Воспоминания

Воспоминания

ВСТУПЛЕНИЕ

ПРОЙДЕННЫЙ ПУТЬ

Я родилась в 1890 году, и позади уже много прожитых лет. Самые ранние воспоминания о том, что меня окружало, столь отдалены, так несходны с миром интенсивного уличного движения и светящихся небоскребов за окнами, что напоминают скорее времена Средневековья.

Когда мысли возвращаются к моему далекому прошлому, я убеждаюсь, что календари — вещь условная, само по себе время ничего не значит, а события моего детства скорее похожи на волшебную сказку.

Рассказывали, что мое первое появление на публике происходило в золоченой карете, которую везли три пары белых коней. Карету сопровождали конные гусары в красных доломанах. Так я была доставлена в Зимний дворец для крещения. Меня нарекли Марией — как бабушку, супругу императора Александра II, и как мою тетю и крестную мать, супругу Александра III, в конце царствования которого я родилась.

Судьба, предназначившая мне столь необычное и величественное окружение, лишила меня вместе с тем нормального воспитания. Будучи ребенком, я не испытала радости жизни в настоящей семье, а оттого никогда не была способна понять значения и истинную ценность своего дома. За мной ухаживали, меня растили чужие люди, и даже если бы у меня были живы и мать, и отец, совместно ведущие свое хозяйство, это бы ничего не изменило: меня воспитывали в строгом соответствии со стандартами и правилами, которые существовали почти во всех дворах европейских монархов в конце девятнадцатого столетия.

Воспитанию как таковому придавалось мало значения: главным, по мнению моих наставников, было обучение началам православной веры и внушение норм нравственности. Все долгие, вяло текущие годы детства я провела — не столь фигурально, сколь буквально — в четырех стенах многочисленных дворцов. Меня преднамеренно держали в неведении относительно высокого положения, принадлежащего мне по рождению. В противовес тому великолепию и роскоши, которые меня окружали, со мной обращались достаточно просто.

Такая же простота требовалась от меня в отношениях с другими людьми, особенно низшими по положению. Меня учили кротости и скромности как христианским добродетелям, порядку, дисциплине и самообладанию как гражданским навыкам. От меня требовали смиренной покорности. Я была лишена всякой свободы действий, любое проявление воли или личной инициативы сразу же подавлялось. Это, несомненно, делалось для того, чтобы не допускать впредь чрезмерной независимости, которой в прошлом обладали члены царской семьи, что, как оказалось, таило много опасностей. Вместе с тем это отражало консервативные тенденции эпохи. Мне внушали понятия о долге, но никогда не говорили, как лучше выполнять обязанности, которые со временем окажутся на меня возложенными.

Об изъянах подобного воспитания и его пагубных последствиях, сказавшихся не только на мне, но и на других, облеченных высокой властью, еще не раз будет идти речь по ходу повествования. Мы в России могли бы использовать свое огромное влияние. Однако получилось так, что воспитание, которое нам давали, атрофировало наши наклонности, сужало кругозор. Я рано узнала пределы мне дозволенного и невыгоды своего положения, но пребывала в полном неведении относительно огромных возможностей, которые оно мне предоставляло, чтобы служить отечеству.

О моем образовании не заботились и давали мне весьма поверхностные знания. Меня часто перевозили с места на место, а потому учителя и наставники постоянно сменялись. И замена эта большей частью происходила не к лучшему; за редким исключением они были неинтересными личностями и излагали свои предметы тенденциозно и догматично.

Ребенок обучается в процессе общения с другими людьми, а у меня таких контактов было мало. Не было даже библиотеки, где я могла бы забраться с книгой в удобное кресло. Книжные шкафы всегда запирались, или же книги содержали одни статистические данные, и к ним никто даже не прикасался.

Воздействие обстоятельств обрекало членов императорской фамилии на некую обособленность, и, хотя их постоянно окружали люди, строй жизни семьи был чрезвычайно замкнут. Мне очень недоставало душевного общения, но никого это не заботило. Часы, когда у меня не было каких либо занятий, я проводила в одиночестве. К тому времени, когда меня вытолкнули во взрослую жизнь, я скорее была подготовлена для монастыря, чем для плавания по житейскому морю, и, чтобы избавиться от комплекса неполноценности, мне порой приходилось затрачивать много усилий.

Но, несмотря на все отрицательные стороны моего воспитания и обучения, обстановка, в которой я росла, была удивительной и чарующей. Она была далека от условий современной жизни, старомодна и сужена определенными рамками, но во всех своих частностях пронизана патриархальным духом, что располагало к себе и глубоко волновало.

Замкнутость дворцовой среды, ограниченность круга общения усиливали интерес к внешнему миру. Какой то странный инстинкт подсказывал мне с детства, что жизнь, которую все мы ведем, принципы ее устройства расходятся с реальной действительностью, и долго так продолжаться не может. Я чувствовала, что все вокруг нас охвачено брожением, вызревают силы и тенденции, о которых мы даже не ведаем.

Несмотря на кажущуюся стабильность нашего положения я все же подозревала неладное. Помню, как примерно за год до начала русско–японской войны я сидела на полу детской и пыталась застегнуть свои башмачки. Ведь в случае революции мне пришлось бы самой о себе заботиться.

С того времени и на протяжении многих лет я подсознательно готовилась к тому, что что то должно случиться, но когда это произошло, оказалась совершенно неподготовленной.

А надо было самой справляться с ситуацией. Пришлось совершенно заново строить свою жизнь, но не осталось ничего, что могло бы служить тому фундаментом. Теперь, когда я лишилась преимуществ высокого положения, все стало зависеть от личных усилий, необходимо было действовать самостоятельно, чтобы никто не смог отнять у меня того, чем я располагала.

Когда у меня кончились деньги, я поступила на работу. Это привело меня к занятию бизнесом, за который я энергично взялась, не обладая никаким опытом. Но я страстно желала учиться, и те многие разочарования, которые довелось испытать, не загасили мой порыв. Кругозор необычайно расширился. У меня стал вырабатываться свой взгляд на окружающее.

Мои любознательность и интерес к жизни во всех ее проявлениях в конечном счете были вознаграждены сверх всяких ожиданий.

Здесь, в Америке, я продолжаю пополнять свои знания. Я сожалею о всем том, что для меня потеряно, но испытания и беды дали мне великий урок. Благодаря им я достигла того, к чему стремилась.

Однако есть нечто, что сохранилось во мне из прошлого и что я ценю превыше всего на свете. Это любовь к родине. Это глубокое чувство привила мне моя семья. В своих великих деяниях и даже в своих ошибках все поколения Романовых ставили интересы и славу России выше каких бы то ни было личных выгод. Россия была частью их души и плоти. Ради нее они всегда были готовы всем пожертвовать, и они доказали это своей жизнью. Я молюсь, чтобы их сила духа поддерживала меня до конца моих дней.

Нью–Йорк, 1930 год.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

САМОДЕРЖАВИЕ

Первые шесть лет

Матери своей я не помню. Она умерла, родив моего брата Дмитрия, когда мне было полтора года. Она была греческой принцессой Александрой, дочерью короля Греции Георга и королевы Ольги, русской великой княгини Ольги Константиновны.

В 1889 году, когда матери едва исполнилось восемнадцать лет, ее выдали замуж за великого князя Павла Александровича. Их брак был счастливым, но недолгим. В конце третьего года совместной жизни мои родители гостили в Ильинском, имении великого князя Сергея Александровича, брата отца. Здесь мать, которая была тогда на седьмом месяце беременности, внезапно плохо себя почувствовала.

Все произошло так неожиданно, что не успели вовремя привезти врачей, которые могли бы оказать ей помощь. При ней находилась лишь деревенская повивальная бабка. Когда врачи наконец прибыли, мать была уже в коме, из которой так и не вышла. В таком состоянии она пребывала шесть дней, потом родила ребенка и умерла.

Ее уход из жизни в двадцатилетнем возрасте потряс семью и опечалил многих в России. Со всей округи стекались крестьяне, они несли на плечах ее гроб до железнодорожной станции, а это около двенадцати километров. То была траурная процессия, но она скорее походила на встречу юной новобрачной: на всем пути ее следования было множество цветов.

Мать любили все, кто ее знал. Судя по оставшимся фотографиям, она была красива, с мелкими и тонкими чертами лица, мягким, почти детским контуром головы; у нее были большие и немного печальные глаза, а весь облик выражал душевную доброту и обаяние.

Брат родился таким маленьким и слабым, что все думали, что он не выживет. Когда он появился на свет, никому до него не было дела, поскольку в доме царил переполох, и все были глубоко опечалены безнадежным состоянием молодой великой княгини. Моя старая английская няня рассказала мне, что она случайно обнаружила запеленутого младенца на стуле среди шерстяных одеял, когда прибежала узнать новости о моей матери. И только когда мать скончалась, Дмитрию начали уделять внимание.

В то время инкубаторы для недоношенных младенцев были редкостью, а потому новорожденного укутали ватой и положили в колыбель, согреваемую бутылками с горячей водой. Дядя Сергей лично купал его, как рекомендовали врачи, и ребенок набирался сил и прибавлял в весе.

Его и меня оставили в Ильинском на несколько месяцев, чтобы малыш достаточно окреп для путешествия, а затем мы вернулись в свой дом в Петербурге, где нас ждал отец.

Конечно же, все это произошло до того, как я стала что нибудь понимать, и мне о том рассказывали другие люди. Я точно знаю, что первое мое воспоминание относится ко времени, когда мне было четыре года: я стою на сиденье черного кожаного кресла, и меня фотографируют. Помню, как накрахмаленные складки белого платьица царапали мне руки и как скрипел шелковый пояс. Моя голова была вровень со спинкой кресла, на которое поместил меня фотограф, а под ногами, обутыми в туфельки с шелковыми помпонами, лежала шкура леопарда.

Мы жили с отцом в Петербурге в одном из дворцов на Неве. Дворец был огромным, прямоугольной формы, неопределенного архитектурного стиля; ансамбль зданий и флигелей образовывал просторный внутренний двор. Из окон фасада второго этажа открывался прекрасный вид на Неву, широкую реку, по которой летом плавало много судов.

Я и Дмитрий вместе с нянями и служанками занимали третий этаж. Детские апартаменты, территория нашего детства, были полностью изолированы от остальной части дворца. Это был наш собственный маленький мир, где правила английская няня Нэнни Фрай и ее помощница Лиззи Гроув.

Нэнни Фрай и Лиззи Гроув перенесли в Россию все обычаи родной страны; они управляли детской согласно своим представлениям и правилам и обладали полной властью не только над братом и мной, но и над многочисленными русскими горничными, слугами и помощницами.

До шести лет я не говорила по–русски. Наше непосредственное окружение и все родственники разговаривали с нами на английском языке.

Два раза в день отец приходил повидаться с нами. Он глубоко и нежно любил нас, и мы это знали, но он никогда не расточал нам ласки, обнимал только когда приходил поздороваться утром или желал доброй ночи.

Я обожала его. Я радовалась каждой возможности побыть с ним рядом, и если по какой либо причине день проходил без встречи с ним, я очень переживала.

В то время он командовал императорской конной гвардией. Я чаще всего вспоминаю его в форме этого полка. То была великолепная форма — вся белая с золотыми галунами. Позолоченная каска была увенчана двуглавым орлом.

Отец был высоким, широкоплечим. Голова небольшая, округлый лоб слегка сдавлен к вискам. При таком росте ступни у него были маленькими, а таких красивых, изящных рук я никогда больше ни у кого не видела.

Ему было присуще необычайное обаяние. Каждое слово, движение, жест несли отпечаток индивидуальности. Он вызывал к себе расположение всех, с кем доводилось общаться, и так было всегда; с возрастом он не утратил своей элегантности, жизнерадостности и мягкосердечия.

У него было необыкновенное чувство юмора, он любил веселые розыгрыши, был мастер на всякие выдумки. Однажды на Пасху он незаметно подсунул под нашего кролика куриное яйцо и уверил нас, что тот несет яйца.

Самым радостным праздником для всех нас было Рождество. За несколько дней до него привозили и устанавливали елку. Затем двери большого зала закрывались, вокруг шли таинственные приготовления, о которых можно было лишь догадываться, и тогда, только раз в году, пропадал устоявшийся в доме покой, уступая место волнующему и радостному оживлению.

В сочельник мы приходили в такое возбужденное состояние, что няням приходилось не спускать с нас глаз, поскольку мы с Дмитрием то и дело пытались украдкой подглядеть, что происходит за закрытыми дверями. Чтобы успокоить, нас увозили на прогулку, но рождественские огни и украшения, веселый праздничный настрой толпы на улицах, по которым следовал наш экипаж, только больше возбуждали нас.

Наконец наступал долгожданный момент. Когда мы были одеты, за нами приходил отец. Он подводил нас к закрытым дверям зала и делал знак. Свет в зале выключали, двери распахивались. Перед нашими восхищенными глазами в громадном темном зале появлялась волшебная елка с горящими свечами. Сердца замирали, и мы с трепетом входили вслед за отцом. Он снова делал знак, темнота исчезала; вдоль стен появлялись столы, покрытые белыми скатертями, а на них — подарки.

Сам вид этих столов, одолевавшее поначалу смущение, восторженное стремление разглядеть все сразу — ни одна из испытанных в жизни радостей не могла сравниться с той.

Нам разрешали тихонечко подойти к столам, и мы жадно, восхищенно рассматривали свои сокровища, а потом наступал черед других получать подарки. Те, кто жил в доме отца — адъютанты, камергер с женой, наши няни, дворцовые служители, — все они подходили за своими рождественскими подарками, разложенными на отдельных столах и надписанными.

У отца был свой стол для подарков, а на нем — самая причудливая, какую только можно вообразить, коллекция подношений в знак любви. Месяцами Дмитрий и я занимались рукоделием, создавая с огромным старанием лишенные всякого изящества подушечки, перочистки, вырезанные салфетки и обложки для книг ему в подарок.

Когда мы стали немного постарше, он попросил нас, ради своей же пользы, отказаться от рукоделия; мы откладывали деньги и с волнением покупали в магазинах другие, такие же ненужные и некрасивые вещи, которые из уважения не выбрасывали, а потому они, бесполезные и уродливые, год за годом копились в темноте гардеробных.

Но вот свечи на елке проживали свою короткую жизнь, наступало время для устраиваемого отцом фейерверка, в котором мы всегда участвовали с большой охотой и удовольствием. Однажды он взорвал шутиху так близко от меня, что загорелось мое платье. Пламя быстро потушили, но я ужасно перепугалась.

Вечером, усталые от переполненного впечатлениями дня, но совершенно счастливые, мы ложились спать, укладывая с собой полученные в подарок игрушки. Одно только огорчало меня. Каждый сочельник после елки отец отправлял нас проводить оставшиеся праздничные дни с дядей Сергеем и тетей Эллой в Москве. От его отсутствия на душе становилось пусто, и эту пустоту не могли заполнить даже самые красивые подарки.

К нам допускали очень немногих. Когда собирались гости, нам не разрешалось спускаться вниз. Время от времени члены царской семьи приходили ненадолго в детскую навестить нас. Они смотрели, как мы играли, обменивались репликами с Нэнни Фрай и вскоре уходили. Иногда к нам заходили некоторые адъютанты отца, особенно часто бывал барон Шиллинг, его мы особенно любили. Хорошо помню, что, когда он совсем молодым умер от скоротечной чахотки, я остро ощутила чувство смятения и утраты: первый раз я осознанно столкнулась со смертью, пугающим и таинственным уходом человека из жизни.

Однажды, когда мы пили молоко с булочками, отец, который никогда прежде не приходил к нам в такое время, вошел в детскую в сопровождении светлобородого великана. Я смотрела на него, раскрыв рот. Нам велели пожелать ему спокойной ночи, а потом объяснили, что то был дядя Саша (старший брат моего отца), император Александр III. Тогда я видела его в первый и последний раз. Некоторое время спустя, когда няни одевали нас в красные плюшевые пальто, чтобы вести на прогулку, кто то пришел и сказал Нэнни Фрай, что неподобает нас так одевать. Позже мы узнали, что это потому, что Александр III умер.

2

Весной 1896 года отец повез нас в Москву, куда со всей Европы собрались члены императорской фамилии на коронацию моего двоюродного брата Николая II. Хотя я была маленькой, мне только что исполнилось шесть лет, я прекрасно помню некоторые из событий того времени. Меня и Дмитрия сначала отвезли в Ильинское, подмосковное имение дяди Сергея. Потом отец решил, что я уже достаточно большая и могу присутствовать на коронационной церемонии, поскольку жаль лишать меня зрелища, которое сохранится в памяти на всю жизнь; как оказалось, оно стало последним такого рода в нашей истории.

Тогда меня с Нэнни Фрай отправили в Москву, и я провела несколько дней в доме генерал–губернатора у дяди Сергея.

В день коронации меня отвезли в Кремль. Из окна я видела, как парадная процессия вышла из Успенского собора и пересекла внутренний двор. Рядом со мной на руках своей няни великая княжна Ольга, старшая дочь императора, щурилась, наблюдая за происходящим. Она была только на несколько месяцев меня старше и на удивление уродлива, со слишком большой головой на маленьком теле.

Я очень отчетливо помню, как император и две императрицы, его мать и его жена, вышли из собора; Мария Федоровна и Александра Федоровна шествовали под роскошными балдахинами, украшенными страусовыми перьями, их несли придворные сановники. Это было восхитительно. За императором шел дядя Сергей, а за молодой императрицей — мой отец!

Многочисленные монархи и иностранные принцы, представлявшие свои страны или соединенные узами брака с нашей семьей, прибыли на коронацию; дворцы Москвы были заполнены родственниками. Дядя Сергей несколько раз брал меня с собой, когда наносил визиты.

Один из таких визитов я помню особенно хорошо, поскольку там отличилась. Это было во время вечернего чаепития, устроенного моей бабушкой, греческой королевой Ольгой. Она налила мне в чашку совсем немного чая, а потом наполнила ее до краев горячим молоком, покрытым пенкой. В том возрасте я терпеть не могла горячего молока. Бабушка, заметив, что я не притрагиваюсь к такому «чаю», поинтересовалась, почему я не пью. Я объяснила. Тогда она взяла чашку и попыталась заставить меня выпить. Я оттолкнула чашку, молоко выплеснулось ей на платье, на меня саму и на скатерть. Дядя Сергей рассердился. Все рассмеялись, даже бабушка, а мне было стыдно и досадно, я чувствовала себя униженной.

Через несколько дней я вернулась в Ильинское, где находились Дмитрий и мой дядя, греческий принц Кристофер, который был старше меня только на два года. После окончания церемоний коронации сюда же приехали новые император и императрица, чтобы погостить у моих дяди и тети. Их сопровождали самые близкие родственники.

Нам, детям, в Ильинском уже места не было, и на неделю нас отправили в Усово, другое дядино имение неподалеку.

Празднества по случаю восшествия на престол молодых императора и императрицы были великолепно подготовлены. Однако все омрачило трагическое происшествие на Ходынском поле, куда собрался народ в ожидании раздачи гостинцев. Людей туда стеклось больше, чем ожидали, и плохо организованные полицейские не смогли поддержать порядок. Произошла неописуемая давка. Из за паники были затоптаны и задавлены тысячи человек.

В дворцовых кругах о бедствии предпочитали не распространяться, но, помнится, отмечали, что царская чета и другие гости, проведшие неделю после коронации в Ильинском, были расстроены и не могли избавиться от дурного предчувствия. Все, хотя о том не говорилось вслух, считали эту катастрофу зловещим предзнаменованием в самом начале нового правления.

Ильинское

Гости уехали. Мы снова перебрались в Ильинское, где сельская жизнь текла буднично и размеренно. Я и Дмитрий проводили здесь каждое лето у дяди Сергея и тети Эллы.

У них никогда не было своих детей. Их внешне хорошие отношения отличались некоторой напряженностью: тетя с привычным спокойствием относилась к тому, что решения по всем вопросам — большим и малым — выносит муж. Оба они были гордые и застенчивые, редко открыто проявляли свои чувства, избегали откровенности.

Обратившись перед замужеством в православную веру, тетя с каждым годом становилась все набожней, строго следовала церковным предписаниям. Несмотря на то, что он тоже был человеком верующим и всегда соблюдал все православные обряды, дядя Сергей с тревогой наблюдал, как она все глубже и глубже погружается в религию.

Он обращался с ней так, словно она была ребенком. Я думаю, ее задевало подобное отношение, она чувствовала себя непонятой, а потому замкнулась в себе и искала утешения в вере. Казалось, что дядя и она не были по–настоящему близки. Большей частью они встречались только за столом и днем избегали оставаться наедине. Тем не менее до последнего дня совместной жизни они спали в одной большой постели.

Мой дядя, великий князь Сергей Александрович, был удивительным, но непонятным для меня человеком. Четвертый сын императора Александра II, он был в 1891 году назначен своим братом, Александром III, генерал–губернатором Москвы и продолжал оставаться на этом посту при новом императоре. Он занимал высокое положение, обладал большой властью и очень ответственно относился к своим обязанностям. Даже живя за городом, он постоянно принимал курьеров из Москвы и давал аудиенции.

С детских лет дядя Сергей и мой отец очень дружили, дядя был глубоко привязан к моей матери. Он воспринял как тяжелую утрату ее раннюю кончину, как я уже упоминала, в Ильинском и был безутешен. Он приказал оставить нетронутыми комнаты, в которых она провела свои последние часы, чтобы в них все было точно так, как когда она умерла. Он запер их и сам хранил от них ключи, не позволяя никому туда входить.

Он был высоким, как мой отец, таким же широкоплечим и худощавым. Он носил маленькую, аккуратно подстриженную бородку. Его густые волосы были подстрижены ежиком. В своей обычной позе он стоял прямо, с поднятой головой, выпятив грудь, прижав локти к бокам, и пальцами вертел кольцо с драгоценными камнями, которое обычно надевал на мизинец.

Когда он был раздражен или не в духе, губы его сжимались в прямую линию, а глаза становились жесткими и колючими. Все считали его, и не без основания, холодным и строгим человеком, но по отношению ко мне и Дмитрию он проявлял почти женскую нежность. Несмотря на это, он требовал от нас, как и от всех проживающих в доме и от своих приближенных, беспрекословного повиновения. Он лично вел финансовые дела, занимался всеми проблемами, связанными с домом и хозяйством, устанавливал распорядок нашей повседневной жизни, и всякое его решение требовало неукоснительного выполнения. Сосредоточенный на себе, испытывающий неуверенность, он не был внутренне свободен, контролировал свои чувства и действовал согласно строгим правилам и монархическим убеждениям. Те немногие, кто его хорошо знал, были глубоко ему преданы, но даже близкие друзья побаивались его, и мы с Дмитрием тоже.

По–своему он очень любил нас. Ему нравилось проводить с нами время, и он не жалел его для нас. Но он всегда нас ревновал. Если бы он только знал, как мы обожали отца, он бы этого не перенес.

Тетя Элла — великая княгиня Елизавета Федоровна — была старшей сестрой императрицы Александры Федоровны и одной из самых красивых женщин, каких я когда либо видела в жизни. Она была высокой и хрупкой блондинкой с очень правильными и тонкими чертами лица. У нее были серо–голубые глаза, на одном из которых было коричневое пятнышко, и это производило необычайный эффект.

Даже живя за городом, тетя много времени и внимания уделяла своему внешнему виду. Она сама разрабатывала фасоны большинства своих нарядов, делая эскизы и раскрашивая их акварельными красками, и они замечательно смотрелись на ней, подчеркивая ее индивидуальность. Дядя, у которого была страсть к драгоценным камням, дарил ей много украшений, и она всегда могла выбрать то, что сочеталось бы с ее одеждой.

Детство мы, по сути, провели рядом с дядей: тетя Элла не проявляла никакого интереса ни к нам, ни к тому, что нас касалось. Казалось, ее раздражает наше присутствие в доме и то, что дядя к нам так привязан. Порой она говорила вещи, которые задевали меня.

Я вспоминаю один такой случай, когда она, одетая для загородной прогулки, показалась мне особенно красивой. На ней было обычное платье из белого муслина, но она сделала новую прическу — распущенные волосы были стянуты на шее шелковым черным бантом — и выглядело это изумительно. Я воскликнула: «Ах, тетя, вы прямо как с картинки из сказки!» Она повернулась к моей няне и сказала раздраженно: «Фрай, вам следует научить ее сдерживаться». И удалилась.

Из переодевания к обеду она устраивала настоящую церемонию, которая требовала много времени. Призывались камеристки, горничные и гофмейстерина. Батистовое белье с кружевами уже лежало наготове в корзине с розовой атласной подкладкой. Ванна была наполнена горячей водой, пахнущей вербеной. В ней плавали лепестки роз.

Готовых косметических средств в России в то время почти не было. Думаю, что тетя никогда в жизни не видела румян и очень редко пользовалась пудрой. Искусство пользования косметикой было неведомо русским дамам в ту пору, даже великим княгиням. Тетя Элла сама готовила лосьон для лица, смешивая огуречный сок и сметану. Она не позволяла летнему солнцу касаться кожи и всегда выходила на улицу в шляпе с вуалью и шелковым зонтиком с зеленой подкладкой.

После того как камеристки и горничные снимали верхнюю одежду, в которой она была днем, тетя запиралась в туалетной комнате одна. Отобранные чулки, обувь, нижние юбки и все другие предметы одежды согласно сезону были аккуратно разложены, и возле них ожидали служанки. Из соседней комнаты доносился плеск воды. Приняв ванну, тетя надевала корсет и открывала дверь. Тогда проворно подходили горничные, причем каждая занималась своим делом.

Когда процесс одевания был завершен, тетя внимательно оглядывала себя — обычно с удовлетворением — в трехстворчатом зеркале, установленном так, чтобы она видела себя со всех сторон. Последние поправки она делала собственноручно. Если наряд не удовлетворял ее по какой либо причине, она снимала его и требовала другой, который примеряла с тем же вниманием и терпением.

Одна из горничных делала ей прическу. Ногтями тетя занималась сама. Они у нее были удивительной формы, очень плоские и тонкие, далеко выступающие над кончиками пальцев.

Когда маникюр был сделан, вечернее платье надето, наступала моя очередь участвовать в ритуале. Тетя говорила мне, какие драгоценности она собирается надеть, и я шла к застекленным шкафчикам, похожим на витрины в ювелирном магазине, и приносила то, что она выбрала.

Вскоре мой дядя, человек крайне пунктуальный, стучал в дверь и сообщал, что обед готов. Оба они целовали меня и уходили, а нас с Дмитрием кормили ужином рано и отправляли спать.

Помню, как то раз, когда я еще была маленькой, я увидела тетю в парадном платье — величественную, с длинным парчовым шлейфом, сверкающую драгоценностями и ослепительно красивую. Онемев от восторга, я подошла на цыпочках и поцеловала ее сзади в шею, ниже изумительного сапфирного ожерелья. Она ничего не сказала, но я видела ее глаза, и от этого холодного, строгого взгляда мне стало не по себе.

Только однажды, в раннем возрасте я случайно узнала, что она бывает иной, непохожей на себя обычную. Заболев в Ильинском дифтеритом, я лежала в жару, и надежд на улучшение не было. Я погрузилась в странный мир фантазий, отвлекавший меня от страданий и похожий на удивительную книгу сказок. Перед глазами возникали яркие, прелестные видения, и мой дремлющий мозг пытался на них сосредоточиться. Трещины и пятна на потолке, если в них долго вглядываться, превращались в разнообразные картины на мягком сером фоне. То это был замок с башнями и подъемными мостами над рвами с водой, кавалькада въезжала в ворота, я видела рыцарей с соколами на запястьях и амазонок в длинных платьях, их шлейфы волочились по земле. Потом это становилось озером, по которому плавали ладьи. Я видела очертания островов с высокими деревьями и проплывающие по небу облака. Однажды мне представилась высокая ограда, а за ней — великолепный дворец и прекрасные цветники. На ткани занавесок также возникали волшебные картины.

Все, что я видела, было так увлекательно и красиво, хотелось, чтобы это продолжалось бесконечно. Но как только кто нибудь подходил ко мне, видения исчезали. Приятные грезы сменялись моментами просветления, полного страдания и печали. Ночами я спала мало и плохо. Голова была тяжелой, горло стягивало, а в ушах стоял гул, как от полчищ невидимых мух. Сбоку, в комнате для игр горел ночник, и время от времени белая тень приближалась к моей постели.

Однажды, заслышав звук шагов, я взглянула из под ресниц и увидела склонившуюся надо мной тетю. Выражение ее лица изумило меня, она смотрела на меня с любопытством и тревогой. Она была такой размягченной, естественной. Мне стало неловко, словно я подглядела что то недозволенное.

Я пошевелилась. Ее лицо тут же приобрело прежнее выражение. И прошли годы, прежде чем мне снова довелось увидеть ее без привычной маски.

2

И все же я с полным правом могу сказать, что самые прекрасные, самые радостные воспоминания моего детства связаны с Ильинским. Здесь родился Дмитрий, здесь мы вместе росли, это наш маленький мирок на просторах огромной России, те неразрывные узы, что связывают меня с родной землей.

Имение занимало почти тысячу гектаров, граничило с Москвой–рекой и находилось километрах в шестидесяти от Москвы. Оно мало чем отличалось от других великолепных имений, которыми до революции владели многие знатные русские семьи. Оно было достаточно скромным, и, возможно, именно это придавало ему чарующую прелесть.

Дядя унаследовал Ильинское от своей матери, императрицы Марии Александровны, которая на склоне лет нашла здесь убежище от утомляющего церемониала придворной жизни.

Квадратный дом был невелик и выстроен из дуба. Обстановка в комнатах не отличалась особой роскошью. В парке находились домики для гостей и лиц из свиты.

Парк был необычайно хорош. Он выходил к реке, его пересекали красивейшие аллеи.

Имение не приносило никакого дохода. Наоборот, дядя Сергей тратил на его содержание большие суммы. Каждый год он затевал преобразования. Он завез высокопородистых коров светло–бежевой масти, по–моему, из Швейцарии, нигде больше мне таких видеть не доводилось. Он любил хороших лошадей и, единственный в России, занимался разведением арденской породы. Он вечно что нибудь строил, то новую школу, то расширял теплицы. У него было великолепное стадо гольштейнской породы и современно оборудованные птичники, к которым дядя питал особое пристрастие. А еще оранжереи, огороды и целые поля цветов, выращиваемых для дома.

Свита и дворцовые служители были столь многочисленны, что каждый переезд летом в Ильинское походил на переселение целой деревни. Когда мы устраивали праздники для детей этих людей, то всегда исходили из расчета, что их наберется более трехсот. У тети для ее личных нужд были три камеристки и одна портниха, не считая горничных. Главной над ними всеми была гофмейстерина. В ее обязанности входило следить, чтобы в комнатах поддерживался порядок, нанимать прислугу, делать покупки, оплачивать счета портных и модисток и хранить ключи от шкафчиков с драгоценностями.

У дяди было три или четыре камердинера, которые работали посменно. Слуги, ливрейные лакеи, судомойки, фонарщики и прочие были под началом гофмейстера. Обслуживающий персонал конюшни с кучерами, конюхами, слугами был поручен шталмейстеру, который больше ничем не занимался.

В Ильинское добирались от железнодорожной станции Одинцово, и уже выйдя на маленькую платформу, можно было почувствовать, какой здесь замечательный воздух. Кучер кланялся нам, сидя на козлах; в одной руке он держал вожжи, которыми управлял упряжкой из трех лошадей, в другой — свою маленькую круглую фетровую шляпу, нарядную, украшенную павлиньими перьями. Поверх белой шелковой рубашки на нем была темно–синяя суконная безрукавка, облегающая фигуру, и широкий белый шерстяной пояс, концы которого свисали с колен. Когда мы усаживались в экипаж, он надевал шляпу. Волосы у него были острижены по шею и тщательно смазаны маслом.

Он взмахивал поводьями. Лошади трогались. Мимо станции и небольшой деревушки мы ехали шагом, потом кучер, слегка наклонившись вперед, пускал тройку во весь опор. Коренная шла рысью, покачивая хомутом, а пристяжные — галопом, опустив головы и выгнув шеи. Из экипажа были видны их лоснящиеся крупы, гривы и длинные развевающиеся хвосты, пыль поднималась из под копыт. Колокольчики на дугах весело звенели. Прямая песчаная дорога проходила через поля. Еще незрелые хлеба были вровень с экипажем. От теплого ветерка они колыхались волнами.

Проехав сосновый бор, тройка пересекала большой луг, а оттуда за поймой реки, скрытой высоким берегом, уже можно было видеть утопающую в кронах деревьев крышу дома в Ильинском.

В конце луга кучер замедлял бег лошадей, чтобы осторожно проехать по деревянному мосту, который из за частых половодей не был закреплен. Копыта стучали по толстым доскам, лошади храпели.

Потом мы медленно ехали по деревне. Чумазые дети в коротких рубашонках играли в пыли. Перед кабаком стояли крестьянские телеги, привязанные к корыту, выдолбленному из большого бревна. Невысокая трава возле изб была покрыта грязью и вытоптана.

Слева стояла церковь с зеленой крышей, а сразу за ней — широкие деревянные ворота имения, распахнутые нам навстречу.

Кучер медленно сворачивал, стараясь не зацепить колесами столбы ворот, и мы въезжали на прекрасную аллею из четырех рядов огромных лип. В конце ее находился залитый солнцем дом. Дядя Сергей стоял на балконе над входом и улыбался нам. Кучер ловким движением останавливал тройку. Лакеи в белых ливреях сбегали по ступеням, чтобы помочь нам выйти. Все были рады, что мы снова приехали, слуги относились к нам как к хозяйским детям. В полумраке вестибюля, где было прохладно и приятно пахло цветами, дядя нежно заключал нас в свои объятия.

«Наконец то вы здесь! — радовался он, протягивая руку нашим гувернанткам, которые почтительно кланялись, делая реверанс. — Идемте в ваши комнаты».

Вдоль длинного коридора он вел нас в большую комнату для игр, которая выходила на веранду. Здесь царила душистая прохлада, поскольку от солнечных лучей ее защищал балкон второго этажа. Мне были отведены две комнаты слева от нее, а Дмитрию — две справа.

Пока мы без умолку трещали, пытаясь рассказать дяде Сергею все сразу, появлялась тетя Элла и холодно обнимала нас, а мы, взяв ее руки, целовали их. В этот момент мы радовались и встрече с ней тоже, поскольку не сомневались, что здесь мы как у себя дома. Дядя очень хотел, чтобы так и было, и тетя со временем свыклась с этим.

3

Каждое утро до завтрака мы с дядей совершали обход хозяйства. Сначала наведывались в коровий хлев и выпивали по стакану парного молока. Потом шли смотреть на куриц, с важным видом расхаживавших по птичьему двору, и уходили со свежими яйцами, которые были припасены для нас.

После прогулки мы обычно пили кофе на балконе. К нам сюда приходила тетя после часовой прогулки в одиночестве. Дядя просматривал газеты, а тетя — английские иллюстрированные журналы или французские журналы мод. Она вырезала из них то, что ей нравилось или привлекло внимание, и собирала вырезки в альбомы, используя их при разработке своих туалетов.

После этого у нас начинались уроки, которые продолжались до одиннадцати часов. Освободившись, мы обычно устремлялись под тень деревьев или к воде, где играли, а когда стали постарше, то часто ходили в это время купаться. На берегу среди зарослей у нас была своя маленькая кабина с замшелыми и скользкими ступенями, уходящими в воду. Мы по очереди раздевались там и спускались к реке, которая не была ни чистой, ни глубокой. Справа от кабины было подобие пляжа с мелким песком, здесь обычно располагалось на солнце деревенское стадо. Отсюда доносилось мычание коров, блеяние овец и крики деревенских ребятишек, пришедших купаться. И все это создавало особую атмосферу лета в Ильинском. Когда в жаркий июльский день я прикрываю глаза, мне кажется, что я снова слышу их.

После купания мы торопливо возвращались домой, чтобы успеть ко второму завтраку. У дяди был установлен строгий распорядок, и минутное опоздание могло повлечь замечание и даже наказание. Мы плотно завтракали и шли пить кофе или на примыкавшую к столовой веранду, или на балкон к тете.

За столом я сидела рядом с дядей, а около меня — Дмитрий. Если были гости, кого нибудь из них сажали подле меня, и дядя следил за тем, как я поддерживаю беседу. Мне делали строгие замечания и даже наказывали, если я не находила темы для разговора. За официальными завтраками всегда собиралось человек пятнадцать—двадцать, то были для нас самые тягостные моменты дня.

Выпив кофе, дядя шел к себе вздремнуть, он растягивался в кресле, а ноги клал на покрытый газетой стул, чтобы не испачкать его сапогами. Тетя спускалась в сад и устраивалась в тени крытой террасы, где всегда было прохладно. Здесь она рисовала, или кто нибудь читал вслух, когда она и придворные дамы вышивали. К серьезной литературе здесь не обращались, поскольку, как я помню, у тети были немалые трудности с «Записками из мертвого дома», когда она впервые попыталась познакомиться с Достоевским. Она недостаточно хорошо знала русский язык, чтобы читать его самой, а потому одна из придворных дам читала ей вслух. Тетя была неприятно поражена слишком реалистическими подробностями и не допустила бы публичного чтения таких вещей.

Французская литература не вызывала у нее восхищения; однажды она сказала мне по поводу одной дамы, чье поведение считала несколько легкомысленным, что это фривольные французские романы повлияли на нее. В то время она читала книги только английских авторов и была осторожна в их выборе.

Перед тем как удалиться после завтрака к себе, дядя обычно отдавал распоряжения на день; он полностью все решал сам, ни в чем не советуясь с тетей. Нам с братом были выделены несколько пар пони и мулов. Дядя Сергей всегда точно указывал, каких лошадей запрягать и в какие экипажи. Порой по той или иной причине случалось так, что в последний момент нельзя было в точности выполнить его указания, но никто не осмеливался потревожить дядю во время отдыха, и тогда приходилось вмешиваться тете. Узнав об этом, дядя очень сердился и бранил ее.

Пока он спал, в доме царила полная тишина, и только к середине дня все вновь оживало. Становилось слышно, как лошади били копытами возле дома, скрипели колеса экипажей и позвякивали колокольчики. Дмитрий и я выезжали на своих мулах в приземистой плетеной коляске в сопровождении шталмейстера. Мы спорили, кому держать вожжи, а добравшись до них, ни за что не хотели уступать. Порой с нами отправлялся дядя Сергей, тогда нам приходилось хорошо себя вести. Иногда мы ездили на вечернее чаепитие к соседям, чаще всего к Юсуповым, друзьям нашей семьи. У них было два сына, Николай и Феликс, старше нас на несколько лет.

Летом такие поездки предпринимались часто, но осенью иногда выехать было невозможно, потому что в плохую погоду дороги становились непроезжими для больших экипажей. Мы всегда ездили одним и тем же путем, а потому знали каждый поворот, каждый кустик. Пейзаж был довольно однообразным, но привлекательным: безбрежные хлебные поля, луга, покрытые высокой душистой травой с ромашками и колокольчиками, леса с соснами, дубами и березами и изредка деревни, похожие одна на другую, с деревянными избами.

Когда в середине лета поспевали ягоды, мы собирали их в глубине парка, а после дождя отправлялись за грибами. Мы хорошо знали места, где они росли.

Сюда приходили за грибами и крестьяне, а потому парк приходилось охранять, поскольку это было частное владение. Несмотря на строгий запрет, соблазн был слишком велик, и мы часто видели в зарослях цветастые косынки женщин, убегавших при нашем приближении.

Погода большей частью стояла хорошей: сухой, ясной, безветренной. Но иногда случались сильные грозы, порой день, а то и два шел почти тропический ливень. Грозы обычно были по ночам. Дом вздрагивал от приближавшихся раскатов грома. Было очень страшно, спать я не могла, но из гордости не хотела звать спящую по соседству няню. Я вставала с постели, подходила к окну, приподнимала штору и выглядывала на улицу. Вот сверкала молния, быстрая и ослепительная, и небо вдруг становилось зеленым, а потом сразу же все снова погружалось в пугающую кромешную тьму. Ночной мрак, обостренное ожидание начала грозы вызывали мучительное напряжение. Казалось, будто на землю надвигается катастрофа.

Наконец первые капли ударяли по листьям, громко и тяжело шлепали по земле. Становилось легче дышать. Вскоре уже лило как из ведра; мне было слышно, как шумят ручьи, вытекающие из водосточных труб. При выспышках молний я видела на фоне зеленоватого неба раскачивающиеся кроны деревьев.

На следующий день погода снова была тихой, а воздух по–особому свеж и приятен. Омытые дождем листья блестели, трава была мокрой, вода в реке мутной, а песок на дорожках испещрен маленькими бороздками.

4

Время от времени отмечались праздники, которые нарушали привлекательное однообразие загородной жизни. Пятого июля праздновали именины моего дяди. В день святого Сергея он устраивал для крестьян и работников имения лотерею. Гости большей частью прибывали накануне вечером и размещались в дачных домиках в парке. Утром все шли в церковь. Потом завтрак, на котором присутствовали приходские священники, местные власти и соседи.

После завтрака проводилась лотерея. Она происходила в поле; стояла ужасная жара, облака пыли клубились над разнородной толпой. Военный оркестр играл вальсы и польки. Дядя, элегантный и свежий, в белом летнем кителе шел через толпу, разговаривая то с одним, то с другим. Гости терпеливо дожидались окончания церемонии. Лишь после того, как был вручен последний выигрыш, дядя и тетя в сопровождении друзей возвращались домой. С облегчением переводя дух, усталые женщины устраивались в плетеных креслах, стоявших вокруг столов в тени деревьев, где уже был накрыт чай. Для всех это был очень утомительный день.

В конце июля отмечали день пророка Ильи, приходской и в то же время деревенский праздник. За несколько дней до него странствующие торговцы устанавливали палатки вдоль главной улицы. Ярмарка длилась три дня; сооружались карусели и качели, павильоны для увеселительных зрелищ и для фотографов. Крестьяне съезжались со всей округи на повозках и телегах.

После обедни дядя Сергей открывал ярмарку, а сразу же после завтрака мы все отправлялись за покупками. Тетя и дядя считали себя обязанными купить что нибудь у каждого торговца. Они начинали обход ярмарки с противоположных сторон, встречались и вновь следовали каждый своим путем. Позади них шли слуги с огромными корзинами, которые быстро наполнялись. Товары не отличались большим разнообразием и год от года всегда были одними и теми же: льняное полотно, набивные ситцы, косынки и шали, гончарные изделия, стеклянная посуда, ленты, тесьма, сладости. Соблюдалась традиция делать подарки, но среди такой массы совершенно бесполезных вещей трудно было что либо выбрать. Однако порой случалось найти забавные вещицы, которые тут же приобретались у торговца, например графин с выдутой внутри цветной птицей или огромный лимон, законсервированный в спирте. Здесь были покрытые эмалью табакерки из папье–маше с портретами императора и императрицы или моих дяди и тети, большие чаши, расписанные забавными рисунками, узорами или карикатурами.

Мне с Дмитрием давали деньги, чтобы мы купили подарки для всех, включая слуг, и мы тоже обходили почти все палатки, но больше всего нам нравились аттракционы.

Ватага любопытных ребятишек следовала за нами от палатки к палатке. Мы покупали кульки карамели, семечек и орехов и кидали их уличным мальчишкам, которые, как собачонки, дрались за них.

Вечером после обеда мы возвращались на ярмарку и катались на каруселях при свете плошек с салом и воткнутых в бутылки свечей. Народу было так же много, как днем; разгоряченная выпивкой толпа становилась особенно шумной, и мы рано возвращались домой. Издали до нас слабо доносились звуки гармоней, пьяные голоса крестьян и пронзительный смех женщин.

В середине августа мы всегда уезжали из Ильинского и перебирались на другую сторону реки в Усово, здешний дом имел более современную систему отопления. Он был выстроен дядей из кирпича и серого камня на английский манер, но еще не закончен. Дом был просторным и удобным, с большим зимним садом, занимающим одно крыло и заполненным цветами и тропическими растениями. Переезд в Усово означал, что лето подходит к концу, шли последние недели наших каникул.

Дни становились короче. В парке облетали листья, птицы улетели. Становилось холоднее, и трава по утрам часто покрывалась инеем. В эту пору мы ходили в лес собирать орехи и приносили их целыми мешками, но скоро эти развлечения закончились: фрукты и ягоды собраны, грибы тоже, мокрые дорожки желтели от опавших листьев, деревья оголялись. Вечера становились длиннее, и мы не могли найти, чем бы заняться в доме.

Дисциплина

Где бы я и Дмитрий ни находились, наша жизнь была полностью отграничена от жизни взрослых, проживавших с нами в одном доме. У нас были отдельные апартаменты, няни выводили нас одних на прогулки пешком или в экипаже. В этом маленьком мирке мы были окружены заботой, но в шестилетнем возрасте жизнь моя существенно изменилась.

Отец решил, что настало время заняться моим обучением. Он предпринял необходимые действия и нашел молодую женщину из хорошей семьи, которая, как оказалось, соответствовала всем требованиям. И вот в один прекрасный день он вошел в нашу комнату для игр как раз во время чаепития и представил нам мадемуазель Элен, гувернантку, которая воспитывала, любила и досаждала мне на протяжении последующих двенадцати лет до самого моего замужества.

В тот день после чая она играла со мной и Дмитрием и ужаснулась, обнаружив, что я не говорю по–русски, а моему английскому свойственны особенности лондонского просторечья, которое я усвоила от няней.

Я и Дмитрий восприняли появление мадемуазель Элен как вторжение чужака, то же чувство разделяли наши няни. Мы чувствовали их внутреннее сопротивление, особенно со стороны Нэнни Фрай, которая никак не хотела уступать свои позиции. В конце концов, осыпанная подарками, Нэнни Фрай сдалась и уехала. Несколько дней мы не могли смириться с этим и горько плакали. (Хочется надеяться, что старушка Нэнни Фрай жива. В Англии она написала и опубликовала воспоминания о российском дворе, которые совершенно уникальны.)

В 1897 году, когда она еще была с нами, она сопровождала нас в нашем первом заграничном путешествии. Нам был выделен отдельный вагон, и нашу свиту составляли мадемуазель Элен, две няни, доктор, три горничные и несколько лакеев. К тому же нам понадобился целый багажный вагон, который вез повсюду, куда мы следовали, не только наши постели, но и личные ванны и великое множество других совершенно бесполезных вещей, которые, по мнению наших нянь, были совершенно необходимы для жизни в отелях, где всегда, по их словам, «такая грязь».

В Биргенстохе мне было разрешено познакомиться с несколькими английскими девочками. Наша свита необычайно поразила их — особенно лакеи в расшитых золотом камзолах, которых они приняли за русских генералов. Они задавали бесчисленные вопросы: правда ли, что по улицам Санкт–Петербурга до сих пор бегают волки? Христиане ли мы? И как так может быть, что в России царю поклоняются, как Богу?

В Сен–Жан де–Люз у нас были разные приключения. Мы в первый раз видели море, мы научились кататься на велосипеде, а отец, приехавший на день рождения Дмитрия, привез с собой Тома, нашего любимого французского бульдога. Том исчез. Отец был расстроен. Мы целыми днями бродили по окрестностям и звали: «Том! Том! Сюда, Том!». Но он так и не нашелся.

Там же, в Сен–Жан де–Люз, я впервые проявила самостоятельность. Ускользнув от своих многочисленных стражей, я одна вошла в море. Волна сбила меня с ног и потащила за собой. Я решила, что настал мой последний час. Мои вопли услышал французский джентльмен средних лет, который, как был в одежде, бросился в неглубокую воду, вытащил меня и повел, пристыженную и дрожащую, к пляжному тенту, где находилась наша компания.

Отец, недоумевая, смотрел на нас. Мой перепачканный грязью спаситель строго сказал: «Сэр! Вы не должны отпускать такую маленькую девочку одну гулять по пляжу».

(Годы спустя в Париже Дмитрию понадобился адвокат, и ему рекомендовали молодого юриста, который оказался сыном моего спасителя.)

В конце сентября мы вернулись в Россию и, как обычно, провели несколько недель в Царском Селе перед тем, как уехать на зиму в Петербург.

Наши апартаменты в Царском Селе находились в Большом дворце Екатерины II. Молодая императрица часто приглашала нас в Александровский дворец поиграть с ее дочерьми, которых к тому времени у нее уже было две. Их детские апартаменты занимали целое крыло на верхнем этаже Александровского дворца. Комнаты, высокие и просторные, были отделаны кретоном и обставлены элегантной мебелью в желтых тонах. Это выглядело не только роскошно, но и создавало уют. Из окон были видны дворцовый сад и караульные помещения, а немного дальше, за решеткой высоких железных ворот, угол улицы.

Дочерей императора, как и нас, растила английская няня, в распоряжении которой были многочисленные русские няни и горничные, и весь персонал детской носил такую же установленную форму одежды, все белое с маленькой шапочкой из белого тюля. За одним лишь исключением: две из их русских нянь были крестьянками и носили великолепную русскую народную одежду.

Я и Дмитрий часами рассматривали игрушки наших юных кузин, это никогда не могло наскучить, настолько они были превосходны. Особенно меня восхищал подарок Ольге от президента Франции, когда она вместе с родителями побывала с визитом в этой стране. В чемоданчике из мягкой кожи была кукла с комплектом приданого: одежда, белье, шляпки, туфли и все принадлежности для туалетного столика, все сделано удивительно искусно и точно воспроизведено.

После раннего ужина мы вместе с нашими кузинами спускались вниз повидать императора и императрицу. Иногда наш отец и другие члены семьи пили с ними чай за круглым столом. Мы целовали руку императрицы, и она нас обнимала, потом император обнимал нас, а императрица брала с рук няни свою младшую дочь и усаживала ее возле себя на кресле. Мы, как старшие дети, тихонько устраивались в углу и рассматривали фотографии в альбомах, которые были разложены на всех столах.

Императрица беседовала с гостями и играла с дочерью. Император пил чай из стакана в золотом подстаканнике. Перед ним на столе лежала кипа больших белых конвертов, каждый с проходящим под печатью шелковым оранжевым шнурком, чтобы легче было вскрывать. Это были депеши от агентств с новостями, которые предполагалось на следующий день опубликовать в прессе. Закончив пить чай, он садился за стол и, тянув за шнурки, распечатывал депеши и читал их. Иногда он передавал какую нибудь императрице, но всегда без комментария, поскольку не было принято говорить о политике в семейном кругу.

Комната была будуаром императрицы, она большую часть времени проводила здесь, предпочитая ее всем другим, и испытывала ко всему в ней сентиментальную привязанность. Позже, когда она заново отделала дом, то оставила эту комнату точно такой, какой она была в начале ее замужества.

Комната была небольшой, но высокой и имела два широких окна. Шторы и обои были из розовато–лилового шелка, обивка кресел из того же материала, деревянные части окрашены в тот же цвет. На первый взгляд, это выглядело некрасиво, но было комфортно и доставляло радость. Повсюду стояли цветы в вазах, они росли в наружных ящиках за окнами.

Императрица обычно сидела в шезлонге, откинувшись на кружевные подушки. Позади нее стояла стеклянная ширма, предохраняющая от сквозняков, а ее ноги были укрыты сложенной вдвое кружевной шалью на подкладке из розовато–лилового муслина. Когда чаепитие заканчивалось, она звонком звала слуг, чтобы убрали со стола. Император, все еще держа в одной руке депеши, а в другой — мундштук, наподобие маленькой трубки, продолжал некоторое время беседовать с гостями. Потом, рассеянно поглаживая тыльной частью правой руки усы и бородку — его характерный жест, — обходил присутствующих, обнимал всех детей и покидал комнату. Затем императрица обнимала нас, и мы возвращались в апартаменты кузин, откуда нас забирали домой.

2

В тот год, когда мы вернулись в Петербург, было решено придать моим занятиям более систематический характер. Молодая блондинка учила меня русскому языку, другая — игре на фортепьяно, а дважды в неделю приходил священник обучать меня |акону Божьему.

Детей воспитывали в православной вере, приобщая их к церкви с рождения, а к семилетнему возрасту они считались достаточно сознательными, чтобы начать исповедоваться в своих грехах.

Вот и я той весной впервые пошла на исповедь. Ясно помню то волнение, с каким я вошла в холодную и пустую церковь, где меня ожидал священник, и, признаваясь в главном своем грехе — воровстве нескольких шоколадных конфет, пролила много слез.

Зима в Петербурге бесконечно долгая, пасмурная. День шел за днем, и все они были похожи. Обычно мы вставали в семь утра и завтракали при электрическом свете. Потом я готовила уроки, а в девять приходил кто нибудь из учителей. В одиннадцать мы шли на прогулку. В половине двенадцатого внизу у нас был второй завтрак — эту привилегию мы получили только в том году.

У отца часто бывали гости. Мы имели право отвечать на задаваемые нам вопросы, но запрещалось вмешиваться в разговор взрослых. Между блюдами полагалось держать кончики пальцев на краю стола и сидеть прямо, если мы забывали об этом, нам сразу же напоминали: «Мария, сядь прямо!» или «Дмитрий, убери локти со стола». Столовая выглядела несколько мрачной, на стенах были резные панели из темного дуба в ренессансном стиле. Стулья, неудобные и высокие, имели кожаную обивку цвета каштана и большие монограммы на задней стороне спинки.

После завтрака и кофе в гостиной мы часто выезжали на прогулку в экипаже. Со времени, когда мы находились под опекой нянек, церемония значительно упростилась. Специально в наше распоряжение были выделены экипаж и несколько пар лошадей, и мы всегда ездили с лакеем, который сидел рядом с огромным бородатым кучером. Поверх ливреи лакей надевал длинное красное пальто с капюшоном и шляпу с загнутыми боковыми полями. Нэнни Фрай обычно останавливала экипаж на набережной, мы высаживались, и лакей следовал за нами, пока мы медленно шли по тротуару. Ей нравилось, что люди собирались поглазеть на эту процессию, видеть, как солдаты и офицеры отдают честь. Часто в конце прогулки мы возвращались к экипажу в окружении толпы.

Мадемуазель Элен считала ненужным привлекать всеобщее внимание, а потому, пока мы совершали прогулку, лакей оставался рядом с кучером. После нашего возвращения мы, слегка закусив, спускались вниз к отцу, это было самое приятное время дня.

Два часа каждый вечер он читал нам вслух, сидя в большом кожаном кресле. Лампа с зеленым абажуром отбрасывала мягкий свет на страницы книги. Углы комнаты и очертания предметов скрадывал полумрак, было тепло, уютно и спокойно.

Читал он хорошо и с удовольствием. Мое неуемное воображение работало лучше всякого художника, я живо представляла себе все происходящее в этих увлекательных русских сказках. По ходу развития сюжета картины дополнялись множеством деталей, пока образы не становились почти реальностью. Когда отец переставал читать и обрывалась нить повествования, я словно пробуждалась от грез, и возвращение в обычную жизнь было тягостным. Закончив чтение, он вставал, а я не могла даже пошевелиться, все еще пребывая во власти прекрасных видений, кружащихся в голове.

Отец часто обедал дома один, теперь нас больше не укладывали в постель так рано, и он брал нас с собой в столовую, чтобы мы побыли вместе, пока он ест. За едой он расспрашивал нас о том, как мы провели день, о наших занятиях, играх. Потом он смотрел на часы, целовал нас и отправлял спать.

Мы с нетерпением ожидали прихода весны. Каждый новый признак ее приближения наполнял нас радостью. Дни становились длиннее, воробьи возбужденно чирикали, снег начинал искриться. Рабочие убирали доски, которые служили настилом для дорожек, пересекавших покрытую льдом Неву. Это означало, что действительно наступает весна, поскольку большая река последней сбрасывала зимнее одеяние.

На ветвях деревьев набухали почки, птицы щебетали вовсю, а Нева все не уступала. Из глубины льда доносилось глухое потрескивание, там и тут появлялись трещины, открывая черную воду. Скоро река покрывалась полыньями, которые постепенно расширялись. Огромные куски льда с треском ломались и, кружась, плыли, перегораживая течение. Они ударялись, крошились, вращались, громоздились друг на друга. Река вздувалась, бурный поток, тусклый и желтоватый, быстро уносил их к морю. Воздух был наполнен непрекращающимся звуком — жалобным и скрежещущим.

Когда Нева совсем освобождалась ото льда, навигацию открывала церемония, разработанная во времена Петра I и с тех пор неукоснительно соблюдаемая. Шеф речной полиции вступал на борт большого ялика с командой из многих гребцов, которые по традиции относились не к морскому ведомству, а к первому полку пехотных гвардейцев. Его плавание сопровождали орудийные залпы, реяли флажки и вымпелы, набережные были заполнены толпами людей, всегда охочими до зрелищ. По окончании церемонии тысячи судов всех видов спускались на воду и бороздили реку, поднимая маслянистые волны. Наступила весна!

3

Тогда мы собирали вещи и отправлялись вместе со свитой в свои апартаменты в Большом дворце Царского Села. Какое счастье оказаться здесь после долгой зимы в городе! При Большом дворце был замечательный парк, восхитительное место для детских игр. Он отлого спускался к пруду со множество маленьких островков. На этих островах были построены летние домики, беседки и церкви. Один из этих игрушечных домов представлял из себя типичную русскую усадьбу. Его построил император Александр II для сестры моего отца, герцогини Эдинбургской, впоследствии герцогини Саксен–Кобургской. В домике было две комнаты, кухня и столовая с полным набором столовой и чайной посуды и кухонной утвари. Возле маленькой веранды росли кусты барбариса и сирени, их ветви тянулись в окна. Рядом с домом была игрушечная железная дорога с туннелями и станциями, а немного дальше — это, как дети, развлекались мои дяди — выстроена крепость из красного кирпича с маленьким мостом посередине.

В тот год вместо переезда из Царского Села в Ильинское мы снова отправились за границу, но уже по другому маршруту, прибыв сначала в Кройцнах. В Кройцнахе начались мои первые серьезные размолвки с гувернанткой. Мне кажется, я не была слишком шаловливой и непослушной. Но мадемуазель Элен не только подчиняла меня строгой дисциплине, она требовала, чтобы я рассказывала ей все свои тайные мысли. Вместо того чтобы наблюдать за мной и самой пытаться понять меня, она устраивала скучнейшие допросы. От меня требовали объяснить каждое мое действие, малейший жест. Если мне не удавалось найти объяснения или я просто отмалчивалась, гувернантка, вспылив, обвиняла меня, что я не питаю к ней доверия или обманываю.

Часто я не могла понять, чего она от меня хочет, и, потеряв терпение и выйдя из себя, отвечала ей резко. Это оборачивалось обидами, слезами, наказаниями. Со временем я стала прибегать к хитрости. Зная, какого рода доверительности она от меня ждет, я научилась вовремя придумывать всевозможные объяснения, лишь бы она от меня отстала.

Однако она находила много способов «дисциплинировать» меня. У ворот в Кройцнахе, позвякивая монетами в жестяной банке, стоял нищий старик. Не могу даже объяснить, чем напугал меня этот человек. Мадемуазель Элен заметила это и велела мне одной подойти к нему и подать милостыню. Дрожа от страха, я повиновалась, но на следующий день наотрез отказалась. Она отвела меня домой и оставила запертой в комнате на целый день. Вечером она выпустила меня, обвинила в жестокосердии, назвала упрямой, укорила в отсутствии сочувствия к другим, и к ней в частности.

Я провела бессонную ночь. С того дня мое доверие к ней было подорвано. Мне было понятно, что не о нищем она думала, а о себе самой. Теперь я знала, что она может быть несправедливой.

4

По возвращении из Петербурга меня переселили из детской на третьем этаже в апартаменты моей матери на втором. Теперь у меня были две просторные комнаты, разделенные большой гардеробной. Дмитрий остался наверху. На том же этаже, где жила я, в конце длинного коридора находилась комната мадемуазель Элен. По распоряжению отца она принялась разбирать принадлежавшие моей матери вещи, к которым никто не прикасался после ее смерти.

Были открыты стенные шкафы и огромные сундуки с поржавевшими замками; в затхло пахнущей глубине появились висящие на брусьях заброшенные наряды, уже вышедшие из моды, ряды маленьких туфелек, атласная поверхность которых кое–где растрескалась. Из ящиков комодов извлекли шелка разных расцветок, перчатки, дюжинами лежавшие в коробках, обвязанных белыми атласными лентами, кружева, цветы, перья, носовые платки в саше, еще сохранившие свой запах. Здесь были запасы всего — шпилек, мыла, духов, одеколонов.

Мадемуазель Элен с помощью горничной Тани сортировала вещи, раскладывала, вела опись. Груды одежды лежали на полу. Между уроками я приходила посмотреть на их работу. Душой невольно завладела печаль. Как хороши, должно быть, были эти старые вещи, когда мама носила их. В моем воображении она представала молодой, нарядно одетой, ее красивое лицо озарено радостью жизни. Но была ли она действительно счастлива? Сожалела ли она, умирая, о том, что оставляет этот мир? Мне она казалась принадлежащей к другому веку, хотя прошло всего семь лет, как ее не стало.

Одежда из шелка, которую еще можно было использовать, аккуратно откладывалась в сторону. Платья и другие предметы были отданы неимущим, кружева и белье оставлены для меня, а остальное, поношенное и бесполезное, сожгли, чтобы не скапливалась пыль.

5

В эту зиму раз в неделю для нас устраивали уроки танцев, для участия в которых приглашали других детей. Наш учитель, бывший артист балета, худой и пожилой мужчина с бакенбардами, как у Гладстона, был очень строг; если мы допускали ошибку или нам недоставало изящества в движениях, он делал ехидные замечания.

Отец, который видел, как он во времена молодости танцевал в театре, любил присутствовать на наших занятиях, он смеялся до слез над нашими неуклюжими па и язвительными замечаниями старого острослова.

Иногда по воскресеньям к нам приходили поиграть другие дети, но их присутствие ничего не вносило в нашу жизнь. Дружить с ними нам не позволяли. Мы должны были вести себя как взрослые, которые принимают гостей. Никто не обращался к нам на «ты» и не называл по имени. Все игры происходили под неусыпным наблюдением наших опекунов, а детей, которые вели себя слишком шумно, больше не приглашали.

Я завидовала этим детям, да и Дмитрий тоже. Мы часто разговаривали с ним на эту тему. Поскольку мы постоянно находились среди взрослых, в интеллектуальном плане мы были развиты не по годам, и взрослые были бы изумлены, если б им довелось услышать наши беседы. Мы были вполне послушными детьми, но принадлежали к новому поколению, поколению, которое несло в себе зародыши бунтарства.

Мы с Дмитрием всегда проводили свободное время вместе, вместе и играли. Игры для девочек никогда меня не интересовали; я терпеть не могла кукол, застывшее выражение их фарфоровых мордашек раздражало меня. Мы играли оловянными солдатиками, и нам никогда это не надоедало. Дмитрий занимался военными операциями, а я— работой в тылу. Наши армии, сооружения из картонных кубиков занимали целые столы, и по мере того, как мы становились старше, военные игры все более технически усложнялись, поскольку они предоставляли большой простор для фантазии. Я с удовольствием играла в солдатиков почти до самого своего замужества.

Если мы не занимались солдатиками, то предавались более активным играм. В одном из больших залов для нас соорудили горку из вощеных досок в несколько метров высотой, и мы съезжали по ней на кусках сукна. Нередко отец участвовал в наших забавах. У нас также были гимнастические снаряды, по которым мы могли лазать, как обезьяны.

Моя гувернантка не могла смириться с тем, что я расту, как мальчишка, и всячески пыталась помешать, присутствуя при наших играх. Она умела отыгрываться на другом и беспрестанно внушала мне правила поведения, учила хорошим манерам и покорности, главным образом — смирению. Она назойливо вдалбливала мне в уши фразу, приписываемую моему прадеду, императору Николаю I, который говорил своим детям: «Никогда не ищите оправдания своим поступкам в том, что вы родились великими князьями».

Однажды она заметила, что я, возбудившись от шумной игры, состроила гримасу лакею; она не только строго — и заслуженно — отчитала меня, но велела извиниться перед ним и докучала мне несколько дней, пока я этого не сделала. Я никогда не забуду лица этого бедняги, поскольку ему было невдомек, с чего это я извиняюсь, и чувства униженности. Потом я избегала встречаться с ним, а он даже не осмеливался взглянуть на меня.

Мадемуазель Элен обвиняла меня в том, что я ужасная эгоистка, ей доставляло удовольствие заставлять меня просить у нее прощения. Она с большим рвением относилась к тому, что считала своими обязанностями, но о педагогике имела смутное представление, а потому ее усилия большей частью были бесполезны. В другой сфере деятельности, особенно когда она стала работать по линии Красного Креста, где достигла высокого положения, ее способности явно могли найти лучшее применение.

Иногда она брала меня с собой в больницы и учила вглядываться в людские страдания и не бояться — за этот урок впоследствии я была ей очень благодарна. К тому же она была доброй, отзывчивой и очень религиозной. Каждое утро, помолившись, она читала главу из Библии; книга была потрепанной, с многочисленными пометками и вложенными пожелтевшими фотографиями умерших родственников. Один вид этой книги заставлял меня смягчаться, даже когда я была на нее зла. Она потеряла родителей и старшего брата, и, несмотря на наши размолвки, я сочувствовала ее одиночеству.

В 1901 году отец решил, что пора найти наставника для моего брата, который рос исключительно под женским влиянием. Его выбор пал на генерала Лейминга; он уже воспитал одного из наших кузенов и его хорошо знала моя гувернантка. Весной генерал переехал к нам с женой и маленьким сыном и поселился в апартаментах, примыкающих к комнатам Дмитрия.

Вначале я очень переживала из за этого, но, как оказалось, нововведение не отдалило нас друг от друга, чего я очень боялась.

Мы с братом продолжали вместе играть и проводить свободное время, а генерал, который принимал участие в наших развлечениях, скоро завоевал наше полное доверие. (Это тут же вызвало очередные объяснения с бедной мадемуазель Элен, которая мучила меня и сама мучалась из за своей ревности.)

В квартире Лейминга, где нас всегда принимали с радостью, я и Дмитрий впервые увидели, что такое настоящая семейная жизнь, о которой мы прежде не имели понятия. Отношения между генералом и его прелестной темноглазой женой, атмосфера, наполненная нежностью и привязанностью, были для нас открытием. Часто по вечерам после уроков мы сидели в их маленькой столовой вокруг стола, покрытого белоснежной скатертью, над которым уютно светила лампа. Перед нами стояло блюдо сушеных фруктов и орехов, и мы спокойно беседовали на самые разные темы. Можно было говорить обо всем, не опасаясь задеть чрезмерно чувствительную душу. На наши вопросы давались ясные ответы, терпеливые объяснения; не было резкого тона, как у тети или моей гувернантки, которые часто говорили: «Это не твое дело, иди играй, не задавай таких вопросов». Когда наступало время ложиться спать и за мной приходила мадемуазель Элен, я внезапно испытывала замешательство, как будто совершила какую то провинность, и молча следовала за ней по лестнице в свою комнату.

Изгнание

За год до этого, вскоре после того, как мы на зиму вернулись в Петербург, мы заметили на письменном столе отца новую фотографию в маленькой позолоченной рамке. То был мальчик, красивый маленький мальчик с длинными локонами и в платье до лодыжек. При первой же возможности мы спросили у отца, кто это. Он тут же перевел разговор на другую тему, избегая ответа.

Уже на следующий год, спустившись как то на первый этаж пить чай, мы, не постучавшись, открыли дверь его кабинета, как делали всегда. Он сидел в кресле, а напротив него к нам спиной стояла женщина. Когда мы вошли, она обернулась, и мы тотчас узнали ее. Мы не знали, как ее зовут, но однажды уже видели. Летом в Царском Селе, когда мы плыли на лодке по озеру, она шла недалеко от нас по берегу, одетая в белую юбку и красный жакет с золотыми пуговицами. Она была очень красивая, улыбалась нам и приветливо помахала рукой, но мы не ответили.

Не знаю, что побудило нас поступить так, но мы тотчас же закрыли дверь и бросились бежать со всех ног, хотя отец звал нас. В прихожей лакей держал соболью шубку и пахло незнакомыми духами.

Смутная ревность сжала наши сердца, нам не нравилось это постороннее вторжение в наше святилище, кабинет отца. Но отец был с нами постоянно нежен, казалось, что теперь он стремится отдавать нам как можно больше времени.

Летом 1902 года, который стал последним годом моего детства, нас не отправили в Ильинское и мы жили в Царском Селе. Отец, теперь уже генерал, командовал кавалерийской дивизией, расквартированной в Красном Селе. Мы часто ездили туда повидаться с ним в экипаже, запряженном четверкой лошадей. Лагерь, обстановка военной жизни необычайно привлекали нас.

Царское Село, где мы жили в наших привычных апартаментах, было занято приготовлениями к большой церемонии, которая должна была состояться в августе — бракосочетанию моей кузины Елены и моего дяди, греческого принца Николая, ожидалось прибытие многочисленных царственных особ. Мой дед — король Греции — и русский император были главными лицами на торжествах.

Нам с Дмитрием разрешили присутствовать на свадебной церемонии в церкви, по этому случаю встал вопрос о моем первом придворном платье. Долго обсуждался его покрой, и наконец оно было готово — короткое платье из голубого атласа в русском стиле. Я была ужасно горда этим и с нетерпением ждала великого дня.

Начали прибывать гости. Мы встретились с дедом, королем Георгом, который не был в России после смерти нашей матери. Он был очень добр с нами, но мы видели, что он и наш отец явно избегают друг друга.

Действительно, в течение всех этих празднеств отец выглядел взволнованным и озабоченным, и мы решили спросить у мадемуазель Элен, в чем дело, хотя я редко обращалась к ней по таким поводам. Должно быть, печальные воспоминания нахлынули на него, когда вся семья собралась вместе, был ее ответ.

Приехали и мои дядя и тетя. Во время семейного обеда между дядей Сергеем и моим отцом возник какой то спор, что поразило меня, хотя не могу вспомнить, из за чего он был. Дядя, желая положить ему конец, встал из за стола и сказал с натянутой улыбкой: «Ты просто в дурном расположении духа, позаботься лучше о самом себе». Тетя молчала и лишь с беспокойством поглядывала на нас. Мы ощушали напряженность, которой прежде никогда не было. Не знаю почему, но я переживала за отца и испытывала к нему необычайную нежность.

Во время свадебной церемонии мы находились на хорах дворцовой церкви. У меня об этом сохранились смутные воспоминания, потому что все, что случилось позже, было слишком трагично. Перед свадьбой нас провели в комнату, где одевалась невеста, и по русскому обычаю я положила в ее туфельку золотую монету. После свадьбы, когда семья поздравляла новобрачных, мы тоже подошли, и я поцеловала кузине руку с огромным уважением к ее новому статусу.

На следующий день после свадьбы отец уехал. Мы отправились провожать его на железнодорожную станцию, и когда поезд тронулся, душа моя разрывалась. Не знаю почему, но мне казалось, что я никогда не увижу его больше.

Дмитрий и я остались в Царском Селе с бабушкой и дедушкой. Мы пробыли здесь до конца всех торжеств, а потом вместе с двором перебрались в Петергоф, где бабушка и дедушка поселились в доме вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Каждое утро на велосипедах мы приезжали повидаться с ними; время проходило весело, поскольку мои дяди, греческие принцы, были юными и жизнерадостными. Мадемуазель Элен была недовольна и выговаривала мне, что у греческих принцев плохие манеры, и ничему хорошему они нас не научат.

Потом они уехали, а мы вернулись в Царское Село, и по сравнению с тем, что было раньше, наша жизнь стала казаться скучной и пустой. Наступила осень. На прудах плавали опавшие листья, лодки убрали на зиму, статуи закрыли досками, чтобы предохранить от холода.

Дядя Сергей и тетя Элла пришли повидаться с нами за несколько дней до своего отъезда за границу. Они выглядели очень печальными, подавленными, и было что то в их поведении, особенно у тети, что вызвало в нас смутное предчувствие.

Однажды вечером я сидела за столом и делала уроки, когда в комнату вошла мадемуазель Элен и протянула мне конверт; по почерку я узнала, что он от отца. Я быстро его открыла, развернула письмо и начала читать.

Уже с первых слов я поняла, что отец собирается сообщить нечто ужасное. Я пробегала глазами строчки и только дочитав поняла. Мадемуазель Элен подошла ближе и хотела обнять меня. Я с отрешенным видом взглянула на нее и перечитала письмо.

Отец сообщал, что он женился, его жену зовут Ольгой Валерьяновной Пистолькорс. Он писал, что очень страдал от одиночества и как велика его любовь к этой женщине, которая может сделать его счастливым. Он уверял, что любит и всегда будет любить нас и надеется, что мы будем вместе. Он просил не питать злобы против его жены.

Лист бумаги упал на пол, я закрыла лицо руками и разрыдалась. Гувернантка отвела меня на кушетку и, обняв, села рядом.

Мне казалось, что отец для меня умер. Рыдания перешли в нервную икоту, которую долго ничто не могло унять. Душа опустошилась, я была в оцепенении.

Но вот я очнулась. В голове воцарился сумбур, было горько и обидно. Как мог отец поступить так? Ведь у него было все, чего еще ему в жизни не хватало? Как он мог бросить нас обоих? Выходит, мы для него ничего не значим. Как посмела эта женщина увести его от нас, ведь она знала, должна была знать, как сильно мы его любим.

— Как я ее ненавижу! — воскликнула я.

— Дорогая, — возразила мадемуазель Элен, — вам не следует говорить так о жене вашего отца. Ему было бы больно слышать это.

— Как вы думаете, — спросила я, — он приедет к нам на Рождество?

— Возможно, — сказала мадемуазель Элен с легким сомнением, которое я тут же уловила.

— Скажите же «да», «да, он должен приехать на Рождество», — лихорадочно твердила я. А бедная мадемуазель Элен не знала, как ей быть.

Тем временем Дмитрий читал письмо схожего содержания в своей комнате. Когда мы с опухшими от слез глазами через какое то время встретились и попытались обсудить случившееся, губы у нас задрожали и мы снова расплакались. Длинные печальные дни, которые последовали за этим, оставили в моей душе глубокий след. Я впервые переживала настоящее горе, то была первая рана, которую жизнь нанесла мне.

Большую часть времени я сочиняла ответ на письмо отца, исписав множество листков и выбрасывая их; ничего из написанного мне не нравилось. Выходило или слишком сентиментально, или слишком сухо.

В конце концов я остановилась на сентиментальном варианте. Текста я теперь уже не помню, помню только, что я обливалась слезами, перечитывая свое письмо. Мадемуазель Элен одобрила его, но упрекнула, что я ни слова не упомянула о жене отца. Я отказалась вносить какие либо изменения. Она долго уговаривала меня. Чтобы она отстала, в конце письма я добавила строчку, довольно туманную, которая подразумевала, что я не питаю враждебного чувства к моей мачехе. Помню, что писала я ее другим почерком, несколько неуверенным, и отец, конечно же, должен был заметить разницу.

Немного спустя мы узнали худшее. Поскольку мой отец заключил морганатический брак вопреки запрещению государя, он с этого момента подлежал высылке из России и лишению всех прав. К тому же все его официальные источники дохода были конфискованы.

Как оказалось, поездка наших тети и дяди за границу имела целью встретиться в Риме с отцом; нам было сказано, что они вскоре вернутся и все нам расскажут.

Мы увидели их расстроенными, они очень жалели нас. Дядя резко отзывался о госпоже Пистолькорс, обвиняя ее в том, что она развелась с вполне достойным мужем, чтобы разрушить жизнь отца и его будущее, увести его от детей, которые так в нем нуждаются.

По–видимому, брак был тайно заключен в Италии, а в Риме отец выслушал от дяди вердикт императора. Они обсудили наше будущее, о нем же шла речь в тот ужасный день в дядином мрачном кабинете за чаем, к которому никто не прикоснулся. По приказу императора дядя Сергей становился нашим опекуном. Наш дворец в Петербурге будет закрыт, и весной мы должны окончательно перебраться в Москву, чтобы впредь всегда жить с дядей и тетей, которые стали нашими приемными родителями. И хотя дядя очень сожалел о неразумном поступке брата, он не скрывал радости от того, что теперь мы полностью принадлежим ему. Он сказал нам: «Отныне я ваш отец, а вы — мои дети!»

Я и Дмитрий сидели молча и безучастно смотрели на него.

2

В тот год впервые в жизни мы не праздновали рождественские праздники в нашем дворце на Неве. То был первый знак перемен. Дядя и тетя, которые жили в Москве в доме генерал–губернатора, проводили праздники в принадлежавшем царской семье Нескучном дворце, расположенном на городской окраине, на берегу Москвы–реки.

Мы вернулись в Петербург перед самым Новым годом. Наш дом уже начал принимать вид запустения и заброшенности. У всех был унылый вид, прислуга, которой нечем было заняться, бесцельно слонялась по большим пустым комнатам, ожидая, когда в ней вообще отпадет нужда. Некоторые из старых слуг уже покинули дом, постепенно пустели конюшни. При виде всех этих перемен у нас сжималось сердце, и каждый исчезавший из дома человек напоминал нам, что скоро нас здесь тоже не будет.

Семья делала все возможное, чтобы развлечь нас. Сестра моей матери, вышедшая замуж за кузена отца, часто приглашала нас к себе, а наш двоюродный дедушка, великий князь Михаил, младший сын императора Николая I, время от времени навещал нас. Это был старый господин высокого роста и очень элегантный, он восхищал нас изысканностью манер, приветливостью и всем видом знатного вельможи уже ушедшей эпохи. Он был последним из великих князей, который, согласно обычаям времен моего дедушки, обращался к мужчинам на «ты» и, несмотря на возраст, с удивительной фацией кланялся женщинам, когда целовал им руки.

Мы часто ездили в Зимний дворец играть с маленькими великими княжнами. Это доставляло радость, поскольку мы ощущали здесь прелесть семейной жизни, простой и спокойной. Император и его жена были всегда нежны в отношениях друг с другом и детьми, и было так приятно находиться в обстановке любви и семейного счастья.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна также приглашала нас в гости, и нам нравилось бывать в Гатчинском дворце, ее любимой резиденции километрах в пятидесяти от Петербурга. Гатчина была построена императором Павлом I. Он укрывался здесь от бремени власти, доставшейся ему в наследство от энергичной матери, императрицы Екатерины II. Замок хранил дух этого несчастного сумасшедшего, молчаливого, но рыцарственного монарха. В одной из башен сохранялась в неприкосновенности его комната, сюда была перевезена из Петербурга походная кровать с запачканными кровью простынями, на которой он остался лежать после своей трагической смерти. Слуги говорили, что в этой комнате обитает дух Павла I, они знали множество всяких историй, от которых у нас мурашки по телу бегали.

Дворец окружала большая территория. Реки и озера кишели рыбой. Близ дворца, в парке находились псарни императора и конюшни, это был особый замкнутый мир. Здесь были представлены все породы охотничьих собак, от грациозных борзых с шелковистой шерстью до гигантов с бульдожьими головами меделянской породы, которые использовались для травли медведей. В конюшнях были лошади, обученные охоте на зайцев с гончими, за которыми ухаживала целая армия конюхов, объездчиков и егерей. Но со времени смерти Александра III все это стало ненужным: император Николай II не любил охоту.

Императрица Мария Федоровна вела в Гатчине уединенную и спокойную жизнь. В то время с ней были ее младшие дети, великая княжна Ольга Александровна и великий князь Михаил Александрович. Императрица, моя бабушка, всегда была очень ласкова со мной и моим братом, и, несмотря на разницу в возрасте, кузены покорили наши сердца. Кузина Ольга, легкая и проворная, очень спортивная, была веселой, по детски простодушной и с щедрой душой. Ей нравилось общение с простым народом, крестьяне были от нее в восхищении, она знала, как разговаривать с этими людьми и завоевать их доверие.

Последняя зима, которую мы проводили в нашем доме, подошла к концу. Начали упаковывать вещи, выносили ящики, все на глазах менялось. Пустые комнаты стали вдруг огромными, утратили свой привычный вид и выглядели почти чужими.

Наконец наступил день отъезда. Утром мы пошли в дворцовую церковь, а после молебна дворцовые служители собрались в одном из залов попрощаться с нами и вручили нам икону. Старый дворецкий, который знал нас с рождения, произнес короткую речь, но голос его дрожал, он с трудом сдерживал слезы. Дмитрий и я плакали навзрыд.

Мы поехали в собор Петропавловской крепости, где находился наш фамильный склеп, и положили цветы на могилу матери. Потом после целого дня мучительных прощаний и слез мы отправились в Москву. Нас сопровождали мадемуазель Элен и генерал Лейминг. Начинался новый период нашей жизни. Мое детство осталось позади, в Петербурге, в том большом дворце на Неве, теперь опустевшем и тихом.

Москва

В начале 1902 года, когда мы с Дмитрием готовились покинуть Петербург и поселиться у дяди, император Николай II решил, что целесообразно вернуть обычай, который уже лет пятьдесят как не соблюдался — он собрался провести Страстную неделю в Москве.

Мы с Дмитрием приехали в Москву за несколько дней до его прибытия. Наши дядя и тетя и все остальные в доме генерал–губернатора были поглощены подготовкой к его приезду.

Царская чета прибыла накануне Пасхи. Каждый день утром и вечером мы присутствовали на богослужениях в разных соборах Кремля. Службы на Страстной неделе, обычно длинные и утомительные, привлекали меня теперь особым очарованием. Потемневшие от времени древние иконы, которые освещались многочисленными свечами, отражавшимися в золотых окладах, казались исполненными таинственной силы. Прекрасные песнопения, нежные и печальные, плыли в воздухе, пропитанном ладаном.

Старая часть Кремля состояла из небольших сводчатых помещений, часовен и молелен всех размеров. Одну из них я особенно любила. Она была очень маленькой, в ней едва помещалось десять человек. Святые образа на иконостасе были вышиты в семнадцатом веке дочерьми царя Алексея Михайловича. Вид этих искусно выполненных работ, потребовавших кропотливого труда, вызывал в моем воображении образы принцесс, заточенных на восточный манер в своем тереме и сидящих за пяльцами. Я видела их в высоких, украшенных драгоценными камнями головных уборах и отливающих золотом парчовых платьях, их пальцы, подбирающие по цвету шелка, были унизаны кольцами.

После недели, почти целиком проведенной в церкви, наступило пасхальное воскресенье со всеми его праздничными ритуалами, официальными поздравлениями и приемами. Население Москвы, которым редко доводилось видеть своих монархов, было охвачено энтузиазмом. Все улицы, по которым следовал император, заполнили массы народа, толпа весь день окружала Кремль, надеясь увидеть его.

Однажды император решил совершить обход Кремля, пройдя пешком вдоль высоких крепостных стен, окружавших древнюю цитадель. Брату и мне было позволено участвовать в прогулке.

С высоты стены открывалась впечатляющая панорама. У наших ног лежал город, а за ним — заснеженное открытое пространство. От яркого солнца блестела река, сверкали купола и шпили многочисленных церквей.

Скопившиеся у подножия стены люди наблюдали за нашей медленно движущейся группой, толпа, нарастая, перемещалась следом. Сверху они казались нам муравьями, которые сбивались в сплошную волнующуюся массу, теснились, кружились в следовавшем за нами водовороте.

Вскоре толпа стала огромной. Буря радостных криков доносилась до нас. Обход закончился. Мы спустились по лестнице одной из башен и направились во дворец. Но тут случилось неожиданное.

Поскольку не существовало системы поддержания порядка, толпа хлынула в ворота и окружила нас. Едва не сбитые с ног, мы оказались в гуще людей, которые бурно нас приветствовали и кричали «ура».

Обезумевшие полицейские пытались проложить путь царственной чете, но толпа плотно обступала со всех сторон и сразу же смыкалась позади них.

В происходившей вокруг невероятной сутолке и давке нас с Дмитрием оторвало от земли, и мы оказались оттесненными от своей группы и окруженными толпой, которая вполне могла затоптать нас, но тут дядя Сергей спохватился, что мы пропали, остановил всех и отправил полицейских нам на выручку. Они нашли нас и вызволили из потока людей.

У меня был порван жакет и образовалось несколько синяков, но других повреждений не было. Император был явно взволнован горячим порывом москвичей, выказываемыми ими почитанием и преданностью.

Помню, что и я была взволнована всеобщим восторженным состоянием и втайне мечтала о случае, когда смогу доказать свою любовь к государю каким нибудь поистине замечательным образом. Дядя Сергей был счастлив, все прошло хорошо. Вверенный ему город показал себя соответственно, со всей очевидностью народ бурно продемонстрировал чувство верноподданнейшей преданности, политический горизонт во всех отношениях виделся спокойным.

2

После отъезда императора и императрицы мы поехали в Ильинское. Здесь у нас, как и везде, были теперь регулярные уроки, а потому лето казалось менее идиллическим, чем прежде. Я скучала по отцу и часто спрашивала о нем у дяди. Он терпеливо отвечал на мои вопросы, но явно осуждал отца, говорил о нем в обидно–высокомерной манере, в которой проскальзывало ревнивое чувство, и это меня огорчало.

Прошел уже год со дня изгнания отца. Его брак не был признан. Его жена не имела прав на титул. Но однажды в конце лета, после переговоров, о которых я не знала, дядя Сергей объявил, что мы можем повидаться с отцом. Наша встреча должна была состояться в Баварии, на вилле моей тети Марии Александровны, герцогини Саксен–Кобургской.

Мы с Дмитрием уехали из Ильинского с дядей, тетей и еще несколькими сопровождающими, среди которых были мадемуазель Элен и генерал Лейминг.

Отец, как заранее было договорено, встретился с нами наедине. Большей частью говорил он, тон его был доверительным, и обращался он со мной как со взрослой, но его рассеянный, озабоченный вид беспокоил меня. Я решила спросить у него про его жену, но какая то необъяснимая робость мешала. Все таки однажды я набралась смелости и, опустив глаза, слегка дрожащим голосом произнесла заранее заготовленную фразу.

Отец, который до того не упоминал о жене в моем присутствии, был удивлен и явно тронут. Он вскочил, бросился ко мне и крепко обнял. Этот маленький эпизод связал нас на всю жизнь. Отныне мы, несмотря на мой возраст, стали по–настоящему близки, ощущали себя почти сообщниками, и все усилия дяди вбить между нами клин, разъединить нас как физически, так и духовно были обречены на неудачу.

Во время этой встречи между братьями возник разговор о нас, но дядя Сергей холодно заметил, что теперь мы на его попечении, и у него все права, от которых отказался отец. То не были пустые слова, он стал нашим опекуном и мог принимать решения без всяких согласований с отцом, и отец, который невероятно страдал от такого положения дел, был абсолютно не вправе предпринять что либо или протестовать.

Тегернзее было очаровательным местом, и мы приятно проводили там время. Моя тетя Мария Саксен–Кобургская, несмотря на крутой нрав, из за которого ее побаивались некоторые из приближенных, была женщиной тонкого ума и несколько ироничной. Она никогда не скрывала того, что думает, и высказывала свое мнение вслух, что было большой редкостью в нашем кругу. Ее братья, хотя и подтрунивали над ней за то, что она чересчур важничает, питали к ней глубокое уважение. Я помню ее сидящей в большом кресле с бесконечным вязаньем в руках, она поглядывала поверх больших очков на суету и интриги своего окружения и отпускала язвительные замечания.

В начале зимы, когда мы вернулись в Москву, отец сообщил в письме о рождении его дочери Ирины; позже я узнала, что отец хотел, чтобы я стала крестной матерью сводной сестры, но дядя Сергей, к которому он был вынужден обратиться с просьбой, не хотел и слышать об этом.

3

Той зимой в Москве для нас началась новая жизнь. Дядя пригласил для нас с братом целый штат учителей. Поскольку религиозное обучение играло важную роль в воспитании княжеских отпрысков императорской крови, к нам приставили священника. Это был старик с пожелтевшей бородой, от одежды которого исходил особый затхлый запах. Его взгляды были точно такими же, как у дяди, он был крайний монархист, считавший Бога самодержцем вселенной, а религию отождествлял со строгой системой управления, контролирующей все стороны жизни.

Мне и Дмитрию он сразу же не понравился. Весь его облик, бесконечные скучнейшие проповеди, монотонно произносимые гнусавым голосом, раздражали нас, и спустя несколько месяцев наше терпение иссякло.

Мы пожаловались дяде. Он обоснованно упрекнул нас в неуважительном отношении к старому священнослужителю. Занятия продолжались. Наконец я, доведенная до крайности, пожаловалась в письме отцу. Результат оказался неблагоприятным; дядя позвал меня в свой рабочий кабинет, выразил сожаление, что я действую за его спиной, и строго отчитал. И только смерть дяди освободила нас от ненавистного человека, единственная вина которого состояла в том, что он надоедал нам, бубня наставления, строго увязанные с политической иерархией.

Дядя Сергей полагал, что он занимается нашим воспитанием. Он лично вникал в малейшие детали нашей повседневной жизни. Он любил нас, несомненно, хотел нам добра, но, увы, его трогательные усилия часто имели прямо противоположный эффект. Он обладал деспотичным характером и был чрезмерно ревнив.

Обособленность, в которой всегда жили я и Дмитрий, стала теперь еще большей. Пару раз госпожа Лейминг обращалась к дяде с просьбой позволить нам обедать у них, но всякий раз он с таким явным неудовольствием давал на это разрешение, что она не осмеливалась обращаться еще. Так постепенно мы становились все более отрезанными от всех и более одинокими.

1905 год

Думаю, что общей заботой в ту пору была политическая ситуация на Дальнем Востоке и вероятность войны с Японией. Но с нами о том разговоров не вели. Помню только, что в конце января 1904 года, когда война была объявлена, мы пошли с дядей Сергеем в Успенский собор Кремля, где состоялось торжественное богослужение, и я слышала голос протодьякона, глубокий и дрожащий от волнения, когда он зачитывал манифест царя.

Сначала война шла успешно. Каждый день толпа москвичей устраивала в сквере напротив нашего дома патриотические манифестации. Люди в передних рядах держали флаги и портреты императора и императрицы. С непокрытыми головами они пели национальный гимн, выкрикивали слова одобрения и приветствия и спокойно расходились. Народ воспринимал это как развлечение. Энтузиазм приобретал все более буйные формы, но власти не желали препятствовать этому выражению верноподданнических чувств, люди отказывались покидать сквер и расходиться. Последнее сборище превратилось в безудержное пьянство и закончилось швырянием бутылок и камней в наши окна. Вызвали полицию, которая выстроилась вдоль тротуара, чтобы преградить доступ в наш дом. Возбужденные выкрики и глухой ропот толпы доносились с улицы всю ночь.

С самого начала нечто подсказывало мне, что эти манифестации добром не кончатся, и хотя мне было только тринадцать лет, я высказала свои соображения на этот счет одному из дядиных друзей. Я считала, что толпа использует патриотические чувства лишь как предлог для беспорядков, и власти неправильно делают, что не вмешиваются. Даже тогда я понимала, что толпой управляет смутный

инстинкт, ее поведение непредсказуемо и всегда опасно. Но мой слушатель не оценил высказанных суждений, он был шокирован услышанным и тут же сообщил все дяде, который строго отчитал меня.

Он на полном серьезе увещевал меня, что глас народа — глас Божий. Толпа, по его убеждению, демонстрировала монархические чувства в своего рода религиозной процессии. А мое недоверие к настроению толпы, сказал он, проистекает из за отсутствия уважения к традициям.

Этот инцидент заставил меня о многом задуматься. В моем детском мозгу стали возникать мысли, которых никогда прежде не было, и я вглядывалась в окружающее с возрастающим вниманием. Я ощутила беспокойство, которое незаметно овладело мной.

2

С войной в нашем кругу возникли новые виды деятельности. Тетя Элла занималась организацией госпиталей в Москве. Она отправляла полевые госпитали и перевязочные пункты на фронт, создавала комитеты для вдов и сирот войны, устроила в Кремле склад, куда со всей Москвы собирали белье и перевязочные средства. Масштабы этой деятельности возрастали, скоро разные отделы заняли все дворцовые холлы. Я нашла себе отдушину, приходя сюда работать по воскресеньям. Когда в Москву начали прибывать раненые, тетя часто навещала их. Иногда она брала с собой меня. Мы целые дни проводили в госпиталях.

Поначалу общество спокойно восприняло войну, поскольку никто не верил, что японцы могут собрать боеспособные силы. Но шли месяцы, а наши войска не одерживали победы; воина скоро стала непопулярной, росло общее недовольство. Обязанностей у дяди прибавлялось, и мы видели, что он очень обеспокоен. Как всегда, мы ничего не знали о том, что происходит. Политические разногласия не проникали в нашу классную комнату, в нашем присутствии не позволялось вести разговоров на серьезные темы. Мы смутно ощущали некоторую тревогу и нервозность в окружающем, и то лишь потому, что были чрезмерно любопытны. Зима 1904 года оказалась последней, когда в моем обучении руководствовались хоть какой то системой.

Лето 1904 года было отмечено радостным событием, рождением несчастного цесаревича. Россия так долго ждала наследника, и сколько уж раз надежда эта оборачивалась разочарованием, что его появление на свет было встречено с энтузиазмом, но радость длилась недолго.

Даже в нашем доме воцарилось уныние. Дяде и тете, несомненно, было известно, что ребенок родился больным гемофилией, заболеванием, проявляющимся в кровоточивости из за неспособности крови быстро свертываться. Конечно же, родители быстро узнали о природе болезни сына. Можно представить, каким это стало для них ужасным ударом; с этого момента характер императрицы начал меняться, от мучительных переживаний и постоянного беспокойства здоровье ее, как физическое, так и душевное, пошатнулось.

Вместе с дядей и тетей мы поехали в Петергоф на церемонию крещения цесаревича. Золоченая карета, за которой следовал кавалерийский отряд, доставила новорожденного в церковь. Его сопровождали няня и гофмейстерина. С раннего утра вдоль пути следования были выстроены полки; кортеж состоял из множества парадных карет, запряженных богато убранными конями.

В одиннадцать утра императорская семья и придворные были готовы: мужчины в полной парадной форме, женщины в драгоценностях и затканных золотом и серебром парадных платьях с длинными шлейфами. Император, великие князья и княгини, послы и высшие сановники образовали процессию, они шли в дворцовую церковь по заполненным гостями залам. Во главе процессии на подушке из серебряной парчи гофмейстерина несла маленького царевича. Церковь сияла светом. При входе многочисленное духовенство во главе с архиепископом Петербургским приветствовало императора. После окончания церковного обряда ребенок был доставлен домой с тем же церемониалом. Поздравления и банкет продолжались до вечера.

В честь армии, ведущей тогда боевые действия на просторах далекой Маньчжурии, все сражающиеся были записаны приемными отцами юного царевича.

То лето в Ильинском тянулось долго и проходило довольно скучно, да и после того, как осенью мы перебрались в Усово, ничего памятного не произошло. Возможно, поэтому один, можно сказать, заурядный случай произвел на меня глубокое впечатление. Однажды воскресным утром, когда слуги пришли в дом выполнять повседневную работу, они обнаружили, что ночные грабители похитили большую часть столового серебра. У меня мурашки по спине пробежали, когда я увидела оставленные ворами следы. Они даже ели в той комнате, где мы провели вечер, после чего спокойно курили: были крошки табака и несколько забытых сигаретных бумажек. Они спокойно разбили окно, чтобы уйти, и на снегу были видны их следы.

Дело было не столько в ценности награбленного, как в том, с какой легкостью они проникли в наш дом, нашей незащищенности от вторжения.

3

Вернувшись в Москву, мы оказались накануне того, что историки теперь называют революцией 1905 года. Забастовки и студенческие демонстрации, которые в ту пору происходили по России, в Москве были особенно массовыми.

Дядя Сергей не был согласен с правительством по этому вопросу. Он считал, что только крайне строгие меры могут положить конец революционному брожению. В Петербурге не решались принять такую политику, отделывались отговорками и отсрочками. Подобное поведение казалось ему недопустимым.

Однажды вечером, когда я и Дмитрий пришли, чтобы он почитал нам, мы нашли его в большом волнении. Он расхаживал по комнате, не произнося ни слова. Мы тоже молчали, боясь спросить его. Наконец он заговорил.

В словах, которые ему казались понятными для нас, он обрисовал политическую ситуацию, а потом объявил, что подал императору прошение об отставке и тот принял ее.

К этому он добавил, что у него нет намерения покидать Москву, он оставляет за собой командование ее военными силами.

Перед тем как отпустить нас, он с достоинством и волнением высказал свое глубокое сожаление о состоянии дел в России, отметив необходимость серьезных мер и преступную слабость министров и советников императора.

Серьезность его тона поразила нас, мы почувствовали, что положение, несомненно, тяжелое. Однако впечатления детей большей частью поверхностны, мы еще не могли понять сути дядиного беспокойства. У нас тогда одна была мысль, что скоро мы переедем из генерал–губернаторского дома в Нескучный дворец, где, как и в предыдущие годы, проведем рождественские праздники.

То было ужасное время. Стачки и беспорядки продолжались, праздник омрачала тревога, и мы не отваживались выходить за ворота парка. На дворцовом конном дворе разместился кавалерийский эскадрон, была усилена охрана. Город находился в возбужденном состоянии. В любой момент ожидалось общее восстание, последствия которого никто не мог предсказать. Не было уверенности в преданности московского гарнизона, некоторые полки уже были охвачены революционным брожением.

Однажды вечером, через несколько дней после Рождества, когда мы уже легли спать, нас разбудили по приказу дяди и велели быстро одеваться, поскольку необходимо срочно покинуть Нескучный дворец.

«Мы переезжаем в Кремль», — сказал он, когда мы встретили его в вестибюле.

У выхода нас уже ожидала большая крытая карета с двумя черными лошадьми. Мы сели в нее вместе с дядей и тетей, и лошади на полной скорости рванулись в ночь. Занавески в карете были опущены. Мы не видели того, что происходит. Взрослые молчали, и мы не осмеливались задавать вопросы. Ночь была холодной, снег скрипел под колесами и копытами лошадей. Мы хорошо знали дорогу до Кремля, и хотя ничего не видели, догадывались, что едем туда окольным путем. За нами в тишине улиц раздавался галопирующий цокот копыт эскорта.

Я не испытывала страха. Возбуждение и любопытство не оставляло места для других чувств. Мы благополучно доехали до Кремля, кучер более спокойной иноходью провез нас под аркой ворот в Николаевский дворец. Несколько заспанных слуг ожидали нас, двери распахнулись, и мы вошли. Я никогда еще не была в этом дворце, который использовался только для размещения иностранных принцев во время дворцовых церемоний, и уж никак не предполагала, что мне предстоит жить здесь до своего замужества.

Мы прошли на первый этаж и устроились в гостиной, ожидая прибытия лиц, которые ехали следом за нами.

Дворец давно не отапливали и не проветривали, сырость и леденящий холод заполняли плохо освещенные помещения. Вскоре прибыли моя гувернантка, фрейлина, адъютант и наши слуги, которые привезли необходимые вещи для ночлега.

Мы выпили чаю, потом дядя выбрал комнаты, и мы вполне удобно провели ночь в импровизированных постелях, укрывшись горой шерстяных одеял.

Я так и не узнала, чем был вызван столь поспешный отъезд из Нескучного дворца, но на следующий день было сказано, что наше пребывание в Кремле временное, и, как только позволят обстоятельства, мы вернемся обратно. Нам не надо было объяснять, что при сложившейся обстановке за стенами Кремля мы лучше защищены, чем в рабочем предместье с многочисленными фабриками.

Однако проходили дни, но мы не возвращались в Нескучный дворец.

Мало–помалу жизнь вошла в свою колею, вернулся обычный распорядок, у нас возобновились уроки, которые из за переезда были прерваны на несколько дней. Николаевский дворец, вначале такой холодный и неудобный, стал даже очень уютным, когда мы обжились здесь.

Но новости, поступающие извне, становились все более зловещими, и я все острее чувствовала, что мы живем на вулкане, готовом извергнуться и поглотить нас в любой момент.

Убийство

Москва была охвачена беспорядками и неопределенностью, но за стенами Кремля жизнь протекала спокойно. Тетя и дядя редко выезжали из Кремля и дома принимали лишь самых близких друзей.

Однако в середине февраля мы все поехали в Большой театр на благотворительный спектакль. Нас везла туда большая старомодная закрытая карета, обитая внутри белым шелком. И только несколько дней спустя мы узнали, как близко были от смерти.

Группа террористов, которые следили за передвижениями дяди, была предупреждена о нашем выезде, им был известен маршрут. Один из них, вооруженный бомбами, занял позицию и был готов убить нас по сигналу сообщника. Но когда тот человек узнал, что в карете я и Дмитрий, у него не хватило духу взмахнуть платком, чтобы подать условленный знак.

Все было секундным делом, карета проехала, мы были спасены. Много лет спустя я узнала имя человека, который сберег наши жизни. То был Борис Савинков, который играл видную роль в революции 1917 года.

Спектакль тем вечером был великолепный, в нем играл Шаляпин уже в зените своей славы. Зал сиял драгоценностями и парадными нарядами, никто и ведать не ведал о катастрофе, которую мы только что избежали.

Прошло два дня. День 18 февраля начался так же, как и предыдущие. Ежедневно в одно и то же время дядя отправлялся в закрытой карете в дом генерал–губернатора наблюдать за передачей дел, относившихся к его кругу обязанностей. И в этот день, как обычно, он настоял, чтобы ехать одному. После завтрака он поцеловал нас на прощание. Я пошла на урок.

Но мысли мои, как помнится, были далеки от изучаемого предмета. Как только очаровательный старый господин, который преподавал мне математику, начал свои объяснения, я стала думать о мандолине, которую хотела попросить у дяди, и о том, что он может мне отказать.

Так и вижу эту картину: учитель рассказывает, я пытаюсь сосредоточиться, фрейлейн Хазе, моя учительница немецкого языка, читает в углу книгу. Окна классной комнаты выходят в большой сквер, из них видна колокольня Ивана Великого.

Прекрасный зимний день клонился к концу, все было спокойно, городской шум доходил сюда заглушённый снегом. Внезапно страшный взрыв потряс воздух, стекла в рамах задребезжали.

Последовавшая за тем тишина была такой гнетущей, что мы замерли на месте. Фрейлейн Хазе первой пришла в себя и бросилась к окну. Я и старый учитель последовали за ней. В голове у меня лихорадочно проносились разные мысли.

Рухнула одна из старых башен Кремля?.. Под тяжестью снега проломилась крыша? А дядя… где он? Из соседней комнаты вбежал Дмитрий. Мы посмотрели друг на друга, не осмеливаясь высказать свои предположения.

Испуганная толпа металась вокруг колокольни. По скверу оттуда бежали люди.

В комнату вошел слуга. Я попросила его немедленно пойти узнать, уехал ли дядя. Он вернулся через несколько секунд и уклончиво сказал, что дядя вроде бы еще дома.

Теперь уже сквер был заполнен людьми. Появились двое саней, едущих в направлении, противоположном течению толпы. В санях были мужчины в простой одежде и с ними полицейские. Было похоже, что толпа осыпает их бранью и намеревается растерзать. Они были с непокрытыми головами, их волосы развевались по ветру, а одежда была в беспорядке, и мне казалось, что я вижу кровь на их руках и лицах.

В этот момент мы увидели, что сани тети Эллы, которые ожидали ее внизу, чтобы отвезти на склад Красного Креста, подъехали ближе к ступеням. Тетя выбежала из дома в наброшенном на плечи манто. За ней бежала мадемуазель Элен в мужском пальто. Обе были без шляп. Они забрались в сани, которые тут же рванули с места и пропали из виду за углом сквера.

Произошло что то ужасное. Сквер был черен от народа. Но никто не пришел к нам с вестью, которую мы боялись услышать, хотя уже больше не сомневались в случившемся.

Наконец мы увидели медленно едущие назад сани тети, которые с трудом пробивались через собравшуюся перед домом толпу. Тети Эллы в них не было, только мадемуазель Элен. Она вылезла из саней и шла с трудом передвигая ноги и ни на кого не глядя.

