что так быстро отозвались на нашу просьбу.

Консул слегка склонил голову; он был обязан сделать это по этикету и действительно был признателен адвокату за оперативность.

— Всегда рад помочь.

— Дело, в общем-то, рядовое, но вы знаете, как мы печемся о своих гражданах.

Артем улыбнулся.

— Да, можно позавидовать вашим соотечественникам. Вы всегда оперативно их защищаете и помогаете.

Павлов намеренно нарывался на комплимент. Была у него такая слабость: подвести собеседника к необходимости отметить его заслуги. Он прекрасно помнил русскую народную поговорку: «Сам себя не похвалишь — никто не похвалит». Консул живо отреагировал:

— Да-да, конечно! Спасибо вам за быструю помощь. Всегда с блестящим результатом. Надеюсь, и в этот раз вам не придется долго разбираться в ситуации.

— А что произошло?

— Вчера вечером сообщили, что задержан наш подданный.

— Его имя и фамилия? — Павлов открыл блокнот и достал ручку.

— Его зовут Торн Джоханссон.

— Профессия, род занятий, цель приезда?

— М-м. Кажется, он инженер по силовым установкам. Или что-то в этом роде.

— А от какой фирмы он работал?

— Насколько я знаю, от ТЕТРА-КАП.

Артем сосредоточился.

— Хорошо. Тогда сразу вопрос: кто будет выступать стороной в договоре на защиту?

Он сразу акцентировал на этом внимание, так как формально у такого договора должно быть две стороны. По российским законам в интересах арестованного, задержанного, подозреваемого или обвиняемого могло заключить договор с адвокатом любое лицо. Причем не только гражданин, но и юридическое лицо. И чаще всего в случае с иностранцами такие соглашения заключались от имени компаний, в которых они работали. Посольство могло пригласить адвоката и рекомендовать его на начальном этапе, но многие иностранные компании, надежно осевшие в России, уже имели и своих адвокатов, и связи в московских адвокатских кругах.

Нильс Йоргенссен поморщился: в данном случае крупный производитель упаковки был равнодушен к судьбе инженера, и консульству приходилось выкручиваться самостоятельно.

— К сожалению, я вынужден констатировать, что защиту его прав мы будем осуществлять самостоятельно. Концерн очень большой, и руководство пока не приняло решение об участии. Ну а мы, вы сами понимаете, ждать не можем.

— Ясно. Ну что же, мне в принципе все понятно. По формальной стороне вопроса.

— Очень хорошо. Что нам еще нужно обсудить?

Консул, конечно же, имел в виду финансовую сторону вопроса. Вопрос денег, или, точнее, гонорара, обычно обсуждался в конце. За несколько лет регулярного сотрудничества Артем приучил оплачивать свои услуги по часам, если поручение на защиту было коротким. То есть менее месяца. По ставке 500 долларов в час. Для скуповатых норвежцев это было запредельной цифрой, но Павлов таким образом приучал их к уважению труда русского адвоката. Все деньги проводились официально через кассу или расчетный счет. С недавних пор показывать чистую зарплату и гонорары стало выгодно. При подоходном налоге в тринадцать процентов адвокаты, освобожденные от налога на прибыль и НДС, в целом оплачивали около 17 процентов в бюджет и получали все оставшиеся деньги чистыми. Норвежские дипломаты смирились с этой ставкой. Но Артем пока не собирался обсуждать финансовые вопросы.

— Скажите, господин Йоргенссен, а что натворил ваш Торн Джоханссон?

Консул пожал плечами.

— Как сказать? Ну, вы же знаете, что часто к ним просто придираются. Вымогают деньги. Или вообще грабят, а потом пытаются обвинить.

— Это бывает, — жестом остановил адвокат начавшего было изливать все обиды консула. — А что же в данном случае? Вам сообщили причину?

— Да. Формально сказали, что он затеял драку в «Макдоналдсе» на Арбате.

Артем поднял брови.

— Вот как? Я живу рядом, а ничего не слыхал.

— Вот так, — развел руками консул. — И еще… смешно сказать. Он был в военной форме. В русской военной форме.

Артем заинтересовался.

— А может быть, это сувениры? Ведь на Арбате можно купить полный комплект любой формы. Неужели теперь за это сажают?

— Видимо, да. Но сажают не куда-нибудь в отделение милиции, а в Лефортово!

Артем опешил. За подобные шалости обычно не помещали в следственный изолятор госбезопасности.

— А вы уверены? Может быть, в какое-нибудь отделение милиции в районе Лефортово? После переименования многих районов появились схожие названия. Возможно, отдел милиции «Лефортово»?

— Нет, — решительно мотнул головой консул, — они сказали, что господин Джоханссон помещен именно в следственный изолятор «Лефортово». Да и прибыть следует сегодня именно туда. Вот адрес.

Он протянул Артему бумажку, на которой латиницей было выведено:

«SIZO LEFORTOVO address LEFORTOVSKIY VAL DOM 5 från ENERGETICHESKAYIA ULITZA eller LEFORTOVSKIY PROEZD».

Артем покачал головой. То, что инженера, нарядившегося в военную форму на Арбате, забрали в СИЗО «Лефортово», где содержали особо опасных государственных преступников и лиц, обвинявшихся по самым страшным статьям Уголовного кодекса, действительно выглядело странным.

— Что ж, будем разбираться.

Консул забрал бумагу и кивнул.

— Да уж, пожалуйста. Разберитесь. Гонорар как прежде?

Йоргенссен не надеялся на скидку или снижение тарифа, но задать этот дежурный вопрос было необходимо.

— Да, как обычно, — кивнул Артем. — И в данном случае что-то мне подсказывает, что быстро мы из Лефортова не выберемся. Так что лучше оплатить месяц работы. Счет сейчас же вам перешлют.

Он достал из папки бланк договора.

— А вот здесь и здесь нужно вписать данные гражданина Джоханссона.

Договор

Йоргенссен подписал документ, и моментально над Томми появилась невидимая защита. Он еще этого не ощущал, не чувствовал и не знал; но он знал главное: тайное соглашение между Британией и Норвегией действует. Консульские крысы, хотят они этого или нет, вынуждены следовать указаниям своих боссов из высоких кабинетов.

Консул, извинившись, вышел из переговорной комнаты, чтобы поставить печать, и тут же в коридоре столкнулся с Бьйорном Кристенссеном. Тот, как всегда, был в самом беззаботном настроении и отличном расположении духа.

— Твои подопечные все дороже обходятся Короне, — просто, чтобы не чувствовать себя так униженно, уколол его Йоргенссен.

Кристенссен ухмыльнулся.

— Расслабься, друг! Адвокат отработает свой гонорар. Если вытащит — мы все будем в шоколаде. А не вытащит — все свалим на него и забомбим МИД нотами протеста. Это не наша забота. Я все проверил. Этот Джоханссон нам не интересен. Так, гуманитарная помощь нашим английским союзникам. Вот увидишь, мы под его арест еще с них что-нибудь выбьем.

Консул покачал головой, но Бьйорн говорил чистую правду. Из-за подобных провалов чужой агентуры страдал престиж Норвегии, и это следовало компенсировать, и лучше, если щедро.

— Ну, что, — игриво толкнул его Бьйорн, — вечерком проведаем со мной вчерашних девочек? У обеих грудь, м-м-м, я тебе скажу…

Бьйорн мечтательно закатил глаза, но консул решительно отодвинул его в сторону и вернулся в переговорную комнату. Павлов сидел за столом и что-то быстро записывал. Похоже, он уже набрасывал возможные варианты развития событий и соответственно варианты построения защиты.

На этом этапе консул и сам знал правильную последовательность действий. Сначала надо протестовать против самого задержания. Оспаривать. Подать жалобу начальнику СИЗО, Следственного управления госбезопасности, которое непосредственно за него отвечает, прокурору Москвы и Генеральному прокурору. Одновременно подать жалобу военному прокурору, так как следователи госбезопасности находятся в его юрисдикции. В общем, простор для деятельности адвоката имелся.

Ну, а по ходу допроса и предъявления обвинения хороший адвокат мог набрать еще пять-десять поводов для жалоб. Но вот здесь и был нужен русский адвокат. И лучше, если и впрямь хороший. Потому что одно дело жаловаться, и совсем другое — завалить следствие работой по уши. Так, чтобы не расследованием занимались, а постоянными отписками от разнообразных жалоб и прокурорских проверок по процессуальной части. И вот здесь адвоката, равного Павлову, консул еще не видел. Он вернул второй экземпляр договора.

— Все в порядке?

— Да. Вполне. — Артем быстро собрал свои бумаги и встал из-за стола. — Теперь мне надо увидеться со следователем и непосредственно с задержанным Торном Джоханссоном. Вы и сами знаете. Такой порядок.

— Естественно, — кивнул консул, — я лично сообщу Торну о нашем соглашении. Думаю, он не будет возражать. По крайней мере, мы дадим вам лучшие рекомендации.

— Всегда приятно слышать это от вас, господин консул, — Артем искренне поблагодарил норвежца.

Они встали и направились к выходу. На пороге попрощались:

— До встречи в Лефортове, — сказал Нильс Йоргенссен, не вполне осознавая двоякий смысл своей фразы. Зато Павлов икнул и отреагировал:

— Непозитивно, господин консул. Давайте лучше до скорой встречи.

— О да! Я понял! Извините. Это просто не очень хорошее знание русского языка. Иногда подводит под конфуз. Ха-ха, — он сухо засмеялся и снова протянул руку: — До скорой встречи. Приятной встречи.

Конвой

В восемь утра загрохотали ключи, Ти Джей поднял голову и увидел, что тяжелая дверь впустила в камеру двух офицеров госбезопасности. Для понимающих это говорило само за себя: выводить столь важную птицу, как иностранный шпион, доверяли только офицерам. Сидевший на своей койке, или, как правильно говорить в тюрьме, — «шконке», Рахим замер, поджал ноги и обхватил их руками. Сосед-министр или замминистра — точно Томми так и не понял — сердито отвернулся к стене. Вошедшие конвойные офицеры не обращали на них никакого внимания. Один остался в дверях, а второй прошел внутрь камеры и указал на Ти Джея дубинкой.

— Вы!

— ???

— Встать и на выход!

Тон, голос и, конечно же, место, в котором эта фраза была произнесена, не давали возможности для возражений. Хотя если бы подобное произошло в одном из любимых Томасом ирландских пабов, то уже через секунду наглецы захлебнулись бы своими соплями и потрохами.

Ти Джей любил драться, за что неоднократно получал взыскания и в разведшколе, и в лагерях спецподготовки, куда его забрасывали для учебы и ведения контрразведывательных операций. Не дрался он только в одном-единственном месте. Точнее, в двух. Первое, что вполне понятно, это церковь, к которой с детства приучен каждый ирландец. Второе — это дом. Дома он никогда ни на кого не поднимал руку и не повышал голоса. Теперь приходилось менять свои же привычки и договориться с самим собой не распускать руки и в третьем месте — в русской тюрьме. Ну, по крайней мере, до поры до времени.

Он медленно поднялся, натянул рубашку и вышел из камеры. Зарешеченные пролеты лестниц, разделенные коридоры, многочисленные двери и проходные.

— Стоять!

Томми подчинился, и сзади загрохотали ключи.

Томми слышал, что из этой тюрьмы в отличие от Бутырки и Матросской Тишины никто ни разу не сбежал. Он много читал о тюрьмах и колониях России в воспоминаниях многочисленных советских диссидентов, осевших в Британии и периодически издающих свои мемуары о страшных застенках кровавого советского режима. Часть из этих книг была прямо рекомендована для чтения будущим бойцам невидимого фронта во славу Ее Величества. Кроме того, Томми любил читать, а потому прочитал все возможные воспоминания, чтобы быть готовым к любому повороту сюжета в своей сложной работе.

«Вот сюжет и повернулся… Хотя вовсе не факт, что им удастся удержать меня — даже в этих легендарных застенках…» — улыбнулся Ти Джей.

Он обратил внимание на отсутствие оружия у конвойных еще при первом конвоировании — вчера вечером. Видимо, во избежание завладения оружием заключенными здесь разоружали всех конвоиров, так что у них были только резиновые дубинки, наручники на поясе и баллончик с газом в специальном чехле на ремне.

Ти Джей усмехнулся. Если бы он решил напасть, конвойным не помогло бы ни одно из имеющихся орудий самообороны. Даже газ действовал на Томми странным образом. Пару раз в жизни в экстремальных ситуациях он попадал под струю такого газа. В Рио-де-Жанейро одиноко бродившего Томми пытались ограбить уличные бандиты, в результате чего все семеро остались лежать с переломанными ногами, руками, позвоночниками и ребрами — около пляжей Копакабаны. Повторно он хлебнул газа в Германии, в Западном Берлине, когда к нему прицепились американские вояки с местной военной базы. Он тогда плотно работал по Восточному блоку под видом журналиста социалистической газеты. Все четверо контрактников из морской пехоты Соединенных Штатов полгода лечились в своих хваленых госпиталях и так и не смогли толком описать напавшего на них посетителя бара.

Они дошли до какой-то комнаты. Как и все, она была снабжена электрическим замком и кнопкой вызова изнутри и снаружи. Конвойный надавил кнопку, и дверь тут же открылась — так, словно за ними наблюдали.

— Вперед! — скомандовал старший лейтенант и подтолкнул его внутрь кабинета.

Бунт

Соломин был уже здесь, и допрашивал он лично. Но вот задаваемые им вопросы были настолько просты, что уже на третьем вопросе Ти Джей заскучал, а на втором десятке, похоже, заскучал и сам Соломин. По крайней мере, наступила затяжная и довольно тягостная пауза.

Ти Джей размял плечи и положил руки на стол.

— Вы довольны, полковник? — Ему эта русская пародия на правосудие, за которой не стояло ни единой улики, порядком поднадоела. — Закончим? Или еще что-то хотите сказать? Только теперь я вас предупреждаю, что все, что вы скажете сейчас, будет обращено против вас! Так что вы имеете право хранить молчание.

Ти Джей демонстративно и нахально ухмыльнулся. Ему удалось перехватить инициативу у бывшего русского советника. Пусть отбивается. Соломин сделал какие-то пометки в своей папке и захлопнул ее. Сложил документы и щелкнул пальцами:

— Очень хорошо. Значит, так, господин, или правильно говорить «херр»?

Томми промолчал, и Соломин, выждав паузу, сухо произнес:

— Что ж, херр Джоханссон, тогда я официально информирую вас, что допрос на сегодня завершен. Будем искать вам нового адвоката, тогда и поговорим.

Томми встал и, поскольку ничего нового не происходило, нетерпеливо постучал по столу:

— Э-эй! Есть кто-нибудь? Ведите меня в камеру. Там хоть никто не капает на мозг.

— Вот как? Ну, как скажете… Значит, в камеру хотите?

Полковник явно что-то недоговаривал, но Томми уже и не слушал, точнее, не хотел слушать. И тут чекист его огорошил:

— В камеру так в камеру. Хорошо, так и передам норвежскому консулу, что вы устали и сегодня никого видеть не хотите.

Не дав заключенному очухаться, Соломин нажал на кнопку звонка. В один прыжок Ти Джей оказался возле него и схватил за горло. По крайней мере, ему так показалось, ибо вместо горла полковника в руках оказалась пустота, а сам Соломин почему-то очутился уже сзади него и выломал руку. Да так, что Томми охнул, ткнулся лицом в стол и застонал от боли и жгучей досады.

«Вот тебе и урок, Томми, не бери обязательств, которые не можешь выполнить…» — так говаривал покойный папаша.

Вбежавший конвойный ловко надел на него наручники и усадил на стул. Вывернутая рука ныла, а щека постепенно затекала от удара об стол. Во рту появился противный кислый привкус.

— Это проверка была. На ваш профессионализм, — невозмутимо пояснил Соломин и поправил пиджак. — Вы ее прошли, а я все, что мне было надо, выяснил. Так что же передать консулу?

— Катитесь к… — зло огрызнулся Томми.

— Так и сказать? — издевался Соломин. — Как-то невежливо. Боюсь нарваться на международный скандал. Советую все же выбрать для него слова поуважительнее.

Ти Джей на мгновение задумался и понял, что ничего страшного, по большому счету, не произошло, и если здесь в кабинете есть выигравший, то это именно он, а не Соломин.

— Ладно. Зовите своего, то есть моего, консула. Мне есть что ему сказать!

Свидание

Норвежский консул Нильс Йоргенссен привез хорошие новости, и ему не терпелось встретиться с Торном Джоханссоном и сообщить, что им удалось нанять приличного русского адвоката. Однако первое, с чем он столкнулся, было ожидание. Он сидел и сидел в комнате ожидания Лефортовского следственного изолятора, а угрюмый прапорщик отвечал, что нет свободных следственных кабинетов для свидания. Затем прапорщик напомнил, что консул такой же человек, как все. Затем развил сомнительный тезис о том, что в тюрьме все равны: и следователь, и прокурор, и адвокат, и консул.

— Вот и ждите в порядке общей очереди, — бубнил прапорщик, когда норвежскому терпению консула приходил конец и потомок викингов принимался тарабанить по фанерной дверце оконца. — Что вы стучите? Я же вам объяснил, уважаемый, что это вам не ООН. Вон на стене, видите?

Прапорщик указал на противоположную стенку и замызганную табличку, исписанную мелким почерком.

— Там все написано. Про ваши права и наши обязанности. Там вам и Конституция, и Хартия ООН, и все законы.

И лишь когда консул совершенно отчаялся, у прапорщика на столе зазвонил телефон.

— Слушаю! Дежурный по КПП-1 прапорщик Борисенко. Да. Есть. Так точно. Пропускаю.

Прапорщик повесил трубку и окликнул консула:

— Господин консул! Проходите! Видите, подошла и ваша очередь. Прямо. Там вас встретят.

Консул шагнул внутрь, а через семь минут ходьбы, проверок и сдачи документов и мобильных телефонов он очутился в следственном кабинете. Перед ним восседал тот, кто назвался подданным Его Величества короля Норвегии. Томми протянул руку:

— Vilkømmen, káre herr konsul! Húr har ni det?[2]

Йоргенссен ответил кивком и пожал протянутую руку.

— God dag![3]

Он подхватил своеобразное предложение задержанного говорить именно по-норвежски. Томми кивнул в ответ и продолжил по-норвежски с едва слышным консулу южным акцентом:

— А я вас, господин консул, заждался. Что скажете? Вам объяснили, что мне предъявляют?

Консул понимал, что у Торна накопилось много вопросов, однако начал он с того, что счел в данный момент главным.

— У нас есть дня вас хорошие новости. Мы нашли вам адвоката. Он молод, но уже достиг определенных успехов. Часто помогает нам.

— Вот как? Замечательно! Кто же это?

— Некто герр Павлов. Артем Павлов. Работает и живет в Москве. Одинок. Отец сотрудник МИДа. Мы его тоже знаем.

— Хм. МИДа? — озаботился Томми. — Но он же наверняка работает и на госбезопасность. Ведь не мне вам объяснять, что в этой организации случайных людей нет.

Нильс Йоргенссен сморщился как от лимона:

— Возможно, и так. Но лучше сейчас найти сложно. Этот хоть под подозрением, зато другие, кого мы могли бы пригласить, точно работают на следствие. Выбор не богат, как видите.

Томми потемнел лицом.

— Да уж. Порадовали. И где же ваш сынок дипломата?

— Он ждет моего звонка и сразу же подъедет к вам. Ну что, согласны? Звонить?

— Если никого, как вы говорите, лучше нет, то не стоит искать и откладывать. Но если я вдруг его заподозрю, извините, избавлюсь в тот же миг. Не обессудьте.

Консул с облегчением кивнул.

— Ваше право. Но есть еще один деликатный момент…

— Вы о деньгах? — опередил его Томми.

— Да. Кто будет оплачивать вашу защиту? Адвокат не из дешевых. Но он берет деньги по чину. Поверьте нашему опыту.

Томми пожал плечами.

— Охотно верю. Но вы мне все же скажите, во что выльется мне ваша помощь?

Томми подставил ухо, чтобы консул не утруждал чужие уши дополнительной интимной информацией, и Йоргенссен наклонился, прошептал цифру и тут же пояснил:

— В месяц. Он берет помесячно. Или по часам, но так будет гораздо дороже в вашем положении. Мы уже пробовали.

Томми отодвинулся и округлил глаза:

— Сукин сын, ваш адвокат! Я так не зарабатывал даже в лучшие времена.

— Что делать. Мы тоже пытались его урезонить, но он сказал как отрезал. Говорит, дело тюремное, особо сложное. Плюс язык. Он прекрасно знает норвежский и английский. Так что можно без переводчика общаться. За это, видимо, и берет.