Толпа пришла в движение, словно издалека увидела нечто следующее за санями. Несколькими минутами позже гувернантка вошла в комнату. Ее обычно румяное лицо было смертельно бледным, губы посинели, она с трудом дышала, на нее было страшно смотреть. Мы бросились к ней и прижались, ни о чем не спрашивая. Бедная женщина не могла произнести ни слова, она, дрожа, обнимала нас и только нечленораздельные звуки срывались с ее губ. Но в конце концов ей удалось дать нам понять, что мы должны надеть пальто и следовать за ней. Ноги у меня подгибались. Никто не рассказывал нам подробности, но страшная картина произошедшего завладела моим воображением. Мы уже были в пальто, когда в комнате появился запыхавшийся генерал Лейминг.

«Великая княгиня не хочет, чтобы дети были там. Она послала меня вперед предупредить, — сказал он мадемуазель Элен. — Она даже не хочет, чтобы они стояли у окна».

Мы поспешно отошли от окна и, напуганные и захлебывающиеся от рыданий, не решались уйти в другую комнату.

Не могу вспомнить, сколько времени прошло, прежде чем нам сказали, что произошло. Дядя Сергей был убит, разорван бомбой, когда направлялся в дом генерал–губернатора.

Генерал Лейминг последним разговаривал с ним. После завтрака он попросил дядю уделить ему несколько минут, чтобы поговорить о мандолине для меня, и получил разрешение ее купить.

Тетя Элла, как мы видели, спешила к трупу на снегу. Она собрала части тела мужа и положила их на армейские носилки, которые спешно доставили с ее склада. Солдаты из казармы напротив покрыли тело своими шинелями, подняли носилки на плечи, принесли под кров Чудова монастыря и поставили в церкви, примыкавшей ко дворцу, в котором мы жили.

Только тогда было позволено привести нас. Мы спустились на первый этаж и по маленькому коридору дошли до внутренней двери, ведущей в монастырь. Церковь была заполнена людьми, все стояли на коленях, многие плакали. Близ ступеней алтаря прямо на камнях лежали носилки. Они казались почти пустыми, то, что прикрывали шинели, представляло собой небольшую груду. С одного края из под покрывала высовывался сапог. Капли крови медленно капали на пол, образуя маленькую темную лужицу.

Тетя на коленях стояла около носилок. Ее светлое платье выглядело довольно нелепо среди скромной одежды окружавших ее людей. Я не осмеливалась взглянуть на нее.

Испуганный священник вел службу дрожащим голосом. Хора не было. Из полутьмы, в которую была погружена церковь, подпевали молящиеся. У многих в руках горели свечи.

Служба закончилась. Все поднялись с колен, и я увидела приближающуюся к нам тетю Эллу. Лицо ее было белым и словно окаменевшим. Она не плакала, но в глазах было столько страдания; этого своего впечатления я не забуду, пока жива.

Со временем ее лицо утратило то напряженно застывшее, отрешенное выражение, но в глубине глаз навсегда затаилась безысходная боль.

Опираясь на руку московского губернатора, тетя медленно шла к двери, а когда увидела нас, протянула руки. Мы подбежали к ней.

«Он так любил вас, так любил», — беспрестанно повторяла она, прижимая к себе наши головы. Мы повели ее медленно по ступеням в коридор, чтобы укрыть от взглядов любопытных, число которых множилось вокруг нас. Я заметила, что низ правого рукава ее нарядного голубого платья запачкан кровью. Кровь была и на ее руке, и под ногтями. Она крепко сжимала пальцами знаки отличия, которые дядя всегда надевал.

Мы с Дмитрием отвели ее в ее комнаты. Она обессиленно опустилась в кресло и долго молча сидела с отсутствующим видом.

Спустя какое то время она поднялась и с лихорадочной жаждой деятельности попросила бумагу и написала телеграммы всей семье, начиная с императора. Выражение ее лица при этом оставалось тем же. Она вставала, ходила по комнате, снова садилась за стол. Люди приходили и уходили. Она смотрела на них, но, казалось, никого не видела.

По дворцу все старались ходить бесшумно и разговаривали шепотом. Наступил вечер, но свет не зажигали. Полутьма сумерек стелилась по комнатам.

Несколько раз тетя спрашивала о кучере дяди. Он лежал в госпитале, состояние его было безнадежным, он был ранен той же бомбой, которая убила дядю. Около шести вечера тетя Элла отправилась навестить раненого и, чтобы не тревожить его трауром, надела в госпиталь то же самое нарядное голубое платье, в котором была днем.

Мало того! Когда кучер спросил ее о муже, она нашла в себе мужество с улыбкой ответить ему, что именно великий князь послал ее справиться о нем. Бедняга спокойно умер той же ночью.

В течение всех этих ужасных дней тетя демонстрировала непостижимый героизм, никто не мог понять, откуда у нее берутся силы так стойко переносить горе. Всегда замкнутая, она еще более замкнулась в себе. Только глаза и напряженно застывшее лицо выдавали ее страдание; с удивительной энергией, которая таилась в ней долгие годы, она сама занялась организацией похорон.

В этот первый вечер нашего траура мы с Дмитрием, совершенно измученные, испытывали потребность выговориться, обменяться впечатлениями. Мы задержались в классной комнате и разговаривали шепотом. В комнате было темно, на улице стояла ночь, колокольня Ивана Великого чернела на фоне неба. От снега крепостные валы и крыши казались голубоватыми. Со всех сторон виднелись купола. На древние кремлевские стены снова снизошел вековой покой.

Умолкли и мы. Мы смотрели из того же самого окна на безразличный ко всему город. Ничего не изменилось. Что за дело ему до людских бед и несчастий? Все идет к предназначенному концу. Что ждет нас в будущем? Оно будет другим, но каким?

«Как ты думаешь, — послышался из темноты голос Дмитрия, — мы будем… счастливей?»

Нас позвали обедать. И снова я изумилась, что все в этой жизни идет своим ходом. Стол был накрыт, как обычно, и этом было что то шокирующее.

Тети Эллы за столом не было, но она вошла в комнату перед концом обеда и села с нами. На ней было то же голубое платье. Видя ее белое осунувшееся лицо, нам было стыдно есть.

Она сказала, что хотела бы провести ночь в моей комнате, она не хотела оставаться одной в своих апартаментах на первом этаже. Перед тем, как отправить Дмитрия спать, она попросила нас помолиться вместе с ней, и мы все трое опустились на колени.

Перед сном мы долго говорили с тетей Эллой о моем дяде. Постепенно она успокоилась. Напряженная скованность, которая так долго удерживала ее, отступила. Она наконец расслабилась и заплакала.

Я скоро уснула мертвым сном и не знала, спала она или нет, но когда я проснулась, ее в моей комнате уже не было.

Ночью останки дяди были уложены в гроб, который покоился на задрапированном черным катафалке. Согласно православному обычаю гроб должен был оставаться открытым до погребения, но раздробленное лицо и руки дяди Сергея были скрыты от взора, а остатки его тела покрыты большим парчовым покрывалом, обшитым золотой тесьмой.

Часовые стояли в карауле у постамента, и весь день происходили долгие службы. Утром и вечером мы присоединялись к молящимся, а тетя Элла почти весь день провела подле гроба. Она не разговаривала и пребывала в скорбной отрешенности.

Порой случалось так, что служба кончалась, а она оставалась в том же положении, не замечая, что происходит вокруг. Тогда как можно осторожнее я брала ее за руку. Она вздрагивала словно от удара и устремляла на меня невидящий трагический взгляд.

Тем не менее она находила силы не забывать о делах и особенно обо мне и Дмитрии. Она приходила повидать нас в любое время дня, искала с нами близости. Ее отношение к нам совершенно изменилось, она будто в первый раз почувствовала в нас родственные души. Эти горестные недели сделали нас ближе друг к другу, у нас происходили долгие доверительные разговоры, чего никогда раньше не было.

В одном из таких разговоров она призналась мне, что очень страдала, видя, как глубоко и нежно дядя привязан к нам, особенно когда мы стали жить с ними в Москве. Она корила себя за резкость и несправедливость, порож-денные ревностью, и теперь старалась исправить положение. Особое чувство она испытывала к моему брату, который был дядиным любимцем. Между ними возникли самые нежные отношения, длившиеся до дня, когда обстоятельства разлучили их навеки.

Что до меня, я всегда оставалась несколько в стороне. Была ли в том моя вина или тетина, не могу сказать.

В те дни тетя Элла жила, отстранившись от всего земного, и делала лишь то, что считала своим долгом. Она казалась безразличной ко всему происходившему вокруг нее. Некоторые ее поступки были столь необъяснимы, если подходить к ним с обычной меркой, что многие, особенно те, кто плохо ее знал, сочли ее душевнобольной.

В день после убийства она, одевшись в траур, уехала в карете и долго не возвращалась. Оказалось, она ездила в тюрьму увидеться с убийцей! Это привело тюремное начальство в крайнее изумление, никогда прежде не случалось ничего подобного.

Никто в точности не знает, что в тот день произошло между тетей Эллой и убийцей ее мужа. Она настояла на разговоре с заключенным наедине. Я то понимала, что она руководствовалась исключительно христианскими чувствами, но по городу ходили самые разные слухи. Отголоски этих разговоров дошли до узника. Уязвленный приписываемыми ему словами, он написал тете Элле оскорбительное письмо; разумеется, ей его не показали.

Меня и брата отчасти восхищал ее столь благородный поступок, но мы уже принадлежали к поколению слишком практичному, чтобы верить в действенность подобного жеста. Анархисты того времени, безумцы и фанатики, были полностью убеждены в справедливости и законности своих действий, разыгрывая из себя героев, они не нуждались в помощи, особенно от жен своих жертв.

Вечером, когда тетя вернулась, мы пытались расспросить ее, но она нам ничего не рассказала.

Дядю похоронили утром 23 февраля. Его братья и невестки, вдовствующая императрица выразили желание прибыть в Москву, но в последний момент решили не делать этого. Они боялись беспорядков, забастовки вспыхивали одна за другой во всех крупных промышленных центрах.

Любое собрание царственных особ могло спровоцировать новые эксцессы. Кузен дяди, великий князь Константин, не испугался риска, как и герцогиня Саксен–Кобургская с дочерью Беатрис и эрцгерцог Гессенский с женой. Мой отец, который в изгнании обосновался в Париже, попросил у императора разрешения приехать. Ему было позволено.

Мы с Дмитрием приехали встречать его на вокзал и бросились к нему с рыданиями, к которым примешивалась большая радость снова видеть его. Мы повезли его домой. Встреча отца с тетей Эллой была тягостной.

Тете пришла мысль построить часовню в склепе Чудова монастыря для погребения останков дяди. Пока шло строительство, она получила разрешение поместить гроб в одну из монастырских церквей. Погребение происходило с большой торжественностью, офицеры с обнаженными палашами и часовые стояли в карауле вокруг катафалка. Архиепископ и высшее московское духовенство отслужили панихиду; служба продолжалась долго, я чуть не упала в обморок, и отцу пришлось меня вывести. Церковь была заполнена народом, венки и цветы громоздились вокруг фоба и на ступенях катафалка. К тому моменту я до такой степени устала, что не было уже ни мыслей, ни чувств. Шесть дней мы жили в постоянном нервном напряжении. После службы гроб был перенесен в одну из маленьких церквей монастыря, и здесь сорок дней и ночей читались молитвы. Каждый вечер мы тоже ходили туда.

3

Через несколько дней отец и другие члены семьи уехали. Постепенно жизнь входила в обычное русло. Хотя так можно сказать только с большой натяжкой, поскольку тетя Элла никогда не снимала траур и очень редко куда нибудь выезжала. Смех или громкий возглас казались неуместными в ее присутствии, дом стал обиталищем тягостных воспоминаний. Я догадывалась, что все поглощающие тетю заботы связаны с памятью о муже. Его трагическая гибель потрясла ее, она была в растерянности. Тогда то я и получила некоторое представление о ее характере и устремленности, Всегда очень набожная, теперь она целиком погрузилась в религию и нашла в ней опору. С этого момента она особо усердно занялась делами благочестия и милосердия. Ничего мирского; траур оправдывал ее решение оставить придворную жизнь и посвятить себя выполнению своего долга, каким она его себе представляла в мистическом и конкретном планах. Последнее требовало от нее больших усилий, ведь более двадцати лет она была устранена от всех дел, связанных с домом. Теперь ей нужно было решать множество проблем. Приходилось перевоспитывать себя. Ей можно было только посочувствовать, когда она с рассеянным и страдальческим видом пыталась вникнуть во все сложные практические вопросы ведения домашнего хозяйства.

Отец предпринимал попытки забрать нас с собой. Они не увенчались успехом. Тетя Элла считала, что ее долг — держать нас при себе в память о муже.

Мы возобновили наши занятия, и вскоре новый порядок установился на руинах прошлого. Тетя хотела следовать традициям, которых придерживался муж. При каждом случае она упоминала его имя. Она стремилась действовать по формуле: «А что бы сделал он?»

Все произошедшее в значительной степени изменило нашу жизнь; дядя умер, мы приспособились к этому обстоятельству и в общем то, следует признаться, были скорее рады переменам.

Прошла зима, и, как только повеяло весной, мы поехали в Царское Село на Пасху. Здесь тоже атмосфера была далека от праздничной. Императорская семья жила в ожидании гибели и политического переворота. Война с Японией продолжалась, не обещая ничего хорошего, положение становилось все более сложным и даже критическим. Слабое, нерешительное, трусливое правительство, неспособное предпринять каких либо активных действий, оставалось равнодушно безучастным и позволяло событиям стремительно развиваться самим по себе. Настала пора политических убийств и вооруженных выступлений.

Полностью обосновавшись теперь в Царском Селе, царская семья с начала войны жила в относительном уединении, терзаемая тревогой. Императрица не знала покоя из за мужа и из за сына, болезнь которого внушала все больше опасений. Угрожавшая императору опасность привела к организации необычайно сложной системы слежки, тайные агенты приставлялись к агентам, ведущим наблюдение, распространялись самые противоречивые слухи, порождавшие страх и подозрительность.

В канун Пасхи, когда мы находились в Царском Селе, был раскрыт заговор. Два члена террористической организации, замаскированные под певчих, пытались пробраться в хор, который пел на богослужениях в дворцовой церкви. Видимо, они планировали пронести под одеждой бомбы и взорвать их в церкви во время пасхальной службы. Император, хоть он и знал о заговоре, пошел с семьей в церковь, как обычно. В тот день было арестовано много людей. Ничего не произошло, но то была самая печальная служба, на которой мне когда либо доводилось присутствовать.

Дебют

Траур не помешал нам в начале лета отправиться в Ильинское. Мы неплохо проводили время, но лучше бы там не было солдат, которым поручили охранять нас, и нового автомобиля, купленного на случай, если нам придется спасаться бегством.

Каждый день мы с Дмитрием ездили верхом. У нас появились партнеры по играм, мы вместе бегали, пели, ходили на репетиции хора. Образ жизни изменился. Даже тетя Элла взбодрилась и вовсю проявляла инициативу.

Она организовала в имении госпиталь для раненых, что было бы немыслимо при дяде. В этом она нашла себе утешение, проводила там почти целые дни, лично занимаясь всеми вопросами. Впервые в жизни она приблизилась к народу.

Но ее неопытность, неумение разговаривать с этими людьми часто заводили ее слишком далеко. Солдаты бесцеремонно пользовались добротой тети Эллы, а саму ее ни во что не ставили. Вскоре они ей сели на голову. Генерал Лейминг только головой качал, беспокоясь об ослаблении дисциплины.

Вначале я усердно посещала раненых, но быстро утратила к этому интерес. Меня раздражало, что они берутся рассуждать о вещах, в которых совершенно не разбираются.

Тетю огорчало, что я не расположена помогать ей. Она упрекала меня, а я понимала, что не смогу вразумительно изложить ей свои доводы, да и вообще лучше ей не знать, что я думаю на этот счет.

Приехали к нам погостить на несколько недель моя бабушка, греческая королева Ольга с сыном Кристофером. Она была очаровательной пожилой дамой, которая сразу же располагала к себе. Подкупала ее душевная мягкость и чисто детская непосредственность. Казалось, ничто не способно вывести ее из равновесия, она умела во всем видеть хорошие стороны. Она единственная была для меня воплощением материнской любви и нежности, но моя робость, необщительность и развившаяся с годами привычка таить свои чувства мешали мне раскрыть перед ней душу. Ощущая ее сердечность, видя ее добрые глаза, мне хотелось броситься к ней и крепко обнять, но я так мало видела в жизни ласки, что не умела ее выразить.

За свою долгую жизнь бабушка многое испытала: войны, революции, потери близких. Она была глубоко верующим человеком и переносила все терпеливо и смиренно. Находясь в Ильинском, она увлеченно помогала тете Элле по уходу за ранеными в госпитале, и их самозабвенная поглощенность этим богоугодным делом предоставляла Кристоферу, Дмитрию и мне возможность носиться как угорелым и озорничать. Чего только мы не вытворяли, а Кристофер был заводилой. Он подговорил нас проехаться на умышленно поврежденной коляске; к счастью, умная лошадь вовремя остановилась, а мы, грязные, в рваной одежде, но невредимые, хохотали до слез. Он устраивал розыгрыши, подшучивал над всеми, но беззлобно, а потому на него никто не обижался. Бабушка, которая обожала его, ласково выговаривала ему, а он притворно принимал покаянный вид или целовал ее, и все прощалось.

Следует признать, что и тетя Элла стала гораздо более терпимой по отношению к нам и многое нам прощала, а потому у нас установились довольно доверительные отношения. И все же я никогда не была с ней искренней. Я

чувствовала, что мы не сходимся с ней во взглядах. Я восхищалась ею, но не хотела быть на нее похожей. Мне казалось, что она отгораживается от жизни, а я хотела глубже узнать ее.

Ей не нравились мои манеры; она считала, что современным девушкам недостает той застенчивой робости, которая главным образом и придает очарование юным особам. По ее убеждению, меня следовало воспитывать так же, как это было принято во времена ее детства и юности. Она никак не хотела понять, что с той поры минуло много лет, и мы принадлежим к разным поколениям.

Я внешне подчинялась ее требованиям, выполняла ее пожелания, но в душе подсмеивалась над всем этим.

Даже в стиле одежды мне приходилось следовать ее вкусам. Когда мне еще не было пятнадцати, она заставила меня носить высокую прическу, как у австрийской эрцгерцогини времен ее молодости: волосы зачесаны назад, а длинная пепельная коса узлом уложена на затылке.

Несмотря на склонность к занятиям спортом, я отличалась неповоротливостью; тетя считала, что мне недостает грации.

Мой брат даже в подростковом возрасте не был неуклюж. Он всегда был хорошего сложения, стройным, изящным в движениях и к тому же более веселым и жизнерадостным, чем я. Тетя находилась под его обаянием, он вообще умел располагать к себе людей. Он более меня был склонен к озорству, дурачился, а я была не по возрасту задумчивой, во всем находила пищу для размышлений; тетя с укором поглядывала на меня.

Я действительно уже вышла из детства. Я наблюдала и подмечала все, что происходило вокруг, пыталась самостоятельно разобраться в сумятице своих мыслей и еще не вполне сформировавшихся представлений. Тетя боролась с этой моей склонностью, как и прежде дядя; он часто твердил нам, что для него мы всегда будем оставаться детьми. Тетя следовала тому же принципу. Она никогда не говорила с нами о семейных делах или о политике, не делилась своими планами и замыслами. Мы всегда о всем узнавали последними, обычно из разговоров окружавших нас лиц. Когда она наконец решалась посвятить нас во что либо и выяснялось, что мы уже в курсе этого, она бывала очень недовольна.

Неведение, в котором она держала нас, было частью ее воспитательной системы, но такое положение раздражало нас, подогревало наше любопытство, учило изворотливости. Мы очень хорошо знали, как угодить ей, а потому делали вид, что нам ничего не известно. Это позволяло поддерживать хорошие отношения, а ей было гарантировано спокойствие. Кроме того, нас забавляло, что, отправляя нас спать в девять вечера, она тешила себя мыслью, что мы так и будем оставаться розовощекими детьми, игривыми и простодушными.

2

Осенью мы вернулись в Николаевский дворец, где заняли новые апартаменты, обставленные согласно тетиным вкусам. Мне теперь были отведены две большие светлые комнаты. Из комнат Дмитрия открывался замечательный вид на Кремль и Москву.

Спальня тети Эллы скорее походила на монашескую келью, вся белая, увешанная иконами и образами. В углу было большое деревянное распятие, в котором хранилось то, что осталось от одежды дяди в день его гибели.

Не желая отложить попечение о раненых солдатах, она арендовала дом в городе близ Кремля и превратила его в госпиталь. Она продолжала навещать их. Я там почти не бывала. Мы с братом находили это ее самозабвенное пристрастие несколько смешным.

Политическая напряженность достигла тогда своего пика, положение в стране вызывало серьезное беспокойство. Повсюду происходили забастовки, бунты, беспорядки, надвигалась революция.

Манифест 17 октября, которым император даровал народу определенные свободы, учредил Думу, не был достаточным средством, чтобы остановить поднявшуюся бурю. Москву той осенью захлестнула волна помешательства. Одна за другой вспыхивали забастовки, и в один прекрасный день мы оказались полностью изолированными в Кремле, отрезанными от остального мира, под охраной солдат, чья лояльность вызывала сомнение.

Перестали работать все средства связи — почта, телеграф, телефон, а наш дом освещался лишь потому, что Кремль имел свою электрическую станцию. Нам недоставало провизии и воды. Ворота Кремля были закрыты. Вход на его территорию происходил только днем, да и то по пропускам. По вечерам в Кремле не зажигали освещения, в том числе и люстры в Николаевском дворце, а все лампы в комнатах были помещены под столы, чтобы снаружи свет не был виден.

Мы оказались осажденными в стенах древней крепости, а вокруг происходили мятежи. Поступали тревожные известия об угрозе ночного нападения, о планах революционеров проникнуть во дворец и взять нас, детей, в заложники.

Дом наводнили солдаты, у дверей стояла охрана, мы не могли выходить в город и гуляли лишь внутри кремлевских стен.

Тетя Элла сохраняла обычный озабоченный вид, она велела нам не бояться и разработала с генералом Леймингом план, как спрятать нас в случае опасности. Несколько раз она выезжала в город, пренебрегая мерами предосторожности, которые ее просил соблюдать полицмейстер. Однажды вечером ей потребовалось отправиться в госпиталь, чтобы присутствовать на срочной операции, и генерал Лейминг, хотя он не одобрял подобную опрометчивость, вынужден был сопровождать ее.

Обычно они ездили в экипаже, но в этот раз пошли пешком, чтобы не привлекать внимания. Думаю, она надеялась, что мы о том ничего не узнаем, однако мы случайно проведали и очень беспокоились. Мы ждали ее и не ложились спать.

Тетя Элла вернулась поздно. Поскольку она еще не обедала, то отправилась в столовую, где для нее был оставлен холодный ужин. Мы пришли к ней туда. Я была так возмущена, что негодование пересилило мою робость, и, поборов долголетнюю привычку держать язык за зубами, я выложила ей все, что думала.

Первым делом я сказала ей, что ее чрезмерная привязанность к раненым и прежде была смешна, а уж теперь тем более. Что поздний визит в госпиталь был опасен, и завтра о нем станут толковать на каждом углу. А для пущей вескости я добавила, что дядя осудил бы такое ее поведение.

Не знаю, откуда у меня взялась смелость на подобные речи. Каждый миг я ждала, что меня прервут и отправят в свою комнату. Но, к моему удивлению, тетя кротко выслушала меня до конца, не произнеся ни слова. А когда я упомянула о дяде, она опустила голову и заплакала. От ее слез моя горячность сразу остыла, я тут же попросила прощения за все, что наговорила, и умолкла.

Не выказывая возмущения, тетя Элла признала справедливость моих слов; госпиталь и раненые слишком многое значили в ее жизни, объяснила она, хотя дядя, наверняка, не одобрил бы ее.

Но она чувствует себя такой одинокой, у нее такое в душе отчаяние, просто необходимо что нибудь делать, а о своем горе она забывает при виде страданий других.

Мы долго тогда разговаривали. Напоследок я попросила у нее прощения за свою несдержанность. К счастью, то была наша первая и последняя сцена такого рода. На следующий день мы вели себя так, как будто ничего не произошло. Но тетя стала реже ходить в госпиталь и никогда не делала этого после наступления темноты.

3

Когда после применения репрессий забастовки прекратились, тетя решила, что разумнее будет переехать в Царское Село. Там мы пробыли до конца зимы. Сначала мы жили с императором и императрицей, потом в апартаментах Большого дворца.

После нашего отъезда в Москве произошли новые беспорядки, но правительство прибегло к карательным мерам: из Петербурга был отправлен гвардейский полк, кровь текла рекой, порядок был восстановлен. Тетя вернулась в Москву одна.

В апреле мы присутствовали на открытии Государственной Думы в Зимнем дворце в Петербурге. Предполагалось, что это ознаменует начало новой эры, когда верховная власть будет нести ответственность в принятии решений перед народом и считаться с его мнением. Но в условиях ограничения пределов своей власти император не имел намерения идти на серьезные уступки. Создание Думы было полумерой, вынужденной и чисто формальной.

При открытии Думы Зимний дворец скорее походил на крепость, столь велик был страх перед нападением или враждебными демонстрациями. Государь прибыл в сопровождении пышной свиты: мужчины в парадной форме, женщины в платьях со шлейфами и диадемами. Я надела шлейф предписанной длины и, уже как взрослая, заняла место в процессии. Церемоний подобного рода прежде не было, а потому ее участники не очень понимали, как им следует держаться. У большинства из них был мрачный вид, отчего создавалось впечатление присутствия на похоронах. Даже император, обычно умело скрывавший свои чувства, был бледен и встревожен.

Нам хорошо было в Царском Селе. Нас окружала многочисленная родня, и в этом замкнутом мирке мы наслаждались прелестью тесной семейной жизни. Отношения между императорской четой и их детьми, несмотря на окружающую роскошь, были простыми и душевными.

В ту зиму император хотел лично проинспектировать все расквартированные в Петербурге и его окрестностях полки, а потому поочередно вызывал их на смотр в Царское Село. Раз или два в неделю по утрам проводились парады, а днем во дворце устраивался обед для офицеров. Из дам присутствовали только императрица, я, иногда сестра императора Ольга Александровна, и две фрейлины. Мне все это очень нравилось.

Из за событий предыдущего года у нас полностью прекратились занятия, и месяцами мы благополучно обходились без них. В Александровском дворце было невозможно на серьезной и постоянной основе организовать нашу учебу, и тогда было принято решение, что мы переедем в Большой дворец, в бывшие апартаменты отца.

Оба дворца располагались близко друг от друга. Было решено, что питаться мы будем с императорской семьей. Нам наняли еще больше учителей, чем прежде, и они делали все, чтобы наверстать упущенное, но вместе с тем возникало много возможностей развлечься, так что скучать не приходилось.

Развлечения были приятными и разнообразными. Часто я ездила в гости к моим кузенам, детям великого князя Константина, которые жили во дворце в Павловске, в пяти километрах отсюда. Это была большая семья, где старшие дети были старше меня, а остальные — погодки. Помнится, что тогда у них было шесть сыновей и дочь, с которой мы два раза в неделю имели урок русской истории. Мы катались на санках и были гораздо изобретательней кузенов в придумывании всяких забав. Однажды я наехала на столб и разбила себе губу, домой вернулась в крови. Вечером был дворцовый обед, на который я явилась с распухшим лицом и перекошенным ртом. Император очень смеялся надо мной.

Мадемуазель Элен снова начала ревновать, но я не обращала на это внимания. Она привыкла повсюду следовать за мной, но теперь в Александровский дворец я ходила без нее; она глубоко переживала и даже пригрозила покончить с собой. Сначала она просто высказывала свои обиды, а потом, разгорячившись, осыпала меня упреками в присутствии слуг.

Я подождала, пока мы остались одни, а потом устроила ей выговор. Не помню, что я ей сказала, но, должно быть, взяла верный тон, поскольку она сразу умолкла. От изумления она не сразу нашла слова, и голос ее звучал почти подобострастно. Мне мучительно было видеть ее такой. И торжествующее чувство от того, что впервые я заявила протест и одержала победу, сразу же пропало. Однако с этого дня разногласия между нами возникали реже, воцарился мир, и мы стали лучшими друзьями.

Весной 1906 года мне исполнилось шестнадцать лет, и тетя Элла и император с императрицей решили отметить мой день рождения с некоторой торжественностью. Я получила подарки от всех и была очень рада, поскольку отныне я больше не считалась ребенком, а официально признавалась девушкой.

Наш траур окончился в феврале, и великий князь Константин с женой устроили бал для меня и своей дочери, которой тоже исполнилось шестнадцать лет.

Это было большим событием. Я стала готовиться к нему задолго. Тетя сама занялась моим туалетом. Она приготовила для меня платье. Оно было из полупрозрачной вуали на розовом чехле. К нему я прикрепила букетик ландышей. Помню, что втайне я считала это платье слишком тяжелым и не очень подходящим для первого бала, я бы предпочла простой белый шелк, но тетю не интересовало мое мнение.

Брат сопровождал меня на бал. Он был одет в морскую форму младшего лейтенанта. Император и императрица повели нас на празднества, которые начались в шесть вечера и продолжались до часу ночи. Сначала был обед, потом — ужин.

Вечер длился долго, очень долго, но мне показалось, что он пролетел быстро, ведь было так весело! Домой мы вернулись с мадемуазель Элен и генералом Леймингом. Я чувствовала себя усталой, подол платья изорван, прическа совсем растрепалась, но цветы и ленты котильона, перевязанные вокруг рук, были реальными доказательствами моего успеха. Дмитрий, еще слишком юный, не признавал танцы, он с пренебрежением относился к такой форме развлечения, а потому считал, что провел время очень скучно. Я же мечтала только о том, чтобы все повторилось.

Но прошло много месяцев, прежде чем мне снова довелось побывать на балу. Тетя считала против правил приличия выпускать меня в свет только в компании мадемуазель Элен. Было принято, чтобы молодую девушку сопровождала на бал пожилая близкая родственница. Сама она этого делать не могла по причине траура, а поскольку никого другого не было, я никуда не выезжала.

Мы надеялись в тот год увидеться с отцом, но тетя Элла и слышать не желала о нашей поездке за границу в компании генерала Лейминга и мадемуазель Элен.

Часть лета мы провели в Петергофе, часть — в Ильинском. Осенью мы снова поселились в Николаевском дворце в Москве. В какой то момент я отметила, что тетя Элла вновь стала энергичной. Вся ее активность сосредоточилась на чем то, что не имело к нам прямого отношения, и она держала это в тайне. В нашем маленьком мирке слуг и обслуживающего персонала появились два новых лица — госпожа Узлова, вдова, муж которой был убит во время недавних беспорядков, и отец Александр, священник. Отец Александр был с нашей армией на японской войне, где отличился своим мужеством, моральными качествами и красноречием.

К госпоже Узловой я относилась с симпатией, она не старалась искать расположения и держалась с большой простотой. Но отца Александра я невзлюбила с самого начала. Он был необычайно хорош собой и отлично знал это. Голос у него был тихий и ровный. Я так и не узнала его ближе, возможно, тогда бы мое мнение о нем переменилось. Тетя проводила все время с этими двумя новыми приближенными, они были единственными, с кем она делилась своими планами.

По возвращении в Москву она купила дом и участок земли в Замоскоречье. Нам она сказала, что он предназначен для инвалидов войны. Ее интерес к своему бывшему госпиталю к тому времени ослаб, она теперь довольно редко бывала там.

Дом в Замоскворечье перестраивался согласно новому замыслу, и тетя Элла лично наблюдала за всеми работами.

Мы с Дмитрием вернулись к занятиям. Без радости мы встретили прежних учителей, которые продолжали бубнить свои предметы. Тетя считала, что я слишком много занимаюсь; в ее время, говорила она, женщины не забивали себе голову таким множеством бесполезных знаний. Я почти была готова согласиться с ней. Но генерал Лейминг выдвинул свои доводы и настоял на продолжении моей учебы. Ему удалось добиться своего, но толку от моих занятий было мало: в моем образовании отсутствовала какая либо последовательность и система, а методы обучения были поверхностными и не приносили пользы.

4

Россия оставалась охваченной смутой и брожением. Волна бунтов и восстаний, постоянная агитация, непрекращающиеся подстрекательские речи людей, которые плохо разбирались в политике, к тому времени ввергли императора и правящие круги в мрачное состояние недоумения и бездеятельности. Между ними и мыслящим обществом давно уже возникло глубокое непонимание, они были далеки от интересов страны. Правление становилось все более централизованным, более косным, оно не обладало проницательностью и гибкостью, необходимыми в условиях меняющихся запросов.

С другой стороны, выразителям так называемого общественного мнения, тем людям, которые под звонкими лозунгами выступали от имени крайне невежественных масс, недоставало компетентности и инициативы. У них не было ни достаточной моральной силы, ни необходимого опыта для создания новой системы. Они находились в плену теорий, зачастую блестящих, но не применимых к реальности. Шумливые и угрожающие, они с готовностью и легкостью преодолевали сопротивление, которое пытались оказать слабые и малодушные советники императора, и выдвигали программу социальных свобод и политических реформ, для которых страна еще не созрела.

С появлением Думы император якобы ограничил свою власть, в действительности же он оставил в неприкосновенности значительную часть своих прерогатив, но ни он, ни его советники не знали, как извлечь выгоду из завоеванного. Они имели власть, но не умели распорядиться ею, император лишь бессильно хмурил брови перед юным либеральным институтом, откровенно отказываясь признать его и всегда помня, что это было вырванной у него уступкой.

Определенная терпимость могла бы смягчающе повлиять на настроение представителей нации, пробуждая чувство политической ответственности, вызывая уважение к традиции. Но постоянная и нескрываемая неприязнь императора действовала на Думу и на народ раздражающе. Народ и его представители в Думе в той или иной степени начали добиваться окончательного признания своих прав. Они видели, что их предложения для блага страны вроде бы получают одобрение, но, когда заходит речь об их практическом применении, их сводят на нет, чиня препятствия, большинство из которых не имеют под собой никакой основы. Тем самым режим лишь с большей очевидностью демонстрировал свою слабость и неправильность в действиях, за что при любой возможности подвергался нападкам.

Стали создаваться партии различной ориентации. Из них, возможно, самыми пагубными для монархии были крайне правые, которые тешили императора беспочвенными иллюзиями.

При таком положении сотрудничество между царем и Думой было невозможным, и с самого начала мирные усилия по либерализации русского абсолютизма оказались обреченными на неудачу.

В стенах Кремля жизнь в основном протекала как обычно. В ту зиму мы часто бывали в театре.

Посещение театра было целым событием. Позади императорской ложи находилась большая гостиная, в которой в антрактах пили чай. Чашки, тарелки, серебро и провизию доставляли из нашего дворца. Обычно на чаепитии присутствовал обер–полицмейстер, мы также приглашали тех из наших хороших знакомых, кому случалось быть на спектакле. Помимо того нам разрешалось приглашать в ложу артистов, певцов или танцоров, но чаю им не предлагали, согласно обычаю они стояли те несколько минут, пока шла беседа. Таким образом мы познакомились со всеми известными московскими артистами, которые в то время играли в императорском театре. К сожалению, тетя Элла не водила меня на спектакли знаменитого тогда Московского Художественного театра.

Я часто проводила воскресные дни в обществе подруг — сестер Клейнмихель. Они жили с родителями в просторном старом доме с двором и садом на тихой улице в приличном районе. Я предпочитала ходить к ним, чем приглашать их к себе в Николаевский дворец. Простота их семейной жизни очень привлекала меня. Графиня Клейнмихель, интеллигентная и еще довольно молодая, была настоящей подругой своим дочерям, она умела создать радостную обстановку в доме и быть незаменимой во всех наших делах. Зная о моем одиночестве, она очень старалась, чтобы я чувствовала себя как дома. Всякий раз, когда нужно было уходить и возвращаться к себе во дворец, я испытывала чувство грусти и некоторую зависть.

Помолвка

Та атмосфера таинственности, которая сопровождала любой тетин проект, отчасти была семейной чертой. Большинству наших родственников было свойственно делать тайну даже из несущественных дел. По этой причине у меня и Дмитрия выработалась привычка собирать собственную информацию, и без тени сомнения мы порой даже нарушали при этом правила приличия.

Тетя имела привычку повсюду разбрасывать свою корреспонденцию, и, вынуждена признаться, мы частенько нескромно заглядывали в письма и телеграммы, которые лежали открытыми.

Так однажды нам попалась телеграмма, содержание которой крайне меня удивило.

Она была за подписью принцессы Ирены, жены прусского принца Генриха, сестры тети Эллы. В ней говорилось, что шведская кронпринцесса хочет видеть мои последние фотографии, они должны быть незамедлительно отправлены в Стокгольм.

Мы с тревогой переглянулись, ведь нам сразу стало понятно, что это означает. Шведская королевская фамилия была мало связана с нашей брачными союзами и не поддерживала с нами семейных отношений. Подобное требование могло означать только одно — планируемый брак.

Хотя поначалу это меня поразило, в сущности, здесь не было ничего удивительного. Я знала, что настанет день, и мне придется выйти замуж за иностранца, и только невероятное везение даст мне возможность сделать выбор по велению сердца. Во все времена великокняжеские браки заранее планировались, я была воспитана так, что принимала это за неизбежность.

Я предположила, что фотографии уже отправлены, но ни слова о том не говорилось, и по прошествии нескольких дней я обо всем забыла.

На Пасху мы поехали в Царское Село. Как только прошли праздники, тетя объявила, что мы должны вернуться в Москву. Она сказала, что нас ждут неотложные дела, и моя просьба остаться здесь подольше даже не обсуждалась.

Когда мы вернулись в Москву, она попросила, чтобы я не планировала никаких дел на день, так как к вечернему чаю она ожидает гостя. И хорошо бы, добавила она, одеться мне подобающим образом.

В четыре, как было назначено, я без всякого воодушевления спустилась в гостиную и нашла тетю Эллу одну. Наполняя чайник для заварки, она, избегая моего взгляда, заметила, как бы между прочим, что гостем будет юный шведский принц Вильгельм, второй сын ее подруги детства кронпринцессы Швеции. Он путешествует инкогнито, сказала она, чтобы посмотреть страну.

Я усмехнулась про себя. Ее сообщение не взволновало меня, и когда через несколько минут двери открылись и вошел юный принц, я взглянула на него с холодным любопытством.

У него была привлекательная внешность, он даже был изящен, красивые серые глаза опушены густыми ресницами. Он был несколько узкоплеч и, казалось, слегка сутулился. Мы уселись за стол и вели светскую беседу. В основном говорили тетя и принц. Поскольку ко мне никто не обращался, я сидела молча. Дмитрия дома не было. Но перед тем как покинуть свою комнату, я написала ему записку, чтобы он пришел в гостиную, как только вернется. Когда он наконец появился — красивый мальчик в синей матроске с взъерошенными волосами, — то не смог скрыть своего удивления. Он и принц внимательно рассмотрели друг друга и обменялись рукопожатием. Беседа между тетей и принцем продолжалась. Когда он уходил, тетя пригласила его на обед, и он принял приглашение.

Когда мы остались одни, тетя захотела узнать мое мнение о принце. Я притворилась, что не понимаю, в чем тут дело. Дмитрий отвел меня в мою комнату и спросил: «Ты думаешь, что твои фотографии предназначались для принца? И он специально приехал, чтобы увидеть тебя? Ты выйдешь за него замуж?»

«Не надоедай, — сказала я. — А зачем еще, по–твоему, он приходил, если не из за меня? Но он еще ничего мне не сказал», — добавила я со смехом.

Я оделась для обеда, но в шестнадцать лет мне еще не было свойственно настоящее кокетство, а потому я лишь озабоченно и взволнованно разглядывала себя в зеркало, пока горничная Таня укладывала мне косу. За обедом принц сидел рядом со мной. Я чувствовала, что внимание всего стола сосредоточено на нас. Я преодолела свою робость, и мы довольно мило поболтали. Тетя отправила меня и Дмитрия спать около десяти вечера, в наше обычное время, а сама осталась с принцем после того, как разошлись все присутствующие.

На следующее утро тетя Элла позвала меня в свою гостиную. Я поцеловала ей руку и ждала, что она скажет; мы сидели напротив друг друга.

«Послушай, — начала она, глядя мимо меня и нервно комкая в руке носовой платок с черной каймой, — мне надо серьезно поговорить с тобой, и я хочу, чтобы ты хорошенько подумала, прежде чем ответить».

Ее лицо покраснело от сдерживаемого волнения, и она с трудом подбирала слова.

«Принц Вильгельм приехал, чтобы познакомиться с тобой. Ты ему понравилась, и он хочет знать, согласилась бы ты выйти за него замуж…»

Я испытала состояние шока. Хотя я была воспитана с представлением о том, что вынуждена буду выйти замуж из соображений политики, я никак не ожидала такой внезапности. Стремительный натиск тети, ее поспешность выдать меня замуж и полное отсутствие всякой мысли о чувствах, лежащих в основе брака, вызвали во мне возмущение, казались чудовищными.

Заметив мое оцепенение, она взяла меня за руку и попыталась привлечь к себе.

«Дорогая, не следует так волноваться. Повторяю, я не требую от тебя немедленного ответа, ты можешь подумать над этим… Знай, что я хочу только одного, чтобы ты была счастлива».

«Но, тетушка, — с трудом выговорила я, — я ведь совсем его не знаю. Он только что приехал. Как я могу дать вам ответ?»

Почувствовав, видимо, какой болью отозвались во мне ее слова, она попыталась несколько смягчить свою прямолинейность, но я ее слушала молча, уныло. Сочтя, что я успокоилась, она отпустила меня, взяв обещание никому не рассказывать о нашем разговоре.

Когда я вернулась к себе, там была мадемуазель Элен. Она увидела, в каком я состоянии, и пристала с расспросами. В конце концов я ей обо всем поведала. Она была совершенно ошеломлена, как и я.

«Не позволяйте влиять на себя. У вас есть время все обдумать», — советовала она.

На следующий день я и Дмитрий ездили с принцем на прогулку. Я вернулась из Царского Села простуженной, и меня лихорадило. За обедом в присутствии принца я почувствовала себя так плохо, что вышла из за стола и с трудом добрела до своей комнаты, держась за стены и опираясь на мебель.

Добравшись до постели, я погрузилась в сон, полный кошмаров. Среди ночи я проснулась от сильной боли в щеке и больше уже не могла заснуть. У меня был жар, я страдала от боли. Спешно вызвали врача, который объявил, что это свищ, и если температура будет держаться, меня придется оперировать.

Тетя Элла была обескуражена, что все произошло так некстати. Мне же все было безразлично, я только боялась операции. События предшествующего дня, принц, ответ, который я должна ему дать, — все смешалось в мучительных кошмарах.

Тетя ходила взад и вперед от моей постели в гостиную, где принц ждал новостей. Ее старшая сестра принцесса Виктория Баттенбергская приехала в Москву и помогала ей ухаживать за мной. Вечером температура у меня упала, и на следующее утро решили, что в операции нет необходимости. Я провела весь день в постели, а на следующий мне разрешили пересесть в шезлонг.

Тетя пребывала в большом беспокойстве от того, что принцу так долго приходится ждать ответа. Она пришла ко мне и сказала:

«Я не могу заставлять молодого человека столько ждать. Он должен возвращаться в Швецию, и ему надо знать ответ в той или иной форме. — Она присела на край шезлонга. — Так что мне ему сказать?»

Я провела весь день в раздумьях. Чувства мои несколько улеглись. Я начала покоряться судьбе. Нельзя было сказать, что принц мне не нравился. До сих пор только один человек много значил в моей жизни — Дмитрий, и это было бы единственным серьезным препятствием в новой ситуации, увезти его с собой. Но в любом случае наша разлука так или иначе неизбежна. Скоро его должны были отправить в военное училище. А после его отъезда ничто больше не удерживало бы меня в Москве. Помимо всего, я могла бы свободно устраивать свою жизнь, у меня будет свой дом, семья, возможно, дети…

И я ответила тете:

«Я согласна, но при одном условии: я не хочу выходить замуж, пока мне не исполнится восемнадцать лет, я еще слишком молода. А вы сообщили отцу об этом плане, и каково его мнение?»

«У меня есть согласие и одобрение императора, поскольку ты под его покровительством. Твой отец за границей. Тебе самой надо написать ему поскорей, — ответила тетя несколько неопределенно, занятая своими мыслями. Потом она добавила. — Так я могу объявить принцу, что завтра он может повидаться с тобой и попросить твоей руки?»

«Да», — сказала я.

Она обняла меня и ушла, насколько я могла судить, совершенно успокоенной.

На следующее утро я оделась и вышла в маленькую гостиную моих апартаментов. Я еще была слаба и очень волновалась, ноги не держали меня, а потому я устроилась на софе. Был накрыт чайный стол. Тетя Элла пришла в сопровождении своей сестры и принца. Обе женщины торопились выпить чай и оставить нас наедине. Принц, который явно чувствовал себя скованно, задал несколько вопросов о моем здоровье, потом вдруг взял меня за руку и спросил, нравится ли он мне.

Я ответила «да».

Он помолчал немного, а потом сказал: «Вы хотите поехать в Швецию… со мной?» И снова я ответила «да».

Он поднес мою руку к губам и поцеловал. Он чувствовал себя так же неловко, как и я. В этот момент я услышала, что в дверь скребется моя собака, и, обрадовавшись тому, что нашлась новая тема для разговора, обратилась к принцу с просьбой впустить ее. Он встал и выполнил мое пожелание, потом вернулся. «Вы устали, — сказал он, — я пойду, а вы отдыхайте».

Нагнувшись, он поцеловал меня в лоб и вышел. Дело было сделано.

Спустя некоторое время пришла тетя и поздравила меня с помолвкой. Потом я снова легла в постель. Я еще не оправилась от болезни, у меня вновь поднялась температура.

Было решено не говорить о моей помолвке до тех пор, пока в первую очередь о ней не известят монархов двух стран и моего отца. Однако я не могла удержаться, чтобы не рассказать Дмитрию, мадемуазель Элен и чете Леймин–гов. Все они отнеслись к этому без энтузиазма, особенно брат, он никак не хотел принимать это всерьез.

Моей горничной Тане, от которой я неспособна была что либо скрыть, я сказала об этом, когда она меня причесывала. В отражении в зеркале я увидела, как на ее глаза навернулись слезы, она наклонилась и поцеловала меня в макушку. Поспешность, с которой была устроена моя помолвка, привела в замешательство всех моих близких, но никто, кроме Дмитрия, не высказывался по этому поводу.

Было бы неправдой утверждать, что я в той ситуации ощущала себя несчастной. Первое потрясение прошло, и я спокойно воспринимала произошедшее, находя в том даже некоторое удовольствие. Мне льстило находиться в центре внимания. Я была слишком молода, чтобы заглядывать в будущее и предвидеть ту ответственность, которая грузом ляжет на мои хрупкие плечи.

А тогда мне хотелось верить в счастье: казалось, жизнь обделила меня и должна как то вознаградить за бессодержательное и унылое детство. Я устала от вечных предписаний, от прозябания, на которое была обречена в этом большом доме. Я хотела жизни полнокровной, страстно желала освобождения, любых перемен.

Через пару дней принц уехал из Москвы. К тому времени мне стало лучше, и последние дни перед его отъездом мы провели вместе. Обычаи того времени не позволяли жениху и невесте ни минуты находиться наедине, но тетя, скрепя сердце, делала послабление. Когда мы с принцем были в комнате, она устраивалась в соседней, оставляя дверь открытой. Но мной завладевало чувство стеснительности в его присутствии, и, по возможности, я старалась не оставаться с ним наедине.

Я очень беспокоилась, как воспримет мою помолвку отец. Меня одолевали угрызения совести, что никто не удосужился посоветоваться с ним. Я поделилась своими мыслями с тетей, но та никак не хотела понять меня и лишь твердила то, что мы так часто слышали от нее, а прежде — от дяди: отец оставил нас, он передал ответственность другим. И теперь долг других принимать такие решения, которые делаются мне во благо…

Слово «счастье» в ее устах звучало как вердикт. На протяжении последующих месяцев она столько раз произносила его с различными интонациями, что оно мне стало совершенно ненавистно. «Обеспечить твое счастье… Для твоего счастья… В интересах твоего счастья…», и так до бесконечности.

Мой отец ничего не мог сказать по поводу этого счастья и что либо изменить, все было решено. Мне оставалось только одно — уведомить его, поставить в известность.

Пока я раздумывала, что писать и как, тетя Элла продиктовала мне письмо, о котором я впоследствии не могла вспоминать без чувства стыда. В данном случае, как и во всем, что касалось моей помолвки, я поступала в соответствии с великокняжеским воспитанием. Я полностью подчинилась тете и послушно писала под ее диктовку.

Мое письмо не ввело отца в заблуждение. Оно было достаточно чувствительным, но слова о любви и счастье звучали столь легковесно и на них делался такой упор, что они не могли идти от сердца.

Из этого письма я наконец уяснила для себя, какие чувства питала к своему жениху. Я поняла, что безумно влюблена в него, и эта любовь настигла меня, как удар грома.

Если и удар, то не с той стороны, подумала я про себя и с отвращением, но безропотно переписала письмо слово в слово.

Ответ, который я получила из Парижа, был полон недоумения и горечи. Поведение тети по отношению к нему в обстоятельствах, когда решался вопрос с моей помолвкой, глубоко задело отца, он никогда не мог ей этого простить. Поспешность, с которой распорядились моей судьбой, казалась ему непонятной. Он считал, что я слишком молода для замужества, для того, чтобы ответственно подойти к такому важному в жизни событию. Он выразил глубокое сожаление, что все приготовления происходили без него, никто с ним не посоветовался и даже не сообщил ничего.

Но отец был не единственным, кто в том же духе откликнулся на мою столь внезапную и стремительную помолвку. Мой дедушка, король Греции, тоже выразил свой протест. В письме тете он, ссылаясь на то, что мне едва исполнилось семнадцать, просил отложить брак до моего восемнадцатилетия.

Тетя сообщила, что в этом она подчиняется его желанию, отца и моему. Бракосочетание было назначено на весну 1908 года.

2

Сначала тетя мне надоедала, посвящая в малоприятные стороны супружества, но вскоре меня это перестало трогать, я довольно легко воспринимала свое положение. Я настолько подчинилась чужой воле, что сумела убедить себя, что моя любовь к принцу реальна. Легче было поверить в это, чем пытаться сопротивляться неизбежному.

В начале июня мы отправились в Петергоф, куда должен был приехать принц для официального объявления помолвки. Его прибытие сопровождалось определенным церемониалом. Император отправил Дмитрия во главе почетного эскорта с тем, чтобы встретить его на станции. Мы не знали точно, что произошло, но, ко всеобщему испугу, Дмитрий опоздал и, повернув назад, нагнал принца уже на подъезде ко дворцу. Императора это очень позабавило, и он с удовольствием подшучивал над нами.

В день официальной помолвки прошел молебен в придворной церкви императора. Церковь находилась в парке и была окружена множеством лилий и гортензий. Во время богослужения тихо шел дождь. Через большие открытые двери проникал аромат цветов, и пение соловьев в зарослях смешивалось с голосами хора.

После службы все поехали на одну из императорских вилл. Было подано шампанское, и мы получали поздравления.

Из Петергофа мы уехали в Ильинское. Условия загородной жизни и большая свобода способствовали нашему сближению. Вскоре после помолвки я начала изучать шведский язык. И теперь, после двух месяцев занятий с гувернанткой, я уже немного говорила на нем. Принц, который тоже был молод, с удовольствием участвовал в наших простых развлечениях. Мы стали, в некотором смысле, хорошими друзьями, но несмотря на это всегда ощущались национальные и прочие различия между нами, что создавало невидимые, но непреодолимые барьеры. Я видела непонятную, но усиливающуюся антипатию между принцем и моим братом, и это огорчало меня.

Тетя часто уединялась с моим женихом, чтобы обсудить материальную сторону нашего брака. Меня не приглашали, что казалось мне несколько странным.

Принц был офицером шведского флота. Вскоре он отправился в плавание в Америку. После его отъезда я подхватила корь и несколько недель провела в постели. Он регулярно писал мне, а я диктовала ответы гувернантке, потому что из за глаз мне запрещалось писать.

Дмитрий заразился корью от меня и болел в более тяжелой форме. Доктора решили, что нашему выздоровлению будет способствовать поездка в Крым. Тетя поехала с нами. Стояла осень. Мы жили на вилле в Кореизе, татарском селении близ Ялты, и через два месяца вернулись в Москву, куда уже приехал мой жених.

Он привез с собой планы дома, который тетя Элла собиралась выстроить для нас в Стокгольме. Я с женихом робко обсуждала эти планы, и при этом обнаруживала расхождение мнений, которое хоть и не было существенным, но свидетельствовало о различии наших темпераментов и взглядов. Несколько месяцев разлуки позволили мне более трезво оценивать ситуацию, и всякий раз, будучи рядом со своим будущим мужем, я испытывала легкое беспокойство, пытаясь представить нашу совместную жизнь.

Замужество

Уже давно мой отец хотел приехать в Россию с женой, хотя бы ненадолго, но ему был воспрещен въезд в страну. На этот раз они получили разрешение. Отец с женой приехали в Петербург и на две недели поселились в нашем бывшем дворце на Неве.

К тому времени его положение несколько упрочилось. Его жена получила баварский титул графини Гогенфельзен, и их брак был признан при дворе. Старшая дочь графини от первого брака ожидала ребенка. По этой причине и было направлено прошение императору, где высказывалось пожелание матери быть с дочерью в такой момент.

К тому же отец хотел встретиться с нами и познакомить нас со своей женой, что помогло бы наладить ее контакты со столичным обществом.

Тетя была категорически против этой идеи, но император не счел возможным отказать. А потому мы однажды отправились в Петербург в сопровождении тети, которая была мрачнее тучи. Уж дядя, думала она, сумел бы предотвратить эту никчемную и даже выходящую за рамки приличий встречу.

Мое сердце колотилось, когда я вошла через большие стеклянные двери в вестибюль. Казалось, ничего не изменилось за несколько лет нашего отсутствия, тот же запах, только вот комнаты как бы стали меньше. Отец радостно улыбался нам наверху лестницы.

Мы поднялись. Когда отец наклонился, чтобы поцеловать руку тети Эллы, я заметила в отражении зеркала быстро промелькнувший профиль графини Гогенфельзен в примыкавшей гостиной. Ее лицо было напряженным и бледным от волнения.

Отец повел нас знакомиться со своей женой.

Она была красивая, очень красивая. Интеллигентное лицо с неправильными, но тонкими чертами, необычайно белая кожа изумительно контрастировала с темно–лиловым бархатным платьем, отделанным по вороту и рукавам кружевными оборками. Все это я охватила одним взглядом.

Отец официально представил нас. Графиня приветствовала тетю Эллу глубоким реверансом и повернулась ко мне. Обе мы были в замешательстве. Я не знала, как мне поступить, и робко подставила ей щеку.

Чай был накрыт в кабинете отца. Графиня исполняла обязанности хозяйки. Ее усыпанные драгоценностями руки ловко сновали над белыми чашкам с красной полосой и монограммой отца. Но, несмотря на все старания ее и отца, беседа не клеилась. Тетя решила придать этой встрече чисто официальный характер, и она того достигла.

Наконец, исчерпав все возможные темы, мы перешли в большую английскую гостиную. Здесь на бильярдном столе были разложены драгоценности, меха и кружева моей матери. Отец хотел разделить их между мной и Дмитрием до моего брака.

В молчании отец и тетя наклонились над пыльными футлярами для драгоценностей, где находились старомодные оправы и потускневшие камни, к которым не прикасались почти двадцать лет. Как много воспоминаний, о которых предпочитали не упоминать, было связано с каждой вещицей. Все это выложенное передо мной богатство, половина которого скоро станет моим, вовсе не впечатлило меня. Драгоценности всегда были частью придворного наряда, я их воспринимала всего лишь как привычное украшение, не понимала их материальной ценности.

Пока отец и тетя обсуждали, каким образом поделить драгоценности, графиня и я рассматривали меха. Двадцать лет хранения в нафталине не пошли им на пользу; графиня предложила отвезти их в Париж для реставрации. Мы поговорили с ней о моем приданом и парижских домах моды. Перед нашим уходом она сказала, что ей хочется подарить мне что нибудь на память о нашей первой встрече. Что бы я хотела? Я не знала, что ей ответить, но тут мой взгляд задержался на аметистовом ожерелье, которое было на ней, и я сказала, что мне хотелось бы иметь такое. Она сняла его с шеи и вручила мне. Я его надела.

Отец надеялся, что за этой встречей последуют и другие, в более тесном кругу. Однако тетя и слышать не хотела о том. Мы еще раз съездили в Петербург в сопровождении тети, и снова все было чопорно и формально. Отец, поняв, что ничего иного ждать не приходится, не настаивал на продолжении. Одно только я вынесла из этих визитов, и это меня радовало: он счастлив в семейной жизни.

А для себя я решила, что в браке у меня будет хоть один положительный момент: никто не сможет мне запретить видеться с отцом.

2

Принц приехал в Москву на Рождество. Праздничные дни, которые мы с утра до вечера проводили вместе, оказались нелегким испытанием. Мы не знали, о чем говорить. Мне стало казаться, что мой жених совершенно чужой, посторонний для меня человек, с которым меня ничто не связывает. Вскоре я стала испытывать к нему почти неприязнь. Когда он изредка хотел меня приласкать, мне это было неприятно. Ситуация стала казаться невыносимой. Я с ужасом думала о своем безвыходном положении.

Приготовления к свадьбе шли свои чередом, но меня они не радовали и не интересовали. Все хлопоты взяла на себя мадемуазель Элен. Она заказывала постельное белье, кухонные принадлежности, обувь, парадные платья, перчатки, корсеты, цветы и множество других предметов, которые являлись неотъемлемой принадлежностью туалета женщины тех дней. Автомобили, сервизы и другая посуда были заказаны за границей, я получила столовое серебро, оставленное мне дядей.

Каждый день знаменитая московская портниха, снискавшая широкую известность высоким мастерством и высокими ценами, приходила в мои апартаменты в сопровождении своих служащих, нагруженных картонками и ящиками с моделями и тканями. Иногда тетя принимала участие в обсуждении моего свадебного наряда, вспомнив прежнее увлечение модой. Долгие часы я проводила перед зеркалом, пока портнихи с иголками во рту ползали на четвереньках вокруг меня. Но все это оживление и суета не могли отвлечь меня от невеселых дум. Что же мне делать?

Мне казалось, что, несмотря на его более либеральное воспитание, принцу, так же как и мне, недоставало инициативы. Другие думали и решали за него, как это происходило и со мной. И что же из всего этого получится, когда мы станем мужем и женой? Сможем ли мы воспользоваться своим новым независимым положением? Я почти сочувствовала этому внешне уверенному в себе юноше, который надеется создать со мной семейный очаг и обрести в нем счастье. Знал бы он, что у меня на сердце, ведь я намеревалась использовать его, только чтобы вырваться на волю.

Вскоре после Рождества я поехала в Петербург с мадемуазель Элен к дантисту. Впервые я отправлялась куда то без брата, и это было так ужасно, что наконец побудило меня действовать. Я решила оказаться от своего обещания.

Когда мы вернулись в Москву, нас встретила на вокзале госпожа Лейминг, которая передала мне записку от тети.

Тетя Элла писала, что, когда я буду читать записку, она будет на операции и на время болезни переезжает в дом, который обустроила для госпиталя.

Операция была достаточно серьезной, ее результат стал бы понятен лишь спустя какое то время. Тревога и беспорядок воцарились в доме.

Отсутствие тети облегчило мне выполнение задуманного. Я написала принцу письмо, где изложила причины, по которым намеревалась разорвать нашу помолвку. Через несколько дней я получила от него ласковый ответ, он умолял меня хорошенько подумать, прежде чем принимать решение, которое заставит его невыносимо страдать. Подлинная искренность чувств, которые выражало его письмо, глубоко меня тронула, но не вынудила отступить. Я была готова к более решительным действиям, но однажды утром у меня появилась прусская принцесса Ирена, которая приехала ухаживать за сестрой. Она решила предпринять упреждающие меры, вероятно, потому, что первой получила информацию из Швеции о моих намерениях.

Очень осторожно, но вместе с тем твердо она объяснила мне, что в настоящее время невозможно аннулировать соглашение, выполнение которого имеет политическую важность. Все уже согласовано, полным ходом идут приготовления, назначен день бракосочетания. Скандал, заметила она мягко, будет чудовищным.

Плача, я пыталась объяснить ей причины и свои страхи, она терпеливо доказывала мне их абсурдность. В качестве последнего аргумента она сказала, что мое решение убьет тетю, и если я продолжаю настаивать, то должна взять на себя всю ответственность.

Ее доводы сбили меня с толку. Видя, что я начала колебаться, принцесса взяла с меня обещание не делать ничего опрометчивого и оставила меня в полном замешательстве. Я пребывала в душевном смятении, и не было никого, кто мог бы мне помочь. Тетя, благополучно перенесшая операцию, еще была очень слаба, и я знала, что такое потрясение может оказаться для нее губительным. Что же мне делать? Я сдалась.

Принц, видимо, мало значения придал этому инциденту и даже не счел нужным упомянуть о нем тете Элле позднее, когда ее здоровье поправилось. По прошествии многих лет я заговорила с тетей на эту тему, и тут выяснилась ее полная неосведомленность, она уверяла, что если бы знала в ту пору о моих сомнениях и колебаниях, то повела бы себя иначе, чем ее сестра, и советы мне дала другие. Возможно.

Между тем мое сопротивление было сломлено. Мне ничего не оставалось делать, как подчиниться. Принц вернулся в Москву в конце зимы, и мы встретились, словно ничего не произошло. Гордость вынуждала меня притворяться, а потому посторонние, видя нас вместе, были убеждены, что брак предстоит по любви. Даже мои друзья так думали, только супруги Лейминг да мадемуазель Элен опасались за мое будущее, но никогда не заводили со мной о том разговор.

Тетя, полностью выздоровев, вернулась из госпиталя в Николаевский дворец. Она сама помогала мне наряжаться на бал, который устроила для меня графиня Клейнмихель как раз перед возвращением принца в Швецию. В тот вечер на мне был очень красивый русский народный костюм с головным убором, украшенный жемчугом и драгоценными камнями. Я танцевала одна, соло. Колени у меня дрожали, сердце колотилось, не знаю, как мне удалось собраться с духом и пойти в пляс под музыку. Но как я была счастлива, мне аплодировали впервые в жизни, и пришлось танец повторить.

То был второй и последний бал в моем девичестве.

3

Наступление весны приближало день моей свадьбы. Девятнадцатого апреля, в день своего восемнадцатилетия, я официально прощалась с Москвой, которая в некоторой степени стала для меня родным городом. С утра до вечера я принимала депутации, которые вручали мне адреса и подарки, некоторые были просто замечательными. О, родная древняя Москва, Кремль, церкви с разноцветными куполами, плохо мощенные улицы, как много воспоминаний о ней хранит моя память и как бы я хотела когда нибудь увидеть ее снова.

Я уехала из Москвы за несколько дней до Пасхи. Никогда не забуду вечер накануне отъезда, когда мы пошли в часовню, где был погребен дядя Сергей. Брат и я преклонили колени на мраморный пол. Мне казалось, будто я прошу благословения у покойного дяди. Я в смятении думала о том, что ждет меня в будущем, и меня охватывало отчаяние.

Я крепко держала брата за руку. Судьба и так подвергла нас многим испытаниям, а теперь разлучала. Мне придется оставить брата, единственного близкого мне человека. Это было ужасно.

Проходили минуты, оба мы были так расстроены, что не замечали времени. Тетя, тоже очень взволнованная, напомнила, что нам уже пора, и мы вышли из церкви.

Мы приехали в Царское Село, где вскоре встретились с отцом. Он сразу же увидел, в каком я душевном состоянии. Ничего не спрашивая, он все понял. Но было слишком поздно. Он не мог простить тете, что она поторопилась избавиться от меня, и высказал ей это. Отголоски их разговора на повышенных тонах долетали до меня из за закрытых дверей. Отец признался мне позже, что она ему показалась психически ненормальной и утратившей все человеческие чувства; она стала настолько непохожа на себя, прежнюю, что он не мог ее понять.

Она переживала душевный кризис, никто не знал ее жестоких внутренних терзаний, полной отрешенности, утраты интереса к мирским делам. Позже, когда она пришла в себя, она словно переродилась. Сильная духом, она преодолела кризис и вернулась к жизни, став тверже душой, деятельной, более мудрой и терпимой к людям. К сожалению, мое будущее решалось как раз в тот промежуточный период, в каком то смысле я оказалась жертвой, но не по причине недоброжелательности.

За несколько дней до свадьбы король Густав, незадолго до того унаследовавший трон от отца, прибыл в Царское Село со своим братом Карлом и его женой Ингеборг, моим женихом и многочисленной свитой. Император со всей семьей встречал его на вокзале.

Я дрожала от волнения, когда синие вагоны специального поезда медленно катили вдоль платформы и остановились. Король с сопровождающими вышел на перрон, и как только они ступили на постланный красный ковер, император со свитой двинулся им навстречу. После первых приветствий император сделал мне знак приблизиться. Я была представлена своему будущему свекру, который поцеловал меня. Потом император провел короля вдоль выстроенного на платформе почетного караула.

Оркестр играл национальные гимны двух стран, гремели барабаны, шло официальное представление. В зале ожидания я познакомилась с принцем Карлом, его женой и их свитой. Шведские фрейлины очень смутили меня желанием поцеловать мне руку.

Потом монархи уселись в карету и повезли короля в Большой дворец, где для него были приготовлены апартаменты. В тот вечер был дан парадный обед с обменом тостами и заготовленными заранее речами. Поскольку теперь я уже довольно свободно говорила по шведски, я удивила гостей, общаясь с ними на их родном языке.

Одна из статс–дам, баронесса Фалькенберг, была послана шведской королевой для моего сопровождения, пока у меня не образуется своя свита. Очаровательная женщина, она сразу же завоевала мое доверие. Когда она проводила меня в мои комнаты после обеда, она сделала глубокий реверанс. Я поспешно спрятала обе руки за спину. Она надолго запомнила этот жест маленькой, застенчивой девочки.

Наступил день свадьбы. Утром я пошла к обедне и причастилась, потом состоялся завтрак в тесном кругу с императором, императрицей и их детьми. По русскому обычаю в день свадьбы жених с невестой не должны видеться, они встречаются только в церкви.

После завтрака я пошла к себе и начала одеваться. Батистовое нижнее белье, туфельки, чулки лежали на постели. Надев все это, я облачилась в платье из серебряной парчи, такой толстой, что она казалась негнущейся. Парикмахер уложил волосы.

Затем, покончив с первой частью туалета, я прошла в гостиную, где меня ждал отец, чтобы благословить. Тетя оставила нас одних. Над моей склоненной головой отец совершил крестное знамение иконой, которую держал в руках. Тетя вошла в комнату и в свою очередь благословила меня.

В этот день на ней было длинное платье из белого крепа и шляпа без полей, которую она носила после смерти мужа. Она тоже была белой, с длинной вуалью, которая как облако покрывала ее голову и легко спадала на спину. Она не принимала участия в дворцовом приеме, но собиралась присутствовать на церковной церемонии. Отец и тетя пожали друг другу руки, потом поцеловались, напряженность между ними угасла, я с тоской смотрела им вслед.

Свой туалет мне надлежало продолжить в Большом дворце, где праздновалась свадьба. Пора было ехать, карета ожидала нас у дверей. День был пасмурный, большие хлопья мокрого снега залепляли окна кареты.

В Большом дворце двое придворных из свиты тети помогли мне подняться по лестнице. Мы вошли в одну из гостиных дворца, где нас уже ждали несколько человек. В центре комнаты был украшенный кружевами и лентами туалетный столик с золотыми туалетными принадлежностями времен императрицы Елизаветы, дочери Петра I.

На столике лежали драгоценности императорского дома, которые великим княгиням надлежало надевать в день свадьбы. Здесь была диадема императрицы Екатерины с розовым бриллиантом удивительной красоты в центре и маленькая темно–красная бархатная корона вся усыпанная бриллиантами. Здесь были бриллиантовое ожерелье. из крупных камней, браслеты и серьги в форме вишен, такие тяжелые!Присутствующие начали прикреплять к моей талии огромный шлейф из серебряной парчи, украшенный тисненными из серебра лилиями и розами. Потом мне нужно было сесть перед зеркалом, и старый придворный парикмахер, француз Делакруа, спустил по сторонам лица два длинных локона, которые спадали мне на обнаженные плечи. Потом он укрепил диадему.

Затем придворные дамы под руководством гофмейстерины возложили мне на голову кружевную фату и маленькую корону и прикрепили в складках веточки флёрдоранжа. Потом мне на плечи набросили темно–красную бархатную мантию, отороченную горностаем, и закрепили ее огромной серебряной пряжкой. Мне помогли подняться. Я была готова.

Прибыли монархи, двери были широко распахнуты, и на пороге гостиной показался мой жених. У него в руках был букет белых лилий и роз, он неуверенной походкой вошел в комнату. Отвернувшись, я увидела в стекле его силуэт и вздрогнула. В этот момент решалась моя судьба.

Теперь я была разнаряжена, как идол, вес всего, что было на мне надето, казалось, раздавит меня. Я едва могла двигаться.

Император приблизился к столу, на котором стояли две большие иконы, и взял одну, чтобы благословить меня. Я подошла к нему и с помощью отца и одного из кузенов преклонила перед ним колени. Он перекрестил меня.

Встать я была не в состоянии. Император, вернув икону на стол, подхватил меня под локоть и помог подняться. Потом была образована свадебная процессия.

Принц, который должен был прибыть в церковь до меня, возглавлял ее. Я шла под руку с императором. Два камергера, два пажа и генерал Менгден, гофмейстер моей тети, несли мои шлейф и мантию, и, несмотря на их помощь, я передвигалась с трудом. Мы шли через залы, большие и маленькие, заполненные людьми в парадных мундирах и придворных платьях, пока наконец не достигли церкви.

Здесь меня ждал принц. Мы встали в центре нефа, он — справа, я — слева. Шаферы стояли в два ряда позади каждого из нас. Началась служба.

Священники в ризах из золотой парчи двигались вокруг нас, совершая традиционный православный обряд бракосочетания. Полностью ко всему безразличная, я только следила за ними глазами. Я чувствовала озноб, хотя в церкви было жарко, и, должно быть, побледнела, потому что один из моих шаферов наклонился и спросив, как я себя чувствую, взял у одного из пажей флакончик с нюхательной солью и вложил мне в руку.

В богослужении участвовали митрополит Санкт–Петербурга и городское духовенство. Великолепные радостные песнопения наполняли церковь. Снаружи гремел артиллерийский салют, от которого дрожали стекла.

Я подняла взгляд и увидела императора и отца, они улыбались мне. Митрополит и священники, перед тем как уйти, отвесили мне глубокие поклоны. Император, обе императрицы, король и мой отец подошли поздравить меня и моего мужа.

На этот раз под руку и во главе процессии мы вошли в дворцовое помещение, где была устроена протестантская церковь. И здесь церемония бракосочетания повторилась. Мы сели в кресла, перед которыми стояли две скамеечки для молитв. Наши кольца были сняты и надеты вновь епископом, который специально прибыл из Швеции. Императорский хор пел лютеранские молитвы. Усталые присутствующие слегка двигались и перешептывались за нами.

Наконец служба кончилась. Мы перешли в другую гостиную и в течение полутора часов беспрестанно получали поздравления от придворных. После этого тетя увела меня в одну из комнат отдохнуть перед банкетом. Я освободилась от мантии и короны, и мне несколько полегчало. Был подан чай. Пока мы с тетей писали ответы на телеграммы с поздравлениями, я положила уставшие ноги на кресло. Жесткие складки платья все еще мешали мне, на мне остались диадема и кружевная фата.

4

В семь часов вечера я и принц сидели рядом во главе огромного стола в форме подковы.

Слева от меня сидел император. Императрица сидела справа от принца. Внутренняя сторона стола оставалась свободной, так что все гости могли нас видеть. Банкет обслуживали воспитанники Пажеского корпуса. При каждом тосте, сопровождаемом орудийными залпами, камергеры разносили шампанское в высоких бокалах на золотых блюдах. Позади каждого высокопоставленного гостя находились пажи и сановники, выделенные для их личного обслуживания.

Серьги так оттягивали мне уши, что посередине банкета я их сняла и, весьма позабавив императора, повесила на край стоящего передо мной бокала с водой. Салфетка то и дело сползала по гладкому платью и падала на пол. Стоявшему за моим стулом пажу приходилось много раз лазать под стол, чтобы ее поднять. Это меня развеселило, ко мне вернулось хорошее настроение, и за едой мы с императором весело переговаривались.

В конце банкета мы вернулись в гостиную и уселись, ожидая завершения приготовлений к торжественному приему, которым заканчивалась программа этого дня.

Когда все гости прибыли и были размещены, обер–гофмейстер явился и возвестил о том. Мы вошли в огромный бальный зал, устланный по этому случаю красными коврами.

А затем начался церемониал, который не менялся со времен Екатерины Великой. Под медленные звуки старого полонеза монархи, принцы и принцессы, члены императорской фамилии разделились на пары. Каждая пара делала три тура по залу, и при каждом новом круге менялись партнеры. Они держались за руки, как в балете, и всякий раз, когда пара расходилась или же начинался новый круг, дамы приседали, а мужчины кланялись. При дворе столь строго соблюдали традицию, что на одном конце бального зала стоял карточный стол с зажженными свечами и колодами карт. Это в память императрицы Екатерины, которая во время церемонии играла в карты с самыми знаменитыми гостями.

Первый круг я танцевала с императором, второй — с эрцгерцогом Гессенским, а третий — с наследным принцем Румынии, который позже стал королем Фердинандом. Наш проход сопровождался волной поклонов тесных рядов гостей. Перед императором я делала особо глубокий реверанс, что было настоящим испытанием из за негнущегося серебряного платья и необходимости удержать в надлежащем положении диадему и фату.

Когда закончился прием, мы сели в карету, запряженную четверкой лошадей, император вез нас к себе во дворец. Было уже темно, заполнившие улицы толпы ничего не могли видеть внутри карет. На пороге Александровского дворца императрица в сопровождении шведского короля встретила нас по русскому обычаю хлебом–солью на большом серебряном блюде. На императрице была большая диадема из жемчуга и бриллиантов, а ее парадное платье из белого муара украшало золотое шитье. Мы приняли блюдо из ее рук. Так закончилась церемония моей свадьбы.

Я вошла в комнату, где только сегодня утром царила оживленная суматоха. Теперь тут было пусто и тихо. Гувернантка помогла мне раздеться. Она снимала драгоценности, фату, помпезный наряд. У меня болела голова, а от тяжелого свадебного платья на плечах остались глубокие покрасневшие вмятины.

Я надела костюм жемчужно–серого цвета и маленькую шапочку, украшенную гиацинтами, со светло–вишневым бархатным бантом на боку. Принц ждал меня в соседней комнате.

Мадемуазель Элен одевала меня молча, то был тяжелый момент для нас обеих. Мы расставались после двенадцати лет, на протяжении которых делили горе и радости. Все наши разногласия давно забылись, то была часть моего детства, дорогие сердцу воспоминания, хорошие и плохие, все они остались в прошлом.

Я высвободилась из ее объятий и пошла к принцу. Вместе мы направились проститься с царской четой. Императрица, всегда по–матерински добрая, была особенно нежна со мной в тот вечер. Она надела мне на палец красивое кольцо с сапфирами, ее подарок на прощание.

Мы поехали на станцию, а оттуда — в Петербург. Здесь нам предстояло прожить несколько дней в бывшем дворце моего дяди. В сопровождении русского и шведского почетных эскортов мы приехали во дворец поздно вечером. Тетя ждала нас и встретила снова хлебом–солью. Она провела с нами поздний ужин. Потом все разошлись, и мы остались одни.

На следующее утро шаферы, которые все были нашими дядями или кузенами, приехали во главе с моим братом, преподнесли букет и остались на завтрак. Днем мы делали визиты, а вечером вернулись в Царское Село на гала–концерт, даваемый московскими артистами. В один из дней мы были в Зимнем дворце на церемонии, называемой «Большой дипломатический круг». Хотя дело происходило утром, все были в парадных платьях и диадемах. На мне был шлейф из небесно–голубого бархата, расшитый золотом, и комплект украшений из бирюзы, который достался мне от матери.

Сначала мы принимали послов. Они входили к нам поочередно. Первым был посол Турции, являвшийся тогда дуайеном дипломатического корпуса. Все говорили одно и то же: несколько слов поздравления, немного комплиментов, поклоны и слова благодарности.

Приняв послов, мы перешли в следующий зал, где вдоль стен стояли группами главы дипломатических миссий со своими секретарями и сотрудниками посольств. Слева от меня, в линию стояли жены послов, потом посланников и советников посольств. Поскольку я не бывала в обществе, то почти никого не знала и испытывала некоторую робость при виде огромного зала, заполненного иностранцами, их устремленных на нас взглядов, следивших за каждым нашим движением.

Я начала с женщин. Принц, оставив меня, двинулся в другую сторону. После того как я поговорила со всеми дамами, я перешла к мужчинам, останавливаясь у каждой группы. Следовало представление, я протягивала руку для поцелуя, говорила несколько слов и продолжала путь. За мной следовал паж, который нес мой шлейф, и почетный эскорт. Потом мы с принцем на протяжении более двух часов стояли рядом, пока перед нами проходили горожане, которые были допущены ко двору. Все, и мужчины и женщины, целовали мне руку.

Мы провели в Петербурге восемь дней в вихре обедов, званых вечеров, приемов, нанося визиты и давая аудиенции. Все это было незнакомо мне и даже казалось забавным.

Наступил день нашего отъезда; мою грусть смягчало то, что часть пути отец проделает с нами, что в некотором смысле я уже попрощалась с Россией, когда покидала Москву, и что после свадебного путешествия я встречусь с Дмитрием в Париже. И все же, когда я увидела его на перроне стоящим позади всех с тетей и подумала, как тоскливо ему будет возвращаться в опустевшие апартаменты, сердце мое болезненно сжалось.

Отныне жизнь разделила нас, каждый будет следовать своим путем, бороться поодиночке. Печали и радости нашего одинокого детства очень привязали нас друг к другу, нежность и любовь соединили на всю жизнь. Но волевым решением тетя развела нас в разные стороны. Мне предназначено строить свою жизнь одной, в новом и неизвестном мире.

Мне было дано все, но я чувствовала себя беспомощной. Меня всегда оберегали, опекали, наставляли, я не обладала собственной инициативой, не была готова к самостоятельному поведению. Буржуазные идеи бытовали и при дворах монархов, где тоже выступали за сглаживание различий. Нивелирование применялось здесь задолго до возникновения идеи всеобщей уравнительности; принцесса, которая выделялась умом или стремлением делать что нибудь выходящее за привычные занятия благотворительностью, вызывала зависть себе равных, и тут нет ни критицизма, ни иронии. Предпочтение отдавалось посредственности, так было надежней и безопасней, и это верно не только для России, но свойственно королевским кругам повсюду.

Переезжая из одной страны в другую, я не меняла своей среды. На смену моей тете придут другие тети, вместо гувернантки будет фрейлина. Я не видела столь желаемой существенной перемены, и это в высшей степени тяготило. Мне была неведома простая искренняя дружба, я так мало знала о том, что теперь покидаю, — о России, ее жизни, ее величии, ее обширных пространствах, ее бесконечно разнообразных красотах.

За исключением брата я ничего не оставляла позади себя, ни семьи, ни дома, ни привязанностей. Но несмотря на печальные воспоминания о детстве, несмотря на пустую, бесцельную жизнь, которую я вела, несмотря на отсутствие глубоких связей с родиной, я почему то испытывала преданность и любовь к своей громадной, таинственной стране. Не зная ее, я понимала ее инстинктивно, я чувствовала ее недостатки, ее безграничные возможности, ее безрассудство и ее мудрость и в душе на протяжении всей своей жизни продолжала считать себя русской.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРОБУЖДЕНИЕ

Швеция

Наше свадебное путешествие началось с визита к королеве Швеции, матери мужа, которая по состоянию здоровья не могла присутствовать на нашей свадьбе. Урожденная принцесса Баденская, она жила тогда в Германии в Карлсруэ вместе со своей матерью, эрцгерцогиней Луизой.

В Карлсруэ нас ожидал официальный прием. Мне нужно было выйти из поезда в парадном виде, с украшениями, и можно представить, сколь сложно одеться так в условиях обычного купе первого класса. В Карлсруэ двор пребывал в трауре по случаю кончины деда моего мужа. Все принцессы и фрейлины были в черных одеждах и вуалях, а на любимом кресле покойного эрцгерцога лежал траурный венок.

Эрцгерцогиня Луиза, дочь императора Вильгельма I, являлась одной из последних представительниц ныне исчезнувшего поколения принцесс. Это была старая дама, в которой строгие принципы и железная воля сочетались с живым умом и необычайно широким кругом интересов. Несмотря на мои юные годы, она всегда уважительно ко мне относилась, что поражало меня. Часов в восемь утра, когда она обычно вставала, она посылала ко мне свою первую статс–даму, чтобы поинтересоваться, как я спала, я постоянно чувствовала ее заботу. Часто она приходила в наши апартаменты, когда мы с мужем завтракали. Даже в столь ранний час она была официально одета, вся в черном, с вуалью, длинным шлейфом и веером в обтянутой черной перчаткой руке.

Ее преданность семье была удивительной, ее интересовало буквально все, что этого касалось. Часами она расспрашивала меня о разных родственниках в России, которых знала только по именам. Для нее имела значение малейшая деталь. Такое же отношение распространялось и на умерших, которые, казалось, продолжали занимать то же место в ее жизни, что и прежде. Ее спальня, куда она меня пригласила однажды, была увешана фотографиями королей, королев, принцев и принцесс на их смертном одре. Некоторые рамочки украшали веточки бессмертника и креповые банты.

При дворе в Бадене строго соблюдался этикет. Даже семейные встречи были обставлены торжественностью, и мне казалось, что такое актерство доставляло удовольствие знатным персонам, лишенным других развлечений. Моя новая семья относилась к этому очень серьезно.

На следующий после нашего приезда день император Вильгельм II приехал с официальным визитом. Вечером после парадов и церемоний семья собралась на обед в узком кругу, за столом было только семь или восемь человек. Я сидела рядом с принцем Максом, тогда молодым человеком, отличавшимся от родственников веселым характером. От его шуток я рассмеялась.

Наступила тишина. Все обернулись и смотрели на меня с крайним изумлением. Я покраснела и потупилась. Дома, в России, где все отличалось большим масштабом, личные отношения были гораздо проще. Этикет существовал только для церемоний.

Потом мы с мужем отправились в Венецию, причем шведский король решил, что во время медового месяца нам не нужны сопровождающие. Венеция, где я страстно мечтала побывать с детства, вызвала разочарование, я не нашла в ней ничего замечательного, только спустя много лет я сумела оценить ее. Потом мы поехали в Ниццу, где нас ожидал автомобиль, на котором мы путешествовали по Франции.

В Марселе принц слег в постель, так как немного простудился. В компании шофера я совершила небольшую морскую экскурсию, чтобы посмотреть замок Иф. Это происходило в субботу, и в выходной день на пароходе было много рабочих и солдат, все потягивали вино и распевали во весь голос.

В Биаррице я встретилась со своей кузиной великой княгиней Ксенией, которая с детьми жила в большой вилле у моря. Однажды мы съездили в Сан–Себастьян посмотреть бой быков, но сели на солнцепеке, и головная боль вынудила меня уйти, не дождавшись конца. Из Биаррица мы поехали в Тур, а оттуда по замкам Луары.

К тому времени я возненавидела эти поездки. Езда на автомобиле утомляла меня, часто случались всякие поломки, к тому же наряды того времени были плохо приспособлены к подобным путешествиям. В то время я не привыкла обходиться без горничной. Шляпа, укрепленная на верху высокой прически, не держалась на месте, и, чтобы не потерять ее, приходилось крепко привязывать ее вуалью, которая забивалась пылью и не давала свободно поворачивать голову. Юбки были слишком длинными и широкими для таких поездок. Время от времени я посматривала на себя в зеркало заднего вида и приходила в ужас: ветер трепал волосы, а шляпа съезжала набок.

Наконец впереди только одна еще остановка, и мы будем в Париже, где меня ждали отец и Дмитрий! Но в этот последний день у нас пять раз подряд лопались шины, а на замену одной из них требовалось по меньшей мере сорок пять минут. Я нетерпеливо ходила взад и вперед по шоссе, раздражаясь от каждой новой поломки.

Только поздним вечером мы добрались до Парижа. Когда автомобиль подъехал к отелю, первым, кого я увидела, был Жданов, старый камердинер моего брата. Я радостно бросилась ему на шею.

Потеряв надежду увидеть нас в тот вечер, Дмитрий поехал к отцу в Булонь–сюр–Сен. Но он вскоре вернулся, и мы снова встретились. Обоим казалось, что разлука длилась долго. Нам так много хотелось рассказать друг другу, но в первый момент мы не могли думать ни о чем и молчали, охваченные волнением.

Хотя мой муж всячески старался скрыть это, было видно, что мое нетерпение увидеть Дмитрия, радость от встречи с ним глубоко его задела. Я отметила про себя, что следует быть сдержанней, но, несмотря на благие намерения, мне это не удалось, и как только принц отправился в постель, я прокралась в комнату брата. Он собирался тотчас отправить меня назад, но так много всего накопилось у нас на душе, что время летело незаметно, и мы полночи провели, сидя рядышком на ступеньках и шепотом поверяя сокровенное.

На следующее утро мы завтракали у отца. Наконец то я увидела дом, к которому много лет устремлялись мои мысли, в первый раз познакомилась со своим сводным братом и двумя сестренками, старшей из которых было шесть лет. Дом в Булони был удобным, уютным, без особой роскоши. Это был настоящий дом. Вряд ли отец сожалел о большом дворце, холодном и пустынном, который он оставил в Петербурге. Они с женой были по–настоящему счастливы.

Глядя на них, на их дом, я ощущала, что нет у меня в душе ни тени недоброжелательства, которое я некогда питала к мачехе. Теперь мы обращались друг к другу по имени и на «ты» и очень подружились. Отец этому был безмерно рад.

До этого я была в Париже только в семилетнем возрасте. Все в нем меня восхищало. Магазины были заполнены удивительными вещами, просто глаза разбегались, но, как мне помнится, я сделала только две покупки, да и то достаточно своеобразные. Одна из них — накладка для волос, валик из завитых волос на подушечке из конского волоса, чтобы с его помощью делать прическу более высокой. Только однажды парикмахер использовал его для моей прически, а потом я его забросила, у меня самой были очень густые волосы. Должно быть, у меня таким странным образом проявилось кокетство, захотелось приукрасить себя, по крайней мере моя новая фрейлина баронесса Фалькенберг смеялась до слез.

Другим моим приобретением стало огромное боа из желтых и синих страусиных перьев, национальные цвета Швеции. Я решила, что надену его во время официального прибытия в Стокгольм.

Дмитрий уехал из Парижа за несколько дней до нашего отъезда, сказав, что отправляется навестить эрцгерцогиню Гессенскую. Мы с мужем пересекли Германию, потом Балтийское море и достигли Швеции. На всем пути до Стокгольма толпы людей встречали нас приветственными возгласами. Мне нравилось все это любопытство, такое внимание. Хотя никто меня не наставлял, я знала, что мне делать. Я выступала с короткими речами, целовала маленьких девочек, которые подносили мне цветы, разговаривала с иностранцами, улыбалась в ответ на приветствия, махала собравшимся платочком. Мне помогало знание шведского языка, я искренне хотела понравиться шведам. Сознание того, что мне это удается, пьянило меня.

Мы прибыли в Стокгольм по морю, наш военный корабль проплывал вдоль островов. Стояла прекрасная погода. Я была вся в белом, в кружевной накидке и широкополой шляпе со страусиными перьями. А на шее у меня было то самое боа.

Разукрашенный корабль доставил нас на пристань, откуда мы въехали в город. Мы следовали в открытом экипаже в сопровождении эскорта кавалеристов в небесно–голубых мундирах и серебряных касках.

Ехали мы медленно. За нами следовал кортеж парадных карет. Улицы, украшенные шведскими и русскими флагами, были заполнены людьми. Дети махали флажками, женщины бросали цветы, которые скоро заполнили экипаж, все кричали.

Во дворце, который возвышался над городом и был виден отовсюду, был выстроен почетный караул в форме времен Карла XII. Когда подъехал наш экипаж, лакей распахнул дверцы, и из них посыпались цветы. На каждой ступени парадной лестницы стоял гренадер в огромной шапке из медвежьего меха. Дворец был наполнен звуками труб и барабанов, военный оркестр исполнил национальные гимны двух стран.

Наверху лестницы нас встретили король и королева. А за ними, на пороге открытой двери я увидела — невозможно было поверить в это — Дмитрия в белом гвардейском мундире. Я застыла на месте и смотрела на него, вид у меня был такой ошеломленный, что встречающие невольно заулыбались. Король тайно привез его в Швецию, чтобы сделать мне сюрприз, порадовать в первый день пребывания в чужой стране.

После приветствий и представления двору нас провели в отведенные комнаты, где предстояло жить, пока не будет построен наш дом. Здесь уже была моя преданная горничная Таня и любимый фокстерьер, который с восторгом прыгал на меня. Через несколько минут пришли Дмитрий и генерал Лейминг, и с самого начала жизни в Стокгольме я оказалась в окружении родных лиц.

Но несмотря на заботливое внимание короля и мою радость видеть Дмитрия, я все же сочла, что лучше будет, если он нанесет визит позднее. С момента въезда в Швецию я следовала иной линии поведения, решив хотя бы на некоторое время забыть о себе, полностью отдаться своим новым обязанностям и найти приятное в новой роли. Присутствие Дмитрия как то отвлекало от намеченного и заставляло меня обратиться к прошлому, а я намеревалась смотреть вперед, в новую жизнь.

После нескольких дней празднования, обедов, приемов мы отправились в поездку по стране, Дмитрий сопровождал нас. Мой муж как герцог Сёдерманландский имел небольшой загородный дворец в двух часах езды на поезде от Стокгольма. Здесь нас ожидала торжественная встреча, вся провинция вышла приветствовать своего герцога и его жену. Мы уже безумно устали от всех этих приемов, это оказалось самым трудным. Целыми днями в парке было полно людей, они смотрели в окна нижнего этажа вдоль всего дома. Нам и есть приходилось на публике, словно мы находились в витрине: в столовой было три больших окна и застекленная веранда.

Через несколько дней Дмитрий вернулся в Россию. Мы с мужем остались одни, не считая баронессу Фалькенберг и капитана Клеркера, адъютанта мужа.

Можно было наслаждаться покоем после всех волнений свадебного путешествия и прибытия в Швецию. Баронесса и капитан тактично оставляли нас наедине. Остается предположить, что они времени зря не теряли, поскольку вскоре тоже отпраздновали свадьбу.

Мне было довольно скучно. Я очень тосковала по родине. Летом приехал мой юный дядя принц Кристофер и провел у нас несколько дней. Очень живой и веселый, он скрасил мне жизнь, я жалела, когда он уезжал. А осенью, как и было обещано, вновь приехал Дмитрий, и мы отправились в круиз на паруснике среди островов вдоль побережья Швеции. Днем мы плыли, а вечерами бросали якорь в какой нибудь маленькой гавани или высаживались где нибудь на острове, часто необитаемом, купались между скал, готовили еду на костре. Мы славно провели те недели.

На следующую осень Дмитрий приехал снова, и мы опять совершили путешествие на яхте. Мне нравилась такая жизнь, простая, спокойная, без всяких условностей. Иногда я сама вставала к рулю, и принц учил меня вождению яхты. Команда состояла из трех человек и был еще стюард, который убирал каюты и готовил еду. Мне приходилось управляться без горничной, и я вспоминаю, как мучилась со своими волосами, которые никак не удавалось привести в порядок. В конце концов я придумала выход: заказала себе парик!

Но с париком оказалось еще сложнее, чем с собственными волосами, поскольку я не умела делать прическу. Начать с того, что его нужно было расчесывать, а это занятие не из легких: уверяю вас, парик расчесать труднее, чем спутавшиеся волосы на голове. Как я ни старалась, он всегда походил на разметавшийся стог. Каждое утро, устав бороться с ним в своей каюте, я в растрепанном виде поднималась на палубу с париком в руках, и здесь, усевшись где нибудь и не обращая внимание на поддразнивание, принималась бороться с ним. Расчесав парик, я пыталась пристроить его так, чтобы он закрыл мои волосы, но не так то просто было этого достичь, всегда несколько прядей выбивались. Голова от парика становилась такой большой, что на нее не налезала шляпа. А кроме того, под париком голове было жарко. Сколько же мне это доставило неприятностей!

Спустя десять дней мы вернулись в Стенхаммер, и Дмитрий уехал в Россию. В октябре мы покинули загородный дом и переехали во дворец в Стокгольме. Комнаты, которые мы занимали, были большими и темными, с великолепной обстановкой, которой было недостаточно, чтобы их заполнить, и со стенами, увешанными старыми гобеленами.

2

Той осенью я узнала, что у меня будет ребенок, и хотя физически чувствовала себя хорошо, пребывала в растрепанных чувствах, впала в хандру. Принц после перерыва вернулся к исполнению своих обязанностей в генеральном штабе военно–морских сил, и я видела его только вечерами. Праздность и одиночество угнетали меня. Я занималась вышиванием, пыталась читать, но, поскольку образование мое было весьма поверхностным, из чтения я ничего не извлекала. Я не была приучена к серьезным книгам и систематическому изучению выбранной темы. Во мне не был пробужден дух изыскания, анализа и способности сравнения. Я жила в окружении традиций и воспоминаний о великих временах, не осознавая их и не идентифицируя себя с ними. История Швеции, дворец, музей, коллекции предоставляли широкие возможности, но я даже не помышляла об этом.

Я подумывала о занятиях благотворительностью. Это всегда было главным делом тети Эллы и ее окружения. Но, похоже было, здесь, в Швеции, в такой помощи никто не нуждался. Все было замечательно организовано, и мне свои силы приложить было некуда.

Хотя мое здоровье не давало малейшей причины для беспокойства, мы почти не бывали в обществе, а меня окружили такой заботой и такими мерами предосторожности, что в конце концов я сама поверила в собственную слабость.

Прошла зима. Я страстно желала присутствия рядом кого нибудь из близких, горько сожалея, что у меня нет матери. Тетя Элла отказалась приехать ко мне, она была поглощена созданием женской общины и не могла, написала она, обходиться без своего дела.

Наступило время родов. Боли начались вечером, но все же ночью я смогла поспать. Утром моя невестка кронпринцесса (дочь герцога Коннахта, она умерла в 1922 году) пришла навестить меня и оставалась со мной весь день. Мы вместе провели эти долгие часы страдания, и когда ночью я наконец разрешилась от бремени сыном, именно она накладывала мне на лицо смоченную хлороформом маску.

Согласно обычаям шведского двора новорожденный был торжественно представлен королем членам правительства и высшим сановникам двора. Я не могу точно вспомнить, происходило это той же ночью или утром следующего дня, но в памяти отчетливо сохранилась картина, как мой конюший и баронесса Фалькенберг, оба в полном парадном одеянии, забирают у меня с постели ребенка, чтобы нести его к королю.

Как только я оправилась после родов, сына окрестили в одном из залов дворца. Я так надеялась, что кто нибудь из членов моей семьи примет участие в церемонии, но этого не произошло. Только бывшая гувернантка мадемуазель Элен приехала из России, чтобы присутствовать при крещении. Я утешала себя тем, что в июне российский император с супругой должны нанести ответный визит шведскому двору.

Они прибыли на своей яхте в сопровождении эскорта из флотилии военных кораблей. Стокгольм был расцвечен флагами двух стран. Мы поднялись к ним на яхту, чтобы встретить их и сопроводить на берег. Их приезд имел для меня особое значение, они воплощали для меня Россию, о которой я страстно мечтала, находясь вдали от нее. А потому я с воодушевлением встречала своих монархов, и от их сердечности вновь ощутила себя — как они в шутку обычно называли меня — их «старшей дочерью».

Но судьба была так безжалостна, что омрачила даже эту радость вторжением насилия и смерти. Императора и императрицу восторженно встретили на берегу, великолепными празднествами был отмечен их визит, но когда высоких гостей доставили во дворец, после официального обеда, спрятавшийся злоумышленник выстрелил из револьвера в шведского генерала. Он был смертельно ранен и вскоре умер. Мотив этого преступления остался нераскрытым, быть может, убийца ошибочно принял шведа за русского сановника. Столетиями в Швеции не происходило ничего подобного. Все были потрясены, а я потеряла покой, опасаясь за жизнь наших гостей до их отбытия.

Вскоре после этого мой муж отправился на два месяца в плавание. Вот и еще одной разлукой стало больше. Мне нужно было привыкать обходиться без него, самостоятельно организовывать свою жизнь. Все реже и реже мы теперь бывали вместе.

Я с трудом пыталась завести друзей. Меня тянуло к людям, от которых прежде я была отгорожена. Мне казалось, что от близкого знакомства с ними я смогу больше узнать о жизни и как противостоять ей. Я была очень молода и очень самоуверенна, тогда я еще не понимала, какой помехой для свободного общения с людьми станет великокняжеское воспитание, унаследованные черты и привычки.

«Курицы не могут научиться летать, а орлы — разговаривать, как попугаи». Принцы царствующих фамилий — это особый разряд людей, которых веками взращивали во дворцах, отгораживая от реальности, строго приглядывая, ограничивая условностями, обрекая жить среди своих мечтаний и иллюзий. Мы чужды этому миру и его нуждам, а потому обречены на уничтожение и забвение.

Меня, приехавшую из России, несколько удивляло отношение народа Швеции к королевской семье. Они, казалось, смотрели на нас с любовью, но воспринимали скорее как больших детей, любимых детей, чья жизнь, интересы и владения составляли свой особый мир, великолепный, волнующий и необходимый для красоты и полноты картины мира как такового. Любопытство, которое в Швеции вызывало каждое наше действие, даже самое незначительное, несомненно, было частью этой психологии толпы. Вся нация наслаждалась спектаклем. Наши характерные черты, хорошие и плохие, обсуждались с разных сторон безо всякого недоброжелательства, с добродушною усмешкой, как взрослые толкуют о выходках своих детей.

В России было иначе. Там император обладал полной и неоспоримой властью над страной и подданными. Он был, в известной степени, богом, и это распространялось на его семью. В России не было той связанности этикетом, постоянного выставления себя напоказ, ограничения естественной потребности непринужденного общения с близкими людьми, как в Швеции.

В России было гораздо легче завязать дружеские отношения. Общественная жизнь едва существовала. Устраивались великолепные церемонии, но они случались редко, и этикет соблюдался только в официальных случаях. Наши дворцы представляли семейные святилища, оберегаемые не только от всяких посягательств извне, но даже от нескромного взора. Правда, мы принадлежали к семье бессмертных, и то, что мы не были свободны от недостатков, нам прощалось, ведь русские люди со своим Богом на короткой ноге, а потому их подход к Нему вполне доверительный. Позиция русского народа по отношению к нам не была осложнена снобизмом, это не свойственно моим соотечественникам.

Ситуацию можно обрисовать в нескольких словах: в Швеции жизнь была трудна для понимания, но народ был простым, в России же все обстояло наоборот: жизнь была простой, но народ понять было трудно. Те русские, которых принимали в наших домах, очень легко становились нашими друзьями, но они, главным образом по причине своего чрезмерного, почти болезненного самолюбия, часто обижались из за пустяков и прекращали дружеские отношения. А те, кто не был допущен, считали, что ими пренебрегают и изливали свою горечь в критицизме, который несли в народ, их речи жадно слушали и усваивали. И так мало–помалу Олимп был уничтожен.

Как я уже сказала, первая отлучка мужа оказалась для меня тяжелым испытанием, но в то же время пошла на пользу, поскольку поставила перед необходимостью самой организовывать свою жизнь. У меня всегда были многочисленные общественные обязанности, и теперь я выполняла их с особым удовольствием. Дмитрий приехал навестить меня, и мы наносили визиты, посещая окрестные имения и замки. В мою честь устраивались балы, я знакомилась с провинциальным обществом. Я приглашала гостей к себе, стараясь, чтобы эти встречи не были формальными и проходили необычно. Так, например, я пригласила одного юного прусского принца, племянника шведской королевы, на прогулку в открытой коляске, заранее зная, что при такой погоде следует ждать грозы. Действительно, пошел проливной дождь, и было крайне забавно видеть, во что превратился великолепный наряд принца и его серая шляпа. Он хорошо выдержал проверку и через несколько месяцев снова приехал в Стокгольм. У меня остались яркие воспоминания о том лете, проникнутом духом товарищества и искреннего веселья.

В то лето я впервые после замужества поехала в Россию с сыном, которому было лишь несколько месяцев, чтобы показать его семье и друзьям. Сначала я жила в Петергофе, куда меня пригласили император и императрица, а потом отправилась в Москву повидать тетю Эллу.

Эта последняя поездка оказалась очень мучительной для меня. Я приехала в Николаевский дворец, тетя здесь уже больше не жила, и только несколько комнат было оставлено в ее распоряжении. Свита очень уменьшилась в числе, многие из старых слуг здесь уже не работали. В мои прежние комнаты доступа не было. Повсюду, где некогда жизнь была столь упорядоченной и отлаженной до последней мелочи, я видела печаль, упадок, запустение.

Тетя Элла жила в созданном ею монастыре, откуда руководила строительством церкви, больницы и других строений согласно своему плану. Ее целью было учредить женскую общину, монахини которой по роду своей деятельности походили бы на дьякониц раннего христианства. Вместо жизни в затворничестве они посвятили бы себя специально заботам о больных и бедных. Эта идея была столь чужда русскому характеру, что возбуждала любопытство в народе и встретила стойкую оппозицию части высшего духовенства. Тетя Элла разработала для себя и своих монахинь одежду крайне скромную, строгую и красивую. Это вызывало критические нападки, все, казалось, смеялись над нею. Но ничто не могло заставить ее отказаться от задуманного. Она все же нашла в себе мужество выйти из рамок, которые предписывали сохранять «положение», предназначенное ей по рождению и воспитанию. Я отметила, что, освободившись от них, тетя могла лучше понять народ и соотносить себя с реальностью. Став ближе к бедам, слабостям и грехам человечества, она приняла их, проникая в скрытые мотивы и страсти, которыми движется мир, все поняла, все простила и возвысилась душой. Но она сохраняла верность былой привычке умалчивания, никогда не поверяла мне свои планы и трудности. Я должна была собирать информацию на стороне или руководствоваться интуицией, поскольку не любила задавать вопросы. Москва, куда я стремилась как к себе домой, изменилась настолько, что порой казалась мне городом, который я совершенно не знала. Я больше не испытывала прежнего чувства к ней и вернулась в Швецию с ощущением невозвратимой потери.

Дубовый холм

Ту зиму мы тоже провели во дворце, в мрачных апартаментах, увешанных гобеленами. Строительство нашего дома шло полным ходом, и мы уже подумывали об обстановке. Я обратилась к королевскому казначею и поинтересовалась, какой суммой могу располагать для этой цели. Он спокойно проинформировал меня, что смета уже давно превышена, и выделенных тетей Эллой денег едва хватит, чтобы закончить строительные работы. К тому же, по условиям брачного контракта, я должна была нести все расходы по ведению нашего домашнего хозяйства; я не хотела трогать свой капитал, но пришлось, в определенной степени существенно помог отец, который сделал мне щедрый рождественский подарок.

Изначально материальная сторона брака была плохо урегулирована тетей Эллой и русским двором. По недоразумению и недосмотру отдельных лиц при дворе я оказалась лишена существенных привилегий, распространявшихся на меня по давнему обычаю, и имела много неприятностей, связанных с состоянием моего дяди, с которого тетя Элла получала только процентный доход, наследование же переходило ко мне. Теперь было слишком поздно что либо предпринимать, ничего нельзя было исправить; моя тетя со свойственным ей пренебрежением ко всему материальному растратила много средств, которыми она в действительности не имела права распоряжаться без моего согласия. Брачный контракт был составлен и подписан министрами двух стран и скреплен государственными печатями. Никакого возмещения мне не полагалось.

Мои деньги находились в России. Проценты сначала выплачивались мне через одного из атташе русского дипломатического представительства, который действовал как мой личный секретарь в русских делах, через него проходила и вся моя корреспонденция. Позже, поскольку атташе в посольстве часто менялись, сочли более целесообразным выплачивать деньги через дворцового казначея, который контролировал мои расходы. Наше положение обязывало нас жить на широкую ногу, и все мои деньги шли на хозяйственные нужды, так что на личные расходы у меня практически ничего не оставалось. Я никогда не могла, к примеру, приехав в Париж, покупать платья в лучших домах моды. Я покупала готовую одежду в магазине «Галери Лафайет» и носила готовую обувь.

Это не казалось мне странным. У меня были очень простые вкусы, слишком простые, как я теперь понимаю, в отношении денег я вообще была малосведущей. А потому я не испытывала каких либо переживаний на этот счет.

Единственное, что мне иногда хотелось, это иметь больше отличных лошадей. Мои средства позволяли держать только трех–четырех, а это меня не удовлетворяло.

Зимой мы часто бывали в обществе. Непрерывная череда развлечений, приемов и званых вечеров вызывала неодобрение короля. Он высказывал свое недовольство моему мужу, но никогда не бранил меня. Ко мне он всегда был исключительно добр. Я имела в нем настоящего друга, таковым он остается и поныне, несмотря на все то, что потом произошло.

Живой темперамент не позволял мне долго выдерживать придворный этикет, и это его забавляло; с ним я всегда чувствовала себя свободно. Мы испытывали друг к другу полное доверие. Иногда он брал меня на охоту на оленей, никто из женщин, кроме меня, в этом не участвовал. Во время поездок на поезде в его вагоне я играла в бридж с седобородыми пожилыми мужчинами и радовалась даже небольшому выигрышу. Зимой я входила в круг лиц, которые ежедневно играли с ним в теннис на замечательных закрытых кортах Стокгольма. Короче, мой свекр баловал меня, и мы были такими добрыми друзьями, что я порой позволяла себе подшучивать над ним. Иногда сведения об этом просачивались в газеты, где подавались в сильно преувеличенном виде, но он вполне терпимо относился к моим выходкам.

Например, однажды зимой, когда мы специальным поездом в несколько вагонов поехали кататься на лыжах в Далекарлиа, мне пришла мысль притвориться старушкой и поднести цветы королю, который играл в бридж в головном вагоне. Мой план восторженно поддержали другие пассажиры нашего вагона, и я взялась задело. Грима у меня не было, лишь немного пудры. Я изобразила морщины при помощи жженой пробки, а щеки натерла кусочками свеклы. Глаза я спрятала за темными очками, а голову покрыла большой шерстяной шалью. Затем я одолжила у одной из горничных подбитую мехом накидку и надела ее наизнанку. Все было готово. Проводник остановил поезд на первой станции, и я вышла, прихватив завернутые в газету три увядших тюльпана. Один из адъютантов, который был в курсе затеи, сообщил королю о желании старой женщины засвидетельствовать ему свое почтение. Меня допустили в его вагон. Когда я вошла, он встал и сделал несколько шагов навстречу. Я вручила ему цветы, пробормотав несколько слов дрожащим голосом.

Но затем, видя нелепый букет в руках короля, ту серьезность, с которой он принимал меня, торжественный вид свиты, я не смогла дольше сдерживаться. Я упала на пол, давясь от смеха и надеясь, что это будет принято за слезы. Король решил, что у старой дамы нервный припадок, повернулся к гофмейстеру и с некоторым волнением сказал ему по французски: «Enlevezla, elle est folle» («Выведите ее, она не в себе»).

Два адъютанта подхватили меня. Я представила, как меня выводят на платформу, и я остаюсь, глядя вслед уходящему поезду.

«Да это же я, отец!» — воскликнула я, покатываясь со смеху. Оторопевшие адъютанты отпустили меня. Король склонился надо мной, узнал и рассмеялся. Этот розыгрыш замечательно удался.

В другой раз, весной я пригласила его прокатиться в моей двухколесной коляске, запряженной американской рысистой лошадью, очень быстрой, но трудно управляемой, особенно в условиях города. На главной улице она понесла, закусив удила, и масса народа имела возможность лицезреть своего короля в котелке набекрень и меня, утратившую свой величественный вид, пока мы оба неистово тянули вожжи, силясь остановить лошадь.

Подобные маленькие проделки создали мне в Швеции определенную репутацию. Меня называли сущей сорвиголовой, но меня это нисколько не задевало. Обо мне рассказывали самые разные истории, приписывая подвиги, о которых я никогда не помышляла.

Как бы там ни обсуждали и ни толковали мои выходки, могу сказать одно: в своих розыгрышах я никогда не переходила пределы допустимого, всегда знала, насколько далеко я могу зайти, чтобы никого при этом не обидеть. Но пересуды, пусть даже ради развлечения, не проходят бесследно.

Перед тем как в конце зимы снова перебраться за город, я поехала в Булонь навестить отца. Я любила эти поездки, простота и покой в доме отца благотворно действовали на меня после той внешней, показной жизни, которую я вела в Стокгольме. Мы совершали прогулки, иногда бывали в театрах, но чаще проводили вечера дома, отец читал вслух, а я и мачеха вышивали. С годами привязанность между отцом и мной становилась все крепче. Поэтому когда в этот раз он счел необходимым строго поговорить со мной о моих проделках в Швеции, превратно истолкованные слухи о которых так или иначе доходили до него, я была уязвлена до глубины души. От него я впервые с удивлением узнала, в каком свете выставлялось мое взбалмошное ребячество и какую репутацию я заслужила. Я впервые столкнулась с людским недоброжелательством и была очень подавлена. Вскоре отец забыл о нашем разговоре, а я часто вспоминала о нем с неприятным чувством.

К жизни на чужбине я так и не могла привыкнуть. Моя тоска по родине усиливалась. В Швеции было много достойного восхищения — ее великая цивилизация, дух порядка, высокая организованность. Но я оставалась лишь сторонним наблюдателем и, воздавая должное всему этому совершенству, мыслями стремилась домой, в свою огромную страну. Эта высокоразвитая цивилизация, где индивидуальное усилие больше ничего не значило, где не было места для творческого воображения, давила на меня. Чем больше я узнавала Швецию, тем больше мечтала о России, такой географически близкой, но столь отставшей от современной жизни; я осознавала с некоторым чувством вины, что шведская принцесса я только по титулу.

Однако в то время моя привязанность к России была главным образом романтического и сентиментального свойства. Я ничего не знала о ее нуждах, политических, экономических и прочих, и если порой испытывала смутное беспокойство о ситуации дома, то это было безотчетное, интуитивное чувство, которое невозможно выразить словами. Помимо того, в годы, когда я жила за границей, в России царило относительное спокойствие. Государственная Дума после немногих безуспешных попыток обрести независимость действий значительно поутихла в интересах самосохранения. С 1906 по 1911 годы правительство возглавлял Столыпин, человек проницательный, честный и энергичный, единственный политик того времени, обладавший качествами государственного деятеля. Единственным темным пятном, омрачавшим горизонт политической жизни, было присутствие при дворе монарха несколько загадочной фигуры Распутина. Ему предшествовали и другие пребывавшие в тени личности, но их правление было кратким; он же по непонятной причине продвигался вверх, и его влияние необъяснимым образом расширялось.

Бывая в России, я с каждым разом все более убеждалась, что здесь, среди возрастающего хаоса, я наконец могла бы найти свою область деятельности. И это не потому, что поездки доставляли мне удовольствие. Я приезжала как иностранная принцесса, и мне оказывали соответствующий прием. Меня влекло в Россию другое: я чувствовала, что с ней связана моя жизнь, моя судьба, что здесь, а не в Швеции, я могу найти истинное применение своим силам.

Дмитрий больше не жил в Москве. После моего замужества он переехал в Петербург и поступил в кавалерийское училище, где ему приходилось довольно тяжело, к тому же он страдал от одиночества, что сказалось на его здоровье, которое и прежде не было особенно крепким. Конечно же, с ним был генерал Лейминг, его часто приглашали император с императрицей, которые его очень любили, но общение с людьми столь далекими от реальности, вроде обитателей Царского Села, не очень то ему помогало; он оказался вне привычной среды и не имел столь необходимой для него в ту пору поддержки. Теперь в конно–гвардейском полку он вел совсем иную жизнь, которая была изнурительной для человека его возраста и хрупкого сложения. Я постоянно думала о том, как он одинок, как ему трудно. Я беспокоилась о его здоровье, но не была способна что нибудь изменить, и это тоже в значительной мере влияло на то, что мысли мои все более обращались к России.

2

Чтобы побороть свое душевное состояние, я вставала рано и весь день занималась разными делами. К осени 1910 года мы переехали в наш новый дом на Дубовом холме.

Моя дорогая Сесилия Фалькенберг, которая сопровождала меня из России в Швецию, вышла замуж и покинула меня. Мне очень недоставало ее, поскольку она всегда умела внести веселье и была со мной почти по–матерински нежна, отличалась умом и тактом. Но в выборе двух моих новых фрейлин мне очень повезло, а лейтенант Рудебек согласился оставить военную службу и стать нашим гофмейстером и постоянным домоправителем. Вчетвером мы и жили теперь на новом месте, и я часто благодарила судьбу за общество столь преданных и приятных людей.

Дубовый холм находился совсем недалеко от Стокгольма. Это была небольшая возвышенность среди зеленых лугов общественного парка, террасы, на которых были разбиты сады, спускались прямо к воде. Здесь росли прекрасные дубы, которые и дали название этому месту.

Дом был светлый и просторный, современный и удобный, самый лучший из тех, в которых я жила. В то время у меня не было вкуса, что и сказалось на его внутренней отделке, но в целом он выглядел привлекательно и скромно, а главное, меня радовало, что не надо больше жить в мрачном дворце и что теперь у меня собственный дом.

Спустя некоторое время после переезда я устроила бал, чтобы отметить свое двадцатилетие. Помню, он прошел замечательно. У меня были присланные из Ниццы цветы, дом был заполнен ими, гости уносили их охапками, когда разъезжались.

Все дни у меня были заняты. Решив покончить с бессмысленным времяпровождением, я придумывала себе дела. Некогда я увлекалась живописью, но давно забросила. Так вот зимой я поступила в художественную школу.

Школа, которую я выбрала, была лучшей в Стокгольме. Принц Евгений, младший брат короля, очень талантливый художник, единственный из семьи одобрил мое желание учиться, хотя и у других оно не встретило возражений, только лишь привело в изумление.

Каждое утро в 8. 30 я уже стояла у мольберта в группе из двадцати пяти человек в большой комнате с серыми стенами. Первые дни были для меня трудными. Сокурсники сторонились меня, отнеслись с недоверием. Но видя, как я упорно работала и отнюдь не кичилась своим положением, они стали дружелюбны и даже оказывали мне знаки внимания. Это благодаря их помощи и критике я сумела за короткое время добиться значительных успехов.

В одиннадцать у нас был перерыв, и я часто оставалась в школе, завтракая принесенными с собой бутербродами. Иногда мои соученики угощали меня молочной едой и имбирными коврижками, которые мне особенно нравились. К полудню мы снова поворачивались к своим моделям и работали до трех, когда ранние в это время года сумерки вынуждали нас вытирать кисти и закрывать этюдники.

Вернувшись домой, я быстро переодевалась и шла на занятия в школу верховой езды. Час или два я напряженно тренировалась, училась ездить на лошади без стремян и даже преодолевать так препятствия. Потом, приняв ванну и выпив чаю, я отправлялась на урок пения или играла на фортепьяно, чтобы уметь себе аккомпанировать. Вечером я обычно выполняла задания по композиции, готовясь к экзамену, который проводился в школе раз в месяц. Мне нравилось, что на них выставлялись анонимные работы и у меня был шанс победить, если я добьюсь хорошего результата.

По дороге в художественную школу я познакомилась с поистине замечательным человеком. Он был кондуктором трамвая на линии от Стокгольма до моего дома в Юргардене. Я часто ездила этим маршрутом, когда не хотела пользоваться машиной. Дорога занимала пятнадцать минут, пассажиры обычно были одними и теми же, и у меня вошло в привычку беседовать с ними. Так я и познакомилась с этим кондуктором — старым седобородым мужчиной, который работал в компании уже много лет. Я узнала, что из своего заработка он переводил деньги небольшому дому для незаконнорожденных детей, брошенных родителями. Я была потрясена великодушием этого человека и пригласила его однажды к себе домой на чашку кофе, чтобы лучше познакомиться. Я и теперь помню его в шапке и перчатках, как он спокойно и с крайним достоинством сидел у меня в гостиной.

Сумрачные утра шведской зимы всегда настигали меня по дороге в школу. Время шло быстро и интересно. Удовлетворение достигнутым, приятная усталость теснили мрачные мысли, которые порой случайно приходили ко мне, несмотря на все усилия отогнать их прочь, а общество друзей моего возраста, простота наших отношений и отсутствие всяких условностей благотворно действовали на меня.

Я попросила короля устроить для меня костюмированный бал и для большего веселья организовала на нем кадриль для молодежи. Восемь наших пар танцевали менуэт и гавот, а потом мы с мужем исполнили мазурку, быстрый танец, живой и энергичный. У нас были красивые польские костюмы. Шпоры на моих маленьких зеленых сапожках сверкали и звякали в такт веселой музыке, и мы совершали такие стремительные пируэты, что отлетели пришитые на мое платье изумруды.

В январе прошли большие придворные празднества, приуроченные к официальному открытию парламента. По этому случаю мы все собрались к десяти утра — принцессы в парадных платьях из черного бархата с длинными шлейфами и рукавами с прорезями, отороченными горностаевым мехом, придворные дамы также в черном, но без меха, король, принцы и министры в нарядных мундирах. Мужчины группировались около короля на возвышении в зале, принцессы и придворные дамы позади них занимали верхнюю галерею. Церемония не была слишком утомительной, после нескольких речей, хотя довольно длинных, мы вернулись домой. Вечером мы должны были присутствовать на даваемом во дворце ужине в честь депутатов, после которого мы беседовали с ними, и время тянулось ужасно медленно.

Но большой бал был самым долгим и самым утомительным из всех торжеств. Все принцы и принцессы собрались в одной из комнат дворца, и им вручили памятные записки с именами их партнеров по ужину и для танцев. Потом двери открылись, и мы вереницей проследовали по дворцу до бального зала. В каждом помещении были собраны люди разных слоев и сословий, с которыми нам надлежало поговорить. В большом салоне, примыкавшем к бальному залу, находились молодые девицы, впервые представляемые двору, они стояли в ряд вместе со своими матерями. Гофмейстерина с листком в руке представляла матерей, потом дочерей принцессам, а те проходили вдоль по ряду, говоря каждой что нибудь соответствующее. Это было ужасно тяжелым испытанием.

Начался бал. Мы должны были протанцевать по три кадрили с членами правительства и иностранными послами. Король и принцы танцевали с их супругами. Для других танцев нам предоставлялась относительная свобода выбора, но следовало заблаговременно предупредить партнера, а потому камергер отправлялся сказать ему о чести, которой он удостоен.

Весной 1911 года король решил послать моего мужа и меня в путешествие, и это нас обоих обрадовало.

Следующей зимой должна была состояться коронация короля Сиама, приглашения на которую разослали во все европейские дворы. Нам предстояло представлять шведскую корону.

Не знаю, догадывался ли король о явной холодности в отношениях между мной и его сыном и потому предложил эту поездку в надежде, что все уладится, или же торговые интересы Швеции в Сиаме действительно требовали присутствия принца для продвижения дел. Разумеется, последняя причина и была выдвинута нам и для публики.

Восток

Наше путешествие продолжалось шесть месяцев. Большую часть лета мы провели в подготовке к нему, а в конце октября отправились в путь, посетив по дороге Париж и Ниццу, откуда перебрались в Геную. Здесь мы сели на германский лайнер водоизмещением 8000 тонн, направлявшийся в Сингапур.

В дополнение к нашей обычной свите, которая состояла из фрейлины мисс Гамильтон, гофмейстера Рудебека и личного адъютанта Хейденстама, нас сопровождали еще десять человек — шведские дипломаты, профессора, консул Сиама в Стокгольме и другие лица.

Путь до Сингапура занял три недели с короткими остановками в Порт–Саиде, Адене, Коломбо и Пенанге. Всюду, куда мы прибывали, нас ожидал официальный прием, английские губернаторы и постоянные жители приходили встречать нас в белых мундирах и устраивали нам обеды в прохладных комнатах своих просторных дворцов, что казалось раем после душных маленьких кают нашего судна.

Но на берегу нам доводилось проводить лишь краткое время, а дни плавания тянулись нескончаемо медленно. Жара, безделье, отсутствие комфорта стали действовать на нервы, пассажиры, главным образом немецкие колонисты, лишь наводили скуку.

В Сингапуре, где мы пересели на яхту короля Сиама, мы встретились с другими гостями, прибывшими на коронацию.

Прием в Бангкоке был поистине великолепен. Меня с мужем и наших сопровождающих разместили во дворце, где создали прекрасные условия. Фрейлина сиамского двора и две камергер–дамы были причислены к моей свите и несколько сиамских адъютантов к свите принца. Для нашего обслуживания выделили много пажей, мальчиков из хороших семей, так как к королевским персонам могли быть приближены только лица из знати, постоянно в нашем распоряжении находились совершенно новые автомобили, коляски и верховые лошади.

Торжества, которые начались вскоре после нашего приезда, были так удивительны и разнообразны, столь необычны и так фантастически красивы, что казались прекрасным сновидением. По–моему, нигде я так интересно не проводила время, как в Сиаме.

После церемонии коронации все гости разъехались, а мы остались посмотреть страну и принять участие в охоте, которую устраивали в честь моего мужа. Мы плыли по рекам на сампанах, превращенных в комфортабельные плавучие дома, в сопровождении флотилии других судов с провизией и слугами.

При каждой остановке нас уже ожидал накрытый стол под навесом из бамбука и пальмовых листьев, местные музыканты тихо играли на свирелях, пока мы ели, а на берегу нас с улыбками приветствовала пестрая толпа.

Нас задаривали подарками: попугай, обезьянка, перья редких птиц, фрукты, шелка.

Путешествуя так, мы достигли моря, где для нас был приготовлен лагерь из просторных палаток с невообразимым комфортом.

Мы провели здесь несколько дней купаясь, наслаждаясь относительной прохладой. Каждый день мужчины охотились. Надолго остались в памяти необычайной красоты закаты над морем и изумительное очарование тропической ночи. Мы посетили знаменитые храмы, где во тьме высились громадные древние Будды из камня или позолоченного дерева. Мы останавливались в различных имениях, принадлежавших королю, где нас встречали с такой же помпой и окружали неслыханной роскошью. Мы присутствовали на празднике уборки риса, ходили на охоту, видели скачки быков и петушиные бои.

После замечательного путешествия, продолжавшегося более месяца, мы покинули Сиам и отправились в Индокитай, где муж намеревался поохотиться. Я же хотела посетить руины Ангкора.

Поскольку дороги между Сайгоном и Ангкором не было, часть пути нам предстояло проделать по реке. Поэтому была снаряжена экспедиция. Мой муж прибыл с нами в Пномпень, столицу Камбоджи. Мы нанесли визит королю Сисовату и провели вечер, восхищаясь его балетом, потом муж вернулся в Сайгон поохотиться с герцогом Монпансье.

Я поплыла на маленьком речном пароходе с Анной Гамильтон, несколькими шведами, министром–резидентом Камбоджи и несколькими другими спутниками. На следующий день мы покинули пароход, пересели на большие сампаны и отправились дальше по реке, поскольку из за небольшой глубины иного способа передвижения не было. Потом мы пересели на запряженные быками повозки, которые, раскачиваясь и подпрыгивая, везли нас по труднопроходимой местности, пересекая ручьи и овраги.

Только часть гигантского комплекса была откопана. Остальное укрывали густые заросли вьющихся растений. Увиденное создавало впечатление неразгаданной тайны. Мы часами бродили по неосвещенным галереям, где тишину нарушали только крики обезьян, а ближе к вечеру — шорох крыльев летучих мышей. Мы видели лежащие в грязи статуи прокаженного короля и его жены, следы удивительной кхмерской цивилизации, которая, подобно им, была погребена. Мы поднимались на вершины храмов по почти разрушенным ступеням и оттуда окидывали взором уходящие к горизонту вершины деревьев. Ночью местные жители разожгли костры, и подсвеченные огнем руины выглядели особенно впечатляюще, застывшие в своей холодной отчужденности, они словно угрожали тем, кто осмелился потревожить их своим вторжением.

За два дня мы осмотрели все, что можно, и вернулись в Сайгон. Герцог Монпансье организовал охоту, и мы провели десять замечательных дней в лесу. Мы жили в бамбуковых хижинах на сваях, что предохраняло от нападения хищников, и все дни проводили в седле, охотясь на диких буйволов.

Мы поплыли в Сингапур, оттуда в Бирму, потом в Калькутту. В Индии принц снова был поглощен охотой, а я одна совершала поездки по стране. Я начала с Бенареса, где посетила храмы и видела мутные воды Ганга, спускающиеся к нему мраморные ступени и людей, совершающих омовение. Я видела, как на берегу на погребальных кострах сжигали тела умерших, а родственники со спокойным безразличием ожидали момента, когда они смогут бросить пепел в реку. Махараджа пригласил меня посетить его и показал индийские танцы и бои животных.

Месяц мы путешествовали по Индии. Бесконечная череда храмов, мечетей и памятников, постоянная жара и пыль, визиты и приемы, белые и смуглые лица. К концу я так устала, что уже неспособна была что либо воспринимать.

Из Бомбея мы направились в Коломбо, а потом провели несколько дней в освежающе прохладном и зеленом Канди. В конце марта мы отправились в Европу.

Несмотря на крайнюю усталость, я чувствовала себя довольно бодрой. Путешествие некоторым образом позволило мне самоутвердиться, оно расширило мои знания о людях, развило способность вырабатывать собственные оценки действительности. Я стала более уверенной в себе и не такой застенчивой.

Мне ужасно не хотелось возвращаться домой. Отказаться от обретенной независимости, вновь погрузиться в унылую рутину традиций и обычаев казалось мне невыносимым.

2

Когда мы в конце апреля вернулись на Дубовый холм, было еще холодно. Сын подрос и очень изменился за те месяцы, пока я его не видела. На душе было тягостно. Я с печалью смотрела на деревья в саду, на которых раскрывались почки, и не ощущала себя дома.

Путешествие не изменило отношений между мной и мужем, я испытывала к нему почти неприязненное чувство. Мне было двадцать два года, но будущее представлялось безрадостным. Несмотря на искреннее стремление приспособиться к обстоятельствам, я так и не смогла привыкнуть к жизни в Швеции, все, что меня окружало, казалось чужим. Страшила мысль о долгих годах, которые суждено провести здесь. Что же делать? Ничто не позволяло предпринять решительных мер, надо мной тяготели усвоенные в детстве принципы и прежде всего понятия о долге, государственных интересах, я не встретила бы понимания и поддержки со стороны своей семьи.

Меня мучили угрызения совести. Была ли я искренна в желании обрести здесь свой дом? Все ли я сделала, чтобы побороть себя? Ведь я давала волю чувствам, лишающим покоя, усиливающим недовольство, будоражащим ум. То были слишком серьезные вопросы, чтобы разобраться в них самой, но я была одна, неизменно одна, обуреваемая тревогами и сомнениями.

Рутина повседневной жизни, в которую я вновь окунулась, угнетала меня. Я покорилась, но нервы мои были на пределе.

Весной в Стокгольме проходили Олимпийские игры. Дмитрий, который принимал участие в конных соревнованиях, приехал со своими лошадьми и конюхами и поселился у меня на Дубовом холме. Когда начались игры, мы целые дни проводили на стадионе, прекрасном сооружении, выстроенном к Олимпиаде. Русская команда, за исключением финских участников, никак не проявила себя ни в одном виде спорта, и офицеры, хотя все они были замечательными конниками, не завоевали ни одной награды. Все же они выступили удачно, хотя один серьезно пострадал, упав с лошади.

На протяжении двух месяцев, пока шли Олимпийские игры, устраивалось множество неформальных празднеств и званых вечеров; теперь, когда здесь был Дмитрий, Стокгольм мне казался совсем другим. Но Игры закончились, и всё опустело.

Дмитрий вернулся в Россию. Все участники соревнований и те, кто их поддерживал, разъехались. Принц отправился в плавание на крейсере. Я осталась дома, изредка совершая поездки в Стенхаммер или навещая свекра со свекровью в их имении.

В конце осени я с сыном поехала в Париж повидать отца, его положение теперь существенным образом изменилось. Император не только пригласил его в Россию по случаю принятия Дмитрием воинской присяги и зачисления в полк, но и отменил указ об его высылке. Отец с женой воодушевленно обсуждали планы строительства дома в окрестностях Царского Села. Их сын, мой единокровный брат, уже был отправлен в Санкт–Петербург, где поступил в Пажеский корпус.

Я решила откровенно поговорить с отцом и рассказать ему о всех своих трудностях. Он терпеливо выслушал меня, но категорически отверг мысль о разводе. Он считал, что если оставить в стороне все моральные и политические аспекты подобного шага, я не готова к самостоятельной жизни в этом мире, и мачеха решительно взяла его сторону.

Расторжение брака

Я должна была вернуться в Швецию на Рождество, но вдруг пришла телеграмма от короля, чтобы я поехала в Италию к королеве, находившейся на Капри.

Королева была тогда уже на положении инвалида, не переносила холодов, а потому проводила здесь зимние месяцы. Теперь ее состояние ухудшилось, она нуждалась в компаньонке.

Я передала сына на попечение кронпринцессы, которая проездом была в Париже, и выехала в Италию в сопровождении двух дам Рудебек (которые, кстати, не состояли в родстве). Через несколько дней мы по Неаполитанскому заливу добрались до Капри. Вилла королевы находилась в самой высокой части острова, там мы и встретились.

Кроме фрейлины и камергера, которые жили на вилле, у королевы был врач.

С доктором М. я не была прежде знакома, но много слышала о нем в Швеции. Будучи по рождению шведом, он редко приезжал в страну. Ему на Капри принадлежали две виллы, в одной из которых он жил уединенной жизнью и ежедневно навещал королеву. Он пришел к вечернему чаю на следующий после моего приезда день, и с той поры вошло в привычку, что мы потом час или более музицировали. Королева была превосходной пианисткой, она аккомпанировала, а мы с доктором пели. Доктор М. был мужчиной средних лет. У него была маленькая бородка, тронутая сединой, как и его волосы, он всегда носил синие очки. Он утверждал, что практически слеп, но когда я узнала его ближе, то замечала, что сильные линзы не могут скрыть его живой и острый взгляд.

Он явно стремился завоевать мое доверие, что оказалось нетрудно сделать. Он приглашал меня на пешие прогулки и показывал красивые места острова, который любил. Обладая проницательным умом, он глубоко знал человеческую натуру. Никогда в жизни со мной еще никто так не разговаривал. Долгие годы одинокой жизни многому его научили, он помогал мне разбираться в том, о чем я читала в книгах, что наблюдала в жизни, но чего прежде не понимала. Я бывала у него дома, в старинной крепости, выстроенной во времена сарацинов. Он жил как отшельник, предаваясь размышлениям и созерцанию природы.

Обстановка в его доме отличалась простотой, но каждый предмет был редким и ценным. По вечерам, когда темнело, зажигались старинные масляные лампы из чеканного серебра. И всё в этом удивительном доме находилось в гармонии — серебряные лампы и кексы с цукатами и орехами, которые готовила старая крестьянка, занятная кухонная утварь, которой она пользовалась на кухне.

Ненавязчиво и деликатно доктор М. расспрашивал меня о моей жизни. Я была с ним полностью откровенна. Я рассказала ему о детстве, полученном воспитании, о своем замужестве, огорчениях и разочарованиях, о своем одиночестве, сомнениях и переживаниях. Я поведала ему о своем стремлении найти цель в жизни, о проблемах со здоровьем, которые я считала следствием своего душевного состояния, о том, как я несчастна. Он слушал меня со вниманием, но проявил интерес лишь к моему здоровью. Он расспрашивал меня о том, чем я в детстве болела, о наследственности. Уж не знаю, к какому он тогда пришел заключению, но сказал он мне неожиданно и весьма категорично вот что: у меня явные симптомы почечной болезни, мне противопоказано жить в холодном климате.

Он предложил убедить королеву написать мужу, что состояние моего здоровья требует более длительного пребывания на Капри, и раз уж решено, что к Новому году мне следует вернуться в Швецию, потом я должна снова приехать на Капри. Королева согласилась с его доводами, а я вернулась в Стокгольм с чувством, что нашла в докторе М. настоящего друга и даже, возможно, весьма полезного союзника.

В Швеции я с упоением занималась зимними видами спорта, забыв про все свои недомогания, действительные или выдуманные. Моя невестка организовала женскую хоккейную команду, и мы тренировались почти каждый день.

В феврале король, как обычно, поехал провести отпуск на Капри и взял меня с собой. Было согласовано, что я поеду без сопровождения. Король провел на Капри только несколько дней, а потом уехал в Ниццу. Я осталась на вилле королевы.

Никогда прежде мне не приходилось жить в таком полном уединении; ни одного постороннего звука, ни одного постороннего лица, казалось, остальной мир не существует для нас. Мы возобновили прежнее занятие: я и доктор пели, а королева аккомпанировала нам. Мы снова гуляли по окрестностям и вели бесконечные разговоры.

Но отношение доктора ко мне странным образом изменилось: прежде он был снисходителен, а теперь чрезмерно строг. Он обвинял меня в легкомыслии, корил за то, что жизнь моя пуста и бессмысленна.

Я слушала его, не возражая и не протестуя. Я была молода и неопытна, мне казались вполне естественными все его упреки, я честно пыталась найти в его словах то, что могло бы мне помочь, какой нибудь ориентир на будущее. Но он так ловко использовал мою неуравновешенность и другие недостатки, что в конце концов я впала в отчаяние и стала еще более сомневаться в своих возможностях. Ко мне вернулась, даже усилилась, прежняя неуверенность в себе, и я чувствовала, как постепенно теряю то малое, чего мне удалось достичь за последние несколько лет в попытке самоутвердиться в этой жизни.

В марте доктор решил, что королеве и мне на пользу пойдет перемена обстановки, и мы все вместе поехали в Сорренто, а потом в Амальфи. На обратном пути королева простудилась. Ее состояние не внушало тревоги, но требовало полного покоя; казалось, мое присутствие в доме мешает ей.

Доктор М. телеграфировал в Стокгольм, чтобы на Капри приехали лица из моей свиты, и помог нам найти для проживания свободную виллу. Делал он это с большой неохотой. Ему хотелось изолировать меня от всякого влияния, чтобы никого, кроме него, возле меня не было.

Прибытие обеих дам Рудебек значительно улучшило мое самочувствие. Мы приятно и весело проводили время на белой вилле, выходящей на залив. Быстро бежали дни, наступила весна, прелестное время года с ароматом розмарина и легким ветерком с моря. Наступило время уезжать с острова.

Доктор снова выражал озабоченность состоянием моих почек. Он был уверен, что я серьезно больна. Мне необходимо, сказал он, поехать с ним и королевой в Германию и показаться там специалисту, при любых обстоятельствах следующую зиму я должна провести на Капри.

Как только королева стала лучше себя чувствовать, мы поехали в Неаполь, оттуда в Рим, где прожили несколько дней в «Гранд–отеле». Затем мы отправились в Карлсруэ, потом в Мюнхен на консультацию к специалисту. Меня обследовали два врача, которые, посовещавшись, подтвердили мнение доктора М.

Холодная зима в Швеции, объявили они, губительна для меня. Участь моя была решена. Отныне каждую зиму — на Капри! Я с беспокойством думала о том, как это повлияет на мою дальнейшую жизнь. Мне придется покидать семью, дом и каждый год более шести месяцев проводить в чужой стране, обреченной на положение инвалида. Приговор был вынесен, согласие короля и королевы получено.

Но доктор М. хотел заручиться теперь поддержкой моей семьи. Так случилось, что в это время тетя Элла была за границей, впервые за время своего вдовства она решила поехать в Англию, чтобы повидаться с сестрой, принцессой Викторией Баттенбергской, которая перенесла операцию. По настоянию доктора я написала ей и попросила приехать в Швецию.

К моему большому удивлению, она приехала. Я принимала ее в Стенхаммере, она была в монашеском одеянии. Я была искренне рада, что снова вижу ее. В ней чувствовалась спокойная уверенность, полное удовлетворение от того, чем она занималась, и я ей позавидовала. В тот момент мне показалось, что ее община может стать убежищем для меня, где я найду себе занятие, стану приносить пользу, обрету покой. Я попросила ее взять меня с собой, принять в свою обитель. Она лишь печально улыбнулась на мою горячность и ничего не ответила.

В Стенхаммер приехал доктор М., и они несколько часов беседовали наедине. Ему не составляло труда добиться от нее желаемого. Она отбыла в полной уверенности, что я в хороших руках. Доктор М. получил теперь все необходимое, чтобы стать абсолютным диктатором, распоряжающимся моей жизнью.

2

В 1913 году праздновалось трехсотлетие правления Романовых. Торжества проходили летом в Москве, и я на них присутствовала.

Император, императрица и императорская семья только что вернулись из Костромы, колыбели семьи Романовых, и жили в Кремле. Дмитрий встретил меня в Николаевском дворце. Он стал выше ростом и был хорош собой. Он служил в конно–гвардейском полку в Петербурге и вел довольно независимую жизнь. Я была поражена, увидев его таким повзрослевшим, таким уверенным в себе в том же самом дворце, где всего несколько лет назад он носился в синей фланелевой блузе. Теперь это был лихой офицер, гоняющий по извилистым московским улицам на автомобиле в сто лошадиных сил.

Император и императрица были, как всегда, полны обаяния. Усталость от празднеств и приемов сказывалась на императрице, которой часто нездоровилось, она проводила дни в постели, вставая только, чтобы надевать парадные платья с длинными шлейфами и тяжелые драгоценности, предстать перед толпой на несколько часов с лицом, отмеченным печалью.

Почти каждый день мы с Дмитрием бывали во дворце у императора и его дочерей. Поскольку императрица отсутствовала, за чаем я выполняла роль хозяйки. Император был весел, Дмитрий развлекал его и детей шутками и забавными историями.

Проходило множество официальных обедов и приемов. Особенно помнится мне бал в Дворянском собрании, где я с Дмитрием танцевала подряд семь вальсов, после чего император, с улыбкой наблюдавший за нами, послал адъютанта, который передал нам его просьбу выбирать себе в дальнейшем партнеров из гостей. Но то, как мы с ним вальсировали, было отмечено всеми, то был настоящий успех!

Вернувшись с большой неохотой в Швецию, я узнала, что жизнь моя на ближайшее время уже распланирована. Доктор М. снял для меня виллу на Капри и подыскал слуг. Он сказал, что мне следует прибыть туда в середине октября, а он приедет за десять дней до меня. Сын мой должен остаться в Швеции с отцом и нянями.

Кроме того, было решено, что в этот раз я поеду на Капри не через Париж, а через Берлин, где принц будет представлять страну на торжествах, посвященных столетию Лейпцигского сражения. Из Берлина я проследую в Италию, а принц вернется в Швецию.

Иначе говоря, доктор М. считал мое пребывание в Париже нежелательным, дабы избежать всякого постороннего влияния на меня, а потому устроил все таким образом, что я не имела возможности повидаться с отцом.

Я не знала, как быть в сложившейся ситуации. Я с опасением относилась к его затеям и чем больше думала над его планом, тем менее он мне нравился. Я чувствовала себя в ловушке.

Нет ничего удивительного в том, что, когда я познакомилась с доктором М., мне показалось, что это именно тот человек, который может помочь мне разобраться со своими проблемами, найти верную дорогу в жизни. И наши разговоры с ним в первое время внушили мне такую надежду, но потом все переменилось. Я была полна энергии, но не знала, куда ее приложить, испытывала жажду деятельности, хотела лучше узнать жизнь и рассчитывала на его поддержку, он же относился к моим метаниям с явным неодобрением. Он полагал, что я склонна к необдуманным, опрометчивым действиям. Своими убедительными доводами он сбивал меня с толку, лишал уверенности в собственных силах, я теряла почву под ногами. Я была впечатлительна и легко поддавалась чужому влиянию, этим он успешно пользовался.

Раскритиковав меня, что он предложил взамен? Ничего. Никаких полезных советов я не услышала, круг действий и возможностей не был обрисован. Он ничем не помог мне, а я все же чувствовала, что способна жить иначе.

Это верно, что до встречи с ним жизненные обстоятельства, постоянное вынужденное притворство, неудовлетворенность, тревоги, переживания расшатали мои нервы, но в том не было ничего серьезного. Он же убеждал меня, равно как и других своих пациентов, как я теперь понимаю, в опасности подобных «симптомов». Он внушал мне исключительно негативные представления, что вызывало депрессию, отражалось на моем здоровье. За десять месяцев общения с ним мое душевное состояние стало хуже, чем до нашей встречи. Я не нашла понимания, не обрела покоя. Мне стало казаться, что он преднамеренно ведет себя со мной так, и я очень сожалела, что была настолько доверчива. Поначалу он представлялся мне совсем иным, но в том и был коварный умысел, на котором строились дальнейшие планы.

Формально оставаясь замужем, я была обречена по полгода жить вдали от дома якобы по состоянию здоровья, в разлуке с сыном и под наблюдением, лишавшим меня даже той малой степени свободы, какой я прежде располагала — ситуация не просто тягостная, но и нелепая. Вместо того, чтобы тешить себя напрасными надеждами, вести борьбу, на которую все равно не хватало духа, не лучше было бы порвать ставшие непрочными узы, которые связывали меня с прошлым, и начать совсем иную жизнь, где я, быть может, обрету счастье?

Эта мысль все более завладевала мной. У меня словно пелена с глаз упала. Я вновь ощутила в себе силы и желание действовать. Я вышла из под влияния, которое не давало мне свободно жить, и отныне руководствовалась собственными суждениями. Самочувствие мое значительно улучшилось.

Мне необходимо уехать. Если раньше у меня были сомнения, то теперь я преисполнилась решимостью. Я пыталась так или иначе приспособиться к положению, которое было для меня неприемлемым, и потерпела неудачу. Отныне я сама стану распоряжаться своей судьбой.

Одно внешне малозначительное обстоятельство послужило толчком. Однажды доктор М. уехал, не сказав куда, а потом я узнала, что он был в Москве, где виделся с тетей Эллой. Меня это уязвило. Очевидно, его не вполне удовлетворили результаты их первой встречи, и он решил предпринять дополнительные шаги, чтобы окончательно завоевать ее доверие; тогда бы уж ничто не могло помешать его планам в отношении меня. Отец, с которым мне не давали видеться, жил в Париже, тетя была моей единственной поддержкой в России. Если доктору М. удалось склонить ее на свою сторону, для меня все потеряно.

Я решила действовать самостоятельно. Конечно же, за помощью следовало обращаться к отцу, но прежде, чем сделать это, я посоветовалась с русским посланником, другом семьи. Мы оба написали письма. У меня уже был готов план. Чтобы легче было осуществить задуманное и избежать ненужных сцен, я решила ехать с принцем в Берлин, как и предполагалось, и там уже по прибытии объявить о своих намерениях. И вместо Италии я поеду во Францию к отцу.

От отца скоро пришел ответ. Он писал, что будет ждать меня в Булони, а Дмитрий, который должен быть в Париже, приедет ко мне в Берлин.

Я попрощалась с королевской семьей и друзьями, бросила последний взгляд на все то, что покидала, что составляло мою жизнь на протяжении более пяти лет. Тяжело было оставлять сына, но я надеялась, что скоро он будет со мной; тогда я и представить не могла, что смогу увидеть его снова лишь через много лет.

Мы уехали в середине октября. Я сочла, что будет вернее не посвящать никого в свои планы, и принцу сказала о своих намерениях только после того, как мы уже были за пределами Швеции.

В Берлине я с облегчением увидела, что Дмитрий встречает меня на вокзале. Мы имели с ним долгий разговор, а вечером встретились на торжественном обеде, на котором я присутствовала вместе с принцем. На следующий день я уехала в Париж вместе с Дмитрием и Идой Рудебек, которая не захотела оставить меня. Отец и мачеха встретили меня очень тепло, но не скрывали тревоги, они лучше меня знали все трудности, с которыми сопряжен подобный шаг.

Напряжение, в котором я жила последние месяцы, глубокие переживания лишили меня сил. Я заболела бронхитом, который перешел в пневмонию. После тщательного обследования у французского специалиста выяснилось, что с почками у меня не так плохо, как утверждал доктор М.

Отец настоятельно советовал мне одуматься. Мачеха, опасаясь, что моя выходка может задеть ее, тоже вела со мной подобные разговоры. Но все было напрасно, и когда отец убедился, что решение мое окончательное и ничто не может меня заставить переменить его, он мужественно взял мою сторону и оказал неоценимую поддержку. Он стал заниматься урегулированием этого вопроса, вел переписку.

Так получилось, что император узнал обо всем раньше: два высокопоставленных дипломата по роду своей деятельности были знакомы с доктором М., и у них сложилось о нем весьма неблагоприятное мнение. Одному из них я поведала свою историю, а он при встрече изложил ее императору. Комментария не последовало, я так и не узнала, как он это воспринял.

До сих пор я не могу понять, как столь важный вопрос мог решиться так быстро и легко. В Швеции о расторжении нашего брака объявили в декабре, а в России — несколькими месяцами позже. То не была обычная бракоразводная процедура. Император издал два указа на этот предмет, один предназначался Сенату, другой — Синоду, как высшим государственным органам.

Как только я поправилась, чтобы занять себя, я стала брать уроки живописи в студии у Детейля. В январе мы все вместе поехали в Санкт–Петербург, отец хотел присутствовать при завершении строительства его нового дома.

В Петербурге я встретила тетю Эллу, которая приехала навестить свою сестру императрицу в Царском Селе. Я очень боялась этой встречи, но, как оказалось, напрасно. Визит доктора М. в Москву произвел на нее впечатление обратное тому, на которое он рассчитывал: ей не понравилось то, как он говорил обо мне и моем будущем, призналась она. Почуяв неладное, она собиралась написать мне и предостеречь, но тут узнала, что я уехала в Париж. Короче говоря, тетя меня понимала и сочувствовала, ни в чем меня не упрекала и даже призналась, что сожалеет о поспешности, с которой она выдала меня замуж.

Мои проблемы с легкими, да и нервами тоже, продолжались, и в марте я отправилась лечиться в Италию, а оттуда в Грецию. В Греции, родной стране моей матери, я никогда раньше не была, и меня поразило, как много людей помнят и любят мою маму. Стояла прекрасная весенняя погода, и я поехала на остров Корфу, где родилась моя мать — незабываемое, сказочное место, где с красотой природы соперничает классическая красота местных жителей.

В апреле на яхте, принадлежащей русскому военно–морскому флоту, я отплыла в Крым, задержавшись на два дня в Константинополе — самом замечательном городе из всех, где я была.

Лето я провела в Царском Селе с тетей Эллой, отец и его вторая жена жили неподалеку, обживали только что построенный дом и были бесконечно счастливы — особенно мой отец — снова быть на родине. И тетя, и отец устраивали много званых обедов, приемов, пикников. Много светских развлечений было связано тем летом с визитом в Россию французского президента Пуанкаре.

Меня немного беспокоила неясность моего будущего. К личному беспокойству присоединялась и тревога из за политических событий в Европе. Казалось, в самом воздухе пахло грозой и катастрофой.

И она пришла.

Война

Известие об убийстве в Сараево застало нас в Красном Селе, где мы ожидали прибытия французского президента Пуанкаре.

Происходил смотр войскам, на котором присутствовал император с семьей. Весть о сараевском убийстве быстро распространилась среди многочисленных собравшихся, которым были понятны неисчислимые последствия этого события. Казалось, даже похолодало, нарядная оживленная толпа затихла и начала перешептываться.

Я и моя тетя, великая княгиня Мария старшая, вернулись в Царское Село удрученными. Ее дом, до того всегда заполненный гостями, теперь опустел. Мы часто вели с ней долгие разговоры о сложившемся политическом положении, с тревогой ожидая новостей.

Погода стояла необычайно жаркая. Днем я гуляла одна по царскосельскому парку, пыльному и обезлюдевшему, или отправлялась пешком в дом отца. Здесь тоже ощущалось возрастающее беспокойство.

Неизбежность войны стала очевидной. Я страшилась этого, прежде всего опасаясь за Дмитрия. Как только вышел приказ о подготовке мобилизации, я переехала в Петербург, чтобы быть рядом с ним. Мне было невыносимо тяжело видеть его занятым военными приготовлениями, я с почти материнской нежностью смотрела на его мальчишечью фигуру, юное лицо.

Несмотря на энтузиазм, который он разделял вместе со всеми, к тому, что ожидало, он относился крайне ответственно. В его поведении не было никакой бравады. Надо признаться, я еще никогда не видела его столь серьезным. Эти тревожные дни мы проводили вместе, утешая и поддерживая друг друга, наша дружба вновь стала сердечной, как в детские годы. Наши беседы то были исполнены печали, то склонялись к шуткам.

Второго августа мы с Дмитрием отправились в легковой машине с откидным верхом на торжества в Зимнем дворце, где император должен был объявить манифест своему народу. Дмитрий молодцевато выглядел в летней парадной форме своего полка, я надела легкое светлое платье, и наш блистательный вид привлекал внимание людей на улицах. Я надеялась, что никто не заметит, как я с трудом сдерживаю слезы.

Площадь у Зимнего дворца была заполнена народом так, что не проехать, и мы продвигались со скоростью пешехода, то и дело останавливаясь. Толпа вела себя спокойно, у всех были серьезные сосредоточенные лица. Над головами колыхались флаги, церковные хоругви сверкали на солнце. Казалось, люди впервые осознали значение происходящих событий.

Добравшись до дворца, мы вместе с кортежем, возглавляемым императором и императрицей, проследовали в Николаевский зал, где состоялось торжественное богослужение.

Во время службы я наблюдала за присутствовавшими. И здесь тоже, несмотря на светлые парадные одежды и праздничный вид людей, лица у них были напряженными и серьезными. Руки в длинных белых перчатках нервно комкали носовые платочки, а под широкополыми модными шляпками у многих были покрасневшие от слез глаза. Мужчины глубокомысленно хмурили брови, переминаясь с ноги на ногу, поправляя свои палаши или поглаживая пальцами сияющие на груди ордена.

После окончания молитв и чтения манифеста император и императрица вышли на балкон. Народ на площади опустился на колени, и в тысячи голосов, взволнованно и слаженно, зазвучал национальный гимн.

Долго после этого толпа не могла успокоиться. Всякий раз, как монархи покидали балкон, народ призывал их показаться несмолкавшими криками «ура» и пением «Боже, царя храни». Когда мы с Дмитрием ехали домой, прокладывая путь сквозь толчею, тысячи глаз смотрели на нас с симпатией, а я уже не сдерживала слез, повсюду нас встречали улыбками.

Россия, провожавшая на фронт свои первые полки, была охвачена возвышенным патриотизмом, в чем сомневаться не приходилось. Чувство национальной преданности, национального единения, было искренним. Это ощущалось повсюду. Беспорядки на фабриках, которые вспыхнули в начале июля, прекратились, как только была объявлена мобилизация; политические деятели всех партий записывались в различные военные и вспомогательные организации. На моей памяти то был единственный раз, когда русские, отставив в сторону все споры и разногласия, деятельно и энергично сосредоточились на общих задачах. Неопределенность цели — одна из наших национальных характерных черт — в тот момент исчезла.

Накануне отъезда кавалергардов на фронт прошло богослужение на площади перед собором, где был выстроен полк. Было больно и грустно видеть эти сплоченные ряды стоявших на молитве мужчин в новой походной форме, с фуражками в руках, их лица, такие юные, такие жизнерадостные! Как всегда, лучшие люди страны отправлялись первыми. Где в этом строе будут пробиты первые бреши? Насколько поредеют эти ряды, когда полк вернется с войны?

Все же, несмотря на мою нервозность и глубокую печаль, я вспоминаю, как больно было становиться коленями на булыжную мостовую во время благословения.

Рано утром 4 августа, в день отъезда, в домашней церкви бывшего дворца дяди Сергея на Невском проспекте, где мы теперь жили, по нашему приглашению собралось множество людей; я и Дмитрий причастились. В церкви не было окон, она освещалась лампадами, горящими перед иконами, и свечами в высоких подсвечниках. После службы мы позавтракали вместе с четой Леймингов в бывшем кабинете дяди Сергея, который я теперь использовала как гостиную. Мы молчали. Дмитрий сидел на кушетке, обняв за шею свою коричневую лайку Палашу.

Когда настало время отъезда, мы с Дмитрием сели рядышком в коляску. Все служащие дворца вышли провожать нас. По щекам кучера катились слезы, он знал нас с детства и учил править лошадьми.

Мы поехали в казармы кавалергардского полка. В казарменном дворе за железной оградой царила форменная неразбериха. Везде сновали солдаты, офицеры отдавали приказы, оседланные лошади нервничали и ржали.

Дмитрий присоединился к своему эскадрону. По его просьбе я осталась ждать в коляске. «Ты можешь ехать рядом с полком по пути нашего следования к вокзалу», — сказал он.

Ждать пришлось долго, но вот, наконец, суматоха сборов кончилась, полк покинул казарму. Мы ехали с черепашьей скоростью, кучер сдерживал серых в яблоках лошадей, стараясь держаться подле эскадрона Дмитрия.

На вокзале полк грузился в вагоны. Поезд стоял на боковом пути у товарной платформы. Несколько офицерских жен и я держались в сторонке от происходившей сумятицы. Нам не оставалось ничего иного, кроме как стоять так и улыбаться, наблюдая за посадкой. Дмитрий и другие офицеры постоянно подходили к нам, но, несмотря на старания казаться бодрыми, чувствовалось, насколько все напряжены. Было тягостное молчание, полные печали взгляды, судорожные пожатия рук. Женщины глотали слезы. В глазах мужчин светилась нежность, которую они не пытались скрывать. Я неотступно думала: «Быть может, я вижу его в последний раз».

Вспрыгнув на платформу, трубач протрубил сигнал отправления. Мы торопливо обнялись напоследок, поцеловались, перекрестили друг друга. Офицеры побежали к своему вагону, забрались в него и высунули головы в окна. Трубач протрубил другой сигнал, потом забросил трубу за спину и уже на ходу вскочил в поезд. Эскадрон отправился на войну.

На несколько дней я поехала в Царское Село. Здесь, впервые после возвращения в Россию, я в полной мере ощутила одиночество и начала осознавать всю сложность своего положения.

Я была счастлива, что вернулась в Россию. Но в силу молодости и неопытности я не понимала, какие толки и пересуды вызовет мой развод, какие трудности возникнут из за моего разведенного положения. Все, связывающее меня с детством, перестало существовать, ничего не осталось от тех лет, ни дома, ни семьи, ни друзей, лишь одни тягостные воспоминания.

Тетя Элла всем сердцем и душой прикипела к Марфо–Мариинской обители, где она была настоятельницей. Знакомых у меня в Петербурге не было. Мой отец с женой были поглощены в Царском Селе обустройством на новом месте, на меня у них не оставалось времени, а Дмитрий уехал на фронт.

И я решила тоже отправиться на войну в качестве сестры милосердия.

Но для этого надо было получить согласие императрицы. Не желая терять времени, я отправилась в Петергоф. К моему удивлению, императрица благосклонно отнеслась к этой просьбе. И я немедленно вернулась в Петербург, чтобы приступить к обучению.

Поскольку еще не существовало курсов медицинских сестер при обществе Красного Креста, была достигнута договоренность, что я стану получать практические навыки в одной из городских больниц. Каждое утро я приходила туда, а вечером посещала лекции практикующих врачей. Так как я была единственной обучающейся, со мной занимались индивидуально, и я всё быстро осваивала.

Принцесса Елена, сестра сербского короля Александра, занялась организацией полевых госпиталей, содержание которых она и семья ее мужа предполагали взять на себя. Она предложила мне отправиться на фронт с одним из этих госпиталей, и я приняла ее предложение. Муж Елены, так же как и Дмитрий, был офицером–кавалергардом. Мы направлялись на тот участок фронта, где сражался их полк. Это меня устраивало.

В первые дни после отъезда Дмитрия я не так тревожилась за него, он писал мне почти каждый день, и его полк еще не достиг мест боевых действий. Но когда стало известно, что кавалергарды прибыли в Восточную Пруссию и сразу вступили в бои, я потеряла покой. Даже работа в больнице не могла отвлечь меня. Я стала пугаться телефонного звонка, любой телеграммы. Телеграмму мне доставили однажды утром, когда я вернулась из больницы. Дрожащими руками я вскрыла ее и первым делом взглянула на подпись. Она была от Дмитрия. Это меня успокоило, но, прочитав ее, я ужаснулась.

В ней говорилось о сражении в Каушине, где погибло больше половины офицеров конно–гвардейского полка. Дмитрий сообщал, что он жив и здоров, но полк понес большие потери. Потом я получила другую телеграмму от него, где сообщалось о некоторых его убитых или раненых товарищах. Среди погибших были два брата Катковы, они входили в число тех немногих детей, кого допускали играть с нами в Москве.

Спустя несколько дней, когда первых раненых офицеров полка привезли в Петербург, я отправилась вместе с сотнями других людей в госпиталь; мне очень хотелось повидаться с товарищами Дмитрия и расспросить их о нем.

Отбытие нашей медицинской части на фронт было назначено на девятое августа. Я сдала экзамены на медицинскую сестру. Врачи, которые принимали их, знали меня с детства, и, несмотря на мое волнение и короткий период учебы, я ответила на все вопросы. Кажется, мадемуазель Элен гордилась мной, как никогда прежде, вручая мне свидетельство, разрешающее носить форменную одежду.

Тетя Элла, которой я написала о своем решении отправиться на фронт, одобрила его и сообщила о своем намерении приехать в Петербург проститься со мной. Все знакомые были столь доброжелательно настроены ко мне, что я почти стыдилась этого внимания. Мне казалось, что в том, чем я намерена заниматься, нет ничего необычного, а то, что это связано с определенным риском для жизни, вполне в порядке вещей в условиях войны. Тут не было самопожертвования, в сущности, я не жертвовала ничем: не было у меня ни дома, ни семьи, ни каких либо обязанностей или привязанностей, ничто меня не удерживало. Наоборот, я видела в этом появившуюся возможность принести пользу, заняться делом, которое мне было по душе, приложить к нему свою энергию. Жизнь призывала меня к действию, мне не на что было жаловаться.

Мой багаж был скромным: несколько серых форменных платьев, белые косынки, которым мы покрывали голову, передники, белые медицинские халаты, хлопковое нижнее белье и хлопчатобумажные чулки — все сложено в небольшой чемодан. Раскладная кровать, резиновая ванна и несколько маленьких резиновых тазиков для умывания дополняли мое походное снаряжение.

В день моего отъезда приехала, как и обещала, тетя Элла. В то утро я впервые надела на себя форменную одежду; помню, в каком смущении я вышла на улицу.

После завтрака тетя повезла меня в часовню домика Петра Великого, где находилась очень почитаемая икона Спасителя. Пока мы были там, лакей, должно быть, сказал прохожим, кто мы такие, и когда мы вышли, то оказались в окружении толпы. То были самые простые люди, очень взволнованные. Многие женщины плакали, те, кто оказались ближе, к моему большому смущению, стремились дотронуться до моей одежды, хватали мои руки и целовали их.

«Ох, дорогая наша, и ты тоже отправляешься на войну. Благослови тебя Бог», — запричитала одна старушка. Другие в слезах присоединились к ней с добрыми пожеланиями: «Спасибо тебе… Будешь заботиться о наших солдатах… Бог в помощь!.. Спаси и сохрани тебя Господь… Дай нам силы, Боже, одолеть врага!..» А одна бедная старая женщина умоляла мою тетю разузнать что нибудь о судьбе ее сына.

Наконец мы высвободились и сели в коляску. Мне никогда прежде не доводилось испытывать ничего подобного, я была взволнована до глубины души, похоже, те же чувства испытывала и тетя.

Тетя Элла, великая княгиня Мария и Володя Палей, мой сводный брат, отправились вечером провожать меня на вокзал. Наша медицинская часть состояла из восьми медсестер, двух врачей, суперинтенданта, представителя Красного Креста и двадцати санитаров. Кроме принцессы Елены со мной ехала госпожа Сергеева, недавно назначенная моей фрейлиной, без нее императрица не соглашалась отпустить меня.

Наш поезд вез не только необходимые материалы для госпиталя, но и множество оборудования для работы в походных условиях — вагон–лазарет, полевые кухни, котлы, лошадей, палатки. Елена взяла также свой автомобиль. С волнением я расцеловала всех, кого покидала. На глазах у тети Эллы были слезы, она порывисто дотронулась своими тонкими пальцами до моего лба и перекрестила меня на дорогу. Был отдан приказ садиться по вагонам. Мы прошли в наше купе. Поезд тронулся, прозвучали последние пожелания и напутствия. Мы видели, что на платформе многие плакали. Но у меня на душе было легко, даже радостно.

2

В ту ночь я впервые в жизни сама вынула постельные принадлежности из небольшой дорожной сумки. Я редко путешествовала без горничной. Когда я повесила свой черный передник и серое хлопчатобумажное платье на стену купе, которое занимала с Еленой, то подумала, как легко и просто изменилась моя жизнь и как легко и естественно я себя чувствую. Размышляя об этом, я погрузилась в сон, и мне грезились героические свершения.

Место нашего назначения не было определено. Мы только знали, что едем до пограничного города Эйдткунена, где выгрузим оборудование и получим инструкции. Прибыв в Эйдткунен на следующий день, мы обнаружили там полный беспорядок. Когда мы наконец добрались до штаба генерала Ренненкампфа на этом участке фронта, там не оказалось каких либо распоряжений относительно нас. Его армия, куда входил и кавалерийский полк Дмитрия, продвинулась в глубь Восточной Пруссии, но никто не мог сказать, взят ли Инстербург нашими войсками или нет.

Небольшой городок Гумбиннен, расположенный посередине между Эйдткуненом и Инстербургом, находился в наших руках, и мы решили следовать туда.

Пока мужчины выгружали оборудование, мы, медсестры, совершили прогулку по городу. По всему было видно, что фронт совсем рядом. Повсюду были солдаты в перепачканной форме, сгрудившись, стояли повозки, там и тут поднимались дымки от полевых кухонь, воздух был наполнен смешанными запахами — ароматным запахом сена и лошадей, теплым запахом свежевыпеченного хлеба, запахом мятой травы, табачного дыма. Некоторые семьи, видимо, в спешке покинули город. Их пожитки были сложены на повозки около дворов или валялись на улице среди сена и соломы. Солдаты внимательно разглядывали брошенные или забытые вещи и, как правило, забирали себе, не считаясь с их большими габаритами или бесполезностью. Я подобрала совершенно новый кофейник, который с гордостью продемонстрировала спутницам как трофей. Я унесла его под мышкой и пользовалась им долгое время, рассказывая всем его историю.

После окончания разгрузки Елена, госпожа Сергеева и я отправились на автомобиле в Гумбиннен, куда наша часть последовала походным порядком.

При всей активности обитатели городка выглядели безутешными. Я бы скорее предпочла остаться с персоналом и ехать вместе с ним на повозках, но Елена считала, что нам следует прибыть в Гумбиннен раньше и по возможности найти место для госпиталя.

Добраться до Гумбиннена было нелегко. Город этот недавно находился на линии боев, и осталось много следов разрушения. С любопытством смотрела я на вытоптанные поля по обеим сторонам дороги, на еще свежие воронки от артиллерийских снарядов, на сломанные деревья. В некоторых местах видны были следы лагерей, в других — следы прошедших боев: брошенное снаряжение, разбитые ружья, пустые консервные банки, кучи обмундирования. Я ужасно боялась увидеть тела погибших, но все они к тому времени уже были убраны, но вот трупы лошадей с торчащими кверху ногами и раздутыми животами еще оставались.

Мы нигде не видели ни окопов, ни заграждений из колючей проволоки. Продвижение генерала Ренненкампфа в Восточную Пруссию, — продвижение, предпринятое с целью отбросить германскую армию от восточного фронта в то время, когда немцы уже наводнили Бельгию и были готовы двигаться на Париж — оказалось на этом участке довольно успешным, неприятель был застигнут врасплох. Немцы никак не ожидали, что мобилизация в России пройдет так быстро и организованно. Однако поспешное продвижение не давало времени создавать оборонительные сооружения и оставляло незащищенным наш тыл.

В Гумбиннене царил хаос. Насколько нам удалось установить, штаб Ренненкампфа продвинулся вперед в Ин–стербург. Елена все же решила осмотреть некоторые дома. Мы совершили поездку по Гумбиннену в сопровождении нескольких представителей городской администрации.

Я никогда не смогу забыть этот город. Казалось, пострадало немного домов, на первый взгляд опрятные немецкие кирпичные дома выглядели нетронутыми. Но внутри все было иначе. В комнатах — полный разгром: стены ободраны, запоры сломаны, шкафы проломлены, одежда разбросана по полу, посуда и зеркала разбиты вдребезги, обстановка перевернута и пробита штыками.

Жители, не дожидаясь прихода русских, бежали, прихватив с собой пожитки. Должно быть, тревогу объявили в обеденное время, почти во всех домах остались накрытые столы. Засохшая еда в густом холодном соусе лежала на тарелках, салфетки брошены рядом, стулья опрокинуты. Если бы не чудовищный беспорядок и разрушения, можно было бы подумать, что семья просто встала из за стола и перешла в другую комнату.

Еще более ужасной казалась зависшая мертвая тишина. Мы так и не подобрали места для госпиталя.

Дмитрий и Иоанн, муж Елены, каким то образом узнав о нашем прибытии в Гумбиннен, приехали на автомобиле и застали нас за осмотром домов. Я не надеялась так скоро увидеть Дмитрия и была безмерно рада. Однако нельзя было не заметить, что он не вполне разделял мои чувства. Ему довелось пережить многое, он выглядел печальным и усталым и не одобрял мое присутствие так близко от места боев. Он сказал, что положение неопределенное, штаб в это время находился в Инстербурге.

Соответственно этому мы перебазировали нашу часть в Инстербург, где были размещены в школе. Это было самое большое здание в городе, но совершенно не приспособленное для госпиталя и очень мрачное. Как только прибыл наш обоз, мы быстро занялись обустройством, и вскоре школа стала выглядеть как настоящий госпиталь. Сиделки и я работали в полном согласии. Мы вычистили все здание от крыши до низа, отмыли все этажи, окна и лестницы. Из классных комнат на двух верхних этажах сделали больничные палаты, а другие помещения на этих этажах превратили в перевязочные и операционные. На первом этаже, где комнаты были меньше, жили мы, используя упаковочные ящики как стулья. В комнате, отведенной мадам Сергеевой и мне, как и в других, был каменный пол и серые залоснившиеся стены. Единственной обстановкой стали наши походные койки и небольшие чемоданы. Мы умывались в школьном туалете в подвале.

Чем ближе находишься к фронту, тем меньше, как правило, известно, что в данный момент происходит там; то же относилось и к нам. Мы не имели реального представления о нестабильности нашего положения. Армия Реннен–кампфа была разбросана, ее позиции не укреплены, тылы не защищены. Некоторые наши войска находились уже под Кенигсбергом, и немцы, занятые на других фронтах, казалось, были не подготовлены удерживать позиции или переходить в контратаку.

Первые дни нашего пребывания в Инстербурге прошли относительно спокойно. Время от времени мы слышали вдалеке приглушенные звуки орудийного обстрела, иногда они приближались, становились более различимыми. Пехотные полки в запыленных сапогах с песнями следовали через город, эскадроны кавалерии, автомобили, обозы постоянно двигались в сторону канонады.

Дмитрий находился в Инстербурге, будучи офицером связи при штабе Ренненкампфа. Он часто приезжал в госпиталь в сопровождении командующего армией, который по прошествии некоторого времени очень привязался к нему. Иногда Елену и меня приглашали на завтрак в штаб. Здесь все пребывали в том воодушевлении, с которым несколько недель назад начали военные действия, и выражали непоколебимую уверенность в скором и блестящем завершении войны. За небольшим исключением все шло успешно и весьма обнадеживало. Армия хорошо снабжалась провиантом, было более чем достаточно боевой техники и боеприпасов. Все казались довольными, и взаимоотношения были отмечены той особой сердечностью, которая возникает, когда каждый прилагает все силы для решения общей задачи и готов пожертвовать жизнью во имя долга. То был, если можно так выразиться, «медовый месяц» войны.

Повсюду меня встречали с радушием, хотя меня никто не знал. Одеяние медсестры делало меня ближе к тем, кто носил военную форму; мы все жили в равных условиях и имели общие интересы.

Однажды в самом начале нашего пребывания в Инстербурге Елена, мадам Сергеева и я вышли в город за покупками. Несколько магазинчиков располагались на городской площади неподалеку от нашего госпиталя. Площадь была средоточием жизни Инстербурга. В тот день она, как обычно, была заполнена народом. Повсюду стояли повозки, прохаживались офицеры, проезжали конные связные. Когда мы проходили по площади, к нам подъехал офицер пехоты. Его конь был взмылен бешеной ездой. Он показал руку в грязной размотавшейся повязке и спросил:

— Сестрички, не найдется ли у вас бинта наложить мне свежую повязку?

У себя в сумке я нашла чистый бинт, который утром смотала в перевязочной.

— У меня есть, — сказала я. — Слезайте, пусть кто нибудь из солдат подержит коня, а мы пройдем в тень.

Он спешился, передал повод стоящему рядовому и последовал за мной. Выбрав место в стороне от толпы, я, повернувшись спиной к площади, принялась разматывать грязную повязку и тут услышала позади себя незнакомый голос:

— Ваше императорское высочество, можно я сделаю снимок?

Я в растерянности обернулась и увидела одного из штабных офицеров. В руках он держал большую фотокамеру.

— Нет, ради Бога, не надо, — сказала я, ужасно смутившись.

Рука, которую я бинтовала, слегка дернулась. Испытующий взгляд остановился на мгновение на моем лице, потом опустился, но ни слова не было сказано. В замешательстве я поспешно делала свою работу, молча накладывая свежую повязку. Когда я закончила, офицер поднял глаза, в них стояли слезы.

— Позвольте спросить, кто вы, — произнес он.

Не было больше основания скрывать мое имя, и я назвалась.

— Так вы двоюродная сестра императора? — Да.

Он молча вглядывался в мое лицо, потом вдруг опустился на колени прямо на тротуар, у всех на виду, поднес край моего хлопкового платья к губам и поцеловал его.

Я была совершенно ошеломлена. Не глядя на него, не произнеся ни слова на прощание, я бросилась через улицу в магазин. Здесь я нашла своих спутниц, которые были очень удивлены моим взволнованным видом. На обратном пути в госпиталь я была в таком замешательстве, что не осмеливалась поднять глаз из опасения, что могу увидеть кого нибудь из свидетелей недавней сцены.

В другой раз, когда я шла по улице, мимо проехала крестьянская повозка с несколькими офицерами. По их погонам я увидела, что они принадлежат к размещенному в Москве Киевскому гренадерскому полку, где в свое время дядя Сергей был почетным полковником. Они сразу узнали меня, остановились и бросились ко мне с выражениями восторга.

— Так, значит, правда, что вы на фронте, ваше императорское высочество? Как это удивительно. Теперь мы станем сражаться с большим воодушевлением, зная, что вы прибыли заботиться о нас.

Я почувствовала, что они говорят искренно; тот факт, что опасности, тяготы и переменчивые военные успехи делит с ними член императорской семьи, имел для них особое значение. Мы вдруг стали равными перед лицом испытаний, которые выпали нашей родине.

Однажды я с еще одной медицинской сестрой отправилась на повозке за яблоками. Нам и в голову не приходило, что двум женщинам одним опасно выезжать из города на оккупированную территорию, населенную большей частью враждебно настроенным гражданским населением. Стояло начало осени, солнце светило над убранными полями, листва на росших вдоль пустынной дороги деревьях была еще зеленой. Мы направились к маленькой опрятной ферме, за оградой которой были видны усыпанные плодами яблони. Повозка въехала в ворота.

Моя спутница осталась при лошади, а я отправилась на поиски хозяев. Я нашла их в саду разговаривающими с тремя русскими солдатами, которые, видимо, явились с той же целью, что и мы. Один из солдат предложил присмотреть за нашей лошадью, в то время как два других вместе с медсестрой и мной начали обтрясать деревья и заполнять мешки спелыми яблоками.

Один из солдат, красивый, хорошо сложенный молодой сержант, то и дело посматривал на меня, словно -хотел что то сказать, но не решался. Наконец, набравшись смелости и искоса глядя на меня, он воскликнул:

— А я вас знаю! Вы великая княгиня Мария Павловна из Москвы. Я сразу узнал вас, только не мог поверить, потому что вы одеты как медицинская сестра.

Мы оживленно разговорились, как случается при встрече людей, прибывших из одного города. Я узнала, что он служил в одном из полков московского гарнизона.

— Опрометчиво было с вашей стороны отправляться одним за город, — сказал он. — Враг совсем недалеко отсюда, а потому такие поездки не безопасны, да и местным жителям доверять нельзя. Хотите вы того или нет, но я провожу вас назад в город.

И, несмотря на мои возражения, он сопровождал нас верхом до Инстербурга, радостно улыбаясь всю дорогу.

За несколько месяцев до этого тот же сержант стоял передо мной навытяжку, отдавая честь. Теперь же его поведение по отношению ко мне выражало благожелательность и покровительство, чувствовался даже оттенок фамильярности, но без малейшей дерзости, и я была несколько удивлена.

И всё же я была довольна, что одежда медицинской сестры разрушила барьеры и устранила различие в положении. Хорошо это было или дурно, не мне о том судить, но моя белая косынка внушала доверие простым людям, делала меня ближе к ним, более им понятной.

3

Елена, которая была старше и опытней меня, естественно, возглавила нашу часть. Я была обычной медицинской сестрой, хорошо зная, что мне еще многому надо учиться. Я быстро привыкла к своим обязанностям, не уклонялась от работы, пусть даже неприятной, и довольно легко приспособилась к новой обстановке. Мне казалось уже вполне естественным убирать утром свою постель, чистить свои башмаки, одежду, наводить порядок в комнате.

Наступление русской армии остановилось, и немцы активизировались. Вражеские аэропланы начали летать над Инстербургом сначала изредка, потом все более часто. Зенитных орудий у нас было мало, и самолеты летали низко, пугая и солдат и лошадей, которые не были к ним приучены. При первой воздушной атаке в городе воцарился такой беспорядок, что даже офицеры, выхватив револьверы, пытались стрелять по самолетам. Было много несчастных случаев, эти раненые стали нашими первыми пациентами.

Я ясно помню самый первый случай. Наш госпиталь был пустым. В тот день я дежурила и читала книгу. Прибежал санитар:

— Сестра, быстрее в приемный покой! Там два пациента на носилках. Солдаты сказали, что один тяжело ранен.

В приемной стояли рядом двое носилок. Четыре солдата, которые доставили их, переступали с ноги на ногу, комкая в руках фуражки.

— Что случилось? — спросила я их, склоняясь над носилками. Один из мужчин был без сознания. Его лицо было ужасного желтоватого цвета. Другой был в сознании, он стонал.

— Мы служим в обозе снабжения. Аэроплан стал летать над нами, и лошади понесли. Этот вот упал с подводы и попал под колеса, — ответил один из солдат.

Я пощупала пульс у человека без сознания. Он был очень слабым. Я перепугалась.

— Бегите за доктором, — сказала я санитару, — и велите принести мне камфоры и шприц из перевязочной.

Раненый начал давиться, у него на губах появилась кровь. Я не знала, что делать. Расстегнув ему ворот, я подсунула руку ему под спину и немного приподняла. Он перестал давиться, его голова тяжело опустилась на мою руку, глаза слегка приоткрылись. Когда прибыл доктор, он уже был мертв. Я высвободила руку и с трудом встала на ноги, колени у меня дрожали.

— Пойдите, выпейте что нибудь, — сказал доктор, ободряюще улыбаясь мне. Едва передвигая ноги, я побрела прочь. Меня всю трясло. В первый раз я лицом к лицу встретилась со смертью.

Мой следующий пациент был совсем другим. Палаты для солдат были заполнены до предела, а офицерские оставались пустыми. Наш первый офицер был совсем юный подпоручик, у него было воспаление надкостницы от контузии.

Я увидела его, когда на следующее утро после его прибытия вошла в комнату, где он лежал. Ему было запрещено вставать, и я занималась его утренним туалетом. Я по–прежнему чувствовала себя скованной в присутствии пациентов и, чтобы скрыть это, поздоровалась с ним преувеличенно весело и бодро. Он угрюмо буркнул в ответ. Я принесла таз, поставила его на постель, налила воды и, держа в руках мыло и полотенце, предполагала, что он умоется сам. Он молча наблюдал за моими приготовлениями, как мне показалось, с крайней неприязнью.

— Я не стану сам умываться, — заявил он раздраженно. — Это ваша обязанность, вот и выполняйте.

Несколько удивившись, я приступила к процедуре, не говоря ни слова. Молчание вскоре наскучило ему, и он попытался завязать разговор. Не зная точно, как действовать, я решила отвечать очень кратко. Не тут то было, он попытался помешать моей работе неловкими движениями, наблюдая в то же время за выражением моего лица. Когда он увидел, что это не может вывести меня из терпения, он принялся задавать вопросы:

— Сестра, а что вы дальше собираетесь делать?

— Принесу вам чай или кофе по вашему желанию, а потом пойду в перевязочную.

— А не хотите побыть со мной? Так скучно одному.

— Нет, я не могу остаться с вами, — сказала я.

— Но почему? Я ведь ваш пациент.

— Потому, что я очень занята, а еще потому, что вы не умеете себя вести, — ответила я, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. — Так что вы желаете, чай или кофе?

Я направилась к выходу. Внезапно он бросил в меня полотенце и мыло, которое я забыла на постели. Его юношеское лицо с едва пробивающейся бородкой было искажено забавным ребяческим гневом.

— Если вам что нибудь понадобится, позовите сиделку, которая сидит за дверью в холле, — сказала я холодно, поднимая мыло и полотенце и покидая комнату с видом, как мне казалось, полным достоинства.

В течение этого дня он посылал сиделку вызвать меня под множеством предлогов, но я не приходила. Вечером доставили партию раненых офицеров–гвардейцев. Некоторые из них знали меня. После перевязки ран и переодевания в больничную одежду, я разместила их в палате и отправилась ужинать.

Мы еще сидели за столом, когда пришла сиделка с верхнего этажа с сообщением, что у моего подпоручика истерика. Я сразу догадалась, что произошло. Должно быть, офицеры сказали ему, кто я такая.

Я направилась в палату и подошла к нему. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, и рыдал. Я положила руку ему на голову и сказала весело:

— Ну ладно, хватит уже, все хорошо, я не сержусь на вас. Офицеры смеялись. Но он продолжал рыдать, лежа в том же положении, и мой призыв не помог. После этого, когда я входила в палату, он всегда лежал, повернувшись лицом к стене. Только в день отъезда он набрался храбрости попросить прощения и сделал это очень тихим голосом, опустив голову и нервно теребя пальцами край шинели.

Наша работа была тяжелой и требовала полной отдачи сил. В четырех больничных стенах существовал свой, особый мир, куда часто наведывалась смерть, где всегда мучались и страдали. Отношение к нам солдат было чрезвычайно трогательным. Мы словно олицетворяли для них все дорогое и близкое их сердцам. Так или иначе мы в своих белых косынках как бы являли собой то высшее женское существо, которое воплощало добродетели матери и жены и вместе с тем образец христианского служения, что всегда особо почиталось среди русского народа. Здесь, в этом мире больничных коек, белых халатов и долгих монотонных часов — врачи и сестры воспринимались как люди, приближенные к Богу. Врач по каким то непонятным и таинственным причинам часто причинял боль, но солдаты смиренно воспринимали это, ведь они не роптали на Бога, когда тот посылал им испытания. Сестры казались более человечными и более близкими, потому что пытались облегчить их страдания, утешить их, проявить к ним доброту.

Я ощутила это в полной мере в первые месяцы войны, когда все мы были воодушевлены единым порывом, — движимы сходными чувствами в служении общепонятной идее.

Солдаты переносили страдания крайне терпеливо и смиренно, к персоналу госпиталя они относились неизменно тактично и внимательно. Они ценили, что мы для них делали, и умели это показать. Что же до офицеров, тут дело обстояло гораздо сложнее. Той простоты в отношениях, которая существовала между сестрами и солдатами, здесь не было, особенно в отношении меня, когда они знали, кто я такая. Ни к кому из нас офицеры не выказывали той безграничной, почти мистической доверительности, какую мы встречали у солдат. Вполне естественно, что офицеры были более требовательными, им очень трудно было угодить, но они стойко переносили боль, которая порой была нестерпимой.

Солдаты, поступавшие в наш госпиталь в Инстербурге, все были кавалеристы, крепкие, красивые молодые парни. Я все время проводила в палатах, работая с энтузиазмом и забывая об усталости. Я чувствовала себя счастливой, что занята нужным, полезным делом, и порой была полна раскаяния, что испытываю такую радость среди боли и страданий. К тому же раненые, с проницательностью, присущей простому народу, казалось, интуитивно чувствовали мой душевный подъем, им нравилось мое бодрое настроение.

— А вам известно, что пациенты называют вас «веселой сестрой»? — спрашивали меня другие сестры, с которыми с самого начала у меня установились самые дружеские отношения. Когда я совершала обход палат, то знала, что больные ждут моего смеха, обдумывают ответы на мои шутки; у меня всегда было некое мистическое чувство, что, глядя в мои глаза, они с радостью ощутят мое с ними духовное единение. То были замечательные дни.

Особенно памятен мне тот день, когда в госпитале неожиданно появился генерал Ренненкампф в сопровождении Дмитрия и штабных офицеров. Это случилось во время ужина. Бакенбарды у командующего были расчесаны, талия туго перетянута поясом. Весь персонал в спешке поднялся из за стола по причине внезапного визита.

Генерал явно нервничал. Взяв маленькую коробочку из рук одного из офицеров, он повернулся к Дмитрию и с кратким поздравлением наградил моего брата Георгиевским крестом, приколов его ему на грудь больничной булавкой. Этот орден брат получил за Каушинское сражение. Генерал счел, что мне будет приятно присутствовать при награждении, и он был прав. Я была счастлива и несказанно горда.

Только тогда я узнала, что мой брат помимо участия в кавалерийской атаке, когда была захвачена целая батарея, спас жизнь раненому младшему офицеру. Он соскочил с коня, вынес раненого с поля боя, а потом снова присоединился к своему эскадрону.

Нашему пребыванию в Инстербурге суждено было вскоре закончиться. Немцы постепенно стали вытеснять нас со столь быстро захваченных позиций. Через город снова начали проходить войска и обозы снабжения, но на этот раз в обратном направлении. Внезапно поступил приказ погрузить всех наших тяжелораненых на санитарные обозы и готовиться к отступлению. Теперь над городом каждый день летали аэропланы, по отдельности и в строю, сбрасывали бомбы, пытаясь главным образом разрушить железнодорожную станцию. Гул и грохот артиллерийской стрельбы становился все ближе.

В тот день, когда мы получили приказ о немедленной эвакуации, Елены в госпитале не было. Она с мужем уехала в тыл армии по делам. Весь этот день мы перевозили раненых на станцию. Их приходилось везти очень медленно на неудобных безрессорных повозках, сестры шли рядом с ними по твердым булыжникам. Я проделала несколько таких поездок. Станция была почти полностью разрушена, носилки ставили прямо на мостовую. Аэропланы продолжали летать над городом, со всех сторон слышались взрывы бомб. Я вздрагивала, каждую минуту ожидая появления аэроплана над станцией и опасаясь за наших раненых в случае бомбежки. Между прочим, именно за работу в тот день я была награждена медалью Святого Георгия.

К вечеру, закончив погрузку раненых в санитарные поезда, мы начали упаковывать оборудование госпиталя. Персонал должен был отправиться ночью, а я, по приказу генерала Ренненкампфа, выехать утром с его штабом. Он и слышать не хотел, чтобы я следовала вместе с частью в обозе. К вечеру я чувствовала себя совершенно измочаленной. Ближе к полуночи я, не раздеваясь, легла. Казалось, что я едва прикрыла глаза, когда почувствовала, как меня трясут за плечо. В полусонном состоянии я сначала услышала гудящий звук, доносившийся, по–видимому, издалека.

«Просыпайтесь! Идите во двор. Это цеппелин летает над нами. Просыпайтесь же скорее, please!» То был голос мадам Сергеевой, моей придворной дамы.

Еще находясь во власти сна, я с трудом соображала, но заставила себя подняться.

«Цеппелин. Он летает над городом. Бросает бомбы», — твердила мадам Сергеева. Словно в подтверждение ее слов тут же раздался громкий взрыв. Моментально придя в себя, я выбежала во двор.

Ночь была ясная и звездная, но воздух наполняло странное гудение. Внезапно в небе над головой я увидела громадный объект, испускавший серебряные лучи, которые, казалось, нащупывают наш двор. Раздался оглушительный взрыв, затем другой. В тот момент я поняла, что такое смертельный страх. Я испытала жалость к себе, жалость ко всему. Я вспомнила солнце… кровь пульсировала в моих висках… Бомбы упали не во двор, но очень близко к нему.

Через несколько мгновений все закончилось. Серебристый объект исчез с неясным гулом, который становился все слабее. Облегчение, которое я испытала, невозможно описать, оно было столь же сильным, как и пережитый страх. Мне хотелось смеяться, кричать, радость пронизывала все фибры моего существа. Гудение медленно угасало в темноте неба. Издали донесся звук последнего взрыва, потом все затихло.

Тишина казалась теперь особенно глубокой, ночь — невероятно прекрасной. Осмотревшись, я впервые заметила, что почти весь персонал нашей части собрался во дворе. В молчании мы переглядывались. Успокоенные тем, что опасность миновала, мы вернулись в дом. Взволнованный офицер из штаба прибежал узнать, все ли у нас в порядке. Штаб располагался почти по соседству с госпиталем, бомба, как сказал офицер, взорвалась между нашими двумя домами.

Мы снова принялись упаковывать вещи. Когда все было почти готово, лошади запряжены, обнаружилась пропажа санитаров, которым надлежало сопровождать запасную повозку. Мы искали по всему дому, и, наконец, я с одной сестрой добрались до подвала. Тут мы и обнаружили санитаров, лежащих друг подле друга на каменном полу и спящих мертвым сном в окружении огромного количества пустых пивных бутылок. При виде этого зрелища мы рассмеялись, но не было времени ждать, и мы попытались разбудить их. Наши усилия оказались безуспешными, пришлось позвать суперинденданта. Вместе с ним мы оттащили санитаров к водопроводному крану, который, к счастью, был тут же, и сунули их по очереди головой под холодную струю воды. Это подействовало. Персонал госпиталя отправился в путь перед рассветом, а я и мадам Сергеева остались одни в пустом доме.

Рано утром за нами заехал один из офицеров Ренненкампфа, и мы присоединились к автомобильному обозу, выстроившемуся перед штабом. Ренненкампф, одетый в серую генеральскую шинель и меховую папаху, появился на ступенях. Он подошел поздороваться, сел в свой автомобиль, и процессия тронулась, мы ехали следом за командующим. Покидаемый город, казалось, замер то ли в испуге, то ли не желая показать свою бурную радость. Где то довольно близко грохотала артиллерия и стрекотали пулеметы. Стояло ясное и холодное утро. Местом нашего назначения был Гумбиннен.

Выехав за город, машины остановились. Ренненкампф вышел и направился к нам.

«Ваше императорское высочество, — сказал он, — здесь располагается артиллерийский парк и линия сторожевого охранения, куда цеппелин сбросил бомбу прошедшей ночью. Вам интересно взглянуть?»

Не желая отказываться, я вышла из машины. Мы перебрались через ров и пошли вдоль поля. Представшее моим глазам зрелище было ужасно, такое невозможно вообразить, я и по сей день помню его до мельчайших деталей, но не могу описать.

Мы ехали очень медленно. Хозяйственные обозы двигались по дороге в несколько рядов. Мне не говорили, какова на самом деле ситуация, насколько близок преследующий неприятель, но я все же ощущала ту тревогу, которая словно парила в воздухе. Это чувствовалось и по волнению Ренненкампфа, когда мы нагоняли хозяйственные обозы, следовавшие в беспорядке или рысью. Наши автомобили тогда останавливались, штабные офицеры по указанию генерала занимались тем, чтобы выстроить их в линию. Все это, как я узнала позже, свидетельствовало о начале беспорядочного бегства и паники.

Мы прибыли в Гумбиннен вечером. Город был темным, тихим и мрачным. Мне и мадам Сергеевой предоставили довольно приличную комнату, выходившую на улицу, у двери был выставлен часовой от штаба, чтобы охранять нас. Ближе к ночи нас разыскал врач из нашего госпиталя, сообщив, что все прибыло в целости и найдено подходящее помещение.

Страшно усталые, мы разделись, радостно предвкушая долгий сон в настоящих постелях, но тут раздался настойчивый стук в нашу дверь. Это был один из офицеров Ренненкампфа, с которым мы ехали днем.

«Генерал просит вас быть готовыми незамедлительно покинуть Гумбиннен, — сказал он. — Вы должны ехать в Эйдткунен, и мне поручено сопровождать вас».

Это не подлежало обсуждению, мы быстро собрались. Был найден автомобиль, и мы торопливо покинули темный город. Немцы продолжали наступление, обходя фланги. В штабе не знали, перерезана ли дорога к Эйдткунену или нет. На этот раз офицер не пытался скрывать серьезность ситуации. Нам угрожало множество опасностей, наименьшей из которых было оказаться взятыми в плен.

Невозможно было ехать быстро, а освещать дорогу фарами — слишком опасно, и мы двигались почти вслепую в полной темноте. Все молчали. Вероятно, оттого, что я была так измотана, я не чувствовала ни малейшего страха.

Мы беспрепятственно добрались до Эйдткунена, но не знали, куда следовать дальше. На вокзале, с которого почти снесло крышу, оставаться было невозможно. В зале ожидания среди разбитой и покореженной обстановки расположились солдаты, такие усталые, что спали где попало, не сняв касок и амуницию. Некоторые из них маялись дизентерией. Это было унылое зрелище, и помочь было нечем.

Офицер пошел искать начальника вокзала, которого убедил в необходимости предоставить пассажирский вагон и паровоз, чтобы немедленно доставить меня до ближайшей станции. Как ему это удалось, не могу себе представить. Позже мы провели два дня в поле, питаясь из походных кухонь проходивших эскадронов. От встреченных знакомых офицеров мы узнали, что персоналу нашего госпиталя удалось бежать, бросив все оборудование, а вот французская медицинская часть под командованием доктора Крессона попала в плен.

Так завершилась моя первая попытка участия в войне. Мне было очень грустно расстаться с персоналом госпиталя, к которому я так привыкла, жаль того, что мое пребывание на фронте закончилось столь быстро. Не хочу показаться бесчувственной, но сегодня, вспоминая те дни, я могу с полным основанием сказать, что то было самое счастливое время моей жизни, когда я с радостью делала нужную, полезную работу в условиях, сопряженных с опасностью.

Власть

Я вернулась в Санкт–Петербург в середине сентября и решила сразу же приступить к работе в больнице Красного Креста, где я проходила обучение. Моему бывшему отделению требовалось новое оборудование, поэтому некото–рое время оно вынуждено было провести в бездействии, а я не хотела ждать. Кроме того, я поняла: как бы мне ни нравилась моя работа на фронте, мне там не место. Мое присутствие на передовой доставляло много беспокойства командованию и в решающие моменты отвлекало его от более важных дел. Мне очень не хотелось оставлять Дмитрия, но я понимала, что так будет лучше.

Мое отделение Красного Креста устроило большой госпиталь в тылу, и меня назначили старшей медсестрой.

Три недели я провела в петербургском штабе Красного Креста, работая по утрам в перевязочной, а днем — в бесплатном медицинском пункте для городского населения. Иногда я ухаживала за тяжелобольными пациентами или за офицерами после операции. В свободное время посещала лекции. Чем труднее была работа, тем больше она мне нравилась.

В середине октября наш госпиталь был готов к отъезду. Он представлял собой весьма крупную организацию — двадцать пять сестер, пять врачей, управляющий и восемь–десят санитаров. Госпиталь мог принять двести пятьдесят раненых, позднее это число увеличилось до шестисот. Мне в помощь дали старую опытную медсестру, прошедшую еще турецкую войну.

Раненые офицеры в Санкт–Петербурге привыкли ко мне, и им было жаль со мной расставаться. Накануне отъезда они устроили ужин в мою честь и подарили букет белых цветов, перевязанный широкой белой лентой. На ленте золотыми буквами было написано: «Нашей любимой сестре от ее раненых офицеров». Они так меня называли, потому что в начале никто не знал, кто я, и мне долгое время удавалось сохранять инкогнито — инкогнито, которое я ревностно оберегала и которое раскрылось лишь в самом конце, да и то по глупой оплошности. К этому времени мои пациенты настолько привыкли называть меня «сестрой», что им и в голову не пришло величать меня другим, более сложным именем.

Мой новый госпиталь направили в Псков. Он двинулся туда походным порядком — персонал и оборудование, — а я выехала на два дня позже. Нас разместили в церковноприходской школе, отдав лишь один этаж. В остальной части здания продолжали заниматься ученики, и мы старались не мешать друг другу. Мне выделили небольшую, но уютную комнатку в квартире директрисы. Мне предстояло провести в этой комнате два с половиной года.

Когда я приехала в Псков, работа уже кипела вовсю. Мне хотелось показать персоналу, которого я почти не знала, что не боюсь работы, и, вооружившись тряпкой, подоткнув юбки, я мыла и скребла полы и мебель вместе со всеми. Через несколько дней все было готово, и мы остались довольны результатами работы — наш госпиталь выглядел как настоящая больница мирного времени.

Мы находились вдали от линии фронта в небольшом провинциальном городке, которого война почти не коснулась. Жизнь здесь текла своим чередом, и мы вместе с городом жили мирно и спокойно.

Я поняла, что среди этой серости и скуки мне будет гораздо сложнее приспособиться к жизни и открыть в себе новые способности, нежели на фронте.

Во–первых, теперь меня окружали люди, с которыми в обычных обстоятельствах я никогда бы не встретилась. Сначала они, по понятным причинам, избегали меня, и я не знала, как сблизиться с ними; я смутно чувствовала, что одно неверное слово все испортит. Однако понимала, что должна наладить с ними отношения.

Я была старшей медсестрой. То есть в моем подчинении находились двадцать пять женщин, и я должна была следить, чтобы они хорошо выполняли свою работу, защищать их интересы и заботиться о них. А мне никогда раньше не доводилось отдавать приказы.

Напротив, с детства меня приучали к покорности и послушанию. Для меня было естественно исполнять чужие приказы, но сама я приказывать не могла и не умела. Во мне воспитывали скромность и смирение, и я всегда считала, что другие знают лучше меня. Я росла среди строгих запретов и ограничений, во мне подавляли любую инициативу, поэтому теперь, когда мне дали относительную власть над людьми, я не знала, как ею распорядиться.

Поначалу я попыталась установить трудовые взаимоотношения с персоналом и выполнять собственные обязанности, не проявляя своей власти. Мои распоряжения передавала пожилая помощница, сестра Зандина, которая все правила знала наизусть. Она обладала врожденным чувством такта и многолетней практикой и за все время нашей совместной работы ни разу не поставила меня в неловкое положение. Такой тип людей был редкостью даже в те времена. Простая крестьянская девушка, совсем юная и без образования, она отправилась на турецкую войну, движимая теми же чувствами, которые побуждают русских женщин стричься в монахини. Тогда не было специальных курсов медсестер, и она все узнавала на практике. Она так и не научилась писать, читала с большим трудом и только церковные книги. Когда мы с ней познакомились, ей было около шестидесяти, и к тому времени она уже вышла на пенсию, но как только объявили войну, сразу же предложила свои услуги. Она не знала усталости. С утра до вечера бегала по госпиталю, постоянно занималась какими то важными делами, постоянно что то организовывала или раздавала распоряжения.

Но самым любимым ее занятием было одевать покойников. К этому она относилась с необычайным воодушевлением, словно выполняла какой то особый ритуал, понятный только ей одной. Она утверждала, что умерший живет своей особой жизнью, в которой он беспомощен и одинок, и она старалась утешить его в этом одиночестве. Она сама обмывала каждого покойника, одевала и укладывала в гроб, читала над ним псалмы и безутешно плакала. Проделав все необходимые манипуляции, она испытывала не только жалость, но и своего рода гордость. Отступала на несколько шагов назад и с восхищением осматривала результаты своего труда. Иногда во время работы она шевелила губами, и по выражению ее лица можно было понять, что она бранит или нежно упрекает покойного. Она казалась мне интересной личностью. Несколько раз я спрашивала ее, как она может оплакивать каждого умершего.

— Но я ничего не могу с собой поделать! Только представьте, сколько испытаний предстоит пройти этой несчастной душе на том свете, а рядом — никого! Я помогаю ему своими слезами, — с укоризной отвечала она, бросая нежный взгляд на гроб. Потом внезапно изменившимся тоном она добивалась моего одобрения: — Красавец, правда, ваше императорское высочество?

Она относилась ко мне с почтением и опекала меня. По утрам во время завтрака она приходила ко мне с отчетом. Она никогда не садилась в моем присутствии, хотя я каждый раз предлагала ей стул.

— Пожалуйста, разрешите мне постоять, — отвечала она. — Мне так удобнее.

Она и сейчас стоит перед моими глазами. Невысокая, коренастая, с простым, но умным лицом, испещренным морщинами. Головной убор сдвинут на затылок, открывая редкие седые волосы. Руки она всегда прятала под фартуком, отчего казалась толще, чем на самом деле.

Она сообщала мне какие нибудь страшные новости из жизни госпиталя и на мои встревоженные вопросы рассудительно отвечала:

— Не беспокойтесь, ваше сиятельство; не думайте о таких пустяках. Я все разузнаю и доложу вам. А вы уж решите, как поступать.

— Но послушайте, Феодосия Ивановна, — отвечала я, чувствуя собственную беспомощность. — Так нельзя. Я должна разобраться сама.

Тогда старая женщина вытаскивала руки из под фартука и, подперев щеку, смотрела на меня с неподдельным сочувствием.

— Все это пустяки, — говорила она. — У вас есть более важные дела.

Вскоре я перестала с ней спорить и передала бразды правления женским царством, которое было родным для нее и совершенно непостижимым для меня, в ее руки. Однако потом, когда я набралась опыта, стала принимать самостоятельные решения. Она всегда внимательно их выслушивала и с готовностью выполняла. Только два раза — и это произошло значительно позже — мне пришлось вмешаться и лично разобраться в конфликте. Старая женщина была права. Я еще не научилась отличать несущественные мелочи от серьезных ситуаций.

Все наши врачи, за единственным исключением, приехали из одного московского госпиталя. Все они прошли отличную подготовку, хорошо знали свое дело и работали одной командой. Управляющий же, наоборот, был молодым и неопытным и не имел ни малейшего представления о том, как управлять большим госпиталем.

Главный врач имел неограниченную власть и, хотя в своей области был весьма знающим специалистом, не умел поддерживать дисциплину; его подчиненные, в особенности санитары, вскоре совсем распустились.

Старшая медсестра не должна была работать в палатах, но мне не хватало работы, и чтобы занять себя, я стала помогать в операционной и перевязочной и вначале очень этим увлеклась. Через некоторое время врачи уже доверяли мне сделать сложные перевязки, и ни одна операция не проходила без моего участия. Если ночью возникала непредвиденная ситуация, меня поднимали с теплой постели, и я в накинутом поверх ночной сорочки халате бежала в операционную, дрожа от холода. Потом, когда пациентов стало так много, что пятеро врачей не могли справиться с работой, я по необходимости выполняла несложные операции, к примеру, извлекала пулю или ампутировала палец. Поначалу ответственность меня пугала, но вскоре я привыкла. Иногда мне приходилось делать анестезию, и если у нас было много операций, меня одурманивали пары хлороформа, и я выходила из операционной на нетвердых ногах.

Для нас наступили тяжелые дни. Когда в 1915 году линия фронта передвинулась ближе и нам пришлось увеличить число мест, в госпиталь стали поступать крупные партии раненых. Тогда мы работали днем и ночью без перерыва. Раненые прибывали с фронта в ужасном состоянии — только после двух или трех ванн удавалось смыть с них грязь, накопленную за долгие месяцы пребывания в окопах. Приходилось сбривать им волосы, сжигать одежду. Линия фронта проходила всего в двухстах пятидесяти километрах от Пскова, но раненые, как правило, добирались до нас несколько суток в товарных вагонах без всякой медицинской помощи. Повязки на них затвердевали, словно каменные, пропитывались запекшейся кровью и гноем. Снимать такие повязки было одинаково мучительно как для пациента, так и для медсестры. Следует отметить, что между фронтом к тылом курсировали хорошо оснащенные медицинские поезда, но их всегда не хватало. Мы редко их видели, потому что большинство из них направлялись прямиком в Санкт–Петербург или в Царское Село и останавливались в Пскове только в том случае, если раненым требовалась срочная операция. Приходившие к нам грузовики, заполненные грязью, страданиями и болью, редко показывались в столице, обычно их отправляли в провинциальные города.

В начале войны военное министерство подготовило в Пскове свыше двадцати тысяч коек для раненых, и весь город стал похож на один огромный госпиталь. Все школьные здания полностью или частично отдали под госпитали. Это обстоятельство послужило причиной бесконечных недоразумений и конфликтов со школьным руководством. Кроме того, между военным министерством и Красным Крестом существовала давняя вражда.

Красный Крест был независимой организацией. В его распоряжении находились крупные суммы денег, и он имел возможность оборудовать свои клиники современной техникой, вызывая зависть госпиталей, находившихся в ведении военного министерства. Эти учреждения существовали на мизерные ассигнования, у них было устаревшее оборудование и часто неопытный персонал, которого к тому же не хватало.

Узнав о вопиющих нарушениях в этих военных госпиталях, я вскоре после прибытия в Псков решила заняться расследованием. Поскольку у меня не было официальных полномочий, я могла провести лишь поверхностную инспекцию. Стала наведываться в военные госпитали без предупреждения, стараясь появиться в неожиданное время. По испуганным лицам начальства я могла догадаться, что у многих из них совесть нечиста. Особенно мне запомнилось, как я неожиданно посетила бараки, в которых содержались несколько сотен больных и раненых военнопленных. Мы никак не могли найти дежурного врача. Наконец он прибежал с сонным отекшим лицом. Белье в палатах, а также сами пациенты были грязными; они явно голодали, потому что у всех был истощенный вид. В перевязочной не было и намека на чистоту. Все находилось в таком ужасном состоянии, что я даже забыла о своей робости; я послала за главным врачом и отчитала его со всей строгостью. Я впервые в жизни ругала человека. Главный врач, гинеколог по специальности, так испугался, что начал заикаться.

Проведя несколько таких проверок, я пришла к выводу, что военным госпиталям требуется помощь — пусть даже она будет заключаться лишь в поставке белья и перевязочного материала. Я написала письмо императрице и попросила ее помочь. Ей это было не сложно: она организовала мастерскую в Зимнем дворце и устроила склад белья и медикаментов. Однако ее ответ меня разочаровал. Она намекала, что я вмешиваюсь не в свое дело, что мне следует уделять больше внимания собственным обязанностям. В конце письма она сообщала, что намеревается приехать в Псков — вот тогда она и проверит, насколько точны мои сведения. Таким образом моя первая попытка проявить инициативу оказалась не совсем удачной.

Императрица действительно приехала в Псков, однако ее визит никак не повлиял на ситуацию, сложившуюся в военных госпиталях. Однажды поздно вечером, кажется в ноябре, губернатор Пскова привез мне телеграмму. Он сказал, что следующим утром прибывает императрица Александра Федоровна, но она просила не сообщать мне об этом; она хотела сделать мне сюрприз. Тем не менее мы обсудили детали приема и составили расписание на следующий день, прекрасно понимая, что такой визит не может проходить стихийно, без предварительного плана. Прежде всего из за слабого сердца она не могла сама подниматься по лестнице — ее всегда несли на руках; поэтому необходимо было заранее подготовить людей и стулья.

Я встречала ее на вокзале. При виде меня императрица очень удивилась и расстроилась, что ее сюрприз не удался. По–видимому, она не понимала, что такое событие, как приезд императрицы России в город Псков, не может пройти незамеченным. Прямо с вокзала мы поехали в госпиталь, где нас встречал персонал и ученики церковно–приходской школы во главе со своей директрисой. Императрицу сопровождали две ее дочери и Вырубова. На всех была форма медсестер. Раненые, которым заранее сообщили о приезде императрицы, пришли в замешательство при виде четырех одинаково одетых медсестер. На их лицах было написано изумление и даже разочарование; им трудно было представить, что одна из этих женщин — их царица.

Императрица, которая очень хорошо говорила по–русски, совершила обход по палатам и подолгу беседовала с каждым пациентом. Я шла позади и не столько прислушивалась к словам — она всем говорила одно и то же, — сколько наблюдала за выражением лиц. Несмотря на искреннее сочувствие императрицы к страданиям раненых, что то мешало ей выразить свои подлинные чувства и утешить тех, к кому она обращалась. Хотя она правильно говорила по–русски и почти без акцента, люди ее не понимали: ее слова не находили отклика в их душах. Они с испугом смотрели на нее, когда она подходила и начинала разговор.

Я не раз вместе с императором посещала больницы. Его визиты выглядели иначе. Император вел себя просто и обаятельно. С его появлением возникала особая атмосфера радости. Несмотря на небольшой рост, он всегда казался выше всех присутствующих и переходил от кровати к кровати с необычайным достоинством. После недолгого разговора с ним выражение тревожного ожидания в глазах пациентов сменялось радостным оживлением. Его ясные серые глаза излучали тепло и жизнелюбие, и собеседник испытывал почти мистическую связь с ним. Я часто видела, как пациенты после ухода императора закрывали глаза, словно стараясь подольше сохранить в памяти его благословенный образ.

После моего госпиталя императрица нанесла визиты в несколько военных госпиталей. Я сопровождала ее. Она пригласила меня пообедать вместе с ней в ее поезде и после посещения местного отделения Красного Креста покинула Псков. Меня удивило, что человек с таким слабым здоровьем способен целый день продержаться на ногах; я сама очень устала и, вернувшись в госпиталь, легла отдохнуть.

Перед ее отъездом произошло незначительное, но весьма характерное событие. В Пскове располагался крупный кадетский корпус. Я знала его директора. Кадеты–выпускники, юноши восемнадцати—двадцати лет, вскоре отправлялись на фронт. Директор сказал мне, что кадеты мечтают увидеть императрицу перед тем, как идти на войну; разумеется, я пообещала ему устроить такую встречу.

К моему великому удивлению, императрица наотрез отказалась, никакие мои доводы на нее не действовали. Она заявила, что приехала осмотреть госпитали, а не кадетский корпус. Я позвонила директору и сообщила, что императрица устала и не может приехать, но поскольку мы все равно будем проезжать мимо школы по дороге на вокзал, он может выстроить своих мальчиков перед зданием.

Он последовал моему совету. Еще издалека мы услышали звуки кадетского оркестра, и когда подъехали ближе, то увидели стройные ряды мальчиков. Я предложила остановиться хотя бы на секунду, но она не согласилась даже на это. К счастью, кучер придержал лошадей, и мы медленно проехали мимо кадетов. Лицо императрицы покрылось красными пятнами, она сдержанно наклоняла голову. Однако она не догадалась, что все это подстроила я, поэтому мне удалось избежать порицания.