— Ладно. Разберемся, что это за полиглот. Давайте на месяц его возьмем, а там либо дело рассыплется, либо меня отпустят. А что слышно от наших коллег?

Консул придвинулся к уху задержанного «земляка».

— Мы все сделали. Оставленный вами конверт отправлен сегодня с нарочным в британское посольство. Ответа пока нет.

По лицу Торна Джоханссона пробежала тень, и консул хорошо понимал почему. В такой ситуации союзному агенту оставалось ждать, как скоро предпримет Британия реальные шаги по его освобождению. И тут важно было, насколько этот агент в действительности нужен. Если не слишком нужен, то и шансы выбраться отсюда сводились к нулю. Иного агента проще списать, чем легализовать. Так поступали уже неоднократно со многими его коллегами. Эти факты были хорошо известны и служили отличным уроком воспитания бдительности и преданности на службе Ее Величеству.

— Как часто вы сможете меня навещать, херр Йоргенссен? — хмуро спросил Торн.

— Не могу обещать, что часто. Сами понимаете, есть масса других дел. Но мы обязаны вас посещать не менее одного раза в месяц.

— И на том спасибо, — чуть раздраженно и неискренне поблагодарил Торн.

— Пожалуйста, — вежливо, но так же неискренне ответил консул Норвегии.

Задержанный на мгновение задумался.

— Обещайте, что, едва отзовутся ваши коллеги, — он сделал жест рукой, указав большим пальцем куда-то назад и вбок, видимо, в сторону Британии, — вы сразу же придете ко мне. Обещаете?

— О да. Конечно, — уверенно пообещал консул. — В этом случае будет сделано исключение. Я прибуду сам.

— И еще, — сосредоточился Томми, — поговорите с этим адвокатом. Чтобы тоже лишних вопросов не задавал. Если наше сотрудничество сложится, сам все постепенно узнает. Но мне нужна от него работа и реальная защита, а не попытки заставить меня признаться. Если только попробует на это намекнуть… выкину сразу к собачьей матери!

— Jag førstår. Hej-do! Lycka till![4] — кивнул консул Йоргенссен, нажал на кнопку вызова и тут же объяснил вошедшему конвойному, что ему надо.

— Мне необходимо поговорить с начальником. И вызвать нашего адвоката. Он сразу же прибудет. Мы готовы к официальной процедуре.

Дельфин

Павлов бросил машину на стоянке возле Следственного управления. Единственная возможность припарковаться появлялась, только если въехать под запрещающий знак и быстренько убежать, не дожидаясь, пока дежурящий невдалеке постовой придет проверить, насколько владельцы стоящих автомобилей имеют право пренебрегать знаком «кирпич». Артем пробежал вдоль забора изолятора, а через три минуты уже получал жетон-заменитель в обмен на сданное удостоверение адвоката и ордер о принятии защиты некоего норвежского инженера Торна Джоханссона.

Разумеется, правильнее было бы называть его Йоханссоном. Но в связи с тотальной англонизацией Европы ирландцы и англичане даже французских официантов заставили смириться со звучавшим по-варварски названием лучшего французского белого вина — «Чэблис». Павлов видел в Париже, как перекашивает гарсона от английского заказа в лучшем французском ресторане морской кухни «Дауб», когда те требуют традиционные «фиш энд чипс» и «побольше подливки», а запивать все собираются либо «Чэблисом», либо «Темным Гиннессом». Зачем, спрашивается, пересекать Ла-Манш, который, кстати, те же жители Британии называют исключительно «Инглиш чэнел»?

Павлову повезло, и ему достался только что освободившийся следственный кабинет. Обычная проверка, сдача документов и электронных приборов. С недавних пор запретили даже проносить лэп-топы, ноутбуки и прочие портативные компьютеры. Прогресс затормозил свое развитие в стенах лефортовского изолятора. Адвокатам и некоторым прокурорам пришлось отказываться от подобной роскоши, которая во всем мире давно перестала являться таковой.

Мало того, в секретном делопроизводстве, а речь шла о деле, которому уже был присвоен гриф «Секретно», действовали особые правила. Никто из участников уголовного процесса не имел права брать документы и выносить за пределы следственной комнаты, канцелярии или зала суда. Каждый написанный документ при передаче следователю или судье моментально превращался в секретный и должен был быть подшит в дело. А записи личного характера, пометки во время допроса и иные письменные бумаги должны быть запечатаны в конверт под печать следователя и переданы на хранение либо в секретную канцелярию суда, либо следователю.

С такими ограничениями вести защиту удавалось лишь немногим, а подобное мастерство можно было сравнить с хождением по канату с завязанными глазами с одновременным жонглированием пятью булавами. Да еще и зажженными. И тем не менее мастера были — и какие!

Первым показал высший класс владения подобной техникой Генри Резник, разгромивший в пух и прах дело питерского капитана второго ранга, которому попытались припаять «измену в форме шпионажа». Несколько тяжелейших месяцев кропотливой работы и блестящий финал, поставивший точку в «неошпионском процессе».

Ясно, что не все адвокаты становятся Резниками и Плевако. Павлов это прекрасно понял еще в первые дни работы в адвокатуре, где все было строго ранжировано и поделено. Есть киты, которые собирают весь вкусный планктон и гадят на голову ниже плавающих коллег. Есть акулы, что рвут куски из случайно выпавших у китов дел. А есть и пузатая мелочь, что снует вокруг и, как правило, довольствуется крохами со стола китов, акул, барракуд и тунцов.

Павлов чувствовал себя дельфином. Он периодически лихо влетал в стаю китов и акул и, показывая им задний плавник, вылавливал неплохих клиентов. Если бы не молчаливое покровительство синего кита — ветерана Резника, акулы давно и с удовольствием взрезали бы ему брюшко. А пока дельфин Павлов раскладывал свой блокнот и читал газету — в полном одиночестве, не считая неутомимых оперативников, мониторящих земное и околоземное пространство своими сканерами и эхолотами.

Наконец конвой привел клиента. Он вовсе не выглядел как желаемая добыча, и дельфин по имени Артем заскучал. Так, оборванец какой-то, да и задержан за ношение офицерской формы без разрешения и сопротивление при задержании. Обычная история. Надерутся в ирландском пабе в начале Нового Арбата и идут по Старому, скупая различные офицерские и военные шмотки и награды. К концу пути уже вырядились в генералов-адмиралов, благо даже такие погоны у барыг есть, да и стоят недорого. И, понятное дело, не пропускают мимо ни одного милиционера или реального военного — требуют отдавать честь и маршировать. Вот и весь состав преступления.

«Ну, и при чем здесь Лефортово? Сейчас разберутся, да и выпрут на пинках!»

Артем сдержал зевок, а его новый подзащитный расположился напротив. Конвойный, выходя, предупредил:

— Через пятнадцать минут придет следователь. Можете общаться. — И добавил со смешком: — Без ограничения времени.

Совесть

Когда Соломин увидел имя нового адвоката Торна Джоханссона, рекомендованного и заявленного консульством Норвегии, он не поверил своим глазам.

«Этого мне еще не хватало!»

Он понимал, что Артем, один из первых учеников выпуска, скорее всего, считает их встречу перед самым задержанием гражданки США Софьи Ковалевской не случайной.

«Я бы даже сказал, он наверняка в претензии за внезапное задержание и последующее бегство своей возлюбленной из страны, — с внезапно прорвавшимся сарказмом подумал Соломин, — при личной встрече может и упрекнуть…»

И вот это было ему совершенно некстати. Да, Артем был правильный человек и настоящий чекист…

«Нет, — тут же одернул себя Соломин, — надо сказать иначе: все мы, трое неразлучных товарищей, когда-то были правильными людьми и настоящими чекистами, а вот теперь…»

Юрий Максимович вздохнул.

Один из них, Пахом, затерялся где-то в аду чеченской войны, так что никто и ничего про него не слышал. Дай бог, чтобы жив был. Ну, а здоровым оттуда никто не возвращался. Второй, он сам, вернулся из Лондона, исполненный цинизма и желания поквитаться со всеми и за все. И далеко не гарантия, что Тема Павлов остался тем же самым Темой Павловым, которого они знали по «Вышке».

«Дай-то бог нам договориться… дай бог…» — с сомнением покачал головой Соломин.

Судя по последним, довольно резким заявлениям, которые Артем делал под камеры нескольких телеканалов в аэропорту, он был достаточно независим от государственного патронажа. Было дело, коллеги Юры задерживали его подзащитного олигарха, и Павлов явно стремился своего подзащитного выгородить. Может, его профессия произвела с ним некую трансформацию, а может, он это делал, что называется, «для красного словца». Это за Темкой также водилось.

«Нет, Павлов должен понять, что за ставки в игре…»

Соломин с самого начала знал, что перед ним не безобидный турист, а кто-то иной. Этот жук вовсе не собирался сдаваться его ребятам, и если бы не Анюта… Соломин покачал головой: «Девчонка работает в управлении без году неделю, а как ловко завалила тренированного мужика!» Да, если бы не Анюта, этот Торн сам бы положил всех в «Макдоналдсе». Нунчаки, что выпали у него при задержании, он явно носил не для красоты и не спину чесать. Если человек берет такое грозное оружие, то он наверняка знает, как с ним обращаться. А тот, кто владеет нунчаками, тот сумеет продержаться и против армии боксеров.

Соломин вдруг вспомнил, что именно Павлов, давно занимавшийся всякими восточными хитрыми единоборствами, и показал всему их курсу пару кат с нунчаками из экзамена на третий дан. Впечатлило всех, даже бессменного преподавателя рукопашного боя полковника Цупаченко, которого, казалось, уже ничем удивить было нельзя. А всего-навсего два обрубка, связанные веревочкой.

«Вот тебе и бедные китайские, или, точнее, окинавские, крестьяне…»

Соломин глянул на часы — время! Взял папку с надписью «Дело» и вышел в коридор, где его стойко дожидался консул Йоргенссен.

— Господин консул, прошу вас, проходите за мной. Сейчас мы захватим переводчика и будем готовы к общей встрече.

Они двинулись по коридору, и у одной из дверей Соломин остановился, но не успел он ее открыть, как навстречу ему выпорхнул маленький человек. Ростом он был с ребенка, но по усам было ясно, что перед вами взрослый мужчина лет тридцати двух. Усатый коротышка вытянулся перед Соломиным:

— Товарищ полковник, капитан Конарев. Переводчик с английского и норвежского.

Соломин пожал его маленькую, но очень твердую руку.

— Пошли, капитан, с нами. Третьим будешь! — пошутил он, снова двинулся по коридору и, извиняясь, обратился к консулу: — Если придется работать с вашим соотечественником по делу и дальше, то мы постараемся доставлять его к нам. Чтобы не бегать к нему через все управление в изолятор. Но пока вот приходится…

Консул что-то ответил, а Соломин вдруг ясно осознал, что на самом деле все это многословие лишь способ замаскировать, спрятать от самого себя грызущую его совесть. Он был виноват перед Артемом. Вот и весь сказ.

Доверитель

Едва дверь за конвойным захлопнулась, Артем представился:

— Здравствуйте. Меня зовут Артем Андреевич Павлов. Я ваш адвокат. Пригласил меня консул. Но решать окончательно вам.

Он улыбнулся, а потенциальный подзащитный огляделся, осмотрел стены, окно, оба стола, стулья и протянул руку Павлову:

— Меня зовут Торн. Торн Джоханссон.

— Простите, — перебил Артем. — Все же как правильно? Джоханссон или Йоханссон?

— Джоханссон, Джоханссон, — закивал норвежец, — я так привык. Так что привыкайте и вы.

— Нет проблем, — согласился Артем, — по мне хоть Карлссон!

— Ну-ну. Так вот, господин адвокат, надеюсь, работать придется нам вместе недолго, а это недоразумение скоро разрешится. — Подзащитный почесал небритый подбородок. — Кстати… как тут можно получить предметы гигиены? Мыло, пасту, крем, бритву?

Артем покачал головой.

— С этим, думаю, сложновато. Бюджет не выдерживает. Но все это можно передать официально. Либо купить. Правда, это целая история. Нужно положить деньги на ваш личный счет, — он улыбнулся, — вот вы попали в следственный изолятор, а не знаете, что у вас уже есть свой личный счет. Туда можно перевести или положить деньги. А затем списывать их по мере приобретения каких-либо нужных вам вещей. Например, тот же крем после бритья или бритва. Есть кто-то, кто может положить вам деньги на счет?

Подзащитный ухмыльнулся.

— Навряд ли. Папаша и мамаша уже не нуждаются в земных материальных ценностях, а жена — далековато. Да и вряд ли она обрадуется известию, что ее муженьку нужно переводить деньги в секретную тюрьму в Москве.

Он снова ухмыльнулся, и Павлов невольно отметил, что кое-какие знания о Лефортове у подзащитного имелись и до посадки. Видимо, начитался книжек бежавших диссидентов. Типичный стереотип.

«Но почему его определили в Лефортово?»

Это странное обстоятельство не давало Павлову покоя. Он уже чувствовал, что не все будет так легко и просто с этим рядящимся в шкуру норвежского викинга ирландцем или шотландцем. Павлов внимательно наблюдал за его поведением и мимикой. По виду он, конечно, смахивал на южного норвежца, которые в давние времена привозили себе жен из Инглитерры и Руси, отчего и были похожи на их коренных жителей. Но вот эта типичная ирландская привычка выдвигать челюсть и щерить глаза выдавала «норвежца» с головой. Шотландцы тоже так делали, но в речи «норвежца» не слышалось неистребимого шотландского пришепетывания и свистящих звуков.

«Ты, друг, все же ирландский барбос, хоть и Торн Джоханссон, — думал Артем, — ну, да это не мое дело. Хотя уже становится моим. Посмотрим, что скажет нам следователь…»

— Хорошо, — кивнул он. — Если некому передать, я скажу консулу. Пусть позаботятся, а то негоже человека без необходимых туалетных принадлежностей содержать.

Подзащитный поблагодарил его сухим кивком и сразу же выдвинул следующее требование:

— И прошу вас поскорее разобраться с обвинением и показать, действительно ли вы так хороши, как про вас рассказывал консул Йоргенссен. Он, надеюсь, тоже будет на встрече со следователем?

— Да. Обещал. Надо соблюдать процессуальные требования.

— А что, у вас уже были дела с моими соотечественниками? — вдруг полюбопытствовал подзащитный.

— Бывали. Но речь не о них. А о вас. Скажите, за что вас задержали?

— А консул не сказал вам?

— Да. Он сказал, что за драку, сопротивление и ношение военной формы. Так?

— Абсолютно! С небольшим уточнением, — подзащитный презрительно улыбнулся, — никакой драки не было. На меня напали десять человек в туалете «Макдоналдса». Это было настоящее нападение и избиение с применением электрошокера и оружия. Я видел, у всех были пистолеты под одеждой. Ну, а форму я купил на Старом Арбате.

Артем кивнул. Он так и думал.

— Те, кто на меня напал, были больше похожи на разбойников с большой дороги, а не на полицейских. Так что, чем скорее мы замнем это недоразумение, тем лучше для всех сторон.

Подзащитный удовлетворенно чмокнул, и Павлов снова убедился, что перед ним чистокровный ирландец.

«И почему же он рядится в норвежца?»

Причин — вполне безобидных — могло быть несколько, например, банальное бегство от алиментов. На Западе это так же распространено, как и у нас. Артем закрыл блокнот и глянул на часы. Оставалась пара минут до встречи со следователем.

— Герр Джоханссон, и вот еще что. Что бы ни происходило, что бы вам ни говорили, что бы у вас ни спрашивали, главное — не спешите отвечать! Вы имеете право прерваться в любой момент и попросить свидание со мной наедине. Мы все обсудим и потом подкорректируем вашу позицию и ответ. Здесь спешить не надо!

— О'кей!

А потом Артем встретился глазами с полковником Соломиным, и сразу стало ясно, что ничем хорошим эта встреча не кончится. Юрий Максимович на мгновение окаменел и столь же мгновенно отстранился. Нет, меж двумя друзьями не было никакой невидимой стены, между ними была пропасть.

Искра

Консул сразу увидел эту пробежавшую между следователем и адвокатом искру, но вот что за ней стояло, определить не мог.

«Неужели все-таки сговор?»

Такой сговор нападения и защиты был совершенно ожидаем, и настроение консула сразу испортилось: проигрывать он не любил.

— Добрый день всем! — бодро, как по шпаргалке, начал следователь — господин Соломин. — Рассаживайтесь, господа. Начинаем представление. В смысле начнем представляться.

Так же бодро он прошел мимо адвоката — так, словно никогда его и не знал, и Павлов невольно замер, хотя внешне остался таким же спокойным и продолжал равнодушно разглядывать серые стены следственного кабинета. Понятно, что задержанный Торн Джоханссон впился глазами в адвоката, а затем и в Соломина, попеременно фиксируя каждое их движение.

«Ух ты, как внимателен!» — мысленно восхитился консул, а тем временем следователь раскрыл папку и достал свежий бланк протокола допроса. Представление и впрямь начиналось.

— Итак, меня зовут Соломин Юрий Максимович. Я руководитель следственной бригады. Справа от меня, — он указал рукой на коротышку, — капитан Конарев Андрей Георгиевич, переводчик.

Усач вскочил, Соломин поморщился и сделал жест рукой, чтобы тот сел.

— Далее. Справа от переводчика — консул Норвегии Нильс Йоргенссен.

Консул наклонил голову.

— Теперь слева от меня… — Он вытянул левую руку и посмотрел в свои записи. Прочитал по ним: — Адвокат московской коллегии адвокатов Павлов. Артем Андреевич.

«Артист…» — не мог не отметить этого маневра консул, а тем временем Соломин поднял глаза на адвоката и, не моргая и ничем уже не проявляя свое с адвокатом знакомство, поблагодарил:

— Спасибо, что оперативно прибыли.

Адвокат пожал плечами и ответил фразой на суржике, смеси русского и украинского, хорошо известной всем по популярному фильму «Покровские ворота»:

— Пожалуйста! Чи шо — обращайтесь!

Консул отлично видел, что прямо сейчас происходит нечто необычное, но вот что за всем этим стояло, не знал, да и не мог знать. И уж тем более консул не знал, что совсем недавно именно этой фразой на суржике отвечал адвокату его старый друг, а ныне, возможно, злейший враг Юра Соломин.

— И, наконец, виновник нашего собрания, — невозмутимо, чуть шутовски продолжил Соломин, — пока еще невиновный, господин Торн Джоханссон.

Он сделал витиеватый жест в сторону задержанного, и тот демонстративно отвернулся. Впрочем, Соломина это нимало не смутило.

— Господа, — с самым серьезным видом оглядел присутствующих чекист, — я пригласил вас, чтобы сообщить пренеприятное известие. Господин Торн Джоханссон задержан вчера органами правопорядка в ресторане «Макдоналдс» на Старом Арбате. Он был одет в военную форму российского офицера. Майора. Документов на право ношение формы у него нет. И быть, как выяснилось, не могло, потому что в нашей армии иностранные граждане служить не могут по закону. Верно, господин адвокат? — обратился он к Артему.

Павлов недобро улыбнулся:

— Вы продолжайте, господин руководитель следствия. Свои замечания мы потом в письменном виде вам изложим. Внимательно вас слушаем.

«Ай да молодец!» — восхитился консул.

Теперь, когда он осознал, что Соломин и Павлов не только не в сговоре, но, похоже, еще и ненавидят один другого, ему нравилось в защитнике все. Нравился спокойный тон и сам ответ нового адвоката. Нравилось, что тот не спешит с ответами, как выучивший урок школьник, и явно знает себе цену. И, конечно же, ему нравилось, как все менее уверенно — с каждой фразой — чувствует себя чекист Соломин.

Пожалуй, все складывалось не так плохо…

Драчун

Артем чувствовал, что и консул, и задержанный Джоханссон все более успокаиваются и даже начинают быть полезными защите.

— Итак, согласно рапорту участкового милиционера… — с напором продолжил Соломин, и в следующее мгновение Джоханссон склонился к уху адвоката.

— Там не было участкового милиционера, — шепотом на норвежском произнес он, — это подтасовка.

«Скорее всего… — мысленно согласился Павлов, — но ты-то, обычный инженер, где узнал, как отличить участкового милиционера от простого патрульного?»

Впрочем, для дела защиты это заявление Джоханссона более чем годилось. Артем кивнул и тут же сделал пометку в блокноте.

— …при просьбе предъявить документы оказал сопротивление, — продолжал читать Соломин, — нанес телесные повреждения сотруднику правоохранительных органов майору Кривцову. А именно, перелом челюстно-лицевой кости слева, гематома левого глаза, смещение перегородки носа, сотрясение мозга. В настоящее время майор Кривцов госпитализирован.