Такое поведение — характерное для императрицы в то время — стало следствием ее почти фанатичной одержимости семьей, не оставлявшей в ее душе места для любви и сострадания к другим. Задолго до войны она отгородилась от внешнего мира, а после рождения наследника престола всю себя посвятила заботам о нем. Его с самого начала слабое здоровье не улучшалось с годами; временами казалось, что надежды на выздоровление нет. Глядя на тяжелобольного сына, несчастная мать все больше замыкалась в себе, и — думаю, можно так сказать — ее психика вышла из равновесия. Теперь при дворе проходили только официальные церемонии, которых нельзя было избежать; и только эти церемонии связывали императорскую чету с внешним миром. Они жили в таком уединении, что общаться с ними приходилось через людей часто невежественных, а иногда — недостойных.

После объявления войны императрица, как и все мы, решила вложить свою лепту в общее дело. Следуя материнскому инстинкту, она избрала для себя занятие, которое выбрала и я, — только по другим причинам. Она взяла на себя заботу о раненых — во всяком случае, ей так казалось, — не думая о том, что в России есть тысячи женщин, способных превосходно справиться с этой работой, но только она, императрица, может поднять боевой дух и вселить мужество в солдат. Но она привыкла считать себя только матерью и сиделкой и, облачившись в сестринское платье, работала в Царскосельском госпитале, не подозревая, что России с каждым днем требуется все больше поддержки и воодушевления. Она приехала в Псков в качестве медсестры, чтобы посетить госпитали. У нее не было времени для встречи со здоровыми молодыми людьми, готовыми, если потребуется, — отдать свои жизни за родину и царя; ее мужа.

Я не собираюсь злословить или смаковать эти мелкие, но фатальные недостатки несчастной женщины. Однако должна признать, что она с необычайной ревностью относилась к другим женщинам царской семьи, которые проявляли инициативу или независимость. Порой она налагала на нас доходившие до абсурда запреты. Однажды, навещая ее в Александровском дворце, я рассказала, что в редкие выходные с удовольствием катаюсь на лыжах с кадетами из Псковского военного училища. Императрица меня осудила и велела впредь отказаться от таких развлечений. Я работаю старшей медсестрой в госпитале, подчеркнула она, и очень хорошо; вот этим и нужно заниматься.

Такие, пусть мелкие, эпизоды, по–моему, красноречиво свидетельствуют о том, что постепенная утрата чувства меры и внутренняя скованность этой несчастной матери, которая к тому же была императрицей всея Руси, не могли не повлиять на решения ее мужа и в результате имели необратимые последствия для истории.

2

В начале декабря 1915 года я взяла двухнедельный отпуск и навестила отца в Царском Селе и тетю в Москве.

Тетя очень изменилась за последние несколько лет. Хотя она жила в монастыре, ей теперь приходилось общаться с самыми разными людьми. Благодаря этому она стала шире смотреть на жизнь, стала мягче, человечнее. Ей не только пришлось столкнуться с явлениями, о которых она раньше ничего не знала, но и считаться с мнениями, которые резко отличались от ее собственных. Однако она всегда пребывала в легком замешательстве и так и не смогла обрести равновесие. Пытаясь построить свою жизнь по православным канонам и принять религиозный порядок, основанный на древнерусских устоях и традициях, по своему мышлению она оставалась иностранкой, и ее усилия часто казались наивными и несогласованными.

Но вокруг нее образовалась такая дивная аура, что я, несмотря на все свое жизнелюбие, была очарована.

В отличие от своей сестры императрицы моя тетя прекрасно понимала, что не имеет права отгораживаться от внешнего мира и заниматься лишь собственными делами. Она всегда принимала деятельное участие в благотворительности и во время войны расширила круг своей деятельности. Однако в глубине души она лелеяла мысль о полном отдалении от мирской суеты, даже от управления своим любимым монастырем. Она хотела вести жизнь отшельницы и втайне надеялась, что я займу ее место. Она никогда не пыталась открыто повлиять на меня, но внимательно следила за моим духовным развитием. Как и в Швеции в определенный период моей жизни, так и сейчас во время войны — хотя и совсем по другим причинам — эта идея казалась мне довольно привлекательной, и хотя это может показаться странным, но если бы не революция, сейчас я могла бы быть настоятельницей Марфы–Мариинской обители.

За время поездки в Санкт–Петербург и Москву я узнала многое из того, что не доходило до Пскова, где мы читали лишь те газеты, в которых публиковались официальные сведения. Война явно обещала затянуться надолго. Ни о какой легкой победе не могло быть и речи; предстояла жестокая битва. Крупные города захлестнула волна национализма, среди прочих слышались обвинения в прогерманских настроениях в адрес императрицы Александры и моей тети великой княгини Елизаветы. Распространялись нелепые по своей глупости слухи.

Кроме того, я узнала, что в оккупированной Галиции, несмотря на заверения в обратном, вводится русское правление. Польша, вдохновленная манифестом верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, который гарантировал им различные свободы, больше не верила в искренность намерений России.

И здесь, дома, энтузиазм, который охватил нас всех в начале войны, несмотря на определенные потери, потихоньку сходил на нет.

Друзья

Вернувшись в мой псковский госпиталь прямо перед Рождеством, я обнаружила среди новых пациентов архимандрита Михаила. Он был парализован, а теперь серьезно заболел в своем монастыре неподалеку от Пскова, и его приняли в моем госпитале по просьбе тети Эллы. Он и его бывший наставник отец Гавриил были ее старинными друзьями. Оба отошли отдел и жили в своем захудалом монастыре. Отец Гавриил был духовником моей тети.

Отца Михаила еще в молодости назначили деканом семинарии в крупном провинциальном городе. Во время беспорядков 1905 года один из учеников выстрелил ему в спину, повредив позвоночник, и с тех пор вся нижняя часть его тела до пояса была парализована. Он проводил все свое время в постели или, когда чувствовал себя лучше, в инвалидном кресле.

Когда мы с ним познакомились, ему еще не было сорока и он уже девять лет был инвалидом. Стрелявший обокрал этого образованного, умного человека, лишив его блестящей карьеры; но он переносил свое увечье с огромным терпением и с поразительным оптимизмом смотрел на жизнь. Этот уравновешенный, мягкий и жизнерадостный человек находил утешение в духовных интересах, однако никогда не навязывал свою точку зрения другим. Он был одним из немногих моих знакомых, в ком истинное величие духа не действовало угнетающе на окружающих.

У него было рожистое воспаление, и по правилам мы не могли его принять; но тетя употребила все свое влияние. Я изолировала его от остальных пациентов и поместила в просторной палате, примыкавшей к моей комнате.

Несколько дней он находился при смерти, потом медленно пошел на поправку. Я часто заходила к нему ради тети, но когда он начал выздоравливать, мы оба чувствовали себя неловко, и я ограничила свои посещения. С ранней юности, с той поры, когда дядя Сергей пригласил рыжеволосого священника обучать нас основам религии, у меня сохраняется инстинктивная неприязнь к духовенству. В моем представлении они были не люди, а какие то бесформенные создания, которые все время твердят одно и то же, и мысли у них всегда одинаковые. С ними нужно говорить на другом языке и по–другому вести себя, изображая почти нечеловеческую добродетельность. Священнослужитель, внушали мне, должен безоговорочно поддерживать власть, потому что она дана Богом. Это казалось мне фальшивым, а фальшь я презирала.

Но простота отца Михаила меня обезоружила. Вопреки моим ожиданиям он никогда не произносил высокопарных фраз, и вскоре я видела в нем уже не священника, а человека, причем весьма необычного. Он испытывал смущение оттого, что женщина проникла в его монашеский образ мысли, но постепенно неловкость пропала, и он стал проявлять интерес к нашим беседам.

Так началась дружба. Мои короткие посещения становились все продолжительнее. Мы говорили обо всем — от газетных статей до мелочей повседневной жизни. Наше общение заполнило вакуум в моей жизни. Прежде я, проработав целый день среди людей, вечера проводила в одиночестве за чтением книг, но теперь после ужина отправлялась в палату к отцу Михаилу.

К нам часто присоединялся лечащий врач отца Михаила доктор В. И. Тишин. Из всего огромного персонала госпиталя лишь два человека обладали ярко выраженной индивидуальностью и характером — старая медсестра Зандина и доктор Тишин. Он родился в Москве в семье староверов, бедной, но со строгими принципами. Несмотря на свое окружение, ему удалось поступить на медицинский факультет Московского университета. После окончания он продолжил свое образование в Швейцарии.

Тишин, будучи в то время сравнительно молодым, резко выделялся своим могучим интеллектом среди коллег по госпиталю. Он любил свою профессию и работал с энтузиазмом, постоянно пополняя свои знания. Еще до войны он освоил рентгенологию и обустроил в нашем госпитале великолепный рентгеновский кабинет, которым пользовались все псковские больницы.

Я сблизилась с доктором Тишиным благодаря своему стремлению проникнуть в суть вещей, и он всегда давал мне четкие и подробные объяснения. Я работала под его руководством не только в лаборатории, но и в рентгеновском кабинете, что необычайно расширило круг моих интересов и знаний.

На первый взгляд трудно представить более разных людей, чем отец Михаил, доктор Тишин и я. Один — монах, сын провинциального священника, человек высоких нравственных принципов и культуры, прошедший через тяжелые испытания и оторванный от жизни. Другой — умница, выросший в нищете, добившийся успеха в жизни только благодаря своим способностям и силе духа, честный, искренний человек, но неверующий, безразличный к идеям, которые отличаются от его собственных. А тут еще я, воспитанная самым традиционным образом, впитавшая в себя все предрассудки своей среды, которые до сих пор влияют на мое мировоззрение, неопытная и наивная, с незрелыми суждениями, однако стремящаяся найти путь в другие миры. Несмотря на все эти различия, между нами зародилась дружба, которая продолжалась два с половиной года, пока мы были вместе. Эта дружба оставила глубокий след в моей душе и повлияла на мою будущую жизнь. Когда нам пришлось разойтись в разные стороны, по всей вероятности навсегда, мне казалось, что я расстаюсь с очень дорогими и близкими людьми. Они дали мне то, что никто до них не давал — возможность развиваться, — и подготовили, каждый по–своему, к последующему ходу событий. Если бы не они, не знаю, как бы я сейчас жила.

Отец Михаил придавал внутренний смысл и красоту духовным верованиям и учениям, которые прежде были для меня пустым звуком. С детства вера окружающих меня людей казалась мне проявлением либо сентиментальности, либо любви к внешним обрядам, либо дисциплинарными мерами в частной и общественной жизни. Неискренность такой веры раздражала меня. Но в разговорах с отцом Михаилом я поняла, что православие — часть русской души, что оно тесно связано с психологией людей, что оно отличается широтой взглядов и наполнено простой и мудрой поэзией. Под его руководством я начала заново изучать православие и постигла его истинный смысл. Мы вместе читали работы основателей церкви, изучали правила церковных богослужений и Библию. Он оживил во мне веру. Отец Михаил сопровождал наши чтения объяснениями и историями из своей жизни; он описывал мне жизнь в монастырях и рассказывал о трогательных и любопытных традициях русского духовенства.

Тишин, с другой стороны, олицетворял собой мировоззрение, противоположное тому, в котором я воспитывалась. Я лишь подозревала о существовании других взглядов на жизнь, но не знала, в чем они заключались. Тишин не был ни революционером, ни «ниспровергателем устоев», как в России называли радикалов, однако настроен был радикально, хотя не состоял ни в одной партии. В молодости он никогда не участвовал в студенческих восстаниях, столь часто вспыхивавших в те дни. Благодаря воспитанию в семье староверов он сохранил определенное уважение как к религиозным, так и социальным принципам, в которые сам не верил.

Я была для него принципом, в который он не верил, но уважал; он был вежлив и предупредителен по отношению ко мне. Он осторожно старался расширить мое восприятие жизни и постепенно избавлял меня от предубежденности.

Он великолепно аргументировал свою точку зрения, умел логически доказать свою правоту, и временами, не зная, как ему ответить, я злилась. Я была политически и социально неграмотна, поэтому не могла вступать в такие дискуссии; таким образом, в основном говорили отец Михаил и доктор Тишин, а я сидела молча, внимательно слушая, пытаясь выработать определенное мнение. Но вначале я не могла сделать даже этого — настолько далека я была от народа и от тех вопросов, которые волновали всю Россию.

Отец Михаил и доктор Тишин часто спорили, но именно их разногласия мне помогали. Правда, в одном вопросе они были единодушны — в отношении меня. Ни тот, ни другой не могли понять моей болезненной скромности, моего желания держаться в тени и неумения распорядиться своей властью. Отец Михаил, который приветствовал смирение в церковной жизни, считал, что в мирских делах оно ни к чему, а мне — в особенности, ведь мое положение требовало от меня определенной ответственности и власти.

Тишин прекрасно знал, что дисциплина в нашем госпитале никуда не годится благодаря мягкотелости главного врача. Он слышал также о неорганизованности военных госпиталей города. Он считал — и отец Михаил его поддерживал, — что я должна отстаивать свои права и взять организационную сторону управления госпиталем в свои руки. Я не могла им объяснить, что с раннего детства любое проявление воли во мне подавляли, и даже сейчас всякая инициатива с моей стороны вызывала осуждение кругов, от которых я зависела.

Мои наставники утверждали, что моя душевная беспомощность неспособна меня защитить, особенно в эти дни, когда Россия погрязла в посредственности и узколобости. Они полагали, что моя неподготовленность к жизни и неумение постоять за себя прежде всего представляют опасность для меня самой.

Процесс моего перевоспитания был медленным и болезненным. Примерно в то время между сестрами разгорелся конфликт такой силы, что Зандина уже не могла с ним справиться, и мне пришлось разбираться самой. Я должна была провести расследование и опросить всех сестер по отдельности. Я, как могла, оттягивала этот момент, пока однажды ко мне не зашел Тишин и довел меня до слез, пристыдив за малодушие. Я разрешила конфликт, сама не знаю как, и когда все закончилось, снова расплакалась, на этот раз от облегчения.

В другой раз мне волей–неволей пришлось вмешаться в ссору двух сестер, которая произошла в перевязочной в моем присутствии. Под строгим взглядом Тишина я отвела сестер в свою комнату, но, не успев сказать ни слова, разрыдалась. Мои слезы подействовали лучше, чем нагоняй. Сестры бросились ко мне, стали целовать мне руки и тотчас же помирились!

2

Однако я постепенно обретала уверенность и вскоре начала брать власть в свои руки.

Главный врач распустил своих подчиненных до крайности. Во время празднования Пасхи в 1915 году меня поразила роскошь нашего стола — роскошь, отнюдь не соответствовавшая условиям нашего времени. Я вызвала управляющего и выяснила, что в нашем госпитале не существует такого понятия, как учет текущих расходов. Сам завхоз такого учета не ведет и лишь направляет заявки в Красный Крест, когда возникает необходимость. По всей вероятности, он ничего не нарушал; Красный Крест не проверял счета, не требовал отчета о расходах и всегда выдавал деньги по первому требованию. Но я пришла в ужас, когда узнала, какая сумма ежемесячно расходуется на содержание госпиталя.

В Швеции — хотя там, как и везде, я не прикасалась к деньгам — я узнала, что люди заранее составляют бюджет и живут по нему. И, несмотря на отсутствие опыта в ведении домашнего хозяйства и в деловых вопросах, я решила разобраться в финансовых делах госпиталя.

Я забрала все бухгалтерские книги и с помощью отца Михаила начала проверку. Мы потратили несколько недель, складывая небольшие счета в огромные суммы, внимательно изучая расписки и заявки. При встрече со мной главный врач нервно дергал себя за усы, не осмеливаясь спросить, как продвигается эта работа; управляющий смотрел на меня круглыми испуганными глазами. Но я не обращала внимания на их смущение и не беспокоилась, догадываются они о том, что я их подозреваю, или нет. Счета находились в беспорядке и были составлены с небрежностью, граничащей с бесчестностью, а возможно, и в самом деле прикрывали незаконное расходование средств.

Никакой системы не существовало. Припасы покупали по любой цене, расходовали бесконтрольно и никогда не проверяли. Разобравшись со старыми грехами, я установила новые правила и за короткое время добилась великолепных результатов. С самого начала я столкнулась с сопротивлением; мне стоило больших трудов истребить укоренившуюся повсюду беспечность. Пришлось изучить цены в еженедельном бюллетене, который выпускал местный интендантский совет, и в соответствии с этими ценами составлять меню. Мне также приходилось находиться на кухне во время доставки продовольствия. Но наши расходы значительно снизились, и, хотя мы больше не ели дичь и деликатесы, все равно хорошо питались.

Но я осталась не вполне довольна этими результатами. У меня зародилось подозрение, что подобные злоупотребления могут быть обнаружены и в других военных организациях, находящихся под покровительством Красного Креста. Я написала мадемуазель Элен, моей бывшей гувернантке, которая занимала высокое положение в штабе Красного Креста, и, не сомневаясь, что она по достоинству оценит мое усердие, попросила сообщить мне сведения по этому вопросу. Я подробно описала состояние нашей бухгалтерии, мои усилия по приведению ее в порядок и результаты моих трудов. Я подчеркнула, что подобных беспорядков можно избежать, если принять перечисленные мной меры и установить жесткий контроль.

Я была неопытна и не понимала, что сражаюсь с ветряными мельницами. Мадемуазель Элен усмотрела в моих словах излишнее рвение и, напуганная новым поворотом моей деятельности, тотчас приехала в Псков. Она без всякого интереса выслушала рассказ о моих достижениях. Я с немалым удивлением обнаружила, что сама она мало смыслит в вопросах практической организации. Ей были непонятны мои планы по установлению более строгого контроля и проведению периодических проверок счетов. Она заявила, что этим занимается какое то ведомство, о котором она ничего не знает.

Однако она уделила большое внимание длине платьев наших медсестер, потребовала, чтобы они не завивали волосы, носили плотные чулки и головные уборы, соответствующие стандартам Красного Креста. Эти стандарты, говорила она, равно как и определенные процедуры по закупке продовольствия и ведению счетов, в некотором смысле узаконены временем; и я не должна выискивать недостатки или предлагать нововведения.

После нашего разговора я ясно поняла, как далеко продвинулась вперед и какая глубокая пропасть пролегла между мной и моим окружением.

Равнодушие бывшей гувернантки к моим практическим предложениям приободрило главного врача и управляющего. Она была председателем попечительского комитета школы медсестер, которую закончили все сестры, в том числе и я, и, следовательно, нашим непосредственным начальником. Служащие, которые тряслись от страха перед ее приездом, вскоре поняли, что им нечего бояться; инспекция оказалась поверхностной. Ее визит меня разочаровал. Помимо всего прочего, он подорвал мой авторитет, который я с таким трудом приобретала. Но я не отказалась от своей идеи контролирования и проверки счетов и старалась воплотить ее в жизнь, но в конечном счете пришла к заключению, что реформы никому не нужны, и перестала этим заниматься. Теперь у меня появилось много свободного времени, и я занялась менее серьезными делами.

3

Время от времени я общалась с учениками церковноприходской школы, в здании которой размещался наш госпиталь. Я также общалась с бородатыми священниками из школьного совета директоров и с директрисой, которая олицетворяла все традиции этой школы для дочерей духовенства. Мои отношения со взрослыми были далеки от дружеских — они совсем испортились, когда мы были вынуждены занять все здание школы целиком.

Но общение с девочками доставляло мне огромное удовольствие. Для них наш госпиталь служил предметом постоянного интереса и источником развлечений. На переменах вся школа собиралась на площадке второго этажа перед церковью, и с перил гроздьями свешивались девичьи головки, наблюдая за каждым нашим шагом. Любое проявление внимания с моей стороны вызывало у них бурный восторг. Мне хотелось познакомиться с ними поближе, и я иногда выходила к ним во двор во время перемены.

Они принадлежали к сословию с любопытными традициями и обычаями. С древности русское духовенство образовывало обособленную касту со своим особым образом жизни. Дочери священников учились в церковно–приходских школах для девочек. Сыновей отправляли в духовные семинарии, некоторые из них впоследствии продолжали учебу в духовных академиях. После академии они иногда становились монахами и находили свое место среди черного духовенства или же посвящали себя педагогике. Однако чаще всего выпускники семинарий и академий принимали духовный сан и перед посвящением должны были жениться. Приходы, особенно деревенские, переходили от отца к сыну; если в семье не было сыновей, священник сам выбирал себе преемника и выдавал за него одну из своих дочерей.

Выпускники семинарий, как правило, женились на ученицах церковно–приходских школ и специально приходили в школу, чтобы выбрать себе невесту; это было проще, чем ездить по деревням в поисках подходящей пары. Возможно, для этого существовала и более серьезная причина: разные интересы, фундаментальное различие учебной программы в мирских и духовных школах изменяли психологию этих детей; их мысли и поступки коренным образом отличались от мыслей и поступков мирских детей.

За несколько лет до войны под влиянием прогрессивных идей духовное сословие русского общество претерпело некоторые изменения. Дети священников стали выбирать другие профессии; но лишь немногие миряне становились священниками.

Насколько я могла судить, образование, которое получали девочки в церковно–приходской школе, не соответствовало условиям жизни, в которых они выросли и к которым должны были вернуться. Это была школа–интернат, и в большинстве случаев родители были настолько бедны, что могли забирать своих дочерей домой только на летние каникулы. Таким образом, девочки проводили в школе девять месяцев из двенадцати.

В школе существовала строжайшая дисциплина; ученицы много часов проводили в церкви и соблюдали все посты. Изучали они главным образом религию. Никто не прививал им практических навыков. Они умели вышивать, играть на фортепьяно, петь в хоре — и все. Спорт, разумеется, был под запретом. Они носили платья из плотной материи с широкими поясами. Почти все они были бледными, голодными и болезненными. Они возвращались домой к своим прозябающим в нищете семьям, не имея ни здоровья, которое могло бы вдохнуть новую жизнь в это хилое сословие, ни полезных знаний, которые могли бы преобразить деревенскую жизнь.

Поначалу девочки очень смущались в моем присутствии, но быстро привыкли ко мне и охотно отвечали на вопросы. Особенно я подружилась с выпускным классом, который оканчивал школу весной 1915 года. По просьбе девочек я помогала им готовиться к экзаменам, а потом была приглашена на выпускной ужин. В перерывах между занятиями я гуляла с девочками в саду; и одна из них, сидя верхом на стене, развлекала нас частушками под аккомпанемент балалайки. Эта комичная фигура на стене в коричневом платье с белой накидкой, балалайка и особенно слова частушек настолько контрастировали с епископом, строгой чопорной директрисой и серьезной набожной атмосферой экзаменов, что мы с девочками хохотали до слез.

На следующий день мы сердечно попрощались, и многие девочки еще долго писали мне из своих заброшенных деревень.

4

Когда у меня появлялось свободное время, я навещала отца в Царском Селе. Зимой 1915—16 годов наши войска терпели одну неудачу за другой из за, как говорили, нехватки боеприпасов. У нас прибавилось работы; я очень устала, и мне требовался отдых.

Дом, который мой отец со своей женой строили с такой любовью и в котором собирались провести остаток дней, был теперь полностью готов. Оставались какие то мелочи, но их должны были доделать после войны. Привезенные из Парижа коллекции находились на своих местах, в застекленных шкафчиках стоял дорогой фарфор, китайские безделушки из камня, старинное серебро, сверкающий хрусталь. На стенах висели картины и портреты, комнаты были обставлены великолепной старинной мебелью. Отец со своей женой с любовью собирали эти коллекции, и каждый предмет навевал им приятные воспоминания.

Отец мало изменился за эти годы. В пятьдесят пять лет у него была фигура юноши, и он по–прежнему мог рассмешить меня до слез своими историями и анекдотами. Он перенес в Царское Село все свои привычки, которые я так хорошо знала и любила; его гардеробная была пропитана запахом одеколона, которым он пользовался всю жизнь, и его одежда, как и раньше, была разложена на свободной кровати.

Как и в прежние времена, мы выходили на прогулку в одиннадцать часов утра, как и в прежние времена, он дремал между обедом и полдником; а после ужина, как и раньше, мы собирались в его кабинете, и он читал нам вслух. Несмотря на то, что моя жизнь теперь была заполнена совсем другими интересами и сама я неуловимо изменилась, я всегда с радостью окуналась в эту родную домашнюю атмосферу. В то время мне казалось, что после напряженной работы в госпитале я могу обрести покой лишь в обществе отца в его доме.

Смерть

Ранней зимой 1916 года наш сектор фронта активизировался, и госпиталь заполнили раненые. Псковский железнодорожный вокзал, как большинство провинциальных русских вокзалов, находился вдалеке от города; от госпиталя до вокзала было больше трех километров, и транспортировка раненых превратилась в серьезную проблему. Я сообщила в Санкт–Петербург о недостаточности средств перевозки, а в качестве временной меры собрала старших учеников со всех школ Пскова, которые были в состоянии нести носилки.

С толпой юных носильщиков я отправлялась на товарную станцию, расположенную в чистом поле за окраиной города, и руководила разгрузкой. Тех, у кого были легкие ранения, я отправляла в город пешком в сопровождении медсестер. Остальных мы выгружали из вагонов и перекладывали на носилки. Растянувшись длинной цепочкой, носильщики медленно брели по дороге, увязая в глубоком снегу. Иногда нам приходилось совершать два похода за день; в один из таких дней стоял сильный мороз, и я отморозила ноги. Несмотря на это я продолжала работать, пока нам наконец не пригнали машины.

Отмороженные ноги меня беспокоили, но мне было некогда думать о них. У нас не было ни одной свободной минуты — целый день на ногах в душной перевязочной, операционной или в палатах. Крики и стоны, неподвижные тела под анестезией, хирургические инструменты, окровавленные бинты — все это на время стало нашей привычной обстановкой. Ноги отекали, руки стали красными от постоянного полоскания в воде и дезинфекции; но, несмотря ни на что, все мы работали без устали, сосредоточенно и с энтузиазмом.

Однажды Дмитрий оказался проездом в городе по пути на фронт и зашел ко мне в госпиталь, не предупредив заранее. Я была в операционной, когда мне сказали о его приезде. Я вымыла руки, но не посмотрела в зеркало, и выбежала в холл, где он меня ждал. Он всегда с некоторым недоверием относился к моей работе в качестве медсестры, но на этот раз он смотрел на меня с благоговением.

— Что ты делала? — не поздоровавшись, спросил он. — Убила кого нибудь?

Мое лицо и платье были забрызганы кровью. С тех пор Дмитрий был убежден, что я нашла свое призвание.

Поначалу я с трудом переносила вид страдающих людей и уставала от их мучений больше, чем от самой работы. Особенно меня угнетали ночные обходы по палатам. В огромных помещениях царил полумрак, горела лишь одна лампа на столике дежурной медсестры. Тишину нарушало лишь тяжелое дыхание некоторых пациентов, и иногда из темноты раздавался чей то приглушенный стон. Кто то храпел, кто то разговаривал во сне или тяжело вздыхал. Мне всегда казалось, что с наступлением темноты страдания обретают форму и живут своей собственной жизнью, дожидаясь лишь удобного момента, чтобы напасть на свою жертву и сломить ее, когда она меньше всего этого ожидает. Иногда меня посещало безумное желание сразиться с этими призраками или предупредить пациентов о грозящей опасности.

Чаще всего люди умирали в промежутке от трех до пяти часов утра, и хотя я жила, так сказать, бок о бок с ангелом смерти, я так и не смогла привыкнуть к его победам. Наши солдаты умирали с полным спокойствием, но меня это не утешало, а пугало. Их духовное смирение было всепоглощающим; они покорно принимали смерть; но их тела сохраняли волю к жизни и боролись до самого конца.

Многие наши пациенты были молодыми, сильными и здоровыми на вид, их не истощила длительная болезнь, поэтому мне было особенно мучительно видеть их последнюю схватку со смертью.

Я с ужасом наблюдала, как жизнь сражается со смертью, ожидая последнего вздоха, и с испугом смотрела на внезапно ставшее неподвижным и безжизненным тело.

Некоторые, чувствуя приближение конца, разговаривали со мной, выражая последние желания, передавая послания своим близким. Я очень боялась этих разговоров, однако никогда не пыталась от них уклониться.

Две смерти врезались мне в память. Однажды к нам привезли солдата с тяжелыми ранами и переломом черепа. Он не говорил, и мы не могли определить почему — из за перелома черепа или по какой то другой причине. При нем не было документов, а писать он не умел, поэтому мы не смогли узнать, кто он и откуда. У него не было никаких шансов поправиться, однако он прожил несколько дней. Большую часть времени он лежал в забытьи, и в те редкие минуты, когда к нему возвращалось сознание, его темные, глубоко посаженные глаза молча блуждали по палате. Он ничего не бормотал, не стонал, и губы его не шевелились; он только смотрел на нас, и все его невысказанные желания сконцентрировались в его глазах.

Я часто подходила к его кровати и каждое утро перевязывала страшные раны. Казалось, он узнает меня. За несколько минут до его смерти я стояла около него, глядя на его маленькое загорелое жалкое личико. Он медленно открыл глаза и повернул голову ко мне. Он явно пришел в сознание и узнал меня. Долго и внимательно смотрел на меня, потом его лицо осветилось едва заметной робкой улыбкой. Я наклонилась к нему. Из его глаз, по–прежнему устремленных на меня, выкатились две слезинки и медленно сползли по щекам. Он чуть слышно вздохнул и умер.

Еще одну смерть я никогда не забуду — смерть ребенка, дочь молодого священника, который отпевал покойников в нашем госпитале. Он недавно овдовел; а поскольку священники должны были жениться до посвящения в сан и не могли вступать в повторный брак, вместе с женой он потерял все шансы на семейную жизнь.

Единственным утешением для него стала маленькая дочка лет четырех или пяти. Он был очень беден, никто ему не помогал, но девочка всегда выглядела чистой и опрятной. Иногда он по моей просьбе приводил девочку в госпиталь, и я угощала ее яблоками, а при случае дарила новое платье.

И вдруг ребенок заболел. Ее осмотрел доктор Тишин и поставил диагноз — менингит. Когда через несколько дней улучшение не наступило, я договорилась, чтобы ее положили в госпиталь в отдельную комнату.

Она надолго впадала в забытье, дышала с трудом; лишь по рефлекторным движениям рук и подрагиванию маленьких пальчиков можно было понять, что она все еще жива. Отец часто навещал девочку и часами стоял у ее кровати. Его присутствие, казалось, успокаивало ее, даже когда она была без сознания.

Прошло две недели. Ближе к вечеру я сидела с отцом Михаилом и доктором Тишиным. Старуха Зандина пришла за Тишиным.

— Наша Танюша умирает, Виктор Иванович. Я послала санитара за ее отцом.

Мы с Тишиным поспешили в комнату девочки. Она скорчилась на кровати, откинув голову назад; из горла вырывалось хриплое дыхание. Мы ничего не могли сделать. Когда прибежал ее отец, девочка уже умерла.

Войдя в комнату, он окинул нас испуганным вопрошающим взглядом и по нашему молчанию понял, что произошло. Он приблизился к кровати, опустился на колени и застыл, положив голову на маленькую белую ручку. Такой простой, даже обыденный жест, но в этой молчаливой фигуре, стоявшей на коленях у кровати, было столько безутешного горя и страданий.

Тело положили в гроб. Два дня спустя отец отслужил над ней панихиду. Было видно, что вместе с ней он похоронил все, что связывало его с жизнью. Через несколько недель он уехал из Пскова, и мы узнали, что он ушел в монастырь.

2

Прошла зима, приближалась Пасха — большой светлый русский праздник. Ожидание праздника нарушило однообразие жизни нашего госпиталя. Мы начали готовиться к нему за неделю. Замешивали тесто, жарили молочных поросят, красили яйца. Под руководством Зандиной вычистили все палаты и вымыли окна до блеска.

Шла Страстная неделя, и мы ходили в церковь на службу, торжественную и печальную, наполненную поэтическим и трогательным смыслом.

Отец Михаил теперь почти весь день проводил в церкви, сидя в своем инвалидном кресле, руководил службой, присматривал за хором; накануне Пасхи он подсказывал, как правильно украсить церковь. Ученицы церковно–при–ходской школы, с которыми в обычное время мы редко встречались, пели в хоре и помогали нам украшать церковь. Как только выдавалась свободная минутка, мы, сестры, заглядывали в церковь и на кухню. Повсюду царило радостное оживление.

Православная церковь начинает пасхальное богослужение с короткой службы в полночь Страстного воскресенья, и после этого служат обедню. На эту службу я пригласила главнокомандующего северным фронтом, чей штаб в то время располагался в Пскове, губернатора города и других высокопоставленных чиновников.

Задолго до назначенного времени наши раненые в новой одежде с напомаженными волосами выстроились ровными рядами. Сестры в хрустящих накрахмаленных передниках и косынках бесцельно сновали вверх–вниз по лестницам. Врачи, чувствовавшие себя неуютно в тесной форме с высокими воротничками, мерили шагами лестничную площадку, спотыкаясь о свои шпаги. За иконостасом шептались священники, ученицы тихо стояли на хорах, весело переглядываясь с ранеными.

За несколько минут до полуночи прибыл главнокомандующий в сопровождении офицеров и городских чиновников. Они вошли в церковь, звеня шпорами, и заняли свои места.

Тогда священники вышли из за алтаря и встали в ряд. Все держали зажженные свечи. Служба началась. После первых слов молитвы священники запели гимн, через мгновение его подхватили звонкие юные голоса. Торжествующие ноты пасхального псалма раздавались все громче и громче, все радостнее звучал гимн вечной надежде и вечной жизни.

После службы я обошла палаты вместе с Зандиной и санитарами, которые несли корзины с фарфоровыми яйцами, шоколадом и мылом в форме яиц для всех раненых. В последней палате лежали пациенты со столбняком. Трое особенно тяжелых больных лежали на кроватях, по бокам которых были прибиты планки, чтобы они не упали во время судорог. В палате постоянно дежурили несколько сильных санитаров. Однако все трое радостно улыбались, когда я подошла к ним и вручила каждому фарфоровое яйцо с красным бантом.

Потом я присоединилась к остальным сотрудникам госпиталя, для которых я тоже приготовила небольшие подарки. Все вместе мы устроили веселый праздник и разошлись только под утро.

Во время доклада следующим утром Зандина сообщила мне, что все трое больных столбняком умерли этой ночью. На следующий день в церкви стояли три открытых гроба. И у всех покойников в руках были фарфоровые яйца с красным бантом.

Школьницы, освобожденные от занятий по случаю праздника, предложили спеть во время панихиды. И вновь их юные голоса зазвенели под куполом церкви, провозглашая победу над смертью.

Я пошла на кладбище. Деревянные некрашеные фобы поставили на три телеги. Возглавлял процессию священник с крестом, за которым следовал хор девочек. За ними ехали телеги, а за телегами шли мы с Зандиной. Весна только начиналась, и стояла дивная погода. Солнце уже пригревало, превращая снег под ногами в серое месиво. Вокруг шумно галдели грачи, воробьи, дерзко чирикая, стайками взлетали прямо из под наших ног, и голуби, громко воркуя, важно вышагивали по дорожкам.

Со всех сторон доносилось восторженное «Христос воскрес!», заглушаемое торжествующим перезвоном церковных колоколов. И на кладбище, когда мы опускали гробы в еще мерзлую землю под аккомпанемент этих нежных весенних звуков, вечно юных, вечно счастливых, я подумала, что хотела бы умереть в такое время года.

А потом, устав от долгой ходьбы по глубокому мокрому снегу, мы вернулись в госпиталь на тех же телегах, которые привезли фобы.

Распад

Меня приводили в уныние короткие выходы во внешний, цивилизованный мир. Там все без исключения жаловались, критиковали, были напуганы; но это были лишь жалкие бессильные возгласы. Неудачный курс внутренней политики стал не только условием, но и поводом, причиной для безделья. Я всегда с радостью возвращалась в свой госпиталь или, если гостила в Царском Селе, в дом отца.

Он, по крайней мере, был наделен мужеством, мудростью и умением абстрактно мыслить. Настроения толпы его не волновали. Он внимательно, хотя и не без тревоги, следил за зарождением фанатизма и изменением психологии при дворе. Императрица всю себя посвятила заботам о раненых; император постоянно ездил на фронт. С усилением влияния Распутина они теряли свою популярность, и слухи о нем с каждым днем распространялись все дальше и дальше. Такие разговоры лишь способствовали прославлению Распутина, особенно в глазах бесчестных людей, которые стремились заполучить хорошие должности с его помощью.

Императрицу яростно критиковали и постоянно обвиняли, причем несправедливо, в желании заключить сепаратный мир.

Моя тетя Элла, сестра императрицы, тоже подвергалась беспрестанным нападкам. Во время антигерманских демонстраций в Москве возле ее монастыря собралась толпа, выкрикивая угрозы и оскорбления.

Узнав об этом, я впервые серьезно задумалась о переменчивости общественного мнения в России. В Швеции настроение толпы всегда имело под собой логическую основу, на него не влияло инстинктивное недоверие к правящему классу, столь характерное для русских. Жизнь, работа и верность моей тети были известны всей Москве. Она много лет прожила в Москве, сделала много хорошего. Все знали ее в лицо. Она много занималась благотворительностью и до последнего времени пользовалась всеобщим уважением и любовью.

Но у русских любовь быстро сменяется неприязнью и недоверием. Они идут на поводу у своего настроения, забывая о своем прежнем, причем противоположном, мнении. Они не замечают, что сами себе противоречат; а если все таки замечают, то легко находят себе оправдание.

Неисправимые пессимисты, они не смотрят в будущее с надеждой и предпочитают видеть впереди одни неприятности. Подняться на борьбу и предотвратить эти неприятности кажется им слишком сложным, поэтому они даже не пытаются; таким образом, убедив себя в тщетности всех усилий, они жалуются и покорно ждут, когда сбудутся все их мрачные пророчества.

Если они начнут решительно действовать, то у них не останется времени на любимое времяпрепровождение — разговоры, пересуды, критику.

За эти несколько месяцев войны общественное мнение кардинально изменилось. Воодушевление спало; никто больше не испытывал потребности объединиться ради общего дела. Огонь, воспламенявший души, погас.

Нашу движущую силу — гигантский проржавевший мотор русского государства — запустили на полную мощность, даже не смазав маслом, не говоря уж о ремонте. А теперь, когда мотор разваливается на части, никто не знал, что делать. Старые и самые надежные из наших правителей стояли в сторонке, покачивая головами. Молодежь, невежественная и полная надежд, торопилась поставить новые рычаги и заменить старые колеса на новые. Но все было бесполезно — двигатель безнадежно устарел.

Русская промышленность во главе с московскими мануфактурщиками, видя неспособность старой государственной машины примениться к современным требованиям, в начале этого лета предлагала последовать примеру Запада и объединиться. Но в этом тоже было мало смысла. Как могли наши слабенькие, недоразвитые мануфактуры поспеть за стремительным развитием событий?

Недостаток техники нам приходилось восполнять людьми. В жерло войны бросили несметное число людей, в результате всю страну вывели из равновесия.

В какой то момент появился лучик надежды на появление более проницательного главы правительства. Оберпрокурором Святейшего Синода назначили Самарина, умного, образованного человека, пользующегося всеобщим уважением, всем сердцем преданного престолу. По настоянию Самарина Распутина отправили домой в Сибирь. Сформировали новый, более либеральный кабинет министров и вновь созвали Думу.

Но наши войска по–прежнему терпели поражения и несли ошеломляющие потери. Наши солдаты шли в атаку без винтовок, а у артиллерии не было боеприпасов.

Когда поступили сведения о падении Варшавы, Дума открыто обсудила военное положение и обвинила командование в тактическом невежестве и некомпетентности.

Поскольку главный штаб армии находился в Пскове, я всегда располагала точными сведениями о наших поражениях; меня особенно огорчали доходившие до нашей глубинки слухи о внутренних разногласиях; слухи весьма расплывчатые, которые трудно проверить.

К примеру, мы слышали, что император намеревается принять на себя командование всем фронтом. Якобы его подталкивают к этому шагу императрица и Распутин, который ненавидел великого князя Николая, занимавшего в то время пост главнокомандующего, и подозревал его в чрезмерном честолюбии.

Газеты впервые критиковали вернувшегося Распутина, хотя и в завуалированной форме. Этот его последний совет вызвал мрачные предчувствия у тех, кто был особенно близок к престолу до того времени, как Распутин вошел в такую силу. Если император сделает благородный жест и возьмет на себя командование фронтом, этот жест будет иметь лишь временный эффект, а потом дорого ему обойдется. Приняв командование, император автоматически возьмет на себя ответственность за все будущие поражения, и любая критика станет ударом по его престижу.

Двор в сложившейся ситуации вел себя самым непостижимым образом. Точка зрения, которую я только что выразила, вряд ли могла найти понимание. Она основывалась на все тех же расплывчатых слухах; а спорить с монархами в то время было не только глупо, но и бесполезно — все равно, что бороться с тенями.

Все их мысли и поступки приобрели неясный, уклончивый характер. Императрица, к примеру, пожелала узнать мнение Палеолога, французского посла, об ее идее отправить мужа на фронт. Она знала, что мой отец и его жена дружны с Палеологом, поэтому попросила их пригласить его на обед и отправила на этот обед мадам Вырубову, свою фрейлину, наказав ей выяснить отношение Палеолога. Вырубова была бескорыстно предана императрице, но из за своей ограниченности и слепого поклонения Распутину не вызывала уважения. Палеолог был потрясен, когда узнал, что столь важную миссию доверили такому недалекому человеку. Он дипломатично сказал ей, что уже слишком поздно, и противоположное мнение не имеет значения. Она, запинаясь, повторила его отточенные фразы и сказала, что попытается передать императрице его слова. Этот разговор происходил 2 сентября 1915 года.

В тот же день из главного штаба спешно приехал Дмитрий; не поставив в известность великого князя Николая Николаевича, он решил от себя лично убедить императора не принимать командование фронтом.

В то время император все еще относился к Дмитрию как к родному сыну; Дмитрий был всегда желанным гостем в Царском Селе, и император с удовольствием беседовал с ним. Однако на этот раз Дмитрию пришлось неоднократно звонить из Петрограда в Царское Село, прежде чем император согласился принять его. Раньше такого никогда не было. В конце концов император пригласил его на обед, а потом предложил сыграть в бильярд. Тогда Дмитрий, выбрав благоприятный момент, перешел к цели своего визита. Он прекрасно понимал, какую берет на себя ответственность, но чувствовал, что должен высказать монарху не только свое личное мнение, но и мнение большинства — как на фронте, так и в тылу. Он не задумывался о том, какие последствия может иметь эта откровенность для него лично.

Разговор был трудным для обоих. Император внимательно слушал доводы моего брата, не проявляя ни тени раздражения. Сначала он изредка отвечал, потом слушал молча.

По–видимому, он ясно представлял, какому риску подвергается, принимая на себя командование; но, получив подтверждение своих страхов, он, судя по всему, заколебался. К концу разговора Дмитрий был уверен, что добился своего: убедил императора, и теперь все будет хорошо. Государь не только не выразил недовольства, но и поблагодарил Дмитрия за преданность и откровенность. Прежде чем вернуться на половину императрицы, мужчины, тронутые разговором почти до слез, молча обнялись. Рассказывая потом об этом эпизоде, Дмитрий говорил, что они никогда прежде не были так близки. В тот вечер он вышел из Александровского дворца с чувством радостного и глубокого удовлетворения.

Два дня спустя император принял на себя командование армией; и Дмитрий, который все еще находился в Петрограде, узнал об этом из газет.

Вскоре после отъезда императора в штаб главнокомандующего в Могилеве князя Орлова, главу военной канцелярии императора, отправили в отставку, а через некоторое время и Джунковского. Первый был искренне предан императору, но не скрывал своего отношения к Распутину, за что императрица не могла его простить. После его отставки во дворце не осталось ни одного независимого и мужественного человека, способного противостоять серым беспринципным личностям, которые теперь оказались на коне. Джунковский был помощником министра внутренних дел и осуществлял контроль за деятельностью жандармерии. Его отстранили из за слишком дотошного расследования дебошей Распутина в Москве.

В сентябре, не взирая на возможные последствия столь рискованного шага, объявили о роспуске Думы. В ответ на это решение Балтийский и Путиловский заводы, которые производили, главным образом, оборонную продукцию, устроили забастовку.

Забастовка перекинулась и на другие заводы Петрограда и длилась всего три дня, причем вполне миролюбиво. Тогда еще не говорили открыто о «революции», но впоследствии эта забастовка получила название «Генеральная репетиция».

Дмитрия вызвали в штаб и назначили адъютантом императора. Примерно в то же время в Москве проходил съезд земства и городских советов — организаций с множеством ответвлений. Съезд принял политическую резолюцию, в которой в достаточно деликатной форме говорилось о трудностях, которые испытывает Россия, и об отсутствии тесного контакта между правительством и народом. В ней подчеркивалась необходимость принятия срочных мер — прежде всего назначение кабинета министров, который будет пользоваться доверием народа, и новый созыв Думы.

Император написал резкую телеграмму, отказываясь принять делегацию с этой резолюцией. Он передал ее лично Дмитрию и приказал отправить. Дмитрий, зная содержание телеграммы, не отправил ее. Он понимал, что необоснованная вспышка императора вызовет слишком серьезные последствия.

На этот раз дерзость брата не прошла безнаказанно. Его вместе с адъютантом Дрентельном, с которым он советовался, на время перевели из главного штаба. Делегацию Земгора не приняли. С той поры развязалась более или менее открытая война между царем и здравомыслящей частью населения.

2

Император по–прежнему оставался загадкой. При почти полном равнодушии к власти он, однако, не терпел посягательства на абсолютную монархию. Он видел свой священный долг в сохранении наследия предков. Эту убежденность, вдохновленную примером его могущественного предшественника Александра III, развивали в нем сначала учителя, а потом его окружение.

На протяжении веков Россией правили цари, чьей волей управляла отдельно стоящая каста. По мнению этих стражей монархического идеала — мы все, во главе с нашим императором, были воспитаны на этом культе, — Россия являлась носителем особых идеалов, чистота и возвышенность которых недоступны пониманию Запада. Таким образом, России было дозволено отставать на много веков с точки зрения прогресса, но мы при этом считали ее сверхдержавой.

Однако западная культура все таки проникала в нашу среду. Главные лица нашего правительства относились к ней с подозрением или же попросту ее отвергали. Эти новые веяния могли бы плавно влиться в культуру России, приспосабливаясь к нашим национальным особенностям; но правительство не ставило перед собой такую задачу. Таким образом, эти западные веяния не рассредоточились среди всех слоев общества, а свились в плотный клубок новых мыслей и идеалов, сконцентрировавшись в одном классе — в интеллигенции.

Если бы позволили свободно теоретизировать и дискутировать, то дело не пошло бы дальше разговоров и предложений. Но правящая каста строго подавляла все такие разговоры и предложения извне. По их мнению, ничего не изменилось. Они отказывались принимать во внимание общественное мнение и растущий интерес населения к делам государства. Любое проявление зарождающегося самосознания России объявлялось ими противозаконным.

Лишившись права использовать свой ум на благо страны, участвовать в ее управлении, интеллигенция, постоянно подозреваемая в желании подорвать устои государства, оказалась в открытой оппозиции, и между двумя классами, которые могли бы разделить ответственность за управление страной, установилась непримиримая вражда. Император верил, что власть дана ему Богом. Он считал, что должен отвечать за благосостояние страны только перед Господом — и никак не перед самой страной. Он игнорировал мнение людей, не входивших в его окружение, считая это мнение несущественным, безответственным и, прежде всего, неприятным. Депутаты от Земгора во главе с князем Львовым казались императору мошенниками с революционными взглядами, которые, пользуясь военными трудностями, вмешиваются не в свое дело.

Дабы обезопасить себя от подобных ситуаций в будущем, он решил немедленно отправить в отставку либерально настроенных министров, которых сам недавно назначил, и вернуться к прежней реакционной системе. Это решение встретило искреннюю поддержку императрицы.

3

Армия продолжала отступать по всему северному фронту, постепенно сокращая расстояние между Псковом и передовой. Летом нам пришлось выселить церковно–приходскую школу из ее здания и увеличить количество мест до шестиста. Однако число врачей осталось прежним, и Красный Крест прислал нам всего пять медсестер. Таким образом, работы у нас прибавилось, и мы очень уставали.

Той же зимой, зимой 1916 года, я организовала общежитие для фронтовых медсестер. Это общежитие стоило мне многих трудов и неприятностей. В то время медсестрой могла стать любая девушка независимо от общественного положения; среди них попадались весьма неординарные личности, особенно девушки из провинциальных отделений Красного Креста. Кроме того, очень часто авантюристки облачались в платье медсестры и отправлялись на фронт, где, похоже, никому не приходило в голову проверить их документы. Многих из них отсылал ко мне главный штаб или военный комендант вокзала.

Ко всему прочему, я по просьбе местных властей передавала практический опыт болтливым девчонкам, проходившим обучение под эгидой Красного Креста. Они всегда падали в обморок при виде крови; постоянно делали ошибки и всем мешали. Они вносили страшный беспорядок в работу нашего госпиталя, и в конце концов врачи уговорили меня отказаться от занятий с ними.

4

В октябре в церкви я потянулась за стулом и почувствовала резкую боль под левой лопаткой. Я так и осталась стоять с протянутой рукой, боясь пошевелиться. Оказалось, у меня сухой плеврит с небольшой температурой, и Тишин велел мне лечь в постель, но я отказалась. В тот вечер через Псков должен был проехать император в сопровождении моего отца и Дмитрия, который наконец получил прощение. Меня пригласили на обед в императорский поезд, и я не хотела его пропустить. На встречу я отправилась покрытая толстым слоем йода и обложенная ватой.

После чудесного обеда — пока император слушал доклад командующего северным фронтом — отец и Дмитрий вместе со мной отправились в госпиталь. Мы все втайне надеялись, что император нанесет нам визит, поэтому никто не спал. Увидев всеобщее разочарование, отец зашел в палату офицеров и поговорил с ними. Я была счастлива, что могу показать ему свой госпиталь. Но он, привыкший к красивой обстановке, не мог понять, как я живу в таких условиях. Он слушал мои рассказы о работе с учтивым изумлением и скрытой брезгливостью, беспрестанно восклицал, что у меня нет даже удобного стула. В его присутствии моя комнатушка казалась скромной и жалкой.

В то время сам отец не мог принять активного участия в войне из за возраста и слабого здоровья. Потом он окреп настолько, что принял командование армией, состоящей из гвардейских полков, и провел несколько месяцев на фронте, но в ту зиму он так болел, что однажды его жене пришлось срочно вызвать меня в Царское Село.

Никогда не забуду, как он плохо выглядел, когда я приехала, и как сжалось мое сердце от любви к нему. Выйдя из комнаты, где он лежал изможденный и слабый, я бросилась к себе и долго плакала. Сама мысль о том, что я могу потерять его, казалась невыносимой — он слишком много для меня значил. Хотя впоследствии я много раз пожалела, что он не умер тогда.

Мой плеврит никак не проходил. Всю зиму у меня поднималась температура, и на протяжении двух лет я страдала от периодического воспаления и приступов боли. Но я оставалась на своем посту. С начала войны я ни разу не сняла серую униформу или белую косынку, даже когда уезжала из госпиталя. Для удобства я коротко подстриглась, это было в 1916 году; отец пришел в ужас, когда увидел меня. Мои руки огрубели от постоянной работы с дезинфицирующими средствами, лицо привыкло к холодной воде, я давно забыла о кремах и пудрах. Я никогда не проявляла особого интереса к своей внешности, а теперь попросту о ней не думала. Мои серые платья выцвели от стирки, на туфлях стерлись каблуки. Я не знала никаких развлечений и не скучала по ним. Я была полностью довольна своей жизнью.

Теперь, оглядываясь назад, могу со всей искренностью сказать, что военные годы были самыми счастливыми в моей жизни. Каждый день приносил мне многостороннее общение, свежие впечатления, новые возможности сбежать от прежних запретов. Я потихоньку расправляла крылья и испытывала свою силу; в толстых стенах, которые отгораживали меня от реальности, наконец то появились просветы.

Передышка

Я по–прежнему делилась своими идеями с отцом Михаилом и доктором Тишиным и подолгу разговаривала с ними. Я чувствовала, что цель, к которой я стремилась с детства, уже близко. Теперь, по крайней мере, я узнала другую сторону жизни и другую точку зрения, о которой никто из нашего круга не имел ни малейшего понятия.

Но чем шире открывались мои глаза, тем отчетливее я понимала, как мало я на самом деле знаю; мне потребовалось много времени и сил, чтобы прийти к настоящему пониманию вещей.

Приподнялся лишь краешек завесы, но у меня начинала складываться вся картина целиком. Я увидела, что Россия больна, определила это, так сказать, по биению ее сердца; больше я ничего не могла понять. Повсюду я видела противоречия между действительностью и теми идеалами, в которых воспитывалась. Это сбивало с толку. Я не знала, куда идти в поисках правды; каждый день приносил разочарование и крушение старых идеалов.

Но, во всяком случае, начало было положено, и вся жизнь была впереди. Эта мысль придавала мне силы. Одним словом, после всех этих лет я наконец то получала настоящее образование.

Русская литература, которую, как оказалось, я знала лишь поверхностно, приобрела для меня новое значение. Она описывала чувства и эмоции, которые я, по крайней мере, могла понять. Я попросила Тишина подобрать мне авторов, которых я раньше не читала. Сам Тишин читал превосходно, у него была хорошая дикция и приятный голос; кроме того, он увлекался пьесами. Мы с отцом Михаилом провели немало вечеров, слушая его чтение; иногда читали классические пьесы, распределив между собой роли, или обсуждали какого нибудь автора, которого в прошлом держали от меня в секрете.

Я также заинтересовалась историей своей страны. Эта тема с детства меня привлекала; но нас учили лишь официально принятой истории, равно как и религии, никогда не отклоняясь в сторону.

Среди древних реликвий Пскова русская история и русское православие заиграли для меня новыми красками. Они стали моим развлечением, отдушиной, передышкой после напряжения и страданий; может быть, и читатель отдохнет, если я расскажу об удивительных вещах, которые узнала.

2

Псков появился в результате смещения торговых путей. В конце тринадцатого века, когда Киев как политический центр первого периода русской истории утратил часть своего влияния, народ стал мигрировать; одни отправились на запад в сторону Карпат, другие переселились на север в лесные районы.

Так на окраинах России образовались новые княжества. Самым крупным было княжество Великого Новгорода. В тринадцатом–четырнадцатом веках Великий Новгород обладал огромным могуществом, и его земли простирались от Финского залива до Белого моря.

Для защиты от набегов врагов на западе и юго–западе Новгорода построили несколько крепостей. Псков был самой крупной крепостью.

Новгород стал центром торговли; из центральных районов России на запад везли сырье в обмен на мануфактуру, металл и вино. Первыми иностранцами, которые приехали в Новгород, были купцы из города Висбю на острове Готланд.

Новгород имел республиканскую форму правления — вече, то есть народный совет, в котором принимали участие все домовладельцы Новгорода и его окрестностей. Когда в четырнадцатом веке Псков приобрел торговую и во–енную силу и отделился от Новгорода, он взял за основу такую же форму правления; и псковское вече было даже более организованным, чем новгородское.

Время его почти не изменило, и в 1916 году он оставался таким же прекрасным городом. Он вырос на скалистом мысе в том месте, где река Псков впадает в широкую и глубокую реку Великую. До сих пор сохранились величественные руины стены, возведенной вокруг внутреннего укрепления, детинца, древней крепости. В древние времена вокруг этой крепости построили город, обнесенный внешней стеной. В центре детинца возвышается огромный и немного неуклюжий Троицкий собор. Он был построен в двенадцатом веке и много раз горел дотла. Восстановили его в период правления Петра Первого.

Гуляя по старому городу, я всегда высматривала древние церкви. Архитектура их была весьма своеобразной — приземистые, с неровными стенами и срезанными углами, они расширялись у основания; будто бы неуклюже выползали из под земли. Стены церквей всегда были побеленными, крыши и купола — как правило, зелеными.

Рядом с церквями, словно прямоугольные колонны, возвышались колокольни, и под их зелеными крышами сквозь продолговатые отверстия можно было увидеть колокола всевозможных размеров. Стены старых церквей были такими толстыми, что внутреннее помещение оказывалось удивительно маленьким; свод поддерживали две или четыре массивных колонны, оставляя совсем мало места для прихожан.

Зимой Псков был особенно красив. В это время года он почему то выглядел менее провинциальным; может быть, благодаря снегу, который скрывал грязь. За госпиталем на высоком берегу реки Великой раскинулся старый фруктовый сад, который когда то принадлежал древнему поместью. Этот сад, казалось, прислонился к развалинам городской стены, за которой открывался восхитительный вид на широкое русло реки, сверкающий белый простор и на сам город — погребенный под тяжестью снега. Золотые кресты церквей на обоих берегах реки весело блестели на солнце; а на острове посередине реки стоял одинокий монастырь, окруженный почти разрушенной стеной. Там жили лишь несколько седовласых древних монахов, которые вели нищенское существование.

Я полюбила этот чудесный вид, и он стал неотъемлемым атрибутом моей псковской жизни.

В старых церквях я находила давно забытые произведения искусства. Однажды на заброшенном кладбище у церкви неподалеку от Пскова я обнаружила фреску двенадцатого или тринадцатого века, покрытую побелкой. В некоторых местах побелка облезла, открывая великолепно сохранившуюся фреску. Я была в восторге от своей находки; до сих пор помню свою радость и заостренные силуэты святых, изображенных на ней. После войны я намеревалась привести в порядок эту церковь.

Я посещала женские и мужские монастыри, в которых бережно хранили древние традиции и обряды. Иногда я вставала очень рано, чтобы до работы в госпитале успеть на утреннюю службу в близлежащем женском монастыре. Зимой в это время было еще темно, и в тускло освещенной церкви почти никого не было.

Монахини бесшумно скользили по церкви, меняя свечи в огромных подсвечниках под иконами, и пели в хоре детскими восторженными голосами. Их лица обрамляли черные апостольники, поверх которых были надеты черные шапочки, руки скрывались под широкими рукавами. Служба проходила торжественно и размеренно — ведь кроме молитв им почти нечем было заняться. После окончания службы ко мне подходила послушница и от имени настоятельницы приглашала на чай. Я выходила из церкви, и послушница провожала меня до домика настоятельницы, расположенного наискосок от церкви. Мебель в гостиной была закрыта белыми чехлами, на подоконниках стояли небольшие пальмы. Стол был уже накрыт; во главе стола дымился самовар, вокруг него стояли чашки, тарелка с горячими вафлями и варенье.

Придерживая широкий рукав рясы, настоятельница приглашала меня к столу. Бесшумно ступающие послушницы с опущенными глазами приносили и убирали подносы и шептались в дверях.

Иногда настоятельница посылала за матерью–хранительницей и просила ее принести из мастерской вышивку, которой она особенно гордилась.

И каждый раз, когда чаепитие подходило к концу, она жаловалась на тяжелые времена, высокие цены на муку и бедность монастыря. Казалось, многие поколения настоятельниц до нее произносили те же слова и думали так же.

Я собирала древние иконы и реставрировала их — отыскивала среди пыли и паутины, а потом бережно несла свои находки в госпиталь. Специалист по искусству научил меня очищать эти потемневшие от времени доски. Медленно, очень осторожно я соскабливала толстый слой грязи, и на иконах оживали святые, переливались яркие краски орнамента.

Священнослужители не понимали ценности предметов старины, они не вызывали у них благоговейного трепета. Когда они выходили из употребления, их просто выбрасывали. Священники по–варварски относились к этим бесценным сокровищам, часто ломали их и уродовали до неузнаваемости.

Отсутствие систематического исследования древностей Пскова и опасность их полного уничтожения побудили меня составить каталог, иллюстрируя его по возможности фотографиями и моими собственными рисунками. Я получила разрешение местного епископа и принялась за дело. Фотографировать иконы и фрески приходилось на месте; я делала это сама, а потом аккуратно проявляла пластины. Вышивку и мелкие предметы я брала домой и перерисовывала у себя в комнате.

К концу своего пребывания в Пскове я собрала большую коллекцию, но не могу сейчас ею воспользоваться, потому что она осталась в России.

Вначале я была неопытным археологом и испытывала некоторые трудности, но в Пскове было Археологическое общество, и я обращалась туда за помощью. Потом я переписывалась с Петроградом и периодически устраивала лекции по истории и археологии в местном Археологическом обществе. Я чувствовала, что могу не беспокоиться о будущем; работы, причем интересной работы, мне хватит до конца дней.

3

Разнообразие интересов привело меня в неведомый до сих пор мир старообрядцев. Раскольники, с которыми я познакомилась, принадлежали к секте беспоповцев, контролирующей торговлю пшеницей. Члены этой секты придерживались древних традиций, вели размеренную и уединенную жизнь.

В Пскове они жили большой колонией. Узнав о моем интересе к иконам, местный староста, богатый торговец пшеницей, пригласил меня в их молельный дом и в свою личную часовню.

Вера раскольников основывалась на традициях далекого прошлого. До введения печатного дела на Руси церковные книги писались от руки, и в результате возникали ошибки и неточности. Кроме того, эти книги переводили с греческого языка, и в переводах тоже было много ошибок. В середине семнадцатого столетия московский патриарх Никон поручил греческим и русским богословам проверить переводы и исправить все ошибки в церковных книгах. /

Некоторым людям этот шаг показался святотатством. Они были фундаменталистами, и все воспринимали буквально, не вникая в значение слов. Когда исправления, несмотря на все протесты, были приняты, многие люди остались верными старым обрядам. С течением времени эти раскольники в свою очередь разделились на множество небольших групп и сект, некоторые из них отказывались признавать священников. Однако все секты старообрядцев бережно хранили не только древние церковные книги, но и старые иконы и церковную утварь.

Несмотря на гонения, которым подвергались раскольники после отделения от государственной церкви, они всегда оставались крайне консервативными и были преданы престолу.

Этот псковский пшеничный купец, староста, сначала показал мне общий молельный дом. Здесь меня встретили низким поклоном несколько почтенных бородатых купцов. На них были длинные балахоны, перетянутые поясом, волосы были ровно подстрижены в «кружок». Их прислужницы одевались в черные сарафаны с белыми кофтами, на голове — черные платки. На стене напротив входа висели иконы в порядке, напоминающем иконостас; но ни одна из икон меня не заинтересовала.

Частная часовня в доме этого старовера выглядела совсем по–другому. Там чувствовалось дыхание подлинной старины. Весь дом с его толстыми стенами и зарешеченными окнами напоминал убежище — но убежище, в котором привыкли к уюту, процветанию и созерцанию.

К моему приходу вся семья собралась в гостиной. Женщины были одеты в плотные шелковые платья с узким лифом, застегнутым до самого горла, и широкой юбкой, собранной в складки на талии. Головы и плечи покрывали старомодные шелковые шали.

В часовне, небольшой сводчатой комнате, пахло ладаном, курившимся из древнего кадила. Там были поистине замечательные иконы, написанные знаменитыми московскими иконописцами еще до семнадцатого века. С потолка на цепях свисали старинные масляные лампы. Перед иконами горели сделанные вручную свечи. Стену украшали кресты и четки. В тусклом свете посверкивала церковная утварь. На высоком аналое лежал древний манускрипт в темном кожаном переплете с металлическими застежками.

Хозяин с любовью и благоговением показывал мне эти реликвии. По его словам, они передаются в семье из поколения в поколение.

После часовни подали чай, и хозяин не без горечи говорил о политике и отношении властей к этой общине старообрядцев. Несмотря на гонения, они остались верными своему государю и во всем обвиняли чиновников.

За несколько лет до войны в Пскове проходили крупные военные маневры, на которых должен был присутствовать император. По русской традиции старообрядцы хотели встретить своего монарха хлебом и солью на великолепном серебряном блюде. Но губернатор, узнав об их намерениях, помешал им явиться к царю. Блюдо не пригодилось, и староста, показав его мне, умолял принять его в подарок. Я отказалась взять его себе, но пообещала передать лично императору.

Весной 1916 года я решила провести отпуск не в Царском Селе, а в Новгороде и продолжить свои исследования прошлого. Я остановилась в женском монастыре, потому что в гостиницах было очень грязно, и осмотрела все достопримечательности города.

Самое большое впечатление на меня произвел Софийский собор, построенный в десятом веке Ярославом Мудрым. Неумелая реставрация нанесла серьезный ущерб этому собору, но, тем не менее, он сохранил свое величие как внутри, так и снаружи. В нижнем ряду иконостаса было несколько очень старых икон, написанных, как утверждали, в Византии. Вдоль стен стояли серебряные усыпальницы, в которых покоились мощи святых — князей, которые в старину защищали город от врагов, епископов, усмирявших варваров. По обычаю я обошла все усыпальницы и поцеловала все мощи, с содроганием заметив, что почти все тела прекрасно сохранились.

Я также посетила близлежащее село Михайловское, в котором сто лет назад жил наш знаменитый поэт Пушкин. Дом Пушкина давно сгорел, но на его месте теперь стоял точно такой же, с мебелью и вещами, принадлежавшими поэту. Я провела ночь в этом доме и спала на огромной старинной кровати красного дерева с колоннами и бронзовыми медальонами.

Вечером мы сидели на веранде, с которой открывался вид на бескрайние поля. Заходящее солнце отражалось в заросшей ряской реке. Все вокруг дышало миром и покоем; словно бы ничто не изменилось за сотню лет и никогда не изменится. У меня сохранились чудесные воспоминания об этой поездке.

Разумеется, я посвящала своим увлечениям только свободное время. Я не пренебрегала работой в госпитале, думаю, лишь благодаря моим разносторонним интересам наша провинциальная жизнь не казалась мне скучной.

Но мой персонал изнывал от тяжелой, нудной работы, и я попросила перевести наше отделение на фронт, а пока отправила передвижную часть на фронт в Двинск, город, расположенный километрах в ста двадцати от Пскова.

Эта небольшая медицинская часть работала главным образом в окопах, но ей нужно было место в городе для тяжелораненых солдат, ждущих отправки в наш псковский госпиталь. Раненых из Двинска в госпиталь перевозил медицинский поезд, который носил мое имя и находился в полном моем распоряжении.

Зимой 1916 года я поехала в Двинск и нашла здание для нашего подразделения. Я не была на фронте с 1914 года, и меня поразили произошедшие перемены. Изменилось все — начиная от лиц солдат и кончая сложными оборонительными сооружениями. Эти сооружения напоминали крепости, построенные на века. Город был наполовину разрушен после воздушных обстрелов. Солдаты не казались молодыми и бравыми; наоборот, они словно бы сжались и выглядели жалкими и убогими. Никто не пел и не смеялся. Все вокруг было серым, скучным и унылым.

В тот день, когда часть начала работать, я вместе с сестрами пошла в окопы и трудилась до самой ночи. Обстановка в окопах произвела на меня страшное впечатление. Тяжело было смотреть на несчастных мужиков, неделями сидящих в грязи и холоде, не знающих положения на фронте, не понимающих, что от них хотят. Они несомненно устали от войны, ничего о ней не знали и не хотели знать. Они стали ко всему безразличны, и когда над ними появились германские самолеты, ни один из них даже не поднял головы.

Я несколько раз ездила на передовую, и каждый раз огорчалась все больше.

Принцессе Люсьен Мюрат, с которой я в свое время познакомилась в Париже, каким то образом удалось пробраться в Россию, чтобы ознакомиться с нашими военными условиями. Я пригласила ее в Псков; было очень странно слышал ее бойкую французскую речь в русской глубинке. Ей все было интересно, и ее поразило мое новое, более серьезное отношение к жизни. (Как ни странно, но эта жизнерадостная парижанка, которая никогда меня толком не знала, была единственным человеком, который заметил во мне эту перемену.)

На следующий день после приезда я повезла ее в Двинск в машине с открытым верхом. Стоял сильный мороз, и мы с трудом пробирались по снегу, но я довезла ее в целости и сохранности. Мы переночевали в железнодорожном вагоне; местные чиновники приходили выразить нам свое почтение. Мы находились на передней линии фронта, и моя гостья с нетерпением ждала волнующих впечатлений, но ни в тот вечер, ни на следующий день, когда мы вместе отправились в окопы, не прозвучал ни один выстрел, не пролетел ни один вражеский самолет. Принцесса явно была разочарована столь негостеприимным приемом.

Некоторое время до приезда в Псков она провела в Петрограде и рассказала все последние слухи. Из любопытства она встретилась с Распутиным и была потрясена его взглядом, внушающим благоговейный трепет.

Помню, меня очень удивляло, что кому то могло прийти в голову искать встречи с Распутиным. Я много о нем слышала, но ни мой отец, ни брат, ни я никогда его не видели. Мы просто презирали его, и я тогда не могла понять, как образованная женщина может добиваться знакомства с ним. До самой смерти его всегда окружали возбужденные истеричные женщины, над которыми он, как говорили, имел необъяснимую власть.

Я не придавала особого значения всем этим слухам, считая их небылицами. Мне казалось, что его влияние на императрицу носит исключительно личный характер и объясняется ее постоянной тревогой за здоровье царевича, которому, по ее твердому убеждению, может помочь только Распутин.

Но благодаря словам принцессы Мюрат все эти разрозненные слухи и сплетни приобрели законченную форму. Принцесса — здравомыслящая, несмотря на несдержанность, женщина, иностранка, бесстрастный наблюдатель извне — всерьез верила, что Распутин действительно имеет влияние на императрицу, а через нее на политику государства. Я была ошеломлена.

Уединение

К концу весны 1916 года я так устала и ослабла от бесконечных приступов плеврита, что доктор Тишин настоял, чтобы я взяла отпуск. О долгой поездке, скажем, в Крым или на Кавказ не могло быть и речи. Поэтому мы решили,

что я поеду с отцом Михаилом в монастырь — километрах в восьмидесяти от Пскова, — который он с другими священниками эвакуировал перед наступлением немцев. Сам отец Михаил медленно поправлялся после приступов рожистого воспаления; ему, как и мне, нужно было сменить обстановку, и он очень хотел вернуться в свое убежище.

Я выбрала себе небольшой домик внутри монастыря.

Отец Михаил поселился в своем собственном доме, в нем была часовня, которую тетя Элла построила специально для него и его друга отца Гавриила, в то время уже покойного. Раз в неделю из Пскова приходила машина и увозила меня в госпиталь, чтобы я была в курсе всех дел.

Я с большим удовольствием вспоминаю те несколько недель в маленьком домике. В нем было два этажа, на каждом — по одной комнате. Я жила на первом, а моя служанка — наверху; моим единственным товарищем была собака, которую мне подарил Дмитрий и которая прошла со мной всю войну.

Монастырь был построен в тринадцатом веке. Он стоял посреди старого соснового бора, окруженный толстыми низкими стенами с круглыми башенками по углам.

Монастырь вел скромную бедную жизнь вдали от населенных мест. Монахов было немного. Молчаливые, угрюмые, совсем необразованные, они ходили в поношенных рясах, с длинными лохматыми волосами. У них было только два дела — бесконечные церковные службы и работа в поле.

Целыми днями я гуляла с собакой в девственном лесу. Часами сидела на каком нибудь пеньке, вдыхая лесную свежесть, или лежала на траве у ручья и смотрела на облака, ползущие по небу. Иногда я брала с собой книгу, но редко ее открывала.

В чаще леса был тихий глубокий пруд. Я ходила туда купаться. В лесу стояла такая тишина, что, кроме моего плеска, не раздавалось ни звука. Собака сидела на берегу, сторожа одежду, и следила за каждым моим движением.

Шли дни, и безделье меня ничуть не угнетало. Мне казалось, что я впервые стала ближе к земле родной страны и чувствую в себе ее широту, силу и могущество.

Вечером после скромного ужина мы с отцом Михаилом подолгу сидели на веранде его дома и разговаривали. Мы говорили о России, о жизни, о будущем и о том, какую пользу я смогу принести своей стране. Иногда я заходила в церковь, где терпеливо молились монахи и нестройный хор их голосов поднимался к сводчатой крыше.

По праздникам монах, специально назначенный настоятелем, совершал службу в небольшой часовне, а мы с отцом Михаилом читали и пели. Церковь была очень маленькой, но уютной. Сквозь открытое окно легкий ветерок доносил сонное воркование птиц. На полу дрожали солнечные блики, и одинокая оса билась об оконную раму, пытаясь вырваться на свободу.

По субботам и в канун праздников монахи молились всю ночь, и, возвращаясь домой от отца Михаила, я слышала гул их голосов и видела в окнах мерцающие огоньки свечей. Мою комнату наполняла ночная прохлада, запах хвои и влажной от росы травы. Я ложилась, не зажигая свечи, и перед сном смотрела в окно на далекие звезды, сверкающие над темными деревьями.

Крестьяне из соседних деревень вскоре узнали о моем приезде и приходили посмотреть на меня. Когда утром я выходила из дома, то часто видела терпеливо ждущих женщин и детей; Я садилась на крыльцо и подолгу с ними разговаривала. Они рассказывали о своих семейных делах, и я многое узнала об их жизни. Они никогда не жаловались, но, Боже мой, каким безрадостным было их существование! Иногда я ходила по деревням и наведывалась в их избы. В этой части России крестьяне жили в грязи и нищете. Но поскольку они не видели ничего другого, то и не переживали из за своего убогого существования. Думаю, даже если бы они вдруг разбогатели, то еще долго жили бы по–прежнему.

Некоторые женщины приводили больных детей, и мне приходилось запрашивать из Пскова почти полный перечень лекарств. Благодарные матери приносили мне подарки — несколько свежих яиц, завязанных в платок, грибы, корзинку ягод. Их мужья и отцы воевали, некоторые погибли. Им казалось, что война тянется слишком долго, они даже не помнили, когда она началась, и не могли представить, что она когда нибудь закончится. Они знали, что мы воюем с германцами, но об Антанте если и слышали, то забыли.

По воскресеньям и праздникам на службу приходила целая толпа старых мужиков и крестьянок. Они приходили пешком или приезжали в телегах, запряженных тощими лошаденками. Монастырский двор заполняли яркие платки и, несмотря на жару, тулупы. После службы они собирались группами и разговаривали, почесывая шеи и грызя семечки. Иногда я подходила к ним и слушала их разговоры о войне. Иногда я даже пыталась объяснить им, что происходит на фронте. Они ничего не знали о внутренней политике или Думе, да это их и не интересовало, но каким то загадочным образом они узнавали самые нелепые слухи о царе. Как правило, это были байки и анекдоты с множеством подробностей и диалогов, и рассказывали они их без всякой злобы или осуждения. Ход их мыслей был созвучен со старой поговоркой: «Хороший царь, да недобрый псарь».

Они рассказывали, как царь, приехав на фронт, прощал провинившихся солдат, награждал других по заслугам и наказывал военачальников за несправедливое отношение к людям. Эти истории нравились им гораздо больше, чем мои объяснения смысла войны и деятельности далекой Антанты. Все это было недоступно их пониманию.

С другой стороны, они уверенно ждали раздела земли после войны, считая, что землю, на которой они работают, нужно отобрать у землевладельцев и отдать им.

Глядя на них, слушая их разговоры, я часто испытывала нечто похожее на страх. Миллионы крестьян по всей России, думала я, рассуждают подобным образом. Они не желают нам зла; но ни мы, ни правительство, ни общество, возглавляемое интеллигенцией, не в силах изменить это непреклонное, инстинктивное убеждение преобладающего большинства нашего населения. Мы не смогли понять психологию крестьян, не попытались просветить их, а теперь уже слишком поздно.

Где то далеко спорили партии, созывались собрания, говорили речи члены Думы, отстранялись министры, плели интриги различные группировки. Но народ ничего об этом не знал, о народе никто и не думал.

Так я размышляла летом 1916 года. И даже сейчас, когда я пишу эти строки, уверена, положение русских крестьян не изменилось.

Для меня всегда оставалось загадкой, почему моих родственников и других людей из моего окружения не интересовали сельскохозяйственные проблемы России. Во время поездок за границу они не могли не обратить внимания на благосостояние западных крестьян. В довоенной Швеции у каждого наемного работника был свой велосипед. Фермеры жили в чистых домах за муслиновыми занавесками, а их дети учились в колледжах. Я так и не смогла привыкнуть к мысли, что эти пышущие здоровьем, жизнерадостные, всегда опрятно одетые люди — крестьяне.

Да, образование русского крестьянства сталкивалось — и сталкивается — с огромными трудностями, и в результате победить неграмотность практически невозможно. Необходимо было учитывать климатические условия, проблемы с транспортом, безграничные территории, психологическую пассивность детей и внуков крепостных.

Да, были попытки образовать крестьян, но без должной организации и на ошибочной основе. Те, кому поручили обучать крестьян (сельские священники и сельские учителя), сами не имели соответствующего образования и не были готовы к этой сложной задаче. Их знания были поверхностными, чисто теоретическими; они не знали ничего из того, что могло принести пользу крестьянам. С другой стороны, они нахватались абстрактных понятий и неясных революционных догм. Уехав в глубинку, они жаждали применить свои знания и, вместо того чтобы учить детей, подстрекали к мятежу их родителей.

Такие идеи медленно проникали в сознание этого класса, но все же упали на подготовленную почву. После того как в 1861 году отменили крепостное право, крестьяне владели землей не лично, а общиной, и это стало источником всех их бед. Они мечтали иметь собственную землю и с растущим недовольством ждали всеобщего перераспределения.

Некоторые землевладельцы, осознавая опасность ситуации, делали все, что могли. Они пытались познакомить крестьян с новыми способами возделывания земли, выращивания скота, с новой сельскохозяйственной техникой и объяснить им необходимость личной гигиены. Но их усилия не нашли должного ответа; кроме того, таких землевладельцев было очень мало.

Не стану утверждать, что после нескольких недель тесного общения с крестьянами я сумела вникнуть в их проблемы. У меня не было времени досконально все изучить, но я многое поняла; теперь мне стало ясно, что мы как правящий класс жили в иллюзиях, не имеющих ничего общего с реальной жизнью, что структура нашей государственной жизни — хрупкая и ненадежная.

Сомнительное устранение

Когда по возвращении в Псков я вновь получила военные сводки от генерала Рузского, командующего армией северного фронта, эти сводки оказались далеко не утешительными. В тылу тоже не было ничего хорошего. Неожиданное назначение Б. В. Штюрмера на пост премьер–министра вызвало разговоры о германском влиянии. Более того, обер–прокурора Святейшего Синода Самарина отстранили от должности; а Владимира, петроградского митрополита, перевели в Киев. На его место назначили Питирима, верного сподвижника Распутина.

В июле 1916 года с поста министра иностранных дел сняли Сазонова, и вместе с ним ушла единственная опора и надежда Антанты; вместо него временно назначили Штюрмера, подозреваемого в связях с немцами.

В сентябре Протопопова назначили министром внутренних дел. Этот выбор поразил всех. Его, безусловно, назначил Распутин. Фигура Протопопова вызывала любопытство и много разговоров в политическом мире.

Примерно в то время я впервые услышала, что люди с неприкрытой враждебностью и презрением говорят об императоре и императрице. Слово «революция» звучало все чаще, оно раздавалось повсюду. Война отошла на второй план. Все внимание было приковано к внутренним делам государства. Распутин, Распутин, Распутин — рефреном звучало со всех сторон; его ошибки, его скандальное поведение, его мистическая власть. Его власть была огромной; она обволакивала наш мир, заслоняя солнце. Как могло такое жалкое, ничтожное существо отбрасывать такую громадную тень? Это сводило с ума, это было необъяснимо, непостижимо, невероятно.

2

Зима 1916 года выдалась необычайно суровой. Морозы начались в ноябре и с каждым днем набирали силу. Наш госпиталь значительно расширился, и мы испытывали трудности в получении запасов. Если раньше мы не знали недостатка в медицинских средствах, то теперь их было очень мало, а некоторых не было вообще. К примеру, резиновых перчаток: даже гангрену приходилось оперировать голыми руками.

Наш дух упал. Мы работали по инерции. Наши пациенты были подавлены и с трудом переносили страдания. Их отношение к персоналу заметно изменилось, и они возвращались на фронт, не скрывая своего отвращения.

Однако Псков остался прежним. Стояли морозные солнечные дни. ' На реке Великой пилили лед для госпиталя. Жужжание пилы и крики рабочих разносились по всей округе. Вереницы крестьянских саней — на которые крюками грузили огромные голубые глыбы льда — со скрипом взбирались на высокий берег. В полях пушистый рыхлый снег доходил до пояса. В печках горели сухие дрова, и от жара потрескивали мебель и деревянные оконные рамы.

Люди старались без надобности не выходить на улицу. Редкие пешеходы передвигались трусцой, высоко подняв воротники и спрятав руки в карманах.

Я не боялась холода. Каждый день я ходила в лес кататься на лыжах. Эти прогулки доставляли мне особенное удовольствие. Я пробиралась по глубокому снегу среди веток, и мне казалось, что я иду по верхушкам деревьев. В сумерках солнце превращалось в огромный огненный шар и проглядывало сквозь темные стволы деревьев, отбрасывая заостренные багровые тени. Домой я возвращалась почти в темноте и смотрела, как на небе появляются первые звезды.

Однажды, вернувшись с такой прогулки, я узнала о смерти Распутина. Не помню, кто мне сказал, но отчетливо помню небывалое возбуждение в госпитале. Я никогда не забуду темные и противоречивые слухи об исчезновении этого человека, которого так долго и так сильно ненавидело так много людей, обвиняя его во всех несчастьях России. Известие о его смерти все встретили с истеричным восторгом; люди на улицах обнимались друг с другом, как на Пасху, женщины плакали.

О том, что с 1907 года Распутин живет в постоянном общении с императорской семьей и отлучается лишь изредка, знала вся Россия. Но особенно его присутствие стало заметно с начала войны. Теперь же, в 1916 году, каждый второй обвинял Распутина во всех наших неудачах на фронте и беспорядках внутри страны. Изъеденные недовольством и духом отрицания умы в своем негодовании сделали его козлом отпущения. Люди устали от жертв и от войны. Русский патриотизм, носящий абстрактный характер, не выдержал напряжения. Для многих Распутин служил оправданием их собственного бессилия.

По существу, несмотря на злые сплетни, присутствие и власть Распутина при дворе объяснялись очень просто. Императрица, обожавшая сына, прекрасно знала, что гемофилия, которой он был болен с рождения, неизлечима. С годами ему становилось хуже и хуже. Внутренние кровотечения учащались; любой, даже самый слабый ушиб мог привести его к смерти, и каждый новый приступ причинял несчастному ребенку невыносимые страдания. И эти страдания мог облегчить только один Распутин.

Таким образом, нет ничего странного в том, что императрица видела в Распутине свою единственную надежду и спасение. Дни в Александровском дворце проходили в тоске и печали. Нервы императрицы расшатались от постоянной тревоги, и она превратилась в больную женщину. Неудивительно, что Распутин приобрел для нее такое огромное значение — ведь она жила в ненормальных условиях, приговорив себя к одиночеству в четырех стенах детской, где на кроватке мучился ее единственный сын.

Постоянно твердя, что без него наследник умрет, Распутин ловко завладел разумом императрицы. Но его властному характеру не хватало скромной роли придворного чародея, ему требовалось более широкое поле деятельности.

Теперь, когда многие документы того времени стали достоянием общественности, можно сказать, что порой советы Распутина были не лишены здравого смысла, свойственного русскому крестьянину. Но, как все крестьяне, он испытывал стойкое недоверие к высшему сословию и был убежден, что они не только угнетают народ, но и не допускают простых людей к царю.

Приобретя влияние, но не обладая проницательностью, Распутин стал испытывать свою власть. Он настроил императрицу против всех, и прежде всего против людей из ее ближайшего окружения, которые, как ему было известно, презирали его.

Его наветы упали на благодатную почву. Императрица, застенчивая и скрытная от природы, за все годы жизни в России так и не смогла постичь русскую психологию; русская душа навсегда осталась для нее загадкой. Даже русское православие, которое она приняла при замужестве, и русский язык, который она старательно учила и на котором говорила лучше других иностранных принцесс, не помогли ей понять истинный характер народа, которым она правила.

Неудачи, казалось, преследовали ее на каждом шагу. Сначала она рожала одних дочерей, а когда, наконец, на свет появился сын, у него обнаружилась болезнь, полученная по наследству от нее самой.

От этого удара она не смогла оправиться. Ей казалось, что на нее смотрят искоса, особенно люди из высших слоев общества; и она их не любила. Она росла в строгости при немецком дворе под сильным влиянием своей властной бабушки королевы Виктории. Она с детства была ограниченной во взглядах и не терпела слабости других людей. Русские аристократы казались ей распущенными, и если они относились к ней прохладно, то она отвечала им презрением. Она твердо придерживалась выбранного пути — была хорошей христианкой, прекрасной матерью, верной женой. Пока она ограничивалась интересами своей семьи, все было хорошо, но как императрицу ее никто не любил.

Распутин, действуя в своих интересах, переключил ее внимание с дел домашних на дела государственные, представляя их в собственной интерпретации. Хитрый крестьянин использовал свое влияние, чтобы удовлетворить врожденную неприязнь к аристократии. Теперь он мог развлекаться, стравливая их друг с другом и публично унижая.

Все, что приключилось с Россией благодаря прямому или косвенному влиянию Распутина, можно, по–моему, рассматривать как мстительное выражение темной, страшной, всепоглощающей ненависти, веками пылавшей в душе русского крестьянина по отношению к высшим сословиям, которые не старались его понять или привлечь на свою сторону. Распутин по–своему любил и императрицу, и императора. Он жалел их, как жалеют детей, совершивших ошибку по вине взрослых. Им обоим нравилась его кажущаяся искренность и доброта. Его речи — ничего подобного они прежде не слышали — привлекали их своей простой логикой и новизной. Император и сам стремился к близости со своим народом.

Но не имевшего никакого образования и не привыкшего к подобному окружению Распутина испортило безграничное доверие, которое оказывали ему его высокие покровители. Он окружил себя кликой негодяев и авантюристов, игравших на самых низменных его инстинктах и втянувших его в интриги, которые он не мог понять. Он стал кичиться своим влиянием при дворе, что и привело к распространению отвратительных слухов по всей России. Он много пил, хвастался и распутничал.

Таким был человек, который, возможно, больше других влиял на управление Россией; неуравновешенная, больная императрица слепо выполняла любые требования человека, который один мог успокоить ее, а императору, глубоко привязанному к жене, к сожалению, не хватало духа ей противоречить. И сеть интриг, в которые Распутин вовлек императорскую чету, опутывала их все сильнее.

Его смерть пришла слишком поздно, чтобы изменить ход событий. Его зловещее имя стало символом беды. Храбрецы, убившие его ради спасения страны, просчитались.

Все участники заговора, за исключением князя Юсупова, позже поняли, что, взявшись за оружие для сохранения старого режима, они в действительности нанесли ему смертельный удар.

Да, Распутина нужно было уничтожить, но гораздо раньше и не поднимая шума. Тогда императорской чете не пришлось бы столкнуться с унизительной необходимостью наказать своего родственника за убийство, которое вызвало всеобщую радость.

3

Как я уже говорила, в Пскове ходило несколько версий убийства. Среди прочих была и такая: простая девушка, соблазненная Распутиным, выследила его и убила несколькими выстрелами из револьвера. Называли даже имя девушки. Подробности этой истории, выдуманной от начала до конца, звучали столь правдоподобно, что в нее сразу все поверили.

На следующее утро меня разбудил телефонный звонок. Это был князь Шаховской, местный представитель Красного Креста. Он попросил срочно принять его. Через пятнадцать минут он уже был у меня. По его взволнованному лицу и нервному состоянию я сразу поняла, что он принес серьезные и вместе с тем плохие новости.

— Вы, разумеется, в курсе последних событий в Петрограде, — он замолчал, теребя в руках перчатки. — Полученные нами сведения оказались ошибочными. Теперь нам известно, что произошло на самом деле. Нашлись герои, которые избавили Россию от Распутина, — герои, возглавляемые князем Юсуповым. Одним из участников заговора был… ваш брат, великий князь Дмитрий.

Я молча опустила голову. У меня не возникло и тени сомнений в том, что это правда. Мои мысли рванулись в Петроград, к брату. Тысячи предположений стремительно пронеслись в голове; в памяти всплыли случайно оброненные слова, обрывки фраз и разговоров. Наконец я подняла голову и посмотрела на своего гостя, которого взволновало мое молчание.

— Вам известны какие нибудь подробности? — спросила я.

Мой пересохший язык еле ворочался во рту.

— Пока нет, ваше императорское высочество. Труп Распутина еще не обнаружили. Сообщили, что великого князя и князя Юсупова арестовали по приказу императрицы. Известно, что вчера император все еще находился в главном штабе. Он принял генерала Рузского.

Ко мне постепенно возвращалось самообладание.

— В Пскове знают об этом?

— Да. Поэтому я осмелился потревожить вас так рано. Мне не хотелось, чтобы вы узнали случайно… Можете не сомневаться, смелый поступок вашего брата вызывает всеобщее восхищение. Уничтожение Распутина — величайшее благо для России, — сбивчиво добавил Шаховской и, заметив мою растерянность, оставил меня одну.

В голове роились мысли, набегая друг на друга, все они были о Дмитрии, который предстал передо мной в новом свете. Я гордилась им. Но в глубине души было обидно, что он не счел нужным хотя бы намекнуть мне о своих планах. Впервые в жизни я думала о брате как о постороннем человеке, и это чувство непривычного отстранения меня испугало.

Моим первым порывом было немедленно поехать к нему. Но правильно ли это? Тело Распутина еще не нашли; расследование, вероятно, идет полным ходом. Я ничего не знала о положении Дмитрия — степень его участия в заговоре, его ответственность с точки зрения закона. Мой поспешный отъезд из Пскова, неожиданное появление в Петрограде могут его скомпрометировать и навредить ему.

Но оставаться в неведении было выше моих сил. Судя по всему, подробности убийства не будут напечатаны в газете; остаются только слухи. Посылать телеграмму было небезопасно, писать письмо — тоже. Да и сможет ли он мне ответить — теперь, когда его лишили свободы? Терзаемая сомнениями, я ходила из угла в угол. Мне казалось — и я не ошиблась в своих предположениях, — что с этого момента все изменится и наша жизнь уже никогда не будет прежней. Произошедшее не вписывалось в привычные рамки, а время нельзя повернуть вспять. Днем я отправилась в столовую, изо всех сил стараясь выглядеть как обычно, но как только я вошла, мне сразу стало понятно, что все уже знают. В обращенных на меня взглядах сквозило затаенное возбуждение и плохо скрываемое восхищение; они как будто думали, что я тоже принимала участие в нападении. Но никто ничего не сказал.

В тот день я несколько раз посылала санитаров к генералу Рузскому, но ответ был один: он еще не вернулся из Могилева. На следующий день ближе к вечеру мне сообщили, что он приехал. Набросив пальто, я побежала к забору, разделявшему территорию госпиталя и главный штаб. Часовые на воротах узнали меня и пропустили. Я оказалась в старом саду, выходящем на реку Великую. Липовая аллея вела к неприглядной деревянной избушке; там жил Рузский. Из низких незанавешенных окон лился желтый свет от электрической лампы, освещая могучие ветки деревьев. Было очень тихо. Внизу виднелись гладкая, скованная льдом поверхность реки и далекие поля. В снегу, как в тусклом зеркале, отражалась луна.

Я задержалась в этом мирном саду на короткое напряженное мгновение; потом подошла к дому и позвонила. Дверь открыл уральский казак, и адъютант генерала проводил меня в кабинет.

Рузский сидел за большим столом, заваленным бумагами. Он поднялся мне навстречу: невысокий худощавый пожилой человек с сутулыми плечами, запавшими щеками и густыми седыми волосами, подстриженными на немецкий манер «бобриком». Глубоко посаженные глаза блестели за очками в золотой оправе.

Он несомненно был одним из самых талантливых генералов, но в последнее время его подозревали в политических интригах, и он впал в немилость. Войдя в комнату, я заметила, что он очень нервничает. Он усадил меня в кресло и вернулся к столу.

— Не стану скрывать от вас, ваше императорское высочество, что, по моему мнению, недавние события в Петрограде будут иметь неожиданные и тяжелые последствия, — сказал он, глядя на меня своими живыми молодыми глазами. — Я только что вернулся из Петрограда. Я ездил туда, чтобы узнать настроение столицы. Сожалею, но ситуацию нельзя назвать благоприятной…

Я молчала. Он некоторое время тоже сидел молча, словно собираясь с мыслями, потом заговорил о военном и политическим положении в целом.

Генералов основных родов войск, рассказывал он, собрали на военный совет в штабе. Он, Рузский, выступил с докладом о настроениях в войсках, которые находятся под его командованием, о слабой дисциплине и падении боевого духа. Пропаганда добралась до самых низов и сделала свое коварное дело. Были даже случаи вызывающего, неповиновения, некоторые солдаты отказывались выходить из окопов и идти в атаку. Суровые меры, наказания стали неприемлемыми и даже небезопасными. Необходимо было выработать новую стратегию, организовать психологическую контратаку.

Император, продолжал Рузский, остался крайне недоволен этим докладом. Приближенные явно сообщали ему другие сведения, и он предпочитал верить им.

Предполагалось, что заседание продлится несколько дней, но оно было прервано сообщением, после которого императору пришлось неожиданно выехать в Царское Село. Примерно в это время до штаба дошли слухи об убийстве Распутина. Император, должно быть, услышал о них раньше, но не выказывал признаков беспокойства или волнения. Напротив, он вел себя более оживленно и весело, чем обычно. Словно бы исчезновение Распутина принесло ему облегчение.

Отец, который в тот день тоже оказался в штабе, позднее рассказывал мне то же самое о реакции императора. (Ни Рузский, ни отец в то время еще не знали об участии моего брата в заговоре.) Отец узнал об этом только на следующий день в Царском Селе от нашей мачехи.

Император попрощался со всеми и отбыл на своем поезде в Царское Село.

Рузский последовал за ним в надежде поговорить с императором наедине; но все его попытки получить аудиенцию оказались тщетными.

Петроград, продолжал он, трясло от любопытства и возбуждения. Он, Рузский, посетил заводы и переговорил с городскими властями. Та же революционная пропаганда, которая деморализовала солдат на фронте, теперь вовсю гуляла по Петрограду.

Устранение Распутина всколыхнуло всю Россию. Теперь все зависело, говорил Рузский, от того, как двор отнесется к убийству Распутина. От этого зависела судьба династии и всей страны; и все взгляды были обращены на Царское Село.

Реакция Царского Села, к сожалению, последовала незамедлительно. Не дожидаясь возвращения императора, императрица приказала арестовать Дмитрия. Она отправила генерала Максимовича, главу царской военной канцелярии, который забрал его шпагу и посадил под домашний арест. Туда же привезли князя Юсупова, и теперь оба находились под стражей.

Симпатии народа были на стороне арестованных. В холле дома моего брата толпились люди, пришедшие выразить свое восхищение. Такое оживление таило в себе новую опасность — свирепую реакцию Царского Села, в особенности со стороны императрицы, которая, по словам Рузского, тяжело переживала смерть Распутина.

Я рассказала ему о своих сомнениях и попросила совета. Он посоветовал написать Дмитрию письмо и отправить его в Петроград с доверенным человеком. В госпиталь я вернулась с тяжелым сердцем; моя тревога усилилась.

В тот вечер я написала письмо брату, это оказалось нелегкой задачей. Я не знала, в чьи руки может попасть мое письмо. Исписав несколько черновиков, я в конце концов решила просто написать, что скучаю и хочу с ним увидеться. Наутро я отправила это письмо в Петроград с санитаром, который до мобилизации служил лакеем в нашем доме. Следующие два дня тянулись невыносимо долго; каждый час казался бесконечным. За эти дни я узнала, что генерала Рузского отстранили от командования Петроградским округом. Я также узнала, что убийство Распутина произошло во дворце князя Юсупова. Газеты печатали краткие официальные сообщения без подробностей. Двор, на время успокоившись арестом двух молодых заговорщиков, ничего не предпринимал, и его намерения оставались загадкой. Полиция все еще не нашла тело.

Спустя сутки из Петрограда вернулся мой курьер, но не привез ответа. Я волновалась еще больше. Наконец я получила лаконичную телеграмму от Дмитрия с просьбой немедленно приехать в Петроград.

Я позвонила Рузскому. Он приказал предоставить мне специальный поезд. Менее чем через два часа я была уже в пути. Несколько коллег пришли меня проводить, и мой отъезд вызвал нездоровое волнение на вокзале.

Никогда еще дорога в Петроград не казалась такой длинной. На вокзале меня встретил генерал Лейминг. Мы обменялись взглядами и молча пожали друг другу руки; слишком о многом нужно было поговорить. В машине мы тоже молчали, и я с трудом сдерживала слезы. Мне казалось странным, что улицы освещены, как обычно, и полны оживленного народа.

Когда мы подъехали к дворцу на Невском на углу Фонтанки и вошли, первое, что я увидела, были часовые, а за ними приветливые лица слуг, знакомых с детства.

Мы поднялись в апартаменты Лейминга. Мадам Лейминг ждала меня наверху. Старый дворецкий подал мне ужин и хлопотал вокруг стола. Чтобы не обижать его, я зачерпнула ложкой суп. Но когда мы с Леймингами остались одни, я засыпала их вопросами — избегая, однако, упоминания об убийстве.

Из их ответов стало ясно, что такая же атмосфера царила повсюду — и в Петрограде, и в провинции. Обстановка накалилась до предела. Стоит правительству сделать один неверный шаг, и разразится катастрофа. Народ совершенно запутался.

Некоторые, возможно, более уравновешенные, чем другие, надеялись, что всеобщее ликование по поводу смерти Распутина отрезвит императрицу. Но большинство злорадствовало, видя горя несчастной женщины.

По словам Лейминга, главная опасность заключалась в жажде мести, охватившей приспешников Распутина, которые внушали аналогичные чувства императрице. В большинстве своем это были авантюристы или люди с подмоченной репутацией, которым нечего терять и которые способны на все. Полиция предупредила Лейминга, чтобы он не спускал глаз с Дмитрия ни днем, ни ночью. Снаружи дворец охраняли жандармы в штатском; внутри у каждой двери стояли часовые. Несколько раз подозрительные люди пытались под разными предлогами проникнуть в дом. Министр внутренних дел Протопопов, которому Распутин помог сделать карьеру, послал агентов знаменитой Охранки следить за всем, что происходит в доме, но благодаря бдительности Лейминга им пришлось довольствоваться наблюдением с улицы.

К этому времени труп Распутина обнаружили и похоронили в Царском Селе. Велось расследование, и ходили слухи о суровом наказании вплоть до военного трибунала, на котором вроде бы настаивала императрица. Случай был беспрецедентный, и оставалось неизвестным, как его будут рассматривать. Поскольку Дмитрий был человеком царских кровей, его дело не мог рассматривать гражданский суд. Более того, вся Россия знала, что император относится к нему как к родному сына, и объясняла его поступок преданностью престолу. Он и князь Юсупов стали героями дня, особенно в глазах офицеров и государственных служащих. Суд над ними мог вызвать вспышку гнева и привести к непредсказуемым последствиям.

Императорская чета уединилась в Александровском дворце и никого не принимала. Члены семьи, которые хотели предостеречь их от слишком сурового наказания и настаивали на встрече, получали уклончивые ответы в сдержанной официальной обстановке.

Отец виделся с Дмитрием накануне, как только вернулся из штаба. Он был потрясен случившимся до глубины души. Разговор был тягостным для них обоих.

Я не знала, что говорить и делать. Все казалось кошмарным сном, безумием, огненным кругом, из которого нет выхода.

Ссылка

Лейминг сообщил Дмитрию о моем приезде. В это время у него был кто то из наших родственников. Он просил передать, что выйдет ко мне, как только они уйдут.

Наконец я услышала его шаги. Сердце мое остановилось. Он вошел. Наши глаза встретились. Натянутая улыбка, притворно–оживленный вид меня не обманули. Щеки его ввалились, под глазами пролегли черные круги; несмотря

на молодость, он выглядел стариком. Мое сердце наполнилось жалостью и любовью к нему.

Он сел за стол, с которого не убрали чашки, и задал мне несколько несущественных вопросов, но вскоре встал и принялся мерить шагами комнату. Я молчала. Было уже больше полуночи. Взглянув на часы, он предложил проводить меня в мои комнаты.

Мы пожелали Леймингам спокойной ночи, спустились по лестнице и пошли по бесконечным коридорам и комнатам, ведущим в мои апартаменты. В ту ночь огромный старый дворец казался зловещим. Наши шаги гулко отдавались в пустых комнатах с высокими потолками. Я не узнавала дом, знакомый с детства; сейчас в нем чувствовалось что то чужое, враждебное. По спине пробежал холодок, сердце забилось быстрее — мне стало страшно.

Наконец, мы пришли. В комнате меня ждала моя горничная Таня. При виде ее знакомого лица я немного успокоилась. Я разделась, приняла ванну и, надев халат, вернулась к Дмитрию.

Он молча стоял у камина и курил. Не произнеся ни слова, я села в кресло, поджав под себя ноги. Я не хотела начинать разговор. Хотела, чтобы он заговорил первым.

Я сидела и следила за каждым его движением. О! Я все бы отдала, чтобы помочь ему сейчас. Его глаза словно смотрели внутрь и видели страшную сцену, от которой он не мог отвернуться. Я чувствовала, что он потрясен до глубины души и отчаянно пытается бороться с ужасающим разочарованием.

Какую же огромную ответственность взвалил он на себя; каких сомнений и борьбы стоил ему каждый шаг! А теперь ход событий доказывал, что все было напрасно. Возбуждение спало; усилия оказались бесплодными. Я словно проникла в его сознание и его мысли. И поняла, что не смогу задать ему ни одного вопроса. Я больше ничего не хотела знать; я боялась того, что могу услышать; мне было страшно, что до конца своих дней я тоже не смогу отвести взгляд от страшной сцены, нарисованной моим воображением.

И мы молчали. Так, до сегодняшнего дня, хотя прошло уже четырнадцать лет, мы ни разу не касались событий той страшной ночи. Испуганные, раздавленные фантомом, который против нашей воли встал между нами, мы поспешили нарушить молчание. С трудом направив свои мысли в другую сторону, Дмитрий начал говорить о пустяках. Политика давала нам широкий простор для беседы. Наши мнения совпадали. Грозовые тучи сгущались на горизонте.

Дмитрий часто и подолгу бывал в штабе императора в Могилеве. Он провел там в общей сложности несколько месяцев, с каждым разом все больше убеждаясь в безнадежности ситуации. Император, говорил он, не понимал, какая перед ним разверзлась пропасть. Казалось, нет таких слов, которые могли бы ему объяснить, что страна и династия находятся в опасности. Слепота и упрямство императрицы вынудили уйти последних преданных людей; ее и ее супруга окружал обман. Казалось, они ничего не знают о всеобщем осуждении, громком и неприкрытом. Дума взбунтовалась; депутаты в своих речах открыто выражали недовольство порядком вещей при дворе. Даже в высшем обществе обсуждалась возможность государственного переворота с целью изгнать императрицу или потребовать, чтобы император отправил ее в Крым, откуда она не сможет влиять на ход событий.

Но, по словам Дмитрия, все это лишь пустая, бессильная болтовня. Никто не хотел брать на себя ответственность. Люди обмельчали; никто даже не думал об обязательствах России перед Антантой или о сохранении русского достоинства в глазах всего мира. Он мне этого не сказал, но по выражению его лица я поняла, как мне кажется, почему он принял участие в убийстве Распутина. Он хотел не только избавить Россию от чудовища, но и дать новый толчок событиям, покончить с беспомощной и истеричной болтовней, побудить к действию своим примером — и добиться всего этого одним решительным ударом.

Мало–помалу его напряжение спадало; он постепенно успокаивался, и я чувствовала, что хотя бы на время он забыл о преследовавшем его кошмаре. Мы проговорили несколько часов. Мы говорили о нас, о нашей жизни, о нашем будущем. Мы оба еще были молоды; война все изменила; и никто не мог знать, что ждет нас в будущем.