«Как интересно…» — отметил Артем и невольно оценил вполне обычное телосложение подзащитного. Впрочем, и при атлетическом сложении нанести такие повреждения майору-контрразведчику было нелегко.

Соломин возвысил голос.

— Предупреждая ваши возможные вопросы, — обратился он к защитнику, Торну и консулу, — сразу поясняю: экспертиза телесных повреждений пока не назначена. От ее результатов будет ясно, какая именно из статей Уголовного кодекса будет предъявлена господину Джоханссону. Судя по предварительным данным, как минимум «нанесение телесных повреждений средней тяжести». Но если майор Кривцов будет комиссован решением военно-врачебной комиссии, то без «тяжких телесных» никак не обойтись. Увы! Вот так.

Артем едва не присвистнул, а полковник Соломин захлопнул папку и посмотрел в сторону переводчика:

— Вы все успели перевести?

— Так точно, товарищ полковник. Все до буквы, — отчеканил усач.

Соломин повернулся к Торну:

— Тогда слушаем вас. Желаете что-то добавить? Поправить? Или даже опровергнуть, может быть?

Торн Джоханссон наклонился к Артему:

— Мы не можем подчиняться такой направленности следствия. Смотрите, что происходит. Меня пытаются сделать обычным уголовником, господин Павлов, а ведь я защищался. Далее…

Все так же шепотом на норвежском языке он принялся выкладывать пункт за пунктом — каждое свое возражение, и лишь когда он изложил все и остановился, заговорил Артем:

— Господин следователь, просим объявить перерыв на десять минут. Подзащитный высказал желание пообщаться наедине. Как вы знаете, он имеет на это право, — добавил он.

— Имеет, имеет, — согласился Соломин, — только я тоже не мальчик, чтоб вам каждые пять минут объявлять перерыв. Даю вам тридцать минут, и на сегодня больше перерывов, типа «по-со-ве-то-вать-ся», не просите. Не получите. Можете жаловаться прокурору.

Открывший было рот для возражения Павлов кивнул.

— Перерыв тридцать минут, — объявил Соломин, — прошу всех выйти. Адвокат и подзащитный имеют право общаться без свидетелей. — Руководитель огромной следственной бригады отвернулся от Павлова и Томми и, насвистывая веселый мотивчик, прошел к двери.

Крайняя мера

Допрос длился третий час, а задержанный «норвежец» чувствовал себя очень даже комфортно, явно тянул время и не собирался давать никаких показаний. Протокол вел молодой, но очень толковый следователь-майор. Он быстро забивал в компьютер односложные ответы после перевода на русский. Капитан-переводчик, приставленный к Томми, ловил каждое его слово и даже междометие и старался тщательно перевести на русский язык. Ну, а Соломин все это время стоял у окна, скрестив руки на груди, и мрачно наблюдал за балаганом, в который превращалось серьезное и ответственное следственное действие.

Задержанный почти глумился. На дежурный вопрос следователя о своей биографии и роде деятельности Джоханссон поведал сорокаминутную историю о том, как его далекий предок Эрик Рёд Хориг, прозванный Рыжая Борода, открыл Америку, а двоюродный прапрадед Амундсен покорил Северный полюс. Ему же, бедному инженеру, приходится теперь отдуваться за своих великих предков в этой странной тюрьме «Лефортово», где соседи по камере оставляют впечатление наемных убийц КГБ, а следователь потакает беззаконию и грозит невинному туристу Сибирью.

Где-то на этих словах полковник Соломин хрустнул суставами и вышел из следственного кабинета; ему уже было ясно, что откровений не будет. Ну, а пока несчастный майор записывал за переводчиком все пересказанные байки, Юрий Максимович спустился в подвал к оперативникам, осуществлявшим в тюрьме тотальный контроль. Внимательно прочитал уже расшифрованную и переведенную на русский язык беседу Павлова с Джоханссоном, и чем дальше углублялся в их диалог, тем сильнее злился. Артем работал так, словно всерьез рассчитывал вытащить подзащитного на свободу.

Так, он настоятельно рекомендовал подзащитному внимательно выслушивать вопросы, прежде чем вообще что-либо отвечать. По возможности не отвечать на поставленный вопрос четко, а говорить расплывчато и неконкретно. Стараться по структуре и теме вопроса понять, что уже известно следствию, а что — еще нет.

Артем долго и подробно объяснял, что задержание на десять суток без предъявления обвинения мера крайняя, применяется в виде исключения и, скорее всего, подтверждает, что у следствия недостаточно улик для предъявления полноценного обвинения. Такой арест осуждается Европейской конвенцией и неизбежно будет отменен в ближайшем будущем. Мало того, сам по себе арест, до сих пор применяемый в России следователем, а не судом, тоже скоро будет отменен, так как не соответствует пониманию и духу Европейского суда по правам человека. Говоря же о тактике защиты, Павлов предложил для начала фиксировать все нарушения, допускаемые следствием, и по итогам каждого дня составлять пять-десять жалоб в Генеральную прокуратуру.

А в самом конце Павлов сказал что-то такое, отчего подзащитный просиял и совершенно успокоился. Вот только сказано это было так тихо, что прослушка зафиксировала только едва заметный ничего не значащий шум.

Сказать, что Соломин был разозлен, мог бы человек, не знакомый с особенностями поведения Юрия Максимовича. Нет, внешне он был абсолютно спокоен и даже апатичен. Но это и означало высшую степень бешенства, в которую до этого дня он впадал лишь раз. В тот самый злополучный день, когда некий неведомый завистник подставил его Полину в Лондоне.

— Ну, нет…

Соломин решительно двинулся в следственный блок. Допрос был уже окончен, кабинет закрыт, «норвежца» увели на обед, а Павлов как раз выходил из последней решетчатой двери.

— Артемий Андреевич! — громко окликнул его Соломин. — Удели-ка мне пару минут!

Тайна

Артем хорошо знал своего друга и еще лучше помнил обстоятельства, при которых Соня Ковалевская была вынуждена покинуть Россию, а потому предвидел отсутствие в будущем разговоре легкой приятности.

— Да, конечно, — кивнул он и вышел во дворик перед огромными желтыми воротами, через которые утром и вечером въезжали наглухо закрытые автозаки.

Соломин предъявил корочку и выскочил наружу без пальто и шапки, как был в одном костюме.

— Юра, привет еще раз! — Павлов протянул руку.

Полковник схватил и с невероятным остервенением стиснул ее. Артем едва успел напрячь ладонь, чтобы не потерять кисть.

— Ты что делаешь?! — прохрипел Юрий Артему в лицо.

— В данное время свою работу.

Соломин побагровел:

— Ты что, не видишь, кого защищаешь? Он такой же норвежец, как я — алеут!

Артем ждал: ни подтверждать, ни опровергать эту версию следствия не входило в его рабочие обязанности.

— Ближе к сути вопроса, Юра… Что именно ты мне хотел сказать?

— Ну, ты иуда… — заиграл желваками Соломин, — и когда только продаться успел?!

Артем глубоко вдохнул, аккуратно выдохнул.

— Юра! Очнись! Ты что, рехнулся?! Что с тобой?

Соломин замотал головой:

— Не-е-е-ет! Это что с тобой? Ты что говорил этому ср… Торну? А?

— Стоп, Юра! Ты же знаешь, я связан профессиональной тайной.

Соломин взвился:

— Тайна?! Ты о какой тайне говоришь? О той, что разворована, растащена, раздербанена по всему свету?! О той, что государство пытается из последних сил сохранить и уберечь от врагов?! Или о той тайне, что была продана оптом и в розницу такими иудами, как ты? Ты об этом? Что молчишь?!

Полковник с силой дернул адвоката за руку, и Павлов резко высвободился, крутанув ее в сторону большого пальца Соломина. Со стороны казалось, что два человека обсуждают важную для них обоих производственную тему. Только один был в дубленке и меховой шапке, а второй — в сером английском костюме. Вокруг них вились снежинки и пар от разгоряченных глоток.

— Юра! Я прошу тебя! Прекрати этот скандал! Ты не прав! — попытался Артем усмирить и вразумить друга, но тот заводился еще больше. Он обошел Павлова справа, так, что встал спиной к лефортовским окнам, и хищно оглядывал его с ног до головы:

— Ах, не прав?! О каком праве ты говоришь, Артем? О праве любой разведки чувствовать себя в России как дома?! Для тебя право — ничто! Ты же думаешь, что ты король права! Но на самом деле ты король знаешь чего?

— Чего? — машинально повторил Артем.

— Король иуд! Ты, Артем, стал врагом! Врагом закона. Врагом нашего государства! Врагом нашего народа!

Артем еще раз глубоко вдохнул и аккуратно выдохнул.

— Ты должен делать свое дело, а я свое. Ты — следователь, контрразведчик, офицер, в конце концов! А я — ад-во-кат! Понимаешь? Твоя обязанность — сажать, а моя — защищать!

Соломин ненавидяще покачал головой:

— А тебе не кажется, адвокат, что ты слишком хорошо делаешь свою работу?

— Нет, не кажется, — мотнул головой Артем, — но мне кажется, что ты слишком плохо делаешь свою.

Соломина как ударили.

— А может быть, ты все это из-за своей Сони?

Артем опустил голову. Вплоть до этого самого момента вопрос, виновен ли персонально Соломин в том, что произошло с Соней Ковалевской, оставался открытым.

— Все-таки ты признался… — тихо сказал он.

— В чем? — опешил Соломин.

— Ты преступник, Юра.

— Я — преступник?!

Артем кивнул.

— Ты давно переступил через право, а теперь переступаешь и через людей. И ты этого даже уже не стесняешься. Вот только здесь мы с тобой никогда не договоримся.

№ 415

Полковник Соломин уже собирался покидать рабочее место, когда ему позвонили.

— Полковник Серебряный вас беспокоит. Вы не могли бы в течение часа подойти в комнату 415? Вас хочет видеть генерал Заславский.

Соломин удивился:

— А в чем дело?

— К вам есть несколько вопросов, Юрий Максимович, но обсуждать это с вами меня не уполномочили.

Соломин задумчиво оттопырил губу и… принял «предложение».

— Хорошо, сейчас подойду…

Соломин понятия не имел, кто там сидит в 415-й комнате. Ясно было, что это какое-то начальство, а вопросы у начальства могли возникнуть лишь в отношении «норвежского дела».

«Кто этот Заславский? Что ему надо?»

Одно было ясно сразу: это не контрразведка. Соломин исправно рапортовал своему начальству обо всех достижениях и почти обо всех провалах, и вызывать его специально сейчас бы не стали.

Теоретически это могла быть служба, как-то сопряженная с внешней разведкой, и это был бы самый паршивый вариант. Соломин прекрасно знал эту традицию разведки отвечать противнику равно. Арест «норвежца» вполне мог вызвать ответную реакцию — либо в Норвегии, либо, что вероятнее, в Британии.

«И что они мне скажут? — напряженно думал Соломин. — Не трогай этого козла, а то и наши ребята попадут под удар?»

Но для подобного требования они попросту опоздали. «Норвежец» Торн Джоханссон уже был задержан, и уже было ясно, что это не норвежец и настоящий профессионал. Таких не выпускают по звонку из сопредельной службы.

«Может быть, Павлов-старший кому-нибудь пожаловался?.. Вкупе с Павловым-младшим, например…»

Соломин вздохнул. Предполагать подобное не хотелось. До этих пор оба Павловых вели себя вполне этично и в случае нападения обязательно и заблаговременно предупреждали: «Иду на «вы».

В тяжких размышлениях Соломин закрыл сейф, затем кабинет, прошел коридором энное количество метров, а тревога все нарастала и нарастала! Он понятия не имел, кто именно намерен выгородить шпиона, а главное, Соломин не представлял, что лично он сможет противопоставить, если давление окажется и впрямь сильным. Насколько он знал обычаи разведки, а он их знал превосходно, могло дойти даже до самых крайних, самых не джентльменских мер. И если кто и мог предотвратить фатальный исход, так это зампредседателя Белугин, но вот станет ли Глеб Арсентьевич вступаться за столь мелкую сошку, как Соломин?

— Ну, вот я и в Хопре…

Прямо перед ним была дверь с номером 415.

— Пришли? — поднялся навстречу полковник. — Замечательно. Едем.

«Икс»

Пока его везли, Соломин успел удивиться несколько раз. Во-первых, тому, что он, неплохо знающий Москву, обнаружил на выезде со МКАД совершенно ему доселе неизвестную, закрытую «кирпичом» дорогу. Во-вторых, тому, что, кадровый разведчик с массой контактов и неформальных связей, Соломин об этом четырехэтажном «пансионате» не знал ровным счетом ничего. И в-третьих, его несколько удивила дотошность при досмотре. Его личность многократно сверили, а в конце остановили, жестом попросили поднять руки, провели сканером по бокам, развернули, исследовали спину и живот и протянули пропуск.

— Генерал Заславский ждет вас.

Соломин, сжатый, как пружина, прошел в генеральский кабинет и замер. Заславский — худой, абсолютно не имеющий растительности на голове и, казалось, даже без бровей и ресниц — навстречу не встал, руки не подал, а просто кивнул на одинокий стул у своего стола:

— Садитесь, Соломин.

Начало было хреновым, а обращение — вот так вот, по фамилии — обещало впереди только неприятности.

— Сразу скажу две вещи: я возглавляю отдел «X», вам, скорее всего, неизвестный, а вопрос, по которому я вас пригласил, касается и вашего «норвежского дела».

«Еще бы он не касался!» — язвительно подумал Соломин, но вслух — очень осторожно — спросил другое:

— А что за отдел?

— Собственная безопасность, — серьезно ответил генерал, — контрразведка контрразведки.

«Ну, я попал…» — понял Соломин.

— И именно поэтому, — продолжил генерал, — вовсе не Торн Джоханссон интересует меня более всего.

«А кто тогда? — с отчаянием подумал Соломин. — Говорил бы сразу! Чего кота за хвост тянуть?»

И генерал словно услышал его мысли и тут же перешел к делу:

— К сожалению, в наших, а точнее, в ваших рядах обнаружился предатель.

Соломин приоткрыл рот, да так и замер.

— А… а я-то… каким образом… — наконец-то включился защитный рефлекс.

— А вы тоже в этой игре, — печально констатировал Заславский. — Да-да, и, увы, пока вы скорее работаете на врага, чем против…

Внутри у Соломина все оборвалось.

«Кто?! Кто-то из моей бригады?!»

— Кто-то из моей бригады? — напрягся он.

— Нет, — покачал головой генерал и перевернул несколько листков лежащей перед ним папки. — Твои ребята чисты.

«Черкасов?! — заметались мысли. — Павловы?! С кем я еще контактировал?!»

Мысль, словно дикая птица в силках, ударилась изнутри о череп еще раз и замерла.

«А может, он имеет в виду меня?»

— Надеюсь, вы не думаете…

— Я не думаю, я знаю, — печально проронил Заславский и резко, словно что-то для себя решив, захлопнул только что пролистанную папку. — У вас неплохие рекомендации, Соломин.

Юрий Максимович шумно глотнул и сказать в ответ ничего не решился, а Заславский задумчиво потер острый подбородок, поднялся из-за стола и подошел к окну.

— А предатель — прекрасно известный вам Глеб Арсентьевич Белугин.

Соломин облизнул мигом пересохшие губы. Все это было слишком похоже на банальный переворот.

— Я вам не верю.

Заславский пожал плечами и вернулся за стол.

— А я и не прошу вас верить во что-либо. Я вообще-то прагматик: если это работает, я с этим работаю, а если не работает, то какой смысл в это верить?

«А зачем же ты меня вызвал?!»

Соломин точно знал: если вызвали, значит, есть конкретные вопросы, и если вопросов не задают, значит, ждут активности, и он судорожно перебирал все, что он мог сказать о Белугине как о враге, и не мог.

— Боюсь, я не могу быть вам полезен.

Заславский кивнул.

— Я так и предполагал. Но учтите, если вы что-то вдруг вспомните… что-то имеющее отношение… к предательской деятельности Белугина… как можно быстрее поставьте меня в известность. В таких делах, сами знаете, счет, бывает, идет на часы.

Соломин подобрался. Требование Заславского было понятным и крайне корректным.

— Есть, товарищ генерал.

— Вопросы есть? — поинтересовался Заславский.

Соломин сосредоточился. Более всего он был признателен Белугину за всемерную поддержку в «норвежском деле», и если он обречен…

— Скажите, товарищ генерал, то, что вы сообщили, никак не скажется на моей работе? Ну, на деле Торна Джоханссона…

Заславский покачал головой:

— Не скажется. Сажайте вашего Торна Джоханссона смело. Я даже требую, чтобы вы его законопатили как можно дальше и на как можно больший срок.

Приговор

— Именем государства!

Судья грозно сдвинул брови, явно осознавая, что за его плечами стоит вся многовековая мощь страны, ее научные достижения, победы и открытия. Он глубоко-глубоко вдохнул и зачитал приговор, над которым так тщательно трудился.

— Признать гражданина Великобритании Томаса Джонатана Хоупа виновным в совершении преступления в форме шпионажа…

Ти Джей поднял тревожный взгляд на судей, но никто из них не хотел смотреть ему в глаза. Судьи были уверены, что он виновен, потому что именно они его осудили. Они решили, что до конца дней закроют его в колонии, где он будет шить рукавицы, кирзовые сапоги, бушлаты во славу страны, приговорившей его к медленной и мучительной гибели. Такова участь человека, назначенного врагом этого государства.

— Руки убрать от решетки, — резанул напряженный воздух переполненного судебного зала резкий свистящий шепот.

Конвоир-прапорщик для убедительности пристукнул дубинкой по металлическим прутьям решетки, и Эллис, жена Томми, испуганно отдернула руки. Но Томми крепко вцепился в руку жены и продолжал отчаянно молиться, шепча губами слова, обращенные не к жестокосердным людям, а к Всемогущему Человеколюбцу.

Одна за другой стремительно всплывали картины пролетевшей жизни. Мама кормит его грудью, молоко сладкое и теплое… Отец впервые сажает на лошадь… Мальчишки катаются на лодке в бурном море и переворачиваются… В тот день двое так и не вернулись домой… Военный колледж… Учения… Высадка на Мальвинские острова… Первое ранение…. Спецкурс… Новое имя… Легенда… Американская эпопея… Скандинавский период… Москва… Арест… Лефортово… Допросы… Бессонные ночи… Суд… и вот теперь приговор.

Ти Джею захотелось закричать — так громко, чтобы здесь вылетели окна! Чтобы стены ненавистного суда развалились и он мог вырваться на свободу. Эллис стояла рядом и дрожала. Хрупкая на вид, она не ломалась под ударами судьбы и стойко переносила все беды, обрушившиеся на их семью в последний год. После гибели младшего сына во время апрельских взрывов в Лондоне и ареста мужа именно она стала главой семьи.

— …совершение противоправных действий, — продолжал читать приговор председательствующий судья.

Порой ему встречались сложные выражения, а местами он даже терял смысл прочтенного, но все-таки читал и читал — по инерции. Шло описание коварной подрывной деятельности разоблаченного кадрового разведчика Хоупа, и судья назвал всех, кто попал под влияние обаятельного «норвежца». Выходило так, что абсолютно слепые, от роду слабые умом русские никак не могли устоять перед чарами и баксами британца и с удовольствием поддавались гипнозу, при этом чудесным образом сохраняя девственную невинность агнцев.

— Осуществляя, таким образом, заранее подготовленный и продуманный план по получению информации оборонного значения, тем самым причинив вред интересам безопасности и обороноспособности государства…

Ти Джей снова закрыл глаза и стиснул руки жены. Охранник молчал, так как адвокат приблизился вплотную и практически закрыл их своим телом. Прапорщик хмыкнул и решил не связываться с хрупкой стойкой женщиной и слишком напористым адвокатом. И супруги обнялись через решетку и уже не понимали, где их руки, а где металл, прошедший через их тела и впившийся в их судьбу.

— Назначить наказание в виде смертной казни…

Судья сделал эффектную паузу, краем глаза наблюдая, как понявшая русскую фразу жена подсудимого стала оседать в руках мужа. Ти Джей подхватил ее с одной стороны, а его адвокат Павлов — с другой. Сержант-конвойный сделал движение, но тут же замер под яростным взглядом прапорщика. Судья откашлялся и пояснил:

— Поскольку в государстве введен мораторий на смертную казнь, она будет заменена на высшую меру наказания, пожизненное заключение. Отбывать назначенное наказание осужденный будет в колонии строгого режима для лиц, совершивших государственные преступления. Приговор может быть обжалован в течение десяти суток после его оглашения. До решения вопроса в кассационном порядке мера пресечения остается прежняя — содержание под стражей.

Судья захлопнул папку и сделал знак конвою. Старший кивнул. Сержант и старшина открыли клетку и скомандовали по-русски: «Выходи!»