В седьмом часу утра Дмитрий, бросив очередной окурок в камин, встал и устало потянулся. Теперь я пошла его провожать и, пожелав спокойной ночи, вернулась к себе.

За окном было еще темно. Я легла в постель и только тогда почувствовала знакомую боль под лопаткой. На следующий день я проснулась со страшной головной болью и всеми признаками приступа плеврита. Тем не менее я встала и оделась. Завтрак подали в комнате Дмитрия, где он ждал меня вместе со своим соучастником Феликсом Юсуповым и одним из наших дядей — великим князем Николаем Михайловичем.

Завтрак прошел в сравнительно живой атмосфере. Когда подали кофе, к Дмитрию пришел один из наших кузенов, а я увела Юсупова в другую комнату для приватной беседы.

После первых же слов я поняла, что его отношение к их поступку разительно отличается от отношения Дмитрия. Он был опьянен своим участием и значимостью своей роли и видел для себя большое политическое будущее. Я не спрашивала его о подробностях, потому что знала — заговорщики дали друг другу слово чести никогда не рассказывать о том, что произошло той ночью.

Однако, несмотря на самодовольство и самоуверенность, в его словах чувствовалась тревога за свою судьбу и за судьбу Дмитрия.

Со вчерашнего дня ничего нового не произошло. Намерения двора, говорил он, по–прежнему неизвестны, но, добавил он, судя по всему, гнев императрицы направлен главным образом на Дмитрия; она считала Дмитрия неблагодарным по отношению к ней и к императору и обвиняла его ни много ни мало в государственной измене.

Тело Распутина перевезли в Царское Село и похоронили в парке. Место для могилы она выбрала сама. Некоторые подробности перевозки тела и похорон просочились в газеты, и по непонятной причине скорбь императрицы — вполне естественная в сложившейся ситуации — оказала на людей более серьезное и опасное влияние, чем прежние приглушенные и даже скандальные слухи. Ее открытое проявление горя стало неопровержимым доказательством сильной привязанности к Распутину. В этой привязанности, по словам Юсупова, и таилась наша главная опасность. Сейчас оставалось только ждать; оправдываться не было смысла; факты говорили сами за себя. Многое зависело от императора: именно от него ждали каких нибудь действий.

Дмитрий воспринимал эту неопределенность не так, как Юсупов. Внезапная популярность не доставляла ему радости; напротив, она его пугала; его также пугали последствия убийства — он ожидал совсем другого.

Юсупов с уверенностью, однако не без тревоги, говорил о том, что их не тронут. Он верил в свою счастливую звезду и рассчитывал на общественное мнение. Двор, утверждал он, никогда не пойдет против общества.

2

Около трех часов дня Лейминг сообщил, что генерал Максимович хочет поговорить с Дмитрием по телефону. После недолгого разговора Дмитрий вернулся и рассказал нам, что Максимович велел ему немедленно явиться, так как он должен передать ему срочный и важный приказ.

Мы молча переглянулись. Молния сверкнула. Но мы еще не знали, где грянет гром.

Побледневший Дмитрий вызвал свою машину и уехал в сопровождении генерала Лейминга. Мы с Юсуповым остались одни. Мы так волновались, что даже не могли разговаривать. Юсупов растерял всю свою самоуверенность. Чтобы немного успокоиться, я села за фортепьяно и заиграла цыганский романс. Феликс, облокотившись на крышку инструмента, пел низким голосом. У меня дрожали пальцы.

Минуло полчаса. Наконец дверь за моей спиной распахнулась. Я вздрогнула и повернулась. На пороге стоял Дмитрий, вцепившись в дверную ручку. Его лицо изменилось до неузнаваемости. Мы с Феликсом молча смотрели на него, не решаясь произнести ни слова. Дмитрий отпустил ручку и вошел в комнату.

— Я получил приказ уехать сегодня вечером на персидский фронт в сопровождении адъютанта императора, которому поручили следить за мной. Мне запретили встречаться или переписываться с кем либо по дороге. Место моего назначения пока неизвестно, — сообщил он нам бесцветным голосом, стараясь сохранять спокойствие.

— Тебя, Феликс, отправляют в ссылку в твое поместье в Курской губернии. Позже шеф полиции сообщит нам время отправления наших поездов.

Дмитрий бросил фуражку на диван и стал ходить по комнате. Мы упали духом. Дело было не в наказании, которое на первый взгляд казалось очень мягким, а в том, какое влияние оно окажет на дальнейший ход событий. Вся Россия ждала реакции двора на смерть Распутина и задавалась вопросом, каким будет отношение к его убийцам. Теперь она получила ответ. Как она его примет? Не станет ли это последней каплей, не выпустит ли на свободу все темные страсти, не разрушит ли все барьеры?

Наказание убийц, хотя и обоснованное с юридической точки зрения, тем не менее доказывало обществу безмерную верность императрицы памяти Распутина, подтверждая слухи о его влиянии, и вновь демонстрировало беспомощную пассивность императора.

Но самое главное, что будет с Дмитрием? Ссылка на далекий персидский фронт несла в себе определенный элемент риска. Здесь, в Петрограде, он более или менее защищен от покушения приспешников Распутина, но кто знает, что может случиться с ним вдали от дома, в незнакомой обстановке? Им не составит труда устранить его и замести следы.

Так я думала; и если кому то мои мысли покажутся беспорядочными, то такими они и были тогда. Неделю мы все жили между призраком убитого, с одной стороны, и ожиданием краха — с другой. Я никогда — ни до, ни после — не испытывала такого острого ощущения катастрофы. К чувству страха за дорогого человека примешивалось предчувствие неминуемой и непоправимой беды.

— Нужно сказать отцу, — наконец, произнесла я. — Хочешь, я сама ему позвоню?

— Да, — ответил Дмитрий.

Я поднялась и вышла в комнату, где стоял телефон. У ее дверей в небольшом коридоре, ведущем к черному ходу, стоял часовой, которому было приказано следить за телефонными разговорами. Я связалась с Царским Селом, мне ответила наша мачеха княгиня Палей и пошла звать отца.

Дмитрий, который последовал за мной, взял трубку и застыл в ожидании.

— Это я, отец, — сказал он спустя несколько секунд, — я хотел сообщить тебе…

Он запнулся и, всучив мне трубку, беспомощно махнул рукой и вышел из комнаты.

— Алло, — услышала я тихий, спокойный голос отца.

— Это я, Мария, — ответила я, дрожа всем телом.

— А, это ты. Я не знал, что ты уже приехала из Пскова. Когда приедешь к нам?

— Папа, здесь все… не очень хорошо складывается, — произнесла я, не зная, как начать, и глотая душившие меня слезы.

— Что случилось? — спросил он, и теперь в его голосе слышалась тревога. — Дмитрий…

— Да, папа…

— Скажи мне, что произошло…

— Генерал Максимович только что передал ему приказ императора. Дмитрия высылают на персидский фронт. Он должен уехать сегодня вечером в сопровождении адъютанта. В пути он не должен ни с кем встречаться или писать письма.

Слезы мешали мне говорить. Трубка молчала.

— Алло…

— Да, я здесь, — произнес изменившимся голосом отец. — Спроси Дмитрия, хочет ли он, чтобы я приехал; я могу немедленно выехать на машине…

Я повернулась к Дмитрию, который уже вернулся, и повторила вопрос отца.

— Нет, нет! Не нужно. Я не хочу его волновать. Мне будет слишком тяжело с ним прощаться. Я и так причинил ему много горя.

— Папа, Дмитрий не хочет тебя беспокоить, он просит… Дмитрий взял у меня трубку.

— Отец, умоляю тебя, не приезжай. Я доставил тебе столько хлопот и беспокойства.

Отец неважно себя чувствовал. Мы оба знали, что он тяжело переживает события последних дней. Дмитрий не мог больше говорить. Он снова передал трубку мне.

— Это опять я, папа…

— Завтра, как только сможешь, приезжай к нам, слышишь?

— Хорошо, приеду, — ответила я.

Потом Дмитрий сказал еще несколько слов и повесил трубку. Это был их последний разговор; больше они никогда не виделись.

3

Мы вернулись в гостиную. Известие о высылке Дмитрия и Юсупова распространилось с небывалой скоростью. Телефон не умолкал, многие приходили лично, чтобы получить точные сведения. Но Дмитрий хотел видеть только самых близких, и Лейминг согласился взять на себя остальных.

Приходили офицеры, которые предлагали спрятать Дмитрия в городе; другие предлагали начать восстание от его имени.

Все эти предложения он выслушивал с глубоким волнением и горечью, умоляя своих особо рьяных защитников не осложнять ситуацию. Он говорил им, что выполнит приказ императора со смирением и покорностью. Вступая в заговор против Распутина, он хотел лишь одного — защитить престол и сейчас не собирается менять свое отношение.

Чуть позже Дмитрию передали, что его хочет видеть граф Кутайсов, адъютант императора, которому поручили сопровождать Дмитрия на Кавказ. Вошел чрезвычайно взволнованный граф. Он был расстроен и возмущен порученным заданием, считал себя тюремщиком и даже не пытался скрывать свои чувства перед Дмитрием, которому в итоге пришлось его успокаивать.

В довершение картины позвольте мне добавить одну деталь: однополчане Кутайсова с таким презрением отнеслись к возложенному на него поручению, что после его возвращения с персидского фронта хотели выгнать графа из полка, и лишь с огромным трудом удалось убедить их этого не делать. По сути, такое отношение было сродни бунту, но в то время все вышло из под контроля, и поэтому эти разговоры никого не удивили.

Около шести вечера объявили о приходе шефа полиции. Он сообщил Дмитрию, что все готово к его отъезду. Специальный поезд отходит с Николаевского вокзала в полночь. Дмитрий поедет в сопровождении Кутайсова и Лейминга, который испросил особого разрешения.

Юсупов уезжал раньше под охраной одного из офицеров Пажеского корпуса.

После отъезда шефа полиции Дмитрий стал собираться. Я осталась одна, в полной растерянности и недоумении. Старое прочное здание, на котором мы строили свои жизни, из которого мы смотрели на мир и думали, что знаем его, — весь смысл нашего существования — рухнуло. Что привело нас к хаосу? Кто выпустил эти темные тайные силы разрушения? Где справедливость? Как нужно было поступить? На чьей стороне правда — на стороне Дмитрия или Царского Села, где правит в одиночестве неуравновешенная женщина?

Я не смогла найти ответы на эти вопросы. Но мне хотелось иметь веру в будущее. Склоняя голову перед поспешным поступком брата, я хотела верить, что его страшная жертва была ненапрасной.

Забыв о себе, он встал между народом и императорской четой; он попытался спасти своих правителей вопреки их воле. Смогут ли они когда нибудь это понять?

Мои мысли перенеслись в Царское Село. Я представила императрицу, склонившуюся над кроватью внезапно заболевшего сына. Распутин без конца твердил: «Пока жив я, жив и царевич». Что могла она чувствовать по отношению к тем, кто отнял у нее единственный источник надежды? И, несмотря на то, что сейчас я испытывала к ней неприязнь, мое сердце понимало ее страдания.

Мысли перескакивали с одного на другое. На меня нахлынули патриотические чувства, по–юношески легкомысленные, недальновидные. Нужно положить конец тому, что происходит в России, тому, что ведет страну к разрушению, изжившему себя режиму.

Но как же Дмитрий? Какие доводы заставили отправить его на персидский фронт? Сколько продлится его ссылка? Кто защитит его от мести распутинских приспешников?

Собрав вещи, Дмитрий вернулся, и мы в сотый раз взвесили и обсудили обстоятельства его отъезда. Судя по всему, единственным человеком, который мог повлиять на императора, была его мать. Другие члены семьи исчерпали все средства убеждения. Мы решили, что я проведу пару дней в Царском Селе, а потом поеду в Киев, где в то время жила вдовствующая императрица Мария Федоровна, руководя работой Красного Креста. По дороге заеду в Москву к тете Элле.

Я страстно желала продолжить начатое Дмитрием дело и чувствовала, что ему будет легче переносить изгнание, если он будет знать, что кто то защищает его интересы.

За обедом мы старались говорить на другие темы и не задерживаться на терзавших нас мыслях. После обеда за Юсуповым приехал молодой капитан, преподаватель Пажеского корпуса, чтобы сопроводить его на вокзал. Мы все вышли в холл, чтобы попрощаться. Капитан ждал на площадке, явно чувствуя себя неловко.

Феликс надел свою серую солдатскую шинель и попрощался с нами. Мы обнялись. Феликс спустился по лестнице в сопровождении капитана, и входная дверь с тяжелым стуком захлопнулась за ним.

Мы вернулись в комнату. Дмитрий стал перебирать бумаги в ящиках своего стола. Он достал несколько больших фотографий очень красивой женщины и задумчиво рассматривал их, выбирая, которую из них взять с собой; но все они были слишком большими, и он, вздохнув, положил их обратно в ящик. Его руки машинально прикасались к знакомым с детства предметам. Наконец, его взгляд остановился на акварельном портрете нашей матери в кожаной рамке. Потом он встал и медленно обошел комнату. Я молча следила за его движениями и направлением его мыслей. Мы оба понимали, что он никогда больше не увидит этих вещей.

Кто то постучал в дверь. Вошел камердинер брата с небольшой квадратной коробочкой из некрашеного дерева.

— Ваше императорское высочество, это только что принесли для вас, — смущенно произнес он.

— Что это? Дай мне, — сказал Дмитрий.

— Я не знаю, что там. И не отдам. Я принес только показать; вдруг там что нибудь опасное…

— Бомба? — рассмеялся Дмитрий. — Дай сюда, я посмотрю.

Камердинер осторожно вручил коробку Дмитрию.

— Не трясите ее, не дай Бог, взорвется…

Мы внимательно осмотрели ее со всех сторон. Дмитрий взял перочинный нож и прикоснулся лезвием к крышке.

— Нет, нет, не делайте этого, ради всего святого! — испуганно воскликнул слуга. — Позвольте, я сам ее открою.

Дмитрий поднес коробку к уху, встряхнул ее и, убедившись, что в ней нет ничего страшного, отдал камердинеру. Тот ушел и вернулся через несколько минут с еще более смущенным видом. На дне коробки, аккуратно упакованный в вату и салфетки, сверкал голубой эмалью сербский орден. Это маленькое происшествие на время отвлекло нас от мрачных мыслей.

Час отъезда неумолимо приближался. Несмотря на запрет, я решила проводить брата на вокзал. Два наших дяди, великие князья Николай и Александр Михайловичи, обещали поехать с нами. Они появились за несколько минут до полуночи.

Пора было выходить из дома. Дмитрий бросил последний взгляд на родные стены, потрепал любимую собаку и надел шинель. Все слуги собрались в холле. В памяти отчетливо возникли многочисленные сцены прощания, такие грустные и такие похожие.

Многие слуги тихо плакали. Адъютант Дмитрия громко всхлипывал, и слезы падали ему на грудь. Мы спустились вниз и сели в машину.

Дверь закрылась. Мы ехали по ночным пустынным улицам. Подъезжая к вокзалу, увидели, что вся площадь расчищена и окружена полицией. Сам шеф полиции открыл дверцу нашей машины, но не сказал ни слова при виде меня или наших дядей, приехавших на другой машине.

Мы молча проследовали за ним на платформу. Стоял жгучий мороз. Кружилась снежная поземка. Перед нами стоял поезд — паровоз и три вагона. По все длине поезда растянулись высокие жандармы, окружив нас плотным полукругом. Кроме них, на вокзале никого не было.

Непривычная обстановка, полная тишина, тускло освещенная станция придавали трагизм ситуации. Мы сбились в кучку и ждали.

Взволнованный начальник вокзала подошел к Дмитрию. Он явно хотел с ним поговорить, но не осмеливался.

Решившись, наконец, он испросил позволения сказать несколько слов. Потом я узнала, что он предложил перевести поезд на боковую ветку после его выхода со станции — тогда Дмитрий сможет выпрыгнуть из вагона и бежать.

Охрана попросила брата войти в вагон. Мы обнялись и перекрестили друг друга. Он сел в поезд, который медленно тронулся. Еще долго сквозь слезы я видела руку Дмитрия в белой перчатке, машущую фуражкой.

Я больше не могла думать и двигаться. Чья то рука подхватила меня под локоть и увела с платформы. Я пришла в себя только в машине, когда мы подъезжали к дому, где меня ждала мадам Лейминг.

Мы провели ночь вдвоем в огромном, опустевшем доме и проговорили до рассвета. Наутро я увидела, что часовые так и стоят на своих постах, охраняя пустые комнаты. О них попросту забыли. Я с большим трудом дозвонилась до командующего, и после этого часовых отозвали.

Я начала составлять план действий и быстро обнаружила, что те, на кого я могла рассчитывать, мне не помогут. Их высокопарные фразы оказались пустым звуком. Предмет их беспокойства исчез. Все было кончено. Не зная, в какую сторону подует ветер, они попрятались по углам. Я оказалась в изоляции.

Однако смельчаки все таки не перевелись. Одним из них был председатель Думы Родзянко. У нас была долгая беседа. Днем я уехала в Царское Село.

Отец ждал меня в кабинете. У него был изможденный вид. Мы поцеловались, и он, пытаясь выглядеть спокойным, попросил меня рассказать во всех подробностях о предыдущем дне и отъезде Дмитрия. Он сказал, что после телефонного разговора с Дмитрием написал записку императору с просьбой о немедленной встрече. Но под разными предлогами император отказался принять его.

4

Здесь я должна вернуться к тому времени, когда отец, которому уже сообщили в штабе о смерти Распутина, узнал от своей жены, что одним из убийц был Дмитрий.

Он испытал страшное потрясение. Решил немедленно ехать в Петроград к Дмитрию, но его жена, княгиня Палей, отговорила, опасаясь за его здоровье.

Из дома он позвонил Дмитрию, намереваясь вызвать его в Царское Село. Но Дмитрия уже арестовали, и они решили, что отец приедет к обеду на следующий день.

В тот же вечер он попросил встречи с императором. После некоторого колебания его приняли, но всего на несколько минут и при этом заставили сорок минут ждать в приемной.

Император был краток; он сказал, что не хочет обсуждать это дело.

На следующий день отец поехал к Дмитрию. Как только дверь комнаты Дмитрия закрылась за ним, отец, не приближаясь к сыну, задал ему мучивший его вопрос.

— Ты можешь поклясться, что на твоих руках нет крови? Дмитрий поднял руку, перекрестился перед висящей в

углу иконой и ответил:

— Клянусь именем матери.

О чем они говорили дальше, мне неизвестно.

Через два дня, когда поползли слухи о том, что императрица требует военного трибунала для Дмитрия и Юсупова, они встретились снова, и Дмитрий передал отцу письмо для императора.

В этом письме брат говорил, что, как только начнется расследование, его спросят о мотивах убийства Распутина. Но поскольку все они поклялись не давать никаких объяснений, он, Дмитрий, откажется отвечать и потом застрелится. Ему казалось, что таким поступком он сможет оправдаться в глазах императора. Не знаю, дошло ли до монарха это письмо.

В отличие от нас, молодых, отец отдавал себе отчет в серьезности ситуации. Он воспринимал случившееся с осторожностью и без малейшего энтузиазма. Он признавал, что Дмитрием и Юсуповым двигали патриотические мотивы, но считал их поступок опасным и бездумным. Их деяние, по его мнению, лишь увеличило пропасть между императорской семьей и Россией, и убийство, которое запланировал Юсупов и в котором участвовал Дмитрий — пусть всего лишь номинально, — было, с точки зрения отца, напрасным и чудовищным преступлением.

Он считал, что у Юсупова было достаточно возможностей, позволяющих ему выбрать другой, более подходящий способ избавиться от Распутина. Отец обвинял Юсупова в том, что он втянул Дмитрия в преступление, которое принесло ему дурную славу.

Более того, отцу казалось, что императрица станет более консервативной и реакционной в своих взглядах и будет еще более решительно выступать против любых уступок общественному мнению.

Никакие советы, опасался он, сейчас не подействуют: и она, и император полностью отдалились от всех и принимают только сторонников Распутина. Его тень нависла над его жертвами, по–прежнему внушая им мысли и намерения.

Однажды по просьбе некоторых членов семьи отец взялся сообщить императору, что он думает о сложившейся ситуации, и попытался представить картину в истинном свете, без прикрас. Но император, несмотря на уважение к своему единственному в то время дяде и сыну Александра II, не поверил ему. Он предпочитал видеть картину в ином, более выгодном свете, рассеянном корыстными придворными интриганами. Затея оказалась безнадежной.

5

Наступило Рождество. Как и в прежние годы, в бальном зале для моих еще маленьких единокровных сестер поставили и нарядили красивую елку.

Отец прервал нашу печальную беседу. Пора подумать о детях, сказал он: они с нетерпением ждали своего праздника. Мы спустились в столовую, где моя мачеха в окружении детей от ее первого и теперешнего браков наливала чай.

Собралось разношерстное общество. Старшая сестра княгини Палей Л. В. Головина и одна из ее дочерей были искренними и фанатичными сторонниками Распутина, к ним относился и старший сын мачехи, А. Е. Пистолькорс, женатый на сестре Вырубовой. Одна из дочерей княгини, Марианна Зарникау, была, напротив, очень дружна с Дмитрием и, таким образом, оказалась в противоположном лагере. И вот всего через несколько дней после убийства Распутина все эти люди собрались за одним столом с отцом и сестрой одного из заговорщиков. Царила напряженная и мрачная атмосфера; мачеха напрасно предлагала новые темы для разговора; все проявляли вежливую незаинтересованность. Мои бедные маленькие сестры, чувствуя далеко не праздничное настроение взрослых, с тревогой заглядывали в окружавшие их лица. Наконец отец положил конец этой ужасной сцене и пошел зажигать елку.

На следующий день я поехала навестить свою тетю, великую княгиню Марию Павловну. Эта умная, энергичная и предприимчивая женщина не пользовалась любовью двора, который боялся ее независимости и острого языка.

Она была единственной великой княгиней того времени, которая любила и умела устраивать приемы; она принимала у себя не только местную элиту, но и дипломатов и иностранцев, приезжавших в столицу. Они уважали ее ум и были просто очарованы ею.

На этот раз она приняла меня радушнее, чем обычно, и со свойственной ей горячностью заявила, что целиком поддерживает Дмитрия.

По ее мнению, наказание было распределено несправедливо и вызвало всеобщее негодование. Один Дмитрий, наименее виновный из всех, понес суровое наказание. Юсупова попросту сослали в собственное поместье; все прочие остались безнаказанными.

Никто из нас не мог сейчас попасть в Александровский дворец, поэтому она предложила послать императору семейную петицию с просьбой простить Дмитрия или хотя бы смягчить наказание.

Я с готовностью приняла ее предложение. Мы сразу же написали черновой вариант, который я должна была показать отцу. Но сначала я по дороге заехала к ее старшему сыну, великому князю Кириллу; и он, и его жена очень любили Дмитрия. Они с еще большей горячностью осудили решение двора. Я вернулась в Царское Село. Весь день я провела в открытой машине, забыв о своем плеврите и высокой температуре, а на улице стоял сильный мороз.

По возвращении в Царское Село я, к своему удивлению и к удивлению моей семьи, обнаружила толстый конверт на свое имя, надписанный рукой императрицы. Его принес курьер.

В конверте оказалось письмо и небольшая икона девы Марии. Я забыла точный текст письма, но помню его смысл. Императрица решила довести до моего сведения, что в ее мыслях я стою отдельно от Дмитрия и ее чувства ко мне не изменились.

Я тотчас написала ответ, краткий и вежливый. Я говорила, что разделяю точку зрения брата и останусь на его стороне, даже рискуя лишиться ее привязанности.

Вечером я поговорила с отцом и его женой о письме к императору и показала им черновик. Отец отнесся к этой идее скептически, но не стал возражать, считая, что подобная петиция, по крайней мере, продемонстрирует солидарность семьи.

Мы с мачехой отшлифовали текст, переписали его и послали великой княгине Марии Павловне. Собрали подписи. Первой стояла подпись нашей бабушки, королевы Греции. Потом петицию отправили в Александровский дворец. Она вернулась очень быстро и была адресована моему отцу. Вверху страницы император написал: «Никому не дозволено участвовать в убийстве. Я удивлен, что вы обратились ко мне. Николай».

Мария Павловна не стала молчать и с негодованием показывала всем приписку императора. Вскоре весь город знал наизусть короткое предложение, написанное вверху страницы.

Сразу после Рождества я уехала в Москву к тете Элле. Оказалось, она в курсе всех событий. Она рассказала мне, что с самого начала предупреждала сестру, чтобы та не слишком доверяла Распутину и не попала к нему в зависимость. Императрица не придавала значения ее словам, но когда Распутин приобрел на нее влияние, она стала испытывать неприязнь ко всем, кто пытался ее предостеречь.

Когда влияние Распутина вышло за рамки семейной сферы и распространилось на политику, моя тетя, видя в этом еще большую опасность, решила на этот раз предупредить самого императора. Но к ее совету вновь не прислушались. Отношения между сестрами, до той поры теплые и дружеские, постепенно охладели, и вскоре присутствие моей тети стало действовать на императрицу угнетающе.

Несмотря на принципиальные разногласия, они продолжали встречаться. Тетя Элла была по–прежнему частой гостьей в Царском Селе, не обращая внимания на холодный прием. По ее словам, она не хотела бросать сестру в столь трудное время.

Перед тем как решиться на участие в заговоре, Дмитрий нанес визит тете Элле. Он говорил с ней, пока не составил четкого мнения о душевном состоянии императрицы. Только после этого, убедившись, что надеяться на благоприятное разрешение ситуации бесполезно, он решил присоединиться к заговорщикам.

Тетя прекрасно понимала, какие сложности возникли в связи со смертью Распутина, но его исчезновение доставило ей такую радость, что она не могла осуждать убийц. Для нее Распутин был живым воплощением зла; она считала, что провидение выбрало Дмитрия и Феликса для свершения правосудия.

Она поведала мне подробности своего последнего визита в Царское Село, о котором мы кое что слышали в Петрограде. После встречи с Дмитрием она обдумала ситуацию со всех сторон и решила сделать последнюю попытку повлиять на императорскую чету.

Она приехала в Царское Село в отсутствие императора. Императрица оказала ей ледяной прием. Тетя рассказала о мрачном, мятежном настроении Москвы и попыталась убедить в необходимости перемен, что привело к тягостной сцене.

На следующее утро она получила краткую записку императрицы с просьбой уехать. У них настолько разные мнения, писала императрица, что они никогда не смогут прийти к согласию. Она также добавила, что хотя император уже вернулся, но он так занят, что у него нет времени на беседу, о которой просила тетя.

Тетя вернулась в Москву с тяжелым сердцем. Через несколько дней Распутина убили. Не зная подробностей, тетя послала Дмитрию восторженную и, возможно, неосмотрительную телеграмму, которую довели до сведения императрицы. В результате тетю обвинили в соучастии.

И теперь, несмотря на любовь к сестре и все ее христианские чувства, терпению тети пришел конец.

В Москве царило нервное возбуждение; москвичи, считая Дмитрия своим земляком, похвалялись его подвигом. В тот же день я уехала в Киев. Вдовствующая императрица, которая всегда любила нас с Дмитрием, тепло встретила меня. Она внимательно меня выслушала, но я сразу поняла, что не могу рассчитывать на ее вмешательство.

Все аргументы давно себя исчерпали; кроме того, существовали темы, которых мать с сыном никогда не касались. В своих беседах они старательно избегали всего, что имело отношение к молодой императрице.

Мне больше не к кому было обратиться.

Я совершенно выдохлась и чувствовала себя больной, однако перед отъездом из Киева мне удалось встретиться с великим князем Александром Михайловичем. Помню, у нас произошел интересный разговор о политике, и он показал мне свой проект кабинета министров, составленный в соответствии с требованиями времени и потребностями государства. Он намеревался предложить его императору как крайне либеральный, но не умаляющий при этом достоинства власти.

Я вернулась в Царское Село в подавленном настроении и совершенно больная. Отец хотел, чтобы я осталась с ним, но как только я смогла встать с кровати, то решила вернуться в госпиталь, где меня ждала работа, которая могла отвлечь от мрачных мыслей.

6

Тем временем брата встретили с распростертыми объятиями на небольшой пограничной заставе, куда его в конечном итоге определили. По пути за ним следовали несколько распутинских прихвостней, жаждущих отомстить за смерть своего могущественного покровителя, но их схватили и отправили назад, а его новые товарищи, заверил меня генерал Лейминг, тщательно его охраняют.

Смерть Распутина ничуть не изменила умонастроение двора. Наоборот, императрица теперь повсюду видела предателей и доверяла лишь тем людям, которых рекомендовал Распутин. Революция витала в воздухе. Когда она все таки произошла два месяца спустя, Дмитрий был на кавказском фронте. Наказание спасло ему жизнь.

За прошедшие четырнадцать лет о Распутине много говорили и писали. Ни одна современная историческая фигура не вызывала такого интереса, как этот странный, хитрый и коварный крестьянин. Подробности его смерти давно известны, причины и последствия его высокого положения при русском дворе внимательно рассмотрены и изучены со всех сторон. Но мой брат по–прежнему верен своему слову, верен самому себе: никто никогда не слышал от него о том, что произошло в ночь с 16 на 17 декабря в юсуповском дворце, и вряд ли когда нибудь услышит.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

БЕГСТВО

Переворот

Я вернулась в Псков холодным зимним утром в начале 1917 года. Было еще темно. Город, ставший для меня родным, теперь казался чужим, враждебным; и я сама смотрела на все другими глазами.

В воздухе висела неопределенность. Открытые и доверчивые прежде лица стали мрачными и непроницаемыми. Люди избегали встречаться со мной взглядом.

Я вновь начала работать, но без былой энергии и воодушевления: что то сломалось во мне. Простые и естественные отношения с персоналом постепенно менялись; вскоре меня стали избегать. Наши раненые, прежде тихие и покорные, тоже стали другими. Они больше не были похожи на пациентов начала войны. Разговоры в палатах стали громче, раздавались жалобы по поводу ухода и пищи. Некоторые пациенты стали неуправляемыми.

Однажды я помогала перевязывать только что привезенных с фронта солдат с легкими ранениями. Пациентов распределяли по операционным столам. Я уже сделала бессчетное число перевязок, когда ко мне попал невысокий солдат неприятной наружности. Он был ранен в большой палец на правой руке. Я усадила его на стул и, сняв верхний слой повязки, смочила грязный бинт, присохший к ране. Он дернулся, что то бормоча себе под нос.

Я стала снимать мокрую повязку. Вдруг он подпрыгнул и с силой ударил меня в грудь. Я отлетела назад, но каким то чудом удержалась на ногах. Он стоял посреди комнаты, свирепо сверкая глазами.

Все словно окаменели; первым опомнился врач, работавший вместе с нами; он схватил солдата за воротник и оттащил в другой конец комнаты. В тот же день мы перевели беднягу в другой госпиталь.

2

В начале марта до нас дошли слухи о голодных бунтах в Петрограде. В Пскове по–прежнему было спокойно. Утром десятого марта я поехала на вокзал встретить дядю, великого князя Георгия Михайловича, который ехал через Псков. Мой шофер ехал слишком быстро, и я сильно ударилась головой о крышу, когда автомобиль подпрыгнул на ухабе. Он повернулся ко мне, но увидев, что я вроде бы не пострадала, поехал дальше. Через некоторое время я почувствовала на лбу какие то капли. Я потрогала лоб рукой и увидела кровь на белой перчатке. Когда машина остановилась у вокзала, военный комендант открыл дверцу и в ужасе воскликнул:

— Вы ранены, ваше императорское высочество?

Только тогда я поняла, почему его так напугала кровь на моем лице.

В вагоне дяди Георгия его врач перевязал мне голову, и мы выпили чая. Дядя не придавал особого значения беспорядкам в столице. В госпитале я не смогла сообщить ничего нового своему персоналу, который ждал меня с нетерпением.

На следующий день поступили более точные и тревожные сведения. Я заметила любопытные и смущенные взгляды, когда вошла в столовую и направилась на свое обычное место во главе стола. Во всем госпитале стоило мне появиться, как разговоры стихали.

13 марта грянул гром. Мы получили сведения о стрельбе на улицах Петрограда. Волынский полк поднял восстание, вышел на улицы и присоединился к толпе. Другие полки последовали его примеру. Подожгли несколько зданий. Открыли тюрьмы и выпустили заключенных. Взяли штурмом Петропавловскую крепость. Распущенная несколько дней назад Дума собралась по собственной инициативе в Таврическом дворце и сформировала комитет, который должен был выступить посредником между правительством и восставшим населением.

До нас доходили лишь разрозненные, обрывочные сведения. Об императоре ничего не было известно; где он, что делает или что собирается делать; и это было дурным знаком. Время от времени генерал Рузский присылал ко мне своего адъютанта либо с новой информацией, либо просто для поддержки.

Раненые, особенно ходячие, собирались группами и громко обсуждали ситуацию. Дисциплина, которую в последнее время трудно было поддерживать, заметно ослабла.

Ближе к вечеру 14 марта мне сказали, что император неожиданно приехал в Псков. Потом стало известно, что его остановили на станции Дно, когда он возвращался из штаба в Царское Село. Два члена Думы, Гучков и Шульгин, приехали из Петрограда, чтобы встретить его там; им поручили передать императору решение Думы — он должен отречься от престола в пользу наследника.

Только тогда я полностью осознала, что происходит, и поняла значение слова «революция». До тех пор оно имело для меня тот же смысл, что и слово «смерть» для ребенка. Я знала, что во Франции была революция; я читала о ее причинах и последствиях; более того, я понимала, что мы приближаемся к аналогичной катастрофе, но когда она в действительности произошла, мои глаза были по–прежнему ослеплены вековыми, бессмысленными иллюзиями.

Революции существовали в истории, о них были написаны книги, о них читали лекции: это явление сложное, научное, далекое. А здесь вспыхнувшее неделю назад восстание переросло в настоящую революцию, и над всеми нами, кто принадлежал к правящему классу, нависла тень смерти.

Помню, я ни на секунду не поверила в возможность отречения императора. Его поведение в последние месяцы свидетельствовало, что сейчас больше, чем когда либо, он пытается — по–своему — сохранить нерушимость власти. Он не мог отступить. Он все еще был царем; у него остались верные подданные, чьи предки веками служили русским императорам и всем были обязаны престолу; они не могли бросить его. В конце концов, есть армия, генералы, духовенство… В Петрограде бунтуют всего лишь толпа и один гарнизон, состоящий из недостойных бездельников, которые не хотят идти на фронт.

Я не поехала на станцию встречать императора: декабрьские события все еще стояли между нами. Несмотря на страшную действительность, личные обиды по–прежнему переполняли мою душу — обиды незначительные по сравнению с обрушившимся на нас ударом; но, увы, я ничего не могла с собой поделать.

Около девяти вечера вернулся мой осведомитель с новыми известиями. Император уже в Пскове; приехали члены Думы и совещаются с ним в его вагоне. Бунт в Петрограде идет полным ходом.

Мой друг имел прямую телеграфную связь со столицей через штаб Рузского и пообещал держать меня в курсе всех событий.

Последовали долгие томительные часы ожидания. Миновал вечер, наступила ночь. Я сидела в комнате отца Михаила; Тишин тоже пришел. Мы молчали; все уже давно было сказано. Возможно, в эту самую минуту на вокзале разыгрывается последняя сцена драмы…

Наконец, в два часа ночи мне сообщили: генерал Рузский вызывает меня в штаб. Я набросила пальто и через двор и тихий сад поспешила к дому главнокомандующего.

В прихожей стояли и сидели ординарцы, было очень душно, чадила лампа. Дверь в кабинет была открыта, и я вошла.

Рузский с посеревшим лицом и запавшими глазами состарился за последние несколько часов; он тяжело поднялся и молча подошел ко мне. Мы смотрели друг на друга. Я не решалась задать вопрос. Держась обеими руками за свой кожаный ремень, Рузский с трудом расправил плечи и сказал:

— Сегодня вечером император отрекся от престола от своего имени и от имени наследника в пользу великого князя Михаила Александровича.

Он отвел взгляд. Я не могла сдвинуться с места. У меня было такое чувство, словно от меня оторвали кусок плоти.

— Решение императора отречься от имени цесаревича застало нас врасплох. Никто не ожидал от него такого шага.

Это будет иметь колоссальные последствия, — продолжал Рузский, постепенно оживляясь.

Несмотря на жару в комнате, меня знобило; я отчетливо слышала его слова, но они раздавались словно издалека. Я машинально нашла глазами кресло и села.

— Я рад, что могу сообщить вам о произошедшем сегодня вечером. Не знаю, как дальше будут развиваться события или как их рассудит история, но могу поклясться всем самым дорогим для меня, что ни я, ни кто либо из присутствующих не виноваты в таком решении. Как вам известно, два дня уже были потеряны; никто не знал, где император, в Петрограде не получили от него ни одного приказа. Перед его приездом я весь вечер говорил по прямому телефону с председателем Думы. В Петрограде царит анархия, комитет Думы работает в тяжелейших условиях. В их работу постоянно вмешиваются рабочие и солдатские депутаты. Совет требует немедленного установления республики. Комитет, однако, считает, что столь резкая смена формы правления — слишком рискованный шаг в данный момент.

Он посмотрел на меня, отвел взгляд и продолжил:

— Монархия должна быть сохранена. Но придется пойти на некоторые уступки. Пока у императора еще оставалась власть, ему следовало добровольно отречься в пользу наследника, предварительно санкционировав исполнительный комитет Думы, который стал бы новым кабинетом министров. Они считают, что необходимо сохранить преемственность — как юридическую, так и династическую.

Я по–прежнему молчала. Рузский продолжал:

— После прибытия императора в Псков я курсировал между вокзалом, где стоял императорский поезд, и своим кабинетом, откуда я мог связываться с Петроградом по телефону. Я находился в вагоне императора во время его беседы с депутатами Думы. Текст отречения, составленный в штабе в Могилеве, прислали сюда телеграммой. Согласно этому черновому варианту император отрекался от престола в пользу своего сына, а великий князь Михаил назначался регентом. Но император изменил свое решение и, соответственно, текст манифеста. Ошеломленные, мы уговаривали, заклинали, но не смогли переубедить императора. Он был спокоен, как всегда…

Я потрясенно слушала. Странно, что я запомнила столько подробностей и даже его интонации:

— Судя по всему, перед отъездом из Могилева император разговаривал о здоровье цесаревича с придворным врачом профессором Федоровым и, окончательно убедившись в неизлечимости его заболевания, решил отречься и от его имени тоже. Строго говоря, такое решение незаконно, но объясняется тем фактом, что он не может отделить себя от сына. Никто не знает, что теперь будет. Перед отречением император подписал указ, которым распустил старый кабинет министров, назначил князя Львова премьер–министром и великого князя Николая Николаевича верховным главнокомандующим. Теперь нам остается ждать, что скажет великий князь Михаил Александрович…

Я встала. Мое место сейчас рядом с императором; я хотела немедленно поехать на вокзал. Он больше не царь. Он остался один.

— Я еду на вокзал, — сказала я.

— Император уже вернулся в Могилев, — после короткой паузы ответил Рузский.

Комната закружилась вокруг меня; или это был весь мир? Рузский мягко взял меня за руку и снова усадил в кресло.

Потом он рассказал мне подробности совещания, описал выражения лиц, припомнил различные жесты. Понемногу я приходила в себя и засыпала его вопросами. Наконец картина происшедшего ясно предстала передо мной во всей своей трагичности и простоте.

Последний представитель династии, которая правила Россией на протяжении трехсот лет, предъявил перепуганным депутатам лист бумаги с напечатанным на машинке текстом — и эта бумага стала его финальным актом, последним изъявлением его самодержавной воли.

Мой разум отказывался принимать такую развязку; в то мгновение я искренне ждала чуда. Я бы нисколько не удивилась, если бы вспыхнула молния или произошло землетрясение. Это была историческая смерть, и подсознательно я ждала определенных знамений — как после гибели Спасителя на кресте.

Я не могла смириться с мыслью, что надежды больше нет; хотя в последнее время режим изменился в худшую сторону, по моему мнению, он составлял естественную часть моей страны; я не могла представить себе Россию без династии. Словно туловище без головы…

В голове промелькнули утешительные мысли, и я поделилась ими с Рузским, мечтая услышать от него подтверждение. Старик грустно смотрел на меня; он не хотел лишать меня надежды, но и не мог поддерживать во мне иллюзии.

Великий князь Михаил Александрович никогда не проявлял особого интереса к государственным делам. Он может испугаться ответственности. Отсюда, из Пскова, очень сложно, практически невозможно, дать верную оценку ситуации в Петрограде.

Судя по тону председателя Думы, все пребывают в замешательстве. Ситуация меняется каждый час. Осмотрительные, разумные люди находятся в меньшинстве. Вопрос состоит в следующем: займут ли они определенную позицию? В любом случае завтра я закажу молебен в соборе, после которого зачитаю манифест об отречении императора и о вступлении на престол великого князя Михаила. Возможно, это подействует успокаивающе.

На этом мы расстались. Часы показывали четыре часа утра. Адъютанты проводили меня в госпиталь. Я поднялась по темной лестнице и, спотыкаясь, вошла в свою комнату.

3

Утром Рузский прислал мне записку с советом пойти в собор на молебен. В Пскове, писал он, нарастает революционное возбуждение; мне следует появиться на людях, чтобы никто не мог сказать, будто я спасовала перед лицом перемен.

Я не спорила: мне было все равно. Не помню, кто пошел со мной.

Площадь и собор были переполнены. В толпе было много солдат с возбужденными лицами и красными ленточками на груди.

Войдя в храм, я встала позади Рузского; кто то вложил мне в руку красный бант. Я взглянула на него невидящими глазами, а когда вернулась домой, обнаружила, что по–прежнему сжимаю его в кулаке.

В центр вышли священники в сверкающих, расшитых золотом ризах. Служба началась. Но настроение было далеко от благочестивого: не чувствовалось привычной торжественности, присущей такому моменту. Службу почти никто не слушал. Звучал традиционный благодарственный молебен, но атмосфера была другой. Все прихожане думали о своем, их чувства были где то далеко, и казалось, все с нетерпением ждут, когда же кончится это никому не нужное представление и можно будет заняться более приятными делами.

Лица не выражали ни радости, ни даже волнения; на них было написано только любопытство. Когда зачитали манифест и прозвучала молитва во славу нового царя и нового правительства, я пробралась сквозь толпу на ступени храма.

До сих пор проход нам расчищала полиция, но сегодня полиции не было. Толпа с явным удовольствием толкала старого генерала, штабных офицеров и меня, стараясь по возможности не уступить дорогу. В их отношении, однако, не было провокации. Они смотрели на меня с холодным любопытством, но их ждало разочарование — я шла с непроницаемым лицом, сухими глазами, мое тело словно превратилось в камень. Я спустилась по ступеням, села в машину, и меня отвезли домой.

К вечеру в городе начались беспорядки. Толпы неуправляемых солдат наводнили улицы, из тюрьмы выпустили заключенных.

Это не замедлило сказаться на нашем госпитале. Раненые больше не вытягивались в струнку, когда к ним обращались врачи, они ходили по коридорам в нижнем белье и курили — и то, и другое было строго запрещено. Те, что сидели, больше не вставали при моем появлении; поначалу я слышала робкие шутки, потом — грубые замечания. Мне было неприятно, но, тем не менее, я дважды в день совершала обход по палатам по пути в столовую и обратно. После первого дня врачи попросили меня больше не приходить в перевязочную. Я согласилась. Я понимала, что это больше не мой госпиталь. Мое дитя перестало быть моим; его постепенно отнимали у меня, и я ничего не могла поделать.

Утром 17 марта слухи об отречении великого князя Михаила Александровича, которые ходили по городу с предыдущего дня, получили официальное подтверждение. Примерно в это же время до нас дошел знаменитый приказ №1. Этот приказ, изданный Советом рабочих и солдатских депутатов без ведома Временного правительства, учредил Советы во всей армии, отменил дисциплинарную субординацию солдат перед офицерами и запретил офицерам обращаться к солдатам на «ты».

Приказ №1, естественно, усилил волнения и ускорил разрушение армии. На фронте солдаты начали калечить, мучить и убивать своих офицеров. Я сама была офицером, и мое положение становилось опасным. Всего две двери отделяли мои комнаты от госпиталя. Мне негде было спрятаться, и сбежать я тоже не могла.

На тот момент в госпитале находились около трехсот легкораненых солдат, способных передвигаться, и восемьдесят санитаров, в отношении которых у меня не было уверенности. Когда я расследовала злоупотребления и занималась реорганизацией госпиталя, то провела дисциплинарную работу среди этих санитаров, и с тех пор, если возникала такая необходимость, наказывала их, хотя не имела на это официального права. Недавно я назначила старшим санитаром Тихонова, московского мастерового, художника и очень умного человека. Он читал все, что попадалось под руку, с несколько самоуверенным видом вступал в любые дискуссии и не пил ни капли спиртного. К начальству он всегда относился с независимостью и достоинством. Он имел склонность к социализму, и врачи не одобряли мой выбор, но я хорошо его знала и доверяла ему. Однако теперь мне оставалось лишь гадать, как сумбурные события последних дней повлияли на него.

Скоро я это выяснила. В то самое утро, когда вышел знаменитый приказ №1, ко мне явился санитар, приписанный к столовой персонала. Это был маленький расторопный латыш, хорошо знающий свое дело, один из моих любимцев. В руке он держал пачку групповых фотографий, сделанных несколько дней назад, — наши санитары и я в центре.

— Мария Павловна, подпишите, пожалуйста, товарищи очень просят, — широко улыбнулся он и положил фотографии мне на стол. — Еще Тихонов просил передать вам, чтобы вы не ходили одна в столовую; мы оба будем вас сопровождать, — продолжая улыбаться, добавил он.

— Хорошо, — ответила я, не требуя объяснений, и начала подписывать фотографии. — Послушай, что я хочу тебе сказать. Мы жили здесь вместе больше двух лет, и вы все мне как дети. Я не могу так сразу называть вас на «вы». Понимаешь?

— Да. Называйте, как хотите, мы всегда были довольны вашим обращением, — ответил он и, наклонившись, поцеловал мою руку, державшую ручку.

Я рассказала об этом Тишину, который просил меня не ходить по госпиталю. За несколько минут до обеда раздался стук в дверь.

— Войдите, — сказала я.

На пороге стоял Тихонов. Я посмотрела ему в глаза; его лицо изменилось, стало жестким, угрюмым. На секунду в моем сердце шевельнулось сомнение.

— Пойдемте, Мария Павловна, обед уже подан, — просто сказал он. Я встала и вышла следом за ним. Латыш ждал за дверью. С того дня и до моего отъезда эти двое два раза в день сопровождали меня в столовую и обратно.

Но, несмотря на все мои надежды, что это безумие скоро закончится, с каждым днем становилось все очевиднее, что мне оставаться в госпитале нельзя. К примеру, всего лишь несколько дней спустя толпа пьяных солдат у всех на глазах избила генерала, командующего Псковским гарнизоном, и бросила его в реку.

Та же толпа внезапно вспомнила обо мне. Муж одной из моих медсестер, которому я помогла устроиться писарем в штаб, попросил своих товарищей отвлечь внимание солдат, а сам бросился в госпиталь, чтобы предупредить меня.

Я оделась и в сопровождении Тишина прошла через сад в штаб, где меня встретили адъютанты Рузского. Но даже там я не чувствовала себя в полной безопасности. Не найдя меня в госпитале, толпа в конце концов выяснит мое местонахождение. Несколько офицеров не смогли бы меня защитить, даже если бы захотели. Однако в тот раз все обошлось. Толпа хоть и направилась в госпиталь, так до него и не дошла. Таких случаев было несколько.

Оставаться пленницей в собственном госпитале было бессмысленно. Я пошла к Рузскому и была потрясена его изможденным видом. Положение на фронте, сказал он, становится все хуже и хуже. Жестокость солдат по отношению к офицерам переходит всякие границы. Во всех частях созданы Советы, дисциплина почти полностью отсутствует, солдаты дезертируют толпами, унося с собой оружие и боеприпасы, и нападают на поезда. Гучков, военный министр Временного правительства, проехал по Северному фронту, пытаясь своими речами восстановить боевой дух армии, но все было напрасно.

А насчет моего отъезда генерал сказал, что придется подождать несколько дней: поезда переполнены бегущими с фронта солдатами. Если, как он надеялся, этот поток скоро уменьшится, тогда я смогу уехать. Он предупредит меня заранее, чтобы я успела собраться.

Из кабинета Рузского я вышла в прихожую, где несколько уральских казаков — телохранителей главнокомандующего — грели мою шубу у печки. Они предложили проводить меня до госпиталя. Такое отношение удивило и тронуло.

В основном отношение было совсем другим. Всех, кто был связан со старым режимом, втаптывали в грязь и демонстрировали им революционное презрение. Все с удивительной легкостью отказались от императора, начиная с его придворных и кончая духовенством. Эта легкость внушала ужас, она выражала не только презрение к традициям, но и полное отсутствие здравого смысла в отношении к будущему. Интеллигенция, которая теперь стояла у руля, не могла предложить ничего конкретного взамен того, что она разрушила, и народ перестал доверять этой новой касте так же, как и ее предшественникам.

Новые правители почувствовали это недоверие и дрогнули перед ним. Они не ожидали, что в народе проснется зверь, и теперь оказались в лапах этого самого зверя, которого не могли контролировать. Им остались только слова. Пламенные призывы, многословная демагогия, страстные речи — они звучали повсюду; в то время слова еще воздействовали на русское воображение.

Среди всего этого хаоса я чувствовала себя потерянной. Меня не оставляло ощущение беспомощности; меня словно бросили в волны, которые вот–вот сомкнутся над головой; плывущие на обломках люди смеялись надо мной и были готовы при первой же удобной возможности утопить. Казалось, они не замечали, что волны вздымаются все выше, и им самим грозит смертельная опасность.

21 марта, прочитав манифест Временного правительства, солдаты госпиталя, как и во всех воинских частях, присягнули на верность новому режиму. У меня не хватило смелости войти в тот день в церковь, но помню, я бродила поблизости и слышала слова богослужения и манифеста.

Больше никто во мне не нуждался; я превратилась зо врага своего народа — своих соотечественников, — которым я отдала все силы. Для них я была хуже чужой; они перестали со мной считаться.

Главный врач, с которым мы никогда не ладили, прислал возмущенную Зандину спросить, когда я собираюсь уехать из Пскова, — к нему должна приехать жена, и он хотел поселить ее в моей комнате. Так он мне отомстил, и мое сердце болезненно сжалось. Враждебность по отношению ко мне могла распространиться и на отца Михаила, и я решила, пока не поздно, отправить его вместе с прислуживающим ему монахом в Киев к его другу. Для отца Михаила, Тишина и меня настали тяжелые времена. Они знали, что бессильны защитить меня; и мы чувствовали, что это последние дни нашей дружбы.

Отец Михаил уехал первым. Вскоре Рузский передал мне, что пора собираться. Я упаковала свои иконы, негативы, рисунки, бумаги. Все, что я собирала с такой любовью, казалось теперь ненужным, но в то же время дорогим хламом. Моя прошлая жизнь кончилась. Новая станет борьбой за существование и адаптацией к этой борьбе.

Я в последний раз вместе с Тишиным и Зандиной обошла свои любимые храмы и места, прощаясь с Псковом, где провела много счастливых месяцев; я зашла и в собор. Глядя на усыпальницы с останками псковских князей, я думала, что они тоже внесли свой вклад в историю, а когда выполнили свою задачу, их предали забвению.

Весь персонал пришел проводить меня на вокзал, даже главный врач. На перроне собралась целая толпа. Сестры целовали мне руку, как в прежние времена. Поезд являл собой пугающее зрелище. Повсюду — на крышах, на платформах, даже на буферах — сидели солдаты с рюкзаками и винтовками. В проходах толпились люди. Железнодорожные власти, не в силах справиться с серой массой, лезущей из всех щелей, словно саранча, тщетно пытались навести порядок. Ехать в таких условиях было небезопасно, но у меня не было выбора.

Зандина решительно заявила, что поедет со мной до самого Петрограда. Наконец, она, моя собака и я каким то образом вошли в вагон и заняли места в купе, которое с большим трудом штаб зарезервировал для себя. Штабной офицер, закрыв за нами дверь, опечатал ее. По прибытии в Петроград печать должен был сорвать военный комендант вокзала. Эта печать была нашей единственной защитой.

Когда поезд тронулся и люди на перроне, а потом и сам город исчезли из вида, нервы мои не выдержали. Я долго не могла остановить рыдания. Я плакала по Пскову, по своему прошлому, по себе, и как ни старалась, будущее представлялось мне весьма туманным.

Мы благополучно добрались до Петрограда, хотя поезд опоздал на несколько часов. Печать взломал помощник коменданта. Никто не встречал меня на вокзале. Императорские комнаты, через которые я обычно проходила, были закрыты. Лакей без своей привычной ливреи ждал меня на улице, и вместо машины стоял наемный старый экипаж, запряженный двумя замученными белыми клячами. Я устало поднялась на высокую ступеньку и села на продавленное сиденье. В нос ударил запах плесени. Мы тронулись. Все вокруг казалось чужим и страшным. На улицах было тихо и пустынно. Сергиевский дворец на Невском напоминал мавзолей.

Революция произошла всего две недели назад, а казалось, минули годы.

Укрытие

На следующий день после приезда я смотрела из окна гостиной на идущую по Невскому процессию. Хоронили жертв революции. Церемония была гражданской. Впервые духовенство не принимало участие в государственном мероприятии. И этот парад скорби служил иной цели — это была демонстрация власти нового правительства.

Я с изумлением наблюдала за этим спектаклем. Старая Россия в весьма причудливых формах прощалась со своим прошлым — величественным и трагичным — и выражала надежду на лучшее будущее.

В своих мемуарах французский посол Палеолог с присущей ему проницательностью отмечает, что достоинство революционных торжеств можно объяснить только русской склонностью — и слабостью — к театральному проявлению всех своих чувств. Церемония, за которой я наблюдала из окна, хоть и была похоронной, проходила радостно и весело, словно люди праздновали великую перемену. Весь Петроград был охвачен подобным ликованием, которого я не могла понять и разделить. В Пскове, где преобладали военные, царили недоумение и тревога.

Но Петроград праздновал победу. Государственные деятели старого режима были заперты в подвалах государственных учреждений или в тюрьмах; газеты пели хвалебные гимны революции и свободе и с остервенением поносили прошлое. На улицах продавали памфлеты с карикатурами на царя, с низкими клеветническими намеками и обвинениями. Появились совершенно новые выражения; русский язык внезапно пополнился иностранными словами, якобы более точно передающими революционный восторг.

Но, несмотря на весь этот революционный подъем, жизнь города стала вялой и бесцветной. Улицы почти не убирали. Повсюду бесцельно слонялись толпы солдат и матросов, а хорошо одетые люди, у которых были кареты и автомобили, прятались по домам. Полиции не было видно. Кругом царил беспорядок.

Даже те слуги, которые служили у нас много лет, иногда целыми поколениями, попали под влияние новых веяний. Они стали предъявлять требования, создавать комитеты. Лишь немногие сохранили верность хозяевам, которые всегда заботились о них, выплачивали пособие в старости, ухаживали за ними, когда они были больны, и посылали их детей в школу.

Петроград вселял в меня ужас. Я переехала в Царское Село к отцу. Он, как всегда, оставался спокоен. Оборот, который приняли события, поразил его в самое сердце, но он не проявлял раздражения и не винил революционеров. Все это, говорил он, результат слепого безрассудства старого режима.

От других членов семьи я узнала, какую роль он сыграл в драме последних дней. Он пытался всеми средствами спасти положение. 13 марта решил любой ценой встретиться с императрицей. После смерти Распутина все отношения между нашим домом и Александровским дворцом были разорваны, и он не знал, как ему к ней подступиться. Но императрица сама решила проблему, неожиданно вызвав его к себе.

Он отправился во дворец. Императрица приняла его холодно и обвинила всю царскую семью в попытках направить императора по неверному пути и в недостаточной преданности престолу.

Она еще сильнее, чем прежде, была настроена против всяких уступок. Она была уверена — и сказала, что у нее есть доказательства, — что народ на стороне царя. Царская семья, аристократия и члены Думы имеют наглость думать иначе, но они ошибаются и вскоре поймут это. Отец счел необходимым напомнить ей, что все его поступки были продиктованы желанием развеять иллюзии. Она сообщила, что император приедет следующим утром.

Отец проснулся пораньше и отправился на станцию, но, к его изумлению, поезд не приехал. Прождав довольно долгое время, он в тревоге вернулся домой. Потом стало известно, что поезд не пропустили в Царское Село.

Дорога была каждая минута. Отец составил манифест в поддержку конституции и отправил его в Александровский дворец, умоляя императрицу подписать его. Она отказалась.

Тогда отец сам его подписал и отправил в Петроград на подпись старшим великим князьям, затем манифест передали в Думу, где он, в конечном итоге, попал в руки Милюкову. Отец также написал личное письмо председателю Думы Родзянко с просьбой приложить все силы для защиты императора.

В четыре часа утра 16 марта новый революционный командующий Царского Села пришел в дом отца и объявил об отречении императора за себя и за наследника в пользу своего брата великого князя Михаила.

Утром отец снова встретился с императрицей. Это покажется невероятным, но она ничего не знала об отречении. Никому не хватило смелости донести до нее это известие, и эта неприятная обязанность выпала на долю моего отца. Она стойко выдержала удар и с самообладанием говорила о детях, заболевших корью, и о возможности уехать с ними в Крым.

В тот же день великий князь Михаил тоже отрекся от престола, и вечером командиры резервных частей, расквартированных в Царском Селе, собрались на совещание в доме отца. Они решили, поскольку другого выхода не было, подчиниться воле императора Николая II, выраженной в манифесте об отречении, и признать Временное правительство.

Отрекаясь от престола, император настаивал, чтобы Россия выполнила свои обязательства перед Антантой и продолжала вести войну любой ценой до победного конца. В тот вечер императрица, наконец, получила от него известие вместе с личными сообщениями. Он находился в Могилеве и передавал командование генералу Алексееву, начальнику штаба; его мать, добавлял он, собиралась приехать туда к нему.

Выйдя от императрицы, отец обратился со ступеней дворца к толпе солдат, собравшихся во дворе. Он попросил их не устраивать шумных демонстраций и не беспокоить их бывшую царицу и ее больных детей. Солдаты доброжелательно отнеслись к его словам и пообещали вести себя тактично. Появление отца и его звучный голос произвели впечатление, которое, однако, быстро испарилось — на следующий день некоторые солдаты слонялись под окнами дворца и громко выкрикивали грубые оскорбления в адрес своих бывших монархов.

4 апреля появились слухи, что генерал Иванов и пятьсот кавалеров ордена Святого Георгия направляются в Царское Село. В результате было принято решение поместить императрицу с детьми под арест в Александровском дворце. Об этом ее известил генерал Корнилов, новый главнокомандующий Петроградским округом.

На следующий день поздно вечером императрица вновь вызвала отца в Александровский дворец. Военный министр Временного правительства Гучков и генерал Корнилов совершали обход по Царскосельскому гарнизону и попросили ее принять их. Отказываться было бы неблагоразумно, но императрица не хотела оставаться с ними наедине, поэтому попросила отца присутствовать тоже. Она держалась с внешним спокойствием в обществе этих посланцев от революции, рассказывал мне отец, и говорила с холодным достоинством.

Они спросили, что могут для нее сделать? Она попросила две вещи: во–первых, освободить ее арестованных слуг, виновных лишь в преданности ей, а во–вторых, доставлять все необходимое в госпитали, которые она организовала в Царском Селе. Для себя лично, добавила она, ей ничего не нужно.

После приема отец вышел в коридор с Гучковым и Корниловым и попросил их призвать к порядку солдат, охраняющих арестованную императрицу; те вели себя недостойно. И Гучков, и Корнилов пообещали сделать все, что в их власти, но сделать они могли немного. Никто не осмеливался командовать солдатами. Вместо приказов приходилось прибегать к лести и красноречию; слова больше ничего не стоили.

Отец с грустью говорил об изменившемся облике Александровского дворца. Он стал совершенно неузнаваемым. Придворных почти не осталось: одних арестовали, другие сбежали или ушли в тень, опасаясь вызвать подозрение новых правителей своей преданностью старым. В широких коридорах, покрытых мягкими пушистыми коврами, где раньше бесшумно скользили молчаливые слуги, теперь шатались толпы солдат в расстегнутых шинелях, грязных сапогах, в шапках набекрень, небритые, часто пьяные и всегда шумные.

2

В доме отца по–прежнему царила атмосфера тепла и уюта, там я нашла надежное укрытие от хаоса и неопределенности. Это было скорее состояние души, нежели отображение реальности. Отец, которому в то время было пятьдесят семь лет, с удивительным спокойствием переносил утрату привычного окружения и прежней морали; а к потере материальных ценностей относился с терпением и смиренностью, которые поражали меня до глубины души.

Наша повседневная жизнь мало изменилась. Мы придерживались давно заведенного порядка, но жизнь стала более тихой. Дружба с нами могла повредить людям. Все, кто заходил к нам в дом или в дома других членов царской семьи, впоследствии имели неприятности. Те, кто все же приходил, старались сделать это тайно; французский посол Палеолог, к примеру, тщательно скрывал свой прощальный визит к нам. Но отец не хотел ставить друзей в неловкое положение, поэтому мы почти ни с кем не встречались.

Я скучала по работе и томилась от безделья. Через две недели после отъезда из Пскова меня навестил доктор Тишин с ошеломляющим поручением от санитаров госпиталя. Они создали свой собственный Совет и приняли резолюцию просить меня вернуться и вновь встать во главе госпиталя. Я отказалась, но, несмотря ни на что, помню, была польщена их просьбой, хотя до сих пор не знаю, как это объяснить.

Тишин рассказывал, что госпиталь и персонал полностью изменились: работа больше никого не интересовала. Они постоянно ссорились; каждый день все больше сестер просили о переводе или просто увольнялись. Эти внутренние беспорядки лишь слабо отражали беспорядки внешние. Весь Псков, сказал Тишин, затягивается в пучину революционного хаоса.

Даже в Царском Селе все менялось с головокружительной скоростью. Мы с болезненным интересом отмечали каждую перемену и пытались предугадать будущее. Наш горизонт превратился в узенькую линию. Мы почти ничего не видели. Каждый новый день опровергал надежды и предположения дня предыдущего.

Однако мы продолжали жить и надеяться. Не взирая на революцию, не взирая на оскорбления, с которыми мы сталкивались на каждом шагу, мы по–прежнему верили в традиционные русские идеалы, в русскую душу. После небольшой порции действительности воодушевление народа поутихнет, доверие к самозваному правительству дилетантов иссякнет и все вернется на круги своя.

Тем временем голос правительства раздавался все реже и реже. С каждым днем Совет рабочих и солдатских депутатов протестовал все громче и все чаще. Интеллигенция, которая с такой радостью приветствовала революцию, теперь отчаянно пыталась с помощью лозунгов, речей и напыщенных манифестов скрыть свою полную несостоятельность в управлении государством.

Как и у нас, у них были свои идеалы, свои иллюзии, в которые они верили. Они ожидали от народных масс, внезапно получивших свободу, сознательного отклика, разумного сотрудничества. Выражением этой надежды были вдохновенные речи Керенского, радикального министра нового кабинета, и борьба правительства и генералов за продолжение войны и выполнение наших обязательств перед Антантой. Все было напрасно. Страна находилась во власти вооруженных солдат. Их было несколько миллионов, и они не хотели воевать.

Император вернулся к своей семье и жил вместе с ними под арестом в Александровском дворце, постоянно подвергаясь издевательствам и оскорблениям. Окружавшие царскую семью люди испытывали удовольствие, унижая их. Император, его жена и дети были оторваны от нас, к ним не допускали никого из внешнего мира. Их прежде добровольное уединение сменилось уединением вынужденным; и они терпеливо старались, как мы слышали, подчиняться всем приказам — часто противоречивым и, как правило, бессмысленным — нового правительства.

Иногда удавалось увидеть их издалека. Каждый день после завтрака император с детьми выходил в сад и под надзором охранников колол лед и расчищал снег. Это происходило обычно у забора парка, и жители Царского Села, особенно из низших слоев, собирались с другой стороны, глазели и глумились. Из за забора доносились грубые и иногда непристойные выкрики, но император продолжал смиренно работать, с самым спокойным видом, словно ничего не слышал.

Порой моя мачеха подходила к этой толпе и возвращалась домой в слезах от увиденного и услышанного. Больше всего ее ранила не враждебность толпы по отношению к некогда могущественному монарху, а холодное равнодушие и жестокость этих простых людей, которые собрались поглазеть на своего бывшего царя, как на редкое животное в клетке. Они говорили о нем так, словно он и в самом деле был диким зверем, неспособным услышать или понять их.

Ни отец, ни я не ходили смотреть это представление. Я объезжала парк Александровского дворца стороной. У главных и боковых ворот на лавках или ящиках, развалившись, сидели часовые, пытаясь подчеркнуть своим неопрятным видом принадлежность к революционной армии.

Я сочувствовала царской семье, но должна признаться, что мое сочувствие, особенно императрице, было совершенно бесстрастным. Мне было жаль их, как было бы жаль любых людей, оказавшихся в подобном положении, но не более того. В душе накопилось столько горечи, что даже наши прошлые хорошие отношения не вызывали тепла в моем сердце. Нам пришлось заплатить слишком высокую цену за их ограниченность и упрямство.

Такие чувства, даже если их разделяла вся моя семья, никогда открыто не обсуждались. Слишком болезненной была тема. Более того, несмотря на все удары революции, мы признавали, что в некотором роде сами были виновной и ответственной стороной.

Я всегда считала, что главная причина нашего падения заключается в недостаточном образовании и в непонимании реальной ситуации, и теперь видела, что это относится ко всем слоям русского общества, как к высшим, так и к низшим. То же отсутствие разумного отношения к жизни, та же легкомысленность и поверхностность, с которыми мы смотрели на разрушение прошлого, теперь проявлялись, причем еще более явно, в наших попытках приспособиться к новым условиям жизни. Мы, как дети, уделяли огромное внимание мелочам. К примеру, истеричное решение услужливого духовенства вычеркнуть из Псалмов Давида все строчки, в которых упоминается слово «царь», можно объяснить лишь свойственным детям отсутствием всякого чувства меры.

Все, чем мы дорожили, теперь надлежало разрушить. Ни история, ни отечество, ни честь, ни долг больше не существовали. Свобода была новой игрушкой, которая попала в руки неуклюжих и опасных детей, и неминуемо должна была сломаться от неумелого обращения. Революция разрешала и оправдывала все. Новые правители стремились придать этому слову особое, священное значение, значение, которое превратило его в Знак Свыше и оградило от рациональной критики. Высказывание моего отца точно характеризует настроение того времени: «России больше нет. Есть страна под названием Революция, и эту Революцию нужно защитить и спасти во что бы то ни стало».

Наступила Страстная неделя, потом Пасха. Мы праздновали дома. Безрадостная весна медленно вступала в свои права. В нашем доме по–прежнему царило внешнее спокойствие, но за его стенами каждый день приносил новые перемены к худшему. Царское Село имело теперь совершенно другой вид. Вместо хорошо одетых людей и опрятных солдат из прежнего гарнизона чистый мирный городок теперь наводнили неуправляемые, распущенные солдаты. Огромный старый парк, в котором обычно работала целая армия садовников, пришел в запустение. На улицах не счищали снег, и когда он начал таять, некому было убрать грязную жижу.

Поздней весной мы перестали гулять в парке. Им полностью завладели солдаты, от которых нигде не было спасения. Они крушили статуи, топтали траву и голыми купались в пруду на глазах у всех. В городской ратуше, которую отделял от нашего сада канал, постоянно проходили шумные совещания и собрания. Они часто длились до самого утра, доставляя нам много беспокойства и тревоги. По воде разносились пьяные крики вперемешку с пением «Марсельезы», смех и брань. Теперь «Марсельеза» всегда вызывает у меня воспоминания о тех страшных месяцах.

Мерзкая, отвратительная внешняя жизнь заставила меня еще больше ценить наш семейный уют. В этом мире нам осталась лишь нежная любовь друг к другу, которая с каждым днем становилась все крепче. Помню, как вечерами отец читал нам в своем кабинете, а я смотрела на его лицо, на его седеющие виски, следила за движением его губ, жестами его рук. Я впитывала каждую мелочь, запоминала все интонации его голоса, видела бьющуюся за ухом жилку, морщины на шее над воротником. В памяти всплывали далекие воспоминания детства, все они были связаны с ним, и мне казалось, что вся любовь, которую я знала в жизни, сосредоточилась вокруг него и моего брата. Он был мне так дорог! С какой радостью я встречала его каждое утро, какое умиротворение веяло от его голоса! В разговоре он был спокойным и остроумным, как раньше. Я ценила каждую минуту, проведенную с ним, и благодарила судьбу за каждый новый день.

3

Я много времени проводила в обществе Володи, моего единокровного брата, которого я близко узнала и полюбила за время своих приездов из госпиталя.

Володя Палей был удивительным человеком, живым инструментом редкой чувствительности, способным производить удивительные мелодии и создавать мир ярких образов. По возрасту и жизненному опыту он был еще ребенком, но его разум достиг высот, до которых добираются лишь немногие. Он был гением.

Будучи первым ребенком от второго брака моего отца, он подтверждал теорию, что одаренные дети рождаются от большой любви. Даже младенцем он отличался от других детей. Когда он был маленьким, я считала его назойливым, жеманным и самодовольным. Но позднее поняла, что по своему умственному развитию он опережает сверстников и чувствует себя неуютно в их обществе. Его родители видели, что он не такой, как все, и мудро решили не загонять его в обычные рамки. Они позволили ему в относительной свободе развивать свои необычные способности. Еще ребенком он писал хорошие стихи и дивные пьесы, в которых принимали участие его младшие сестры. Он играл на фортепиано, рисовал и с раннего возраста поражал людей своей начитанностью и необычайной памятью.

До шестнадцати лет он жил с отцом в изгнании во Франции. Потом с разрешения императора он приехал в Россию и поступил в Пажеский корпус. По семейной традиции он должен был стать офицером. Он не испытывал тяги к военному искусству, но годы, проведенные вдали от любящей семьи, общение с мальчиками своего возраста и дисциплина пошли ему на пользу. Он стал проще, естественнее. Прежде он плохо говорил по–русски, но быстро выучил родной язык и знал его лучше многих людей, живших в России с самого детства.

В Пажеском корпусе он изучал множество предметов, но даже там продолжал развивать свои способности. В восемнадцать лет он выпустил первую книгу стихов, которая вызвала всеобщий интерес. Он одинаково хорошо писал на трех языках, но свои первые работы предпочитал издавать на русском. Все годы учебы в корпусе он продолжал частным образом заниматься живописью и музыкой. Он был очень талантлив; казалось, он обладает какой то мистической силой, которая подталкивает его к идеям, недоступным простым смертным и далеким от всего земного. В его поздних стихах, написанных во время войны и революции, не было и намека на текущие события; наоборот, его работы были пропитаны глубоким чувством покоя и душевного равновесия.

Я с возрастающим интересом следила за его развитием, пытаясь понять работу разума, столь непохожего на мой. Мы говорили часами, обменивались впечатлениями, пытались выразить свои мысли и чувства. Порой наши беседы продолжались до рассвета. Помню, однажды чудесной белой ночью мы распахнули окно в моей спальне. Забравшись на подоконник, мы ждали восхода солнца и молча наблюдали, как меняются оттенки неба. Мачеха из своей спальни услышала наши голоса и велела нам отправляться спать.

Володя был горячо и нежно привязан к своей семье, особенно к матери, которую обожал. Она отвечала ему тем же и понимала его лучше, чем отец, который не во всем понимал Володю. Отец относился к его писательству как к развлечению и смотрел на него с оттенком снисходительности. Он явно воспринимал Володю как утенка, вылупившегося в орлином гнезде.

В 1915 году Володя закончил Пажеский корпус и стал офицером гвардейского гусарского полка. Несколько месяцев он провел на войне — и в своем полку, и в штабе отца, когда тот был командующим армии. Но у него не было склонности к военному делу; более того, у него были слабые легкие, и в военных условиях он плохо себя чувствовал. Несколько раз его отправляли с фронта домой с высокой температурой и кашлем, и, в конечном итоге, ему пришлось уехать лечиться в Крым. Ему не подходил климат севера России; он не смог к нему привыкнуть.

В глубине души он несомненно предчувствовал, что ему уготовано судьбой; но это предчувствие не вызывало в нем ни горечи, ни сожаления, а лишь жгучее желание совершенствоваться. В последнее лето он все время писал. Казалось, вдохновение никогда не оставляло его. Он садился за машинку и без перерывов писал стихи, которые почти не требовали исправлений. Однако, несмотря на такую продуктивность и такой чисто механический способ письма, его стихи становились все лучше. Тогда мне казалось, что он чересчур торопится. Помню, однажды я ему сказала, что, извергая такие потоки стихов, он не успевает доводить их до совершенства.

Он сидел за столом, подперев одной рукой голову, а другой писал заметки на полях только что законченных стихов. Выслушав мои слова, он повернулся ко мне, и на его всегда бледном лице появилась печальная и загадочная улыбка.

— Все мои нынешние стихи являются мне в законченном виде; исправления только повредят им, нарушат их чистоту. Я должен писать. Когда мне исполнится двадцать один, я больше не буду писать. Все, что есть во мне, я должен выразить сейчас; потом будет слишком поздно…

И он продолжал работать. К лежавшей на краю стола пачке добавлялись новые листы звучных рифм. В хорошем настроении он рисовал очень удачные карикатуры. У него был целый альбом, где он рисовал забавные сценки из нашей семейной жизни. Рисунки были такие меткие и смешные, что мы не могли смотреть на них без смеха.

В то время мои сводные сестры были еще маленькими девочками, которые вели свою собственную детскую жизнь. Они были разными как внешне, так и внутренне. Старшая, Ирина, худенькая, задумчивая и впечатлительная девочка с правильными чертами лица, была похожа на отца. Вторая, Наташа, была веселой непоседой с курносым носом, пухлыми розовыми щечками и дивными белокурыми кудряшками. К своим младшим детям отец относился с исключительной нежностью, а они его боготворили.

Я никогда не умела обращаться с детьми: я слишком хорошо помнила свое детство, и все то, что меня удивляло и обижало в поведении взрослых, странным образом перенеслось на мои отношения с детьми. Я пыталась сблизиться со своими маленькими сестрами, пыталась показать им, что понимаю их лучше, чем им кажется, но все мои усилия были напрасными. Они меня не боялись; нельзя сказать, что они мне не доверяли; но по их понятиям я относилась к категории взрослых. Нас объединяло только одно — общая детская любовь к отцу. Это чувство оказалось таким долговечным, что даже сейчас наши отношения строятся главным образом на воспоминаниях о нем.

Девочки преклонялись перед братом и восхищались им. Володя пользовался этим и заставлял их выполнять все его желания. Репетируя с ними свои пьесы, он безжалостно их эксплуатировал, и они трудились по нескольку часов без перерыва. Польщенные его вниманием, сестры терпеливо сносили его грубость, ворчание и даже шлепки. Нередко он доводил их до слез, однако они всегда с готовностью брались за новую пьесу и были недовольны, если я или кто то из взрослых пытался защитить их от Володиного деспотизма.

4

В начале лета я поехала в Москву. В то время все советовали друг другу, как лучше спрятать драгоценности и деньги. Наши деньги и облигации конфисковали в самом начале революции, и то немногое, что у нас осталось, хранилось в частных банках. У меня было много драгоценностей, которые сами по себе составляли крупный капитал, и я хотела спрятать их в надежное место. Мне порекомендовали московский ссудный банк. Я последовала этому совету и, взяв шкатулки с драгоценностями, отправилась в Москву. Остановилась я в монастыре тети Эллы. Я не видела тетю несколько месяцев. В ее окружении ничего не изменилось, атмосфера осталась прежней, но меня поразил ее больной и измученный вид. Эта женщина, которая никогда не сидела на месте, теперь большую часть времени проводила в плетеном кресле с вышивкой или вязанием.

Мы много говорили о последних событиях и их причинах. Однажды вечером, рассказывая ей о жизни арестованного императора и его семьи, я добавила, что, если она хочет написать им письмо, я могла бы найти способ передать его.

Ее глаза потемнели, губы сжались. Она довольно резко ответила, что не может послать письмо; ей нечего сказать; они с сестрой давно перестали понимать друг друга.

Я промолчала. В ее ответе слышался отзвук того, что произошло между ними за два месяца до революции, во время их последней встречи. Тетя долго пыталась показать сестре–императрице, куда заведут ее — и всю Россию — лицемерные советники и узколобое невежество, и теперь ее предсказания оправдались.

Время от времени раздавались тревожные звонки. Совет рабочих и солдатских депутатов набирал силу, и с начала лета, особенно после приезда Ленина, судьба слабого Временного правительства была предрешена. Его свержения ждали каждую минуту. День восстания назначали не один раз, у многих людей якобы имелась достоверная информация о передвижениях и намерениях большевиков. Мы жили на слухах и предупреждениях доброжелателей, как правило, анонимных, которые в пылу страстей преувеличивали и даже искажали факты.

Однажды в начале июля поздно ночью, когда мы давно уже спали, раздался стук в дверь. Я проснулась и увидела на пороге своей спальни Марианну Зарникау, одну из дочерей моей мачехи от первого брака. Она сказала, что мы должны немедленно собраться и ехать в Петроград. Она приехала за нами на машине. Она получила информацию о том, что восстание большевиков намечено на следующий день и, помимо всего прочего, они намереваются въехать на броневиках в Царское Село и вырвать императора вместе со всей его семьей у Временного правительства.

Марианна с мужем примчались в Царское Село, чтобы предупредить нас. Мы оделись и поехали в Петроград. Но ничего не произошло, и на следующий день мы вернулись в Царское Село. Планы большевиков сбросить правительство провалились. Ленин и Троцкий уехали в Кронштадт, где с начала революции собирались преступные элементы. Они уже совершили несколько зверских убийств в тех местах, но у нас еще оставалось несколько недель относительного спокойствия.

Любовь

К Володе часто приходили друзья. Чаще других у нас появлялся Алек Путятин, младший сын князя Михаила Сергеевича Путятина, дворцового коменданта Царского Села. Иногда с ним приходил его старший брат Сергей, который служил в Четвертом снайперском полку. Это был блестящий офицер, он имел два ранения и был отмечен за героизм в бою. Он часто бывал в нашем доме; я знала его с детства, но во время войны мы почти не встречались. Он находился на фронте, а я — в Пскове, и наши отпуска не совпадали.

Кажется, только один раз мы оказались в Царском Селе вместе. Это было зимой. Кто то из наших друзей устраивал прием с катанием на санях по ночному парку, и мы с Путятиным оказались в одних санях. У нас начался легкий, необременительный роман, а неделю спустя, когда я вернулась в Псков, он удивил меня, появившись в госпитале по дороге в свой полк. Он привез огромную коробку мармелада от моей мачехи, что послужило предлогом для встречи со мной — как оказалось, этот милый и привлекательный молодой человек был необычайно робким. До тех пор я виделась с ним наедине лишь однажды, и мы оба не знали, как начать разговор.

Прошло много месяцев. Революция заставила меня искать убежище в относительном спокойствии Царского Села, он тоже нашел там укрытие, вынужденный уехать с фронта, где — из за должности отца при дворе — его положение стало опасным. И теперь, когда мы оба стали, образно говоря, беженцами в Царском Селе, он часто навещал меня в доме моего отца. Наши отношения наладились, взаимная робость исчезла, и мы увлеклись друг другом.

В глубине моего сердца зашевелились чувства, которых я никогда прежде не испытывала. Вокруг нас все рушилось, мы жили в неизвестности и страхе, но молодость и умственная энергия брали свое. На нас действовала весна, наполняя наши души новой радостью. Нам хотелось счастья, нам хотелось взять от жизни все, что она могла дать. Само ощущение опасности, неопределенности положения, угрозы для наших жизней способствовало пробуждению этих чувств. Так на руинах нашего старого мира мы рискнули попытать счастья, начать новую жизнь.

Я полностью отдалась незнакомому новому чувству, чувству настоящей влюбленности. Не решаясь слишком часто приглашать его в Царское Село, я стала ездить в Петроград, чтобы принимать его в своих апартаментах во дворце на Невском.

Эти поездки я совершала одна, что было для меня внове — ведь до сих пор я никуда не выезжала без сопровождения. Прежде для нас на вокзале открывали царский зал, даже если мы отправлялись в короткую поездку из Петрограда в Царское Село или обратно, и резервировали специальное купе или даже целый вагон. Теперь мне приходилось покупать себе билет и ехать вместе с другими людьми, большинство из которых отказывались признавать классовые различия. Я сидела на бархатных сиденьях в вагоне первого класса рядом с солдатами с заряженными ружьями в руках, которые курили отвратительный дешевый табак, стараясь пускать дым в сторону своих соседей, ненавистных буржуев.

Эти поездки были довольно рискованными. Однажды летом, когда большевики пробовали свои силы, я оказалась в Петрограде в разгар беспорядков. Все наши транспортные средства давно реквизировали, а на вокзале не было ни одного извозчика; мне пришлось идти пешком. Как только я вышла на площадь, то сразу почувствовала что то неладное; к тому времени я уже научилась интуитивно угадывать настроение улицы. Если надвигалось что то нехорошее, улицы пустели, и все окрестности словно замирали в ожидании.

Такое же ощущение было у меня в тот раз. Мне нужно было пройти на Невский. По дороге я не встретила ни одного человека, зато слышала отдаленные выстрелы и треск пулеметов и перевела дыхание, только когда оказалась у дверей дома.

В тот вечер Путятин проводил меня в Царское Село. Тем не менее ничто не могло заставить меня отказаться от этих поездок, и мои близкие, которые знали о намечавшихся в Петрограде беспорядках, по возвращении встретили меня без особой тревоги.

В этом не было ничего удивительного. Мы привыкли каждый день жить в страхе. Мы знали, что наши жизни зависят от капризов соперничающих группировок. Мы находились в постоянной опасности и в конце концов, начали делать вид, будто ее вовсе не существует. В противном случае жизнь стала бы невыносимой, а ведь мы должны были как то жить.

Но однажды отец нарушил табу на разговоры об опасности.

— Никто не знает, что с нами будет, — сказал он. — Может, нам придется расстаться, может быть, нас разлучат силой. Я стар; Дмитрий — далеко. Ты должна найти хорошего человека и выйти за него замуж; тогда я буду за тебя спокоен.

Последнюю фразу он повторил, поддразнивая меня, когда обратил внимание на частые визиты Путятина, а потом сказал мне вполне серьезно:

— Послушай, если тебе нравится Путятин, выходи за него замуж.

Для нас этот вопрос уже был решенным. С благословения отца мы обручились в начале августа и решили не откладывая назначить свадьбу на один из первых дней сентября. Впервые в жизни я была по–настоящему влюблена и очень счастлива.

2

Со всех сторон доносились слухи о намерении правительства вывезти царскую семью из Царского Села. Царское Село стало центром большевистской активности; правительство опасалось за безопасность своих бывших правителей и предложило перевезти их в Крым — такие ходили слухи, и еще много других. В действительности же Совет боялся, что союзники помогут императору и его семье бежать из России.

Но Европу не особенно заботила судьба ее бывшего могущественного союзника; она была занята своими делами. Поспешив сразу признать Временное правительство, она посылала миссии и дипломатов приветствовать революцию в надежде получить от демократического режима более существенную поддержку, чем она получала от самодержавия. Но Россия больше не могла оказывать помощь. Она не могла помочь даже самой себе. Стремясь как можно дольше сохранить власть, Керенский шел на все большие уступки большевикам.

12 августа — к тому времени император с императрицей и детьми провели уже пять месяцев под арестом в своем дворце — их вместе с несколькими бывшими слугами и помощниками отправили в Тобольск в Сибирь. Никому не позволили с ними попрощаться, кроме великого князя Михаила, брата царя, которого пустили всего на несколько минут.

Их отъезд сопровождался таким же унижением, как и жизнь под арестом. Накануне вечером им велели собраться, и они, одетые, прождали почти всю ночь. Их отъезд произвел на нас тяжелое впечатление, но мы даже не предполагали, какой трагедией окончится эта ссылка.

За месяц до свадьбы я переехала в Петроград к себе на Невский, чтобы закончить последние приготовления. В один из последних дней августа мы с Путятиным поехали в Царское Село на обед. Шел проливной дождь, и от станции мы взяли извозчика.

Подъехав к дому отца, я заметила, что огромные резные ворота, обычно широко открытые, были заперты. Приглядевшись внимательнее, я увидела, что дом окружен часовыми.

Похолодев от страха, я выскочила из коляски и вместе с Путятиным пошла вдоль ограды, пытаясь заглянуть в окна и кого нибудь увидеть.

Но нигде никого не было видно; дом казался совершенно пустым. Нам удалось лишь разглядеть номер на погонах солдат.

Путятин знал командира полка, в котором служили эти часовые. Не придумав ничего лучше, мы отправились в казармы. Нам даже в голову не пришло, что это небезопасно — ведь если бы солдаты меня узнали, неизвестно, чем бы все кончилось.

Но и в казармах мы почти ничего не узнали. Командир полка сообщил лишь, что пока моего отца с семьей не увезли; они находятся под домашним арестом по приказу Керенского.

Известие о том, что отец все еще в своем доме, меня немного успокоило. Но тем не менее ситуация складывалась весьма серьезная: этот арест привлек к нам внимание. До сих пор нас никто не трогал, в общей неразберихе о нас забыли. Теперь в результате ареста мы оказались в центре всеобщего внимания, и, по всей вероятности, добром это не кончится.

Но я все таки надеялась. В эти дни постоянно возникали недоразумения. Нередко такие аресты совершали без законного обоснования. На обратном пути в Петроград я приняла отчаянное решение — напрямую обратиться в правительство.

Я позвонила в Зимний дворец, где обосновалось новое правительство. К телефону подошел член кабинета министров М. И. Терещенко; я поговорила с ним. Он был очень любезен и пообещал прийти ко мне, как только сможет.

Вскоре он появился у меня в гостиной. Я впервые встречалась с человеком, принимающим активное участие в новом режиме, и плохо представляла, как он должен выглядеть, но, помню, была чрезвычайно удивлена его безупречным внешним видом и манерами. Он внимательно меня выслушал и пообещал выяснить причину ареста и сделать все возможное для отмены приказа.

Несмотря на его дружелюбие и щедрые обещания, я больше его не видела. Я не знала, что Временное правительство доживает последние дни и что сам Керенский не имеет веса в глазах большевиков. В отчаянии я наугад двинулась в другом направлении.

Первым делом я решила встретиться с отцом. Прежде всего нужно было получить разрешение. Несколько преданных друзей взялись помочь мне, и после долгих часов ожидания в различных штабах я получила пропуск.

Выписанный на имя гражданки Романовой, он давал мне право на получасовую встречу с бывшим великим князем Павлом Романовым в присутствии офицера охраны.

С этой бумагой я отправилась в Царское Село. Путятин поехал со мной. У ворот, ведущих на задний двор — судя по всему, теперь они превратились в пропускной пункт, — я показала пропуск офицеру охраны, вызванному солдатами. Молодой офицер прочитал бумагу, молча посмотрел на меня и жестом приказал солдатам открыть ворота.

Путятин остался на улице. Я шла за офицером хорошо знакомым путем. Мы пересекли двор и, завернув за угол дома, вышли к веранде. Я услышала голоса. В нескольких шагах спиной ко мне стоял отец и разговаривал с девочками. Рядом с ним, ко мне лицом, стоял солдат с винтовкой. Чуть дальше гуляли мачеха с Володей. Слова застряли у меня в горле. Володя первым заметил меня.

— Мариша! — закричал он и побежал ко мне. Все повернулись, и радость на лице отца была мне лучшей наградой за все мучения.

Мы вошли в дом в сопровождении офицера. Чай подали в столовой. Это чаепитие отличалось от прежних. На столе не было ни печенья, ни вкусных булочек, ни масла. Мы ели черный хлеб и пили чай без сливок. Но за столом царило привычное веселье.

Офицер сел за стол вместе с нами. Мачеха предложила ему чашку чая. Он поставил ее перед собой и со смущенным видом стал размешивать сахар, явно пытаясь не прислушиваться к нашему разговору. Просидев так несколько минут, не зная, куда смотреть, он вдруг вскочил и выбежал из комнаты.

Я провела с родными почти час. После чая мы перешли в гостиную. Потом за мной пришел офицер и проводил на улицу. Благодаря его любезности нам удалось обсудить ситуацию. Мы решили, что я попытаюсь встретиться с Керенским и добиться отмены ареста. До моей свадьбы оставалось совсем немного, и в этот день мы хотели быть все вместе.

Керенский

Мне стоило огромного труда добиться встречи с Керенским. Но в конце концов меня известили, что он может принять меня, но только поздно вечером, часов в одиннадцать.

Я взяла извозчика и отправилась в Зимний дворец. У входа меня ждал молодой адъютант. Я вместе с ним поднялась по широкой каменной лестнице, которая казалась голой без ковров. На каждой ступеньке нам приходилось уступать дорогу оборванным солдатам, которые все время сновали взад и вперед.

Мы дошли до апартаментов императора Александра III. В бальном зале оказалось много народа, но я шла, как во сне, и почти не видела лиц. Я лишь заметила, что при моем появлении все разговоры смолкли.

Мой провожатый подвел меня к высоким дверям красного дерева. Перед ними мы остановились. Он вошел один, но через мгновение открыл дверь, пригласил меня войти, а сам развернулся и ушел.

Я стояла перед Керенским. Несмотря на свое волнение, я внимательно его рассмотрела и даже сейчас помню его облик до мельчайших подробностей. Среднего роста, с расширяющимся к скулам лицом и крупным узким ртом; волосы подстрижены «ежиком». Одет он был в бриджи для верховой езды, высокие сапоги и темно–коричневый сюртук военного покроя без погон. Он держал левую руку под сюртуком на манер Наполеона, а мне протянул правую. Поздоровавшись, он указал мне на кресло, стоявшее у массивного стола красного дерева.

Я села. Он вернулся на свое место за столом и, откинувшись в кресле, принялся барабанить пальцами по бумагам.

Несколько ламп освещали центр комнаты и стол, остальная часть кабинета Александра III была погружена во тьму. Комнату давно не проветривали, и здесь пахло сыростью.

— Вы хотели меня видеть. Чем могу служить? — равнодушно спросил он; он прекрасно знал, зачем я пришла.

— Александр Федорович, — взволнованно начала я, чувствуя, как дрожит мой голос, — по неизвестным нам причинам мой отец вместе со своей семьей были арестованы…

— Однако вы его дочь, и вы на свободе, как я вижу, — перебил он меня с кривой ухмылкой. — Причина есть. Ваша мачеха и ее сын неуважительно отзывались о Временном правительстве.

За три недели до ареста Володя действительно написал сатирические стихи о самом Керенском. Он не подписал стихи, но рисунок был сделан с такой точностью, что все узнали его руку. А мачеха имела глупость распространить их по всей округе; говорили даже, что кто то положил копию на стол Керенского в Зимнем дворце.

— Кроме того, есть и другие причины, которые я не могу назвать вам, — продолжал он.

Спорить было бесполезно. Я решила перейти к сентиментальной части своей программы. Именно на нее я больше всего рассчитывала.

— Через несколько дней, — сказала я, — я выхожу замуж. За князя Путятина, — добавила я в надежде, что столь демократичный выбор смягчит моего судью.

— Да. Я в курсе. Он — офицер четвертого снайперского полка.

Керенский с таким презрением произнес название этого гвардейского полка, что я поняла, насколько ошиблась в выборе тактики, и продолжила уже с меньшей уверенностью:

— Вы же можете понять мое желание видеть отца и его семью на бракосочетании.

— Вы и мачеху свою желаете видеть? — с явной насмешкой поинтересовался он.

— Разумеется, — ответила я. — Естественно, я хочу, чтобы в такой день все дорогие мне люди были рядом со мной. Пожалуйста, Александр Федорович, сделайте так, чтобы к тому времени их выпустили из под ареста…

— А как вы думаете, что скажут мне солдаты, если узнают, что я освободил вашего отца на таких основаниях? Они скажут: когда их дочери выходят замуж, их не отпускают домой, не говоря уж об освобождении из под стражи.

Он вздохнул и, глядя куда то поверх моей головы, добавил покровительственным тоном:

— Тем не менее я постараюсь сделать все, что в моих силах. Но ничего не обещаю… Посмотрим…

Его голос стих. Он засуетился. Я поняла, что он хочет закончить разговор. Я почти обезумела от отчаяния. Все замечательные речи, которые я столько репетировала, вылетели из моей головы.

— Ради Бога, Александр Федорович, — взмолилась я, — отдайте приказ прямо сейчас! Вы же знаете, что все зависит только от вас. Вы сегодня уезжаете, и мне не к кому обратиться в ваше отсутствие. Мой отец уже не молод, у него слабое здоровье, он испытал столько горя. Он так радовался моему замужеству и очень хотел присутствовать на свадьбе… — продолжала я, стремительно теряя остатки самообладания.

Керенский явно забавлялся моим смятением. Он улыбнулся и встал. Разговор был закончен. Я тоже поднялась.

— Говорю вам, я сделаю все, что смогу, но вы же сами знаете, как я занят… я постараюсь… я распоряжусь…

В действительности он ничего не мог сделать без разрешения Совета, но я этого не знала.

Я пожала ему руку и что то пробормотала на прощание. Мои усилия оказались тщетными. Я ничего не добилась своим визитом. Помимо огорчения из за неудачи я испытывала глубокое унижение. Я не нашла подходящих слов, я умоляла, заикалась и потеряла голову в присутствии Керенского, я не только подвела отца, но еще и выставила себя посмешищем в глазах этого господина!

Я снова прошла через заполненные людьми комнаты, они провожали меня тяжелыми взглядами. Спустилась по широкой лестнице и вышла на улицу. Темные окна Зимнего дворца угрюмо и насмешливо взирали на меня. Но по дороге домой у меня в голове созрел другой план.

Прямым нападением я ничего не добилась, что ж, теперь попробую воспользоваться обходным путем.

Проведя небольшое расследование, я выяснила, что новый помощник Керенского Кузьмин пользуется доверием и Керенского, и Совета. Социалист и бывший политический заключенный, сейчас он служил посредником между правительством Керенского и большевиками.

Я решила действовать через него и нанести удар сразу по двум фронтам. Но прежде всего мне нужно было с ним встретиться и желательно в неофициальной обстановке.

У меня были знакомые с нужными связями, и они согласились организовать встречу. Все получилось быстро, причем очень удачно. Они устроили обед, на который среди прочих пригласили меня и Кузьмина.

Когда я приехала, Кузьмин уже был на месте. Несмотря на форму, он не был похож на военного. Худой, бледный, с узкими плечами и вытянутой головой. Редкие волосы неопределенного цвета; угадать его возраст было невозможно. Он смущенно стоял среди гостей и за обедом тоже чувствовал себя неловко. Однако в его поведении не было враждебности.

За обедом его специально посадили не рядом со мной. Когда мы встали из за стола и разошлись по комнатам, я ждала удобного момента для начала разговора. Наконец случай представился. В столовой поставили небольшие столики; заиграл великолепный струнный оркестр, и наш хозяин, сидевший со мной за одним из столиков, втянул в беседу Кузьмина. Через некоторое время хозяин извинился и встал, оставив нас с Кузьминым наедине.

Мы оба чувствовали себя неловко. Я достала из сумочки портсигар. Он оказался пуст. Кузьмин неуклюже предложил мне папиросу и поднес спичку.

Мы оба закурили, и лед потихоньку растаял. Мы разговорились. Теперь, когда мы поменялись ролями, когда меня и моих близких могла постигнуть та же судьба, что и его недавно, мой вопрос о Сибири и его жизни на каторге выглядел вполне уместным.

Впервые в жизни я разговаривала с заключенным. Он улыбался, в его голосе не слышалось горечи. Он рассказал, как поднял восстание где то на границе России, как провозгласил там республику, как его преследовали и арестовали. Он говорил о пересыльной тюрьме, в которой каторжники ждут отправки в Сибирь, о кандалах, о бесконечных сибирских днях.

Я слушала. Закончив рассказывать о себе, он стал расспрашивать меня. Я по крайней мере имела хоть какое то представление о жизни сибирских заключенных из русской литературы, которая с особой любовью описывает мрачное существование в далеких тюрьмах, но эти несчастные политические ссыльные, как оказалось, абсолютно ничего о нас не знают. О да, кое что они все таки знали — они считали, что мы звери в образе человека. Они думали, что у нас нет человеческих чувств и мы неспособны совершать человеческие поступки.

С удивительной откровенностью и детской простотой Кузьмин задавал мне самые невероятные вопросы. Я рассказала ему о себе, об атмосфере, в которой росла, о работе во время войны, о своих разговорах с крестьянами. Он внимательно слушал, наклонив голову, сложив руки на столе. Мой рассказ опровергал все, чему его учили с детства. Многое из того, что я говорила, было ему непонятно, и он просил объяснить. Когда я рассказывала о своей жизни на фронте и в Пскове, он поднял голову и спросил:

— Неужели Романовы любят Россию?

— Да, любят, любили и всегда будут любить, что бы ни случилось, — ответила я, не подозревая, как часто мне придется вспоминать эту фразу в будущем.

Почву я подготовила. Теперь можно было говорить об отце. В тот вечер, прощаясь с Кузьминым, я чувствовала, что сумела добиться каких то результатов.

К моей свадьбе отца не освободили, но теперь я меньше боялась за его судьбу. И оказалась права; несколько дней спустя часовых с его дома сняли.

Хаос

Над Петроградом и его бестолковыми правителями сгущались тучи. Большой русский патриот генерал Корнилов, видя, что непостоянство Керенского и его вечные уступки большевикам могут лишь погубить Россию, решил потребовать более радикальных мер в отношении армии.

Керенский поначалу сделал вид, что согласен и готов сотрудничать, но внезапно передумал и предал Корнилова. По–видимому, он таким образом надеялся добиться благосклонности большевиков; на самом деле он лишь способствовал их окончательной победе. Дерзкая вылазка генерала была последней акцией подобного рода, а потом наше отечество погрузилось в кромешную тьму и хаос.

Моя свадьба пришлась как раз на это время. Поскольку теперь было твердо известно, что отец не сможет присутствовать, мы решили устроить церемонию в Павловске, где жила моя бабушка, королева Греции. Оказавшись в России в разгар революции, она осталась здесь со своими племянниками.

В свое время Павловск был любимой резиденцией императора Павла I. Он находился всего в нескольких километрах от Царского Села. Дворец и окружающий его парк перешел в руки боковой ветви императорской семьи. Сейчас Павловск принадлежал князю императорской крови Иоанну Константиновичу, между прочим, мужу сербской принцессы Елены, с которой я работала на фронте.

Наша свадьба была назначена на девятнадцатое сентября. За два дня до нее появились слухи о государственном перевороте, который готовит генерал Корнилов. Слухи казались настолько правдоподобными, что солдаты, которые совсем обнаглели и напрочь забыли о дисциплине, решили привести себя в порядок; во всяком случае стоявшие вокруг Царского Села войска заметно подтянулись в эти дни.

Корниловский заговор не имел целью восстановление монархии, но мы все надеялись на его успех. Нам казалось, что он может спасти Россию от анархии, тогда, возможно, и мы перестанем бояться за свои жизни.

Но все наши надежды оказались тщетными. В последний момент, когда все было готово и успех, казалось, был обеспечен, Керенский выдал планы Корнилова Совету. Один из участников застрелился; остальных вместе с Корниловым арестовали.

Накануне моей свадьбы мы не знали, как повернутся события. Корнилов стоял почти у самых ворот Петрограда. Вот–вот должна была разразиться гражданская война. В такой тревожной атмосфере утром девятнадцатого сентября я села в поезд, идущий из Петрограда в Павловск, вместе с верной мадемуазель Элен, которая везла коробку с моим свадебным платьем. В этом маленьком городке, как мы слышали, начались беспорядки, и мы вполне могли оказаться в самой гуще боевых действий. Время от времени мы в самом деле слышали далекие отзвуки канонады, но когда добрались до Павловска, он выглядел мирным и спокойным. Стоял дивный осенний день; огромный парк переливался золотыми и янтарными красками, выделяясь на фоне яркого холодного неба.

Моя милая бабушка, греческая королева, встретила меня в тот день с особенной нежностью. После легкого завтрака принцесса Елена отвела меня в отведенные мне комнаты. Мадемуазель Элен достала из коробки серое атласное платье, серую кружевную шляпку и прочие аксессуары моего свадебного наряда и помогла одеться. Когда я была готова, вошел Иоанн и благословил меня. Он сделал это вместо моего отца, чье отсутствие болью отдавалось в моем сердце. Со слезами на глазах бабушка тоже благословила меня. Потом под руку с Иоанном я вошла в дворцовую часовню, где меня ждал Путятин.

На церемонии присутствовали всего несколько гостей, все — с мрачными лицами. Во время службы все невольно прислушивались к внешним звукам. Мы еще не знали, что план Корнилова провалился, что занавес уже опустился.

После церемонии мы выпили чая и даже немного шампанского, большая редкость в те дни. Друзьям удалось раздобыть для меня и мужа разрешение на встречу с отцом, и мы почти сразу же отправились в Царское Село. Отец с семьей все еще находились под домашним арестом, но, несмотря на стоявших вокруг солдат, в доме царило праздничное настроение; ворота были широко открыты, и мы смогли подъехать к самому порогу, мачеха и девочки были одеты в легкие платья, Володя кричал и бурно жестикулировал, а лицо отца лучилось от счастья. О, каким трогательным казалось мне это счастье, особенно в такое время! Но одновременно сердце у меня обливалось кровью при мысли о том, что может произойти с отцом и всеми, кто носит его фамилию.

Разумеется, не могло быть и речи о свадебном путешествии. Тем же вечером мы вернулись на Невский и устроились в моих апартаментах. У нас не осталось денег на содержание этого огромного дворца. Генералу Леймингу поступило несколько предложений, и он уже вел переговоры с покупателями. Как только найдется подходящий покупатель, мы будем искать новый дом.

Тем временем мы зажили своей неприметной счастливой жизнью, забывая об окружавших нас несчастьях и тревогах. Отца освободили из под ареста, и мы часто ездили в Царское Село. Иногда ходили в гости к друзьям и изредка— в театр.

Большевистского переворота ждали каждую минуту. Насколько я понимала, все были готовы радостно приветствовать его; никто больше не верил во Временное правительство. Керенский всем опротивел своими бесконечными речами, своей страстью к роскоши, своей позицией в отношении радикалов, своим лицемерием. Более того, никто не думал, что большевики смогут удержать бразды правления больше двух–трех месяцев; все считали, что их победа вызовет мощную реакцию, и тогда нам грозит диктатура.

Пребывая в радужных иллюзиях, мы даже не предполагали, что нас ожидает, и не помышляли уехать из России. Да и как мы могли? На Западном фронте все еще шла война; мы не могли бросить свою страну в военное время. Разве император не отказался оставить Россию в начале революции, хотя у него была такая возможность?

2

Радикалы крайнего левого толка становились все сильнее и активнее. Говорили, что, как только они возьмут власть, то выполнят свою программу и национализируют частную собственность. Вне всяких сомнений, эту процедуру они начнут с нас. Но даже если они конфискуют все деньги в банках, у нас останутся драгоценности. Мои хранились в московском государственном банке. Я подумала, что нужно забрать их оттуда, пока не поздно; мне казалось, что безопаснее будет спрятать их дома.

Поэтому мы решили поехать в Москву, забрать драгоценности из банка и навестить тетю Эллу, которая еще не видела моего мужа. Взяв с собой совсем немного вещей, мы отправились в дорогу в конце октября. В Москве остановились в доме Юсуповых, неподалеку от Николаевского вокзала.

Мы пошли в банк не сразу, а первые несколько дней оставались дома с тетей или ходили с визитами к родителям мужа, которые тоже были в Москве у друзей.