Ти Джей слышал эту команду, наверное, тысячу раз, но сейчас не спешил «выходить».

Слезы навернулись на глаза и, так и не выплеснувшись наружу, застряли в горле. Смерти он не боялся; он видел ее безносый оскал много раз. Сейчас он боялся жизни. Вечной жизни в тюрьме…

Двери загрохотали, и Ти Джей вздрогнул и открыл глаза: ни здания суда, ни конвоя, ни приговора — все та же, целые сутки как знакомая камера.

— Усманов! На выход. К вам прибыл адвокат.

Только что сидевший на шконке, поджав ноги, Рахим Усманов стремительно влез в кроссовки и дисциплинированно подошел к конвою.

— Ну, наконец-то…

Ти Джей снова прилег. Ему не хотелось ничего, и даже от ужина он отказался. Лишь выпил стакан чая.

«И это они называют чаем, — презрительно подумал Ти Джей, как только попробовал безвкусную сладковатую водицу. — Разве можно сравнить наш «Darjeeling» или «English breakfast» с этим русским «Лефортовским». Это как наша Великая Демократия и ваша Перестройка…»

Рахима увели к адвокату, и в этот момент к нему подсел второй сосед. Он весь трясся то ли от страха, то ли от напряжения, наклонился к самому уху Томми и быстро зашептал:

— Наш… сед… хим… не… рьте… му… он… тукач… ссад-ной.

Томми не мог видеть губ говорящего и поэтому различал лишь отдельные согласные и слоги. Он отстранил от себя экс-министра, быстро достал прихваченный с допроса листок бумаги и сунул соседу ручку, ткнув в лист: «Пиши!»

Тот, озираясь, как будто за ними наблюдали, лихорадочно вывел: «Рахим — предатель и стукач. Он никакой не боевик и не фальшивомонетчик. Провокатор!!! Берегитесь!!!» Посмотрел на Ти Джея. Тот кивнул, что все понял. Старик схватил листок, оторвал запись, сунул в рот и принялся отчаянно жевать, корча невообразимые рожи.

Томми брезгливо покачал головой. Ну и нравы у этих русских членов правительства! У нас, конечно, тоже министров иногда ловят за руку, но чтобы они жрали свои записи — это уже полное варварство. Нечего удивляться, что они до сих пор ездят по правой стороне дороги. Томми похлопал старика по плечу и показал ему большой палец. Сказал одними губами:

— Спасибо!

Наседка

Рахим Усманов переглянулся с адвокатом и бросил тревожный взгляд на неизвестного ему следователя с волчьим взглядом.

— Господин Усманов, — тихо, мягко произнес адвокат, — это господин Соломин.

Рахим заволновался.

— Нет-нет, не беспокойтесь, господин Соломин не имеет к вашему обвинению никакого отношения, — жестом приглашая присаживаться, пояснил адвокат, — но он мог бы посодействовать в вашем деле.

Рахим осторожно присел на краешек стула, и доселе неизвестный ему следователь сразу перешел к делу.

— Я не могу повлиять на ход расследования по фальшивым долларам США, — сразу объяснил он, — однако в вашем деле есть еще одно обвинение — по связям с вашим зятем-боевиком.

Рахим дернулся. Эта часть ему и его адвокату доставляла наибольшие хлопоты, ибо следователь мог повернуть это обвинение как угодно.

— Так вот, я могу посодействовать, чтобы это обвинение из дела убрали.

Рахим глянул на адвоката, и тот кивнул.

— Это правда.

— А что взамен?

Соломин нехорошо улыбнулся:

— Ваш сосед-норвежец… спровоцируйте его на драку.

Рахим задумался. Пока предложение выглядело вполне деловым.

— Он что — должен нанести мне телесные повреждения, чтобы укатать его по статье?

Следователь улыбнулся.

— Ну, это в идеале. Пока просто затейте драку и вызовите конвой, если он сам не вызовет. Мы его переведем в штрафной изолятор за нарушение порядка.

Рахим задумался. Задание было весьма простым и очень соблазнительным. Хотя он, конечно же, понимал, что значит перевод в ШИЗО. Для многих это оборачивалось возбуждением нового уголовного дела, и даже если ты входил в эти стены не виновным ни в чем, выходил ты уже не на волю, а в лагерь.

— Договорились. Но мне нужно подтверждение от моего следователя.

Соломин глянул на часы.

— Конечно. Он придет минут через пять, но в принципе я с ним этот вопрос уже перетер. Проблем не будет, я думаю.

Рахим старательно подавил рвущуюся изнутри счастливую улыбку. Он и мечтать не мог о таком везении.

Крыса

Томми так и бродил в полусне по знакомым лондонским закоулкам и снова возвращался к Вестминстерскому аббатству. Мысленно оглядывал церковь Святого Петра, что по праву считается самым высоким культовым сооружением Британских островов. Навещал капеллу Генриха Восьмого и, конечно же, усыпальницу Исаака Ньютона. Именно к нему, великому земляку, доказавшему законы всемирного тяготения, он часто приходил в реальности — чтобы еще и еще раз прочитать эпитафию на надгробии, которую уже выучил наизусть. Пожалуй, Ти Джей хотел, чтобы нечто подобное изобразили потомки на его скромной могиле: памятник, бюст наверху и слова:

«Здесь покоится сэр Исаак Ньютон, дворянин,

который почти божественным разумом первый доказал с факелом математики движение планет, пути комет и приливы океанов.

Он исследовал различие световых лучей и проявляющиеся при этом различные свойства цветов.

Пусть смертные радуются, что существует такое украшение рода человеческого».

Ах, как хотелось Ти Джею — Томасу Джонатану Хоупу, потомку великого разведчика Сиднея Рейли, услыхать хоть пару слов, похожих на эти вечные строки.

— Пусть смертные радуются, что существует такое украшение рода человеческого, — повторил Ти Джей вслух и открыл глаза.

В камеру как раз заводили вернувшегося от адвоката сокамерника-стукача Рахима. Второй сосед делал вид, что спит, и поделиться мыслями было попросту не с кем. А между тем… Ти Джей усмехнулся. А между тем сегодня был день его рождения.

— Happy birthday!

Рожденный в начале зимы, он не любил свой день рождения и старался на это время скрыться куда-нибудь подальше. Впрочем, немногочисленные родственники Томми и так не знали его телефонов и почтового адреса. Но сегодня Ти Джей особенно не был доволен тем, как движется этот особенный день, ибо впервые в жизни он не распоряжался даже своим местонахождением, а провести именины в тюрьме…

Томми вскочил и, едва не задев плечом Рахима, прошелся по камере.

— Эй, смотри куда прешься, рожа! — неожиданно нервно отреагировал сосед по несчастью и стукач по совместительству.

Томми отодвинулся и размеренно заходил из угла в угол. Ему остро не хватало движения. Он никогда, например, не стеснялся бегать и считал бег одним из важнейших видов спорта. Если бы не его крепкие ноги и здоровые легкие, он не вышел бы здоровым и невредимым из многих передряг в своей совсем не безоблачной карьере. Как правило, полицейские — во всех государствах — пренебрегают подобной истиной и не уделяют должного внимания тренировкам. Они словно не понимают, что именно бег вырабатывает выносливость и уравнивает шансы на победу в гонке с преступником.

Томми улыбнулся. Самым забавным ему казался тот факт, что именно кросс во всех курсах подготовки работников полиции и правоохранительных органов является первым и главным экзаменом на сдачу квалификационных экзаменов. Но во всех странах и системах ленивые ожиревшие полицейские заставляют понижать стандарт и нормативы.

— Слушай, перестань маячить перед глазами! — раздраженно рыкнул Рахим. — Запарил уже! Бегаешь из угла в угол, словно крыса!

Ти Джей приостановился. «Крыса» во многих культурах было словом оскорбительным, но он уже почуял в интонации Рахима некий надрыв, словно тот отрабатывал заданное на дом упражнение. Пожалуй, с обучением своего сокамерника вежливости можно было и подождать.

Хохлома

Когда договоренность была достигнута, Соломин вернулся в свой кабинет и погрузился в очередное исследование всего изъятого у «норвежца». Теперь, когда не только Белугин, но и Заславский внятно дал понять, что «норвежца» можно мочить, Джоханссон был обречен. Не пройдет и пары часов, как Усманов спровоцирует ссору, затем драку, и «норвежца» к его же пользе переведут в другую камеру. И ждать его там будут не обычные подследственные, а недавние опытные в дознании менты. Под те же условия, что дал Соломин Усманову — закрыть глаза на то или иное обстоятельство в деле, — эти ребята устроят «норвежцу» настоящий ад.

— И однажды он мне все подпишет, — мурлыкнул полковник. — А то и повинную принесет…

Парадоксальным образом Соломин и сам был сродни Усманову и этим бывшим ментам из рукотворной «преисподней». Случись ему добиться настоящего успеха в настоящем шпионском деле — пусть и ценой некоторого отступления от норм Женевской конвенции, — и там, наверху, тоже закроют глаза на его провал в Сохо. И вот тогда его возвращение в Лондон станет реальностью.

«Чай… — прикрыл на мгновение глаза Юрий Максимович, — первым делом я устрою себе нормальное чаепитие в приличном месте…»

— А пока сантименты в сторону и — работать!

Он снова пододвинул к себе изъятые у Торна Джоханссона десятки мелких, не имеющих, по сути, никакого значения бумажек и замер.

— Стоп.

Прямо на него смотрел чек. Обычный товарный чек на обычный кустарный сувенир с Арбата — «Царевна-лягушка хохломская» стоимостью 3540 рублей.

— Дорогая лягушечка… — пробормотал Соломин и сам же понял: не то.

Его внимание приковало что-то иное. Но вот что?

«Что у нас в Хохломе? Есть там хоть один оборонный завод?»

Насколько он помнил, ракет средней дальности там не выпускали.

«Может быть, дело в цифрах?»

Соломин уткнулся носом в цифры, но это была самая банальная фискальная информация.

— Нет, не то.

«Но что тогда?»

Соломин был абсолютно уверен, что это щекочущее чувство победы внутри возникло не вдруг; тому были основания.

«Царевна… лягушка… хохломская… Лягушка? Не может быть!!!»

Соломин замер, затем потянул из кармана мобильный телефон, вскрыл, вытянул сим-карту, вставил другую, он полистал записную книжку, набрал несколько часов назад записанный номер и произнес:

— Это Соломин. Я был у вас сегодня.

— Да, говорите, — голос генерала Заславского был свеж и бодр.

— Вы же знаете страсть… ну, нашего… вашего… объекта к жабам и прочим земноводным?

— Естественно, — подтвердил генерал.

— Так вот, — перевел дыхание Соломин, — я нашел среди изъятых по делу «норвежца» вещей чек, видимо, с Арбата, и это подарок. Очень подходящий подарок.

— Ну?

— Это чек на «Царевну-лягушку хохломскую»…

Часть V

Генерал

Побег

Квартиру заместителя Председателя «конторы» самого Глеба Арсентьевича Белугина вскрыли сразу, в течение четверти часа после сообщения о найденном среди личных вещей Торна Джоханссона подозрительном чеке. Царевна-лягушка хохломская стояла прямо на столе, так, словно хозяин квартиры, перед тем как «на минуточку» выйти из дома, любовался своим последним трофеем. Но вот самого Белугина не было.

— Это Заславский, — немедленно набрал генерал подразделения «X» телефонный номер адъютанта Белугина, — как бы мне с Глебом Арсентьевичем поговорить?

Адъютант на мгновение замешкался.

— Но Глеб Арсентьевич в отпуске… я не думаю, чтобы…

— Как в отпуске? — оборвал его Заславский. — Кто его отпустил? Председатель?

Адъютант кашлянул.

— Нет, но я думаю, товарищ генерал, что принципиальная договоренность достигнута, Глеб Арсентьевич оставил рапорт на отпуск мне, а я должен занести его в приемную Председателя…

Заславский нажал сброс и тут же вышел на диспетчерскую пограничной службы.

— Дайте-ка мне сводочку. Белугин Глеб Арсентьевич…

— Минуточку, товарищ генерал, — певуче произнесла девушка-связистка, — да, есть. Пересек государственную границу с Финляндией на посту Торфяновка…

— Когда?! — выдохнул Заславский.

— Сегодня в 19 часов 15 минут.

Заславский глянул на часы. Белугин определенно тронулся в путь, едва узнал об аресте «норвежца», и в России всемогущего заместителя Председателя «конторы» не было уже около пяти часов. За это время он мог перебраться даже через Ла-Манш.

Воин

Чуть было не забытый из-за ареста, но теперь приобретший особый смысл день рождения изменил весь ход мыслей Ти Джея. Родившийся в Ирландии, он получил при крещении имя Томас Слоан (воин) МакФлейм — той самой последней семьи МакФлеймов в Ирландии.

— Понаехали тут… — пробурчал все еще чем-то недовольный Рахим, и Ти Джей отвернулся к стенке.

Пожалуй, он был обречен осуществить свою судьбу. МакФлеймы были потомственные разведчики и шпионы, которых правительство Великобритании бросало в самое пекло конфликтов, так что каждому поколению семьи доставался свой «участок фронта». Из-за этого мало МакФлеймов возвращалось с заданий невредимыми, а если возвращались, то молчали, словно ничего не произошло. В результате от клана осталась лишь семья Томми — мать, отец и две сестры. Само собой, дед Ти Джея во время Второй мировой тоже был разведчиком, и он тоже никогда не рассказывал о своей службе, и лишь позже Тому удалось узнать, что его дед работал в захваченном Париже, осуществляя связь Сопротивления с силами союзников.

— Козлы… — в спину ему пробурчал сосед.

Ти Джей усмехнулся и вдруг ясно вспомнил отчий дом. Их коттедж назывался Вейпойнт и находился на острове Ратлин, на берегу Атлантического океана. Эти владения принадлежали семье МакФлеймов более двухсот лет, и бросить их и переехать, скажем, в Лондон казалось святотатством. Понятно, что приходилось терпеть неудобства: школа, например, была на всем острове одна, и Томми ходил туда пешком по берегу океана — целых пять миль. Впрочем, он любил наблюдать за тем, как огромные корабли проходят по каналу, как небольшие рыбачьи шхуны бросают свои сети и медленно тянут их, чтобы чуть позже поднять на борт улов.

— Эй ты, чурка американская! — раздалось сзади.

Ти Джей усмехнулся: ему определенно бросали вызов, но его целью не было убить этого глупого, неспортивного фальшивомонетчика; его целью было вернуться домой, чтобы хорошенько загулять где-нибудь в Корке, в пабе матушки Полли. Пить темное ирландское пиво, жрать мясо с кровью или каменных ирландских устриц и петь любимую песенку «Come back Paddy Reilly!» про героя ирландского эпоса Падди Рейли, который боролся за свободу страны. Кстати, тоже предка Томми.

«Бог мой! Когда же теперь я доберусь до своих любимых забегаловок, пинтовых кружек и семьи? А неизвестно…»

Многое впрямую зависело от его адвоката, норвежского консула и, увы, от полковника Соломина. Этот, дай только ему волю, вообще вряд ли выпустил бы его из этой проклятой тюрьмы со странным названием по имени немецкого барона Ле Форта.

— Я к тебе обращаюсь! — толкнули его в спину, и Ти Джей, стараясь не смотреть в сторону Рахима, принялся ходить по камере — из угла в угол — и думать о пиве.

Он с удовольствием сел бы в самом дальнем углу в полном одиночестве, как бы ни был переполнен бар. В классическом сумраке ирландского паба можно было без труда спрятать даже динозавра, при условии, что он будет пить пиво и не станет мешать соседям расслабляться.

Официант поднес бы традиционные «фиш энд чипс», и он захрустел бы, захрустел… под ирландское пиво ирландские рыбные чипсы идут особенно легко. Ирландское и было главным знаком качества продукта. Ти Джей мечтательно прищурился. Вот взять хотя бы эту ирландскую пену, вздымающуюся над краями ирландского бокала. Она шипит, совершенно по-ирландски вспучивается, кажется, готова выплеснуться наружу и поглотить весь мир. А стоит лишь дунуть на нее — и она растает, даже не долетев до поверхности стола. Но без нее не будет пинта пива такой притягательной и соблазнительной. Потому что в мире есть место и пиву, и пене, если только одно не подменяет другое и не мешает ему.

Ти Джей мысленно открыл рот пошире и представил, как захватывает воздушные кружева пивной пены. Во рту осталась пустота с легким привкусом темного ирландского. Томми втянул ноздрями запах гудящего паба: немного табака, немного подгоревшего масла с картофелем, немного рыбы и густой сладкий аромат солода.

— Ну, ты меня достал, — на него бросились сзади.

Ти Джей чуть повернулся и легонько ткнул агрессора под ребра — пальцем. Обычным указательным пальцем. Рахим как споткнулся, выпучил глаза и молча, не в силах не то чтобы сказать что-то, но даже вздохнуть, осел на колени. И в дверях тут же загремели ключи, железная дверь застонала и распахнулась, пропуская в камеру целую бригаду вооруженных дубинками охранников.

— Почему нарушаем?!

Коллеги

Около половины первого ночи генерал Заславский добрался до МИДа и вошел в кабинет Павлова-старшего.

— Здравствуйте, Андрей Андреевич, — с уважением протянул он руку.

— Здравствуй, Костя, — принял пожатие Павлов, — присаживайся, думу думать будем.

Заславский насторожился.

— А что… что-то пошло не так?

— Многое пошло не так, Костя, — покачал головой мидовец, — многое. Хотя и хорошие новости есть. Главное, мы нашли Белугина.

— А что его искать? Он же в Финляндии.

— Уже в Норвегии, — поправил его Павлов, — там рядом. И он уже попросил убежища.

Заславский вполголоса выругался.

— Они дали?

Павлов покачал головой и глянул на часы.

— Кто ж ему бумаги посреди ночи выпишет? Не-ет, до утра он останется тем, кем является, — простым российским гражданином. Но главное не это.

— А что? — насторожился Заславский.

— Принято политическое решение: Белугина менять.

Заславский открыл рот, да так и замер.

— Но на кого? А главное, он же формально еще не преступник! Почему менять?!

Андрей Андреевич вздохнул.

— А у тебя есть другие предложения? Может быть, ты считаешь, его еще можно вызвать в Москву телеграммой?

Заславский так не считал, но меняться в таких условиях он считал неправильным.

— А на кого?

— Они хотят получить назад Торна Джоханссона.

Заславский удовлетворенно хохотнул.

— Таки Юра зацепил их за живое! А почему они на это идут? У нас же все равно ничего на него нет! — Он на мгновение задумался, — хотя… там тоже прагматики.

— Точно, — кивнул мидовец, — они понимают, что мы Джоханссона все равно посадим. Вот и предложили…

— Но ведь они не ровня, — засомневался Заславский, — какого-то мелкого шпиона на целого заместителя главы «конторы»…

Павлов покачал головой:

— Ну, ты не совсем прав, Костя. Во-первых, Торн для них свой, да еще белая кость, а Белугин — чужой, понимаешь? А во-вторых, этот Торн не так прост, судя по всему. Я не знаю, кто он, однако суета в определенных кругах из-за него порядочная поднялась…

— Значит, менять… — задумчиво произнес Заславский, — м-да, странно.

— Еще бы, — криво улыбнулся Андрей Андреевич, — один ни в чем не уличен, а второй даже не обвинен. В первый раз такое вижу.

Муха

Едва Соломин узнал, что все прошло как по маслу, Ти Джей доставлен в пресс-хату и хозяева хаты ждут лишь отмашки, в Лефортово приехал генерал Заславский.

— Ну, как дела?

Соломин осторожно улыбнулся:

— Нормально. Работаем.

Заславский устало откинулся на спинку стула.

— Давайте говорить откровенно, Соломин. Вы не добыли веских доказательств, что Торн Джоханссон занимался враждебной деятельностью против нашей страны. Так?

Генерал Заславский был неумолим в своих формулировках и, как выяснил Соломин, не любил неясности и туманности и поэтому считался бескомпромиссным и «неудобным», каким в действительности и был. Юрий Максимович поежился. Пожалуй, никто в целом свете не имел на него такого странного воздействия, как этот худосочный, лысый, как бильярдный шар, генерал со стеклянным взглядом и опущенными уголками рта.

— Не совсем так, товарищ генерал-майор. У нас есть показания восьми свидетелей и вещдоки. В частности, тот самый чек на жабу.

Заславский поморщился как от лимона.

— Юрий Максимович, не надо мне рассказывать сказочку про белого и пушистого бычка. Ваши восемь свидетелей — это ваши собственные сотрудники, прозевавшие все на свете, не установившие ни одного контакта, не задокументировавшие, как положено, ни одного факта шпионажа. Продолжать?

Он вцепился в Соломина своим прозрачным взглядом, и Юра понял, что хочет одного: быть в этот миг где-нибудь подальше от этого жутковатого человека и его вопросов.

— Не надо, — вздохнул Соломин, — продолжать. Я понял.

Генерал щелкнул указательным пальцем по полированной крышке письменного стола:

— То-то. Разведчик вы были отличный, Соломин, а вот контрразведчик… скажем так, еще начинающий. Я уж не буду напоминать вам ваши беседы с другом-адвокатом и его этой, Софьей Палной. Просто позор! Так грязно сработано!

Соломин вздрогнул, его скулы судорожно задергались, и генерал тут же упреждающе выставил вперед ладонь:

— Но не будем развивать эту тему. Я здесь вовсе не за этим.

Соломин замер. Что может быть опаснее этой темы, он не представлял. А генерал явно прибыл не плюшками баловаться…

— А за чем?

— Вам еще с вашим другом Артемием Павловым предстоит дальняя дорога.

— Простите…

Юрий Максимович недоуменно и подозрительно смотрел на блестящий череп генерала. Тот отрицательно покачал головой раз вправо и раз влево. Четко и ровно, словно робот:

— Нет! Не прощу. Принято решение прекратить операцию «Паутина». Главный таракан все равно ушел, а мухи типа Торна, Кудрофф и Смирнова нам нужны были только как приманка.

— Мухи?! — опешил Соломин. — Вы сказали…

Заславский, не давая возразить Соломину, резко поднял руку:

— Я знаю все ваши аргументы. Нет на них времени! Отставить! Вы делали свое дело, а мы свое.

Соломин пожал плечами и уставился на вздувшиеся жилки на голове генерала. Тот же, не меняя темпа речи, продолжал:

— Задача меняется. Принято политическое решение. Будет обмен.

— Обмен? — Соломин привстал из-за стола от неожиданности. — Как так — обмен?

— Так точно, полковник. Обмен. Наши дипломаты умеют не только штаны протирать и скупать шмотки на распродажах.

Соломин и не возражал.

— Но на кого менять?

— Белугин задержан в Норвегии.

— В Норвегии? — как эхо повторил совершенно сбитый с толку Юрий Максимович. — Он что… бежал? Вот так… да. И не подумаешь.

Если честно, Соломину нечего было сказать, а Заславский все это время так и смотрел на него внимательным изучающим взглядом.

— Разумеется, я далек от мысли, что это вы его предупредили…

Внутри у Соломина все оборвалось.

— Спасибо.

— И тем не менее вам придется кое-куда съездить.

Соломин похолодел.

— Куда?

— Достигнута договоренность произвести обмен на нейтральной территории.

— На нейтральной… — снова растерянно повторил Соломин.

Он судорожно попытался представить, что произойдет теперь с его следственной группой, с делом, с ребятами, с ним самим, в конце концов. И что это за нейтральная территория? На пограничной полосе, что ли?

Заславский кивнул — так, словно прочитал его мысли:

— Именно. Только не на границе, конечно же, а на острове.

— На острове? — вконец обалдел Соломин.

— Да. Есть такой остров. Шпицберген называется. Там действует и русская юрисдикция, и норвежская.

— Удобно для нашей операции, — не мог не оценить Соломин.

— А то! — хмыкнул Заславский. — Так вот, сегодня вы и отправляетесь в шахтерский городок Баренцбург.

— А когда обмен?

— Считай сам, полковник. Там ходу чуть более двух дней. Идете на скоростном корабле, замаскированном под рыболовецкое судно. Два часа на сборы — и вперед. Самолет заказан. Рейс Москва — Мурманск через, — он посмотрел на часы, — три часа двадцать пять минут. Порядок и правила изучите в дороге. Сопровождение осуществляют силы Северного флота. Адмирал Сыроедов предупрежден. В группу входите вы, старший, и два офицера управления «X».

Заславский кивнул в сторону все это время молчавших и прикидывавшихся призраками таких же, как он, лысых полковников, сидевших рядом, и те кивнули в ответ.

— Также взвод охраны от федералов.

Соломин поежился. Подготовка была будь здоров, значит, и риск тоже…

— А они о нас что-то знают? — осторожно спросил он.

Генерал снова опустил уголки губ и ледяным тоном ответил:

— Естественно, нет. Они знают лишь принципиально, что обмен состоится. Но на всякий случай мы зарегистрировали этого Джоханссона на все вылетающие завтра и послезавтра рейсы в Норвегию и на Шпицберген. Пусть пасут. А мы с моря зайдем.

— Разумно, — не мог не оценить Соломин.

— Естественно. Инструкции получите в конверте по прибытии в порт назначения.

— А кто нас встречает?

— Наш консул в Норвегии. Он уже на месте. Готовит официальные документы. Там же начальник Особого отдела Северного флота и его коллега из Арктического погранокруга. И кстати, вы же помните, кто с вами еще едет? — в первый раз улыбнулся Заславский.

Соломин отвел глаза в сторону:

— Помню. Адвокат Артемий Павлов.

— Точно так. Это условие норвежского МИДа. Да и Торн этот спокойнее будет.

Обмен

Сказать, что Артем этой новости удивился, значило ничего не сказать.

— Подождите, — остановил он консула, — вы должны знать, что это противозаконно.

— Это прагматично, — мрачно парировал тот.

Артем на мгновение ушел в себя. На такое вопиющее нарушение всех правил шли только тогда, когда ставки и впрямь были до небес.

— На кого произойдет обмен, могу я узнать?

— Нет, — покачал головой консул, — но не расстраивайтесь, мне этого тоже не сказали, — соврал норвежский дипломат.

Артем едва не присвистнул. Он уже представлял себе, каков уровень ответственности, если даже консула держат в неведении.

— Разумеется, я буду рядом со своим подзащитным в такой момент, — твердо сказал он, — но я должен прямо заявить, что вы, как лицо официальное, поступаете против законов не только нашей страны, но и своей.

Консул криво улыбнулся:

— Бросьте, Артем. Какой, к такой-сякой бабушке, не знаю, как это по-русски, закон?! О чем вы говорите?! А главное, не думаю, что ваш подзащитный будет возражать.

И оспорить это возражение было сложно.

Порт

Начало зимы выдалось на удивление теплым. Бухта Мурманского порта все никак не замерзала, а температура воздуха вот уже месяц не опускалась ниже плюс 2–3 градусов. Неприметный рыбацкий корабль «Электрод» спрятался меж гигантов: громоздкой плавбазой, зашедшей на профилактику и смену экипажа, и противолодочным крейсером «Героический», обязанным сопровождать экспедицию полковника Соломина.

В считаные минуты все разместились по местам. В каюте Ти Джея расположились три конвоира. Сам он был постоянно прикован цепью с наручником на конце к специальному металлическому кронштейну, приваренному к стене возле его койки. Цепь не позволяла арестанту отойти больше чем на полметра.

Ти Джей лежал поверх одеяла и, прикрыв глаза, прикидывался дремлющим. Он уже знал от адвоката Павлова, что произойдет обмен, однако в детали ни он, ни его адвокат посвящены не были.

— Этот обмен абсолютно незаконен, — жестко констатировал адвокат, — но не думаю, что вам есть смысл подавать протест.

Так оно и было. Пожалуй, Ти Джей был даже рад подобному повороту событий, хотя для него так и оставалось загадкой, кто же выбран на роль подходящего для данной сделки товара со стороны норвежцев. Сколько он ни ломал голову, а предположить, кто может составить ему партию в этой запутанной игре разведок, так и не сумел.

Павлов занял соседнюю каюту, но вынужден был делить ее с абсолютно бессловесным полковником из ведомства Заславского. Соломин к нему не подходил, не здоровался и не разговаривал — то ли потому, что счел отказ Артема сдать клиента свинством, то ли потому, что усмотрел предательство в том, что Артем вытащил свою девушку из застенков.

На 22 часа было назначено отплытие, а в 22.3 °Cоломин объявил совещание, на которое были обязаны явиться все, кроме арестованного Торна Джоханссона и дежурных конвоиров. Павлов участвовал в первой, открытой части.

— Итак, господа, я собрал вас, чтобы сообщить пренеприятное известие, — показал чувство юмора полковник.

Никто даже не улыбнулся.

— Нам предстоит совершить обмен одного тела на другое. Время в пути двое суток и еще чуть-чуть. Обмен произойдет в порту города Баренцбурга. Формально это российская территория.

— Да. Но только на норвежском острове, — уточнил Артем.

Кое-кто повернулся к адвокату; юридически уточнение было значимым, но Соломин сделал вид, что не слышал поправки.

— Консульские работники, представители флота и пограничной службы ожидают нас на месте. Они обеспечат проведение мероприятия. Наша задача — передать задержанного Джоханссона и принять на борт того, на кого произведем обмен.

— А кто же этот счастливчик? — вдруг влез в разговор капитан судна Виктор Бусурин, также приглашенный на совещание.

Полковник Соломин ожег его взглядом:

— Лишние вопросы прошу держать при себе! Не стану напоминать, что оторвали любопытной Варваре!

Капитан «Электрода» обиженно фыркнул в окладистую бороду и отвернулся к окошку. Его задача была вполне ясно сформулирована руководством: доставить до места назначения. И он даже пожалел, что пришел на это совещание с выпендривающимся мальчишкой-полковником.

— Дальнейшие инструкции в день прибытия. Перед заходом в гавань Баренцбурга совещание здесь же. Оповещение по громкой связи. Сейчас все гражданские свободны. Офицеров прошу остаться.

Люди потянулись к выходу, и пока из каюты выходили Павлов и Бусурин, Соломин даже отвернулся. Но как только дверь захлопнулась и можно было начинать вторую, закрытую часть, он продолжил:

— Парни, очень на вас надеюсь! Не подведите. Этот жук Джоханссон фрукт еще тот. Он мне двух оперов изуродовал при задержании. — Соломин посмотрел на начальника конвоя: — К вам отдельная просьба. Никаких поблажек. Наручников не снимать.

— Так ведь по инструкции не положено больше двух часов, — резонно возразил начальник конвоя, — руки затекут. Мне же потом и отвечать.

Соломин вздохнул.

— Я вас очень прошу. Поймите, он обманул все посты наблюдения, переоделся несколько раз. Один бился с восемью операми. Причем не очень хилыми, поверьте. Не дай бог нам его упустить!

— Ну, я не знаю, — развел руками офицер и хитро стрельнул глазами. — Можно, конечно, применить старый проверенный способ…

Соломин заинтересовался:

— Это как?

— Дать ему снотворного и отобрать все шмотки. Пусть себе дрыхнет голышом пару дней. По такому морозу никуда не сбежит.

Соломин на мгновение ушел в себя.

— Что ж, если вы берете на себя ответственность, то я сделаю вид, что ничего не знаю.

Он оглядел присутствующих офицеров. Похоже, это устраивало всех.

Опекун

Ти Джей очнулся среди ночи. Голова странно гудела, а глаза не хотели разлипаться. Он потянул руку. Цепь была отстегнута. Сел на кровати и снова повалился навзничь. Он не мог ориентироваться в ночном мраке.

«Что же это такое?!»

Он попытался восстановить события предыдущего дня и постепенно начал соображать, что предыдущего дня просто не было.

«Сколько же я спал?»

Он помнил посадку на корабль. Затем он поужинал, принял душ, сходил в туалет и лег спать. Но это было явно не вчера, а скорее позавчера. Он принялся медленно, глубоко и ровно, строго по системе йогов дышать, восстанавливая силы и сознание, но лишь спустя три или четыре минуты сумел чуть-чуть прийти в себя.

Ти Джей откинул одеяло и встал. Теперь ко всем прочим напастям прибавилась еще одна. Он был абсолютно голым. Ти Джей огляделся, но одежды рядом не наблюдалось. Он обшарил руками постель, пол возле койки. Пусто. Тогда Томми завернулся в простыню и двинулся к двери. Двое конвойных мерно похрапывали. Они, похоже, были уверены, что пленник будет спать еще как минимум до утра.

«Мелатонин, скорее всего, это простой мелатонин…» — подумал Ти Джей; будь лекарство посложнее, его организм вряд ли с ним справился бы вот так, вопреки расчетному графику конвоиров.

«Но зачем?»

Ответ был один: его держат за дурака. Ибо если бы его и впрямь везли менять, то зачем такие крайние меры?

«А на самом деле куда? На Соловки?»

Ти Джей многое читал об этих ужасных русских островах, куда убирают всех, кого нельзя осудить по закону, но вот попадать в каменный мешок на всю оставшуюся жизнь Ти Джей не желал. Он снял контрольную защелку, дважды повернул верхний замок и трижды специально установленный дополнительный запор. Толкнул дверь и очутился в узком коридоре нижней палубы. Тут и раздался рев сирены.

«Сигнализация…»

Ти Джей рванулся вперед и, шлепая босыми ступнями по ледяному металлу переходов, проскочил на палубу, вывалился наружу и замер. Простыня развевалась как парус, голые ноги мигом примерзли к стали под ними, а в лицо ударил соленый морозный ветер.

«И что теперь?»

Позади, на нижней палубе, засуетились. Захлопали двери, закричали люди, и Ти Джей, не останавливаясь и не задумываясь, рванулся к фальшборту, приготовился перемахнуть через него, и в этот момент сзади послышался окрик:

— Torn! Icke gør det!!!

Ти Джей резко развернулся. Это был адвокат Павлов. Томми напрягся, поднял лежащий возле борта черенок не то лопаты, не то швабры. Еще несколько секунд, и снизу подбегут чекисты. Нужно было принимать решение. Павлов стоял спокойно, сложив руки. Он даже не пытался останавливать своего подзащитного. Если бы он попытался схватить Томми, тот не раздумывая, во-первых, ударил бы, а во-вторых, прыгнул. Но адвокат просто стоял в свете тусклого палубного фонаря и просто смотрел чуть в сторону от Хоупа — за борт, где с шумом пенилось холодное море. Он и говорил не то сам с собой, не то с этим шумным темным морем:

— Какой смысл погибать за несколько часов до освобождения? Это глупо!

— Освобождение? Какое освобождение! Чушь! Ложь!! Я не верю вашим друзьям! Никто меня не освободит.

— Если вы прыгнете, вас неизбежно ждет смерть. Вода плюс 3 градуса. Даже тренированный человек выдержит пять-семь минут. Затем неизбежная смерть.

— Какая разница?! Меня и так везут на смерть.

— Никто не хочет вашей смерти. Наоборот, вас берегут. Вы что, не видите?

— Ха-ха! Берегут?! А зачем же было поить меня снотворным? А?! Ответьте.

— Вот он! — заорали со всех сторон, и Томми угрожающе выставил вперед свое деревянное оружие.

— Не надо! — призывая погоню не наседать, поднял руку адвокат. — Не торопитесь!

Он посмотрел в глаза Ти Джею.

— Торн, послушайте! Я даю вам честное слово, что сегодня до конца дня вы будете свободны. Не спрашивайте как. Просто поверьте! Ну же, скорее!

— Это нереально! Меня никто не освободит! Я же не пошел на сотрудничество!

— Этого и не требуется. Вас будут обменивать.

— Обменивать?! На кого? Им не на кого меня менять! Чушь! Блеф! Обман!

— Вас меняют. Это точно! — Павлов сделал шаг ближе, посмотрел в бешеные глаза Хоупа и добавил: — Это так же верно, как и то, что вы Томас Джонатан Хоуп, двоюродный правнук Сиднея Рейли. Не повторяйте ошибок вашего предка!

Ти Джей отшатнулся и выронил палку:

— Как? Откуда? Кто вам сказал? — Он был ошеломлен.

Павлов подошел еще ближе и потянул его за кончик простыни:

— Идемте! Скажите, что просто заблудились. Не могли прийти в себя. Какое-то странное состояние. Идемте же.

Адвокат настойчиво потянул его обратно в душный коридор нижней палубы. По железной лестнице уже стучали каблуки горе-конвоиров, а Томми вдруг обмяк и закатил глаза. В мгновение он превратился в некое подобие лунатика, возвращающегося после ночного похода в кровать. На дрожащих ногах, неуверенными шажками, схватившись за Павлова одной рукой и придерживая сползающую простыню другой, он зашлепал вместе со своим адвокатом навстречу преследователям. Казалось, что заботливый опекун ведет с прогулки невменяемого подопечного.

Шпицберген

Корабль готовился к заходу в бухту Баренцбурга, последнего русского оплота на Шпицбергене. Капитан Бусурин курил трубку и отдавал короткие приказы. В это же время в его каюте кое-кто продолжал выяснять отношения:

— Вы не имели права опаивать его этим дурманом! Я вынужден буду подать жалобу на неправомерные действия в отношении моего подзащитного.

Павлов изо всех сил старался говорить не эмоционально, но это не получалось: слишком уж многое связывало его с новым оппонентом.

— Подавай! Бумага все стерпит.

— Юрий Максимович, я вас предупреждаю официально как руководителя оперативно-следственной бригады, — Артем говорил негромко, но очень четко и резко.

Сидящий за столом без галстука, с засученными рукавами, в несвежей рубашке и мятых брюках Соломин равнодушным пустым взглядом гипнотизировал треснувший плафон на потолке капитанской каюты, которую он занял по праву руководителя экспедиции. Весь его вид говорил, насколько его не трогают слова бывшего товарища, который теперь явно ищет удобного случая подставить ему подножку и вконец испортить и так не заладившееся с самого начала дело. Соломин нарочито громко и протяжно зевнул, потянулся и ответил в пустоту:

— Что воля, что неволя. Все равно.

— Юра, что с тобой? — подался в его сторону Артем, и Соломин моментально среагировал и отодвинулся вместе со стулом подальше.

Артем покачал головой и отступил к двери:

— Знаешь, Юра, а ведь совсем скоро все это закончится. Не будет ни Торна, ни дела, ни следствия. Как дальше-то жить будем, Соломин? А? Подумай…

Соломин сдвинул брови.

— Сам подумай, Павлов! Тебя это также касается.

Дверь глухо скрипнула и с чмоканьем захлопнулась, разделив бывших сокурсников и друзей.

Несогласен

Полярная ночь не позволяла разглядеть всех стоящих на причале. Два микроавтобуса с норвежскими сине-красными крестами на борту, три внедорожника, человек пять-шесть возле них. Чуть в стороне еще группа. Два внедорожника и две легковые машины с российским триколором на капоте. Трое мужчин: штатский, полковник-пограничник и адмирал в черной шинели и фуражке. Для обмена всё и все были готовы.

«Электрод» уже час как закончил швартовку и вывесил флажки приветствия. Трап со стороны корабля охранял матрос в коротком бушлате. Снаружи, на причале, два человека в военной форме: российский морской пограничник и норвежский пограничный инспектор. На палубе никто больше не появлялся.

В 15.00 местного грумантовского времени на палубе появились девять человек. Торн Джоханссон, он же Томми Хоуп, в окружении четырех офицеров федеральной службы охраны. Перед ним шел Соломин и полковник «х-совец». Замыкали процессию еще один «х-совец» и адвокат Павлов. И уже на берегу к ним присоединились российский консул, адмирал и пограничник.

Со стороны порта выдвинулась точно такая же колонна. Видимо, число людей с обеих сторон было оговорено. И лишь тогда Павлов наконец-то увидел человека, которого вели в кольце четверо норвежских полицейских. Это был преподаватель спецдисциплины «Семь А», кавалер ордена Красной Звезды, заслуженный работник органов безопасности, заместитель руководителя госбезопасности страны, коллекционер жаб, жизнелюб и балагур генерал-майор Глеб Арсентьевич Белугин.

Павлов затряс головой. До этого момента ему никто не сообщал, как произойдет обмен и кто стал «товаром» с норвежской стороны. Он и не проявлял излишнего любопытства; в таких щекотливых вопросах, как разведка и контрразведка, не доверяют любопытным, а лучшим качеством считается немногословность.

Глеб Арсентьевич шел, опустив голову, уткнувшись лицом в меховой воротник рыжей дубленки. Он был без наручников. Томми, увидев это, тут же остановился и красноречиво кивнул на свои кандалы. Старший офицер беспрекословно снял их. Паритет есть паритет. Перед трапом процессии остановились. Вперед вышли два консула. Они встретились на середине трапа и обменялись короткими приветствиями.

Отдельные слова доносились до Павлова. Он единственный из русской делегации мог понять, о чем идет речь. Дипломаты договорились, что на трап пойдут по трое. С русской стороны — Торн Джоханссон, консул и офицер охраны, с норвежской — генерал Белугин, консул и такой же офицер охраны.

Однако Торн, услыхавший предложение, замотал головой и повернулся к адвокату:

— Скажите, что я против!

И тогда уже отреагировал Соломин.

— Что ему еще надо? — раздраженно рыкнул он. — Какого хрена?!