В городе было спокойно. Наконец, 30 октября мы решили ехать в банк за драгоценностями. Встали пораньше и вышли из дома.

Открывая нам дверь, старый привратник сказал:

— В городе что то происходит. По–моему, большевики что то затевают сегодня. Может быть, вам лучше остаться дома; в наши дни нужно быть осторожным.

Он был прав; в воздухе пахло грозой. Странное ощущение неизбежности хаоса, появившееся с началом революции, предупреждало нас об опасности; мое сердце болезненно сжималось.

Но на улицах по–прежнему никого не было видно. Мы взяли извозчика и направились к центру города. По дороге нам попадались сначала небольшие группы, потом — целые толпы вооруженных солдат. Они шли с выражением глупого возбуждения, которое я замечала и раньше.

Когда мы свернули на Тверскую, нашу коляску остановили солдаты, преградив путь ружьями. Мы отправились в объезд. И вдруг издалека донеслись выстрелы, похожие на дробь барабана. По улице бежали люди, появились солдаты, которые собирались в группы и тоже бежали. На углу боковой улицы, на которой находился банк, мы отпустили извозчика и решили идти пешком. Извозчик хлестнул лошадь, пустился в галоп и быстро скрылся из вида.

Какие то люди шли нам навстречу с носилками; на носилках никого не было. У моих ног лежал мужчина в темном потрепанном пальто, он лежал в неестественной позе, голова и плечи — на тротуаре, туловище — на мостовой. Но я так и не поняла, что происходит.

Внезапно на боковую улицу, выходящую на Тверскую, посыпался град пуль из невидимых ружей. Даже не взглянув друг на друга, мы с Путятиным поспешили к банку. На двери висел замок. Мы в полной растерянности смотрели друг на друга. И что теперь?

Волнение на улице быстро нарастало. Стрельба не прекращалась ни на минуту — то вдалеке, то совсем близко. Все извозчики, естественно, исчезли; в любом случае не могло быть и речи о том, чтобы ехать по городу. Но куда нам идти и как?

Путятин совсем не знал Москву. Я многое забыла за годы своего отсутствия. Но мы не могли оставаться на месте: выстрелы приближались, нам нужно было куда то двигаться.

С Тверской на нашу улицу выбежала небольшая толпа людей, словно за ними гнались. Нас повлекло за ними. Путятин крепко держал меня за руку, чтобы нас не растащили в разные стороны. Вместе с толпой мы бежали в сторону улицы, идущей параллельно Тверской. Нас то толкали в спину, то волокли за собой.

Мимо прогрохотали грузовики с вооруженными солдатами. Солдаты стояли в кузове и стреляли во все стороны, подпрыгивая на булыжниках. Пули свистели над нашими головами и разбивали окна нижних этажей. Стекла со звоном сыпались на землю.

Время от времени кто то из толпы тяжело опускался на землю или резко падал, нелепо взмахнув руками. Я не оглядывалась и не смотрела на них. Второй раз в жизни я испытывала панический страх.

Мы пробирались от одного переулка к другому, обходя крупные улицы, метались, как крысы, из угла в угол. По возможности мы старались двигаться в сторону той части города, где жили родственники мужа. Дом Юсуповых находился слишком далеко.

К полудню мы добрались всего лишь до Большого театра. Теперь снаряды гремели по всему городу; на одной из улочек, примыкавшей к Театральной площади, нам пришлось задержаться надолго. Пули свистели со всех сторон, вес выходы были блокированы.

И вдруг на нашей улице появилась группа солдат. Улица шла наклонно; они надвигались на нас, нагнув головы. Мы видели, как они заряжают ружья.

В нескольких метрах от нас они остановились, равнодушно переглянулись, выстроились в шеренгу, подняли ружья и прицелились.

Мы стояли первыми в небольшой толпе людей, которые в ужасе прижались к стене. Но увидев, что черные стволы по–прежнему смотрят на них, все как один легли на землю.

Я осталась стоять. Я не могла лечь под дулами этих людей. Я предпочитала стоя встретить свою судьбу. Моя голова не соображала; я не могла думать, но и не могла лечь на землю.

После первого залпа прозвучал второй. Пуля ударила в стену прямо над моей головой, за ней — еще две. Я все еще была жива. Не помню, как и куда делись солдаты; я не помню, что происходило вокруг меня. Помню только, что я повернулась и увидела три глубокие вмятины в ярко–желтой стене, а вокруг них белые круги, там, где осыпалась известка. Две пули легли вместе, третья — немного поодаль.

Все, что произошло потом, слилось в моей памяти в сплошной кошмар. Те часы, что мы провели на улицах Москвы, окутаны туманом. Помню лишь ощущение невыразимого ужаса и отчаяния. Мимо меня бежали люди; они падали, вставали или оставались лежать на земле; крики и стоны смешивались с грохотом выстрелов и взрывами снарядов; в воздухе висела плотная пелена отвратительно пахнущей пыли. Мой мозг отказывался воспринимать происходящее, я ничего не соображала. Мы добрались до старших Путятиных только в шестом часу вечера, проведя почти весь день — с девяти часов утра — на улицах.

Не помню, как и когда мы вернулись в дом Юсуповых. Знаю только, что стрельба не умолкала весь следующий день. При этом все время звонили колокола, что производило особенно гнетущее впечатление. Слуги забаррикадировали все входные двери; ночь и следующий день мы провели в ожидании вооруженного нападения.

К счастью, дом стоял на окраине города, и банды, которые грабили дома и квартиры в центре, до нас просто не добрались.

На вторую ночь нам пришлось поволноваться. Мы, разумеется, не спали. Внезапно в тишине наступающей ночи раздался грохот тяжелых сапог, а потом — стук в дверь. Эти звуки гулким эхом разнеслись по всему дому. Мы прислушивались, затаив дыхание. Я не могла пошевелиться. Но свет нигде не горел, дом огораживала широкая стена, а мародеры, по–видимому, не знали этой местности и кому принадлежит дом. Некоторое время они колотили в стену, и потом решили уйти, однако выпустили несколько выстрелов по дому. Пули попали в стену.

Так прошли два, три дня. Стрельба не утихала. Мы были отрезаны от мира. Слуги боялись выйти из дома за продуктами. Когда все припасы, которые мы старались расходовать очень экономно, кончились, нам пришлось собрать семейный совет и обсудить положение.

От Николаевского вокзала нас отделяла лишь короткая улица и широкая площадь. Мы решили добраться туда, привлекая к себе как можно меньше внимания, и попытаться вернуться в Петроград.

С нами в Москве был ординарец мужа. Он вызвался сходить на вокзал под прикрытием темноты и выяснить, ходят ли поезда. В своей серой солдатской шинели он ничем не выделялся бы среди общей массы. Я помню, с какой тревогой мы провожали его в дорогу. Он вернулся довольно быстро и сообщил, что в Петроград ходят поезда; он также узнал, что большевики победили, хотя и понесли огромные потери. Разрушено много домов, добавил он, особенно пострадал Кремль.

Мы решили собрать вещи и отправиться на вокзал. Вышли из дома поздним вечером и вместе с ординарцем и привратником, который нес наши чемоданы, двинулись по улице в кромешной темноте. На площади было черно, как в чернильнице. Но мы никого не встретили и благополучно добрались до вокзала.

Нашим глазам предстало небывалое зрелище. Весь вокзал был заполнен людьми. Они сидели и лежали, поставив рядом с собой чемоданы или тюки. Многие сидели так уже три дня, без еды, не меняя положения. Дышать было нечем. Раздавался гул разговоров, споров, ругани.

В толпе было много раненых, перевязанных какими то тряпками. Тут и там сновали подозрительного вида солдаты, слонялись нищие в жутких лохмотьях.

Мы ничего не смогли узнать, кроме того, что большевики победили войска Временного правительства; о ситуации в Петрограде тоже не было ничего известно.

Наконец, после бесконечных расспросов и томительного ожидания мы узнали время отправления поезда до Петрограда. Трудно было поверить, что все еще существуют такие вещи, как поезда. А когда мы сели в вагон, моему удивлению не было предела. Это был обычный, чистый, старомодный спальный вагон первого класса с вежливым проводником, электричеством, сверкающими зеркалами и дверями и чистым постельным бельем.

Мы благополучно доехали до Петрограда, хотя и не по расписанию. Здесь, казалось, все было тихо. Мы отправились домой на Невский. Едва переступив через порог, я бросилась наверх к Леймингам, чтобы выяснить, что произошло за наше отсутствие.

При моем появлении они отшатнулись, словно увидели привидение. В Петрограде, как и в Москве, восстание большевиков победило. Керенский бежал, члены Временного правительства исчезли, но их войска вступили в кровавую схватку с большевиками. В этой борьбе самые тяжелые потери понесли женский батальон и юнкера, защищавшие Зимний дворец.

Как оказалось, в Петроград не поступали сведения о событиях в Москве, и Лейминга ничего не знали о ситуации в Царском Селе.

Мы навели справки и выяснили, что все поезда между Петроградом и Царским Селом отменили. Я пришла в ужас. Мне необходимо было знать любой ценой, что там происходит. Я не могла поехать сама, поэтому мы опять послали ординарца, единственного человека, который мог спокойно передвигаться в мире серых солдатских шинелей.

Он отсутствовал целый день. Вернувшись, он вошел ко мне и с невозмутимостью, свойственной людям его склада, заявил:

— Должен сообщить вам, что все в порядке и что великого князя Павла Александровича два дня назад увезли в Смольный.

Я оцепенела от ужаса. Расспрашивать было бессмысленно. Он не знал никаких подробностей.

3

Хотя большевики до сих пор не сделали официальных заявлений, их намерения, выраженные еще в самом начале революции, были очевидны. «Смерть аристократам!» Теперь могло случиться все, что угодно. Мы были полностью в их власти, и нас мог спасти только случай.

От мысли, что отец уже мог стать их жертвой, у меня останавливалось сердце. Моя беспомощность приводила меня в отчаяние; я могла лишь сидеть и ждать, и это ожидание казалось бесконечным.

Наутро я снова отправила ординарца в Царское Село, и на этот раз он привез мне утешительные известия. Он слышал, что сегодня отца должны выпустить из Смольного. Поэтому мачеха, Володя и девочки уехали в Петроград; в царскосельском доме никого не осталось. Но ординарец не знал, где именно они остановятся, и все попытки выяснить их местонахождение оказались тщетными.

Через день к нам пришел Володя. Он сказал, что отца освободили, но при условии, что он не уедет из Петрограда без особого разрешения.

По этой причине моя мачеха, княгиня Палей, решила на время обосноваться в задних комнатах отцовского дома на набережной Невы.

Большевики, рассказывал Володя, хотели заключить отца в Петропавловскую крепость, — об этом загодя узнал их верный слуга, который подслушал разговор в Царскосельском Совете. Тогда мачеха бросилась в Совет и не ушла оттуда, пока не отменили решение.

Отец провел в Смольном три дня. Потом ему сказали, что его переведут в крепость. Он прекрасно понимал, чем может закончиться такое заключение.

Однако на этот раз гроза прошла мимо. Отца отпустили под честное слово и разрешили остаться с семьей в Петрограде. Они прожили здесь две недели, а потом получили разрешение вернуться в Царское Село в сопровождении матроса, члена Петроградского Совета.

Пока отец с семьей жили в Петрограде, мы часто встречались. Когда же они вернулись в Царское Село, я их почти не видела; в тех условиях поездки в Царское Село были исключены. Кроме того, вернувшись из Москвы, я узнала, что жду ребенка; в создавшейся ситуации это меня очень пугало.

С каждым днем жизнь становилась все более неустойчивой и тревожной. Большевики издали декреты, перечеркивающие прошлое, и торопились выполнить свою программу. Мы все стояли на краю пропасти, и я особенно боялась за отца. Его дом в Царском Селе несколько раз обыскивали члены местного Совета, люди в солдатской форме с иностранными именами и чужими, нерусскими лицами. Они искали и отбирали оружие, которое теперь было запрещено в частных домах.

Обнаружив огромный винный погреб отца, Совет приказал своим людям его уничтожить. Всю ночь они выносили и били бутылки. Вино текло рекой. Воздух был пропитан винными парами. Прибежали все жители городка и, не обращая внимания на угрозы членов Совета, собирали ведрами пропитанный вином снег, черпали кружками бегущие ручьи или пили, лежа на земле и припав к снегу губами. Все были пьяные — и члены Совета, разбивавшие бутылки, и люди, окружившие дом. Дом, двор, соседние улицы наполнились криками и бранью. В ту ночь в доме никто не спал; казалось, этот разгул готов в любую минуту закончиться насилием, но в тот раз толпа была слишком пьяна, чтобы убивать.

4

Пока мы жили на Невском, я постоянно жила в ожидании обыска, но, как ни странно, к нам так никто и не пришел, хотя условия были самые благоприятные. С начала войны верхний этаж дворца занимал госпиталь, организованный англичанами. В подвальном помещении жили около пятидесяти русских санитаров, которые прекрасно знали расположение комнат.

Почти каждый вечер мы слышали, как они устраивают настоящие оргии, звуки доходили до нас по трубам дряхлой отопительной системы. Мы отчетливо слышали хлопанье пробок и разговоры, которые становились все более угрожающими.

Однажды поздно вечером старый дворецкий, который служил в доме еще до моего рождения, предупредил, чтобы мы не ложились спать этой ночью. Санитары выпили больше обычного и были настроены крайне агрессивно. Они собирались обыскать дом в поисках вина. Старый дворецкий, единственный из нашей многочисленной челяди сохранивший нам верность, постарался спрятать вино и столовое серебро. Но ничего не произошло; санитары напились и не смогли подняться наверх, чтобы заняться грабежом; я привожу этот эпизод только в качестве примера постоянной неопределенности, постоянного ожидания беды, в котором мы жили.

Много неприятных минут мне доставлял тот самый санитар, который некогда был нашим лакеем и которого я посылала с письмом к Дмитрию после смерти Распутина. Мне с огромным трудом удалось устроить этого человека санитаром в наш госпиталь, когда я узнала, что он заболел на фронте и не мог приспособиться к жизни в окопах. В госпитале он напрочь забыл о воинской службе и был недоволен даже сравнительно легкой работой. Мне часто приходилось делать ему замечание, а однажды даже поместить его под арест на двадцать четыре часа за вопиющую небрежность.

После революции он, по примеру остальных, оставил работу и вернулся в Петроград вместе с женой, которая одно время была моей горничной в Пскове. То она, то ее муж постоянно угрожали выдать меня Советам — так они мстили мне за наказание, которое он заслужил. Большинство наших слуг, которые многие годы жили в нашем доме со своими семьями, превратились в опасных врагов, готовых на любую подлость ради собственного удовлетворения, обогащения или благосклонности новых правителей. Мы больше не чувствовали себя в безопасности даже в собственных комнатах. Злобные глаза следили за каждым нашим движением, злобные уши прислушивались к каждому слову; казалось, они даже читали наши мысли. И мы не могли никого уволить; слуги образовали собственный совет и выбрали председателя. Они беспрестанно посылали делегатов к генералу Леймингу, требуя того или иного, прекрасно зная, что у нас больше не осталось денег. Продажа дома представлялась единственным способом положить этому конец. Генерал Лейминг с нетерпением ждал того момента, когда можно будет от него избавиться.

Наши беды были лишь фрагментом окружавшего нас кошмара. Те дни невозможно описать словами. Все слова, связанные с нашей прошлой жизни, потеряли всякий смысл; и никакие слова, ни новые, ни старые, не могли выразить хаос наших мыслей и поступков. Слова были беспомощны; мысли притупились, оказавшись в плену у бессильной речи. Нервы мои были напряжены до предела; я жила в постоянном страхе за своих близких. Малейший шум казался подозрительным, стук в дверь тут же вызвал в воспаленном воображении страшные картины того, что последует за возможным обыском. Я представляла толпу солдат, стоящую за дверью, — жестокие лица, резкие слова, грубые прикосновения ощупывающих рук. Я представляла, как меня арестовывают, выводят из дома, и я иду по улице в окружении наставленных на меня штыков, как сижу в тюрьме без пищи, сначала в холодном сыром подвале с крысами, потом в крепости, потом…

Появлялись новые привычки; каждую спокойную минуту ценили по–особому; существование само по себе приобрело высокую ценность.

Война научила меня неприхотливости, поэтому лишение материальных благ не особенно удручало. Благодаря своему воспитанию я умела сохранять внешнее достоинство и спокойствие. Только один раз мои чувства взяли верх над воспитанием.

Однажды вечером в самом начале большевистского правления мы с мужем решили пойти на балет. Прежде я всегда входила в Императорский театр через специальный вход и сидела в императорской ложе. Я подумала, что даже интересно будет посмотреть спектакль из партера, как простой зритель. Мы купили билеты и пошли. В то время никому даже в голову не приходило наряжаться в театр, поэтому мы пошли в обычной одежде.

Мы вошли в зал, когда представление уже началось. Во время антракта вышли в фойе. Театр был заполнен людьми

из разных слоев общества. Помню, меня потрясло несоответствие между хорошо знакомой музыкой и сценой и странным, непривычным видом публики.

Когда мы возвращались на свои места, я подняла глаза — наверное, в первый раз — и увидела ложу, которую с незапамятных времен занимала императорская семья. В обрамлении тяжелых шелковых драпировок, в креслах с золочеными спинками сейчас сидели матросы в каких то шапках на лохматых головах и их спутницы в цветастых шерстяных платках. Если поразмыслить, в этом не было ничего необычного, но это зрелище произвело на меня страшное впечатление. В глазах помутилось; я начала сползать вниз и схватила за руку мужа, который шел рядом. Больше я ничего не помню. Я пришла в себя после получасового обморока — первого и последнего в моей жизни — на кушетке театрального медпункта. Надо мной склонилось незнакомое лицо врача, комнату заполнили люди, которые, видимо, пришли поглазеть. Мои зубы клацали, я дрожала всем телом. Путятин завернул меня в пальто и отвез домой. Окончательно я пришла в себя только на следующий день.

5

Когда дом на Невском был продан, мы сняли меблированные комнаты на Сергиевской улице и переехали туда. Некогда огромный штат слуг теперь заменили кухарка, горничная и ординарец, который вызвался остаться с нами ненадолго. Денег становилось все меньше. Продовольствие поставляли нерегулярно, и цены взлетели до небес. Продукты выдавали только по карточкам, да и то плохого качества. Спекуляция процветала; имея деньги, можно было многое купить, но как раз денег нам и не хватало. Порой мы даже не знали, сможем ли купить еду на следующий день.

Мы недолго жили одни в нашей новой квартире. Родители мужа, которые несколько месяцев провели в Москве, были вынуждены уехать и вернуться в Петроград. Они стали жить с нами, и княгиня Путятина взяла на себя домашнее хозяйство, вести которое становилось труднее с каждым месяцем. С начала зимы мы почти не ели мяса, на нашем столе лишь изредка появлялась конина. Белый хлеб стоил сумасшедших денег, а его продажа считалась незаконной, и покупателю грозил крупный штраф. Поэтому мы покупали гречневую муку. Черный хлеб выдавали по карточкам, с каждым разом уменьшая норму. Его пекли из муки, в которую поначалу добавляли отруби, а потом — опилки. Он был не только невкусный, но и опасный для здоровья. Сахара не было; мы пользовались сахарином. Зимой мы ели в основном капусту и картошку. Изредка, по особым случаям, свекровь пекла печенье из кофейных зерен.

Хотя я никогда не была сладкоежкой, но теперь очень страдала из за недостатка сахара. Встречаясь на улице или дома с друзьями, люди разговаривали в основном о еде. Обменивались адресами спекулянтов, рецептами приготовления блюд из самых невероятных и неожиданных продуктов, а домашний рулет, принесенный в подарок, доставлял больше радости, чем дорогое украшение. Никогда не забуду, какой восторг вызвала коробка с едой, которую прислала шведская королевская семья, узнав о моем полуголодном существовании; я помню ее содержимое до мельчайших подробностей, помню, с каким благоговейным трепетом мы ее распаковывали.

С наступлением холодов мы, помимо всего прочего, почувствовали нехватку топлива. В квартире под нами были разбиты все окна. В результате у нас были ледяные полы, и мы могли обогревать только одну комнату. Мои отмороженные во время войны ноги были так чувствительны к холоду, что на ступнях образовались страшные язвы, и долгое время я не могла надеть обувь; даже на улицу я выходила в мягких домашних тапочках.

Банки национализировали; наши частные вклады конфисковали. Чтобы как то прожить, людям приходилось продавать вещи. Старым Путятиным удалось забрать мои бриллианты из Московского банка до того, как началась конфискация частной собственности, принадлежавшей царской семье. Свекровь сшила себе что то вроде жакета, который носила под платьем; в него она зашила большую часть драгоценностей. Тиары, которые невозможно было разогнуть, она спрятала в тульи своих шляп. Когда возникала потребность в деньгах, нам приходилось что нибудь продавать. Это довольно сложная процедура — во–первых, потому, что не было покупателей; а во–вторых, потому, что мы боялись привлечь к себе внимание. Поэтому мы продавали лишь мелкие украшения.

Остальные драгоценности решили хранить дома. Это было очень рискованно, но ничего другого нам не оставалось. Проблема заключалась в том, как их спрятать. Мы уже знали, что во время обысков особое внимание обращают на печи, шторы, мягкие сиденья, подушки и матрацы. Избегая таких мест, мы придумали другие тайники. Должна сказать, мы проявили удивительную изобретательность. К примеру, у меня была старинная диадема с длинными бриллиантовыми подвесками. Я купила большую бутыль чернил и вылила ее содержимое; потом распустила подвески, уложила на дно бутыли, залила сверху парафином и вылила обратно чернила. На бутыли была большая этикетка, поэтому разглядеть, что у нее внутри, было практически невозможно. Она много месяцев стояла на моем столе у всех на глазах.

Некоторые украшения мы спрятали в пресс–папье собственного изготовления; другие — в пустые банки из под какао; мы окунули их в воск, вставили фитиль, и они стали похожи на большие церковные свечи. Мы обернули их золоченой бумагой и иногда зажигали перед иконами, чтобы отвлечь внимание слуг.

Зимой началась регистрация. Бывших офицеров, в том числе и моего мужа, заставили чистить улицы. Для того чтобы получить продовольственную карточку, нужно было иметь какую нибудь профессию.

Недостаток средств и внимание, которое привлекала праздная жизнь, заставили нас задуматься о поисках подходящей работы. Решили применить на практике художественные способности, которыми все мы обладали в той или иной степени. Мой свекор был знатоком иконописи, и вся семья стала писать иконы и раскрашивать деревянные пасхальные яйца. Теперь уже не помню, где мы продавали наши изделия и приносило ли наше ремесло доход. Кроме того, по просьбе Володи я начала переводить с английского очень сентиментальный роман, который произвел на нас обоих огромное впечатление. Он назывался «Розарий». В романе было много стихов, которые хотел перевести Володя. За зиму я завершила свою часть работы, но Володе было не суждено закончить свою.

Но в целом я вела довольно праздную жизнь. Постоянный страх, нужда и лишения стали для нас привычным, почти естественным явлением. Пассивная жизнь взаперти угнетала, действовала мне на нервы. Каждый новый день казался длиннее, невыносимее предыдущего. А эти бесконечные разговоры об одном и том же — либо о еде, которой у нас не было, либо о былой роскоши! В голодные дни — которые, признаюсь, случались все чаще — такие разговоры вызывали во мне бессильную молчаливую ярость.

Во время войны я отошла от старых традиционных взглядов, многие вещи видела в новом свете, но мое мировоззрение еще не сформировалось полностью, и я не могла найти правильные ответы. Даже теперь мои взгляды были расплывчатыми, интуитивными. Я могла лишь хранить молчание. Но, слушая споры о причинах, которые привели нас к медленной гибели, я все же понимала, насколько поверхностны и ограничены высказываемые мнения. Я не могла согласиться с утверждением, что мелкие политические фигуры вроде Керенского или Родзянко несут ответственность за столь глубокие и разрушительные перемены. Не они посеяли эти страшные зерна; их корни уходят в далекое прошлое — так сказать, в землю, на которой зародились и выросли подобные личности.

Мой пока еще не тренированный мозг пытался вычленить из всей этой болтовни зерно истины и проникнуть в самые глубины этих загадочных причин и мотивов, которые привели нас всех к гибели. Какой роковой порок в русском характере, отсутствие равновесия и контроля могли привести к постепенному созреванию нового чудовищного порядка, который теперь управлял страной? Я не могла ответить на эти вопросы, я могла лишь думать о них. Казалось, на них нет ответа. Я и сейчас не знаю, есть ли он.

Бойня

К началу 1918 года большевистская антивоенная пропаганда и нежелание крестьян воевать достигли таких размеров, что Россия докатилась до жалкого временного мира.

Начались переговоры между советским правительством и Германией. В начале января Троцкий объявил о полной демобилизации, хотя договор еще не был подписан.

Остатки армии хаотично бежали с фронта и, разрушая все на своем пути, вернулись домой. Здесь, присоединившись к своим односельчанам, они жгли и крушили поместья, грабили и уничтожали мебель, произведения искусства и библиотеки, мучили и убивали землевладельцев и безрассудно истребляли рогатый скот.

Немцы, естественно, воспользовались ситуацией. В феврале они бросились в атаку и подобрались так близко к Петрограду, что посольства и миссии союзников вынуждены были спешно покинуть город. К концу февраля немцы стояли перед Нарвой, и большевики, перепугавшись до смерти, согласились на все требования и подписали предложенный договор о мире.

Договор был подписан 3 марта. Посольства союзников на время вернулись в Петроград, но в начале апреля уехали окончательно. Их отъезд был для нас жестоким ударом. Своим присутствием в Петрограде они подтверждали, что где то существует цивилизация, и мы в некотором роде чувствовали себя защищенными. Никто из нас не уехал из России, пока шла война.

А теперь нас бросили на сомнительную милость наших новых правителей.

В середине марта Урицкий, возглавлявший ужасное ЧК, издал указ, согласно которому все мужчины, принадлежавшие к дому Романовых, подлежали обязательной регистрации. Княгине Ольге Валериановне Палей вновь удалось спасти моего отца от тяжелого испытания. Она лично принесла в ЧК справку о его болезни, и после того как отца осмотрел их врач, большевики освободили его от регистрации.

Но Володе, моим дядям и кузенам, которые жили в Петрограде или в его окрестностях, пришлось явиться в ЧК, где их зарегистрировали и сообщили, что отправляют в ссылку.

Княгиня Палей приложила все силы, чтобы вырвать Володю из лап ЧК, приводя в качестве аргумента тот факт, что он — не Романов, но потерпела поражение. Урицкий лично вызвал Володю на допрос и дал ему шанс раз и навсегда отречься от отца и всех Романовых. Володин ответ предрешил его участь.

Две недели спустя Володю вместе с тремя сыновьями великого князя Константина — Иоанном, Константином и Игорем, а также великим князем Сергеем Михайловичем — который во время войны командовал артиллерией — выслали в Вятку. Больше мы никогда их не видели. В конце апреля их всех перевели сначала в Екатеринбург, а потом в Алапаевск, где потом к ним присоединилась тетя Элла, великая княгиня Елизавета Федоровна, которую большевики выслали из Москвы.

Тетя так и не смогла примириться с мыслью, что жена моего отца, которого император простил и полностью восстановил в правах, получила официальный, хотя и морганатический титул и была признана всеми, в том числе и при дворе. Неприязнь, которую она испытывала к княгине Палей, тетя перенесла на детей отца от его второго брака. Но судьба распорядилась так, что последние месяцы своей жизни на этой земле тетя Элла и Володя провели вместе, что их очень сблизило и научило ценить друг друга. Своей долгой и невыносимо мучительной смертью они скрепили свою дружбу, которая стала утешением для них обоих во время выпавших на их долю тяжких страданий.

Мой отец так никогда этого не узнал. Не дожил. Но они с женой страшно переживали из за разлуки с сыном. Ольга Валериановна винила себя за то, что не отправила Володю за границу, пока еще было можно.

Каждый раз, приезжая к отцу в Царское Село, я замечала новые перемены к худшему. Постепенно ему приходилось от многого отказываться. И это несмотря на постоянные старания жены обеспечить ему хотя бы тень того комфорта, к которому он привык. В начале зимы стало ясно, что топлива для центрального отопления не хватит, поэтому большинство комнат пришлось закрыть. Поскольку у отца периодически обострялась язва желудка, он должен был соблюдать диету, и княгиня Палей шла на немыслимые жертвы, чтобы раздобыть для него необходимые продукты. В январе, несмотря на строжайшую экономию, топливо кончилось, и отец с семьей переехали в дом моего кузена Бориса, тоже в Царском Селе, где печи топились дровами.

Местный Совет и его постоянно меняющиеся члены под тем или иным предлогом шантажировали отца ради личного обогащения. В конечном счете новое правительство национализировало его дом вместе с ценными коллекциями, зарегистрировав его как музей к весне я больше не могла оставаться в городе. Мы сняли домик в Павловске, недалеко от отца, и постарались по мере возможностей обустроить жизнь. Посадили овощи, за которыми я ухаживала сама, поливая их утром и ночью. Купили козу: коровье молоко стало дефицитом.

Я должна была родить в начале июля, и мы договорились с акушеркой, что она приедет к нам за неделю до родов. Мы также договорились с доктором, который наблюдал меня с самого начала, что он приедет по первому зову.

Однажды вечером за три недели до назначенного срока я поливала огород, причем ходила по огороду босиком, чтобы сберечь чулки и туфли. Помню, в тот день две мои большие лейки показались мне особенно тяжелыми.

Закончив поливку, я вернулась в дом. Внезапно спину пронзила подозрительная боль. Муж только что приехал из Петрограда, куда ездил по делам, а свекровь, уехавшая на целый день в Царское Село, еще не вернулась. Муж несколько раз пытался дозвониться до Петрограда, чтобы вызвать врача или акушерку, но тщетно. В сумерках белой северной ночи мы сидели наверху в моей спальне и ждали. Боль усиливалась.

Наконец из Царского Села вернулась свекровь. Она тотчас поняла, в чем дело; нельзя было терять время. Она послала Алека, моего деверя, за местной повивальной бабкой. Прошло два часа. Свекровь с помощью верной Тани подготовила комнату и кровать и вскипятила воду. В промежутках между схватками я ходила по комнате. Любимый пес брата, о котором я заботилась после его отъезда, почувствовав необычное волнение в доме, спрятался под туалетным столиком. Его пытались выгнать, но он упорно возвращался и, дрожа всем телом, не сводил с меня глаз; а если к нему кто то приближался, то рычал.

Наконец раздался звонок в дверь. Пришел Алек с местной повитухой, которую он поднял с постели. Он не решился сказать ей, к кому ее ведет, из страха, что она откажется помогать маленькому буржую появиться на свет. Она принесла с собой все необходимое и оказалась очень толковой. Не задавая вопросов, она быстро переоделась в белый халат и, засучив рукава, принялась за дело. Меньше чем через час я услышала крик младенца и не могла поверить, что все уже кончилось.

За окном стояла чудесная белая ночь. Чуть больше двадцати пяти лет назад такая же повитуха, явившаяся по срочному вызову, принимала роды у моей матери в Ильинском. Мама умерла, рожая Дмитрия.

Через десять дней я могла вставать, и мы отпраздновали крещение. Отец и бабушка мужа стали крестными нашему новорожденному сыну, чье появление на свет доставило последнюю радость моему отцу. Свекровь умудрилась приготовить настоящее пиршество, и мы постарались хотя бы на эти несколько часов забыть о заботах и тревогах. По–моему, я никогда не видела отца в таком веселом настроении, как в день крещения его внука.

Откуда нам было знать, что в тот же самый день, почти в тот же самый час, за сотни и сотни километров от нас в маленьком сибирском городке Володя, тетя Элла и их товарищи по ссылке заканчивали свое земное существование в страшных муках? В тот день большевики бросили их в старую заброшенную шахту, выстрелили сверху и забросали камнями. Некоторые погибли сразу; другие жили еще несколько дней и умерли частично от ран, частично от голода.

Разумеется, в день крещения моего ребенка мы ничего этого не знали. И, к счастью, мы не могли знать, что этому новорожденному не суждено прожить долго. Он умер, едва ему исполнился год.

Когда гости собрались уходить, я вышла на крыльцо проводить отца. Вместо великолепной машины его ждала убогая, дряхлая коляска, запряженная рабочей лошадью, которую прежде использовали в саду. Садовник в одежде, не имеющей ничего общего с ливреей, исполнял роль кучера. Отец, уже давно носивший гражданскую одежду, в тот день надел старую твидовую накидку. Он сел в эту немыслимую повозку с таким естественным видом, словно всю жизнь только на таких и ездил. Садовник стегнул лошадь. Скрипя и раскачиваясь, коляска тронулась с места. Я долго смотрела вслед медленно ползущей повозке. Широкие плечи отца, закрытые накидкой, и его шея под темной шляпой навсегда отпечатались в моей памяти.

Вскоре появились смутные слухи об убийстве царя и его семьи, но мы отказывались им верить. Из Сибири также просочились непроверенные сведения о побеге группы наших родственников из Алапаевска; якобы среди них был и Володя. Несчастная Ольга Валериановна была вне себя от радости, но отец молчал, не веря этим разговорам. С июля от Володи не было писем, хотя до этого он писал очень часто, его судьба была неизвестна; но отец никогда не узнал о его смерти.

2

Много месяцев спустя, когда войска адмирала Колчака заняли Сибирь, было проведено расследование; и уже в Лондоне я получила Володины личные вещи — фотографии его родителей в кожаной рамке, небольшой бумажник с несколькими купюрами, которые пахли плесенью, словно долго пролежали в сырой земле, и пожелтевшие письма из дома. Помимо этого мне прислали официальные фотографии трупов, вынутых из шахты. Тела тети Эллы и Володи, как мне сказали, лежали рядом. Тела — всего семь — уложили в гробы и отправили в православную миссию в Пекине. Впоследствии брат и сестра тети Эллы перевезли гробы Елизаветы Федоровны и монахини, погибшей вместе с ней, в Иерусалим, где она теперь и покоится.

Большевики, чувствуя свою силу, переключились на образованную часть населения. Сначала они составили хорошо продуманную программу уничтожения всех, кто так или иначе был связан со старым режимом. Я страшно переживала за судьбу братьев Путятиных. В любой момент могли добраться и до нас. В отчаянии мы начали придумывать планы побега.

Меня останавливала лишь мысль о разлуке с отцом, но он всеми силами убеждал нас не отказываться от своего плана.

Он был весьма расплывчатым, этот план, и казался почти безнадежным. Несмотря на заключение Брест–Литовского мирного договора, юг России, включая Киев, был оккупирован немцами, которые вывозили из этих плодородных районов зерно и скот, чтобы накормить свою голодную страну. Более того, в некоторых местах они даже установили порядок.

Под защитой и с помощью этих самых немцев в Малороссии, которая теперь называлась Украиной, образовалось местное правительство. Во главе этого правительства стоял бывший генерал русской армии Скоропадский. Мы решили попытаться выехать на Украину. Мы все еще надеялись, что нам не придется уезжать из России, что мы просто поживем некоторое время на юге в ожидании лучших времен.

Самым важным пунктом нашего плана было раздобыть необходимые документы. Теперь даже для короткой поездки требовались бесчисленные разрешения и удостоверения личности. О фальшивых паспортах не могло быть и речи. Хотя я теперь жила под фамилией мужа, Путятины были известны всей России, и их имя не служило защитой.

Чем больше мы вникали в детали нашего плана, тем более сложным, почти невозможным он казался. В конце концов мы решили, что безопаснее будет ехать вообще без документов.

Подготовку к отъезду мы держали в строжайшей тайне. Мы с двумя братьями уезжали первыми; старшие Путятины должны были последовать за нами, как только мы прибудем в Киев и найдем жилье.

Мы решили не брать много багажа — лишь то, что можно нести в руках. Все вещи упаковали в три чемодана. Мои украшения, спрятанные в бутыли, начиненные драгоценностями пресс–папье и свечи отослали в Швецию, когда представилась такая возможность. Я продала несколько мелких украшений, чтобы обеспечить нас деньгами на поездку, и, кроме того, зашила в корсет и шляпку две или три броши. Мой дорожный костюм состоял из старого поношенного платья и дождевика. В последние годы Россия привыкла видеть меня в форме военной медсестры, и я надеялась, что в цивильной одежде меня никто не узнает.

В местном Совете мы получили разрешение на выезд и в последний момент решили попросить шведскую дипломатическую миссию выдать нам документ, подтверждающий мою личность, чтобы в случае необходимости предъявить его немцам. Этот документ мы спрятали в куске мыла; таким же образом мы спрятали часть денег, а остальные рассовали по ручкам для перьев, изготовленным специально для этой цели. Все было готово.

Накануне отъезда мы поехали в Царское Село попрощаться с отцом и его семьей. Стоял чудесный летний день. Дом, в котором теперь жил отец, утопал в зелени; среди высокой травы проглядывали белые головки ромашек; громко стрекотали кузнечики, и летали желтые бабочки. В солнечном свете этого летнего дня наша предстоящая разлука, наши тревоги казались чудовищным вымыслом, плодом больного воображения.

Сели пить чай. Мы уже давно не строили планов на будущее и не говорили о нем. Разговоры были бессмысленны; никто не знал, что нас ждет впереди. И в этот наш последний день не было сказано ни слова о возможном воссоединении, даже в отдаленном будущем. Когда речь зашла о Дмитрии, отец лишь мимоходом попросил передать ему — если мы когда нибудь увидимся — привет и отцовское благословение.

Разговор не клеился, все чувствовали себя неловко. Наступил вечер; пришло время уезжать, но я никак не могла найти в себе силы попрощаться. Но дальше откладывать было нельзя. Стараясь не думать о том, что, возможно, расстаемся навсегда, мы встали из за стола и обнялись. Выразить словами свои чувства мы не могли.

В молчании отец повел нас к двери и вышел с нами в сад. Мы снова поцеловались и молча благословили друг друга. Отец стоял перед домом, с улыбкой глядя на нас, а я продолжала оглядываться, пока он не исчез из вида. Думаю, отец понимал, что мы больше никогда не увидим друг друга. Я пыталась выбросить эту мысль из головы, но она разрывала мне сердце.

20 июля мы поехали в Петроград и сели в поезд, идущий до города Орша, который в то время служил границей между Советской Россией и южными районами, оккупированными немцами. Вагон первого класса выглядел сравнительно опрятно, хотя небольшое купе на двоих теперь занимали четверо: мой муж, его брат Алек, я и незнакомый господин.

Перед отправлением поезда муж вложил в руку проводника небольшую сумму денег, и это избавило нас от серьезных неприятностей, которые могли закончиться трагически. Нас провожали несколько друзей, и они с ужасом рассказывали, что по всему городу идут массовые аресты офицеров. Их всех высылают в Кронштадт и отдают на растерзание матросам. Странное совпадение, но именно с того дня начались аресты, пытки и казни, которые ввергли Россию в океан страданий и крови и которые продолжались все эти долгие годы.

Побег

Поезд шел медленно, часто останавливался. Почти на каждой остановке в вагоны заходили отряды вооруженных солдат и проверяли документы. Массовое бегство с севера России, где условия жизни становились с каждым днем все невыносимее, уже началось.

Как я уже говорила, у нас не было документов; поэтому мы тряслись от страха на каждой остановке. Но как только солдаты входили в вагон, проводник тотчас вставал у наших дверей и по разным причинам не позволял им войти. То это была больная женщина, которую нельзя беспокоить, то военные инженеры, которые едут на место службы. Сердце бешено колотилось в груди, я прислушивалась к тяжелым шагам и громким разговорам в коридоре, ожидая, что солдаты не поверят объяснениям проводника и ворвутся в купе; но этого не произошло. По дороге мы узнали, что в нашем поезде едут сорок матросов, которые по приказу Петроградского Совета будут проверять документы в Орше, потому что слишком много людей переходили границу без пропусков.

Мы ехали две ночи и день и прибыли в Оршу рано утром 4 августа. Пока все шло гладко, но самая трудная и опасная часть нашего путешествия была еще впереди.

Выйдя на перрон, я увидела вооруженных до зубов матросов, выпрыгивающих из поезда. По совету одного из наших петроградских доброжелателей в Орше мы должны были пойти в еврейскую контору, владелец которой тайком переправлял через границу людей без документов. Муж с Алеком пошли проверить наши чемоданы. Я осталась ждать на платформе. И в тот момент ко мне подошли два солдата и попросили показать документы. Я оцепенела от ужаса.

— Они у мужа, — ответила я, стараясь выглядеть естественно. — Он уехал в город по делу. Не знаю, когда вернется, — добавила я на случай, если они захотят подождать. Солдаты посовещались. Они могли меня арестовать и увести с собой. Но по какой то причине решили этого не делать и даже не стали ждать моего мужа. Едва они отошли, как вернулись муж с Алеком.

Я прекрасно понимала, какая опасность мне грозила. Мы могли никогда больше не увидеться.

Выйдя со станции, мы направились на поиски еврейской конторы. Ею оказалась небольшая лавка на окраине города. Муж пошел туда один.

Переговоры продолжались очень долго; следовало осторожно подбираться к истинной цели визита, но когда муж вышел, я сразу поняла, что они не договорились.

Узнав, что у нас нет документов, владелец магазина наотрез отказался нам помогать, и никакие доводы или деньги не могли заставить его изменить свое решение. Он сказал, что в последнее время охрана границы усилилась и без документов у нас нет никаких шансов.

Мы оказались в тупике. Тот еврей был нашей единственной надеждой. Мы не знали, что теперь делать.

Разочарованные до слез, мы отправились на поиски жилья.

Единственная приличная гостиница в городе была переполнена; мы не могли там остановиться. Кроме того, у входа стояли несколько матросов, приехавших тем же поездом. В гостинице нам дали адреса частных домов, где сдавали комнаты приезжим; но, взглянув на них, мы решили даже не заходить внутрь. Лучше провести ночь под открытым небом, чем попасть в руки владельцев таких домов.

Итак, мы остались без крыши над головой, без документов, в чужом городе, заполненном беженцами, — среди которых, как мы узнали, свирепствовали тиф и дизентерия. Более того, в любую минуту нас может задержать большевистский патруль.

Как часто бывает, люди, оказавшись в безвыходном положении, принимают героические решения, и наше тоже было принято под влиянием обстоятельств. Мы не могли оставаться в Орше, но и в Петроград вернуться не могли. У нас не было выбора; пришлось все поставить на одну карту.

Я предложила своим спутникам отправиться прямиком к границе и попытать свое счастье там. Мы взяли извозчика, заехали на вокзал за вещами и отправились на пограничный пункт. Я отчетливо помню неровную пыльную дорогу под палящим солнцем и бесчисленные повозки с украинскими беженцами, возвращающимися домой крестьянами.

У нас не было четкого плана действий, точного представления, что нам нужно делать. Мы все понимали, что добровольно идем прямо в логово льва.

Извозчик, с трудом пробираясь между повозками и пешими людьми, наконец остановился перед забором, перегородившим дорогу. Это и есть граница, сказал он.

Мы вышли. Слева от дороги стоял низкий деревянный сарай; дверь была открыта, и на крыльце, загородив собой вход, стоял огромный мужчина в новенькой солдатской форме — в гимнастерке из тонкой ткани, без погон и в начищенных до блеска сапогах.

В руке он держал длинную плеть, и ее тонкие кожаные концы извивались у его ног, как живые змеи. Фуражка была сдвинута на затылок, из под нее выбивалась прядь темных волос и падала на лоб. Его гладко выбритое круглое лицо выражало полное довольство собой. Он не имел ничего общего с солдатами, которых я знала на войне и к которым привыкла; я понятия не имела, как с ним разговаривать.

Но медлить было нельзя — он уже нас заметил и, не меняя позы, следил за нашим приближением к сараю.

Нерешительность или смущение могли все погубить. Я смело подошла к нему. Но даже теперь не знала, что сказать. Подняв брови и не наклоняя голову, он окинул меня насмешливым взглядом.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Послушайте, — начала я и остановилась, старясь придать голосу больше уверенности. — Рано утром мои родственники пересекли границу. Наш поезд опоздал, и мы не успели получить бумаги. Боюсь, наши родственники уйдут слишком далеко, и мы не сможем их догнать. А мне необходимо увидеть их до того, как они пересекут германскую границу. Разрешите нам пройти. Как только мы с ними встретимся, мы сразу вернемся и оформим свои документы.

— Не могу, — ответил он. — Для того, чтобы перейти границу, нужен пропуск Совета Орши. Он у вас есть? И как насчет украинской визы?

— Но я же говорю вам, что мы не успели получить наши бумаги, — воскликнула я, пытаясь изобразить естественное волнение. — В этом то все и дело. Наши украинские визы у родственников, — сочиняла я на ходу.

— Покажите мне свои удостоверения личности и документы, выданные вам в том месте, откуда вы приехали.

Муж достал из кармана бумагу, выданную Павловским Советом. Представитель власти, от которого зависела наша судьба, взял ее в руки и стал изучать. Наша фамилия была написана неразборчиво; наступил решающий момент. К счастью, его внимание отвлекли печати, изобилие которых, казалось, произвело на него впечатление.

— Хм, — буркнул он, переводя взгляд с печатей на нас, — я все равно не могу вас пропустить.

— О Господи, какой ужас! — запричитала я, все больше входя в свою роль. — Что же нам делать? Если мы сейчас не получим свои визы, нам придется начинать все заново. Вы хотите, чтобы мы вернулись в Петроград?

— Мне все равно, что вы будете делать, но я не могу позволить вам пройти без пропуска, — с некоторой долей раздражения сказал он.

Я твердо решила не сдаваться. Будь что будет, но мы должны оказаться с другой стороны большевистского забора. Все наше будущее, вся наша жизнь зависели от этого.

— Вот что! — внезапно я решилась на чудовищный риск. — Видите дрожки? Там все наши вещи, и брат мужа останется с ними до нашего возвращения. Да и денег у нас нет. — С этими словами я открыла свою старую сумочку и сунула ему под нос. Кусок мыла с бумагой от шведской дипломатической миссии в этот момент лежал в кармане моего дождевика и, казалось, прожигал меня насквозь. Ручки с деньгами были в карманах у мужа. Что, если этому солдату вздумается обыскать нас?

Однако я поняла, что мои последние аргументы на него подействовали; он колебался. Я вновь принялась убеждать его. Мое красноречие заставило его замолчать. Наконец, оглядевшись по сторонам и убедившись, что мы одни, он неожиданно махнул рукой:

— Ладно, проходите.

Я так удивилась, что даже не смогла ответить; мы с мужем сделали шаг по направлению к двери.

— Нет, сюда, — показал он на другую дверь. Мы прошли через вторую комнату, где сидели изнуренные служащие в таможенной форме прежних времен. Они проводили нас любопытными взглядами.

Через мгновение мы оказались по ту сторону большевистского забора. Перед нами простиралась полоска нейтральной земли, около четырехсот метров шириной, которая отделяла нас от германской стороны.

По неизвестным причинам обе границы были в то время закрыты. Украинские беженцы, которых мы видели на дороге, огромной компактной толпой собрались на этой узкой полоске земли. Судя по всему, они провели здесь уже немало времени. Голодного вида крестьяне в лохмотьях апатично стояли вокруг повозок со своими пожитками, лошади едва держались на ногах от голода. Убогие коровы и овцы стояли с опущенными головами, слишком уставшие, чтобы щипать траву. На некоторых повозках среди тряпья лежали дети, истощенные и ослабшие от голода или болезни; они были худые, как скелеты. Никогда в жизни я не видела более жалкого сборища людей и животных.

Мы пробрались через толпу. Никто не обратил на нас ни малейшего внимания. Мы приблизились к германскому забору, сложенному из кирпичей, за которым виднелась колючая проволока.

Широкие массивные ворота были закрыты. За ними стояли два немецких солдата в касках.

Мы подошли поближе и заглянули внутрь. За забором спокойно прогуливались или стояли группами офицеры. Совсем недавно мы воевали с этими людьми, а теперь я была вынуждена просить у них защиты от своего народа.

Я достала мыло из кармана и, вскрыв его перочинным ножом, вытащила бумагу, удостоверяющую мою личность, — наш единственный документ! Я заметила, что один из офицеров, явно дежурный, шагает взад и вперед вдоль ворот. Он был так близко от нас, что я могла заговорить с ним. Однако мне потребовалось время, чтобы собраться с духом. Наконец, с трудом вспомнив забытый немецкий, я окликнула его:

— Пожалуйста, не могли бы вы подойти к забору? Мне нужно с вами поговорить.

Он меня не услышал; пришлось повторить еще раз. Он остановился и внимательно посмотрел на забор, пытаясь определить, откуда слышится голос. Из под каски выглядывало молодое приятное лицо. Он подошел к забору. Я заговорила смелее.

— Благодаря счастливому случаю нам удалось перейти большевистскую границу, но у нас нет ни документов, ни паспорта, ни разрешения на выезд, ни украинской визы. Если вы нас не впустите, нам придется вернуться к большевикам. Со мной муж и его брат; они оба гвардейские офицеры. Большевики начали преследовать офицеров, и мы не можем больше оставаться в России. Ради Бога, позвольте нам войти.

Офицер подошел поближе и пристально осмотрел нас с ног до головы сквозь щели в заборе. Я сразу увидела, что он понял суть ситуации.

— Вы — гвардейский офицер? — спросил он, взглянув на мужа. — А где же ваш брат? Я его не вижу.

— Нам пришлось оставить его с вещами на той стороне, — ответила я, потому что муж не говорил по–немецки.

— Даже не знаю, что с вами делать, — нерешительно улыбнулся офицер. Тогда, скатав в трубочку бумагу от шведского посольства, я протолкнула ее сквозь доски. Он взял ее, прочитал и молча посмотрел мне в лицо. Наши глаза встретились.

— Открыть ворота, — приказал он часовым. Солдаты повиновались. Ключ громко щелкнул один раз,второй, послышался звук выдвижного засова, и обе створки ворот широко распахнулись. Мы вошли. Так страшно, так просто — настоящее чудо.

С этой стороны забора воздух казался свежее. Здесь все было по–другому — от выражений лиц до чисто подметенных дорожек и аккуратного здания таможни, стоявшего у дороги. Мы оказались в лагере наших врагов.

Никто не обратил на нас внимания. Наш офицер, постукивая кнутом по сапогам, разговаривал с нами, как со старыми знакомыми. Нас теперь связывали крепкие узы — ведь он спас нам жизнь. Он вел себя очень предупредительно, но ни одним намеком не выразил своего отношения к тому, что прочитал в моем документе.

Я спросила его совета. Обдумав ситуацию, он предложил отвести нас к украинскому комиссару, который, по его мнению, выдаст нам визу. Без нее мы не можем ни остаться здесь, ни продолжить наше путешествие.

Но слово «комиссар» внушало мне ужас; оно олицетворяло весь тот кошмар, в котором мы жили последний год. Я наотрез отказалась идти к украинскому комиссару, и никакие доводы не смогли меня переубедить.

Я сказала, что предпочитаю иметь дело с немцами, и попросила направить меня к командиру. В конце концов офицер уступил моим требованиям, добродушно пожав плечами.

— Уверяю вас, вы совершаете ошибку, большую ошибку, — добавил он и передал нас коренастому солдату.

Тот повел нас по пыльной дороге, и, несмотря на голод и жажду — мы ничего не ели с самого утра, — мы не переставали удивляться окружавшему нас порядку; мы уже успели от него отвыкнуть.

Дорога оказалась неблизкой; мы шли почти час. Наконец, мы добрались до поля, на котором стояли деревянные домики защитного цвета. Наш сопровождающий пояснил, что здесь находится штаб командующего; он добавил, что узнает, когда командир сможет нас принять.

Его не было очень долго. По вытоптанному полю ходили солдаты в серой форме.

Ординарцы то и дело входили и выходили из здания. Во всем чувствовалась четкая организованность.

Наш солдат вышел из барака и, не объясняя причины, сообщил, что мы должны подождать. Мы присели на оглоблю стоявшей поблизости незапряженной повозки. Я огляделась вокруг, и мне в голову пришла странная мысль. Сбежав от большевиков, мы оказались в стране, которой правили немцы, однако это все еще была Россия. О, Боже!

Время шло. Солнце, которое нещадно жгло нас с самого утра, теперь замерло над нашими головами. Во рту у нас пересохло, руки и ноги налились тяжестью. На поле перед зданием ничего не менялось; сновали туда–сюда серые формы, то и дело хлопала дверь барака. Наш охранник с важным видом достал короткую, с отвратительным запахом сигару, несколько раз жадно затянулся, потом загасил и аккуратно положил в карман. Но через несколько минут достал ее снова, и все повторилось сначала.

Стояла непривычная тишина. Трудно было поверить во все это спокойствие; казалось, сейчас раздастся грохот снарядов или пулеметная очередь.

Так прошло еще несколько часов. Время от времени наш солдат по моей настоятельной просьбе заходил в домик, чтобы узнать, примет ли нас командующий, — оставлял он нас неохотно, словно боялся, что мы убежим, и возвращался ни с чем.

Иногда мы с мужем вставали и прогуливались по дорожке. Время тянулось бесконечно. Даже солнце устало и медленно покатилось к горизонту. Мы не верили, что командующий нас примет. Но когда мы потеряли уже всякую надежду, солдат подал нам знак следовать за ним. Мы решили, что муж пойдет к нему один. Командующий, как нам сказали, говорил по–русски. Солдату проще договориться с солдатом, присутствие женщины им будет только мешать. Я должна была вступить в переговоры только в крайнем случае.

Муж вошел в барак. Я осталась с нашим сопровождающим. Через некоторое время муж вернулся. Необходимо мое присутствие, сообщил он; командующий отказывается пропустить нас через границу без визы украинского комиссара.

Я вошла вслед за мужем к командующему. Мы очутились в пустой душной комнате, где пахло краской и деревом. За столом сидели двое или трое офицеров с усталыми лицами. Один из них встал и подошел к нам. Я сразу поняла, что нам не удастся переубедить этого человека. Он смотрел на нас с холодной надменностью. Я обратилась к нему по–русски и все таки попыталась разжалобить его. Он равнодушно выслушал меня и повторил то, что уже говорил мужу. Он ничего не может сделать без украинского комиссара. Другого ответа не будет.

Мы ушли. Мной овладела безысходная тоска. Мы оказались в тупике.

Мы побрели в сторону границы. У нас не было выхода — придется возвращаться в Оршу, к большевикам. Я едва держалась на ногах. Нам не на что было теперь надеяться, но мне было все равно: я слишком устала.

Солнце садилось. Я опиралась на руку мужа и спотыкалась почти на каждом шагу.

До германской заставы мы добрались уже в сумерках. Вдруг из темноты возникла знакомая фигура — это был немецкий офицер, наш спаситель. Он сразу понял, что мы потерпели неудачу.

— Зря вы меня не послушали, — рассмеялся он. — Вам повезло, что я снова на дежурстве. Подождите здесь, кажется, украинский комиссар еще не ушел. На этот раз вы не откажетесь поговорить с ним? — он повернулся ко мне. — Но вы же едва стоите, — воскликнул он. — Вы, наверное, давно не ели. Пойдемте в караульное помещение; там найдется еда для вас.

Он взял меня под руку, и я покачнулась; голова кружилась, в глазах потемнело.

— Дайте мне воды, — смогла лишь произнести я.

Я не помню, как добралась до домика. Я сидела на скамейка под деревянным карнизом и, будто во сне, услышала, как кто то открывает бутылку с газированной водой. Мне протянули стакан, наполненный искрящейся жидкостью. Я взяла его и жадно осушила, потом с такой же жадностью съела плитку шоколада. Скоро ко мне вернулись силы, и после того, как муж в свою очередь утолил голод, мы отправились к комиссару, который только что приехал.

Еще одно чудо. Он оказался племянником наших хороших знакомых. Мы могли рассказать ему все, и как по волшебству ситуация изменилась. Комиссар выдал мужу пропуск и визу для несчастного Алека, который целый день просидел с вещами на большевистской границе. Он снарядил с мужем двух солдат, чтобы они донесли чемоданы. Я осталась на крыльце маленького домика, и комиссар с нашим спасителем пытались отвлечь меня от тревожных мыслей, пока муж находился на территории большевиков.

Вскоре муж благополучно вернулся вместе с Алеком. Солдаты несли веши. Должно быть, большевики забыли о нашем утреннем обещании и, похоже, не узнали моего мужа. Им было достаточно пропуска и украинской визы. Даже таможенный досмотр прошел довольно легко; мужу удалось всунуть в руку несчастных чиновников несколько керенок — бумажные деньги мелкого достоинства, выпущенные Керенским, — и их пропустили после поверхностной проверки.

Теперь, когда мы оказались в безопасности, нам нужно было решить, куда идти. Поезд до Киева отправлялся только на следующий день. Украинский комиссар предложил нам переночевать в его вагоне, который стоял на боковой ветке. Он проводил нас туда и распорядился, чтобы нам принесли обед из немецкой офицерской столовой. В жизни не ела ничего более вкусного, чем жидкий гороховый суп, плескавшийся на дне тех эмалированных мисок.

Мы сидели напротив друг друга на порванных бархатных сиденьях и хохотали, хохотали. С наших плеч свалился тяжелейший груз. Жизнь казалась прекрасной, как после смертельной болезни. Мы так радовались тому, что мы вместе, словно не виделись целую вечность. Так закончилось 4 августа, день моего ангела.

2

В радостном возбуждении мы засиделись допоздна, и когда, наконец, погасили свет, спать мы не смогли, но уже по другой причине. Большевики проявили к нам милосердие, но населявшие вагон насекомые не знали жалости. На следующий день на моем теле не было живого места.

Утром нас навестил комиссар. Он был сильно взволнован известиями, поступавшими с другой стороны. В ту ночь матросы, приехавшие на одном поезде с нами, совершили обход по гостинице и комнатам, которые сдавали приезжим. Многих из тех, чьи документы были в порядке, задержали в Орше на неопределенный срок до получения дополнительной информации, а тех, у кого не было документов, арестовали и поместили в местную тюрьму. Потом мы слышали, что некоторых арестованных отправили в те города, откуда они приехали, а других перевели в тюрьму. Мы успели вовремя. После нашего побега перейти границу стало почти невозможно.

На следующий день, ожидая прибытия поезда, мы оставались в комиссарском вагоне. Он попросил нас не выходить: боялся, что могут возникнуть неприятности, если о моем присутствии станет известно. Мы, разумеется, послушались его, но так и не узнали, каких неприятностей он опасался — со стороны большевиков или со стороны немцев.

Вечером мы сели в поезд, который довез нас до Жлобина; там мы должны были пересесть на другой поезд, идущий до Киева. Поезд состоял из вагонов только третьего и четвертого класса. Ехали там в основном простые люди. С большим трудом мы нашли места, если это можно так назвать, в вагоне четвертого класса. (Раньше такие вагоны использовались, по–моему, только для перевозки заключенных.) От одной двери до другой вдоль окон шел длинный коридор, а с другой стороны напротив друг друга располагались лавки с деревянными спинками. Над ними в два ряда висели полки. На одну из таких полок, ближайшую к нам, мы поставили свои вещи и не спускали с них глаз. На полке можно было только лежать — она почти вплотную прижималась к верхней. Вагон был переполнен; передвигаться по нему было невозможно. Мы втроем легли, расстелив пальто на голых досках. В вагоне была кромешная тьма. Мне удалось достать из чемодана свечу, которую я взяла с собой на всякий случай, и я зажгла ее, вставив в крышку соседней корзины.

Стало гораздо лучше. Поезд тронулся. В вагоне было тесно; пахло человеческим телом и слышался гул разговоров. Кто то громко спорил, а потом началась драка. Но у нас, по крайней мере, был свет.

Постепенно голоса стихли. Я покрутилась на своей жесткой кровати и в конце концов задремала. Внезапно я проснулась от страшного толчка, меня бросило на перегородку, и я ударилась головой. Послышался скрежет тормозов, треск дерева. Поезд остановился.

Очевидно, один из вагонов врезался в наш, но определить степень разрушения было невозможно.

На несколько мгновений наступила мертвая тишина, а потом в вагоне началась паника. Люди с криками бросились к выходу, толкая друг друга. Внезапно на полке над нами разбилась бутылка. Струйка прозрачной жидкости потекла между моей головой и свечой.

— Бензин! — крикнул муж.

Нельзя было терять ни минуты; я протянула руку и ладонью загасила свечу. В темноте паника усилилась.

Мы оставались на своей полке. Спускаться вниз было бессмысленно. За грязными окнами вагона мелькали огни фонарей. Только когда вагон опустел, мы спустились с полки и, выбравшись из вагона, спрыгнули на насыпь.

Наш вагон в самом деле врезался в следующий, и вся его задняя часть была разбита. Мы прошли вдоль поезда к паровозу, от которого отсоединились вагоны. Никто не мог объяснить, что произошло.

Все суетились и кричали. Наконец нам сказали, что придется перейти в другой вагон. Вытащив свои вещи, мы попытались найти свободные места, но тщетно. Поезд с самого начала был переполнен, а теперь предстояло втиснуть пассажиров двух разбитых вагонов. Пока мы ходили вдоль поезда, я заметила, что один вагон, который выглядел чище остальных, предназначен для немецких офицеров; на нем висело объявление на двух языках. Убедившись, что иначе мы не сядем в поезд, мы решили пробраться туда, надеясь, что нас не выгонят.

Я пошла вперед. Встав на подножку, я открыла дверь вагона и очутилась в большом купе. Прямо передо мной стоял стол; за ним — длинная деревянная лавка. На лавке сидели несколько немецких офицеров в расстегнутых шинелях. Они пили, разговаривали и громко смеялись. Судя по красным лицам, они были пьяны.

Я попятилась, но было поздно: они увидели меня и приветствовали взрывом хохота и довольно откровенными комплиментами.

Смутившись, я с трудом объяснила, что со мной муж, и мы не можем найти места; наш вагон разрушен. Они были несколько разочарованы, однако впустили нас в одно из купе и, больше не обращая на нас внимания, пировали до утра. Наше новое пристанище показалось нам дворцом по сравнению с полкой четвертого класса.

3

На следующий день ближе к вечеру мы прибыли в Жлобин. Нас поразил внешний вид вокзала; там почти ничего не изменилось, даже обслуживание осталось прежним. Все вели себя учтиво, были аккуратно одеты; и люди, и вещи находились на своих местах. Здесь мы впервые почти за целый год поели настоящей еды. В ресторане гостиницы стоял стол с закусками, уставленный всевозможными яствами. На тарелках лежало по несколько кусков черного и белого хлеба, а в обжигающе горячем супе плавали большие куски мяса. От одного запаха текли слюнки. Я не знаю, как мы не умерли в тот день от обжорства.

Пока муж ходил за билетами на поезд, мы с Алеком за несколько минут разделались с целым молочным поросенком. Это была всего лишь закуска; когда муж вернулся, мы сели за стол и заказали обед, которым можно было бы досыта накормить десять человек.

Трудно выразить словами, что мы чувствовали в тот день! Мы были живы и вне опасности. Только тот, кто пережил подобный момент, может понять, что это такое — наслаждаться жизнью.

Поздно вечером мы сели в поезд, идущий в Киев. Нашим восторгам не было конца. Мы ехали в настоящем спальном вагоне первого класса, где первый раз за все эти дни смогли, наконец, раздеться и умыться. А как приятно было потом вытянуться на мягкой кушетке, на хрустящих белоснежных простынях.

В Киев мы приехали на следующий день. Все гостиницы города были заняты, но нас теперь это не волновало. Мы не сомневались, что найдем какое нибудь жилье.

И не ошиблись. Муж встретил на улице старую знакомую, которая пригласила нас к себе. В тот день я тоже всем восторгалась, как слепой, который неожиданно увидел свет. Все казалось новым и замечательным — парикмахерская, где мне помыли и завили волосы, дивная кондитерская, где я, как школьница, съела двенадцать пирожных сразу. Господи, какой чудесный был день!

Мы с вещами отправились в дом нашей знакомой. На следующий день, услышав, что есть возможность отправить посылку в Петроград, я купила мешок белой муки для отца. Потом я узнала, что отец его получил.

Началась нереальная, походная жизнь, в которой не было ни стабильности, ни настоящего мира. Немцы спасли Киев, но в то же время завоевали его. Украинское правительство издавало указы, принимало решения, однако все понимали, что само его существование зависит от немцев, которые использовали его в качестве посредника между жителями города и собой.

Немцы вели себя как завоеватели, но без них страна вновь оказалась бы во власти большевиков. Беженцы с севера России и местные представители высшего сословия, испытавшие на себе ужасы большевистского режима, теперь отдыхали душой и телом: здесь была еда, веселье, безопасность; но все же не верилось, что это надолго. В воздухе повисло нервное напряжение. По городу ходили самые невероятные слухи. К примеру, мне вдруг со всех сторон стали говорить, что мой брат в Киеве. Все его где то видели. Мне даже называли имена людей, которые с ним встречались. Сначала я смеялась, но слухи звучали настолько убедительно, что в моем сердце зародилась надежда. Я много месяцев не получала никаких известий от Дмитрия; в такое время все было возможно. Даже самое невероятное.

Я стала наводить справки, меня отсылали от одного сведущего человека к другому и в конце концов пообещали организовать встречу с Дмитрием; но в последний момент все провалилось, как и следовало ожидать. Очевидно, какой то авантюрист воспользовался именем брата.

Гостеприимный дом, в котором мы остановились, был наводнен людьми. По ночам все комнаты были заняты, и гости постоянно менялись. Люди приходили без предупреждения — прямо от большевиков, — оборванные, голодные, нередко без денег. Наша хозяйка часто встречала друзей на улицах и, как нас, приводила их домой. За столом в ее маленькой столовой никогда не сидело меньше пятнадцати—двадцати человек.

Мы до сих пор не определились в своих планах, не зная, что делать. Однако я начинала понимать, что нам не следует слишком долго задерживаться в Киеве. Я не ощущала себя свободной. На Западе все еще шла война. Присутствие наших бывших врагов, их поведение, тон, фарсовый характер политической игры, интриги между ними и местной администрацией — все это меня раздражало. Положение было слишком неустойчивым; мы не могли себе позволить питать иллюзии относительно будущего Украины. Сбежать от большевиков и подвергнуть себя новым бедам было бы чистым безумием. Нам нужно двигаться дальше к югу, ближе к морю, к границе и ждать там.

Мы решили уехать в Одессу, где жили мои близкие друзья, которые настойчиво звали нас к себе.

Последним доводом в пользу нашего отъезда стали слухи, которые выбили у меня почву из под ног. Мне сообщили, что отца снова арестовали и на этот раз поместили в тюрьму. Вскоре эти сведения подтвердились. С того дня я не знала покоя. Из Петрограда поступали сообщения о зверствах большевиков. Началась эра арестов, пыток и казней. На протяжении многих месяцев мое воображение рисовало страшные картины. Я просыпалась среди ночи в холодном поту; мне представлялось, что именно в эту секунду там, вдали происходит нечто страшное и бесповоротное. У меня больше не оставалось сомнений в том, каким будет конец; однако мое сердце разрывалось между отчаянием и надеждой. Последняя весточка, которую я получила от отца, была написана карандашом в тюрьме. Он благодарил меня за муку.

Только много месяцев спустя, когда я жила беженкой в Румынии, мне стали известны подробности. Отца арестовали через десять дней после нашего отъезда и поместили в одну из государственных тюрем, где он провел шесть месяцев — частично в самой тюрьме, частично в тюремной больнице.

Княгиня Палей боролась за него до конца. В какой то момент появилась надежда, что отца освободят. Большевики дали ей твердое обещание; но 30 января 1919 года, в тот самый день, когда отца должны были выпустить на свободу, его внезапно забрали из тюрьмы, перевезли в Петропавловскую крепость и без дальнейших издевательств расстреляли.

Последний привет

Алек решил остаться в Киеве. Мы с мужем уехали в Одессу и поселились в большом доме наших друзей. Одесса была оккупирована австрийскими войсками, но их присутствие меньше бросалось в глаза, чем присутствие немцев в Киеве. Австрийский генерал и русский военный губернатор мирно делили власть в городе. До прихода австрийских войск Одессу тоже накрыла волна большевистских зверств, но теперь здесь установился относительный порядок; и если бы не высокие фуражки австрийских офицеров на улицах, можно было бы думать, что никакой революции не было.

Ехать дальше мы пока не могли. Почти вся Румыния находилась в руках немцев; и самое главное — у нас почти не осталось денег. Нужно было подождать. Но постоянная тревога за отца вынудила меня написать королям Испании и Швеции и королеве Румынии, которая в то время находилась в Яссах вместе со своим двором.

В Одессе мы немного отошли от наших тревог, отдохнули, поправили здоровье. Хозяева приняли нас очень радушно; они делили с нами все, что имели, и изо всех сил старались облегчить наше существование. В городе у нас было много знакомых, и их число постоянно росло — в Одессу съезжались многие наши друзья. Мы часто встречались, и жизнь была бы приятной во всех отношениях, если бы не страх за отца и его семью.

Тем временем успех решительно склонялся в сторону союзников. Теперь можно было надеяться, что эта ужасная война, наконец, кончится. Ходили упорные слухи о растущем недовольстве в Германии и Австрии и о внутренних политических сложностях.

Я понимала, что мир в Одессе — лишь видимость; он мог быть только временным и до тех пор, пока город занимают войска противника. Но даже оккупация не могла уберечь город от событий, которые наводили ужас на все население.

Стояла страшная жара. Каждое утро мы опускали занавеси и закрывали ставни. Мы вставали очень рано; все дела старались сделать до полудня, а после обеда отдыхали.

Однажды около четырех часов дня меня разбудили звуки взрывов. Сначала они раздавались с большими интервалами, но потом началась настоящая канонада, и воздух наполнился непрерывным грохотом.

Мы все выбежали в сад. В северной части города в небо поднимались клубы черного дыма. Кто то выяснил по телефону, что горят склады с боеприпасами.

Мы видели эти склады; они растянулись на несколько километров. К вечеру грохот усилился. С крыши дома мы наблюдали грандиозное зрелище, гигантский фейерверк. Огромное яркое пламя выделялось на фоне черного дыма, тысячи ракет взмывали вверх, вычерчивая на небе бесчисленные огненные фигуры.

Так продолжалось всю ночь. Из за грохота мы не могли спать. Утром в воздухе пахло горелым деревом и порохом, черная пелена дыма заслонила солнце.

Во дворе дома кружился пепел, с неба падали обломки боеприпасов. А потом начали взрываться крупные снаряды. Город охватила паника. Оконные стекла дрожали, некоторые лопались. Военный губернатор города позвонил мне и сообщил, что им не удалось сдержать распространение огня. Во все стороны бежали люди — кто то с подушками, кто то с одеждой, кто то с ненужным барахлом. Время от времени к нам в сад забегали перепуганные знакомые и передавали слухи о новых разрушениях. Земля дрожала под ногами; стоял такой грохот, что мы почти не слышали друг друга.

Чтобы успокоить себя и других, я вынесла на террасу плетеное кресло, взяла книгу и сделала вид, что читаю. Военный губернатор звонил каждые полчаса. Он сказал, что главная опасность теперь исходит от запасов мелинита, которые находятся глубоко под землей и которые в любую минуту могут взорваться от сотрясения.

Я спросила, не лучше ли нам отправиться в порт и, взяв лодку, выйти в открытое море. Если мелинит взорвется, отвечал он, произойдет что то вроде землетрясения, и от города, вероятно, ничего не останется, а в море поднимется волна, которая все сметет на своем пути.

Другие пути отступления из города были отрезаны. Нам пришлось остаться. По–видимому, мелинит отсырел, потому что он не взорвался, и к вечеру огонь погас. В общей сложности пожар длился почти тридцать шесть часов.

2

В конце октября все заговорили о революции в Германии и Австрии. Еще две могущественные монархии оказались на грани распада. Мое отношение к этим разговорам было двойственным, равно как и чувства к бывшему врагу, который на время избавил часть России от большевиков. Изменение общественного строя в Центральной Европе, вне всякого сомнения, означало близкий конец войны, но в то же время уменьшало шансы на восстановление монархии в России. (Тогда я еще не могла представить свою страну без монархического правления.)

Как только слухи о революции подтвердились, австрийские войска ушли из Одессы. Им потребовалось на это всего несколько дней. Говорили, что в город войдут войска Антанты, но ничего подобного не произошло, и наша жизнь вновь оказалась в опасности. Как и следовало ожидать, в городе активизировались преступные элементы; грабежи приобрели характер эпидемии, а в провинции вооруженные банды угрожали восстановить большевистское правление. Более того, город охватила эпидемия «испанки», и люди умирали как мухи. Наш дом эта участь тоже не миновала. Мы с мужем одними из первых подхватили болезнь.

Однажды, в самом начале ноября, когда мы еще не вставали с постели, ко мне приехал незнакомый русский офицер из Бессарабии, которая в то время уже отошла Румынии. Этого офицера прислал командир разведывательного управления Антанты, канадский полковник по имени Бойл, который тогда находился то ли в Яссах, то ли в Кишиневе. Этот полковник Бойл был легендарной личностью, его имя было известно на всех берегах Черного моря. В то время он пользовался большим влиянием в Румынии, благодаря чему спас многих русских. От окружавших его русских офицеров он узнал о том, что я нахожусь в Одессе, и, понимая, как это опасно для нас, прислал своего помощника с сообщением, что он готов помочь.

Я поблагодарила его и ответила, что смогу уехать примерно через неделю. Желание канадского полковника спасти нас не внушало мне особого доверия, но, как оказалось, я глубоко заблуждалась. К моему великому изумлению, в назначенное время офицер приехал снова. Он привез мне письмо от королевы, моей кузины, с приглашением приехать в Румынию и сообщил, что все готово для нашего отъезда. С ним приехал румынский офицер, которому также поручили сопровождать нас.

Сначала мы должны были отправиться в Кишинев, где нас ожидали дальнейшие инструкции. Мы собрались довольно быстро. Накануне нашего отъезда на дом обрушилась новая волна «испанки»: заболел наш хозяин, а у меня вновь начался жар.

Но поездку нельзя было откладывать. Большевизм со всеми вытекающими фатальными — для нас — последствиями вот–вот восстановит свою власть в городе. Несколько небольших отрядов офицеров, добровольцев Белой армии, которая образовалась на берегах Дона, уже направились в Одессу для защиты жителей и поддержания порядка; другой небольшой отряд послали на север защищать крупную узловую станцию — Раздельную, — к которой направлялись банды украинского авантюриста и разбойника Петлюры.

Нам выделили специальный вагон. Нас сопровождали два офицера и пожилая горничная, которую я наняла за несколько дней до отъезда.

Первые сто километров все шло хорошо. Но на подъезде к Раздельной мы неожиданно очутились на войне.

Петлюра оказался гораздо сильнее, чем ожидалось. Его банды разгромили маленький отряд офицеров и вынудили их отступить к Раздельной. Петлюра удерживал свои позиции и продолжал наступать.

Образ действий этого авантюриста и его помощников ничем не отличался от образа действий большевиков. Они жгли и крушили все на своем пути, мучили и убивали.

Наш поезд долго стоял на станции. Потом нам сообщили, что дальше мы ехать не можем: в паровозе кончилась вода, а водопровод на станции вышел из строя. Наш вагон остановился прямо напротив платформы, где собрались офицеры–добровольцы. Я увидела мужчин с самыми разными лицами, одетых в форму разных родов войск. Белая армия состояла из разнородных людей. Их объединяла лишь идея активной борьбы против большевиков. По их виду я не могла понять, в какую сторону склоняются их симпатии, и совсем не была уверена, как они отнесутся ко мне, когда узнают, кто я такая и куда еду.

Наш русский офицер отправился на поиски командира отряда и привел его к нам в вагон. Учтивый молодой полковник развеял мои сомнения. Он сказал, что с радостью отцепит паровоз от своего военного поезда и отдаст нам. Я не могла на это согласиться, ибо я не хотела лишать их единственного средства передвижения. Но полковник заверил меня, что вода скоро будет, и тогда они воспользуются нашим паровозом. Мы не должны откладывать свой отъезд, добавил он, это слишком опасно.

Пока наш вагон прицепляли к новому паровозу, полковник вышел на платформу; вернувшись, он заявил, что не позволит нам ехать без охраны.

Я запротестовала. Во–первых, его люди не внушали мне доверия; во–вторых, я не хотела отрывать их отдел. Но полковник стоял на своем. В конце концов он заявил, что он здесь командует и берет всю ответственность на себя.

Несколько офицеров с пулеметами забрались на паровоз, двоих поставили охранять двери в вагон. Когда все было готово, полковник пришел спросить, можно ли трогаться.

Я поблагодарила его и пожелала удачи. Он поцеловал мне руку и спрыгнул с подножки. Поезд тронулся.

Я стояла у окна. Вдруг по толпе добровольцев словно пробежал ток. Все как один повернулись к вагону, выстроились в шеренгу и отдали честь.

На секунду я приросла к месту, потом, забыв обо всем, без пальто и шляпы, бросилась на заднюю площадку старомодного вагона. Меня душили эмоции, из глаз градом катились слезы, я кричала им слова приветствия и добрые пожелания. Они собрались в конце платформы и сняли фуражки, глядя вслед уезжавшему поезду. Я стояла на площадке, пока могла различать их лица. Потом фигуры слились в одно сплошное серое пятно.

В тот же вечер мы приехали в Бендеры, где начиналась Бессарабия. Было совершенно темно. Вагон освещали несколько свечей, вставленных в пустые бутылки. Было холодно. В течение дня мне стало хуже, жар усилился. Меня сотрясала дрожь, щеки горели.

Перед прибытием в Бендеры я пригласила наших добровольных охранников, чтобы поблагодарить их и попрощаться с ними, попрощаться с Россией в их лице. В вагон вошли шестеро мужчин, заполнив все пространство своей тяжелой зимней одеждой, меховыми шапками. Они принесли с собой запах осенних русских полей, дыма от костра, кожаных сапог, пороха, солдатских шинелей. В полумраке купе, освещенного одной свечой, я могла различить только их контуры.

От волнения я не могла говорить. Эти незнакомцы, эти люди, которых я никогда раньше не видела, были мне сейчас ближе родных; они стали частью моего существа, они олицетворяли все, что я покидала.

Мне хотелось навеки запечатлеть их лица в своей памяти. Я взяла свечу со стола и по очереди поднесла к каждому лицу. Крошечное желтое пламя на секунду выхватило из темноты головы с короткими волосами и обветренные лица с густыми усами.

Я хотела сказать им что нибудь значительное, чтобы они тоже навсегда запомнили меня, но не смогла вымолвить ни слова; только слезы, горькие, безутешные слезы, катились по моим щекам.

Так я попрощалась с Россией.

В ИЗГНАНИИ

ВСТУПЛЕНИЕ

Чему учит изгнание — тема второй книги. В своем рассказе я вынуждена говорить о том, что сама пережила и передумала. Я описывала все так, как сама это видела, хотя прошла эту дорогу не в одиночестве. Такая же драматическая и исполненная надежд жизнь выпала на долю многих моих соотечественников, и часто она была посуровее моей. Но теперь это уже история. В противном случае я вряд ли бы взялась за перо.

Когда рушится общественный строй и целый класс людей снимается с места и в буквальном смысле слова лишается крыши над головой, жизнь не торопится приютить их, позаботиться о них. Рассказывая о случившемся со мною и с теми, кто окружал меня в начальный период изгнания, я старалась показать трудности, с какими мы столкнулись, и как сумели их преодолевать.

Взявшись сейчас рассказать мою жизнь, я сознаю невыгоды своего положения. Слишком еще свежи события, чтобы осознать их значение, и рано выносить справедливую оценку всем действовавшим лицам. В отличие от моей первой книги, здесь не представлялось возможным объединить общей рамой калейдоскоп событий и перемен, коими так изобильна изгнанническая доля. Психология людей, переживших крушение налаженной жизни, более или менее схожа: определяющей становится борьба за существование. И я хочу изложить все, пока свежа память, хочу удержать то, что заслуживает войти в историю.

В первой книге я излагала обстоятельства, канувшие в небытие и более никак не принадлежащие мне. Мои детство и юность прошли в обстановке, от которой не осталось следа, время и перемены смели ту страну, там теперь совсем другой мир. Воспитание не готовило меня к материальным лишениям, и новая жизнь, наставшая после моего бегства из России в 1918 году, была долгой чередой попыток приноровиться к дотоле неведомому порядку вещей.

Моя жизнь на чужбине отчетливо делится на три периода. Первый продолжался почти три года и правильно будет назвать его жизнью во сне. Поступь моя была твердой, а глаза незрячие. Жизнь продолжала свое неумолимое течение, но я воспринимала перемены сквозь дремотную пелену, ничто не могло расшевелить меня. Меня единственно волновали личные утраты, а тревожная внешняя жизнь касалась поверхностно, если вообще касалась. К концу этого первого срока я стала сознавать, что ступаю по ненадежной земле и вокруг меня пучина.

Второй период был пробуждением, временем переоценки и ответственных решений, учебы и честолюбивых порывов. Если первые годы в основном прошли в бездействии, то следующие вольно или невольно были исполнены борьбы. Жизнь являла резкие контрасты: скороспелые надежды и разочарования, временные успехи и неудачи, прахом пошедшие убеждения и постепенное выстраивание нового, независимого, своего мира. Мы испытывали наши способности на пределе сил, от нас требовалось невозможное. Но редкие награды стоили усилий. Выдержать испытание, достичь цели — это был новый, восхитительный опыт, ни с чем не сравнимая радость.

В конце восьмого года, набив шишки и растеряв состояние, я закрыла эту главу совершенно новым человеком.

Теперь я проживаю третий период моего изгнанничества, он начался отъездом из Франции в 1929 году и совершенно непохож на первые два. Я сознательно порвала с Европой, и хотя меня ожидали неведомая судьба и опять новые обстоятельства, я верила в свои силы. Я не боялась взглянуть жизни в лицо.

Меня часто спрашивают, что я думаю о сегодняшней России, каким вижу ее будущее. В моей книге нет ответа на этот вопрос, во всяком случае, я не пытаюсь его дать. Россия остается непредсказуемой страной. Одно ясно: старая Россия кончилась и никогда не возродится. История рубит сплеча, раны затягиваются долго, и нескоро на смену революционному ожесточению придут свобода и порядок.Ни революционное лихолетье, ни тяготы изгнания, ни уходящие годы не переменят моих чувств к родине. Наверное, я никогда уже не увижу Россию, но, как и прежде, я горячо желаю ей процветания, я верю в ее конечное торжество. Настанет день, когда она скинет с себя подмявшие ее злые силы. И как знать, не суждено ли будущей России, вернувшей себе достоинство, очистившейся и умудренной страданиями, сказать потрясенному миру новое слово, в котором и она сама отчаянно нуждается.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЖИЗНЬ ВО СНЕ

Прибежище в Румынии

После нашего бегства из Петрограда в конце июля 1918 года и мучительных месяцев в Одессе, где свирепствовала «испанка», наш последний рывок доставил нас через границу. В промозглый и хмурый ноябрьский вечер мы с мужем сидели в румынском поезде. Позади осталась Россия, и мы не загадывали, что ожидает нас впереди. Рассудок мой оцепенел.

Я едва помню дорогу от границы до Кишинева, бессарабской столицы и резиденции военного губернатора. Последние силы ушли на прощание с русским конвоем и уяснение себе того, что это значит для меня. В Кишинев мы приехали очень поздно, и с вокзала нас отвезли в резиденцию губернатора, где мы намеревались переночевать. Назавтра предполагалось отправить нас дальше, в Яссы, провинциальный городок в Молдавии, где многие месяцы после оккупации немцами Бухареста томились румынские король и королева.

Дом, в котором обитал губернатор, помнится, стоял на невысоком холме. Он принадлежал богатому купцу из местных и был довольно вычурной архитектуры, с огромной мраморной лестницей, занимавшей чуть не все внутреннее пространство. Нас ждал ужин. Хозяева, генерал Войтаяно с женой, отсутствовали, и по дому хлопотали их дочь и губернаторская прислуга, но я так устала, что думать не могла о еде и запросилась к себе в комнату. У меня зуб на зуб не попадал, я вся продрогла от холода, мучительно ныла каждая косточка. Русская старуха–горничная, которую я вывезла из Одессы, помогла мне раздеться, кто то просунул через дверь чашку горячего супа, я выпила и отправилась в постель. Последнее, что я запомнила, были ледяные негнущиеся простыни, я словно лежала между мраморными плитами.

Когда через несколько дней я пришла в себя, то была в другой комнате и явно на другом этаже, изолированная от окружающих. В углу тихо переговаривались мой муж Путятин и невысокого роста бородатый господин в форме. Я была по пояс запелената, во рту сильный и крайне неприятный металлический привкус, от которого я не избавилась до конца болезни. Я позвала мужа, он подошел с бородатым господином, это оказался врач.

Потянулись долгие изнуряющие дни. Коротышка румынский врач настаивал, чтобы в комнате поддерживалась температура не ниже 30 градусов, и я была накрыта несколькими теплыми одеялами. Внешний мир перестал существовать для меня. От боли раскалывалась голова; грудь давила тяжесть; все тело ныло, я без роздыха металась в постели. По ночам меня душили кошмары. Меня не отпускал жар, я страдала от мучительной жажды, мне было по–настоящему трудно дышать. Хотя я очевидным образом боролась за жизнь, боролась я, не сознавая этого, без мысли о том, насколько опасно мое положение.

Миновал кризис, и я быстро пошла на поправку. Мне говорили, я чудом выкарабкалась. С ясным сознанием вернулись заботы и тревоги, отложенные болезнью. Положение в самом деле было серьезным. Моего отца арестовали большевики, с начала августа он был в тюрьме, а сейчас уже был ноябрь; родители мужа, на которых мы вынуждены были оставить нашего маленького сына, не решившись подвергнуть его опасностям нашего побега, смогли двумя месяцами позже уйти в городке Орша от большевиков к немцам — в том самом месте, где переходили границу и мы. Тогда мы еще были в Одессе. Мои расчеты подтвердились. За них ручались правильные документы, и их скитания были менее опасны, чем наши; люди они пожилые и особого внимания к себе не привлекали, могли передвигаться без спешки, малышу это только на пользу. Они благополучно добрались до Киева, и было решено, что там они задержатся, пока мы не подыщем в Одессе поместительное для всех нас жилье на осень. Но пришлось отказаться от этого плана. У нас не было денег, чтобы зажить своим домом, да к тому же выяснилось, что для постоянного местопребывания Одесса не подходит — слишком зыбкой была политическая обстановка. Мужчинам невозможно было подыскать себе занятие, и не могло быть и речи, чтобы обосноваться там.

И тут, опередив наши худшие ожидания, случилась последняя напасть. Когда мы и без того были рассеяны и разлучены с семьей, родителей мужа и нашего мальчика отрезали от Одессы украинские националисты, действовавшие на линии Одесса—Киев. Алек, брат мужа, бежавший с нами из Петрограда, раньше нас оказался в Румынии, но где он точно находился — мы не знали.

После болезни первым из внешнего мира ко мне донеслось сообщение о перемирии. Это была важная новость — и по множеству причин. Прежде всего, длившаяся долгое время и уже ставшая привычной тупая бойня наконец прекратилась. Но и для каждого из нас лично окончание войны могло значить чрезвычайно много. Происходившее в России должно было найти отклик у цивилизованных государств; положение было слишком опасным, чтобы просто отмахнуться. С другой стороны, где то наступят большие перемены, возврат к мирной жизни. Но каким образом эти перемены затронут нас, войдут в нашу жизнь? Как нам вернуться к мирной жизни? Мы плохо сознавали тогда, что мирная жизнь не про нас и что наша борьба за существование только начинается.

Было самое время привлечь внимание союзников к страданиям оставшихся в России, оставшихся верными ей. Моей первой мыслью всегда была мысль об отце, о котором я ни на минуту не переставала тревожиться.

В глубине души я понимала, что раз он в большевистской тюрьме, у него мало шансов вырваться, и все же я надеялась. Я верила, что, выслушав меня, союзники не откажутся помочь. Разумеется, я знала, что признанное союзниками правительство Керенского сделало все, чтобы опорочить Романовых перед всем миром. Тем не менее я не теряла надежды, надеялась на чудо.

Я еще поправлялась после инфлюэнцы и не выходила из спальни, когда в Кишинев вернулся военный губернатор с женой. Они сразу же нанесли мне визит. Побывавший в Яссах генерал Войтаяно доставил послания от короля и королевы. Как только немцы оставят Бухарест, их величества предполагали вернуться в столицу и пригласить нас в качестве гостей, сначала разместив в отеле, а позже, наладив жизнь, у себя во дворце. Генералу было также поручено передать нам некоторые деньги, но это предложение мы были в состоянии отклонить, поскольку перед отъездом из Одессы заняли у друга небольшую сумму. Не говоря о том, что только благодаря им мы смогли выбраться из России, приглашение в Румынию и это новое предложение румынских коронованных особ было лишь началом доброжелательного к нам отношения. Из всех венценосных семей, сохранивших свои троны и в той или иной степени породненных с нами, только здесь мы встретили искреннее сочувствие и понимание. Не оставляли нас вниманием и генерал Войтаяно с семьей.

Как только я достаточно окрепла, нас отправили в Бухарест. Когда это произошло, от слабости я еще едва держалась на ногах. Расстояние было невелико, но мне переезд показался бесконечно долгим. Мы проезжали край, только что покинутый немцами; сообщение было разлажено; вагоны не топились, шли без света. Грела только железная печурка в конце вагона, и когда в купе становилось невыносимо холодно, к ней тянулась разношерстная публика — кондукторы, сопровождавшие нас адъютанты губернатора, проводники, крестьяне–попутчики в овчинных тулупах, набегавшие из соседних вагонов, и мы наконец.

В Бухаресте мы направились в отель; такой я увидела впервые за много лет: высокие, до потолка зеркала, по бокам вазы с пожухлыми пальмами, красные ковры, всяческая снедь, ресторан с оркестром, множество офицеров и дам в вечерних туалетах — невиданная роскошь, отголосок ушедшей жизни. Странно было видеть без опаски разгуливающих по улицам русских офицеров в форме, при погонах и с оружием, тогда как дома страшно было просто держать в чулане что либо военное. Удивительное это чувство — свободно ходить. В России, шагнув за порог, вы ступали на неприятельскую территорию, всякий смотрел на вас подозрительно либо враждебно. На улицах почти не было движения, их не мели, некому было следить за порядком. А Бухарест поражал опрятностью, витрины магазинов ломились от товаров, улицы кишели веселыми людьми, автомобилями и пролетками. На каждом углу стоял вежливый умиротворяющий жандарм. Оживление и беззаботная веселость царили в Бухаресте, наводненном иностранными представительствами всех толков. Война кончилась, но мир еще не наступил. Несмотря на отдаленность, в Бухаресте чувствовалась связь с Европой, почти утраченная в России с началом войны и окончательно пресеченная в годы революции.

Между тем, встреченные ликованием, в столицу вернулись король и королева; сразу по приезде королева серьезно заболела гриппом. Невзирая на это, она пригласила меня прийти, но я, боясь утомить ее, появилась всего на несколько минут. У нее была весьма примечательная спальня в византийском стиле, стены и окна испещренены резным камнем, каменный пол устлан медвежьими шкурами, над широкой низкой постелью нависал каменной же резьбы балдахин. В комнате было темно, и я лишь смутно различала светловолосую голову на взбитой кружевной подушке. Насколько можно было сердечно и кратко, я выразила ей мою глубокую благодарность.

Несколько раз в отель приходил с двумя старшими дочерьми король. Последний раз я видела его с королевой Марией за десять лет до этого, когда в 1908 году выходила замуж за принца Вильгельма Шведского. Король постарел и пополнел, в его стриженной по немецкой моде бобриком голове прибавилась седины. Он выглядел утомленным и при этом изо всех сил старался скрыть усталость даже от самого себя. Позже я пришла к заключению, что мне редко встречались столь же ответственные люди. Немец по рождению, преданный своей семье и отчему краю, он решительно отвернулся от них, когда пришло время выбирать и стало ясно, что Румынии по пути с союзниками. Он просто выполнил свой долг, и мало кто знал, чего ему это стоило. Мудрый, бескорыстный, скромный человек, кроме блага Румынии, он не чаял иного.

Внешность никоим образом не льстила ему, и мне кажется, он это понимал и, наверное, страдал от этого. Низкого роста, с несоразмерно большим торсом на коротких тонких ногах, с нелепо торчащими ушами, он не был красноречив, ни даже просто разговорчив, не держал осанку, конфузился. Зная свои недостатки, король и не думал выделяться, всегда полагаясь на жену, королеву Марию, чьи обаяние, красота и живой ум исполняли все ее желания. Король оставался в тени, подвигая ее действовать. Направляемая им, она скоро принесла немалую пользу своей стране. В Париже, куда Мария выезжала на сессии мирной конференции, она, по ее собственному выражению, «вернула Румынию на карту мира», не уставая напоминать союзникам о страданиях своего народа и понесенных жертвах, добиваясь для Румынии всяческих послаблений, что было не под силу даже опытным дипломатам.

Однако свет рампы в конечном счете ослепил ее; слишком занятая собою, она не умела заглядывать вперед и желала лишь блистать в первых ролях. Имея между собою мало общего, король и королева отлично дополняли друг друга на благо своего народа. Увидев его сейчас впервые за много лет, я поразилась, как же он, с его золотым сердцем, непривлекателен внешне.

Его дочери, принцессы Елизавета (впоследствии замужем за королем Георгом Греческим) и Мария (она станет королевой Югославии) были еще барышни. Старшая, с белокурой головкой и точеными чертами лица, была чересчур полная. Очень интересная девушка, очень талантливая. У нее был прекрасный голос, она рисовала и писала красками, была отличная колористка, с богатым воображением. Из нее вышел бы превосходный книжный иллюстратор; ей многое было по силам, но из за полноты она вконец разленилась.

Я потом заметила, что, большую часть времени проводя у себя в комнате ничем не занимаясь, она порою и ненадолго вдруг загоралась каким то делом. То это была вышивка, и тогда на низком широком диване она обкладывалась кулечками с мотками цветных шелковых ниток и серебряной пряжей и без кальки и даже рисунка расшивала домотканое полотно или вуаль румынским орнаментом, очень восточным по духу. Или это было монисто из мелкого бисера, какое носят крестьянки, в работе только пальцы и игла, все разноцветье подсказывают руки, и выходит всегда совершенная прелесть. Или ее охватит желание изготовить какое нибудь необычное блюдо. Она была прирожденный кулинар, ее стряпня была восхитительна. Наверх, в гардеробную, приносили керосинку и ставили на мраморную плиту умывальника; за какими то продуктами посылали на кухню, что то она отыскивала у себя в шкафах среди туалетных принадлежностей, духов и мыла. Она смешивала и помешивала, что то подливала и что то подсыпала, пробовала свое варево и снимала с керосинки, потом снова ставила на нее прокипятить. Был один восторг смотреть на все это, а потом отведать.

Елизавета любила литературу, много читала, была блестяще образованна, причем собственными усилиями. Но подлинной ее страстью были наряды и духи. Ее матушка однажды сказала мне, что она в каком то смысле восточная принцесса. Между нею и отцом было большое и нежное понимание.

Принцеса Мария, или Миньон, как ее звали в семье, была прелестна, по–детски круглолицая, голубоглазая. Для своих лет и она была полновата, но много живее старшей сестры. Особыми талантами она не блистала, тоже была с ленцой, очень покладистая, относилась к себе с юмором. Они с матерью прекрасно ладили.

В этом дружеском кругу мы впервые вкусили изгнание.

Весточка от Дмитрия

В Румынии мы встретили многих друзей и знакомых, которых уже не чаяли увидеть. Некоторых, подобно нам, лихолетье разлучило с их семьями, с родителями и детьми, и, как мы, они бросили в России все имущество и даже пожитки, прихватив что то из гардероба и смену белья. Все мы были в одинаковом положении, все равны перед лицом испытаний. Но пережитое еще не умудрило нас, и все, что случалось с нами, мы принимали безотчетно, не задумываясь о смысле происходящего.

Наконец я получила возможность отыскать брата Дмитрия, узнать, где он находится и дать ему весть о себе. За него, славу Богу, не приходилось тревожиться, хотя в предыдущем году он откликнулся всего один раз. За участие в заговоре против Распутина он был сослан царем на персидскую границу в начале 1917 года. Мужество и понесенное наказание расположили к нему решительно всех, и это в то время, когда династия Романовых утратила все свое влияние. После революции Временное правительство дало знать, что его ссылка кончилась и он может вернуться; говорят, об этом ходатайствовал министр юстиции Керенский. Трудно сказать, была ли то западня для единственного популярного тогда члена императорской семьи или искренний порыв явить справедливость. Брат между тем отказался возвращаться. В ссылку его отправлял император, и он исполнит волю своего монарха, пусть даже павшего. Пока длится война, он останется там, куда его послали, в той же военной части.

Поначалу все складывалось благоприятно, но мало–помалу и на ту отдаленную заставу проникла большевистская пропаганда и с ней разлад, падение дисциплины, мятежные настроения, мучительства и убийства офицеров. Дмитрий вынужден был покинуть армию, и скоро стало ясно, что в России ему нельзя оставаться. Он перешел границу и ушел в Тегеран, столицу Персии. Это было в том же 1917 году. В Тегеране ему пришлось нелегко. Некоторые русские, назначенные на свои должности прежним режимом и сохранившие свое положение, отвернулись от Дмитрия, заискивая перед новой властью. Он был почти без денег, на распутье, без друзей.

Первым, кто поправил его дела, был британский посланник сэр Чарльз Марлинг. Они с женой пару раз пригласили Дмитрия на уикенды в представительство. После второго посещения Дмитрий остался у них насовсем, и почти два года, что был в Персии, не выходил за порог представительства. Марлинги были поразительные люди. Не тревожась о последствиях, сэр Чарльз оказал гостеприимство бездомному великому князю в ту пору, когда английское правительство, налаживая отношения с новыми российскими властями, отказалось что либо сделать для нашей семьи. Леди Марлинг самоотверженно поддерживала мужа. Как и следовало ожидать, сэр Чарльз поплатился за свое добросердечие: ожидаемое продвижение на место посла так и не состоялось. Из британского представительства в Тегеране и пришла первая весточка от Дмитрия. Оказавшись в Бухаресте, я сразу же запросила Министерство иностранных дел в Лондоне относительно местонахождения Дмитрия.

Королеву Марию я снова увидела только по ее выздоровлении. Нас пригласили на званый чай и музыкальный концерт, кроме нас были в основном люди из иностранных миссий. Как раз в тот день из Лондона пришли сведения о Дмитрии, и во время приема я совершенно случайно узнала об этом.

Еще только прибыв, я перехватила из глубины филенчатой гостиной взгляд королевы Марии. Одетая в свободное оранжевое платье, она поправляла в комнате цветы, в ее прелестных белокурых волосах переливались огни больших декоративных абажуров. Не считая того дня, что я навестила ее во время болезни, я не видела ее десять лет, и меня поразили ее моложавость и живость движений. Она тепло и запросто поздоровалась, и с самого начала я почувствовала себя легко с нею. Вообще же с нею всем было легко, это ей бывало не по себе, если вокруг нее не воцарялась атмосфера расположенности: она облекалась в нее, как в роскошную соболью мантию. Даже в малейшей степени не сознавая этого, она всячески старалась создать атмосферу отзывчивости, больше всего нуждаясь в ободрении и одобрении, она жить без этого не могла.

Это справедливо в отношении почти всех, кто одарен незаурядным обаянием, в этом источник некой жизнетворной силы, без различия изливаемой на всех остальных, и если его пресечь, то ослабнет проявление всех иных способностей, даже наиважнейших.

Гости расселись, как хотели, подали чай. Мне досталось сидеть рядом с генералом Гринли, руководителем британской военной миссии. Мы встречались прежде, и сейчас генерал почему то очень обрадовался мне.

— Прекрасные известия из Лондона, мадам, вы должны быть счастливы, — сказала он, едва представился случай.

— Какие известия? — с забившимся сердцем спросила я.

— Вы не знаете? — удивился он. — Похоже, я допустил промашку, но раз уж начал, надо договаривать, только обещайте не выдавать меня.

— Да, — выдохнула я.

— В представительстве телеграмма для вас из Министерства иностранных дел. Ваш брат, великий князь Дмитрий, приехал в Лондон.

Я была готова броситься на шею почтенному генералу и расцеловать его. За многие месяцы первая радость — и надолго последняя, как выяснится потом.

Когда я вечером вернулась в отель, меня ждали телеграмма и записка от министра. Дмитрий и его гостеприимные хозяева, Марлинги, были в Лондоне. Столько времени разделявшее нас расстояние порядочно сократилось, можно было планировать встречу. Узнав мои новости, королевская чета предложила, чтобы Дмитрий приехал ко мне в Бухарест, и я сразу же послала ему приглашение. Пришел разочаровавший нас ответ. Покидая в 1917 году Россию, Дмитрий ходатайствовал о присвоении ему почетного офицерского звания в британской армии и незадолго до перемирия был удостоен его; он так и не получил назначения и вынужден был оставаться в Англии, пока не получит такового, либо не демобилизуется. С тех пор я неустанно измышляла способы, как нам свидиться.

Королева окончательно выздоровела и можно было заговорить с ней о моем отце и его трех двоюродных братьях–сокамерниках. Для начала было легче помочь им, ведь они были в Петрограде, нежели членам семьи, сосланным в Сибирь. Кроме того, судьба отца, естественно, занимала меня больше. Я еще не знала, что для тех, в Сибири, всякая помощь опоздала. Королева глубоко прониклась положением моих родных, отлично сознавая, чем это может кончиться, и обещала сделать все, что было в ее силах. Увы, их судьба тревожила только короля и королеву, и никого больше. Это совершенное безразличие, полная безучастность потрясли меня. Я поняла тогда, что мы никому не нужны, никому больше не опасны и наша судьба — целиком наша забота. Такое бессердечие представилось мне чудовищным, этого не вмещало мое сознание. С Россией, великой и могущественной державой, можно было уже не считаться, она вышла из игры, ее не принимали в расчет, общие усилия и жертвы были забыты.

И тогда королева Мария поставила себе задачу, которую могла решить самостоятельно. Она посвятила себя помощи Романовым, которые оказались на берегах Черного моря, и их можно было на кораблях вывезти в Румынию. В Крыму, теснясь в одном доме, оставались вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать Николая II; ее дочери Ксения и Ольга с семьями; великий князь Николай Николаевич, главнокомандующий русской армии в 1914— 1915 годах, и его брат Петр, оба также с семьями. До того, как немцы заняли юг России, они пережили страшные злоключения и уцелели исключительно благодаря случаю, даже чуду, как говорят иные.

Рассказывали, что предводитель самозваных тюремщиков, большевистских матросов, не вызывая ни у кого подозрений, на протяжении многих месяцев вел хитроумную двойную игру. Дабы сохранить доверие своей команды, он третировал узников с немыслимой жестокостью, а на самом деле уберегал их от участи еще более страшной. Когда в начале лета 1918 года, после подписания в Брест–Литовске мирного договора, в Крым пришли немцы, он открылся своим высокородным арестантам и до последней мелочи вернул им конфискованные прежде ценности.

Революционный матрос–охранник в душе был перестраховщиком, он решил передать своих поднадзорных только каким нибудь высшим инстанциям. Он боялся, что, допустив расправу захолустным Севастопольским советом, он будет обвинен центральной властью в узурпации ее права на возмездие и поплатится за свою оплошность. Если он и был спасителем, то лишь поневоле. Есть свидетельства, что он потерял голову от страха, когда пришли немцы.

Немцы предложили свою защиту и выразили желание помочь вдовствующей императрице перебраться в Данию, на родину, но их содействие было с негодованием отвергнуто, поскольку к тому времени война еще не кончилась. По собственному почину офицеры царской армии сами наладили охрану старой императрицы и великого князя Николая Николаевича, своего любимого военачальника, и промежуток времени между уходом немцев и приходом союзников был благополучно пережит. В этот же промежуток в Крыму подняли голову негодяи, жаждавшие новых грабежей и крови, и королева Мария приняла меры к тому, чтобы вывезти членов семьи Романовых в Румынию.