— Он не согласен, — объяснил ситуацию адвокат, — он хочет идти с тобой и мной.

Соломин презрительно скривился.

— Ага! Сейчас! Может, маму его привезти? Перебьется! Скажи, пойдет как сказали. Дел-то осталось на пять минут!

Павлов перевел, и Томми вновь закачал головой и остановился:

— Нет. Я не пойду. Или с вами, или я отказываюсь. Мое мнение тоже имеет значение.

Адвокат глянул на Соломина, но тот уже принял решение, вплотную придвинулся к Ти Джею и, глядя ему в глаза, стиснув зубы, процедил:

— Ты будешь делать, как я сказал! Понял?! Только дернись — обмен закончится. Я тебя в два счета отправлю снова в Лефортово! Будешь гнить до победы мировой революции.

Кавалер

Артем смотрел на этот поединок со стороны, и у него было такое чувство, что на самом деле и тот, и другой не вполне искренни и честны.

— Короче, — Соломин выразительно постучал по стеклу наручных часов, — у тебя одна минута! Время пошло. Адвокат, переведите вашему подзащитному мои слова. Короче, или ты идешь со мной и консулом, или…

Артем вздохнул. Он всем нутром чувствовал, что Соломин просто мстит «норвежцу», мстит за все: за свой лондонский провал, за свое развалившееся «шпионское дело» и даже за то, что он до сих пор одинок.

— Не надо ваше «или», полковник, — с прочувствованным презрением ответил Ти Джей, уставившись в помятое лицо офицера, — вы здесь уже никто!

Брови Соломина поползли вверх:

— Вот же пид…

— Слушай, Юра, — встрял Артем, — хватит истерить. Здесь не Лефортово.

Он повернулся к «норвежцу» и обратился к нему по настоящему имени — второй раз:

— Чего вы добиваетесь, мистер Хоуп?

— Как вы узнали обо мне все, что рассказали мне вчера?

Стоящий рядом Соломин яростно и презрительно фыркнул.

— Да у тебя акцент — норвежцу в страшном сне не приснится!

— Это так, — подтвердил Артем, — я предположил, что вы либо ирландец, либо шотландец. Но шотландцы, говорящие на скандинавских языках, всегда смягчают «р» и грассируют. Также они в сочетании гласных с «с» «шипят» и «свистят», в то время как коренные норвежцы так произносят лишь сочетание «рс». В общем, вы ирландец.

— А все остальное?

Артем усмехнулся. Мистера Хоупа определенно интересовало, как он узнал о Сиднее Рейли. В обеих делегациях тем временем напряженно переговаривались, но никто не приближался.

— По вашей страсти к переодеванию, — тихо начал объяснять Артем, — а также побегам, обману наружного наблюдения и самоконтролю я сделал вывод, что вы не просто рядовой работник, а скорее всего, потомственный разведчик. Корона многие столетия пестует таких одаренных, как вы, людей. У вас есть династии хулиганов, которые в пятнадцати поколениях прославились как убийцы, воры и бандиты. А есть, например, династии МакФлеймов.

Хоуп вздрогнул и опустил глаза, а Артем немного подождал и продолжил:

— Я сперва сомневался. Но когда получил из Британии от жены списки награжденных за последние пять лет Высшим Орденом Империи и нашел ваше имя, понял, что был прав. Эти списки абсолютно открытые, — добавил он в сторону Соломина.

Железный Юрик был явно ошеломлен и молчал.

— Как видите, найти вас не составило большого труда. — Артем широко улыбнулся. — А что Сидней Рейли принадлежал к вашему роду, я знал с детства, но об этом я вам уже не скажу! Я ответил на ваши вопросы? Ответил!

Павлов махнул рукой в сторону сопровождавших:

— Господин консул, я вижу, инцидент исчерпан, вы можете продолжать.

Загадка

Русский адвокат развернулся и двинулся на корабль, и Ти Джей тяжело вздохнул. Он никак не мог оправиться и думал только об одном: почему адвокат не рассказал обо всем своим согражданам? Так наверняка поступил бы любой британский адвокат. Интересы империи и короны выше законов и профессиональной тайны. А владей Соломин этой информацией в первый же день, игра Томми Хоупа была бы кончена, и жуткий сон с приговором стал бы кошмарной явью.

«Поистине никогда не понять этой загадочной русской души».

Томми двинулся за консулом, который уже возглавил процессию. Соломин шел сзади, о чем-то глубоко задумавшись, и не смотрел в его сторону, а между тем Томми был последним шансом бывшего советника по культуре узнать о себе кое-что важное.

«Сказать или не сказать?»

Он держал судьбу Соломина, что называется, между пальцев.

Каток

Ти Джей прекрасно помнил тот зимний день, когда в центре Лондона впервые открылся «Русский каток». Русские давно покушались сотворить в Лондоне что-нибудь из ряда вон выходящее, нечто такое, что может объясняться лишь загадочной русской душой, да и то после того, как вы примете смертельную для каждого европейца дозу в полкило водки.

Что ж, к тому шло давно. Сначала заполонившие столицу туманного Альбиона славяне обживались и присматривались, потом стали в умопомрачительных объемах скупать недвижимость в лучших районах и пригородах. Ну, а затем переключились на организацию досуга для себя и оставшихся на далекой родине собратьев. И если первые годы они ограничивались незатейливыми конференциями с громкими названиями «форум», кои так любят новоиспеченные российские бизнесмены, то в последнее время организаторы из числа русско-лондонских долгожителей замахнулись на святое для каждого англосакса: Трафальгар, Соммерсет и даже Альберт-холл. Именно в этих исторических, овеянных славой предков местах они стали устраивать свои бесконечные «Русские вечера», «Посиделки», «Сказки», «Зимы» и прочую лубочную лабуду. Как ни странно, до предела циничные эмигранты, ограбившие свою страну кто как мог, были до смешного сентиментальны. Они до неприличия легко соглашались выкладывать за ностальгический ужин с блинами и иранской икрой под польскую водку по полторы тысячи фунтов! И все это дабы челябинский предприниматель мог напиться, где-нибудь в Британском музее поплакаться о печальной судьбе вечного изгнанника и уснуть в обнимку с доисторическим ящером.

В тот раз русские каким-то образом уболтали мэра и залили каток прямо на Трафальгаре. Ти Джей и его родичи осуждали подобное обращение с памятником истории и культуры, но все-таки пришли полюбопытствовать. Открывали это ледовое безобразие мэр Лондона и мэр Москвы, который почему-то называл себя «городом-побратимом». Вместе с ними выстроились мидовские и посольские работники двух государств. Ну, а первым на лед вышел отлично тренированный советник по культуре, присланный недавно из Скандинавии, Юрий Соломин.

Томми знал его в лицо, так как его фото и подробное досье появилось в отделе сразу же после въезда в королевство. Соломина вполне обоснованно подозревали в шпионаже. Стремительно рассекая новенький лед, советник-разведчик улыбался и заигрывал с толпящимися за бортами и не решившимися выйти в круг яркими девицами, скорее всего испанками или португалками:

— Эй, чакитас! Бенга, бенга пор аки! Бамос хугар кон миго!

Он строил рожи и подмигивал смуглянкам, и те, глядя на стройного фигуриста, прыскали в ладошки и горячо перешептывались. Ти Джей в какой-то момент чуть ли не заревновал этого русского шпиона.

В следующий раз они встретились уже не на скользкой почве, а в холле Конференц-центра имени Елизаветы Второй, где Соломин открывал выставку в честь 100-летия российского информагентства. Томми даже не поверил своим глазам, увидав это число. Он, в общем, был уверен, что русские не могут нести культуру — в силу того, что пьют водку, парятся в бане и танцуют с медведями, а когда не с медведями, то вприсядку. По этим причинам создать что-либо значимое они не способны.

Посетив некоторые культурные мероприятия, регулярно устраиваемые русскими, Томми крепко призадумался. Он чувствовал, что недостаточно осведомлен об этой стране и нравах людей, ее населяющих. Пришлось сесть за книги.

В третий, и последний, раз Томми увидел Соломина на очередной культурной акции с показом слайдов. Благодаря врожденному тончайшему слуху и остроте зрения, которыми славился весь знатный род МакФлеймов, Томми мгновенно приметил, что отношения Соломина и его помощницы-блондинки далеки от деловых. Ровно в этот миг и родилось понимание, на чем стоит подловить неуловимого советника по культуре.

Ти Джей глянул в сторону сурового Соломина. Бедолага до сих пор не знал, кому и чем обязан.

Признание

Полярная ночь, разрезанная тусклыми портовыми огнями, брала верх над недолгим призрачным сумраком. Консулы встретились и обменялись рукопожатиями. Передали друг другу документы. Томми Хоуп узнал свой синий норвежский паспорт, который не видел со дня ареста. Русский консул принял зеленый служебный паспорт генерала.

«Надо же, не побоялся выехать по своим документам, — удивился Соломин, — или слишком торопился…»

Консулы посторонились. Томми и Белугин разошлись, не глядя друг на друга. Соломин положил руку на локоть генерала, и тот кивнул:

— Ну, здравствуй, Юра. Не думал, что так встретимся.

Голос прозвучал грустно, Белугин вздохнул и опустил голову. Соломин молчал. Ему было неприятно говорить с предателем, который так долго водил его за нос. Разочарования так долго преследовали Юрия, что стали его фобией. И сейчас у него впервые появлялся шанс прекратить эту черную, длящуюся еще с выдворения из Лондона полосу.

«А что, вполне возможно, — подумал Соломин, — генерал-предатель в руках госбезопасности. Разве это не победа?»

Да, положа руку на сердце с этим «норвежцем» вышел сплошной, беспрерывный прокол. Но подробности биографии обмененного шпиона знает лишь сам «турист» да Павлов, а Павлов будет молчать.

«Или не будет?»

Соломин вздохнул и признал, что Тема всегда поступал правильно. От этого стало стыдно.

— Эй! Полковник Соломин!

Юрий Максимович вздрогнул и, не выпуская Белугина, повернул голову. Его окликнул уже почти спустившийся с трапа Томас Джонатан Хоуп. Его фигура уже расплывалась в ночном тумане, разглядеть лицо было почти невозможно, однако голос прозвучал громко и резко.

— Да-да, я к вам обращаюсь!

Полковник насторожился.

— Что вам нужно?

— Я хотел бы передать привет вашей подруге!

— Что?!

Внутри у Юры образовался айсберг, который стремительно рос вверх и пытался разорвать его голову и мозг пополам.

— Да-да, Полине вашей передайте привет! И скажите ей от меня, что ничего личного!

Британец повернулся и побежал к открытым дверям тонированного автомобиля. Ему навстречу уже тянул руки первый заместитель шефа восточного отдела, прятавшийся все время в тонированном авто.

— Не может быть… — выдохнул Соломин и сам же понимал: может.

Глаза! Эти глаза! Он их видел все время, пока был в последней командировке: в толпе, на выставке, на приеме в посольстве и даже в аэропорту на вылете. Он все время был рядом.

«Ничего личного… — вдруг всплыли два последних слова, — ничего личного…»

— Что?!

Это означало одно: во всем происшедшем с Полиной только что обменянный враг видел исполнение своего служебного долга.

— Так вот кто меня подставил…

Трап убрали, и корабль дал предупреждающий гудок.

Возвращение

На Юру было жалко смотреть. Бравый Железный Юрик явно нуждался в серьезной профилактике. Прежде блестевшие стальным светом глаза теперь потускнели и порой пускались в блуждающий перепляс. Правый уголок четко очерченного рта непрерывно подергивался, и в ответ ему левый глаз загадочно подмигивал. Павлов искренне жалел товарища. Он готов был к долгому и, возможно, нелицеприятному разговору, но вовсе не собирался начинать его первым. Соломин должен был осознать наконец, кто ему действительно друг, а кто просто попутчик.

Пока никаких шагов навстречу неизбежному объяснению полковник не предпринимал. Напротив, с появлением на корабле закованного в наручники генерала Белугина к нервным тикам добавилось конвульсивное сжатие кулаков, а заодно и всех попадающих в его руки предметов. Увидев Белугина, Соломин с такой силой схватился за поручень трапа, что погнул стальной кронштейн, крепивший канатный фальшборт. Капитан покачал головой и украдкой покрутил у виска указательным пальцем, свободным от его любимой трубки-люльки. Затем отвернулся от совершенно не интересовавшей его картины обмена и засопел табачным дымом.

Плененный и выданный отечественным силам правопорядка генерал вовсе не выглядел несчастным. Скорее он был усталым. Вечно живые хитрые глаза перестали ощупывать все видимое пространство и равнодушно оглядывали тюремщиков. Как-то он ненадолго остановил взгляд на Павлове, а вот Соломин избегал встречаться взглядом с Глебом Арсентьевичем, и тот заметно погрустнел. Конвойный слегка подтолкнул его вперед:

— Проходите прямо и вниз по трапу.

— Хорошо. Прохожу.

Процессия скрылась в коридоре нижней палубы. Очевидно, для задержанного генерала подготовили ту же каюту, что занимал пару часов назад Томми Хоуп. Послышалось хлопанье дверей. Капитан настойчиво кашлянул. Соломин махнул рукой:

— Командуйте, капитан. Отходим.

— Добро. По местам стоять! Убрать швартовы! Приготовиться к отплытию!

Матросы быстро и слаженно исполняли команды. На берегу возле швартовной тумбы, называемой кнехтом, одиноко стоял норвежский пограничник. Чуть дальше в тусклом свете фонарей угадывался силуэт еще не отъехавшего автомобиля консула и пограничного начальства. Машины норвежцев, забравших Ти Джея, уже уехали. «Электрод» дернулся, и Павлов крепко схватился за крашеные холодные перила. Ему не хотелось уходить в мрачное чрево корабля.

А невдалеке точно так же стоял вцепившийся в поручень Соломин. Единственный человек, поддержавший его в борьбе с расхищением государственных секретов, содействовавший возбуждению и расследованию уголовного дела, прикрывший его от гнева МИДа, бывший преподаватель, наставник и прямой начальник Белугин оказался… как бы это помягче выразиться, не тем, за кого себя выдавал. И вопрос, почему опытный разведчик Юра Соломин не разглядел в нем предателя и врага, оставался без ответа.

«И как жить дальше?»

Он стоял и смотрел в пенящуюся черную воду — мрачная холодная бездна завораживала. Ему даже показалось, что кто-то глубоко-глубоко на дне этого холодного моря отчетливо произносит его имя: «Ю-ю-у-у-ур-р-ра-а-а-а-а-а!» Он вздрогнул и отшатнулся от фальшборта. Воздух вновь совершенно отчетливо разрезал зов:

— Уу-у-у-ур-р-р-ра-а-а-аа! — хрипящий гудок «Электрода» салютовал гостеприимному порту Баренцбурга. В ответ дежурный прожектор дважды мигнул зеленым огнем. На палубе никого не было. Юра поежился и двинулся вниз, даже не заметив оставшегося сидеть на скамеечке возле капитанского мостика Артема.

Авантюрист

После коротких приветствий и дежурных вопросов-ответов Томми похлопал по плечу сидящего впереди шефа:

— Мистер Строу, неужели мы дадим этим русским беспрепятственно вывезти нашего лучшего агента?

Джон Строу развернулся к Хоупу:

— Узнаю тебя, Ти Джей! Ты все такой же неугомонный. Но сегодня придется смириться. Мы слишком дорого заплатили за твою свободу. Норвежцы никак не соглашались передать русским этого беглого генерала. Они, видишь ли, пекутся о своем нейтралитете! FVcking cod-eaters!

— Это точно! Только стоило бы им напомнить про их нейтралитет к немцам. Когда наши отцы и деды гибли под бомбами, эти говнюки ловили свою треску.

— Ты прав, Ти Джей. Но сейчас мы у них в гостях.

— А мне насрать! Давай, Джон, надавим на них.

— Слушай, я не хочу неприятностей… хотя… — Глаза седовласого сухопарого джентльмена в классическом тренче блеснули недобрым блеском: — Эй, водитель, поворачивай к коменданту порта. Быстро!

— Есть, сэр!

— О, йес!!! Вот это по-нашему, Джон! — развеселился Ти Джей. — Зададим перца этим русским медведям!

Автомобиль остановился. Хоуп и Строу, обгоняя друг друга, ворвались в конторку. Перепуганный комендант только что налил чашку кофе и думал о рождественских подарках. Он растерянно поглядел на мужчин:

— Простите. Чем могу помочь?

— Срочно задержите русское судно «Электрод»! Это дело государственной важности, — громко и внятно произнес Томми, который говорил по-норвежски гораздо лучше своего старшего товарища.

Комендант суетливо стал листать дежурный журнал в поисках названного плавсредства. Наконец ткнул пальцем:

— А, вот же он. Так, он десять минут назад отшвартовался, и лоцман выводит его из бухты.

— Немедленно дайте команду лоцману остановить корабль и высылайте береговую охрану. Быстрее, — напирал Ти Джей.

Комендант поправил китель и спокойно задал давно назревший вопрос:

— Простите, а кто вы, собственно говоря, такие? И почему я должен задерживать иностранный корабль? И почему вы мне указываете?

Говоривший по спутниковому телефону Джон Строу жестом привлек к себе внимание норвежского бюрократа:

— У меня на проводе начальник портового управления министерства. Поговорите, — он протянул трубку опешившему коменданту.

Тот встал и бережно приложился к начальственному гласу:

— Комендант порта Мортинссен, слушаю вас, герр директор. Так, понял. Есть! — Он передал трубку Строу и тут же скомандовал в рацию: — Всем кораблям берегового контроля, приказываю немедленно остановить и доставить в порт для контроля судно «Электрод». Повторяю! Задержать и доставить в порт судно «Электрод».

В ответ понеслись доклады с четырех дежурных катеров, и наконец последний, пятый, отозвался:

— Есть. «Электрод» справа по курсу. Готов к задержанию.

Измена

Соломин, не снимая пальто, вошел в арестантскую каюту, и Белугин поднял глаза.

— Оставьте нас наедине!

Два конвойных офицера переглянулись и неторопливо вышли в коридор. Полковник закрыл дверь и присел возле окна. Теперь уже он не сводил глаз с бывшего начальника:

— Зачем?

Белугин горестно усмехнулся.

— Юра, я хорошо представляю, что тебе мог наговорить Заславский! Но прежде чем делать выводы, прими во внимание, что он мой личный враг! И у нас с ним о-очень давние счеты…

При упоминании начальника управления «X» Соломин кашлянул и невольно глянул в потолок. Подчиненные Заславского наверняка контролировали каюту и прослушивали их разговор. Но, если честно, Юра пока не мог понять, почему он вообще слушает арестанта, которого про себя давно уже окрестил иудой.

— И что это за счеты?

Белугин потемнел лицом.

— Заславский когда-то ухаживал за моей женой Алей.

Соломин опешил и, чуть отклонившись назад, уставился на Глеба Арсентьевича, а тот уже с придыханием и видимым волнением быстро заговорил:

— Юра, ты же знаешь мою трагедию?

Соломин, словно завороженный, кивнул. В «конторе» практически все знали, что жена Белугина лет десять назад попала в сложную автокатастрофу. За рулем сидел сам Глеб Арсентьевич, но, по заключению дорожной полиции округа Кливленд, штат Огайо, где произошла авария, виноват был уснувший за рулем водитель огромного грузовика, который переехал «Форд» Белугина.

Американские врачи усиленно боролись за жизнь жены русского дипломата, но так и не смогли спасти ее. Сам же Белугин вместе с гробом супруги вернулся в Москву, после чего и остался в стране — вплоть до недавнего побега.

— Да-да, Юра, — Белугин откинулся на стенку каюты, — моя Алевтина, царствие ей небесное, была объектом обожания Заславского. Она ему отказала. И он ненавидел меня за это.

— Но ведь прошло десять лет! — Юра пытался сложить вместе все эти факты. Пока все совпадало.

Белугин сглотнул.

— И тем не менее Заславский так и не женился.

Соломин замер: этот факт отрицать было невозможно.

— Эх, Юра, молод ты еще, — вздохнул заместитель Председателя «конторы», — вот скажи, он тебе показал хоть один документ, подтверждающий, что я враг? Ну?

Соломин открыл рот и… начал защищаться:

— Глеб Арсентьевич, вы меня не допрашивайте…

Но, сколько он ни силился, а вспомнить, что в действительности предъявил ему лысый контрразведчик, не выходило. Ну, «Царевна-лягушка» хохломская. Но и ту Соломин ему отыскал, да и не факт, что она попала в руки Белугина от Хоупа.

«Если она вообще была в природе…» — Соломину пришла мысль, что на стол Белугину такую «Царевну-лягушку» мог поставить сам Заславский.

Видящий, что полковнику нечего сказать, генерал рассмеялся.

— Узнаю почерк моего кровного друга Заславского. Он потому и возглавляет «Иксов», что умеет внушить любую истину. Даже если это не истина, а паранойя!

Генерал придвинулся чуть ближе, и Юрий Максимович не отстранился, а стукнул крепкой рукой по столу.

— Дежурный!

В дверях тут же возник один из конвоиров; за спиной маячил второй.

— Выведите нас на верхнюю палубу. Здесь слишком душно.

Офицеры нерешительно переглянулись. Соломин, конечно же, был старшим группы, но они подчинялись также руководителю управления «X». Юрий Максимович, видя замешательство, сделал шаг к выходу:

— Парни, не заставляйте меня по каждому вопросу тревожить Заславского. Может, теперь и на толчок без его ведома сесть нельзя? Вопросы есть?

— Нет, товарищ полковник. Только мы с вами тоже прогуляемся. Освободить задержанного даже генерал Заславский не может. Так что мы обязаны быть рядом.

— О! Це дило! — уже добродушно отозвался Соломин.

Он вышел в коридор и уже оттуда наблюдал, как тщательно готовят Белугина: набросили его дубленку, а когда он решительно отказался вставлять руки в рукава, мол, «ненадолго идем, не замерзну!», некоторое время совещались, допустимо ли это. И только затем все трое — с Белугиным посредине — вышли на палубу. Здесь вовсю гулял ветер. И самой удобной конвою показалась скамейка возле капитанской рубки.

Соломин присел и указал генералу:

— Присаживайтесь, Глеб Арсентьевич. Минут пятнадцать у нас есть. Пока не замерзнем.

— Чего уж там «присаживайтесь»! Уже сижу, Юра, голубчик, — невесело пошутил генерал.

Глаза его вновь ожили, и он, покосившись на вставших напротив офицеров охраны, перешел на доверительный полушепот:

— А теперь думай! Когда активизировался Заславский?

Соломин опешил; с этой позиции он проблему не рассматривал. А Белугин, похоже, давно знал ответ:

— Как только я санкционировал тебе расследование этого дела по секретам из Института кибернетической физики.

Соломин замер; так оно и было.

— А теперь глянь с другой стороны, — горячо шептал Белугин, — я что, похож на болвана, который сам себе подписывает приговор?! Зачем, по-твоему, я разрешил тебе вести это дело, если знал, что ты выйдешь на меня? Я что — ненормальный? Самоубийца?

Соломин не мог ответить.

— А почему вы тогда бежали? — перешел наконец он в контратаку.

Генерал хохотнул — так горько, что даже весело.

— Кто бежал? Я?! Юра, я не бежал!

— Как же? — Полковник растерялся окончательно.

— А вот так. Кто тебе сказал, что я бежал?

Белугин взмахнул руками в наручниках, и конвойные напряглись, но, видя, что это лишь жест отчаяния в разговоре двух бывших коллег, равнодушно повернулись вполоборота к собеседникам. Конвойным было тоскливо, холодно и скучно, а события обещал только огонек, что по мере приближения принимал очертания быстроходного катера норвежской береговой охраны.

— Я официально в отпуске с понедельника. Рапорт подан. Выехал по своему паспорту. На своей же машине. Ни от кого не скрывался. Ничего незаконного при себе не имел…

Соломин смотрел на идущий к ним катер. На его носу отчетливо виднелись люди в форме. Но вот ответить — хоть что-нибудь — Белугину он не мог.

— Месть это, Юрочка, — подытожил генерал, — банальная, тупая месть. Если не хуже…

Соломин молчал; пока все сказанное казалось сущей правдой. И таможенная, и пограничная служба проверили выезжавшего на собственном автомобиле генерала по полной программе — так, словно демонстрировали рвение. А младший смены сказал, что Белугин настаивал еще и на личном досмотре. Даже если генерал просто обеспечивал себе алиби, оно у него теперь было — исчерпывающее.

— Я тебе больше скажу, Юра, — прикусил губу генерал, — все, что сегодня происходит с нашей «конторой», — это повторение тридцать седьмого года.

— Ну, это вы лишку хватили, — впервые не согласился Соломин.

— Да-да, товарищ полковник! — закивал Белугин. — Поверь мне, я-то знаю чуть больше, чем ты! Лучшие кадры уничтожаются. Посмотри, скольких мы потеряли. За последний год, если ты не заметил, сменились все заместители начальников главков.

Белугин сделал многозначительную паузу.

— Ты же понимаешь, кто реально работал. Вовсе не начальники. А их замы. Вот кто были рабочими лошадками. Убери зама, и завалишь всю работу!

Соломин опустил голову. Уж это он знал.

— Да, всаднички остались досиживать в теплых креслах, — продолжил Белугин, — но толку-то? «Контору» уничтожают, Юра. Целенаправленно и цинично.

— Вы уже это говорили, — вздохнул Юра и потер воспалившиеся от бессонницы и нервного напряжения глаза. — И все же, Глеб Арсентьевич… Допустим, я в чем-то с вами согласен. За те месяцы, что я провел на Лубянке после возвращения, я тоже кое-что видел. Я не слепой. Но то, что вы говорите, — чистый бред!

Белугин быстро глянул на приближающегося норвежца, тоже опустил голову и тяжело вздохнул.

— Нет, Юра. Не бред. Бред — это то, что происходит с «конторой» сегодня. Бред — это то, что таким, как Заславский и, прости уж меня, как ты, Юра, вообще-то доверяют!

Соломин возмущенно пыхнул.

— Стоп! Глеб Арсентьевич, вам не кажется, что вы увлеклись?! Я-то здесь при чем?

Белугин скорбно поджал губы.

— Скажи, Юра, а ты никогда не думал, почему ты продвигаешься по службе?

Соломин опешил.

— Как это почему? Да я своей кровью…

Белугин упреждающе поднял руку.

— Да, Юра, все твои награды заработаны честно, но ты ведь не семи пядей во лбу. Юра, уж признай. В «Вышке» тебя лишь товарищи вытаскивали — за героический характер, а все остальное, включая собственную жизнь, ты провалил.

Соломин почувствовал, как в лицо бросилась кровь, но он не знал, что сказать.

— И я не говорю о «шпионском деле», — укоризненно усмехнулся генерал, — ты его даже начать не успел, так что там и обсуждать нечего. Ты умудрился провалить даже ту квартиру, в которой встречался с женщиной!

Соломин закипел:

— Я что-то не пойму, Глеб Арсентьевич, к чему вы это…

— А это я к тому, что тебя все равно двигают вверх: с каждым твоим провалом все выше и выше! Ты никогда не думал, а зачем?

Соломин на мгновение смутился и тут же возмущенно фыркнул:

— Ну и зачем, по-вашему?

— А затем, что ты для них — «теленок». Да-да, как у бывалых колымских зэков: если идут в побег, то берут с собой молодого — как ходячую «консерву».

Соломин обмер:

— Что?!

— Ты «теленок», Юра, — зло рассмеялся генерал, — тебя растят лишь для того, чтобы лет через пять с пользой израсходовать. Будь ты поумнее, ты бы и сам дошел до этой мысли. Но это Павлов на три хода влево и на три хода вправо считает, а тебе думать не надо, ты — герой. Тебя «авторитеты» и так, типа, «уважают».

Соломин открыл рот, да так и замер.

И ровно в этот миг из мрачной ночной мглы раздался резкий вой корабельной сирены, и усиленный мегафоном голос с акцентом прокричал по-русски:

— Внимание! Судно «Электрод», приказ — остановиться! «Электрод»! Стоп-машина! Стоп! Это приказ!

Офицеры охраны, переговариваясь, смотрели на приближающийся катер. Он был еще далеко и подходил чуть по касательной. Ему явно не хватало сил соперничать с мощным, специально усиленным «Электродом», чтобы обогнать русское судно и выйти наперерез.

Где-то внутри в капитанской рубке послышались короткие команды бородатого командира. Юрий Максимович привстал, на мгновение повернулся спиной к пленному генералу и в тот же миг получил сокрушительный удар в затылок.

«Побег?!»

Полковник рухнул на палубу, сверху на него полетела дубленка генерала, и когда Соломин в полуобморочном состоянии все-таки сумел подняться, то понял, что Белугин обвел вокруг пальца всех. Генерал не стал прыгать через ближайший борт, он побежал к противоположной стороне палубы. И пока конвойные глазели на чужой корабль, а Соломин вставал, отбрасывая дубленку, Белугин был уже за пределами русской территории — в море.

— Там… — прохрипел Соломин и, шатаясь, бросился вслед за генералом.

Ему мешало пальто, дыхание сбивалось, перед глазами плыли фиолетовые и оранжевые круги, но он успел увидеть, как Белугин перевалился через фальшборт и исчез.

— За ним… — прохрипел Соломин, — побег…

Затем вслед генералу метнулась еще одна фигура, но Юра не мог сказать, что это было: человек, клуб тумана или дыма, а может, призрак. Мозг отказывался управлять его членами, и только дух толкал его вперед, а через секунду он тоже летел в морскую пучину. Мгновенный полет, удар, и круги заплясали в сумасшедшем русалочьем хороводе. Юра улыбнулся и провалился в темноту.

Спасатель

В первый миг Артему показалось, что он попал в кипящую бездну. Он бешено работал ногами и руками. Только не останавливаться! Только не замирать. Двигаться! Двигаться! Иначе смерть через пять, максимум через десять минут — дольше в такой воде при плюс четырех никто не продержится. Хотя он когда-то читал о спецподготовке боевых пловцов. Их специально подолгу тренируют в очень холодной воде. Такой спецназовец может проторчать в ледяной воде почти сутки. Все эти мысли пронеслись вихрем в голове адвоката, пока он рывками пытался всплыть вопреки второму закону Ньютона, преодолевая силу тяжести пальто, костюма, обуви.

— Уф!..

Черная вода разомкнулась, и в лицо ударил обжигающий морозный ветер. На поверхности метрах в двух от себя он увидел голову Белугина. Раз-два-три, и Павлов схватил его за брючину в тот миг, когда беглец делал очередной гребок ногами, и резко потянул на себя.

От неожиданного рывка генерал погрузился под воду и закашлялся. Адвокат перехватил руку и теперь тащил Белугина вверх за шиворот. Глеб Арсентьевич не вырывался, а лишь кашлял и отплевывался. Пальцы не слушались Артема, но он отчаянно тянул повисшего как мешок генерала в сторону темного борта «Электрода». Сзади раздался еще один всплеск. Павлов не мог повернуться и лишь, стиснув стучащие зубы, остервенело работал свободной рукой и ногами. Белугин откашлялся и тяжко выдохнул:

— Пусти! Пусти!!!

— Нне-ет! — сквозь зубы процедил Артем.

— Пусти, говоррррю, — зубы генерала тоже выбивали барабанную дробь.

— М-мм-не-ет.

Павлов потянул обвисшего и дрожащего Глеба Арсентьевича на себя. Свободная рука шлепнула по какому-то предмету, всплывшему впереди по курсу. Он ухватил мокрую ткань, облепившую чье-то тело. Сделав мощный, насколько хватало сил, толчок сразу двумя ногами, Павлов свел теперь уже обе занятые руки вместе. В правой руке висел Белугин, а в левой — рукав пальто другого человека.

«Кто?»

Очередная волна, отразившись от борта начавшего разворот «Электрода», подбросила всех троих. В блеклом свете полумесяца, заглянувшего в рваное окошко мрачных северных туч, Артем увидел лицо Соломина. Юра неестественно запрокинул голову. Глаза его были полуоткрыты. На щеке виднелось темное пятно, словно прилип черный ком водорослей. Артем перехватил руку под подбородок полковника и подтянул на себя. Попытался сбросить водоросли, но не смог. Под пальцами была густая маслянистая масса.

«Бог мой!»

Лицо Юры заливала вязкая кровь.

За бортом

Лишь когда норвежская сирена смолкла, стало возможным расслышать главное:

— Человек за бортом!

Капитан Виктор Бусурин глянул в сторону норвежца и оценил расстояние.

— Стоп-машина. И самый малый назад.

Теперь можно было избежать столкновения с неосторожным норвежцем, однако жизнь того, кто упал за борт, повисала на волоске.

— Кто там?

— Их там больше одного, капитан.

— Успеем?

— Трудно сказать…

Так оно и было. При такой температуре воды никто и ничего гарантировать бы не стал.

Бусурин глянул на палубу. Возле фальшборта бессмысленно суетился конвой.

— Пехота… — сплюнул морской волк и повернулся к помощнику. — Готовь ракетницы. Дать прожектор по людям за бортом. Держать дистанцию с норвежцем. Спасательный плот с правого борта — на воду!

Капитан вытер ставшее мгновенно мокрым от напряжения лицо и добавил вполголоса:

— Авось успеем.

Воздух

Павлов не видел раны и даже не мог понять, жив ли его товарищ. Подал голос Белугин:

— Павлов, не глупи. Брось меня… — он захрипел оттого, что адвокат с силой дернул его за ворот, и добавил сквозь дрожь и хрип: — И его брось… не жилец. Сам спасайся…

— Эх-х! Генерал, вы совсем озверели… Это же Юра! Юра Соломин.

— Вижу, не па-пп-па р-рррим-ссский.

— Глеб Арсенич, ппппо-могите.

— Ппп-павлов, брось его или меня.

— Не могу…

— Пойми. Мне нельззззз-зя назззз-зад.

— Вы гребите, гррр-ребите.

Белугин внезапно рванулся в сторону с такой силой, что Артем едва смог удержаться на плаву вместе с бесчувственным Соломиным. Воротник в его руках затрещал под напором упирающегося Глеба Арсентьевича. Артем зарычал:

— Ку-у-у-да?! Назззз-зад!

— Пусти! Артем! Ппп-пуссс-сти… — Генерал отчаянно барахтался и пинался ногами.

— Нет, Белугин! Не пущщ-щ-щу.

И тут Глеб Арсентьевич всхлипнул и обмяк. Артем, уже порядком измученный и из последних сил удерживающий раненого Соломина, все же не отпускал Белугина, который теперь тянул его вниз, в темную бездну. Он с удивлением увидел, что генерал рыдает. Даже пытается протереть глаза рукой. Но, скованный наручниками, он едва мог приподнять руки над водой, как тут же тяжело стал погружаться вниз. Павлов хлебнул холоднющей воды и резко толкнулся ногами. Они слушались очень плохо. Артем перехватил Белугина, продев руку под наручники генерала.

«И где же помощь?! Почему нас никто не спасает?! Что за болваны!!!»

Рядом, словно откликаясь на мысленный крик, ударил по воде свет, и Артем оглянулся. На «Электроде» горели прожектор, другие огни. По волнам начал шарить белый луч, возле борта болтались три сброшенных спасательных круга. Над бортом повисла в нелепом наклоне спасательная шлюпка. Затем раздался пронзительный вой сирены — на болтающуюся в ледяном водовороте троицу надвигался другой корабль.

«Норвежец?»

По раскраске, которую боковым зрением заметил Артем, это был пограничный катер или судно береговой охраны. Явно норвежское. С него пловцов тоже осветили мощным лучом прожектора. Слепящий глаза свет, повисшие на руках генерал и полковник, ледяная вода, катастрофическая усталость и непрекращающаяся болтанка не давали Павлову ни единого шанса дотянуть до сброшенных спасательных кругов. Для этого ему нужно было бросить своих пассажиров, а заодно ботинки (впрочем, один, похоже, соскочил) и пальто, превратившееся в бетонную плиту. Но Артем уже чуял: даже так сил ему все равно не хватит.

«Очнись, Юрка!.. Или хоть бы этот бегемот, коллекционер амфибий, чуток греб своими ластами!»

Но Юрка ничего не слышал и не видел, а Белугин рыдал, а не греб. Еще пара минут, понял Артем, и все трое продолжат свой безумный хоровод на дне.

«Ну уж нет… — заработал ногами Артем, а в голову пролезла посторонняя, совершенно ненужная сейчас мысль: — Как же эти девочки из синхронного плавания умудряются так долго держаться в воде, работая одними лишь ножками?! Да еще по пояс из воды высовываются! Невероятно!»

Белугин заворочался.

— Павлов, отпусти… прошу… меня обменяли как марку, как пешку… ты видел… чтобы своего гражданина меняли на чужого? Видел? Это, по-твоему, законно? Какой это закон? Кто его писал? — Он закашлялся и, отплевываясь от соленой холодной воды, заныл: — Тема, дай мне уйти… по-мужски! Они меня искалечат… я не хочу стать инвалидом… калекой. Дай мне уйти, Павлов!

Генерал попробовал вырвать руки, но Павлов зажал стальные оковы под локтем, согнув правую руку и сцепив пальцы обеих рук вместе. Он не мог ответить, так как челюсти сводили холод и злость. Силы уходили в три раза быстрее. Генерал не смог вырваться и снова замычал:

— Тебе-то какое дело до наших разборок?! Твоего отца и так выпрут. Пойми ты, дурак! Им нужно было освободить этого Торна… Вот и вся операция «обмен». Не я им нужен был, а этот шпион! Они своего добились. Теперь я не нужен никому. Я сам за себя не дам и ломаного гроша. Я уже труп. От-пус-ти, Пав-лов!

Белугин завыл, задергался, и все трое дружно погрузились под воду. Павлов открыл глаза. Как удивительно выглядит море в свете прожектора. Мириады огоньков плясали вокруг единой живой цепи, в которую превратилась троица. Лейтенант запаса, полковник разведки и генерал контрразведки плавно двигались вниз, навстречу смерти.

«Нет! Почему сейчас? Почему здесь? Почему я?»

Наверное, это были уже последние вспышки угасающего сознания Артема. Он бросил взгляд наверх: где-то высоко-высоко мерцал свет. Это прожектора кораблей напрасно шарили по опустевшей поверхности моря. Еще мгновение, и вернуться — даже одному — станет невозможно.

«Решай…»

Артем дернул рукой и освободился от скованного генерала Белугина. Толкнул вверх Юрку, отчего сам погрузился ниже на метр-полтора. Стянул пальто и пиджак, сбросил ботинок. Сразу стало полегче, но воздуха уже не оставалось, а холод сжал его с новой силой. Артем посмотрел последний раз на уходящего вниз Белугина, зажмурился и, ухватив Юру левой рукой под голову, резкими толчками пошел вверх.

«Раз, два, три, четыре, пять… почему же нет воздуха? Шесть, семь… где же этот воздух?!! Восемь, деввв…»

— А-а-а-а!

Легкие Артема разрывались от боли и холода. Рядом раздался хлопок, взлетела ракета, и почти сразу же закричали люди:

— Вот он! Вон они! Сюда! Право на борт! Еще! Еще!

Легкий спасательный катер заходил слева. Артем закрыл глаза и лишь старался удерживать Юрку, чтобы его лицо не захлестывала вода. Несколько крепких рук вцепились в плечи, рубашку, волосы.

— Его, его тяните, — прохрипел Артем и из последних сил подтолкнул обмякшего полковника.

«Электрод» отчаянно маневрировал, не позволяя приблизиться норвежскому катеру к месту их плавания. Ругались по громкой связи. Павлов закрыл глаза. Наброшенные бушлаты и куртки притупили дрожь и озноб. Сознание не уходило, но и не работало в полную силу. Оно как бы балансировало на краю пропасти и кокетливо играло:

«Уйду — не уйду! Пропаду — не пропаду! Сбегу — не сбегу! Ку-ку!»

И все же пропало…

Любовь

— Юр-ра-а! Юра! Юрий Максимович!

Мягкая рука погладила Соломина по щеке, и он открыл глаза и тут же зажмурился. Необычайно яркий свет придавил его, ошеломил и заставил съежиться.

— Где я?

Слова выдавливались почему-то с невероятным усилием. Губы и язык не слушались, и он буквально заставлял себя выговаривать по букве каждое слово:

— Что… со… мной? Где я… нахожусь? Кто… вы?

Он не понимал, ни где находится, ни что с ним, ни почему так светло, ни кто это рядом.

— Юра, все хорошо. Не волнуйся. Твоя Полина.

«Полина! — пронеслось в голове. — Но откуда она здесь?»

У него было такое чувство, что он снова в Лондоне, и это чувство росло и росло, а затем превратилось в уверенность и сменилось ликованием.

«Бог мой! Какое счастье!»

Россия оказалась кошмаром — затяжным кошмаром тяжелобольного человека.

«Я заболел?»

Соломин сосредоточился, но ничего не сумел вспомнить и снова провалился в забытье, а когда сознание стало возвращаться, точно знал: он болен, и это как-то связано с Артемом. Его искаженное напряжением лицо, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами, он видел перед собой так ясно, словно это была фотография.

«Друг…»

И когда, открыв однажды глаза, Юра увидел над собой именно это лицо, он даже не удивился.