К востоку от Черного моря, на Кавказе, оставалось несколько наших родственников: великая княгиня Мария Павловна, вдова моего дядюшки, великого князя Владимира Александровича, и два ее сына — Борис и Андрей. Их тоже королева Мария рассчитывала вывезти в Румынию, как только они доберутся до побережья. Впрочем, крымча–не, чувствуя себя теперь в относительной безопасности и не желая оставлять Россию, отклонили приглашение королевы Марии, а вызволение великой княгини Марии Павловны было отложено на неопределенный срок из за трудностей пути. В конце концов все они покинули Россию, но уже в крайней спешке.

Мы с нетерпением ждали, когда союзные войска, как было обещано, придут на северный берег Черного моря. Родители мужа оставались в Киеве, и мы очень беспокоились за них, поскольку немцы давно ушли из тех мест. Снестись с родными было трудно, пришлось ждать, когда союзники очистят район и им можно будет выехать. Само собой разумелось, что они приедут к нам в Бухарест и мы наконец опять будем вместе. Но пока ждали союзников, ушло много драгоценного времени. Нерасторопно и без охоты французы решили наконец занять Одессу, и результат обманул ожидания. Отвечавший за операцию генерал действовал неискусно и в еще большей степени бестактно; офицеры его штаба, перестаравшись, наломали дров и настроили против себя население. Что до французских солдат, рвавшихся домой, то они с отвращением исполняли свое военное дело, и было совершенно естественно, что им неинтересны и безразличны чужие трудности.

Еще раньше, в том же 1918 году, несколько российских офицеров, ушедших от первой волны массовых большевистских расправ, заложили на Дону основание будущих Белых армий. Скоро к ним присоединились беженцы с севера и военные из частей, до революции посланных на подмогу румынам. Все, кто ушел от большевиков и не мог вернуться домой из страха попасть в их руки, группами и поодиночке стекались на Дон. Сегодняшнему человеку трудно вообразить, что им довелось испытать, и нет сил рассказывать об этом. Их подвиги не отображены, и вряд ли остальной мир знает о них. Несмотря на все невзгоды, они были одушевлены одной–единственной мыслью: сражаться с красными. Но как сражаться, если они раздеты и разуты, пухнут с голоду, если нет оружия, лекарств и, главное, денег. Им стали помогать союзники. Два года продолжалась так называемая иностранная интервенция, и все впустую. К этому мы еще вернемся.

Королевские заботы

Мы переехали во дворец Котрочени в начале января 1919 года, но на Рождество и в день Нового года, 1 января, еще оставались в отеле. В канун же Нового года британская военная миссия, со многими оттуда мы уже близко сошлись, пригласила меня с мужем на обед. Там же были начальник штаба короля Фердинанда с женой. К концу обеда генерал Гринли выпил за здоровье короля Румынии, а румынский генерал провозгласил тост за короля Георга; оркестр исполнил государственные гимны. Потом снова поднялся генерал Гринли и выпил за мое здоровье и оркестр заиграл гимн Российской империи. Я слышала его впервые после революции. Стоя там у стола, я обливалась слезами. Проникшиеся моим страданием британские офицеры один за другим подходили и чокались со мной.

Дворец Котрочени располагается неподалеку от Бухареста. Это большое строение с прямоугольным внутренним двором, в центре которого стоит дворцовая церковь. Нам отвели удобные и прекрасно декорированные апартаменты, и мы снова почувствовали себя приличными людьми. Если бы не вечная тревога за отца, от которого я давно не имела никаких вестей и не могла ни сделать запрос, ни как то помочь ему, грех был бы жаловаться на жизнь.

Я ступила во дворец с тем единственным побитым чемоданом, что сопровождал меня из самой России, туалетные принадлежности были те же пузырьки и баночки с никелированными колпачками, прослужившие мне всю войну. Со мной были пара потертых платьев, перешитых из довоенного гардероба и уже состарившихся на четыре с лишним года, теплое нательное белье, мелочь вроде носовых платков со споротыми инициалами, а шелковых чулок не было и пары. Таким же неимущим был мой муж, потому что из Петрограда мы взяли ровно столько багажа, чтобы унести в руках, причем не брали ничего, что могло бы выдать нас при обысках.

Еще в отеле я послала за портнихой, та принесла последние парижские модели, в их числе коричневое вязаное платье из шелка. Это платье, сказала она, от Шанель, восходящей звезды на парижском модельном небосклоне. Все туалеты были совершенно недоступны мне по цене, я ничего не взяла. К тому же я не представляла себе, как их носят, я много лет не соприкасалась с миром моды. Зато вспомнила это имя: Шанель. До войны девушка по фамилии Шанель держала шляпную лавочку на рю Камбон — не она ли?

Прознав о скудости моего гардероба, королева поделилась со мной лишним, и ее личная портниха подогнала по моей фигуре длинноватые и широковатые платья. Еще мне перепали туфли, чулки и белье. Совсем другой человек глядел на меня теперь из зеркала, я едва признавала его. Путятину досталось несколько костюмов от короля.

Жизнь в Котрочени стремительно входила в рутинную довоенную колею. Старое возрождалось и мешалось с новым. Война оставила после себя множество нерешенных задач, они требовали незамедлительного внимания к себе. Королева бурлила энергией, живо откликалась на все новые запросы, не щадя себя, работала с утра да вечера. Мне не доводилось видеть человека ее положения, который бы с таким восторгом отдавался своим обязанностям. Никакое государственное дело не было ей в тягость. Сверх меры удовлетворяя ее честолюбие, Румыния готовилась значительно раздвинуть свои границы. Мысленно королева Мария уже видела себя в византийской тиаре и мантии, возложенных на нее в древней столице Альба–Юлия, хотя новые рубежи ее возросшего королевства еще не были очерчены. Исполнялась мечта всей ее жизни.

Мы по многу часов бывали вместе, она как могла развлекала меня, помогала переждать тревожное время неопределенности. Чем больше мы виделись, тем сильнее меня влекло к ней. Она была искренна во всем, что делала и говорила, в ее манере держаться не было позы. Она была прежде всего женщиной, избыточным человеком, от нее исходили жизнь, здоровье и свет. Даже в своем детском тщеславии она была искренна — это было тщеславие очень красивой женщины. Она безумно обожала себя, и зачастую, когда заговаривала о себе, казалось, что речь идет о некоем бесконечно прекрасном и пленительном образе. Она все время видела себя со стороны. При этом в ней не было капризности, она была способна на душевные порывы и глубокую привязанность. Привыкшая жить в роскоши, она месяцами мирилась с неудобствами и лишениями, когда перед германским вторжением двор вместе с правительством и армией отъехал в Яссы. Она ни на что не жаловалась, разделяя со своим народом все тяготы войны. И ей было не занимать храбрости: она постоянно искушала судьбу, посещая охваченные эпидемией деревни, тифозные и холерные солдатские бараки.

Королева души не чаяла в своих детях, но решительно не представляла, как с ними обращаться, коль скоро они выросли и у каждого свой характер. В ту пору ее крайне беспокоило поведение старшего сына, ее любимца Кароля. Несколько месяцев назад, ничего не сказав родителям, он женился на Зизи Ламбрино, генеральской дочери, и та уже родила ему сына. Его убедили развестись с нею, но тайно он навещал ее.

В конечном счете от нее избавились. Она поселилась с сыном в удобном загородном доме, им обоим определили содержание. Несколько лет спустя Кароль женился на моей двоюродной сестре Елене, дочери греческого короля Константина, но отношения у них не сложились. Кароль между тем завел роман с Магдой Лупеску, женой румынского офицера, ради нее отказался от своих прав на престолонаследие и был выслан из страны.

Кароль жил своим, скрытным умом, его мало что сближало с родителями, которые даже побаивались его в ту пору. Хотя в случае с его первым браком они предприняли определенные шаги, объявив его незаконным, в остальном они не вмешивались в частную жизнь сына. Он держался особняком от семьи и вел себя вызывающе, то ли искренне презирая всех, то ли мучась комплексом неполноценности. Он и со мною обходился таким же образом, и хотя мы месяцами встречались за одним столом, я не услышала от него ни единого живого слова. Ясно, он невзлюбил меня, и однако я не могла отделаться от мысли, что ведь есть что то у него помимо этой строптивости. И это подтвердилось, когда годы спустя я встретила его в Париже. Он был проездом в Лондон, где должен был представлять отца на похоронах королевы Александры. Это 1925 год. Непонятно, почему он нанес мне визит, мы разговорились и говорили много дольше, чем можно было ожидать. Может, его вдохновила скромная обстановка моей парижской квартиры, а может, он увидел меня в другом свете, ведущей самостоятельную жизнь. Во всяком случае вышла чрезвычайно интересная беседа, он обнаружил ум, здравый смысл и незаурядную культуру. Я поняла тогда, что, сын немца и англичанки, он тем не менее целиком и полностью самобытный продукт, производное полуцивилизованной, наполовину восточной, влюбленной в самое себя страны. Неважно, что он попирал общепринятые нормы: у него есть приверженцы, и на сегодняшний день он сделал успешную карьеру: с 1930 года он король Румынии Кароль II.

Моя кузина Елена разошлась с мужем в разгар его романа с мадам Лупеску. Когда Кароль вернулся на царствование в Румынию, общественное мнение более всего желало, чтобы их король воссоединился с супругой, и даже было оказано давление на него, однако примирение не состоялось. Как ни хотелось принцессе Елене остаться с сыном Михаем, ей пришлось уехать из страны. Она очень популярна в Румынии, все сочувствуют трудностям ее нынешнего положения, о ее страданиях ходят чуть ли не легенды. А Каролю было дозволено жить, как ему пожелается.

Впрочем, я далеко забежала. Зимой 1919 года родителей Кароля лишала покоя еще Зизи Ламбрино.

Жизнь при дворе была ровная, обстановка преобладала серьезная. Король корпел над безотлагательными реформами, дабы не повторить российской трагедии. Румыния — аграрная страна, и ее мирное развитие зависело от настроений крестьянства, а крестьяне, вчерашние солдаты, как раз возвращались к земледелию. Было решено экспроприировать крупные землевладения и перераспределить их среди селян. Король сам подал пример, первым отказавшись от огромных земельных владений, принадлежавших ему и семейству.

Королева задумывала всевозможные организации в помощь инвалидам, вдовам военных и сиротам. Ее беспокоила почти поголовная безграмотность населения. Для задуманного ей требовались поддержка и советы умудренных опытом иностранцев: свои люди, за исключением одного–двух преданных помощников, были плохим подспорьем. С раннего утра она уже занималась делами. На ланч в большой столовой внизу сходились вся семья и свита и еще несколько приглашенных, так что застолье бывало многолюдным. После ланча, переговорив с гостями, семейство расходилось по своим покоям.

Когда мы с королевой объезжали обнищавшие деревни, за нашим автомобилем шел другой, груженный провизией и одеждой для крестьян; в первую очередь мы уделяли внимание детям. Королева часами беседовала с людьми на их наречии, терпеливо выслушивала их долгие горестные рассказы. Крестьянам жилось трудно — беспросветная бедность, у многих война отняла все.

Зимой из за состояния дорог поездки зачастую были трудными; мы увязали в грязи, нас заставала метель, но ничто не могло остановить королеву. Возвращались мы запоздно, продрогшие и насквозь промокшие, переодевались в сухое и пили чай в ее кабинетике с мореными сосновыми панелями. Много было переговорено за этими чаепитиями. Потом она ложилась на софу и читала мне свои опусы. Она писала по–английски, на этом же языке мы все общались. Сочинительство было ее недавним увлечением, она отдавала ему все свободное время. Она восхищалась своей страной и ее девственной прелестью, обожала терпеливых и покладистых крестьян и обо все этом писала, надеясь пробудить интерес к Румынии в мире.

Обедали мы в малой столовой, поскольку собиралась только наша семья. Королева Мария редко спускалась к нам, обед ей уносили на подносе. Этот час она обычно посвящала чтению. Периодически из Англии и Франции приходили объемистые посылки с книгами, книги грудились на полу в ее кабинете и спальне, дожидаясь, когда их прочтут и отправят в библиотеки королевских резиденций. При всей своей занятости она умудрялась следить за новинками в книжном мире. После обеда мы поднимались к ней и пили кофе, после чего король уходил к себе, а мы коротали у нее вечер — музицировали, вышивали, читали.

Королева Мария была счастлива, загружая себя повседневной работой, юным же принцессам такая жизнь представлялась весьма однообразной. Они редко выезжали вечерами, единственной отрадой были посещение театра и приемы во дворце, визиты в представительства и миссии. Однажды мы все побывали на фестивале, который румыны устроили для союзных миссий и воинских частей, стоявших тогда в Бухаресте. По этому случаю королева, принцессы и даже я были в национальных костюмах.

Тогда же зимою королева пригласила почитать свои пьесы мсье де Флера, известного до войны парижского комедиографа, теперь прикомандированного к французской миссии. Мсье де Флер приходил на читку, сменив серовато–голубую форму на очень французский темный костюм с коротким жилетом и галстуком–бабочкой.

Вовлекала она нас и в верховую езду, и это было подлинное мучение. Она любила бешеную скачку, и обычно мы не меньше часа носились галопом, едва поспевая за ней.

Насколько было возможно, я старалась жить день за днем, не задумываясь о будущем. Мой рассудок был в смятении.

Два удара грома

Новости из России не приносили утешения; террор свирепствовал по всей стране; каждый день мы узнавали о новых арестах, пытках и казнях. Многих друзей, мужчин и женщин, навсегда поглотили большевистские застенки. Особенно ужасным было положение на севере. У меня из головы не шла мысль о нависшей над отцом опасности.

Как от толчка, я просыпалась среди ночи, и в сумрачном безмолвии мне во всех подробностях представлялась жуткая картина… Я зажигала свет, но заснуть не получалось. Потом я оставляла свет на всю ночь.

Я старалась не думать, сосредоточиться на окружающем меня, на ежедневных мелочах жизни, но это мало помогало. Сейчас мне как никогда не хватало брата.

И как то в феврале 1919 года, сидя рядом с королем за завтраком, я заметила, что он подавляет волнение; он молчал, а мне мешало воспитание спросить, что случилось. После еды он выждал, когда уйдут гости, и попросил мужа пройти с ним в кабинет. Меня охватила тревога. Когда муж вернулся, я засыпала его вопросами. Он признался, что король позвал его показать телеграмму французского агентства, где говорилось, что, по слухам, трое кузенов моего отца, его соузники, погибли в тюрьме. В тексте не упоминалось имя отца, концовка телеграммы была не то неразборчива, не то вообще утрачена, и было неясно, что на самом деле случилось и каковы обстоятельства их смерти. Информация редко доходила до Румынии без искажений; известия перевирались чуть ли не сразу по отправлении.

Я была страшно встревожена и при этом не могла допустить худшее, пусть даже такое близкое и вероятное. Весь тот день и следующий я не находила себе места. Ни подтверждения, ни опровержения не поступало.

Вечером второго дня мы обедали рано: королева выезжала с дочерьми в театр на какое то представление. Мыс мужем оставались дома — нам было не до веселья, да и надеть было нечего. После обеда девочки пошли прихоро–шиться напоследок, потом все собрались у королевы в будуаре, мы тоже были там. Вышли на просторную площадку второго этажа, где толпились придворные. Королева и принцессы накинули палантины, расцеловались со мной и уже готовились войти в лифт, когда с запиской на подносе подбежал дворецкий.

— Из британской миссии, ваше величество.

— Да? — рассеянно отозвалась королева, вскрывая конверт. Разговоры сразу утихли. Едва взглянув, она воскликнула: — Это для вас телеграмма, Мария, от Дмитрия! — и прочитала вслух: — «Папа и трое дядей…»

Не поднимая глаз от бумаги, она смолкла, по заострившемуся лицу разлилась бледность. Наступила мертвая тишина, все оцепенели. Я бросила на нее растерянный взгляд, огляделась и все поняла.

У меня ходуном пошли колени, я упала в кресло у стены. Кружилась голова, в ней не было ни единой мысли. Королева поспешила ко мне, обняла; я уронила голову ей на плечо, в теплый соболий воротник. Больше ничего не помню.

— Лучше всего оставить ее с вами, — как в тумане, словно отходя от наркоза после операции, услышала я ее голос. Потом все ушли, лязгнула дверь лифта, и площадка вдруг и сразу обезлюдела.

Вскоре муж отвел меня вниз. Руки и ноги у меня налились свинцом, я едва тащилась. Оставшуюся ночь я недвижно сидела в кресле. По–моему, я даже не плакала. Голова отсутствовала.

На следующее утро меня навестили королева Мария с дочерью Илеаной. Я еще не могла говорить, и они помолчали со мной. Постепенно напряжение ослабло, и я смогла плакать; я утопала в слезах, и это помогло; иначе я, наверное, сошла бы с ума.

В дворцовой церкви отслужили заупокойную обедню по отцу, были королевская семья, двор и официальные лица. После службы королева опустилась на колени перед могилой своего малютки–сына Мирчи, умершего в войну, перед самым бегством из Бухареста. Опустившись с ней рядом, я гадала, узнаем ли мы когда нибудь, как и где был похоронен отец. По сегодняшний день это остается тайной, и вряд ли она будет разгадана.

Трагедия потрясла всех, и, несмотря на антирусские настроения в Румынии, многие соболезновали мне, даже совершенно незнакомые люди, но я никого не принимала, не могла никого видеть.

Младшая дочь королевы, которой тогда не было и десяти лет, очень выручила меня в те дни. Обычно дети пугаются физических и душевных страданий, но этот ребенок был исключением. Она сама приходила ко мне и час–другой старалась развлечь: показывала книжки с картинками, игрушки, рассказывала про свое. Пока она была со мной, я держала себя в руках.

Когда прошли первые несколько дней, я стала оправляться от удара. Гнетущая тоска и опустошенность уходили, оставив в сердце тупую иглу; я возвращалась в прежнее состояние. Я была не у себя дома и потому решила, что не вправе распускать нервы. Я вернулась за общий стол и заставила себя вести прежнюю жизнь.

Позже я узнала, каким образом адресованная мне телеграмма брата была вручена королеве. Почта между западными странами и Румынией работала нерегулярно. Моя переписка с Дмитрием шла через британское представительство: Министерство иностранных дел слало телеграммы посланнику, представительство пересылало мне, обычно прямо во дворец и на мое имя. Но в тот раз посланник, ознакомившись с содержанием телеграммы, благоразумно отослал ее на имя королевы, сопроводив запиской, которую она, в спешке распечатав конверт, просто не заметила.

Неделю–другую спустя стала доходить иностранная пресса, прежде всего французские газеты, со статьями о петроградской трагедии, некоторые изобиловали подробностями. Эти «подробности» были на совести журналистов, позже оказалось, что они сплошная выдумка, но тогда им верилось. Меня от них оберегали, и я бы милосердно осталась в неведении, если бы не принц Кароль. Как то мы все сидели за завтраком, он спустился позже, с пачкой газетных вырезок, и положил их рядом с моим прибором. Выхватив глазами заголовки, я с ужасом представила, что там могли написать.

Прошло немного времени и стало известно о другой, не менее страшной трагедии. В июне предыдущего, 1918 года, день в день с крестинами нашего мальчика, великая княгиня Елизавета Федоровна (тетя Элла), мой сводный брат Володя Палей и разделявшие с ними ссылку великий князь Сергей Михайлович, князья Иоанн, Константин и Игорь Константиновичи и двое слуг — все погибли страшной смертью в Алапаевске. Еще живыми их сбросили в запущенную шахту. Изверги стреляли им вслед, валили в шахту камни. Кто то сразу погиб, другие еще несколько дней были живы и умерли от ран и голода. Отец не узнал об ужасной смерти 21–летнего сына, и если можно говорить о милосердии среди всех этих ужасов, то оно было ему явлено.

Как я уже писала, тетя Элла так и не оправилась после гибели мужа в 1905 году. Она основала Марфо–Мариин–скую обитель и стала ее настоятельницей. Звучит парадоксом, но, уйдя в монахини, она со многим соприкоснулась, чего не знала в прежней жизни и в чем нуждалась для своего развития. Под влиянием нового окружения и новых обязанностей сухая дама с жесткими принципами превратилась в чуткое, отзывчивое существо. В Москве ее знали и любили за самоотверженную и полную благих дел жизнь. В начальный период революции, сознавая ее популярность у простого народа, ее не трогали, не трогали поначалу и при большевиках; она жила своей жизнью и была неотлучна из обители. Все шло своим чередом — трудились тетя Элла и ее инокини, шли службы. Мирная атмосфера обители, невозмутимое спокойствие и умиротворенность самой тети рождали отклик в людях, о ней шла молва, росло число желавших увидеть ее, поведать свои горести, услышать совет. Двери обители были открыты для всех. Она знала, что многим рискует. Долго это не могло продолжаться.

И однажды в Марфо–Мариинскую обитель вошел большевистский отряд. По приказу Московского Совета они пришли забрать настоятельницу, а куда ее пошлют, сказали они, не ее дело. Они предъявили ордер на арест, скрепленный советскими печатями. Тетю предупредили об их прибытии, но она и так без тени страха вышла к вооруженной своре. К этому времени собрались все обитатели объятого ужасом монастыря, одна тетя Элла сохраняла выдержку. Она сказала пришедшим, что перед уходом хочет помолиться в монастырской церкви, сказала не терпящим возражений тоном, и ей уступили.

Тетя шла впереди вереницы плачущих сестер, позади большевики. Перед папертью она обернулась к ним и попросила тоже войти. Пряча глаза, шаркая сапогами, они вошли и сдернули фуражки. Отмолившись, тетя отдала последние распоряжения сестре, которую оставляла вместо себя, и простилась со всеми. Ее увезли, двум сестрам разрешили ехать с нею. Автомобиль с тремя женщинами со всех сторон облепили вооруженные солдаты.

Их сослали в Сибирь, в Алапаевск, к уже находящимся там родственникам, с которыми их потом и казнили. Из сестер, сопровождавших тетю, одну казнили, другую отослали в Москву. Последние дни перед расправой были ужасны, и мой брат Володя и тетя Элла, каждый на свой лад, ободряли остальных. Тетя не одобряла второй брак моего отца и никогда не интересовалась детьми от этого союза; и вдруг волею судьбы она оказалась в заключении с одним из этих детей. Володя был исключительный человек, и, прежде чем умереть одной смертью, они с тетей подружились, о чем он успел восторженно отрапортовать домой. Все это, естественно, мы узнали много позже.

Абсолютно ничего я не знала о моей мачехе, княгине Палей и обеих сводных сестрах. Я наводила справки, но никто ничего о них не слышал.

В моем подавленном состоянии я уже не могла воспринять новую беду в отдельности, обе словно слились в одну. Я думала, что скорбная чаша испита до дна. Казалось бы, установился мир, но для нас это был звук пустой; торжествующая нормальная жизнь только внешне задевала нас, душою мы по–прежнему увязали в ужасах. Наши идеалы были повержены. Все, что мы оставили в России, пошло прахом, рассеялось, словно ничего и не было. Но мы то еще принадлежали этому старому миру, что безвозвратно ушел, и наши узы еще не порвались.

Сейчас мне особенно не хватало Дмитрия. Я решила: как только свекор со свекровью и нашим малышом выберутся из России и благополучно устроятся в Бухаресте, я поеду повидаться с ним; заодно свяжусь со старшим сыном и заберу из Швеции свои драгоценности, которые переслала туда перед бегством из Петрограда. Нам было на что добраться до Лондона. Мы, русские, не верили тогда, что изгнание затянется надолго, самое большое это несколько месяцев, а там большевиков свергнут и мы вернемся домой. Но это время надо было чем то жить. Получив свои камни, я продам какую нибудь мелочь, и нам достанет продержаться.

Мы связались с родителями мужа, они были в Одессе, ждали удобного случая перейти границу; они могли быть у нас уже через несколько дней. Пока что я запросила французскую визу, и прошло немало времени, прежде чем я ее получила. Когда я приехала в Румынию, я не сразу осознала, насколько мы, Романовы, нежелательны здесь. Связь с нами, а тем более поддержка компрометировали людей. Единственным исключением была королевская семья. Они не позволили мне даже заподозрить, что мое пребывание у них вызывало неудовольствие правительства. Их великодушие не исчерпывалось мною, они не боялись оказать гостеприимство и другим членам моей семьи. Только позже, вынужденная сравнивать отношение ко мне других, я в полной мере отдала им должное.

Судьба Румынии в огромной степени зависела от великих держав — Америки, Англии, Франции. Они с восторгом приветствовали революцию в России; две последние надеялись на то, что новое, демократическое правительство успешнее продолжит войну с Германией, и все три рассчитывали на установление такого режима, который исключал бы династию Романовых. Демократия боролась и теперь пожинала плоды победы. Европа подлаживалась к новым порядкам, а Румыния подлаживалась к Европе. В начале апреля королева собиралась в Париж, визит сулил исполнение заветных чаяний. К апрелю и мы надеялись выехать, и королева в простоте душевной предложила ехать с нею. И тогда решительно воспротивилось этому румынское правительство: не может королева Румынии прибыть в Париж в сопровождении русской великой княгини. Королева смирилась. Помню, с каким тактом она объявила мне об этом, и все равно это был тяжелый удар.

Это было первое откровенное унижение, что я испытала в новых обстоятельствах. Потом их будет немало. На родине было бы легче проглотить обиду, потому что, во–первых, я понимала, в какой мере мы сами повинны в случившемся с нами, а во–вторых, нас смело ураганом, а на силы природы не приходится обижаться. Но странно было встретить за границей непонимание, тем более со стороны политиков, знавших положение вещей, знавших, что творится в России. Сами по себе мы не представляли никакой политической силы: были развеяны по ветру, глава семейства и ближайшие родственники истреблены. Ни от кого ничего не требуя, мы ожидали малого.

С исторической точки зрения, остракизм, которому мы подверглись, был вполне естествен. Пережиток прошлого, мы были обречены. Мир не нуждался еще в одной Византийской империи с ее ветхой идеологией; правила, по которым мы жили, отменялись. Но воспитанный в этих правилах отпрыск еще недавно могущественной династии не мог так сразу встать на эту точку зрения, и я далеко не сразу стала безразлична к покушениям на мое достоинство. Да, я страдала от унижений — мелких, конечно, в сравнении с тем, что пришлось пережить.

Нас выдернули из блистательного окружения, прогнали со сцены как были, в сказочном платье. Теперь его надо было менять, заводить другую, повседневную одежду и, главное, учиться носить ее. Выделяться, как встарь, сейчас было смешно и некстати. Нужно иначе отличаться, нужен новый подход к жизни, без чего не приспособиться к ее новым требованиям. Я поздно поняла эту ясную и нелицеприятную истину, медленно дорастала до нее, чтобы соответствовать ей делами, но я несомненно двигалась в ее сторону, хотя поначалу мне не хватало привычной опоры.

Парижские воспоминания

Королева уехала из Румынии без нас. В ее отсутствие дворец Котрочени затих и опустел, всякая деятельность в нем прекратилась. Спустя несколько дней после ее отъезда в Бухарест приехали родители мужа с нашим мальчиком. Дорожные мытарства вконец измотали их, зато ребенок был крепыш. Как ни радовалась я нашему воссоединению, желание видеть Дмитрия не ослабло. Покуда не определилось наше будущее, было решено, что свекор и свекровь останутся в Бухаресте с малышом, благо он к ним привязался, и они с ним ладили. Королева, чье возвращение ожидалось через несколько недель, обещала приглядеть за ними.

Нашу с Дмитрием встречу откладывало множество проволочек. Помимо паспортов, мы еще ждали, когда восстановится нормальное сообщение между Румынией и остальной Европой. К тому же на мой запрос о возможности получить английскую визу Париж усомнился, что она будет мне предоставлена. И все же, несмотря на малоприятное известие, я решила ехать. В апреле мы с мужем выехали. Сопровождала нас только моя еще с российских времен горничная. Зять Алек остался с родителями в Бухаресте.

Не верилось, что можно ехать покойно, не страшась преследования, травли, не тревожась о том, что в любую минуту кто то вломится в вагон. Но я по–прежнему переживала неприятные минуты, когда ночью нас будили таможенники на границах и проверяли визы. Пожив в безопасности, я растеряла всю свою отвагу.

В Париже мы не поехали в отель, это было слишком дорого для нас. Мы приняли приглашение русской пары, знакомых по Бухаресту, у них был дом в Пасси. Наш хозяин, отставной дипломат, был талантливым скульптором, а в прошлом богатым землевладельцем в России. Вдобавок он изучал философию и метафизику. Его жена разделяла его интерес к оккультизму. Впоследствии их дом стал центром спиритической деятельности, к ним сходилось множество народу, в том числе знаменитости. Результаты их сеансов ошеломляли, о них говорил весь Париж, и вдруг все разговоры смолкли. Прошел слух, что свояки и зятья хозяина систематически дурачили его и завсегдатаев дома, наладив хитроумное устройство из струны и клейкой ленты. По мере того как разные явления подогревали интерес присутствующих, их любопытство было все труднее удовлетворить, и плуты попались на том, что усложнили свои махинации и те перестали им удаваться. Эта история наделала тогда много шума.

В то время, что мы жили в Пасси, оккультные занятия еще не играли заметной роли в жизни дома. Хозяева относились к нам прекрасно, мы ждали, когда Лондон решит вопрос с нашими визами.

От этого пребывания в Париже у меня остались самые грустные воспоминания. Перед войной я приезжала во Францию с единственной целью — повидать отца, и то были радостные поездки, а теперь в Париже оставалась лишь память о нем.

После морганатического брака и высылки из России в 1902 году отец с женой обосновались в Париже, купили дом. Участок располагался за городскими воротами в фешенебельном пригороде Булонь–сюр–Сен. Дорога к нему шла через Булонский лес. Стоявший в саду дом поначалу был невелик, но с каждым годом к нему что нибудь пристраивалось. Отец с мачехой жили как частные лица: принимали кого хотели и делали что захочется. Для меня, жившей тогда в Швеции у всех на виду, две–три скоротечные недели у них были передышкой, желанным отказом от этикета, и ведь радостно согреться у счастливого очага, а он таки был счастливый.

Сразу по приезде в Париж меня неотвратимо потянуло в булонский дом. Я понимала, что посещение причинит мне боль, но также, чувствовала я, и принесет облегчение. Я столько думала о жутких обстоятельствах последних месяцев жизни и самой смерти отца, что вид старого дома, некогда знакомой обстановки и нахлынувшие воспоминания смогут, я надеялась, изгладить картины страданий отца, рожденные моим воображением. Я хотела связать память о нем с мирной жизнью, с милым домом — со всем, что еще сохраняло его след. И я поехала в Булонь.

На первый взгляд ничто не изменилось за пять прошедших лет — и дом, и сад выглядели, как прежде. Дорожки подметены, кусты подрезаны, и только на клумбах не было цветов. Я позвонила от ворот. Из сторожки выглянул старик Гюстав, консьерж; они узнали меня, он и его толстушка жена Жозефина, вышедшая на звонок; сейчас редко кто заходит, сказали они; несколько месяцев назад звонил Дмитрий, они и сообщили ему, что отец в тюрьме.

Я прошла за ними в сторожку, мы сели и поплакались друг другу. Старикам тоже довелось хлебнуть горя. Их единственный сын, без царапины прошедший всю войну, сейчас лежал с туберкулезом в санатории. От них я услышала о мачехе: после смерти отца она с дочерьми якобы выбралась из Петрограда и теперь была не то в Финляндии, не то в Швеции.

Потом я вышла в сад. Он по весеннему изумрудно сверкал, под ногами хрустел гравий. Я перенеслась в былое: казалось, сейчас распахнется дверь на каменную террасу и в старом твидовом пальто выйдет и спустится в сад отец, за ним две девочки…

Гюстав с ключами проводил меня к входу, отпер дверь, и я вошла, а он предупредительно остался у порога. Все было не таким, каким я привыкла видеть, даже комнаты казались меньше. За несколько месяцев до начала войны все коллекции отца и сколько нибудь ценные вещи были вывезены в Россию. Его высылка была отменена в 1913 году, и он тогда же начал строить дом в Царском Селе, куда вселился с семьей весною 1914 года.

Дом оставался таким, каким его покинули пять лет назад. Застекленные стеллажи пустовали, на стенах почти не было картин, сдвинутая мебель грудилась под чехлами. Стояла мертвая тишина. Из холла я прошла в столовую. Она была невелика, только–только вмещала семью; когда отец и мачеха давали званый обед, стол накрывали в соседнем помещении. А здесь мы каждый день ели. В высокие окна струилось весеннее солнце. Я смотрела на вытертую желтую обивку кресел, на полированный круглый стол, и в памяти оживали знакомые сцены.

Вот тут всегда садился отец. Он был очень пунктуальный человек, и если в половине первого, вместе с боем часов, мы не являлись к нему в кабинет, он один шел в столовую. Перед едой мы гуляли в Булонском лесу, потом мне нужно было привести себя в порядок, и, когда я спускалась в столовую, он сдержанно роптал, что пармезановое суфле из за нас перестояло. Сбоку от него стояло пустое кресло жены, и пустовало оно всегда вплоть до середины трапезы. Ольга Валериановна никогда не была готова вовремя, и он безнадежно махнул на нее рукой. Она либо переодевалась у себя в спальне, либо занималась покупками в городе. Вернувшись, она сваливала перевязанные пакеты и картонные коробки на кресло у окна. Меня неизменно корили за любопытство, желание узнать, что там в коробках. Наконец мачеха садилась, чтобы съесть несколько ломтиков холодной ветчины и салат: боясь поправиться, она не давала себе воли за столом, зато потом перехватывала до обеда. Ленч продолжался своим чередом. Девочки по обе стороны от гувернантки старательно разыгрывали образцовое поведение. Не закрывал рта мой сводный брат Володя, всех засыпая вопросами; при нем бесполезно было завести общий разговор и бесполезно было переговорить его.

За обедом нас было меньше за столом: девочек кормили раньше. Отцу нравилось, когда мы одевались к обеду. После он что нибудь читал мне и жене. Мы переходили в маленькую библиотеку, где садились за вышивание, а папа читал.

Но больше всего воспоминаний хранил его кабинет рядом с библиотекой. Четче, чем где либо еще в доме, я видела его в этой низкой комнате с тремя большими окнами в ряд. У одного стоял боком его письменный стол, у другого — любимое кресло и кожаная кушетка. Кресло было без чехла, в изголовье еще оставалась вмятина. Я видела его с книгой в тонких пальцах; взглянув поверх очков в темной оправе, он готовился ответить на вопрос. Здесь, оставшись одни, мы пили чай. Если днем я задерживалась в городе, вернуться следовало в половине пятого, по пути забрав в определенной кондитерской кулек в вощеной бумаге с бутербродами и булочками, заказанными с утра.

Сидя сейчас на кушетке, я все глубже погружалась в прошлое. Я видела, как брат Дмитрий, стройный семнадцатилетний юноша, охорашивается в новом смокинге перед своей первой «взрослой» вылазкой в Париж, а отец учит его у зеркала повязывать галстук. Я вспоминала, как забавляли отца наивные восторги Дмитрия перед парижскими соблазнами. Довольный, что с ним наконец считаются как со взрослым, брат не оставлял и школярских выходок — например, из за куста обдать меня из шланга, вымочив до нитки, когда я была совсем готова ехать в Париж.

В этой самой комнате, когда я окончательно уехала из Швеции, я едва не упала в обморок, услышав, что в Париже объявился доктор М., лейб–медик шведской королевы, от чьей опеки я, собственно, и сбежала. Слух не подтвердился, но я прожила несколько крайне тревожных дней.

С 1902–го по 1908 годы мы мало видели отца, — мы еще были дети и жили в России у тети и дяди. Регулярно видеться с ним я стала только после замужества, уже взрослым человеком. Он боялся, что, пока мы жили врозь, я от него отвыкла, а может, меня даже настроили против него. Он осторожно вникал в мой внутренний мир, доведываясь, целы ли еще ростки, высаженные им в моем детстве.

Всего отец пробыл в ссылке двенадцать лет, и хотя он не выказывал признаков нетерпения, принудительное бездействие и праздность порою угнетали его. Он был совершенно счастлив в семейной жизни, но без России тосковал. Выслал его император, его племянник, но он оставался его верноподданным и ни словом не выразил горечи. Много лет практиковавшийся обычай не признавал неравных браков, заключенных членами императорской фамилии; отец знал, во что ему обойдется своеволие, и принял расплату как должное.

И годы спустя, когда все вокруг публично осуждали Романовых–венценосцев, он был сдержан и лоялен, а когда его попытки спасти положение потерпели крах, с достоинством принял последний удар. Но нет! — ведь я пришла сюда, чтобы исторгнуть из памяти те предсмертные страшные месяцы.

Между кабинетом и большой гостиной был коридорчик и в нем лестница на второй этаж. Про гостиную вспоминали только по случаю гостей. По воскресеньям, с пяти до семи, мачеха «принимала». Я перевидала множество интересных людей на этих полуофициальных чаепитиях. Помнится, я сижу рядом с романистом Полем Бурже, мы говорим о Леонардо да Винчи, чья жизнь захватила меня тогда. Поль Бурже предложил прислать книги на сей предмет. Он сдержал обещание, прислав на следующее утро несколько красивых фолиантов. Он быстро раскаялся в своем поступке, видимо, испугавшись, что мне вряд ли можно доверить ценные книги, и в тот же вечер попросил вернуть их. Я едва успела подержать их в руках.

Отец устраивал большой прием первого декабря по старому стилю. С поздравлениями приходили дипломаты, светские люди, писатели, композиторы, художники. Вечером пели знаменитые артисты, приходил Шаляпин.

Здесь я испытала одно из жесточайших унижений в моей жизни. Еще в Швеции, не зная, куда избыть кипучую энергию, я среди прочего увлеклась пением и целую зиму брала уроки. К весне, отправившись к отцу, я уже воображала себя готовой певицей. И как то вечером в Булони, после чинного обеда, попросили сыграть и спеть молодого русского музыканта, что он и сделал, к полному удовольствию присутствующих. Когда он пел, за роялем была я. Молодой человек кончил, обернулся ко мне и, возможно, не найдя, что сказать, спросил, не спою ли и я. Я выразила восторженную готовность, и он предложил аккомпанировать мне. Очень уверенная в себе, нимало не сомневаясь в своих талантах, я выбрала песню Шумана и запела. Едва открыв рот, я поняла, что совершила страшную ошибку. Голос звучал скверно, густой ковер и тяжелые портьеры гасили слабый звук, который я производила. Оцепенев в креслах, гости вежливо слушали. Я бросила взгляд на отца — он потерянно смотрел в сторону. Не знаю, как я допела до конца ту песню. Я была готова провалиться сквозь землю. За весь вечер я не осмелилась подойти к отцу. Он великодушно молчал, но это молчание было красноречивым. Излишне говорить, что я никогда больше не пела на людях и в будущем избегала поминать при отце мои вокальные поползновения.

К Рождеству Володя писал для сестренок пьесы. Из детской приносили ширмы и в большой гостиной сооружали сцену. На занавес и задник шли одеяла и простыни. Обычно это замысловатое сооружение в самый драматический момент рушилось на головы актеров. День за днем Володя натаскивал сестричек, которые в ту пору были совсем крохи. Это воспоминание навело мои мысли на Володю, моего единокровного брата, которого тоже сгубили. Я прошла в его комнату. Вот его стол, изрезанный перочинным ножом, весь в чернильных кляксах. На стене прикноплены карандашные рисунки и карикатуры, на полках — любимые книги и нотная тетрадь. Я даже открыла шкаф, где висели костюмы, из которых он вырос…

Я долго пробыла в притихшем пустом доме и ушла с опухшими красными глазами и утоленным сердцем: отец снова стоял передо мной, овеянный очарованием прошлого. Что бы ни случилось со мной в будущем, эти воспоминания принадлежали мне, и со мною они пребудут всегда, вдохновляя — и остерегая.

Перед уходом Гюстав напомнил, что в 1914 году я оставила сундук во флигеле, где жила, приезжая в Булонь, и я задержалась взглянуть на свои комнаты.

С весны 1914 года там оставались коробка с красками и несколько книг. Я вспомнила, как с сильнейшим насморком корпела над видом булонского дома из окна моего флигеля, потом прилаживала миниатюру к крышке сигарной коробки и дарила ее отцу. С изобразительным искусством, надеюсь, мне повезло больше, чем с пением: сигарная коробка навсегда заняла свое место на столовом столе.

В этой маленькой гостиной испанский король Альфонс XIII нанес мне первый и, считалось, официальный визит. Утром того дня на каком то приеме я встретила его и королеву, которую знала раньше. Согласно этикету он должен был в тот же день нанести мне визит. Задержавшись в Париже, я встретила кузину, и та сказала, что Альфонс направляется ко мне. Я заспешила домой, в Булонь. А он уже садился в автомобиль, оставив для меня визитную карточку и, может, даже радуясь, что не застал меня. Теперь пришлось вернуться в мою комнату. Но молодость и отличное настроение скоро растопили этикетный холодок, и с тех пор мы сделались друзьями.

Несколько дней спустя я пошла выгуливать с утра в Булонском лесу мою верную старую Мушку, раздобревшего смышленого фокстерьера. На Алее акаций я высмотрела короля Альфонса в сопровождении испанского посла и чинов полиции в форме и штатском. Мне захотелось напугать полицейских, внезапно представ перед всей компанией. Я сделала крюк, обгоняя их, и, прячась за деревьями, пошла им навстречу. И только я собиралась обнаружить себя, как из кустов вышли мирные олени. В жизни своей не видавшая оленей Мушка подняла остервенелый лай, олени пустились наутек, Мушка устремилась за ними в чащу. Естественно, я вышла из укрытия, мы все — король, посол, полицейские чины и я среди них — рассыпались между деревьями, свистели, звали, пока наконец не вернулась распаленная и запыхавшаяся Мушка.

Здесь же, в этих тесных апартаментах, я промучилась несколько недель после моего отъезда из Швеции. Тогда вовсю шла переписка между отцом и шведским королем, между отцом и царем, между мной и родственниками, считавшими своим долгом давать мне советы. Отцу тогда часто приходилось общаться с нашим послом Извольским и тогдашним министром иностранных дел Сазоновым, когда тот останавливался в Париже проездом из Лондона в Россию. Как же я была молода, как слепо доверялась будущему!

Здесь же я маялась с французской горничной, которую вынуждена была взять, поскольку моя старая русская няня Татьяна заболела. Новая горничная была необъятных размеров и с крутым характером. Я послала ее к моему парикмахеру научиться, как меня завивать. Она взяла пару уроков и решила, что вполне освоила эту премудрость. И как то вечером, когда я одевалась для выхода, она вооружилась щипцами для завивки и приступила к делу. Волны, которые она мне накрутила, все встали дыбом, но ее это не обескуражило.

— Прическа замечательно идет мадам. На голове у мадам словно корона, — заметила она, удовлетворенно приминая копну волос и любуясь своим рукодельем в зеркале. Она осталась так же безучастна, когда выяснилось, что половину волос она мне сожгла.

Она надменно порицала мой гардероб и покупки, втайне считая меня скупой. Одобрялось лишь то, что она сама покупала для меня.

— Вот, — гордясь собою, протягивала она мне пару подвязок. — Они очень, очень красивые, потому что очень, очень дорогие.

Она совсем затравила меня, терпеть ее не было сил, и я объявила, что в следующем месяце она свободна. Пылая гневом, она заявилась ко мне уже на следующее утро, в пальто и шляпе.

— Я ни минуты больше не останусь в этом доме, — выкрикнула она и удалилась.

На смену ей пришла австрийка. Я взяла ее с собой в Россию, и когда объявили мобилизацию, она в спешке сборов прихватила с собой много моих вещей; в общей суматохе это открылось много позже.

Опыт складывается из противоположностей; в моей жизни было много всего — светлого и трагичного, важного и никакого, — и все это совершалось в иных сферах. Повседневной жизни я не знала, не знала, чем живут заурядные люди. И правильно, что я теперь одна отвечаю за себя: давно пора усвоить уроки, которые преподает мне новая жизнь.

Париж прежде и потом

После паломничества в булонский дом я совершила еще один визит — в православный храм. Уже в довоенные годы деятельность русского землячества сосредоточивалась вокруг храма на улице Дарю. На рождественские и пасхальные службы приходил посол с сотрудниками; по воскресеньям с утра у церкви толпилась празднично одетая публика; послушать прекрасное пение стекались иностранцы.

По воскресеньям мы обязательно шли к обедне, только входили в храм через боковую дверь, в ризницу, где, невидимые молящимися, выстаивали всю службу. (В православных храмах алтарь отделяется от средней части храма высоким иконостасом с тремя вратами, в которые проходят только священнослужители.) В дни тезоименитства государя императора и Всех Святых служили благодарственный молебен; по этому случаю отец облачался в парадную форму с орденами и переходил в среднюю часть храма, где стоял с послом в окружении французских официальных лиц и иностранных дипломатов. В праздничной одежде были и прихожане. Сквозь щелочку в боковых вратах мы упивались этим красочным зрелищем.

Сейчас у меня не было желания входить в боковую дверь, я вошла как все. Я знала, что почти все присутствующие были русские, но знакомых лиц не увидела. Старый священник, крестивший моих сводных сестер и многие годы наш духовник, узнал меня и украдкой кивнул. В то время даже среди людей нашего круга царила подозрительность, и многие, как и мы изгнанники, не спешили узнавать нас. С годами это прошло, а тогда все было несообразно, люди стали другими. В самом парижском воздухе была разлита враждебность. Не зная, как они ко мне отнесутся, я не известила о приезде никого из прежних знакомых. Конечно, я боялась слишком живых напоминаний о былом, боялась расспросов о бегстве из России, а больше всего боялась возбудить жалость к себе.

Хотя пребывание в Париже королевы Марии не шло ни в какое сравнение с нашим, с нею одной я виделась часто. Она была в апогее славы и успеха и наслаждалась ими как могла. Над входом в «Ритц», где она остановилась, развевался румынский флаг, подходы к отелю днем и ночью патрулировал полицейский наряд. В новых парижских платьях, проникнутая сознанием своей значительности, лучащаяся счастьем красавица, королева мало походила на обитательницу дворца Котрочени. Она всюду поспевала, принимала гостей, давала аудиенции, радовала других и сама радовалась жизни. Ее фотографировали, публиковали фото в газетах, у нее брали интервью, ей курили фимиам, о ней повсюду говорили. Парижская публика была в восторге. После серых военных будней это колоритное создание радовало глаз. Ее появление собирало толпы, горячо отзывавшиеся на ее улыбку.

Старая парча, индийское шитье, игрушки и безделушки сообщили апартаментам королевы в «Ритце» ее собственный отпечаток. Делая себе рекламу, парижские магазины наперегонки слали ей на выбор самые последние новинки; на туалетном столике теснилось множество флаконов с духами; повсюду корзины и вазы с роскошными цветами.

С моим гардеробом уже нестыдно было показаться в «Ритце», но я ходила в темном платье, отделанном крепом, в шляпке под вуалью. Еще свежим было мое горе, чтобы я могла позволить себе выходить нарядно одетой.

Однажды днем я встретила у королевы Марии известную французскую поэтессу графиню Ноэль. Это была маленькая худенькая дама с порывистыми движениями и яркой, пылкой речью; если ей удавалось вести разговор, то есть не давать говорить никому другому. Когда я вошла, королева отдыхала в шезлонге, в ногах сидела графиня. Полагая, что мы знакомы, королева не представила нас, и госпожа де Ноэль продолжала говорить. Скоро она заговорила о Жоресе, знаменитом французском социалисте, убитом в начале войны, ему и его социалистическим идеям графиня выразила сочувствие. И тут она завела речь о положении в России и допустила несколько бестактных замечаний о моей семье, добавив еще, что большевистский террор оправдан тем, что им де самим довелось вытерпеть. К подобным заявлениям незнакомки я не могла остаться безучастной — еще не отошли в прошлое эти ужасы. Я вскипела.

— Вы, очевидно, не в курсе, мадам, — сказала я надорванным голосом, — что я дочь великого князя Павла Александровича, перед которым вы все здесь распинались в любви. Три месяца назад большевики убили моего отца.

Мои слова произвели тягостное замешательство, королева пыталась спасти положение, сменив тему разговора.

Этот эпизод только один из тех, что случались очень часто. Благополучные цивилизованные люди брались судить о наших делах издалека, отпускали неосновательные суждения, забывая, что мы играли в величайшей за всю историю трагедии, что наши семьи истреблены и мы сами едва уцелели; и если даже они не собирались причинить нам боль, их бестактность жестоко ранила.

Терпеть непонимание и унижения можно было только, увидев вещи в новом свете, а это требовало времени, выучки и терпения. Перемены в нашем положении стали особенно очевидны в Париже. В послереволюционной России мы были гонимым классом. В Румынии я была кузиной королевы. А в Париже мы стали обыкновенными гражданами и вели, как полагается здесь, обыкновенную жизнь, и вот эта ее «обыкновенность» была мне внове.

Никогда прежде я не носила с собой денег, никогда не выписывала чек. Мои счета всегда оплачивали другие: в Швеции это был конюший, ведавший моим хозяйством, в России — управляющий конторой моего брата. Я приблизительно знала, во что обходятся драгоценности и платья, но совершенно не представляла, сколько могут стоить хлеб, мясо, молоко. Я не знала, как купить билет в метро; боялась одна пойти в ресторан, не зная, как и что заказать и сколько оставить на чай. Мне было двадцать семь лет, но в житейских делах я была ребенок и всему должна была учиться, как ребенок учится переходить улицу, прежде чем его одного отпустят в школу.

Когда мы наконец получили английские визы, я была рада уехать из Парижа — и не только в предвкушении встречи с Дмитрием. В Париже никак не получалось обрести душевный покой.

Вместе в Лондоне

Тринадцать лет назад, всего полгода после перемирия, поездка в Лондон была совсем не то, что сейчас. Поезд Париж — Булонь–сюр–Мер еле полз, вагоны старые, набитые битком, неудобные. Булонь еще пестрел следами войны, но был тих и заброшен, словно замок отвоевавшей свое Спящей Красавицы. Пароходы через Ла–Манш были старые и грязные. Почти все время пути мы простояли в длинной очереди с такими же иностранцами, ожидая печати в паспорте. Просочившись наконец в каюту, где обосновался чиновник, все подвергались очень вежливому, но дотошному опросу, после которого чувствовали себя только что не шпионом. В Англии же ничто не напоминало о недавней войне: ровный и мирный ландшафт, не обезображенный колючей проволокой и бараками, везде порядок и опрятность. Я разволновалась, впервые увидев Дуврские скалы, ведь я никогда не была в Англии, зато дорога до Лондона запомнилась мало, голова была занята мыслями о встрече с Дмитрием. Чем ближе мы подъезжали к Лондону, тем больше я волновалась. И вот наконец вокзал Виктория. Поезд еще не стал, а я уже высунулась в окно, обшаривая глазами платформу. По платформе вперевалку шел высокий человек в военной форме защитного цвета.

— Дмитрий! — крикнула я.

Голова в британском офицерском кепи обернулась на мой голос. Это был Дмитрий. Я пробежала по вагону и спрыгнула на платформу. Мы взялись за руки. Охваченные скорее смущением, нежели иными чувствами, мы молча смотрели друг на друга. Дмитрий, конфузясь, стянул кепи, и мы обнялись. Так же молча мы отступили и снова вгляделись друг в друга. Как же он изменился! Это уже не был тот светлолицый стройный юноша, которого я провожала на пустом вокзале зимней ночью 1916 года. На загорелом лице обозначились складки, раздались плечи, он словно еще подрос. Он стал мужчиной.

Немыслимое напряжение первых минут встречи снял мой муж: он подошел к нам, и его надо было представить. Дмитрий повернулся к новому зятю и тепло пожал ему руку. Оказалось, они однажды встречались на войне, после жаркого боя, когда разгоряченные минувшей опасностью незнакомые люди сближаются и чувствуют себя закадычными друзьями. Такие минуты никогда не забываются. Было очень кстати, что они тут же отдались военным воспоминаниям. То были воспоминания о справедливой борьбе, где они оба рисковали жизнью за правое дело, с оружием в руках защищали страну. Невзгоды, которыми все это обернулось, трагедии и утраты за годы нашей разлуки не вмещались в слова, слова были неуместны и даже скандальны. На рукаве у Дмитрия была черная повязка, на мне темная шляпка под вуалью, и это были единственные знаки нашей боли, открытые посторонним.

С вокзала Дмитрий повез нас в «Ритц», где жил по приезде в Лондон. Он существовал тогда на деньги от продажи в 1917 году своего дворца в Петрограде. Со времени продажи российский рубль сильно обесценился, поначалу крупная сумма значительно сократилась, и он уже проживал основной капитал. Впрочем, при осмотрительных расходах и даже не очень экономя, на какое то время денег ему должно было хватить.

В первый вечер мы были до такой степени возбуждены, что избегали касаться серьезных тем, дурачились как дети, без конца смеялись и шутили, заглушая душевную боль. Эта боль затопила бы нас, прекрати мы хоть на минуту притворяться веселыми. Не сговариваясь, мы избрали для первого дня эту тактику. Позже, когда притупилась первая острота встречи, мы смогли сначала отрывочно, а потом подробнее поведать друг другу наши злоключения. Однако наше отношение к новой жизни оставалось неизменным: мы заслонялись от нее смехом. Прошлое, наше собственное прошлое, еще занимало важное место в нашей жизни; грубо встряхнув, нас вырвали из сладкого сна, и мы ждали, когда можно будет опять заснуть и связать порвавшиеся нити. Об отце мы говорили как о живом человеке, с которым на время разлучены, и так же — о тете Элле и, конечно, о государе и государыне, в чью смерть тогда мало кто верил. Мы никогда не обсуждали политические и духовные мотивы, что привели Россию к катастрофе; после революции мы наслушались столько диких и односторонних толкований на сей счет, что добавить к ним нечего не могли. Напротив, мы чувствовали, что надо дождаться, когда утихнет смерч скоропалительных выводов, и мы в ясном свете увидим обстановку и составим собственное непредвзятое мнение.

Дмитрий не только возмужал физически, но и чрезвычайно развился духовно, и это меня одновременно радовало и печалило. Никто не вступал в жизнь легче и ярче него. При огромном состоянии у него почти не было обязательств в жизни, он был хорош собою и обаятелен и вдобавок слыл признанным любимцем царя. Он еще не кончил ученье и не определился в конную гвардию, а уже не было во всей Европе более блистательного юного принца. Он шел сказочной дорогой, его баловали и осыпали похвалами. Его судьба представлялась даже чересчур ослепительной, и отец то и дело тревожно качал головой, задумываясь о его будущем. Но и на гребне своих успехов, которыми он по молодости упивался, и вопреки напускной искушенности, в душе он так и остался ребенком, лишенным родительского дома, не знавшим направляющей руки, страдавшим от одиночества, робким и замкнутым мальчиком, не допускавшим к себе пошлость и случайные отношения, мечтавшим наполнить свою жизнь большим, настоящим смыслом.

У меня сердце надрывалось видеть его лишенным положения, которому он так соответствовал, вынужденным обуздывать свою широкую натуру, видеть, как жизнь безжалостно обкорнала его крылья, только–только расправившиеся для высокого полета.

Впрямую революция не угрожала его жизни, но тем труднее приходилось ему сейчас, что он не столкнулся с ее мерзостями. Он не видел своими глазами, как это видели мы в России, распада, крушения всех принятых норм, измены и трусости. Мы прошли через все, ничто уже не могло нас удивить, никакие лишения не могли застать врасплох. А ему все только предстояло. После двух с лишним лет под крылышком у Марлингов он должен был рассчитывать на себя одного. Теперь его будут окружать люди, оказавшиеся в одном с ним положении, его собьет с толку их душевное состояние, он его не поймет, в их обществе он может потерять себя, упиваясь горечью личных утрат. А в нынешнем положении надо отменить все личное, чтобы устоять на ногах. Надо оставаться собою, молча сносить удары и стараться беспристрастно во всем разобраться.

В России он тянул лямку в полку и вел светскую жизнь; в войну был при государе в ставке и изнутри наблюдал происходящее; в Персии, располагая досугом, он сильно продвинулся в своем развитии, много читал, восполняя свое исключительно военное образование. Он вдумчиво обозрел события недавнего прошлого, и теперь, когда мы увиделись, выяснилось, что наше духовное становление совершалось примерно одинаково. Мы пытались решать те же проблемы и приходили каждый по–своему к тем же выводам. Не разнились и наши взгляды на неизбежность революции, мы были готовы признать свою долю вины в действиях старого режима. Полное совпадение в оценках проливало бальзам на наши раны.

Избежав опасностей в революцию, Дмитрий не избежал связанных с нею тревог. В Персии, где он оказался вскоре после того, как на родине начался общий развал, он был фактически отрезан от России, прежде всего от Петрограда, где оставались отец и я. За целый год он ничего не получил от нас. Скудные вести, к тому же неопределенные и неточные, доставляли только беглецы из России. Я успела написать ему о своем замужестве, и потом долгое время он ничего не знал о нашем бегстве.

К концу 1918 года сэр Чарльз Марлинг был отозван из Персии в связи с готовящимся новым назначением. Дмитрия ничто не держало в Персии, и он решил вернуться с Марлингами в Англию. Выбраться можно было только через Месопотамию, дорога была долгая, жаркая и изнурительная. Добравшись до Бомбея в Индии, они все погрузились на британский транспорт, которым в Англию возвращались военные. В Бомбее тогда свирепствовал брюшной тиф, проник он и на транспорт, и одной из первых его жертв стал Дмитрий. Вместе с другими несчастными он страдал неимоверно. Какую помощь можно было оказать на переполненном маленьком судне? Ни медикаментов, ни сиделок не было — только один–единственный молодой врач. Дмитрию еще повезло: с ним был русский ординарец, он и ухаживал за ним. В очередь с ординарцем день и ночь сидела с Дмитрием леди Марлинг. Сам он смутно сознавал свое состояние, отчаянно боролся за жизнь, потом что то в нем надломилось, и он утратил желание сопротивляться.

Жаркой ночью, когда он метался на койке в своей душной тесной каюте, ему привиделся странный сон. Будто бы в дальнем углу каюты обозначилась миниатюрная человеческая фигура, и чем то она была знакома. Он пригляделся в полумраке и наконец узнал: это была я, и словно бы я звала его, и ему, сонному, подумалось, что я умерла и пришла за ним. И вот тогда в нем что то отпустило, он почувствовал, что его качает и сносит куда то, и это чувство вовсе не было неприятно. Он потерял сознание. Сидевшая с ним леди Марлинг видела, как заострилось и побледнело его лицо и участилось дыхание, пульс еле прощупывался. Сразу послали за доктором. Вбежав, он понял, что это коллапс и нельзя терять ни секунды. Либо у юного врача не было под рукой необходимых средств, либо он просто потерял голову, но он упал на Дмитрия, схватил его за плечи и встряхнул.

— Очнись, очнись! — кричал он.

Откуда то издалека, возможно, в беспамятстве, Дмитрий услышал его голос. Этот зов, говорил он, вернул его к жизни, хотя усилие далось ему нелегко. У него не было ни малейшего желания жить, и несколько дней врач и леди Марлинг буквально боролись за его жизнь, порою теряя всякую надежду. Не сразу и очень медленно он собрался с силами и пошел на поправку. Когда Дмитрий рассказал мне все это, мы сопоставили даты, и выяснилось, что его сон пришелся на худшие дни моей инфлюэнцы.

В Порт–Саиде Марлинги решили снять его с парохода и несколько дней полечить в нормальных условиях в Каире. Он был настолько слаб, что с парохода его выносили на носилках.

В Каире он стал быстро поправляться, смог ходить, приглядываться к стране, где был впервые. В начале января 1919 годы Марлинги и Дмитрий отплыли в Марсель, оттуда отправились в Париж. Уже несколько месяцев Дмитрий не знал, что происходит в России. Тот сон продолжал томить его, и в Париже он первым делом отправился в булонский дом расспросить старика консьержа. То малое, что мог сообщить ему Гюстав, было чрезвычайно тревожно. Великий князь Павел Александрович в тюрьме, княгиня Палей с двумя дочерьми в Петрограде, молодой князь Палей исчез, исчезла и я. Дмитрий был как громом сражен, у него земля ушла из под ног. Он уже знал о разгуле террора в России; отец еще мог быть жив, но, разумеется, не было никакой надежды увидеть его, коль скоро он в большевистских застенках. А уж о моей судьбе он даже боялся загадывать. Обездолившая его революция дотоле была для него только словом, страшным и зычным, каковой она была и для меня вплоть до того дня в Пскове, когда я услышала об отречении государя. И вдруг он реально и близко увидел ее ужасный лик. Он не помнил, как ушел из сторожки Гюстава, как добрался до отеля. Его затопило чувство всеобщего конца. Все, что было ему дорого, — родина, семья, — все ушло бесповоротно. Не к кому пойти и негде преклонить голову.

В Англии он узнал больше, но по–прежнему ничего утешительного. Более или менее официально подтвердились слухи о гибели царской семьи. Он был близок к отчаянию, когда через месяц пришла весточка от меня из Румынии. Он избегал вспоминать то время, и что ему довелось пережить, я поняла только по его обмолвкам и из рассказов леди Марлинг. О гибели отца он узнал из газет, потом это подтвердили в Министерстве иностранных дел. Не знаю, как бы он пережил это время, не будь рядом Марлингов. Они окружили его вниманием и поддержкой истинно родительскими.

В маленькой гостиной между нашими номерами в отеле мы говорили часами, забывая обо всем на свете, отринув действительность, окружавшую нас. Не имея родного очага, мы радовались уже тому, что мы вместе. Скоро, однако, отель стал нам с мужем не по карману, мы вынуждены были приискать жилище подешевле. Я нашла меблированную квартиру на Беркли–стрит, куда мы и перебрались, а столовались по–прежнему в «Ритце», и я много бывала с Дмитрием.

Драгоценности и обстоятельства жизни

По сравнению с безысходно грустными днями в Париже, жизнь в Лондоне, где я прежде не бывала, принесла облегчение. Сравнивать ее с довоенной жизнью я не могла и просто упивалась воздухом, напитанным покоем и уважением к традициям. Постепенно меня находили и заходили повидаться европейские знакомцы, зато королевская семья, с которой мы были в родстве, хотя почти не знались друг с другом, не очень нас привечала, скорее даже избегала. Несомненно, у них были все основания для этого. Политические круги Великобритании еще не представляли, чем разрешится ситуация в России; в случае краха большевиков их, как все тогда ожидали, сменят преемники старого режима, а именно Керенский и его социалисты. Им, а также политическому курсу, который они проводили, Англия неохотно, но и снисходительно благоволила. Ни помощи, ни поддержки нам не предлагалось, и, к счастью для нас и наших английских друзей, мы не были в таком положении, чтобы искать их заступничества.

Когда я приехала в Лондон, Марлингов в городе уже не было. Сэр Чарльз получил назначение в Копенгаген и отбыл туда с семейством. Впрочем, леди Марлинг вскоре вернулась в Лондон по делам, и мы впервые встретились. Она тогда развертывала в Финляндии помощь российским безработным, бежавшим от большевиков. Мы хорошо сошлись, и несколько ближайших лет Люсия оставалась нашим преданным другом. Пять лет назад она погибла в автомобильной катастрофе; нам с Дмитрием очень ее не хватает. Добрейшей души человек, ее дом был для нас родным.

Из Лондона я связалась с княгиней Палей: после смерти отца она уехала в Финляндию, куда еще раньше отправила моих сводных сестер. Сразу по выезде из России она перенесла серьезную операцию по поводу рака груди. Болезнь, как я узнала позднее, развилась совершенно неожиданно, буквально за год, и только недавно стала доставлять ей страдания. Словно мало ей выпало испытаний,

мало было заключения в тюрьму и смерти моего отца и бегства из Петрограда, так надо еще пройти через лишения и болезни. Операция вроде бы была успешной. Мы обменялись письмами, а увиделись только в следующем году.

Тогда же, весною, в Париж из Стокгольма приехали шведский кронпринц с супругой с новостями о моем старшем сыне и с моими драгоценностями. Леннарту теперь было десять лет. Его опекала в основном королева, его бабушка, не чаявшая в нем души. Слава Богу, мне не надо было тревожиться о его материальном благополучии: перед отъездом из Швеции я отказалась в его пользу от значительной части своего состояния, и перед самой войной деньги перевели в Швецию. Дом, который я построила в Стокгольме, я тоже оставила ему. Мой второй брак делал невозможным наше воссоединение, но мне обещали свидание с ним, когда все войдет в свою колею и можно будет договориться о месте встречи.

После моего развода я впервые тогда имела общение с шведским королевским домом. У меня сохранились наилучшие воспоминания о супруге кронпринца, но когда она дала знать, что собирается приехать ко мне и передать мои драгоценности, я совершенно потерялась. Мы встретились в моей квартирке, и я была потрясена, как она переменилась за то время, что мы не виделись. Она похудела, выглядела изможденной. Урожденной английской принцессе нелегко пришлось в войну, поскольку общественное мнение в Швеции было не в пользу союзников. С немалыми трудностями исполняла она свои обязанности военного времени, в том числе руководя бюро по выявлению британских военнопленных в германских лагерях и обеспечению их питанием. Мы обе нервничали в нашу первую встречу. Пока она была в Лондоне, я видела от нее только приязненное отношение, мы говорили о таком из прежней жизни, чего никогда не касались. После того лета я больше не видела ее. Через год с небольшим, совсем недолго проболев, она умерла, оставив много детей. Любившие и ценившие ее шведы глубоко переживали утрату.

А драгоценности — они прибыли в том же виде, в каком были вывезены из России: в тайниках, предназначенных сбить большевиков с толку, когда они нагрянули в наш петроградский дом. Мы довольно искусно запрятали их в чернильницы, пресс–папье, в свечи вместо фитиля. Хорошо, что получившие на руки эту чепуху шведы поверили сказанному — что это де ценно для меня. Я же изумилась, обнаружив их. Не без труда мы извлекли их из тайников и поместили в банк. Мы почти бедствовали в то время, и на драгоценности была наша единственная надежда.

Тогда то я и совершила свою первую большую ошибку; собственно говоря, первую в череде последовавших по неопытности и неизжитым иллюзиям. Мы все еще считали, что большевистский режим долго не продержится и либо сам рухнет, либо его сметут, и потому не строили планов на будущее и вообще не налаживали свою жизнь, жили сегодняшним днем. Умные люди, в их числе помогший нам выбраться из Одессы полковник Бойл, советовали объявить аукцион в «Кристи» и за один раз продать все мои драгоценности. Тогда бы у меня оказался капитал достаточный, чтобы существовать не роскошествуя, но и безбедно. Я не захотела внимать этим соображениям и не послушала советчиков. В моих глазах эти камни были ценны прежде всего связанными с ними воспоминаниями; в большинстве своем они достались мне по наследству, и я воспринимала их как доверенные мне в пожизненное пользование, и мой долг передать их дальше. Все эти тиары, браслеты и броши в старинных оправах были единственной осязаемой связью с прошлым великолепием, и не только моим, но и бабушкиным, и прабабушкиным. Всякий раз, когда я была вынуждена расстаться с какой нибудь вещью, я вспоминала, что за ней стоит, и вместе с нею в руки покупателя уходила частичка прошлого. Слишком поздно поняла я разумных моих советчиков — лишь когда при мне осталось так мало этих драгоценностей, что сберечь что то было уже невозможно. Позже в Париже ювелирный рынок затопили русские камни. Владельцы обычно преувеличивали их ценность, а ювелиры точно знали все сколько нибудь ценные коллекции, и если они объявлялись на продажу, ювелиры, по общему сговору, не перебивали друг у друга цену, и самые прекрасные вещи уходили за бесценок. Распродажа моих драгоценностей, а это продолжалось несколько лет, стала одной из самых горестных страниц в моей изгнаннической жизни.

Первыми я продала вещи, с которыми не было связано дорогих воспоминаний, например, рубины, с них я начала. Как сейчас помню день, когда мы с мужем стояли перед ювелирным магазином на Бонд–стрит и сзади нас страховал полковник Бойл. В кармане у мужа, завернутые в вату и папиросную бумагу, лежали рубины. Мысль зайти в магазин, чтобы продать что то, казалась дичью. Наконец я решилась и вошла. За нами вошел Бойл. Спросили хозяина. Разыгравшаяся затем сцена впоследствии повторялась столько раз, что я совершенно освоилась с этой игрой. Из кармана Путятина достаются камни, разворачиваются и представляются на суд хозяина–ювелира. Он придирчиво рассматривает камни, брезгливо перебирает пальцами. Пальцы и глаза снуют по камням, как муравьи на цветочной клумбе. Все это происходит в полном молчании. Если мы полагали, что этим камням цены нет, мы, конечно, глубоко заблуждались. Эти слова мы выслушивали неизменно. То они слишком большие, то слишком мелкие, то они граненые, а гранить не надо было (и наоборот), и всегда неполный гарнитур. Времена тяжелые, покупателей мало.

Как то в большом ювелирном магазине в Париже я продавала замечательную работу и при сем присутствовал отец хозяина, совершенно никчемный старикашка с прыгающей походкой, призванный, очевидно, уверить меня в благородных намерениях фирмы. Вежливо и одновременно твердо сын, единственно желая угодить мне, объяснил, сколь малую выгоду я извлеку из сделки. Время от времени он вглядывал на отца, и тот в подтверждение его правоты важно кивал головой, хотя было ясно, что старик ничего не смыслит в происходящем. Этот семейный спектакль разыгрывался ради вещицы, в которой фирма была крайне заинтересована, и, перемежая торг вздохами, изъявлениями преданности и жалобами на нынешние трудности, парочка сбила мой запрос до мизерной цены. Я ушла в отчаянии и с чувством отвращения, ту вещь я им не уступила, но прежде к ним ушло много других. К тому времени я поняла, что бесполезно идти к другому ювелиру. В конечном счете драгоценности были задешево проданы знакомым, и к важным последствиям этой распродажи я еще вернусь.

Пока же доскажу о рубинах. Видя нашу коммерческую беспомощность, полковник Бойл вмешался, и пошел совсем другой разговор. Рубины были проданы, деньги отправлены в карман.

Теперь можно было строить планы на ближайшее будущее — снять удобную квартиру, отправить мужа в Румынию за малышом.

Как то в понедельник, отдохнув в выходные за городом, мы вернулись и разобрали очередную почту. Там было письмо от свекрови. Каждую неделю она извещала нас о сыне, и до последнего письма все обстояло превосходно. Последний отчет был не очень хорошим, но тоже ничего тревожного. Письмо было адресовано мужу, но я его распечатала. С первых же строк кольнуло недоброе предчувствие. Охваченная страхом, я пробежала глазами канительную преамбулу и внизу второй страницы прочла страшное. Наш мальчик умер.

Как безжалостно преследует нас смерть! Сколько еще она будет изводить моих?

Мальчику только–только исполнился год. Всего за несколько месяцев я потеряла четверых дорогих мне людей. В письме было мало подробностей, и как это случилось, мы узнали позже. Он отлично чувствовал себя, набирал вес и хорошо развивался, но в жаркую погоду у него расстроился животик. Поначалу ничего тревожного, но с каждым днем ему становилось все хуже, начались судороги, и он умер. Невозможно передать отчаяние его бабушки и деда. По какой то психологической странности я испытывала мучительную неловкость. Я скрывала свое горе от лондонских друзей, знал один Дмитрий. Я страшилась новых соболезнований, избегала их. Мне была ненавистна мысль, что я живое воплощение трагедии.

Казалось бы, смерть отца так сокрушила меня, что мои чувства притупились, почти умерли, но нет, сердце все еще наливалось тяжестью. Еще много лет я буду глуха к радостям жизни. Во мне все выгорело.

Домашнее хозяйство

Кончилось лето, настала осень. Мне все опостылело, ко всему я стала равнодушна, избегала людей. Я по–прежнему носила траурный капор и не желала расставаться с печальными мыслями. После смерти сына я, естественно, не строила никаких определенных планов, но осенью мы решили, что если съехаться с Дмитрием и объединить расходы, денег будет уходить меньше и вместе жить все таки лучше. Отказавшись от своей квартирки, я сняла дом в непритязательной части Лондона, и мы въехали.

Мне предстояло вести дом, чего я никогда не делала прежде. Надо расспросить прислугу о вещах, в которых я ровным счетом ничего не смыслила но сначала нанять эту прислугу; надо распорядиться насчет обеда; надо, вероятно, проследить и за тем, чтобы с крышки рояля была сметена пыль, а паркет навощен. Со всем этим я чрезвычайно плохо справлялась. Не ведая всех трудностей домоводства, я впадала в панику и раздражалась. Дом был велик для нас троих, и когда пришла зима, невыносимо сырая и серая лондонская зима, я поняло, что его невозможно весь натопить. Центрального отопления, разумеется, не было, камины были маломощны. Из за тревожно дорожавшего угля пришлось закрыть некоторые комнаты. На ночь мы укладывались на ледяные и вдобавок влажные простыни; к утру комнаты так остывали, что выбраться из постели было геройским подвигом. Днем и вечером мы все толклись в теплом кабинете Дмитрия, где пылал негасимый огонь в камине. В то время я не сказала бы доброго слова о хваленом английском комфорте. Единственное, что примиряло с жизнью, была горячая ванна, но и эта недолгая радость скоро была испорчена. Ванная комната была оклеена обоями, и в первую же неделю бумага пошла пузырями, стала отставать и скоро свисала кусками. Жившая рядом хозяйка, подозревая, что мы какие то татары и варвары, неусыпно следила, как мы ведем хозяйство. Ванная комната ужаснула ее, а ведь она предупреждала: принимая ванну, надо открывать окно. Кто же этого послушается? Я, например, сразу заполучила бронхит. Когда мы съезжали, она вчинила мне иск на том основании, что мы де устроили у нее в доме турецкую парильню.

Труднее всего было с прислугой. С англичанами я ладила, но были еще двое русских, и они то грызлись с англичанами, то дружили водой не разлить. Старуха горничная, которую я вывезла из Одессы, как могла старалась, но годы брали свое, и помощи от нее не было. Она знала только по–русски, за границей не бывала, была бестолкова и беспомощна и вообще плохо соображала.

Был случай, мы еще жили в «Ритце», когда у нее разболелся зуб, и муж автобусом повез ее к дантисту. В приемной он записал ее имя и адрес отеля и оставил ей эту бумажку, а она не брала, заявляя, что легко найдет дорогу домой по рельсам. Она приняла автобус за трамвай и отказывалась понять, что рельсы тут ни при чем.

Ординарец брата еще с довоенного времени, а теперь его камердинер, вдруг решил, что вести хозяйство пристало ему, причем вести его по–своему. Дом в Кенсингтоне, пока мы в нем жили, вообразился ему дворцом, а он в нем — мажордомом. Все должно было делаться по освященным временем традициям, в неприхотливости нашего быта он видел блажь и не одобрял ее. Он не мог понять, что следовать «традициям» было для нас непозволительной роскошью. По–своему он был привязан к Дмитрию и ко мне, но то была какая то примитивная и ревнивая привязанность. Он ненавидел Путятина и, несмотря на резкие выговоры брата, даже не пытался скрыть свои чувства; он, видите ли, не мог простить мне мой мезальянс.

Какое то время я не очень успешно боролась с его руководящими поползновениями, а потом махнула рукой. Пусть выходило дороже, но мне то стало легче. Я только–только начинала осваивать домоводство, а ведь сколько еще предстояло таких обязанностей, и хотя я многому выучилась в те годы, не скажу, что из меня получилась хорошая домохозяйка.

Освободив голову от домашних проблем, я могла задуматься о чем нибудь другом. Но странно и даже тревожно поначалу: задуматься мне особенно было не о чем. С 1914 года я жила интересами, далекими от свободного времяпрепровождения. В войну я много работала, в буквальном смысле слова училась всему, постигала жизнь. В революцию все интересы свелись к борьбе за существование. Все это совершенно поглотило меня. Целых пять лет я была лишена даже признаков жизни культурного человека — не слушала музыку, не ходила на выставки и в театр, не следила за литературой. Непритязательная, почти аскетическая жизнь. Мне стали чужды мирские услады, а дела, которыми теперь приходилось заниматься, представлялись мелочными и ненужными. Ничто не сулило мне деятельного поприща; я не строила никаких планов, ничего не видела дальше собственного носа, и вырваться из этого сжимающего круга у меня не было сил и духу. И раз так, я смирилась, заставила себя смириться. Я понимала, что домашние радости прямо зависят от того, что я принимаю мою скудную жизнь как она есть, а я хотела пусть даже скромных радостей.

Только что мне было делать с собой, куда девать время? Изучать искусство, снова начать рисовать? Нет, это было в другой жизни, она ушла, и я не решусь ее воскрешать. И как это часто бывает в жизни, сами собой явились занятия, большого ума не требовавшие, но на время утолившие жажду деятельности.

Я по–прежнему считала наше изгнание временным, но меня тревожило будущее, у нашего существования не было никакой материальной основы, попросту говоря, никто из нас не работал. В простоте душевной я полагала, что это поправимо: работать буду я. Дмитрий и муж люди военные, им трудно подыскать дело, которое прокормит нас сейчас и обеспечит их будущее. Женщине проще, она может работать руками.

Меня еще в детстве выучили шить, вышивать и вязать; теперь можно было применить эти навыки. В Лондоне тогда были в моде вязаные свитеры и даже вязаные платья. Отчего не попробовать? Я купила немного шерсти и спицы и взяла памятку для вязки. Первый свитер никуда не годился, он вышел совершенно необъятным. Хорошенько все прикинув, я взялась за второй. На этот раз я угадала с размером, но плотность вязки меня не устроила, и этот свитер я оставила для себя. Опыта прибавилось, и наконец я сочла, что очередную работу нестыдно предложить покупателю. Я навела справки, мне дали адрес, и с бумажным свертком под мышкой я явилась в магазин. Ни в малейшей степени не представляя, кто я на самом деле, хозяйка попросту удивилась моему предложению. Я развернула сверток, выложила перед ней свитер и с бьющимся сердцем смотрела, как она перебирает вещь. Она купила свитер за 21 шиллинг, заплатила наличными и, самое главное, просила приносить еще. Я часто слышала, что первые заработанные деньги доставляют особую, ни с чем не сравнимую радость. Было приятно, что моя работа понравилась и просят приносить еще, а вот радости я не испытала, скорее, я усовестилась: за такие деньги не так уж много я работала, и было ощущение, что я обошла кого то, кто больше нуждается. Забыв сунуть деньги в сумку, так и зажимая их в руке, я ушла из магазина.

Я продолжала вязать свитеры и даже сделала несколько платьев. На свитер уходило 4—5 дней работы, на платье — 8—10, получала я за платье чуть больше двух фунтов. Вязала я все время. Встав еще засветло, работала до завтрака, брала вязание за стол и работала между блюдами, вязала в поезде и за чтением.

Что то надо было придумать, экономящее время. Весь мир уже вязал «строчку прямой петлей, перевернуть, строчку обратной», и от мелькания спиц мои мужчины уже сатанели. И все равно больше шести фунтов в неделю я не нарабатывала, а это был тупик, капля в море. Работать так было смеху подобно, я прекратила это и занялась другим делом.

Мой гардероб еще с Румынии был сборный и ветхий, надо было им заняться. Жили мы в целом необщительно, но я уже не могла по–прежнему чураться людей. Я не искала общества, люди сами как то входили в мою жизнь. Новых друзей завел Дмитрий, оживились старые знакомые, и кончились затворнические лето и осень. Целый год после смерти отца я не ходила ни на обеды, ни в театр, а тут отказываться стало неудобно, и меня потянуло возобновить былые отношения. Общение с людьми несло радость, но и обязывало решить вполне житейский вопрос: надо обзавестись туалетом. И поскольку я не чувствовала себя вправе обременить наш бюджет счетами от портных, то решила шить себе сама.

Я купила журнал кройки и шитья и внимательно его изучила. Достала несколько выкроек, приобрела нужный отрез. Сейчас уже не помню, какой фасон я выбрала и как потом смотрелось платье, зато помню, как страшно было впервые надкусить материал огромными портновскими ножницами. Их и большую коробку с булавками я купила вместе с отрезом. Стола подходящего размера не было в доме, и я кроила на полу. Швейной машинки тоже не было, и все швы я прошила вручную. Русская горничная по бестолковости не могла помочь как примерщица, и я приспособила мужа. Стоя перед зеркалом, я говорила, что делать, но и от него требовалась смекалка, потому что я не все могла видеть. Я была в таком возбуждении, что даже не чувствовала многочисленных булавочных уколов. За первым платьем последовали другие, и наконец я смогла повторить темное вечернее платье от Калло, взятое на время у приятельницы, где на юбку пошло много ярдов тюля. И впервые отправившись на званый обед, я надела это платье. Войдя и смешавшись с толпой в гостиной, я не без тревоги ловила выражение дамских лиц. Вдруг у меня что не так? За вид спереди я была более или менее спокойна, а спина? Я старалась меньше показывать эту часть тела. Но все обошлось, и к концу обеда я забыла думать, что расхаживаю по гостиной в платье собственного изготовления, а на других дамах туалеты от Уорта, Вионне и Калло.

Позже я так набила руку в этом ремесле, что много лет шила себе платья и все нижнее белье. Я и знакомым шила, если они просили. Наконец я осмелела настолько, что сшила мужу модную домашнюю куртку, и он носил ее не только из уважения к моей работе, но и потому, что в ней ему было удобно. А Дмитрию я сшила халат, получилась прелестная вещь, с голубыми птичками на черном фоне. Он много лет носил этот халат; мне льстило, когда я видела, как он достает его, чтобы надеть. Меньше повезло с пижамами. Я собиралась сшить ему шесть пар, но уже после первой, очень удачной пары, дело не заладилось, и рукава и штанины выходили коротки. Но он все равно носил их и, если случалось щеголять в них в моем присутствии, непременно отмечал их изъян.

Я и шляпы могла бы делать, но застряла на начальном этапе. Тогдашние шляпы требовали возни с клеем и проволокой, это истощало мое терпение и весьма охлаждало энтузиазм.

Все эти жалкие потуги заработать деньги так или иначе сводились к экономии и никуда не вели. На ясную голову меня нет–нет да и посещало тревожное сознание нашей полной беспомощности. Мысль о работе, причем о работе по–настоящему выгодной, определяла все мои помыслы. К тому времени уже была продана и бирюза.

Между тем Дмитрий, покончив с бездельем, взялся изучать политическую экономию и общественные науки. Последние годы он занимал голову серьезными предметами и теперь жадно впитывал все новое. Его чрезвычайно интересовало все, что он услышал и вычитал, он очень много тогда работал. Муж совершенствовался в английском языке.

Прежде чем смириться с жизнью, где не было места высоким материям, я сделала последнюю попытку. В начале зимы 1919 года группа русских женщин предложила мне наладить в Лондоне мастерскую, заготовлять нательное белье и перевязочный материал для Добровольческой армии, сражавшейся с большевиками на юге России. Я согласилась. Нашли подходящее место, где можно было работать, хранить и паковать все, что мы произвели либо получили в дар. Почти каждый день мы собирались, кроили и шили халаты, крутили ватные тампоны. В большинстве своем мои товарки не принадлежали к титулованным особам; некоторые беженки, как и мы, недавно обосновались в Англии, но были и старожилы, еще с довоенного времени. Они свободно высказывались в моем присутствии, я сама поощряла их к этому, задавая вопросы. Я старалась проникнуться их мыслями; я выслушивала разные мнения, пытаясь постичь оттенки и смыслы; я наблюдала. Я осваивалась с психологией моих соотечественниц в надежде обнаружить нечто, что объяснит прошлое и подаст надежду на будущее; но ничего сколько нибудь замечательного, ничего нового для себя я не обнаружила. Они были так же растеряны, как мы, тоже не строили планов, не спешили расстаться с прошлым, обольщались несбыточным и проживали последние деньги. Они ничем не могли мне помочь.

Впрочем, однажды мне представился случай поговорить с человеком, который всю свою жизнь был по другую сторону баррикады; увы, я не воспользовалась этим случаем.

Чтобы объяснить, о чем речь, мне нужно еще раз вернуться к тому, что я уже рассказывала. Как то февральским вечером 1905 года, когда в России уже начались революционные беспорядки, дядя и тетя, у которых мы с Дмитрием жили, взяли нас в оперу на благотворительное представление. Мы жили тогда в атмосфере страха. В тот вечер террористы поставили бомбистов на улице, по которой мы должны были проехать в театр. Один из них высматривал экипаж, а другой, по его знаку, должен был метнуть бомбу. Увидев в экипаже детей, первый так и не решился подать знак, что спасло наши жизни. Двумя днями позже дядя ехал один, тогда и бросили бомбу и убили его.

Нашим спасителем был профессиональный революционер Савинков. В этом качестве он получил известность в революцию 1917 года, но, человек идейный и вовремя разгадавший большевистскую угрозу, сам социалист, он к тому времени перешел на сторону контрреволюции. В конечном счете ему пришлось оставить Россию, как и другим представителям гонимых классов. Теперь он был в Лондоне. Я была шапочно знакома с человеком, который встречался с ним и в разговоре упомянул мое имя. Савинков вспомнил прошлое и заметил, как странно поворачивается жизнь: дети, которым он однажды спас жизнь, выросли и стали, подобно ему, политическими эмигрантами. Мне передали, что он хотел бы встретиться со мной. Это было тем более удивительно, что русские, к какой бы политической партии они ни принадлежали, яростно держались за свои фракционные установки и порывали с каждым, кто исповедовал иные убеждения. Особенно это касалось нас и даже членов буржуазных партий, если им случилось быть в оппозиции к предыдущему правительству.

Что касается меня, то я обрадовалась возможности встретиться с ним. Пусть он пламенный революционер и на множество вещей мы смотрим совершенно по–разному, я чувствовала, что тот его прошлый поступок даст нам по–человечески сблизиться, перекинуть мостик через пропасть, понять друг друга. Я считала, что он сможет открыться мне. Да и самой мне хотелось заглянуть в душу человека, чья группа питала к нам звериную злобу и, многим рискуя, жаждала нашей крови. Найдет ли он оправдание себе сейчас, видя, что происходит в России? Но прежде чем договариваться о встрече, я все же решила посоветоваться с мужем. Тот пришел в ужас, что я думаю встретиться с человеком, который, по крайней мере идейно, был убийцей моего дяди; упрекал меня в праздном любопытстве. Я не смогла тогда переубедить его. Вопрос был снят, мы так и не встретились. Позже, изнывая от бездеятельности, честолюбец Савинков принял приглашение Советов и вернулся в Россию. Он недолго пробыл там. Прошло несколько месяцев, и мы услышали о его смерти. Большевики объявили, что он покончил самоубийством, но крепли слухи, что он готовил заговор, а тут ему было не занимать опыта, и с ним разделались.

Императорская фамилия в изгнании

В первые недели нашего пребывания в Лондоне, кроме нас, других эмигрантов из России почти не было. Потом они стали прибывать, иногда большими группами. Первую такую группу составили вдовствующая императрица Мария Федоровна, ее дочь и внуки. К старой императрице не могла отнестись безучастно британская королевская семья: она доводилась теткой королю Георгу, была сестрой его матери, королевы Александры. Императрица Мария Федоровна и некоторые члены моей семьи оставались сколько могли на юге России, пока наконец их не забрал и не доставил в Англию британский военный корабль. Крым в то время опасался нового вторжения большевиков, и хотя моих родственников охранял отряд офицеров–добровольцев, оставаться им в стране было небезопасно. Вопреки всему, что им довелось испытать, уезжали они неохотно. Забрать сколько можно гражданского населения в Ялту на всех паpax шли пароходы и грузовые суда. Только убедившись в том, что никто из ее окружения не остался на берегу, императрица позволила капитану своего корабля поднять якорь.

Ее прибытие в Лондон было окутано тайной, было сделано все, чтобы избежать гласности. В каком то порту она сошла с корабля, по–моему, тогда же встретилась с сестрой, королевой Александрой, и обе отправились поездом в Лондон. О времени прибытия поезда нас известили в последнюю минуту. По пути на платформу офицеры полиции останавливали нас на каждом углу, мы называли себя и после препирательств шли дальше. На платформу мы поспели прямо к поезду. Встреча напомнила прежние времена, но какая же была разница! И в помине не было блеска и суеты, ни хотя бы формального радушия. Впереди стояли король и королева с семейством, чуть поодаль приближенные. А мы вообще держались в тени. Не было людской толпы, на платформе было пусто и тихо. Мягко подкатили вагоны. В одном окне первого вагона стояла королева Александра, в другом — императрица Мария Федоровна. Поезд остановился. Королевская семья с сопровождающими прошла вперед, и вскоре из вагона спустились обе престарелые сестры. Обменялись приветствиями, и возглавляемая обеими королевами и императрицей группа пошла вдоль платформы. Потом мы присоединились к ним, поцеловали императрице руку, и она сказала нам несколько слов.

Она не сильно изменилась за те два с половиной года, что я не видела ее. На ней был строгого покроя костюм и отделанная блестками шляпка, вокруг шеи горжетка, схваченная на горле булавкой. Она не казалась нервной или расстроенной, была совершенно спокойна, выдержанна и даже улыбалась. Сравнивала она нынешнюю встречу с прежними? Отметила, что вокзал пуст, а окружающие растеряны? Ощутила, с какими смешанными чувствами ее принимают? Неизвестно, а мы отметили и почувствовали, и нам было горько.

Королева Александра отвезла сестру в свою резиденцию, в Мальборо–хаус, где предполагала жить с нею. Сестры, одной за семьдесят, другая чуть моложе, еще со времен детства в родительском датском доме питали друг к другу девичью привязанность. На протяжении многих лет ежедневно обменивались письмами и телеграммами, мучились, потеряв связь в войну и особенно в революцию, когда королева теряла голову, переживая за сестру. И вот они снова вместе. Обе выглядели моложе своих лет, сохранили цвет волос — королева блондинка, императрица шатенка, у обеих ясные глаза; обе невысокого роста, гибкие, подвижные. На удивление бойкие, быстрые в движениях, всем вокруг интересующиеся. За исключением политических интриганов, все нормальные люди удовлетворились мыслью, что любящие сестры счастливы быть вместе. Но прошли недели, потом месяцы, и мало–помалу положение менялось. День за днем оставаясь с глазу на глаз, две дамы почтенных лет не могли не понимать, что, даже побеждая возраст и не позволяя себе выглядеть дряхлыми, они — старые, измученные жизнью женщины и общего у них очень мало, только возраст. Более полувека они жили каждая своей жизнью, и у каждой в жизни были свои, отличные от другой интересы, отчего и взгляды у них развились разные. Положим, в прошлом они часто виделись, но то были краткие, по светски суматошные встречи, они могли прийти, когда им заблагорассудится, и так же уйти, а тут они были привязаны друг к другу. Императрицу утомляла глухота королевы, королеву раздражало, что в ее упорядоченное хозяйство лезет свита императрицы. С оглядкой обе жаловались друг на друга, виня во всем испортившийся характер сестры. Им не хватало прежнего согласия во всем, и они не могли понять, что их развело, если они так же привязаны друг к другу. В обществе шептались, эта новость огорчила сестер, столько лет длившаяся романтическая связь грозила оборваться. И тут им улыбнулось не баловавшее их счастье: в политических видах было сочтено за лучшее, если императрица оставит Англию и обоснуется на родине, в Дании.

Но зиму и весну 1919—1920 годов они еще были вместе, и мы с Дмитрием часто ходили в Мальборо–хаус. В тамошней обстановке трудно было поверить, что остальной мир настолько изменился. К тому времени мы уже слышали о гибели царя и всей семьи, и в трагедии вроде бы не сомневались и официальные круги, но убедительных и тем более неопровержимых доказательств представлено не было. Слухи дошли и до императрицы, но та ни на минуту не поверила им; о сыновьях и внуках они говорила как о здравствующих, ждала известий от них самих. Она твердо стояла на своем, и ее вера передавалась другим, полагавшим, что она располагает некими обнадеживающими свидетельствами. Рождались и ходили, обрастая все новыми подробностями, самые фантастические слухи. То якобы из Сербии приехал офицер, встречавшийся там с другом, который собственными глазами видел императора. То объявлялся еще кто то и доказательно убеждал, что царская семья спаслась, ее скрывают в своих недосягаемых сибирских скитах некие сектанты, она в безопасности. Потом их всех вдруг обнаруживали в Китае, Сиаме или Индии. Всегда кто то знал кого то, видевшего письма, получавшего записки, говорившего с очевидцами и тому подобное, пока наконец эти басни не стали содержанием обычной светской болтовни, и никто уже не принимал их всерьез.

Приехавшая с императрицей се старшая дочь Ксения жила в небольшом доме, набитом чадами (все мальчики) и многочисленной женской прислугой, вывезенной из России. Всегда с улыбкой, неотразимо обаятельная и чуть растерянная, она ходила по дому, ища уголок потише. С ней мы часто виделись — и у нее в доме, и у нас.

Муж ее единственной дочери князь Юсупов, покинув Россию в одно время с императрицей, тоже осел в Лондоне. Он с женой жил в апартаментах, которые приобрел и обставил еще до войны и где останавливался прежде, часто наезжая в Лондон. Феликс пытался возобновить дружбу с моим братом, но, как ни старался, не преуспел в этом. Дмитрий давно прослышал, что Юсупов не счел нужным исполнять обет молчания, данный при убийстве Распутина. Он не только посвящал всякого любопытствующего в подробности той ужасной ночи, но еще и читал публично свои записки о происшедшем. В своем дворце в Петрограде он сохранял комнату в подвале точно в таком виде, какой она была в ночь убийства. Своим трепещущим от ужаса поклонницам он любил демонстрировать шкуру белого медведя на полу, тогда якобы всю пропитанную кровью старца. К счастью, никаких пятен на ней не было, когда меня, не ведавшую, в какое место я попала, в этом самом подвале потчевали ужином за тем самым столом, где хозяин пытался отравить своего жертвенного гостя. Дмитрия возмущало легкомысленное отношение Юсупова к событию, о котором сам он не обмолвился и словом, и он не простил ему длинного языка. Собственное его молчание навело меня на мысль о том, что он так и не изжил в себе это трагическое и нашумевшее деяние, в котором участвовал, единственно надеясь предотвратить надвигавшуюся революцию. Дмитрий избегал Юсупова, но мы с мужем продолжали видаться с ним.

В те дни Юсупов был среди нас, беженцев, счастливцем, он был материально обеспечен. Ему удалось вывезти из России произведения искусства и драгоценности на очень крупную сумму; правда, как и мы, он жил на выручку с вынужденной распродажи. Он тогда всерьез вообразил себя важной исторической личностью и своими поступками всячески раздувал свое значение. Он питал надежду сыграть свою роль в истории России, считая достаточным для начала убийство Распутина, а ведь оно доставило ему печальную известность, но никак не славу. В своем желании любой ценой быть на устах у всех он не брезговал ничем.

Его первой заботой по прибытии в Лондон было заявить о себе как о благодетеле русских эмигрантов, в чем он безусловно преуспел. За высокую плату он снял красивый старый дом, организовал мастерскую, где делалось то же, что у меня, но с большим размахом и в обстановке, не сравнимой с моей. В мастерскую приходили работать нуждающиеся беженцы, и их труд оплачивался. Раскройные столы и швейные машинки помещались в комнате с золотой лепниной, окна выходили на один из самых аристократических кварталов Лондона. Некая высокородная дама, мало разумевшая в деле, была приглашена руководить работами. Щедрой и обычно неразборчивой рукой Юсупов спускал тысячи фунтов из собственного кармана.

Раз–другой в неделю Юсупов устраивал у себя приемы. Это были самые обычные вечеринки, довольно веселые и затягивавшиеся за полночь. Были русские гости, в основном мужчины и дамы одного с ним круга, но вкрапливался и чуждый элемент, с хозяйскими гостями никак не сочетаемый. Подавленная окружающим, посторонняя публика помнила свое место и старалась не привлекать к себе внимания. Впрочем, иногда случались казусы, которые друзья Юсупова воспринимали болезненно. Однажды Феликс переодевался к ужину и сунул в конторку несколько пакетиков с камнями, а запереть в спешке забыл. Уже к ночи он вспомнил о них и, заглянув в ящик, ничего в нем не обнаружил. История мгновенно получила огласку, и, пока не нашли виновного, а его потом нашли, все бывшие на том приеме чувствовали себя крайне неловко. Юсупову нравилось перемешивать гостей, он упивался замешательством, с каким его друзья приветствовали чужого и, угождая хозяину, попирали светские и сословные предрассудки. Сам он был талантливым и остроумным заводилой на этих необычных сборищах. Его молчаливая красавица жена оставалась, судя по всему, простодушным зрителем.

Эти встречи были больше по вкусу мужчинам, чем женщинам, но в беженской жизни мало радостей, и на них охотно шли и мужчины, и женщины. Когда я покинула мое затворничество, юсуповский дом стал едва ли не единственным местом, куда мы ходили по вечерам. Муж еще недостаточно знал английский, чтобы ему было интересно с моими и Дмитрия английскими друзьями, и он предпочитал бывать с людьми, говорящими на одном с ним языке. Несмотря на молчаливое неодобрение Дмитрия и некоторое мое неудобство, мы вошли в юсуповский круг. С того времени мои отношения с Феликсом развивались по–разному, а несколько лет назад прекратились совсем.

«Враги народа»

Все те месяцы сердцем мы были в России, и не было ничего важнее известий о ней, стороной либо прямо пришедших оттуда. Мы не могли смириться с мыслью, что большевистское правление установилось навсегда. Поначалу вселяли надежду широкие, как тогда казалось, выступления против красных как при поддержке и под руководством союзников, так и собственными силами. Для союзников крах российских армий в 1917 году и рост влияния большевиков в стране означали усиление Германии, и с красными они сражались постольку, поскольку это прямо угрожало их интересам. Для русских же борьба с большевиками была крестовым походом. Множество жизней, массу сил и огромные суммы денег поглощали эти выступления, но всякий раз, когда до победы оставался один шаг, все шло прахом.

Сначала англичане в Мурманске, потом Колчак в Сибири, генерал Деникин на юго–западе России и Юденич в Эстонии и Финляндии — все они сокрушали большевистские силы, разгоняли Советы, устанавливали местную власть. Колчак рассчитывал быть в Москве в июне 1919 года; в октябре Деникин стоял в двухстах милях от Москвы, и в том же октябре Юденич был в десяти милях от Петрограда. Тогда вооруженные силы красных еще не воспринимались как организованная сила, и однако сразу после разгрома они сплачивались, останавливали продвижение белых и начинали контрнаступление. Постоянным неудачам белых находили разные объяснения: отсутствие стратегического координирования в российском командовании и между генералами и гражданскими властями; неспособность организовать дело и обеспечить подчинение; вероломство и просчеты союзнических государственных мужей и военачальников, не понимавших, что происходит в России и что ей сейчас нужно.

Борьба велась яростная, безжалостная с обеих сторон, в ней участвовали не только регулярные части, но буквально все местное население района. Противники зверствовали и пылали жаждой мщения. Гражданское население сыграло огромную, если не решающую роль в провале Белого движения. Крестьяне еще не вкусили прелестей коммунистического порядка; революция, считали они, может исполнить их вековечную мечту о собственной земле, и когда эта мечта предстала почти свершившейся, им не захотелось уже никаких перемен. Белые, внушали им, все как один офицеры, то есть их бывшие помещики, чьи земли они только что поделили между собой. Они совсем не хотели возвращать землю и страшились возмездия. Красная пропаганда не преминула это использовать, и напрасно белые распространяли листовки, уверявшие, что крестьянам разрешат сохранить за собой землю, что она их собственная. Крестьяне не верили. В большинстве своем они были враждебны Белому движению и противились ему, как могли.

Мы жили разноречивыми известиями из России, затаив дыхание следили за перипетиями борьбы с большевиками, преисполняясь надеждами или повергаясь в уныние. В России рекой лилась кровь, коммунисты изводили целые сословия, а Европа зализывала раны и вместе с Америкой непонимающе взирала на это. Между тем костер большевизма все разгорался и его искры разлетались по всему миру.

Из того времени моя память цепко удержала несколько дат. Октябрьский день, когда мы услышали, что генерал Юденич уже в Гатчине, это под самым Петроградом. Вот–вот должно было прийти известие о занятии столицы, и мы с Дмитрием не усидели на месте. Мы слонялись по улицам, нетерпеливо ожидая экстренных выпусков новостей. Но они так и не вышли. Неудача генерала Юденича, когда он был так близок к цели, стала тяжелым ударом для нас.

В ноябре отмечалась первая годовщина перемирия. Лондон ликовал. Весь день по улицам маршировали войска, развевались флаги, играли военные оркестры. Мы все трое участвовали в войне, но нам не нашлось места на празднике победы, если только это была победа. Вечером шумное веселье продолжилось в ресторанах и отелях, мы же с камнем на сердце сидели по своим комнатам.

В январе 1920 года адмирал Колчак, чье успешное наступление в Сибири окрыляло нас надеждой, потерпел ряд неудач и сдал командование. В феврале дошло известие, что его предали чехословаки. Их как бывших военнопленных интернировали в Сибирь, там они сформировали воинские части и присоединились к армии Колчака, с оружием в руках отстаивая собственную безопасность. С попустительства главы французской военной миссии генерала Жанена Колчак был передан большевикам и казнен. Военные действия Колчака длились дольше всех, на него можно было делать ставку. Когда и он потерпел поражение, мы засомневались, можно ли вообще помочь России извне.

Какое то время армия Колчака занимала Екатеринбург и Алапаевск, где были убиты царская семья, тетя Элла, Володя Палей и бывшие с ними. Их гибель безусловно ускорило наступление белых. Большевики боялись выпустить из своих рук императорскую семью и отдать ее врагу, поскольку это усугубило бы их положение, тем более что за Колчаком стояли союзники. После убийства прошло много месяцев, тем не менее началось следствие и, насколько позволяли обстоятельства, его провели тщательно. Несмотря на сложность дела, картина происшедшего в основном прояснилась.

Около полутора лет царь, его жена и пятеро детей содержались под стражей, фактически в заключении. В своем дворце в Царском Селе они оставались только первые месяцы после революции, пришедшие к власти большевики застали их уже в Сибири, где до прибытия их представителей существование царской семьи, хотя и лишенной множества удобств, было сносным, насколько можно сносить жизнь, в которой всего лишен, в том числе свободы. С водворением большевистских комиссаров все переменилось. Режим содержания царской семьи ужесточился, их подвергали унижениям и надругательству, ежечасно измывались, а это не уступит пыткам*. Последние месяцы жизни они провели в Екатеринбурге, где занимали всего две комнаты в доме — в одной жили государь, государыня и Алексей, в другой — все четыре дочери. Двери в коридор не закрывались ни днем, ни ночью, в коридоре постоянно находились красноармейцы, следя за каждым их движением.

Дом был окружен высоким забором, он закрывал даже небо, в комнатах был полумрак. Нельзя было открывать окна, узников лишили воздуха и прогулок, скверно кормили, систематически подвергали издевательствам. Они потеряли всякую надежду на избавление от своих мук, и вдруг им сообщают, что в связи с имевшейся попыткой их освобождения их переводят в другое место.

Неизвестно, что они успели подумать на этот счет. Их свели в подвал. От душевных ли страданий или общего физического истощения государыня не могла стоять, и государь попросил для нее стул. Сам он остался стоять, держа на руках ослабевшего сына. Там же были домашний врач и слуги. Охранники вошли в помещение, закрыли двери и всех расстреляли. На этот раз они недолго мучились, хотя некоторых потом добивали.

При раскопках кострища — тела потом сожгли — обнаружили кости, что то из одежды и драгоценные камушки. После тщательного обследования и идентификации найденное признали принадлежавшим царской семье и погибшим с ними. Останки поместили в ящики и впоследствии вывезли в Европу.