— Привет, — радостно выдохнул он. — Я тебя видел во сне. Все время.

Рядом всхлипнули, и Соломин, скосив глаза, увидел Полину. Она стояла, прижав ладони ко рту, и еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

— Полюшка… — растянулись в улыбке губы Соломина, — подожди, а что это на тебе надето?

Шмотки на юной, слишком уж мало проработавшей в Лондоне девушке были самые что ни на есть китайские.

«Господи! Так это правда?!!»

Соломин похлопал рукой по простыне — наша ткань, чуялось. Глянул на шторы, на испачканные какой-то известкой стекла, потрескавшиеся вдоль швов потолки… сомнений не оставалось: он был в России.

— Господи! Но, значит, это все…

Это означало, что весь тот ужас, что ему привиделся, и был самой жизнью, а сном стал как раз далекий, почти нереальный своей фантастичностью Лондон.

— А как же твой муж? — озаботился он.

— Я ушла от мужа, — всхлипнула Полина, — к тебе. Ты меня не прогонишь?

Соломин счастливо улыбнулся. Он вдруг понял, что любит эту юную женщину. Целый год строил из себя соблазнителя, неотразимого мачо, а на самом деле просто любил. Так же твердо он теперь знал и еще одно: Артем ему друг.

— Прости, Артем, — протянул он подрагивающую руку.

Рыцари

Кабинет шефа внешней разведки Британии был обставлен с исключительным аскетизмом. В нем не было не только ничего лишнего, но даже необходимого, например, вешалки и журнального столика. Томми вошел через приемную, из которой вслед гостю выглядывал грустный сухопарый секретарь.

— Добрый день, сэр! — Ти Джей почтительно склонил голову.

— Прекрасный день! Рад вашему благополучному возвращению, Томас.

Хоуп пытался рассмотреть в морщинистом лице шефа хоть какой-то намек на свою дальнейшую карьеру и судьбу, но без толку.

— А уж как я рад, сэр! — пожал он протянутую холодную и костлявую руку. По спине пробежали мурашки.

— Прежде всего, дорогой мистер Хоуп, хочу вас поздравить.

— Спасибо! Но с чем, сэр? — сыграл в скромность Ти Джей и прищурился. Неужели они наконец оценили усилия лучшего агента Ее Величества? Как говорят эти русские: «Лучше поздно, чем никогда!». А мы им отвечаем: «Никогда не говори никогда!»

Руководитель стал серьезным и, разгладив седые бакенбарды, откашлялся. Затем полез в стол и вытащил папку. Открыл ее, встал и, нацепив допотопное пенсне, зачитал содержимое вложенного документа:

— Высочайшим указом Ее Величества Томми Джонатан Рейли Хоуп МакФлейм удостоен пожизненного звания «лорд». И отныне будет именоваться сэр Хоуп МакФлейм.

Он кашлянул и снял пенсне. По лицу новоиспеченного лорда Ти Джея блуждала нервная улыбка. Посвящение было неожиданным, но крайне странным. Ведь ритуал посвящения всегда проводит Ее Величество лично. А здесь произошло какое-то заочное возведение в ранг рыцаря. Неужели у старушки не нашлось пяти минут помахать своей шпажкой над тем, кто верой и правдой служил ей столько лет? Сэр Хоуп МакФлейм тяжело опустился на скрипнувший стул. А шеф продолжил выкладывать заготовленные сюрпризы:

— Присаживайтесь, Томас. То есть, простите, лорд Хоуп МакФлейм. У меня есть к вам предложение.

— Я весь внимание, сэр. — Ти Джей откинулся на неудобный жесткий стул, но при этом подумал: «Слава богу! Сейчас он предложит мне что-то новенькое».

Шеф как будто прочел его тайные мысли:

— Мое предложение, сэр, будет необычным.

— Ого! Вы же знаете, сэр, я готов на любое. — Ти Джей выдвинул вперед грудь и челюсть, изображая свою готовность к новым подвигам во славу Короны Британии, несмотря на «заочное» рыцарство.

— Да-да. Знаю. Но это предложение — особенное.

— Наше дело военное: вы приказали — я выполнил.

— Приказа не будет, сэр Томас. Больше приказывать вам никто не смеет.

Бывший Томми Хоуп поднял брови: «Неужели старый хрыч уступит мне свое кресло? Только хозяину этого кабинета никто не может приказывать. Ну, разве что, за исключением королевы».

— Интересно… — не удержался Ти Джей.

Шеф пожевал губами, чмокнул вставными зубами и, качнув головой, не глядя на лорда МакФлейма, тихо ответил:

— Вот так. С завтрашнего дня вы отправлены в отставку.

Хоуп вздрогнул и замер. Он не верил услышанному. Пенсия! Еще миг назад, до этих слов, все было прекрасно. Он лелеял надежду, что в ближайшее время получит новое задание. Вместо этого на пике своей карьеры он должен отправиться в Уэльс и до конца дней смотреть на скалистый берег и бесконечные пенящиеся волны, тщетно пытающиеся смыть эту часть Британии с лица земли.

Ти Джей встал. Его взгляд остановился на седых лакейских бакенбардах босса. Он не мог высказать своего отношения к подобному предложению. Это было вовсе не предложение. Скорее приговор. Окончательный. Без права обжалования и апелляции. Можно сказать — смертельный. Потому что до конца жизни он никому не понадобится — вместе со своим рыцарством и уникальным опытом резидентурной работы. Он — списанный старый, рваный башмак.

Лорд МакФлейм стиснул кулаки до боли в запястьях. Хотел что-то сказать, но прикусил язык, забрал папку с указом и медленно, чинно двинулся к выходу под настороженными взглядами хозяина кабинета и охранников, наблюдавших за происходящим через камеры слежения на большом мониторе за тонкой стенкой кабинета шефа. Но Томми не желал показывать им ни своей обиды, ни своего раздражения.

И лишь когда пенсионер, отставной разведчик и бывший главный суперагент Британской империи вышел из кабинета, прижимая папку к груди, впервые более чем за тридцать лет, которые минули со дня похорон его любимого дяди Рейли МакФлейма, у него на глазах показались горькие слезы.

Правда

Артем разговаривал с Юркой час за часом: шутка ли, не говорить по душам двадцать лет! И, понятное дело, пришел момент, когда они добрались до закрытых тем.

— Откуда ты узнал все это о Томасе Хоупе? — осторожно поинтересовался Соломин.

Артем рассмеялся.

— Я с этим именем вырос. Так что никаких государственных тайн, обычная семейная история…

Юрка вытаращился:

— Да ну?!

Артем кивнул и начал рассказывать — все, шаг за шагом. И главным откровением для Соломина стало то, что Хоуп корнями из России.

— Да-да, — кивнул Артем, — предок нашего «норвежца» великий британский «агент 007» Сидней Рейли родился, судя по всему, в Одессе.

Юрка слушал раскрыв рот. Впрочем, это и впрямь была необычная история. Предок Хоупа — Соломон Розенблюм, величайший авантюрист своего времени, имел множество имен: и Николай Николаевич Штейнберг, и Константин Павлович Массино, и С. Штерн, и сотрудник ВЧК Рейлинский, и перепробовал он все на свете.

Именно он, по мнению многих историков, стал основателем промышленного шпионажа, когда под вывеской брокерской конторы начал контролировать стратегически важные поставки в Россию и продавать секреты самых последних российских изобретений на Запад. И он же стоял у колыбели русской авиации, ибо стал одним из спонсоров созданного Борисом Сувориным акционерного общества «Крылья», а на деньги Розенблюма-Рейли был организован тот самый знаменитый, вошедший во все учебники истории перелет Петербург — Москва.

Он же наладил крупнейшие нелегальные поставки оружия в Россию и заработал на этом сказочные по тем временам деньги — около трех миллионов долларов. И при активнейшем же его участии был построен первый в нашей стране аэродром.

Пожалуй, он был суперагентом от природы. Его любовницами были жены дипломатов и политиков, и в списке его побед оказалась даже знаменитая писательница Этель Войнич, автор романа «Овод», а в списке знакомств — небезызвестный Распутин.

Ясно, что, когда в 1918 году Британии понадобилось определяться со своим отношением к новому государству — Российской Федерации, Рейли со своим умом и знанием русской действительности стал полезен, как никто другой — как раз в качестве агента. Именно он был ближе всех к физическому устранению Ленина и Троцкого. Только он, пожалуй, имел подлинный мандат ОГПУ — на имя Сиднея Рейлинского. И только он после провала так называемого «Заговора послов» имел право сказать: «Я был в миллиметре от того, чтобы стать властелином России».

Наступил момент, когда Рейли стал настолько опасен, что именно ему была посвящена вторая часть знаменитой операции «Трест». Сидней, неоднократно предупреждавший своего друга Савинкова об опасности, тем не менее попался сам.

— Но откуда ты все это знаешь? — Соломин был явно потрясен.

— Мой дед участвовал в этой операции в 1925 году, — улыбнулся Артем.

Соломин покачал головой.

— А что дальше? Где этот Рейли? — выдохнул он. — Что с ним было?

Артем пожал плечами.

— Сложно сказать. В архивах есть рапорт о его расстреле в Сокольниках, вроде как по прямому указанию Сталина, но ты же знаешь цену подобного рода бумагам.

Соломин прикрыл глаза. Он знал цену бумаге, как никто иной.

Указ

Соломину было что переоценить и было над чем подумать, и все-таки к личному визиту генерала Заславского он оказался не готов — ни морально, ни физически.

— Ну, что, герой, поздравляю, — бодро произнес от порога руководитель подразделения «X».

Соломин подтянулся на подушке повыше.

— Спасибо, товарищ генерал. Но с чем?

— Ну, как?! — со значением прокашлялся Заславский. — Операция прошла успешно, а враг получил по заслугам.

Соломин облизал мгновенно пересохшие губы, и генерал насторожился.

— Что-то не так? Ну, говори…

Соломин отвел глаза. Он совершенно точно знал, что Заславский знает об их последнем с Белугиным разговоре все. Просто потому, что есть технические средства.

— Один вопрос, Константин Ильич, — с натугой сказал он, — скажите, какое отношение вы имеете к Алевтине Федоровне Белугиной, в девичестве Малининой?

— Самое прямое. Вы же и так знаете, Юрий Максимович.

Соломин заставил себя повернуться лицом к лицу, поднял глаза…

— Нет, я совсем не уверен, что знаю, Константин Ильич.

Заславский заиграл желваками.

— Тогда вам, Юрий Максимович, надо знать одно: именно там и тогда, в ту роковую ночь, Глеб Белугин променял Родину, память о жене и совесть на жалкую свободу. Или тебе копию дела из ФБР предъявить?

Соломин с трудом выдержал горящий ненавистью взгляд.

— Никак нет, Константин Ильич.

— Еще вопросы есть?

Соломин поджал губы. Его терзал один-единственный вопрос: кто он? Потому что, если он — проштрафившийся коллега, его накажут, и жестоко, а вот если «ходячая консерва»…

— Что будет со мной?

Заславский усмехнулся и протянул ему папку, которую принес с собой. Соломин открыл и замер. Это было представление на присвоение ему звания генерал-майора. Здесь же был указ о награждении полковника Соломина Ю. М. орденом Красной Звезды. Точно такой же был у Белугина…

«Не к ночи будь помянут…»

— А что дальше?..

Заславский снова усмехнулся.

— А дальше все просто. Отдыхай, без пяти минут генерал. Если понадобится отправить тебя в народное хозяйство, тебе сообщат.

Он положил на прикроватную тумбочку бархатную красную коробочку с орденом — «Носи!» — и неслышно вышел. Новоиспеченный генерал Соломин снова начал терять ощущение реальности.

Мусор

Алек Савельевич Кантарович выскочил из страны в последний миг. Да, он где-то слышал, что чекисты покушений на своих не прощают. Но, во-первых, кто узнает о микродозе солей полония, растворенной в бутылке «Смирновской», а во-вторых, кому он нужен, этот алкаш Черкасов? Многое указывало на то, что он, как агент, безнадежно провален, и эти жуткие люди — по обе стороны океана — плюнули на него окончательно. И значит, он мог спокойно завтракать в своем любимом отеле «Ритц», что на улице Пиккадилли в центре Лондона, и читать свою утреннюю газету.

— Ну-ка, ну-ка, — заглянул он в обещающий свежий политический скандал из России разворот. — Ого!

Агентства наперебой сообщали о завершении знаменитого «дела ученых». Бывший декан оборонного института Николай Смирнов только что был осужден на 12 лет лишения свободы за передачу государственных секретов иностранному государству. Руки Алека дрогнули.

— Вот так, Николай Иванович, вот так…

Алек прикрыл глаза и представил себе, что творилось на его чердаке, когда там шел обыск, и еще раз мысленно поздравил себя. Есть уже не хотелось. Он бросил жуткую газету на стол, оставил рядом деньги вместе с чаевыми, спустился на улицу и только здесь, вдохнув наполненный выхлопными газами воздух западной демократии и свободы, успокоился.

— Ну, что… посадили и посадили. Не он первый, не он последний. Подумаешь, тоже мне, «отечественный Невтон» нашелся…

Сравнение показалось забавным, и Алек, насвистывая, двинулся через улицу.

— Там и Ньютона посадили бы… работал бы в шарашке… за паек, — Алек рассмеялся, — но я-то здесь!

Слева отчаянно затрубила сирена грузовика, и Алек обернулся. Прямо на него летел огромный, как двухэтажный автобус, мусоровоз.

«Как глупо!» — последний раз в жизни подумал Кантарович.

Больной

Как только исчез блестящий затылок Заславского, дверь палаты снова приоткрылась, и на пороге появился Павлов.

— Ушел?

— Угу.

Юра откинулся на подушку и прикрыл глаза. Голова отказывалась соображать. Он приглашающим жестом поманил вновь обретенного друга:

— Залазь!

— Слушай, а это кто был? Неужто сам Заславский? — Павлов не скрывал удивления, что в дверях больничной палаты столкнулся с самым загадочным и самым могущественным генералом спецслужб. — Чего ему от тебя нужно?

— Того же, что и всем! — Соломин сделал эффектную паузу. — Здоровья! Пришел пожелать здоровья и… кое-что передал…

Он двинул в сторону Артема папку и коробку с орденом, и Павлов тут же их раскрыл и обмер:

— Ух ты! Звезда! — И без остановки: — Ге-не-рал! Обалдеть!

В его глазах появилось настолько восторженное детское выражение, что Соломин рассмеялся. И Павлов тут же выпрямился и, сделав стойку «руки по швам», смешно отрапортовал:

— Товарищ генерал-майор! Практически… — поправился Артем и бойко продолжал: — За время моего дежурства в коридоре больницы происшествий не случилось. Граница на замке, все шпионы уничтожены. Все девушки отделения наши! Докладывал отставной адвокатуры лейтенант Павлов.

Мужчины громко захохотали. Юра не рассчитал сил и схватился за еще не зажившую щеку. Швы только-только сняли, и она еще болела:

— Ой-ой! Не могу! Больно! Тема, прекрати!

— Да ладно! Пижон! Лучше скажи, когда будем обмывать?

— Прямо сейчас и обмоем. Тащи что-нибудь горючее!

Артем вскочил и заспешил к выходу. Но на пороге Соломин окликнул его:

— Тем! Вот еще… ты можешь мне газет принести? А то я совсем не в курсе, что в мире происходит.

Артем пожал плечами:

— Нет проблем! Только ты скажи, что тебя интересует?

— Я хотел поглядеть, что там пишут про наши… — Юра замялся. — Ну, про наши дела. Про Шпицберген, про этот, как его… «Электрод»…

Павлов понимающе кивнул и закрыл уже приоткрытую дверь:

— А то и пишут, что в результате конфликта между норвежской береговой охраной и командой нашего отечественного рыболовецкого судна «Электрод» нарушены международные соглашения и двусторонние договоры между Россией и Норвегией. Обвиняют, понимаешь, наших рыбаков во всех тяжких! Во как, друже!

Соломин приподнялся на кровати и недоуменно таращил воспаленные глаза на друга:

— И что? Это все?!!

— Все! Все, Юрочка. — Павлов фыркнул. — А ты что хотел, чтобы там расписали про наш моржовый заплыв? — Он вернулся к кровати нового генерала и, словно ангел-хранитель, склонился над выздоравливающим героем: — Эх, Юра! Ты меня удивляешь. Все, что с нами произошло, было лишь сном. Да-да, сном. Кошмарной дремой. Забудь!

— Хорошо, забуду, только скажи, что с Борькой.

— С Черкасовым? С Борькой будет все хорошо, идет на поправку. Жена кормит с ложечки. Ну, ладно, лежи, отдыхай, а я рванул за графом «Коньяцким»!

Он снова повернулся, но, передумав, решил пояснить другу ситуацию до конца:

— А что касается «Электрода», то его капитан молодец! Сейчас судится в Мурманске по предъявам норвегов. Говорит, что не остановился на приказы береговой охраны, так как на борту был тяжелобольной человек и нужно было срочно доставить его в Мурманск. Мол, он только своим врачам доверяет. Так что, сам понимаешь, крайняя необходимость. Главное — больного в срок доставил. Поправляйся, больной!

Павлов улыбнулся знакомой Юре улыбкой того самого Темки из их бесшабашной студенческой юности и растворился так же, как только что упомянутый сон.

Примечания

1

— Здравствуйте! Профессор Кудрофф слушает. Алло?

— Здравствуйте! Как дела, Дэвид?

— Хорошо! Здравствуйте! Как у вас? А кто говорит?

— Ой, извините, профессор! Это профессор Смирнов из Москвы. Из России.

— А-а! Николай, приятно вас слышать! Как идут дела? Все в порядке? Как наша работа?

— Да, это я. Все в порядке! О'кей! Вы обязаны приехать!

— Простите? Что-то не так? Что-то случилось?

— Нет. Ничего ужасного. Все хорошо. Приезжайте в Москву. Мы готовы. Работа закончена!

— Правда? Великолепно! Мои поздравления! О'кей. Я приеду к вам на следующей неделе.

— Ой! Нет, не на следующей! Завтра, пожалуйста.

— Завтра? Вы что, серьезно?

— Да! Да! Абсолютно!

— Хм… ну хорошо. Я буду очень скоро. Правда, очень скоро.

— Прекрасно! Я вас встречу в аэропорту.

— Отлично!

— Да. Жду вас, очень жду.

— Итак, профессор, очень скоро увидимся. Прощайте!

— Прощайте! Пока! (англ.)

2

Добро пожаловать, дорогой господин консул! Как идут дела? (норв.)

3

Добрый день! (норв.)

4

Я понимаю. Всего доброго! Счастливо! (норв.)

Content

Павел Астахов
Шпион

Часть I Администратор

Отель

Провал

Бенни Хилл

Контракт

Анекдот

Карьерист

Пробка

Что делать?

Милосердие

Звонок

Связной

Часть II Соня

Незнакомец

Досмотр

Иммигрант

Ньютон

Сынок

Ошибка

Сон

Пила

Список

Плевок

Гений

Игрушки

Дровосек

Энциклопедия

Наваждение

Платоны

Агент

«ОБ ЖОРА»

Самооценка

Лирика

Премьера

Совещание

Рапорт

Пятнадцать

Зампред

Академик

Обед

Эксперт

Мораль

Полоний

Друзья

Герой

Режимник

Тип

Не вовремя

Караоке

Дело

Чацкий

Лох

Земноводные

Полковник

Проблема

Коллектив

Капсула

Капитан

Воровка

Пропажа

Характер

Ай-Ди

Заявитель

Допрос

Контакт

Трубка

Турист

Конвейер

Аллигатор

Олигарх

Метро

Отказ

Часть III Профессор

Свобода

«Хвост»

Аэропорт

Фарш

Подарок

Англичане

Звонок

Хозяин

Сальвадор

Сюрприз

Сосед

Елена

С поличным

Предчувствие

Жена

Концерт

Схема

Титаник

Консул

Бомж

Часть IV Томми

Метро

Хозрасчет

Мышеловка

Штурм

Мусорщик

Ушел

Looser

Электрошок

СИЗО

Клиент

Протокол

Норги

Третий

Камера

Кислятина

Обрыв

Нелегал

Моцарт

Синий

Посольство

Договор

Конвой

Бунт

Свидание

Дельфин

Совесть

Доверитель

Искра

Драчун

Крайняя мера

Тайна

№ 415

«Икс»

Приговор

Наседка

Крыса

Хохлома

Часть V Генерал

Побег

Воин

Коллеги

Муха

Обмен

Порт

Опекун

Шпицберген

Несогласен

Кавалер

Загадка

Каток

Признание

Возвращение

Авантюрист

Измена

Спасатель

За бортом

Воздух

Любовь

Рыцари

Правда

Указ

Мусор

Больной

Примечания