В Алапаевске тела обнаружили в заброшенной угольной шахте. Тела тети Эллы и погибшей с нею монахини позднее доставили в Иерусалим, где они теперь и покоятся. Останки же других жертв, в том числе Володи Палея, нашли упокоение в русской православной миссии в Пекине. Оставался еще один член императорской семьи, чьих следов не отыскалось, — брат государя великий князь Михаил Александрович. Вместе с секретарем его отправили в Сибирь примерно тогда же, что и других, но держали отдельно от всех. Если верить слухам, его с секретарем забрали из дома, где они содержались, и расстреляли в ближайшем лесу. Ничего больше узнать не удалось, и великий князь Михаил Александрович и его секретарь пропали в безвестности.

Зимой 1920 года в Лондон пришли посылки с личными вещами Володи и моих кузенов, найденными в доме в Алапаевске, где они прожили последние месяцы своей жизни. После Володи осталось немного: кожаная разворотная рамка с фотографиями родителей, бумажник с ассигнациями, пожелтевшие письма из дома и какие то брелки. Рамка и бумажник были в комках засохшей земли и пахли плесенью. Мы знали, что в заключении Володя, писавший прозу и стихи, много работал, но никаких рукописей в посылке не нашли.

Вместе с описью найденного были там фотографии тел, извлеченных из шахты. Едва взглянув на первую, я не смогла смотреть остальные.

Ранней весною 1920 года княгиня Палей, после бегства из Петрограда жившая в Финляндии и потом в Швеции, написала мне, что весною собирается приехать в Париж по имущественным делам моего отца. К этому времени она оправилась после операции. Мне не терпелось увидеть ее, и мы с мужем решили ехать в Париж.

Мы встретились в «Ритце», где она остановилась. Уже взявшись за ручку двери, я почувствовала, что у меня ходуном ходят колени, и не могла представить, как я ступлю через порог. Гостиная была пуста, когда я заставила себя войти. Из спальни навстречу мне двигалась темная фигура.

— Кто это? — услышала я встревоженный голос.

— Это я, Мариша, — ответила я.

Она вышла на свет. Смертельно бледное, прозрачное лицо, невероятно постаревшее, в морщинах. Она как то стала меньше ростом, вся ссохлась. На ней был темный вдовий убор, отделанный траурным крепом. Мы обнялись и расплакались. Весь тот день мы промолчали; никакие слова не передали бы наших чувств и не облегчили бы наши души.

Все время, пока я была в Париже, я каждый день ходила к ней. Горе совершенно изменило ее; сломленный, несчастный человек, она едва могла связать пару слов, додумать мысль до конца. Не осталось и следа былой выдержанности, самообладания; несчастья поселили в ней ужас, сокрушили ее; она безропотно, всем существом отдалась им.

Под внешней светской беспечностью в ней всегда бродило нечто необузданное, стихийное, и сейчас это давало о себе знать.

Едва осушив слезы, Ольга Валериановна принималась горько сетовать на то, что не попыталась вывезти близких из страны, пока это было возможно, в самом начале революции. Эта мысль терзала ее днем и ночью.

Мало–помалу, через силу, по крохам она поведала страшную повесть последних месяцев жизни моего отца.

Ровно десять дней спустя после нашего с мужем начала опасного пути к свободе, а именно, в ночь на 12 августа 1918 года, в Царское Село, во дворец, где тогда жил отец с семейством, заявился отряд красноармейцев. Обыскав дом и конфисковав все продукты и спиртные напитки, они объявили отцу, что он арестован. Ордер на арест, как полагается, был подписан председателем Чека Урицким. Эта организация была основана в декабре 1917 года «для борьбы с контрреволюцией и саботажем». Всеобъемлющая деятельность всесильной Чрезвычайной комиссии была окутана тайной, ее голословные приговоры исполнялись незамедлительно, без предварительного следствия и суда. Чека возглавила красный террор, и само это слово стало синонимом кошмара и безысходности.

Заявлять протест было бессмысленно. Отец оделся, оделась и мачеха, считая, что в такую минуту не может оставить его одного. Их отвели в местный совет, помещавшийся в каком то дворце, где они провели бессонную ночь на канцелярских скамьях. Рано утром их отвезли на автомобиле в Петроград, в главное управление Чека, где не знающий дела человек быстро допросил отца. Мачеху в кабинет не допустили. До того дня энергия и упорство помогали ей защищать отца, но в последнее время все решительно изменилось в худшую сторону, и она в полной мере осознала опасность положения. Несколькими днями раньше забрали в тюрьму троих папиных кузенов. Донельзя встревоженная, она раздумывала, как помочь отцу в новых обстоятельствах, и наконец решила достучаться до всемогущего председателя Чека Урицкого, слезно молить его, взывать к человеческим чувствам, склонить его пересмотреть отцово дело. Урицкий согласился принять ее. Тщетно добивалась она услышать конкретное обвинение, выдвинутое против отца; Урицкий сказал единственно, что Романовы «враги народа» и все понесут расплату за триста лет его угнетения. Через три–четыре месяца, сказал он, отца сошлют в Сибирь, а пока он посидит с другими великими князьями в тюрьме, куда отправится уже сегодня вечером. Впрочем, ей выпишут пропуск, она сможет навещать его и носить передачи.

В тот же вечер они впервые увиделись на тюремном дворе, где мачеха, надеясь хоть мельком увидеть его, ждала, когда привезут отца. Четыре месяца его держали в одиночной камере. Ольге Валериановне и домашнему врачу позволили приходить в определенные дни, но при встречах всегда кто нибудь присутствовал. Еще они виделись в тюремной канцелярии, всегда переполненной заключенными и посетителями. Если заключенных не приводили в канцелярию, мачеха шла с тяжелыми корзинами в тюрьму и забирала домой посуду из предыдущей передачи.

Между тем княгиня испробовала решительно все для его освобождения; она использовала все возможные связи, часами ждала приема у важных лиц, сносила унижения и оскорбления. Человек вспыльчивый и прямой, временами она с трудом сдерживалась. Она надеялась, что если невозможно будет добиться освобождения, то, по крайней мере, она сумеет перевести его в тюремную больницу, где ему будет покойнее. Обивая пороги большевистских начальников, несчастная еще пыталась что то узнать о судьбе Володи, от которого с июля не имела никаких известий. Все отмалчивались, и одно это должно было настроить ее на худшие ожидания, однако она твердо верила, что он спасся.

В войну отец болел, и с тех пор его здоровье оставляло желать лучшего; ему нужно было постоянно наблюдаться у врача, держать диету. С продуктами было трудно, и то малое, чем удавалось разжиться, стоило чудовищных денег. Изыскивая их, мачеха продавала вещи, чудом находила нужную отцу провизию — на это уходило все ее время. Жила она теперь в Петрограде, поближе к нему, но часто ездила в Царское Село приглядеть за дочерьми. Им нелегко приходилось в те дни, Ирине и Наталье (первой было пятнадцать лет, второй тринадцать). Мало того, что они тревожились за отца, в котором души не чаяли, им самим жилось неспокойно. В дом часто и обязательно ночью врывалась с обыском нетрезвая солдатня. Мачеха не представляла, как жить.

В сентябре был убит вдохновитель Чека зловещий Урицкий, и в ответ последовали массовые расстрелы. Княгиня Палей не находила себе места. Отец рассказывал ей, что по ночам слышит в коридоре стук сапог, грохот прикладов, лязг камерных дверей. В полдень, когда заключенных выводили на прогулку, нескольких людей недосчитывались, они навсегда пропадали. Каждую ночь он ожидал шагов у своей двери, скрипа отворяемой двери, за которой стоят пришедшие за ним солдаты, чтения смертного приговора. Он физически извелся от этого тревожного ожидания, но сохранял выдержку, наружно был спокоен. Больше того, видя страдания жены, он старался ободрить ее напускной веселостью и оптимизмом, у него даже хватило духу обернуть в смешную сторону свои злоключения. Неудобства, оскорбления, унижение — он словно не замечал их.

В отцовском доме в Царском Селе многочисленная семья не жила уже несколько месяцев, а теперь его конфисковал отдел культуры при местном Совете. Из личного имущества мачехе разрешили взять только иконы и фотографии. Из дома кузена Бориса, где они с отцом жили эти несколько месяцев, ее вместе с дочерьми попросили выехать, дав сроку несколько часов. Она переехала с девочками в Петроград, там они устроились в двух комнатах, оставили только одну прислугу.

В начале декабря отца перевели в тюремную больницу, и мачеха наконец вздохнула свободно. У него была чистая комната с белыми стенами, настоящие окна — чего еще желать после четырех месяцев в темной камере? Единственно огорчало, что больница была далеко от дома и дорога туда и обратно с тяжелыми корзинками изматывала ее. Большую часть пути она шла пешком, трамваи ходили только в центре города. В это время ее уже мучили боли в груди. Раз–другой она разрешила девочкам, рвавшимся помогать, приехать к ней в Петроград, но после того, как Ирину сбил автомобиль, даже не остановившийся потом, больше она не брала их с собой. Мачехе теперь разрешили чаще навещать отца, она проводила у него больше времени, они разговаривали в его палате без свидетелей. Она воспрянула и думала только о том, как перевести отца из тюремной больницы в какую нибудь частную клинику.

Находились люди, предлагавшие устроить отцу побег. Надзор в больнице нестрогий, и, возможное дело, ему удастся ускользнуть. Отец не принял возможность освободиться ценой жизни кузенов, остававшихся в тюрьме. Зато княгиня Палей последовала совету отослать девочек к друзьям в финский санаторий, где о них хорошо позаботятся.

На Рождество Ольга Валериановна застала в больнице совершенный бедлам и скоро узнала тому причину. Власти нашли, что режим в больнице чересчур мягкий, и сменили все начальство. В тот день она видела отца в последний раз. Как она ни старалась, ей не давали больше свиданий. У нее опустились руки, но не настолько, чтобы дважды, а то и трижды в неделю не тащиться по сугробам в больницу с тяжелыми передачами. Она стояла на холоде и высматривала его в окне, не обращая внимания на караульных, с бранью, прикладами гнавших ее прочь. Время от времени ей воздавалось: няня или сестра передавала записку. И врача к нему не допускали, хотя отец был плох. Так прошел месяц, даже больше.

Наконец, 28 января ей сказали в больнице, что отца забрали в управление Чека. Странным образом это не встревожило ее. Раз его не вернули в тюрьму, она полагала, что он в безопасности. Может быть, дело идет к освобождению. Ее единственно заботило его здоровье, она ломала голову, как передать продукты, в которых он так нуждался. Однако на следующий день вернулся страх, и какой! Чуть свет она кинулась в Чека, потом в тюрьму, и нигде ничего не узнала. Шли часы, она все больше отчаивались, обзванивала разных начальников, выслушивала уклончивые, а чаще глумливые ответы. И второй день был такой же. Рано утром 30 января 1919 года к ней пришел некий друг. Он велел немедленно звонить жене писателя Горького, которая уже выручала ее, и спросить, что происходит. Та успокоила мачеху, сказала, что Горький возвращается из Москвы, там теперь правительство, он добился освобождения всех великих князей. Услышав это, друг протянул княгине Палей утреннюю газету. В ней приводился длинный список расстрелянных предыдущей ночью, среди прочих были великие князья Павел Александрович, Николай Михайлович, Георгий Михайлович и Дмитрий Константинович. Она упала в обморок. Когда она пришла в себя, перезвонила жена Горького и подтвердила это известие.

Все кончилось. После месяцев тревоги, исступленной деятельности, усилий, страданий и надежд образовалась ужасающая пустота. Отца не стало, ей больше не для кого было стараться, она уже была не нужна ему, одинокая, бесполезная, потерянная. На нее нашел какой то столбняк, ей все стало безразлично.

Много позже, уже в Финляндии, она узнала подробности происходившего в больнице после Рождества вплоть до 28 января, то есть в то время, когда ей не разрешали видеться с отцом, и прежде всего она узнала о событиях 28 и 29 января, когда безуспешно добивалась сведений о нем. Врач тюремной больницы, такой же заключенный, поведал ей все, о чем ниже рассказ. В разговорах с нею я не решалась и близко подойти к предсмертным часам отца и узнала о них только из ее книги, изданной на французском языке в 1923 году. В основном я излагаю ее словами, иногда чуть подсократив.

Смена начальства в больнице отразилась на всех заключенных, в частности, положение отца значительно ухудшилось. Ему создали массу неудобств, лишили отдельной комнаты.

«Днем 28 января в больницу за мужем приехал на автомобиле чекист. Тюремный комиссар вызвал врача и велел сказать «заключенному Павлу Романову», чтобы тот собирался. Врач отправился в палату, где великий князь помещался с другими заключенными, в том числе полковником царской армии.

— Меня послали сказать вам, — обратился к мужу врач, — чтобы вы собрали вещи и оделись, вас заберут отсюда.

— Я свободен? — радостно воскликнул муж.

— Мне приказано приготовить вас к выходу, вас повезут в Чека.

— Возможно, вас освободят, — сказал полковник. Великий князь покачал головой.

— Нет, — сказал он, — это конец. Я знаю, теперь это конец. Некоторое время я чувствовал его приближение. Обещайте, доктор, передать жене и детям, как сильно я их любил. Хотелось бы перед смертью попросить прощения у всех, кому я мог навредить, кого обидел. Ну что ж, — кончил он твердым голосом, — помогите мне собраться. Пора.

Его отвезли в Чека. Вечером следующего дня он попросил освобождавшегося грузина позвонить жене и сказать, где он находится. Из страха, а может, не имея возможности позвонить, грузин не исполнил его просьбу.

В десять часов вечера великого князя отвезли в Петропавловскую крепость. Туда же из тюрьмы доставили других великих князей. Всех отвели в Трубецкой бастион, где прежде содержались политические преступники. Дальнейшее рассказал тому же больничному врачу старорежимный надсмотрщик крепостных тюрем. В три часа ночи в бастион спустились два солдата, они велели великим князьям раздеться по пояс и вывели их на площадь с собором, где после Петра Великого хоронили всех Романовых. Их выстроили перед глубоким длинным рвом, где уже лежало тринадцать тел, и расстреляли. За несколько секунд до выстрелов старый тюремщик слышал голос моего мужа: «Господи, прости им, ибо не ведают, что творят».

Существуют и другие, не менее драматичные версии последних минут жизни моего отца, но источники их ненадежны и повторять их излишне.

Неделю спустя после трагедии друзья и родственники устроили мачехе побег из Петрограда — сама она ничего не могла решить за себя — и сочли, что всего лучше будет отправить ее в Финляндию, к дочерям. Она поразительно легко перешла границу.

Очень скоро она была уже в Раухе, где в санатории были ее дочери. Здесь ее встретили врач и женщина, последние недели присматривавшая за девочками. Они не только не знали, как сказать им о смерти отца, но даже не решались известить о приезде матери.

«Оберегая дочерей, перед их комнатами я сняла траурную вуаль. Я открыла дверь и заглянула. На звук отворяемой двери она подняли головы, увидели меня и не веря своим глазам радостно устремились ко мне.

— Мама, мама!.. — И через секунду: — А где папа, почему он не с тобой?..

Меня колотила дрожь, я привалилась к дверному косяку.

— Папа болен, — ответила я, — очень болен. Наталья разрыдалась, Ирина, побелев, вопрошала меня горящими, как уголья, глазами.

— Папа умер! — выкрикнула она.

— Папа умер, — чуть слышно повторила я за ней, привлекая к себе обеих.

Еще долго мне не хватало духу сказать им, что их отца расстреляли; я говорила, что его смерть была тихой, без страданий».

Недели через две княгиню оперировали. Чуть оправившись, она попыталась сосредоточиться на детях — на Володе и еще таких малых дочерях. Для них теперь надо жить. Доходили мрачные слухи о судьбе Володи, но она отказывалась им верить. По возвращении из Выборга, где ее оперировали, в санаторий в Раухе она получила письмо от великой княгини Елизаветы Маврикиевны, чьи сыновья Иоанн, Константин и Игорь Константиновичи погибли в одно время с Володей. К письму великая княгиня приложила сибирский отчет, который ей переслала британская военная миссии, прикомандированная к армии Колчака. В отчете приводились подробности убийства. До письма мачеха крепилась; теперь она окончательно сдала. Все было кончено, жизнь кончилась. Она звала смерть.

Позже к ней вернулось присутствие духа, ее поразительная живучесть поборола душевную подавленность, пробудился интерес к жизни. Иначе не могло быть — она была нужна дочерям; но раны не зарубцевались, они кровоточили, как в первый день.

Изгнаннические думы

Несмотря на горестные часы с княгиней Палей и все то печальное, что приходило с воспоминаниями, Париж в этот раз оставлял более благоприятное впечатление. Душевно я одолевала затопившее меня после смерти отца безразличие ко всему. Сама того не сознавая, я жаждала деятельности, а в Лондоне решительно не находилось выхода моей пробуждавшейся энергии. В Париже я пришла к выводу, что моя лондонская жизнь лишь усугубляла апатию. Лондон словно застыл на месте, не в силах выйти из тупика, куда его завела война. Иное дело Париж: он бурлил и пенился. Конечно, масса сил тратилась впустую, но французы приноравливались к жизни, горели желанием вернуть былое благополучие. Я была уверена, что в такой атмосфере мне будет легче воспрянуть духом и правильно распорядиться свободой, дарованной мне взамен утрат. По приезде в Лондон приверженность традициям пришлась мне по сердцу, и она же силою привычки вернула меня в прежнее русло, где я ощутила двусмысленность своего положения, свою неуместность в нем. Пока хватит денег, я продержусь, и даже с претензией на некоторую роскошь. А я не хотела потемкинской деревни, я хотела жить открыто, искушать судьбу, как того требовали сменившиеся обстоятельства.

Пришла мысль перебраться в Париж; не знаю, решилась ли бы я на это, не подвернись квартира. Она была просторная, четыре комнаты, в хорошем месте; приятельница приобрела ее еще до войны, а теперь хотела отдать кому нибудь из своих. Я взяла ее. Мы вернулись в Лондон отказаться от нашего просторного и неудобного палаццо в Южном Кенсингтоне и летом уехали из Англии. Через несколько месяцев за нами последовал Дмитрий, но жить он определился отдельно, в отеле; по многим причинам так было лучше, а встречаться можем, когда захотим. В Париж прибывало все больше русских.

Проводившая с дочерьми лето в Швейцарии княгиня Палей тоже решила обосноваться в Париже, хотя для нее Париж в большей степени, чем для меня, был полон грустных напоминаний. Здесь они душа в душу прожили с моим отцом двенадцать счастливейших лет жизни, здесь родились ее дети, здесь она познала радости душевной гармонии. Со смерти отца прошло больше года, и, как ни была она убита горем, пришлось заняться житейскими делами, совершенно запущенными уже ко времени ее первого приезда в Париж весною того года.

Слишком большой для нее с дочерьми булонский дом надо было продавать; к тому же набежали налоговые задолженности, и содержать его стало обременительно. С продажи дома, даже после выплаты всех издержек, мачеха надеялась выручить небольшой капитал, которого ей с детьми достанет на жизнь. Внимание, которого потребовали эти дела, вывело ее из оцепенения, и в дальнейшем она проявила деловые качества, несравнимые с нашими.

Приехав в Париж осенью 1921 года, она поначалу сняла квартиру; девочек определили в школу, учились они неохотно, да и с самого начала было ясно, что с этим убогим образованием нечего делать в жизни. После всего, что они пережили, им трудно было вернуться за школьную парту. Когда я рассталась с ними в 1918 году, они были совсем дети; теперь это были барышни, и разница особенно чувствовалась в старшей, Ирине. Она всегда была впечатлительным, ранимым ребенком, и ужасы революции, мучения и смерть отца и гибель брата оставили в ее душе неизгладимый след. Ее печаль была молчалива и сдержанна, она не выплескивала наружу свои чувства, но нельзя было не отметить, что жизнь она видит отнюдь не глазами семнадцатилетней девушки. Младшая сестра, Наташа, тоже многого нагляделась в России, но была покрепче характером и легче мирилась с неизбежным.

И все же обеих сестер настолько глубоко потрясло все случившееся с ними, что еще долгое время им было трудно обрести себя. Они замкнулись, в особенности Ирина, а за ней и сестра, внутренне ожесточились против целого мира. Они сторонились общества, избегали даже старых знакомых. Время от времени я пыталась вывести их из этого едва ли не болезненного состояния, и всегда безуспешно. Чтобы развлечь их, я однажды устроила домашний вечер с танцами, пригласила их русских сверстников. Они никак не оценили мою инициативу, вышли заплаканные, и то после серьезного выговора, который им учинила мать, и за весь вечер ни разу не улыбнулись. Я страшно досадовала на себя за то, что невольно доставила девочкам такие мучения. В свой срок они, конечно, перерастут это настроение, будут радоваться жизни, как и полагается их сверстникам, но навсегда останется озабоченность существованием и никогда из глаз не уйдет затаившаяся печаль. В 1923 Ирина вышла замуж за князя Федора, сына великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении Александровны. Младшая сестра, Наташа, в 1927 году выйдет замуж за Люсьена Лелона, ведущего парижского кутюрье.

Разобравшись с делами, княгиня Палей купила небольшой дом на улице Фезандри, недалеко от Булонского леса, где провела последние годы жизни в окружении фотографий и немногих памятных вещей из старого булонского дома. Раз в году, на Рождество, в память о прошлом она собирала нас вместе на елку. Самая горестная полоса в ее жизни миновала, но следы оставались. Она совершенно запустила себя, хотя прежде уделяла внешности большое внимание: располнела, по утрам ходила по дому в стоптанных шлепанцах и старом халате, с нечесаной головой. Но по–прежнему поражала ее энергия, свои и интересы детей она защищала до последнего, мертвой хваткой держалась того немногого, что у нее еще оставалось.

Я перебралась в Париж, воображая, что передо мною немедленно откроется новая жизнь. Я ошибалась, здесь тоже было непросто устроиться. Я не знала, чего мне в действительности хочется, бродила в темноте и даже не замечала возможностей, лежавших рядом. Одно было хорошо: наш новый дом устраивал нас больше, чем лондонский.

Осенью я подыскала мужу место в банке, и днем он подолгу отсутствовал, а я коротала время в одиночестве. Спальня и гостиная нашей квартиры выходили на тихую улицу Курсель, в этих двух комнатах я и проводила почти все время. В спальне я поставила раскройный стол и швейную машинку, потому что по–прежнему обшивала себя и даже брала заказы; в гостиной занималась ручной работой. Склонясь над нескончаемой ажурной строчкой, я думала, безостановочно думала, и так проходили недели и месяцы, и все меньше я была довольна собой: вместо того чтобы как то развиваться, я шла вспять, ничего не делала ни для себя, ни для других, пускала на ветер бесценные годы. Я прозябала в Лондоне, а теперь то же — и больше, чем то же, — повторялось в Париже. Не было внешней силы, чтобы вывести меня из этого тупика, и сама я не могла себе помочь; собственное будущее часто повергало меня в отчаяние. Мало–помалу и, почти не сознавая того, я проникалась изгнанническим духом.

Мы очень мало выходили и видели почти исключительно русских, причем своего круга. Я мало кого знала, поскольку и раньше не соприкасалась с российским обществом. До моего первого брака, по малости лет, меня в него не допускали, возвращение же в Россию совпало с началом войны, все время я проводила в лазаретах и в общественной жизни не принимала участия. К тому же война сокрушила нашу общность. Окружавшая нас среда не имела ничего общего ни с интересами страны, где мы теперь обретались, ни с ее людьми; мы существовали сами по себе. Мы избегали иностранцев, и не потому, что в материальном отношении не соответствовали им и не могли, например, проявить ответное гостеприимство, но потому, что их образ действий представлялся нам пошлым, мы приучили себя презирать его. Духовно мы были независимы и щеголяли своей особостью.

При этом среди тех, с кем мы виделись, не было ни одного, кто бы не потерял нескольких родных в смутные годы и сам едва избежал смерти. Имущественно многие потеряли больше, чем я, но в нашем кругу мы никогда не говорили о потерях, даже намека на это не было, и никогда не рассказывали друг другу душераздирающие истории нашего побега из России. Мы старались мириться с нынешним положением, и само это положение переживалось легче, поскольку уравняло нас всех. Мы даже умудрялись беспричинно, рассудочно веселиться.

Психологически мы были интересны, зато в интеллектуальном отношении ровно ничего собою не представляли. Все наши разговоры сводились к одному: прошлое. Прошлое было подобно запылившемуся бриллианту, сквозь который смотришь на свет, надеясь увидеть игру солнечных лучей. Мы говорили о прошлом, оглядывались на прошлое. Из прошлого мы не извлекали уроков, мы без конца пережевывали старое, доискиваясь виноватых. Собственного будущего мы себе никак не представляли, и возвращение в Россию — в нем мы тогда были уверены — виделось только при весьма определенных обстоятельствах. Жизнь шла рядом, и мы боялись соприкоснуться с ней; плывя по течению, мы старались не задумываться о причинах и смысле происходящего, страшась убедиться в собственной никчемности. Жизнь ставила новые вопросы и предъявляла новые требования, и все это проходило мимо нас. Податливые, мы легко приспосабливались к меняющейся обстановке, но редко были способны укорениться в новом времени. Вопросы, которые мы обсуждали, давно решили без нас, а мы все горячо перетолковывали их с разных сторон. Сначала мы ожидали перемен в России не в этом, так в следующем месяце, потом не в этом, так в следующем году, и год за годом все больше удалялись от России, какой она становилась, неспособные понять основательность совершавшихся там перемен.

Сейчас всему тому достаточно много лет, чтобы нас сменило новое поколение, выросшее на чужбине и однако считающее Россию своей родиной. Иные молодые люди совсем не помнят страны, зато многим, пусть мимолетно, помнятся высокое небо и широкие просторы, запах осенних листьев в густых лесах, колокольный перезвон деревенской церквушки, чувство и запах домашности. Война и революция стали для них историей, и память о России не омрачена политическими распрями. Их не волнуют давние родительские размолвки; они живут сегодняшним днем, им надо решать сегодняшние задачи. Жизнь недобра к ним, но их закалили лишения, они поборятся за себя. У них нет предрассудков, они отважные, дерзновенные правдоискатели, их вдохновляет новый, здоровый идеализм.

Меня же, признаюсь, все, что я видела, не устраивало; даже в личном плане не обещалось ничего созидательного. И я все больше задумывалась. На многие вопросы я не находила ответов, и поскольку их не давали разговоры с окружающими, я была вынуждена искать их где то еще. Я давно убедила себя в том, что случившаяся с нами беда коренилась в нас самих, но как извлечь эти корни наружу и хотя бы самой в них разобраться? Концы все перепутаны, но я не могла ждать, когда свой вердикт вынесет История.

Как и в Лондоне, я предприняла несколько отчаянных попыток выйти из душевного оцепенения, в каком была тогда, — и была не потому, что у меня просто ни на что не было сил, а потому, что уже очень давило окружающее. Поначалу эти попытки были безуспешны, но выручил случай, и на сей раз ничто не могло помешать мне воспользоваться им.

Однажды зимой 1921 года, уже к вечеру, я по обыкновению сидела в своем зеленом кресле и шила, как вдруг пугающе резко позвонили в дверь. Горничная подала мне карточку; имя было знакомое, хотя мы не встречались с этим человеком. Русский, очень деятельный сотрудник Красного Креста, основатель различных организаций в помощь беженцам. Я велела впустить его. Он сел против меня и после нескольких слов ни о чем стал корить меня за бездейственность. Проработав всю войну, как могла я, недоумевал он, сидеть теперь сложа руки, заперев себя в этой квартире, и почему решительно ничего не сделала для беженцев. Мне нечем было оправдаться. Он назвал дела, за которые, по его мнению, я могла бы взяться; дел было множество, и таких интересных, что я почувствовала за спиной крылья. Я с легкостью приняла его предложения и горячо взялась за работу. С этого разговора началась моя благотворительная деятельность, и более или менее успешно я исполняла ее несколько лет. Мое затворничество кончилось, передо мной снова легла широкая дорога и, соответственно, возрастали и делались все важнее обязанности. Но дома мое раскрепощение не встретило сочувствия.

Эмиграция составляет единственную в своем роде главу в российской истории. В конце 1920 года возглавляемое генералом Врангелем последнее антибольшевистское движение на юге России потерпело окончательное поражение, и Гражданская война завершилась. Воинские соединения числом около 60 ООО человек были выведены в Галлиполи, откуда потом переводились в балканские страны, в основном в Сербию. Селились они так же своими командами и ради хлеба насущного создавали артели, трудясь на железнодорожных и дорожных работах, в шахтах и на лесоповале. Сохранявший непререкаемую власть над ними генерал Врангель сплачивал их неотразимой силою личного обаяния. Вместе с женой он вел спартанскую жизнь, нимало не думая о себе, вникая в нужды и помогая своей маленькой армии в изгнании, поддерживая дисциплину и esprit de corps (корпоративный дух), пока они не приживутся в стране, давшей им приют. Добровольческая армия в основном состояла из кадровых офицеров, воевавших с 1914 года, и некоторой части интеллигенции, причем низшие сословия составляли меньшинство. Первым двум было тяжело свыкнуться с физическим трудом, они изматывались на работах и тем не менее стойко переносили выпавшее на их долю и в беде держались вместе.

Прошло столько лет, но и поныне они верны себе. Я знаю целую группу однополчан, всего около восьмидесяти человек, обосновавшихся в Париже. Они работают носильщиками и грузчиками на железнодорожных станциях и все живут в складском бараке. Многие более чем способны заниматься умственным трудом, и были возможности подтвердить это делом, но ради товарищества они предпочитают тянуть эту лямку. Замечательны плоды их усилий. Толково распоряжаясь совместным счетом, они со временем купили дом в парижском предместье, теперь там клуб и не сегодня–завтра будет российский воинский музей. Уже собраны вещи, представляющие уникальную ценность.

Одновременно с армией Врангеля эвакуировали гражданское население, их доставили в Константинополь, потом расселили в лагерях в пригородах и на Принцевых островах. Это была уже не первая волна беженцев из России, в городе и его окрестностях болели и бедствовали свыше 300 ООО несчастных. Английские, французские и особенно американские организации сколько могли помогали — выхаживали больных, доставляли пищу и одежду, спасали детей. Результаты были превосходны, но при тех масштабах бедствия на все неотложное не хватало сил.

В таких обстоятельствах душераздирающие трагедии становились обыденным явлением. В спешке и неразберихе эвакуации распадались семьи, матери порою навсегда разлучались с малыми детьми. Уже в Константинополе такая семья обнаруживала, что близкие остались в России и судьба их темна и скорее всего ужасна. Среди беженцев свирепствовали и сотнями уносили жизни «испанка», сыпной тиф, брюшной тиф, дифтерия. Особенно страдали дети. Помню, рассказывали, как в одном из островных лагерей беженцев разразилась эпидемия дифтерии — умерли почти все дети. Среди моих знакомых родители в несколько дней теряли двоих, троих, четверых детей.

Постепенно из Константинополя беженцы рассеялись по Европе. Многие обосновались на Балканах, другие, группами прибывшие с севера России, отправились в Германию, где из за падения марки жизнь была дешевле. Считалось, что с сибирским исходом всего покинувших Россию превысило полтора миллиона человек. Эта «интервенция» была в тягость европейским странам, которым хватало своих послевоенных трудностей, и тем не менее они по мере сил помогали беженцам, и всего важнее и полезнее была профессиональная подготовка. Со своей стороны русские принесли в принявшие их страны артистизм, культуру, культ прекрасного, чего не смогли вытравить ни трагическое прошлое, ни убогое настоящее.

Судьба русских в изгнании остается трагической. Нет такого места, где они могли бы чувствовать себя как дома; их терпят, но без большого желания. Боятся конкуренции с их стороны, и если случается безработица, они первыми теряют место, которое заполучили с невероятным трудом. Чаще всего они неспособны выдерживать длительное физическое напряжение, у них нет ни сил, ни навыка к тяжелой работе, а устроиться работниками умственного труда мешает отсутствие нужного диплома. Всего же больнее терзал вопрос, как дать образование детям. Помнившие лучшие времена, они не могли смириться с мыслью, что дети растут неучами, лишены возможности лучше обеспечить свое будущее; и очень многим такое образование было недоступно. Иностранные учебные заведения оказывали щедрую помощь, и русской молодежи есть кого благодарить, но правильно воспользоваться этой поддержкой смогли немногие, остальные пробивались самостоятельно.

Между тем и Париж наводнили беженцы. Большинство прибывавших искали работу и с течением времени фортуна улыбалась им, если они действительно стремились зарабатывать на жизнь. В те годы Франции не грозила безработица, наоборот, дел было в избытке и требовались рабочие руки. Но прежде чем оглядеться и устроиться, они нуждались в моральной и материальной поддержке, особого внимания требовали старики и больные, а таких было множество. Им в помощь основались организации, работали в них тоже русские, из тех, кому средства или горячее участие в чужих судьбах позволяли отправлять свои обязанности безвозмездно.

Отложив иглу и крепдешин, я часами сидела в комитетах, ходила по организациям, готовила благотворительные спектакли, продавала билеты, доставала деньги. Вокруг я видела одну нужду, такую нужду и такое горе, что кровь стыла в жилах. Было сверх человеческих сил и возможностей помочь всем, кто нуждался в помощи, и собственная беспомощность часто приводила меня в отчаяние.

Справлять эту нужную работу было чрезвычайно трудно. Если не считать чувства исполненного долга, она доставляла мне мало удовольствия. Попрежнему многое определяли в наших отношения разобщенность, сектантство; революция обострила классовую настороженность, и эмиграция ее не ослабила. Не «наших» мы воспринимали с опаской, а они платили нам тем же. Я часто сталкивалась с этим, занимаясь благотворительностью. Ребяческая неприязнь прогрессивной интеллигенции к бывшим аристократам, вскормленная предрассудками и предубеждениями, делала почти невозможной работу вместе с ними. Никакой столп либерализма, не говоря уже о социалисте, хотя они одинаково ненавидят советскую власть, не сядет в президиум собрания рядом с великой княгиней, да и в голову не придет устроителям позвать нас всех на одно мероприятие. Я могла быть полезна во многих отношениях, но, как правило, меня привлекали к решению каких нибудь материальных затруднений; политические соображения ограничивали мою деятельность.

Даже те, кому я пыталась помочь, зачастую вели себя странным образом. Еще в начале работы, когда меня было проще простого выбить из колеи, меня больно задел один случай, сам по себе пустяшный. Весною 1921 года я организовала благотворительную распродажу в доме моих друзей. Пользоваться помещением я могла по определенным дням, а они совпали с концом Страстной недели. Набожные соотечественники первым делом возмутились выбором этих дней. К продаже назначались поделки самих беженцев, у них просто не было другого случая выставить их на публику; на все давалось три дня, и уж не говорю, сколько времени и сил ушло на подготовку, поскольку помощников у меня не было. В Страстной четверг я с утра пошла в церковь к причастию. Церковь всегда была на страже трона, теперь священнослужители, заискивая перед общественностью, с особым старанием выказывали нам свое безучастие. Служители божий парижского храма не решились даже провести заупокойную службу по императорской семье с их полным титулованием. В доме моих друзей оставалась масса несделанного, и, чтобы поспеть к распродаже в полдень, надо было пораньше уйти из церкви. Но к причастию пришло очень много народу, и я боялась, что, выстояв очередь, я ни с чем не успею. Я послала сказать батюшке, что мне надо подойти к причастию с первыми, и, конечно, объяснила почему. Он согласился и в нужную минуту прислал служку провести меня через толпу. Пробираясь за ним через людскую толчею, я ловила неприязненные взгляды, а уже в голове очереди услышала негодующие возгласы, никак не приличествующие этому месту. Я не могла поступить иначе, но еще долго не могла простить себе, что попросила для себя особого отношения.

Сама распродажа прошла очень успешно, чему способствовали и красивый дом, и то обстоятельство, что публика впервые лицом к лицу встретилась с беженцами и увидела, на что они способны. А на мою бедную голову продолжало изливаться недоброжелательство. Желая показать гостям и прежде всего соотечественникам, что разделяю общий удел и не чураюсь работы, я выставила несколько своих поделок; меня, конечно, неправильно поняли и обвинили в саморекламе. Это был не единственный досадный случай, и позже бывали такие, и, наверное, это в порядке вещей, потому что люди, с которыми я сталкивалась, почти все хлебнули горя и лишений. Я не сдавалась и продолжала работать. Я много вынесла для себя и стала свидетельницей мужества, жизнелюбия и терпения этих страждущих бездомных людей.

Даже при нашем скромном обиходе жизнь в Париже оказалась дороже, чем в Лондоне. Нельзя участвовать в благотворительности и не вносить чего то от себя; нельзя сидеть сложа руки, когда голодают люди, с кем вы прежде были на равной ноге. Кроме всего прочего, друзья злоупотребляли нашим доверием: начинали дело, которое поставит их на ноги, а дело прогорало; около нас крутились проходимцы, они втягивали нас в предприятия, выгодные только им одним. Так было истрачено много, очень много денег. Полагая, что муж лучше меня приглядит за денежными делами, я доверила их ему, но отзывчивость и неопытность постоянно подводили его. Одна за другой уходили мои драгоценности; с пугающей быстротой таял их запас, поначалу казавшийся неистощимым; средства кончались, доходов не было. Работа, одна работа могла спасти нас от пустых прожектов и полного краха, избавить от этого безрадостного прозябания.

Мать и сын

В целом первая зима в Париже не была богата событиями, если не считать мою благотворительную деятельность, да и она не слишком разнообразила жизнь. По вечерам я все так же шила, мы виделись с теми же людьми, что всегда.

К тому времени я изнемогала от желания увидеть сына. Ему шел двенадцатый год, и хотя я понимала невозможность для нас быть вместе, я стремилась восстановить отношения. При моем втором замужестве шведский двор отнюдь не хотел, чтобы Леннарт встречался с моим мужем, а нынешние мои обстоятельства совсем не отвечали условиям его жизни, так что мне нечего было ему предложить. Все это я прекрасно сознавала, но от этого не делалось легче.

На несколько дней с частным визитом в Париж прибыл шведский король Густав V, мой бывший свекор, и была оговорена наша встреча — первая после моего отъезда из Стокгольма. На ней должна была решиться возможность моего воссоединения с сыном. Никогда не забуду, с какой открытостью встретил меня король, как замечательно он меня принял. Расцеловавшись, он, как в былые времена, заговорил со мной по шведски. В беседе, особенно с лицом старшим по возрасту, шведы используют форму третьего лица либо титулование. Будучи замужем за его сыном, я всегда обращалась к королю «отец», но теперь, ввиду происшедшего, я потерялась и спросила по–английски:

— Как вы хотите, чтобы я называла вас, сэр, — причем выделила голосом это слово: сэр.

— Конечно, отец, — сказал король и добавил: — Если ты сама не против. Ты знаешь, как я любил твоего отца; его больше нет, и мне будет только приятно, если ты будешь звать меня так же. Надеюсь, ты меня понимаешь.

Я до такой степени была тронута его добротой, что от переполнявших чувств не нашлась, что ответить. За последнее время благополучная родня отнюдь не баловала нас вниманием, и я была более чем благодарна ему за эти слова.

После такого начала наши переговоры, естественно, пришли к удовлетворительному итогу. Король согласился на мою встречу с сыном. Правда, встретиться мы должны на нейтральной почве: мне нет пути в Швецию, а мальчику нечего делать в Париже. Позже будет решено, что лучшее место для встречи — Дания. У нас там с обеих сторон родственники. Дмитрий захотел ехать со мною, мы можем остановиться у Марлингов, они теперь в британской миссии в Копенгагене. Леннарт приедет со своей старухой няней и моим бывшим конюшим Рудебеком, жить будут у Марлингов либо в отеле. Такой распорядок всех устраивал, а мне было тем более приятно в первый раз увидеться с Леннартом в доме Марлингов. От первой встречи многое зависело в будущем, и я рассчитывала, что чуткость и здравый смысл леди Марлинг очень помогут мне.

В начале лета 1921 года мы с Дмитрием отправились в Данию, упиваясь буквально каждой минутой пути. В Копенгаген мы прибыли заблаговременно, чтобы подготовиться к приезду сына. В назначенный день мы с Дмитрием пришли в порт. Когда судно из Швеции уже подходило к причалу, я так разволновалась, что для надежности прислонилась к стенке. С палубы парохода нам махал рукой крепыш в матроске. Как же он вырос! Рядом в сером костюме и черной шляпке стояла его верная нянюшка; такое родное лицо, такие горькие воспоминания оно навеяло. Я будто снова видела, как она снует в детской; никогда слова не скажет, а потом выяснится, что она была добрее остальных и лучше них все понимала.

Корабль причалил, Дмитрий взял меня под руку и повел. Наши спускались по сходням. Я обняла сына, расцеловалась с няней, тут же обе залились слезами, между тем отлично владевший собою двенадцатилетний подросток степенно беседовал с дядей. Мне радостно и горько вспоминать эти минуты.

Леди Марлинг не могла разместить у себя всех спутников Леннарта, и, поскольку разлучать его с ними не полагалось, они всей группой отправились в отель. Впрочем, миссия располагалась прямо напротив отеля, и я каждое утро проводила с сыном в его комнатах. После завтрака в миссии мы всей компанией, включая детей Марлингов, катались на автомобиле, посещали интересные места. Вдовствующая императрица Мария Федоровна проводила лето в своей вилле на берегу моря, неподалеку от Копенгагена, мы часто навещали ее. Эти посещения были особенно хороши тем, что, несмотря на изгнание и перенесенные горести, старая императрица до последней мелочи сохранила уклад своей прежней жизни. Понятно, от былой парадности не осталось и следа, все было скромно, даже бедновато; но вы дышали старорежимным воздухом, вкушали сладость былого. В ее простодушии и безучастности к окружающему было столько внутреннего достоинства, что и в этом потертом темном платье была видна российская императрица, и старый домишко казался дворцом. Меня поражало, до какой степени выдержанно и царственно принимала она свою судьбу. Она держалась ровно так же, как всегда: так же заинтересованно воодушевлялась нашими делами и так же была далека, на старый манер, от сегодняшних тревог и по детски наивно вникала во все.

Наше пребывание в Копенгагене совпало с проходящим там смотром шведской конницы, и понаехало много военных, кое–кого я знала. Приехала и несколько дней провела с нами моя любимица фрейлина Анна Гамильтон, теперь уже мать троих (или четверых?) детей. Все они опекали меня, и я чувствовала себя совершенно счастливой.

Как быстро летело время, совсем мало оставалось этих восхитительных дней. Мне предстояло прощаться с Лен–нартом, а ведь между нами протянулась новая и такая нежная связь. Сохранится ли она к следующей встрече? Мы только–только начали понимать друг друга. Трудно поверить, что мы опять разлучимся, что он вернется в общество, которое я раз и навсегда оставила и где мне нет места даже как матери. Я никогда не увижу, как он живет там, у себя в Швеции, не узнаю, кто его окружает, и что ему на пользу, и как на него влияют. И мне, страннице, негде его принять, а как хотелось, чтобы он полюбил Россию, с каким восторгом я бы открывала ее для него. Впредь мы будем видеться, как цыгане, в отелях, в чужой обстановке. Лишенная родного угла, чем я располагала? — кроме житейской умудренности, каковой и делилась, усевшись с ним на жесткий плюшевый диванчик в общей гостиной или теснясь в такси. Это было тяжелое испытание: моя впечатлительная натура бунтовала, слова застревали в горле, я чувствовала себя глупо и скованно. В такие минуты я, всегда с грустью думавшая об уходивших годах, с радостью перескочила бы через несколько лет, чтобы застать Леннарта уже взрослым и свободным.

В последовавшие семь лет, что я жила в Европе, мы виделись только дважды. Переговоры о встрече занимали столько времени и готовились с такой тщательностью, словно речь шла о проведении международной конференции, а не о свидании матери с сыном. Вся эта подготовка чрезвычайно усложняла дело. Правила придворного этикета давно потеряли для меня всякий смысл, и когда теперь мне навязывали их, я чувствовала себя отброшенной в другую эпоху.

В следующий раз мы виделись с Леннартом в Висбадене, в Германии. Ему уже было четырнадцать лет. Я никогда не смогу освободиться от грустных воспоминаний о тех жарких и невыносимо скучных днях, что мы провели вместе, о моих отчаянных попытках занять и развлечь его. Я постоянно чувствовала себя не в своей тарелке, я боялась, что у него останется тягостное впечатление от нашей встречи и он будет вспоминать меня с ужасом. Право, в таких условиях лучше совсем не встречаться, подождать, когда все само наладится.

В тот раз мы часто устраивали автомобильные прогулки и однажды выбрались в Дармштадт, резиденцию великого герцога и герцогини Гессенских. Великий герцог Эрнест доводился братом покойным императрице Александре Федоровне и великой княгине Елизавете Федоровне, тете Элле. В детстве мы часто наезжали в Дармштадт с дядей Сергеем и тетей Эллой, и у меня остались самые лучшие воспоминания об этих поездках. Помимо удовольствия встретить после стольких лет великого герцога и его жену, в их доме, я знала, многое напомнит мне о прошлом. Сестры, императрица и тетя Элла, обожали брата и родительский дом. Представился редкий случай показать Лен–нарту место, по крайней мере косвенно связанное с моим прошлым, с детством, когда не надо было мыкаться по свету.

Как я и ожидала, поездка была одновременно грустной и радостной. Спустя целую вечность увидеть некогда такие родные места было то же, что читать эпилог романа. Та же обстановка, и люди те же, а сюжет ушел вперед, дети выросли и постарели родители.

Революция в Германии лишила великого герцога официального положения и некоторых владений, но личного имущества в основном не тронула. Как частное теперь уже лицо он по–прежнему пользовался уважением бывших подданных, был свободен в передвижениях, а главное, его и семью оставили в стране, в родных пенатах.

Правда, окружающая обстановка потускнела. Дом показался чересчур большим, не по нынешним запросам. В залах не было ливрейных лакеев, не было караула, у въездных ворот не стояли часовые. Дорожки дворцового парка поросли травой. Казалось, все здесь, включая дворец и сам город, долгое время томилось взаперти. Прохожие напоминали осоловелых осенних мух, да и сами герцог с герцогиней недалеко ушли, они словно укрыли мебель чехлами и тем удовлетворились.

Своей жизнью они были вполне довольны, и частное существование их устраивало. Дядя Эрни всегда живо интересовался искусством и даже теперь находил себе занятие. Наши беседы в основном вращались вокруг ужасной судьбы его сестер, но никакими новыми сведениями он не располагал, знал все то же, что и я.

После Висбадена я увидела сына только через три года. Время шло, он приближался к возрасту, когда будет свободен распоряжаться собой. Теперь ему было семнадцать. На сей раз мы сговорились встретиться в Брюсселе, где он будет проездом из Италии, где навещал бабушку, шведскую королеву. Та была к нему очень привязана и все эти годы старалась держать его подле себя. Обстоятельства моего отъезда из Швеции не оставили у нее добрую память обо мне, и правильно, что в ее присутствии мое имя не упоминалось. Но в окружении Леннарта еще оставались люди, не дававшие ему забыть меня, — в первую очередь его старая нянюшка. После моего отъезда она регулярно писала мне в Россию, продолжала говорить с ним обо мне, освежая его память. Сейчас, когда он вырос, она была на пенсии, жила в своей квартирке в Стокгольме, Леннарт часто проведывал ее. Как в детстве, он так же не чаял души в ней, и для его духовного развития эта женщина сделала гораздо больше, чем все, кто окружал его. В Висбадене она еще была с ним, но на этот раз путешествовать с няней уже не годилось. Его сопровождал граф Левенгаупт, исполнявший какую то придворную должность и мой старинный доброжелатель.

Чтобы не терять драгоценного времени, отпущенного нам на встречу, я приехала в Брюссель на день раньше, номер в отеле уже был заказан. Горничная распаковала вещи, мы вдвоем переставили мебель в гостиной, сглаживая казенный вид. Я расставила какие то безделушки, побросала на пол подушечки и отправилась в город за цветами. Управившись с приготовлениями, я решила немного отдохнуть, тем более что страшно разболелась голова. И только я прилегла в шезлонг, как в дверь постучали. Вошел коридорный и подал на подносе карточку. Граф Левенгаупт просил принять его. К радости примешалась тревога, отчего он приехал на день раньше своего подопечного. Через малое время открылась дверь и вошел граф. Мы не виделись с самого моего отъезда из Швеции, а тому было много лет, и первые минуты мы просто глотали слезы.

— Когда же приезжает Леннарт? — спросила я, справившись с чувствами.

— Принц Леннарт уже здесь, — ответил он.

— Здесь?! Отчего же мы не виделись? Где он?

— Во дворце, на приеме у кузины, кронпринцессы Астрид.

Оказывается, Леннарт тоже надумал приехать на день раньше. Граф Левенгаупт видел, как я подъехала к отелю, но не решился застигнуть меня врасплох и не подошел. Он счел, что будет правильнее дать мне отдохнуть с дороги (а это пять часов из Парижа), а Леннарт тем временем пусть повидает кузину. Хотя им двигали самые добрые намерения, я не была в восторге от такой щепетильности.

Мы ждали Леннарта и говорили о нем. Еще мальчиком он был дружен с детьми Левенгаупта, и граф принимал в нем большое участие. Он был откровенен со мной и многое порассказал о его отрочестве, чего я ни от кого больше не слышала. Нелегко узнавать о сыне от постороннего человека, но я утешилась уже тем, что он был в хороших руках.

Наконец Леннарт пришел. За три прошедших года он подрос, совсем молодой человек; и как же я радовалась, что долгожданная минута настала. Мне стало ясно, что тревожиться не о чем. Еще три года, и он будет совершенно свободен, и меня поразило, а еще больше обрадовало, что он думает так же, как я.

Как мы давно были разлучены, как скверно складывались обстоятельства, но непостижимым образом он прилепился ко мне. Эта его тяга ко мне напомнила меня самое в прошлом: то же чувствовала я к отцу после его второго брака и высылки в Париж. Что бы ни говорили вокруг, как ни склоняли на свою сторону, ничто не поколебало моей любви к нему, и чем дольше мы были в разлуке, тем дороже он мне был.

Я часто взглядывала на Леннарта с замешательством, поражаясь, что этот крупный юноша мое собственное дитя, зато для него я была в порядке вещей. В этот раз наши отношения быстро приняли легкий и близкий характер, словно мы всегда были вместе, и прекрасно было то, что он видел во мне не родительницу, но подругу почти его лет. Я в самом деле была моложе многих из его окружения, но он явно не ожидал, что я так моложава. Когда мы выходили, он ревниво присматривался, как реагируют на нас прохожие; его восхищало, каким контрастом смотрелся на невзрачных брюссельских улицах мой парижский туалет.

Я старалась понять моего сына. Разборчивое воспитание усугубило его возрастные неопытность и наивность, а сиротское отрочество питало самостоятельность. Непосредственный и веселый мальчик, он не забывал правил, в которых его растили. Это был настоящий шведский принц.

Я гадала, как устроится его будущее в нынешние времена, ведь никто, включая самого принца, не мог знать, когда жизнь обратит к нему свой страшный лик. Пока что к встрече с действительностью он был готов едва ли лучше меня в его годы. Я долгое время страдала от того, что его убеждения формируют другие люди, что я не могу быть сколько нибудь полезна его развитию, а теперь впервые поняла, что на сегодняшний день даже лучше, что меня не было в его окружении. Позже мой опыт может действительно представить для него какую то ценность, он скорее доверится ему. И может так случиться, что я еще посодействую его счастью.

Теперь это был молодой человек, отвечавший за свои поступки, и утешала мысль, что мы вольны встречаться где и как нам захочется. Для меня многое значило, что в 1932 году я смогла приехать в Лондон, когда он женился на девушке простого звания, хотя и огорчилась его далеко зашедшей самостоятельности, выразившейся в отказе венчаться в церкви.

В Брюсселе мне наконец представилась возможность повидать королеву Елизавету и короля Альберта. По приезде я отправила королеве просьбу удостоить меня аудиенции, и она пригласила меня с Леннартом на обед. Я давно питала к ней самые восторженные чувства, она олицетворяла для меня истинную королеву. Я благоговела перед каждым ее действием. Она устроила свою жизнь безотносительно своего высокого положения и, что уже совсем редкость в наших кругах, оставалась в этом положении самой собой и королевой. Издалека радуясь ее выдержанности и вкусу, при всей основательности ее интересов, я ценила в ней прежде всего человека, мне нравились ее улыбчивая открытость и элегантная строгость туалета.

Увы, мой визит во дворец был слишком кратким, чтобы сойтись с ней поближе. До и после обеда мы переменно сидели на диване и вели разговоры пусть и не скучные, но без которых вполне можно было обойтись. Право, с другими людьми мы были бы раскованнее.

Возвращаясь тогда в Париж, я не тревожилась о Леннарте.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«КИТМИР» И ДРУГИЕ НАЧИНАНИЯ

Рождение «Китмира»

В 1921 году завершился первый, драматический, а для кого то даже романтический, этап нашего исхода из России, и первоначальный интерес к нам угас. Нас было слишком много, российских беженцев, мы уже воспринимались как заурядное явление. Сами мы еще не сознавали этого, но жизнь заявляла свои права.

Вслед за нами и брат уехал из Лондона и поначалу жил в двухкомнатной квартире неподалеку от нас. Деньги кончались, и ему тоже пришлось озаботиться подысканием работы. В денежных делах он повторил мой опыт. Без разбора давал на благотворительность, ввязывался в сомнительные предприятия. Его дела я всегда принимала ближе к сердце, нежели собственные неудачи, постоянно тревожилась за него, и в конечном счете он стал утаивать от меня реальное состояние своих дел. В первые парижские годы мы нечасто виделись. Мы жили разными интересами, к тому же он сторонился нас, не одобряя наше тогдашнее окружение. Если надо было увидеться, я шла к нему утром на квартиру, мы завтракали. Не то чтобы мы отдалились друг от друга, мы по–прежнему мы были близки как никто другой на свете, но именно потому, что мы так хорошо понимали друг друга, мы избегали определенных тем, в особенности самых сокровенных и болезненных. Совершенно неожиданно я столкнулась с проблемами в личной жизни, и без того неясное будущее предстало совсем тревожным. Но я всегда держалась того убеждения, что обсуждать семейные неурядицы — только зря бередить рану, ничего хорошего это не даст. Плакаться третьему лицу, даже самому близкому человеку, значит сделать положение совсем невыносимым. И до поры до времени я держала все при себе.

Со своей стороны и Дмитрий очень трудно перестраивался и, как и я, помалкивал о себе. Соответственно, мы перемывали косточки знакомым и говорили о всякой чепухе.

В конце концов ему предложили место, и он его взял, в винодельческой фирме в Реймсе, и там он показал себя настолько ценным сотрудником, что его ввели в совет директоров. В Париж приехал и мой свекор с Алеком Путятиным. Пока Алек не нашел себе занятия, Дмитрий взял его к себе секретарем.

Сама я все это время неотступно думала о какой нибудь выгодной работе, поскольку с каждым месяцем было все яснее, что с безалаберной жизнью надо кончать. Но с моими данными рассчитывать на что либо особенно не приходилось, а то, что предлагали, либо никак не увлекало, либо было себе в убыток.

Осенью 1921 года я познакомилась с мадемуазель Шанель, преуспевающей модисткой в послевоенном Париже, чья деловая хватка многое обещала. Деловые женщины были в Европе наперечет, их не принимали всерьез, но блестящие способности Шанель уже привлекли к ней общее внимание. Она не обучалась ни искусству модельера, ни портняжному делу, просто у нее была толковая, думающая голова. Родившись в провинции, происхождения самого скромного, она кем только не перебывала, даже «мальчиком» на конюшне. Наконец открыла в Париже маленькую мастерскую дамских шляп на средства умного друга, который сам был деловым человеком и хорошо направил ее.

Модисткой она стала в войну, причем случайно; она избрала это занятие не по призванию, а потому, что при ее ограниченных возможностях оно сулило ей больший успех. Начни она в других обстоятельствах и имей необходимую подготовку, она стала бы прекрасным организатором в любом выбранном деле.

Ко времени нашего знакомства она была немногим старше меня, но при взгляде на нее ни о возрасте, ни о внешности не приходилось задумываться. Запоминались твердая линия подбородка и решительная посадка головы. Вас буквально сминала ее будоражащая, заразительная энергия. До Шанель парижские дамские мастера составляли немногочисленную касту, ревниво оберегавшую свои права. Они шли на поводу у сравнительно небольшой группы привередливых модниц; потом, и очень не скоро, до неузнаваемости испорченные модели поступали к покупщикам. Тогда не было сезонных продаж и предложений на следующий год. Мода подстраивалась под прелестную графиню такую то или княгиню сякую то, которым этот наряд был к лицу. В ущерб делу торжествовал индивидуальный подход. Шанель первой пошла навстречу публике, делая всем одинаковое, первой, помня про кошелек, сделала моду демократичной. После войны людям хотелось простого, безыскусного; Шанель воплотила это в одежде, и это был правильный шаг. Она олицетворила свое время, и пусть она презирала расхожий вкус, она ревностно служила ему.

В нужное время жизнь свела меня с этой необыкновенной женщиной. Познакомившись с ней, я надеялась, что она поможет мне полезными советами, и мы прикидывали так и сяк и обсуждали, что мне подойдет, и ни к чему не приходили. Все решилось случайно, совершенно неожиданным образом.

Меня увлекала сама личность Шанель, ее кипучая энергия и живое воображение; я часто бывала в ее рабочей мастерской на третьем этаже дома по улице Камбон, где размещалось и все ее предприятие. Тогда она была в расцвете творческих сил. Каждый день ей приходила свежая, оригинальная идея, которая тут же запускалась в дело, и шли нарасхват как первые, дорогие образцы, так и более доступные повторения. Известность Шанель в значительной степени основывалась на том, что ее модели были просты в производстве; буквально за порогом ее мастерской начиналось их производство. В ту пору она привезла с Фарерских островов несколько пестрых свитеров и загорелась мыслью использовать их рисунок для вышивки на шелковых блузках, и однажды я пришла в самый разгар ее спора с мадам Батай, поставлявшей ей вышивки. Обе рассматривали готовый раскрой малиновой крепдешиновой блузки. Шанель сбивала цену, говорила быстро и много и обилием доводов совершенно сразила мадам Батай. Я помню окончание этого неравного поединка.

— Нет–нет, мадам Батай, я не стану платить шестьсот франков за эту работу, — говорит Шанель.

Дородная мадам Батай, потея в облегающем темном платье, напрасно пытается вставить слово в поток образумливающей речи Шанель.

— Но обратите внимание, мадемуазель… — пыхтит мадам Батай.

— На что, мадам? — обрывает ее Шанель. — Благоволите объяснить, на каком основании вы запрашиваете эту несуразную цену; я, например, не вижу для этого никаких оснований.

— Блузка расшита китайским шелком, а килограмм стоит…

— Мне безразлично, с каким шелком вы работаете, — продолжает свое Шанель, — это вообще не мое дело. Мне нужно продать эту блузку. Пока что она очень дорогая. Просите меньше, и конец разговору.

— Но, мадемуазель… — задыхается мадам Батай, покрываясь красными пятнами.

— Милочка, — снова обрывает ее Шанель, — мне кажется, вы не меньше меня должны быть заинтересованы в том, чтобы нашить этих блузок как можно больше; постарайтесь это понять и будьте благоразумны. Снижайте цену. Вы не одна в Париже делаете вышивку, любой с восторгом будет работать для меня. Не хотите — не надо.

Шанель взмахивает обрезками вышитой ткани, показывая, что говорить больше не о чем, и мадам Батай скрывается за дверью.

И тут я неожиданно услышала свой голос:

— Мадемуазель Шанель, если я вышью эту блузку на сто пятьдесят франков дешевле, вы отдадите мне заказ?

Что толкнуло меня сделать это предложение, я не знала, не знаю и теперь.

Шанель взглянула на меня.

— Ну, разумеется, — сказала она, — только это машинная работа. Вы что нибудь знаете о машинной вышивке?

— Ничего не знаю, — честно призналась я. Это развеселило ее. — Пусть машинная, — продолжала я, — попробую найти машинку и научусь.

— Попробовать всегда можно, — с сомнением в голосе сказала Шанель.

В тот день я уходила от Шанель не чуя под собою ног. Так неожиданно пришедшая идея ударила в голову, как бокал шампанского; меня охватил почти хмельной восторг. Как же я раньше не задумалась об этом? Ведь это единственное, что я умею делать; меня учили вышивке в художественной школе, в Стокгольме, я использую те навыки. На улице я взяла такси и сразу поехала в компанию швейных машинок «Зингер». В дороге припоминала, как переносится узор на ткань. Я видела школу, ощущала плотную бумагу под рукой, слышала скрип угольного карандаша. Пальцы изнывали по делу. Я предвкушала муки и радости творчества.

В «Зингере» меня ждало разочарование: у них не было машины, которая кладет нужный шов. Надо искать, но затевать поиски в тот день было уже поздно, и я, все еще взбудораженная, отправилась домой, а там, чтобы не расхолаживаться, села за телефонную книгу, выискивая адреса мастерских вышивальных машин. Мне снова не повезло, и только несколько дней спустя я нашла нужное в промышленном справочнике «Боттен». Я немедленно поехала и где то на задворках беднейшего парижского квартала нашла эту фабрику. К моей радости, там был большой выбор машин — от простейших, а мне такая и нужна, до самых сложных. Еще до выбора машины я решила, что буду работать по американской методе, то есть начну с нижней ступени. Надо знать, чего требовать от будущих работниц, а для этого я сама должна до мелочей освоить машину, которую возьму, научиться работать на ней. Управляющий уведомил меня, что купивший машину вправе обучиться работе на ней на фабрике, и я тут же ее купила и договорилась о стажировке. Под вымышленным именем, в старом платье и новехоньком рабочем халате, благоразумно оставив дома драгоценности, я с утра пришла на фабрику. Управляющий отвел меня в мастерскую и передал старшей работнице, плотного сложения блондинке в заляпанном маслом халате, молча смерившей меня надменным взглядом. Не менее двадцати девиц, умерив стрекотание своих машин, также уставились на меня. Мне указали мое место, и старшая невнятно и неохотно объяснила, что надо делать. Самое трудное для начинающего — выводить крючком, он заменяет в вышивальной машине иглу, узор на кальке. Сам этот крючок направляет ручка под столом машины, я держу ее правой рукой, а левая сверху держит работу. Мне дали лист бумаги с карандашным рисунком, чтобы я поставила руку и глаз. Наверное, так учатся водить автомобиль: нужно думать сразу о нескольких вещах. Когда приобретешь сноровку, все кажется просто, а сначала маленький крючок никак не хотел держаться линии. Потребовалось порядочно времени, чтобы он стал слушаться меня.

Много дней я горбатилась над машиной, неустанно давя ногою педаль; окон в мастерской не было, освещение тусклое, в воздухе — взвесь пыли и масла. Девушки считали мои занятия баловством, за свою не держали, но и кем я была, тоже не представляли и относились ко мне неприязненно. Когда я одолела начальный этап и мне доверили куски материала и нитки, старшая и не подумала подойти к моему месту — взглянуть, что у меня получается, подсказать и поправить. Приходилось вынимать работу из машины, и значит, обрывать нитку и нести к ней, а ей нравилось уронить мое шитье, чтобы я нагнулась за ним. Это уже потом, когда я стала скупать их машины и в мастерской проведали, кто я на самом деле, мы много и от души посмеялись над их прежним отношением ко мне.

Вечерами мы с мужем и его родителями обсуждали, как наладим нашу вышивальную мастерскую, для начала, разумеется, в скромных размерах. Свекровь была мне доброй помощницей. Выбрали и название: «Китмир» — по имени сказочной собаки из иранской мифологии. Забавно натолкнулась я на это имя. Мы тогда были очень дружны с последним, еще дореволюционного времени, российским послом в Вашингтоне Бахметьевым и его женой–американкой. Эта немолодая пара жила в удобном доме на Университетской улице, на левом берегу Сены. Бахметьев был человеком старого закала, в ногу с временем он не желал идти, почти набожно чтил прошлое. Перед отъездом из Вашингтона он упаковал в ящики парадные портреты российских монархов, украшавшие посольские стены, и все вывез с собой. Если оставить, пугал он себя, им не окажут должного почтения. Их трудно было назвать подлинными произведениями искусства, однако они все нашли свое место на стенах его парижской гостиной, из нарядных золоченых рам строго взирая на окружающее.

Госпожа Бахметьева полностью разделяла взгляды мужи; они так долго прожили вместе, что даже внешне стали похожи друг на друга. Ее постоянной заботой в Париже была помощь изгнанникам. Старики были бездетны, и госпожа Бахметьева изливала любовь на четвероногих, заполонивших весь дом. Среди прочих там были три пекинеса, и одного, прелестного чернушку, звали Китмир.

Стали подыскивать подходящее помещение. Такое одушевление владело мною, так я горела скорее начать свое большое дело, что все, казалось мне, движется слишком медленно. Мысленно я видела себя во главе влиятельной фирмы, я диктую телеграммы, отвечаю на телефонные звонки, делаю распоряжения; и сижу я за столом орехового дерева, вокруг — образцы, рулоны шелка, альбомы с эскизами. Моим идеалом было изнемогать от обилия работы. В конце концов все мои желания сбылись, за исключением орехового стола, а пока что меня бесила необходимость еще потерпеть.

Шанель на демонстрации

Очень вовремя подоспела эта работа, она позволит мне вести деятельную жизнь, затребует сил и воображения, а мне как раз нужно было чем то загрузить себя и отвлечься от мыслей о собственной персоне. Я долго витала в облаках, пора действовать, и сейчас требовалось доказать себе, что я могу действовать; требовалось исполниться веры в себя и рассчитать собственные силы; и еще нужно вернуть самостоятельность и свободу рук, какие были у меня в войну, а с тех пор куда то подевались.

Чем дальше, тем больше убеждалась я в том, что лучшей работы для себя не могла бы придумать. Во–первых, у меня будет оптовый сбыт, мы не будем конкурировать с ателье дамской одежды и магазинчиками розничной торговли, которые завели в Париже нуждающиеся в работе русские женщины; во–вторых, я буду работать на рынок,

не на частных заказчиков, и мне будет проще отказывать друзьям и знакомым; в–третьих, у меня надежный заказчик, Шанель, и с этой стороны, думалось мне, я вряд ли чем рискую. И наконец, я сделаю доброе дело, дав работу русским девушкам.

Я безоглядно, до смешного верила в будущее. Не имея никакого опыта в делах, я ни на минуту не задумалась об ожидавших меня трудностях; а задумайся я, и при всей моей жажде деятельности я вряд ли решилась бы продолжать. А так мне кружили голову азарт и отвага молодого генерала накануне решающего сражения.

Около месяца потребовалось для того, чтобы я досконально разобралась с вышивальной машиной, приобрела определенные навыки работы с нею и спорый темп. И я распорядилась перевезти машину ко мне на квартиру. Дома поставила ее посреди гостиной и, усевшись на диван, издали любовалась на нее. Она стояла на ковре между двумя креслами и уставленным безделушками и фотографиями столом — основательная, устойчивая, сама по себе, холодно посверкивая стальными частями… Всего раз–другой в жизни прошлое представало мне не отдельными сценами, но целиком, некоей картой, где все события умещаются на широком полотне, и видится все в новом ракурсе, словно знакомый пейзаж с борта самолета. Сейчас была такая минута, и я почувствовала себя маленькой и беззащитной. Надо было выходить из этого пейзажа и по–новому строить себя. Я почувствовала головокружение, словно с огромной высоты свалилась на землю. Машина была символом нового уклада моей жизни. Если старое утянет меня к себе, если прежние узы окажутся чересчур крепкими, если меня подведут собственные силы — тогда я пропала. Но если я одолею первые трудности и многое переломлю в себе, тогда мир будет моим. Игра стоила свеч. Еще несколько дней машина бросала мне вызов, но мой дух был неколебим.

Тем временем я нашла двух–трех русских девушек и послала их на фабрику осваивать машины. Скоро нашлось и подходящее помещение для мастерской позади роскошного частного дома на улице Франциска I, с отдельным входом. Потом уже выяснилось, что в доме обитала дама с весьма скверной репутацией, о ней годами судачили в Париже. Однажды впервые проведать меня в мастерской пришел приятель и по ошибке позвонил в парадный подъезд. Спросил меня, и открывший ему лакей сухо ответствовал, ткнув пальцем через плечо:

— Если вы к великой княгине, то идите с черного хода.

Это была беспокойная соседка. Однажды она вышла на балкон и выстрелила в себя. Звук выстрела услышали с улицы и немедленно была оказана помощь. Впрочем, она только ранила себя и скоро поправилась.

Комнаты, где я думала разместить мастерскую, были очень странной планировки, но нам они идеально подходили. Мы взяли это помещение, подписали аренду, а тут и девушки завершили ученичество. Я перевезла в мастерскую мою машину и купила еще две со всем, что к ним полагалось. Мы были готовы приступить.

Было начало января. Шанель готовила свою весеннюю коллекцию моделей, которую обычно показывала 5 февраля, так что времени у меня было всего ничего. Надо было продумать и подготовить узоры и сделать образцы. Надо было еще накупить тканей, и на это ушла масса драгоценного времени, поскольку оптовые склады располагались на окраинах Парижа. Я часами совещалась с Шанель, объяснявшей, что ей требуется, и дававшей указания. Ей предлагались рисунки на бумаге, потом они переводились в материал и снова показывались ей. Помимо этой работы была еще масса технических мелочей, за этим тоже надо было проследить. Отчаиваясь, но и с каким то задором я боролась с совершенной чепухой, изнемогала под бременем пустяшных дел, потому что отличать важное от ненужного я пока что не научилась. Единственный человек, самоотверженно помогавший мне, была моя свекровь, княгиня Путятина, но и она была такой же новичок в деле, как и я. Оглядываясь назад, я понимаю теперь, что ни в начале, ни позже Шанель не помогла мне в деловых вопросах; она заказывала товар, требовала его в срок, но об организации дела ничуть не тревожилась. А я не знала азов производства и не подозревала, что развитие дела в основном зависит как раз от его организации.

Как бы то ни было, первые узоры были составлены, шелка подобраны, образцы подготовлены и приняты. Приближалась заключительная, самая важная стадия работы: разрезать ткани, перенести по трафарету рисунок и вышивать. Кроили у Шанель, остальное была наша работа. Самое трудное было готовить трафаретки на больших листах бумаги. Мои мастерицы были все скороспелки, и никто не надоумил меня, что для такой работы существуют специалисты, они бы все сделали быстрее и лучше нас.

Дрожа, как в лихорадке, мы проделали все, что от нас требовалось, и только с одной вещью вышло неладно. Кусок ткани выскользнул из рук, и перед рыжевато–коричневого жакета испортила краска, которой мы переносили узоры. Вывести ее было невозможно, а хуже всего то, что пришлось просить у Шанель новый кусок.

Наконец были готовы и отправлены вышивки для нескольких блузок, сарафанов и жакетов. Кое что из этого я сшила собственными руками. Очень хорошо помню длинный светло–серый сарафан с вышивкой в тон ему, но с разными оттенками и добавлением красного. Когда позже на этот сарафан пошли заказы, я всегда выполняла их сама, потому что это были самые трудные у нас узоры. А впервые «на публике» я увидела его в «Ритце», на даме за соседним столом. Признаюсь, мне стоило огромного труда не глазеть на даму и удержать руки, рвавшиеся ощупать знакомый рисунок.

Шанель сама ладила вышивные узоры на место. Увлеченно участвуя от начала до конца в воплощении моих замыслов, я, естественно, не могла пропустить момент, когда они «сядут» на модели. Они на глазах оживали.

Я часто ходила днем в студию Шанель и сидела там, а она работала. Всегда могли потребоваться доделки с вышивками, и лучше, если я буду под рукой.

На протяжении нескольких лет я наблюдала, как Шанель доверяла рукам свое творческое горение. Она никогда ничего не набрасывала на бумаге, творила платье либо по сложившемуся в голове плану, либо как оно выйдет в процессе работы. Как сейчас вижу ее на табурете у пылающего камина. В комнате несусветная жара. На ней почти неизменно простой спортивный костюм, темная юбка и свитер, рукава закатаны по локоть. Как тот сказочный подмастерье пирожника, объевшийся сладким, она осатанела от платьев и ни минуты не думала о собственном гардеробе. Случалось, под бесценную шубу она надевала совершенные обноски, вовсе не подобающие известной модистке. Даже страсть быть на виду не могла заставить ее одеваться нарядно.

В те годы она работала с одной и той же примерщицей, злой старухой в седых буклях и очках, по собачьи верной, но и способной наперекор хозяйке сделать по–своему. С площадки за дверьми студии поодиночке вызывались девушки, на чьих спинах подгонялся раскрой. Порою они томились на площадке по нескольку часов, полураздетые, в халатике или накрыв чем нибудь плечи. Войдя, девушка направлялась к табурету, на котором с ножницами в руке восседала Шанель.

— Bonjour, Mademoiselle.

— Bonjour, Jeanne.

В первый и последний раз взглянув в лицо девушки, все остальное время Шанель не сводила глаз с ее фигуры. Склонив голову набок, она составляла первое впечатление. Начиналась примерка, процедура долгая, поглощавшая все внимание. Встав рядом, примерщица передавала ей булавки. Кроме Шанель, все хранили молчание, сама же она заводила бесконечный монолог. Давала распоряжения, объясняла, что сделать новое, критиковала и отвергала уже сделанное. Старуха–примерщица безмолвно выслушивала ее с непроницаемым лицом, только глаза оставались говорящими, то смягчаясь, то гневно загораясь. И вы понимали: что бы тут ни происходило, в свой час манекенщица выйдет в этом платье. Уйдя в работу, Шанель что то отхватывала ножницами, что то пришпиливала, откинув голову, оценивала результат и, совершенно не замечая окружающих, говорила, говорила. Я сидела в уголке и жадно внимала происходящему.

Мне довелось видеть, как люди, занимавшие большие должности, сидели и помалкивали при обсуждении важных дел, ожидая распоряжений тех, кому происхождение или более высокий пост давали право распоряжаться. Но я еще не видала, чтобы вот так ловили каждое слово человека, утвердившего свой авторитет только силой личности. Я впервые задумалась о том, какую силу заключает в себе личность, насколько это важно.

В пять часов или чуть позже вносили поднос с кофейником и чашками, ставили на скамеечку для ног, поскольку вся остальная мебель была захламлена работой. Иногда с кофе были подрумяненные рогалики с ветчиной. К этому времени работа в основном была сделана, и Шанель откладывала в сторону ножницы, сходила с табурета и расправляла плечи. Если не оставалось ничего неотложного, отпускали манекенщиц. Рабочий день кончился. Но зачастую в спешке проглатывалось кофе и работа продолжалась. Кофе давал передышку. В компании с двумя–тремя угодливыми товарками и зашедшим приятелем Шанель опускалась на ковер, к скамейке с подносом, и с прежним напором заводила свои речи. Она бралась обсуждать все и вся с великим апломбом, порою с жаром, и часто голословно порицала людей и их дела. Она не стеснялась в выражениях, зато легко меняла свое отношение к чему бы то ни было. И она говорила, говорила, не давая никому сказать слово, тем более возразить. Ее заявления были непререкаемы. Она обладала такой силой убеждения, что заставляла вас согласиться с ней по любому поводу — не важно, как вы думали прежде или что подумаете потом, когда уйдете от нее.

С приближением показа она все больше нервничала, и как раз в последние напряженные дни она делала свои лучшие вещи. Порою казалось, что никак не успеть с делами и многие платья будут не готовы, но непостижимым образом к показу все было кончено. Накануне великого дня Шанель устраивала внизу, в «салоне», частный смотр коллекции, для своих, и тут она составляла окончательное мнение о вещи, решала, как ее показать и в какую очередь. Что нибудь выбивалось из общего ряда, и тогда вещь снимали с показа.

Все было как на генеральной репетиции спектакля. Это была своего рода пантомима, где манекенщицы были актрисами, а платья — их ролью. И действие было — игралась одежда. Чем совершеннее взаимодействовали манекенщица, платье и аксессуары, тем выразительнее была развязка, к вящему восторгу потенциального покупателя. Шанель знала язык платья, знала, чем оно может покорить, и на генеральной репетиции ее в первую очередь занимала эта психологическая задача. Она не упускала ни единой детали. Она до такой степени была сосредоточена на разборе, что открывала рот только для окончательного приговора.

— Это платье не годится для коллекции, белая ворона, отнесите его ко мне в студию и повесьте в чулан. А то чересчур коротко, морщит на спине и в плечах, переделать. Эта блузка не смотрится с остальным, нужна другая; отнесите весь ансамбль ко мне наверх. И последнее: пошлите за цветами, нужно, чтобы это вечернее платье немного повеселело, а то какое то старушечье, обожмите его на талии.

Благоговейная, почтительная тишина висела в салоне, где по стенам в ряд сидели владелицы магазинов готового платья. Они то и дело кивали друг другу, восторженно вздымая брови, что то озабоченно шептали в соседнее ухо. Вдоль стен, шурша короткими прямыми юбочками, упруго выступали манекенщицы. Все имело необыкновенно важный вид, поначалу забавлявший меня. Весь этот спектакль с манекенщицами, продавщицами и самой Шанель казался мне странным, не из жизни.

Открытие нового сезона в знаменитом парижском доме моделей всегда некая церемония, показательное для парижской жизни событие. Первые несколько дней коллекцию показывают исключительно зарубежным покупателям, в основном американцам, во множестве наезжающим за французскими фасонами для своих фирм. Рассылаются специальные приглашения, без них никого не пустят. Всякий покупатель стремится пораньше сделать заказы, чтобы пораньше договориться о поставках и по возможности опередить конкурентов. На первый день показа приглашаются исключительно представители серьезных зарубежных домов, и потому покупатели попроще всеми силами стремятся заполучить приглашение. Если они его не получат, то будут силой прорываться в дом. Показы у Шанель, хотя она еще и не достигла апогея своей славы, становились чрезвычайно популярны, улицу Камбон осаждали толпы негодующих покупателей, требовавших, чтобы их пустили.

Позднее у парадного входа выставлялся полицейский наряд, так что на дни показа у Шанель улица Камбон становилась достопримечательностью. Помню, я не успела прийти за час до начала демонстрации и не то чтобы войти — подойти к дверям не могла; а швейцар меня знал и, конечно, пустил бы. Пришлось идти в полицейский участок и оттуда звонить, чтобы меня провели через толпу.

В назначенный день я пришла на улицу Камбон на свой первый смотр, от которого для меня очень многое зависело. Я прошла в студию Шанель, там уже собрались некоторые ее друзья, и перед началом показа мы расселись на верхних ступенях лестницы, откуда было видно все, что происходило в салоне. Вдоль стен в два ряда сидели покупатели, в основном мужчины. Ровно в три часа пошли манекенщицы. Я задыхалась от волнения, едва не закричала, когда вышло первое платье с моей вышивкой. Натурщицы ходили почти до шести вечера, но задолго до этого искушенный глаз Шанель отметил интерес к вышивке. Она сама мне это сказала, но я не поверила, пока не получила тому подтверждение. С окончанием показа публика заволновалась, и я, не усидев на месте, спустилась вниз и прислушалась к разговорам. С кипами новых платьев в руках продавщицы сновали между заказчиками и примерочными. И я постоянно слышала: с вышивкой. Их привлекли оригинальность узоров и новизна исполнения. Сомнений не оставалось: это был успех. Я засиделась у Шанель допоздна, в подробностях обсуждая незабываемый день. Невозможно было поверить, что все прошло так замечательно.

Когда я засобиралась домой, было уже темно. В такси у меня сдали нервы — так я была счастлива. По щекам струились слезы, я не могла их унять, и глаза у меня были на мокром месте, когда я вышла и расплачивалась с шофером. Он взял деньги и, взглянув на меня, ободряюще сказал:

— Ну–ну, птичка, не надо плакать, все еще наладится.

В трудные минуты я потом часто вспоминала эти слова добрейшего парижского таксиста.

Будни

Успех вышивок настолько превзошел мои ожидания, что буквально оглушил меня. По неопытности я переоценила и собственные свои силы, и рабочие возможности моей маленькой мастерской. Посыпались заказы, а как их было выполнить, если нас всего трое или четверо? Несколько недель мы работали без передыху, особенно я и свекровь. Случалось, я заполночь давила педаль машины, с единственной мыслью в усталой голове: завтра отдавать. Свекровь всегда была рядом, готовила мне работу либо завершала ее, а последнее было самым трудным. Прежде чем вышивать, нужно было приметать к материи муслин, обработанный для прочности химическим составом. По окончании муслин удалялся горячим утюгом, оставалась одна копоть. Копоть висела в воздухе, заползала в ноздри, в легкие, оседала на волосах — все было в этой копоти. От работы свекровь отрывалась только за тем, чтобы пойти к примусу, где постоянно клокотал кофейник, и для поддержания сил налить нам по чашке крепкого черного кофе.

Стояло лето, в тихую темную улицу были открыты окна. Парижский сезон еще не кончился. Где то, может в Булон–ском лесу, дамы в моей вышивке танцевали или ловили прохладу под сенью деревьев.

Когда наконец я возвращалась домой и ложилась в постель, то, засыпая, еще вела крючок по контуру нескончаемого, фантастического узора.

А утром я опять в мастерской, где до прихода мастериц свекровь и приходящая уборщица оттирали копоть. К обеду я уже настолько выматывалась, что стелила на полу в своей комнатке шубу, ложилась и моментально засыпала. Однажды в комнату по ошибке зашел старинный друг Путятиных, нарушив мою сиесту. Я разом проснулась, села и уставилась на незваного гостя. Он, в свою очередь, в немом изумлении смотрел на меня. Потом его глаза увлажнились, и, не сказав ни слова, ни даже попросив извинения, он вышел.

Работалось трудно, я уставала, но все равно была довольна как никогда. Чего то я уже добилась, а еще в меру сил разделила трудную участь моих соотечественников здесь. Увы, все наши усилия были успешны только в одном отношении: мы освоили искусство вышивки, но с деловой стороны наше предприятие страдало отсутствием организации, мы совершенно не представляли, как распределить силы. Из за прибывающих заказов мы расширили мастерскую, увеличили число работниц, но все они были новички: немного поучились на фабрике, а больше у них не было никакого опыта. Конечно, мне говорили, что дела пойдут лучше, найми я профессиональных работников, но я упрямо держалась мысли, с какой начинала дело: по мере возможности помочь своим русским. И потом, за профессиональным работником потребуется профессиональный же контроль, а где мне найти такого специалиста и как вообще с ним работать?

Ко всем этим трудностям прибавилась еще одна, и самая изрядная. Когда мы обсуждали издержки на нашу затею, в расчеты входили аренда, приобретение оборудования и жалованье нескольким работницам. Мы не предусмотрели бюджет и начали без капитала. В результате чем успешнее мы действовали, тем дороже нам это обходилось. Значит, опять продавать драгоценности, а тогда ради чего я начинала все это? У меня всего и остались то жемчуг и изумрудный гарнитур, с которыми я не хотела расставаться. Поразмыслив, я решила, что изумрудами придется пожертвовать. Хотелось быть умнее, чем я была в Лондоне, когда начала продавать свои драгоценности, и я решила продать весь гарнитур сразу. Больно вспоминать обстоятельства этой сделки. Мои изумруды были известны, и перекупщики сговорились взять их задешево. Я поняла это при первой оценке, еще даже не предлагая на продажу. В конце концов я вынуждена была продать их много ниже стоимости, но хотя бы сумма была немаленькая. Немедленно распространилась весть о том, что у меня на руках большие деньги, и понабежали всякие дельцы. На мужа стервятниками накинулись былые компаньоны свекра и не отстали, пока он не пообещал сделать вложение в их дело в Голландии. Путятин был игрушкой в опытных руках, новая игра сулила ему массу удовольствий, а я, мало что понимая в делах, не воспротивилась его планам, он так верил в успех.

Мало–помалу голландское предприятие поглотило все вложенные деньги, ничего не вернув моему собственному делу. Естественно, они скоро прогорели, и я потеряла почти все, что у меня было. Я не представляла, как устоять после такого удара, положение было отчаянным. И все это время мастерская должна была работать, не сбавляя темпа.

Когда заработал «Китмир», Путятин ушел из частного банка, где прослужил больше года, и назначил себя бухгалтером в моей мастерской. Он был бесконечно рад, что представился случай развязаться с вызывавшей у него одно отвращение конторской службой, поскольку если он и служил прежде, то совсем в ином качестве. К работе он был готов еще хуже меня, молодому человеку, каким он был тогда, война предстала в ореоле геройства и азарта. Он не понимал значения сосредоточенных усилий, и скучная рутина канцелярской работы никак не могла увлечь его. Он приходил и уходил, словно отбывая роль в ненавистной ему комедии; он не мог всерьез отнестись к ней.

Между тем он с поразительной легкостью схватывал новое. В Лондоне бегло заговорил по–английски, в Париже быстро припомнил французский, который подзабыл без практики, и на обоих языках замечательно хорошо писал. У себя в банке он вел бухгалтерию и чрезвычайно скоро усвоил все ее премудрости. Работу он выполнял в немыслимо короткий срок. На новом месте, у меня в мастерской, он обложился книгами и так преуспел, что пришедшему помочь бухгалтеру Шанель уже нечего было подсказать. Ясно, что прежней службе в банке он предпочел «Кит–мир», куда мог являться, когда ему заблагорассудится, но и эта работа была не по нему. Он был беспокойный человек, ему было нужно живое, рискованное дело, и этим пользовались личности, превозносившие его предпринимательский талант. Его легко убеждали советы людей, которых он считал своими друзьями, а на деле они использовали его в своих интересах. И скоро «Китмир» стал для него лишь отвлечением от всего, что по–настоящему увлекало его.

Последовавший шесть месяцев спустя второй сезон был даже успешнее первого, но и трудности соответственно возросли. Снова я подготовила слишком много моделей, и хотя число работниц увеличилось, их было недостаточно, чтобы успевать со всеми заказами. Продавщицы у Шанель были сущие мегеры, они обрывали телефон, торопя нас с образцами. Нам твердили, что клиенты жалуются и даже снимают заказы. Приходя к Шанель, я выслушивала столько неприятных вещей и так допекали меня продавщицы, что, случалось, я пряталась от них в чулане в студии Шанель.

Работая для Шанель, мы стали получать заказы от покупателей, желавших иметь повторение вышивок с ее моделей. Нам разрешалось это делать только для иностранных покупателей, распространять копии во Франции мы не имели права. Заказы отдельных покупателей были выгоднее, нежели от модельных домов, поскольку с них было принято запрашивать дороже.

В основном это были покупатели из Америки, и благодаря им я впервые завела там деловые связи. Припоминаю, что первый заказ пришел от Курцмана из Нью–Йорка. Просили несколько дюжин готовых блузок. Задача для меня была новая, а времени давалось в обрез. Искать кого то на стороне сшить эти блузки? Вдвоем с горничной англичанкой мы сшили их сами.

Несколько недель спустя я получила от фирмы Курцмана вырезки из нью–йоркских газет и поначалу даже не поняла, что это такое. Потом уже я узнала, что это «реклама». Фирме Курцмана не терпелось известить свою клиентуру, что она первой продает в Америке мои вышивки. Чтобы выигрышнее представить их, само оповещение было выполнено с большим тщанием. Текст был заключен в рамку, во всех четырех углах выставлены мои инициалы, увенчанные короной. В тексте же, поименованная, с полным титулом, я объявлялась автором этих блузок. Я была возмущена и подавлена. Ничего не зная о рекламных трюках, я не могла пронять, зачем вообще понадобилось связывать мое имя с вещами, которые я продаю; и потом, подумала я, читая такое, люди решат, что сами по себе вещи ничего не стоят — так надо ли их покупать?

Еще одной клиенткой в те давние годы была известная нью–йоркская модистка Фрэнсис Клейн, лучшая и сговорчивая заказчица, сохранявшая верность «Китмиру» во все время, пока я его возглавляла. Когда я распрощалась с Парижем, я увиделась в Нью–Йорке с мисс Клейн, и представился случай поговорить о моем былом коммерческом предприятии. Она быстро уяснила себе все обстоятельства и угадала тогдашнюю меня, а мне в новом свете предстали мои дерзания. В ее отношении ко мне были и жалость, и умиление. Она понимала, что я слепо лезла напролом, а трудности были неодолимые. У меня было мало шансов уцелеть, хотя мое дело само по себе не было безнадежным, что потом и подтвердилось.

Бывали случаи трогательные, бывали и забавные. Продавец из меня плохой, и переговоры с покупателями я переложила на свекровь, а позже на управительницу. Но как то я была одна, явился американский покупатель, и пришлось самой заниматься им. Я спросила, что ему угодно посмотреть; вышивки его не интересовали, тогда я снова спросила, что ему, собственно говоря, нужно.

— Понимаете, — сказал он, — тут, говорят, начальницей великая княгиня. Как думаете, ее можно увидеть?

— Конечно, — сказала я, сохраняя серьезный тон, — я и есть великая княгиня.

Сильнее поразить его мог только удар молнии. Совершенно потерявшись, он стал рыться в карманах и наконец извлек пачку «Лаки страйк».

— Хотел подарить вам что нибудь. Возьмете пачку американских сигарет?

Долго потом зеленая пачка «Лаки страйк» лежала нераспечатанной на моем столе.

Были и такие покупатели, что норовили обойти правила и купить вышивки, не заказав у Шанель оригинальную модель. Отлично помню полноватого господина с сигарой в углу рта, который тянул меня в свою аферу. Убедившись, что словами меня не пронять, он прибегнул к другому средству: достал пачку долларовых ассигнаций и пролистнул ее перед моим носом, словно колоду карт. Другой покупатель, наоборот, имел право на копии, но очень спешил и потому взял узоры на бумаге для двух жакетов и пару образцов по цене готовых вещей. Я совсем не была уверена в том, что это справедливая сделка, но жертва, похоже, была удовлетворена.

По–прежнему все нужное для мастерской я закупала сама. Я ходила по оптовым магазинам и товарным складам, подыскивая материалы для вышивок, подбирая шелка и ткани для образцов. Я теряла время, уставала, но мне нравились эти закупочные походы. Мне удавалось заглянуть в мир совершенно новый для меня, и при этом такой древний в рассуждении французской торговли, все еще исполненный своеобразной поэзии.

Определенно кружили голову гигантские склады, где я покупала штуки китайского шелка на больших деревянных бобинах. Пол был заставлен тяжелыми тюками шелка–сырца с Востока, на рогожках — китайские иероглифы. На полках — богатейший выбор высокого качества шелков для вышивки. Все пестрело многоцветьем, словно попала в огромную коробку с красками. Мне нравилось трогать шелка, подбирать оттенки в тон и по контрасту. Я встречала ткани, словно пришедшие из моего прошлого. Однажды набрела на бледно–желтую крученую нить, примерно с такой работали в монастырях в Москве, где я училась у монахинь вышивать лики святых, оттеняя запавшие щеки поперечными стежками. Были там и настоящие, не тускневшие от времени золотые и серебряные нити для золотого выпуклого шитья корон и орлов по набивке из картона и хлопчатой бумаги. Используют ли сейчас эти дорогие материалы? Когда они мне попадались, я испытывала острое желание вернуться к пяльцам, к спокойной и кропотливой работе.

И еще были величественные и затхлые склады с лионским шелком; на стенах и в альбомах — клочки тканей столетней и старше выделки, а станки на фабриках и сегодня тогдашние. Некоторые образцы я узнавала, как старых друзей, я помнила их по драпировке кресел и парчовым занавесям в дворцах Царского Села и Петергофа. Теребя теперь парчу и шелка, я восхищалась вкусу, искусности и мастерству, накопленным поколениями. Это ремесло удержалось на старых парижских улицах, и работали там по старинке. Там мало что менялось на протяжении веков, рекламы они не знали, о конкурентах не тревожились — просто корпели над работой, как встарь.

В ногу со временем шли склады, где я брала шерстяные ткани. Продавцы здесь были моложе и расторопнее, во всем ощущался предпринимательский зуд.

Новые обязанности заставляли меня жить совершенно по–новому, но я вовсе не ожидала, что одним разом переломится и моя природа. Я по–прежнему терялась из за пустяков и, сознавая это, старалась избегать ситуаций, где могла обнаружить свою бестолковость. Но все равно попадала в такие ситуации, и тогда я старалась скрыть неуверенность за напускным равнодушием. Разумеется, никого, кроме меня, это не обманывало, и в большинстве своем мои партнеры наживались на моей наивности. Было мучительно, когда это открывалось, и я совсем падала духом.

Внешне я вполне приспособилась к новым занятиям, прониклась незнакомой жизнью, наблюдала ее обычаи. Я видела, как ведется дело, знала внутренние пружины главнейшей в Париже отрасли, производящей роскошь. Я сама была к ней причастна. Но шло время, открывались глаза, и в душе начался разброд. Я гордилась тем, что сама создала себе положение, но по каким правилам вести дело, я так и не могла уразуметь. Всю жизнь я была покупательницей, а теперь оказалась по другую сторону прилавка, и это сбивало с толку. Я не могла привыкнуть к пересудам за спиной заказчиков. Мешало и то обстоятельство, что у меня был очень бесхитростный, если не глуповатый взгляд на вещи, чему, полагаю, надо дать объяснение. Я была воспитана в убеждении, что не совсем правильно уделять много внимания одежде и тратиться на нее, что, в сущности, это дурно, а тут я поощряю порочные наклонности — тщеславие и мотовство! Но я скоро убедила себя в том, что мои высокие чувства расходуются на особую категорию людей — завсегдатаев дорогого модельного дома, а эти особы способны сами защитить себя. Я и не представляла, что настолько узнаю женскую психологию за годы работы модисткой.

Я по–прежнему поддерживала близкие отношения с Шанель, и она не уставала учить меня жизни. Я утратила массу иллюзий, но по крайней мере научилась видеть вещи, как они есть, а не в свете былых представлений, и за это я ей благодарна. И еще одну важную вещь она для меня еделала: научила внимательнее относиться к своей внешности. Не так давно мне были не по средствам богатые туалеты, но я особо не жалела об этом. Еще раньше, в войну, редко случалось задуматься о внешнем виде, а в революцию и вообще было не до того. Первые два года в изгнании я почти не снимала траур. Я забыла думать о нарядах. Опытные камеристки, некогда занимавшиеся мною, остались в прошлом. И Шанель с обычною прямотой остерегла меня от небрежения внешностью.

— Вы совершаете большую ошибку, щеголяя в виде беженки, — учила она. — Не рассчитывайте возбудить к себе сочувствие, люди просто станут избегать вас. Если вы думаете заводить собственное дело, извольте являть собою процветание.

Меньше всего я хотела возбуждать к себе жалость и потому прислушалась к ее совету. Мало–помалу она приодела меня, научила пользоваться косметикой, которой я прежде почти не знала. Она даже прислала шведскую массажистку и заставила сбросить лишний вес.

— Вы сознаете, что выглядите сейчас много моложе той, кого я увидела в первый раз? Вам тогда можно было дать за сорок, — сказала она, когда я уже несколько месяцев исполняла все ее указания.

И лишь одно по–прежнему приводило ее в отчаяние: мои волосы. Сама я не умела привести их в порядок, их было так много, что, как я ни силилась, они всегда выглядели неприбранными. У Шанель тогда была уже короткая стрижка.

— Нет, я не могу вас больше видеть с этим безобразным пучком на затылке, это нужно убрать, — объявила она однажды, когда я пришла к ней в студию. Я не успела толком понять, что происходит, как она повыдергала из моей головы шпильки, полной горстью захватила волосы и отхватила их ножницами. Поглядевшись потом в зеркало, мы обе содрогнулись. Но дело было сделано, и с того дня уже больше десяти лет я ношу короткие волосы. Правда, мой парикмахер еще долго приводил голову в приглядный вид.

И к делу Шанель побуждала меня относиться более профессионально — она ни в чем не переносила любительства, попахивающего благотворительностью. Дело, считала она (и справедливо считала), не следует мешать с благотворительностью, но мне еще предстояло доспеть до этой мысли. Чем тогда она, и только одна она, могла меня действительно выручить, так это подыскав мне человека, который поставил бы мое дело на профессиональную основу. В целом же ее советы сводились к самым общим предписаниям, и я не могла их применить без активной помощи.

Все, что исходило конкретно от меня, Шанель встречала с интересом, и хотя обычно была скуповата на похвалы, временами весьма поощряла меня. Отдаваясь какой нибудь одной задаче, мое воображение увлекалось и было вполне продуктивно, хотя в конце каждого сезона я бывала настолько опустошена, что совершенно не верила в возможность придумать в дальнейшем что нибудь новое. Но наступит новый сезон, потребуются новые идеи, и будьте уверены — они придут.

С каждым новым сезоном полагалось обновлять ассортимент, поскольку коммерчески невыгодно застревать на достигнутом. В поисках вдохновения я обращалась к какому нибудь периоду в истории искусства, но почерпнутые из документов идеи следовало приноровить к модельному делу и совершенно иному материалу. Я проводила весьма основательное изучение предмета. Постепенно у меня составилось порядочное собрание книг, альбомов, рисунков и чертежей непосредственно по моей новой специальности.

В один сезон я вдохновилась восточными коврами, в другой — персидскими изразцами. Я использовала орнамент с китайских ваз и коптских тканей. Однажды повторила в ручной вышивке индийские ожерелья и браслеты. Вспоминаю пару мулов, пришедших с персидской миниатюры. Несмотря на дороговизну, эти мулы принесли «Кит–миру» огромный успех.

Не только новые узоры заботили меня: я возвращала к жизни старые материалы, по–новому используя их, например забытую синель. Она шла у меня на отделку шляпок, которые первой стала продавать Шанель, а потом они разошлись по всему миру. Первый образец шляпки я сделала со знакомым, работавшим на Шанель, бессчетные же варианты производили мои вязальщицы. Много сезонов подряд тысячи этих шляпок сбывались во Франции и за границей.

Искусство бизнеса

После полутора лет работы нам стало тесно, и «Китмиру» пришлось переехать в более просторное помещение. Мы арендовали целый дом по улице Монтань; первый этаж отвели под контору и демонстрационный зал, на втором и третьем разместились мастерские и кладовки. Помимо машинной работы, мы теперь делали ручную вышивку и отделку стеклярусом. Наконец я прониклась необходимостью взять профессионалов для определенных операций. К этому времени я со спокойной совестью стала брать к себе не только соотечественниц, понемногу огорчавших меня. Выучившись за мой счет, некоторые девицы после работы копировали мои модели и сбывали их на сторону, а потом, в самый разгар сезона, бросили меня и затеяли свое дело.

В «Китмире» теперь было свыше пятидесяти работниц и целый штат модельеров и техников. Рядом с воротами во внутренний двор висела черная табличка с надписью золотыми буквами «Китмир» и другая такая же красовалась перед дверью в дом. В доставшейся одной мне большой комнате были стол красного дерева, камин, зеркала и столики с образцами узоров и книгами на них. В комнате были два удобных кресла и даже голубой ковер, не очень новые, поскольку перешли ко мне от прежних съемщиков, но после голых стен нашего старого пристанища здесь все казалось мне немыслимой роскошью. Совершенно великолепным было помещение, где мы держали все свои вышивки и показывали их посетителям: это была галерея, пристроенная к стене дома, с застекленной крышей, отчего вышивки сказочно выигрывали. Мое сердце наполнялось гордостью всякий раз, когда я, взглянув на черно–золотую вывеску, шла через двор к парадной двери, ступала через порог и была у себя в «Китмире».

Мне еще на старом месте, на улице Франциска I, из парижских модельных домов поступали предложения что нибудь сделать для них, но в первые сезоны, побаиваясь Шанель, я отказывала. Теперь было совсем иное положение, и окружающие внушали мне, что мы достигли такого уровня, когда можно держать себя более независимо. Будет правильнее расширить сферу деятельности, потому что недальновидно зависеть от одной Шанель: лишись она успеха или я ее расположения, и мое уже немалое предприятие ожидает крах. Будущее показало, что эти соображения оказались неверны, и мы сделали тактическую ошибку.

Когда я впервые посвятила Шанель в мои планы, она в целом согласилась со мной, но при этом передала мне список портних, которых не хотела видеть среди моих клиентов, и конечно это были самые хорошие портнихи. Я пошла ей навстречу, но скоро поняла, что мне придется работать либо только на нее, либо на рынок вообще — средний путь исключался. При случае я на свою голову объяснилась с Шанель, и разом кончились наши задушевные отношения. Она сочла меня неблагодарной и не приняла моих самостоятельных планов. Отныне я не допускалась в ее студию, поскольку она боялась, и не скрывала этого, что я могу вникнуть в ее секреты и даже невольно выдать их ее конкурентам. Мы все реже виделись, отношения расстроились, и я бы уже не порадовала ее прежней верностью. Со своей стороны, Шанель стала работать с другими вышивальщицами, и мне все меньше перепадало заказов. И наконец, когда мы связались с другими домами, а запросы у всех разные, мы утратили особинку, своеобразие.

Новый распорядок меня отнюдь не обогатил, прибавилось работы и хлопот, заказы шли самые разные. Ассортимент расширился, а денег не прибавилось, поскольку с организацией дела я в одиночку уже не справлялась. Останься я в прежних деловых отношениях с Шанель, жилось бы мне легче. А так и опыта не хватало, и шишек я набила еще мало, откуда быть успеху?

Каждый сезон мы должны были готовить не менее двухсот образцов определенной ширины и двух метров в длину. С готовой вышивкой на них они будут определять законченный рисунок платья, для чего требовался определенный портновский навык. Я делилась своими соображениями с модельерами, часто сама делала предварительные наброски, а рисовальщики прорабатывали детали. Материал и характер вышивки обычно отвечали общему замыслу.

Образцы нужно было представлять за месяц до того, как портнихи начнут готовить новую коллекцию сезона. Их паковали в коробки и везли в портняжные мастерские, где с ними разбирались хозяева, модельеры и портнихи. Из заказчиков я принимала у себя в мастерской только посредников и покупателей из за рубежа. У меня были продавцы, специально следившие за размещением заказов, возившие показывать мои вышивки, заключавшие от мастерской контракты с клиентами. Впрочем, в серьезные дома я сама наведывалась.

О встрече с дамским портным следовало договариваться заблаговременно, потому что в нужную минуту его будет так же трудно заполучить, как какого нибудь государственного деятеля, даже если он сам просил показать работу. Окружающие его люди резко возражали против того, чтобы заводить дела с новой фирмой, особенно такой, как моя, и их возражения диктовались исключительно личным интересом. Даже самые видные заказчики привыкли проводить свои малые сделки с оптовыми производителями, и там удача зависела от расположения продавца. От меня, дилетанта, они не ожидали знания правил их игры и, естественно, не пускали меня на свое поле либо гнали с него, если я успела ступить туда. Позже, разгадав эту мороку, я решала деликатный вопрос, задабривая кого нужно подарком.

В назначенный день и час я входила в модельный дом, предваряемая моими продавцами с коробками, и направлялась в какой нибудь уголок ожидать, когда меня позовут. Передаваемая из уст в уста весть о моем приходе доходила наконец до главы дома либо модельера, с которым была договоренность о встрече. Неизменным было одно: против назначенного часа мне приходилось ждать — пятнадцать минут, полчаса, иногда дольше. Ожидая, я наблюдала происходящее. Обычно меня отводили в салон, было утро, межсезонье, и продавщицы праздно сидели сумрачными группами. Но вот входил заказчик. В одно мгновение они менялись, словно сдернув маски: холодно–вежливые лица, ровные, рассчитанные движения. Случалось мне ожидать и в уборной натурщиц, там была совсем другая картина. Пустая неприбранная комната, на столиках — коробочки с пудрой и помадой, баночки с кремом, грязные пуховки, засаленные полотенца. Искусные прически девиц и густой грим гляделись странно с заношенным бельем. Чаще всего они были отощалые, с землистой кожей, локти острые, позвонки можно все пересчитать. Совершенно не смущаясь присутствием моих продавцов, они расхаживали в белье или нечистых комбинациях, по существу полуголые, и, не обращая на нас ни малейшего внимания, обменивались колкими замечаниями. Когда их вызывали в демонстрационный зал, они нехотя одевались и через силу шли. Вернувшись, они сдирали с себя образцы и швыряли их в общую кучу на полу.

Наконец за мной приходили, вели коридорами, черными лестницами, через мастерские. Перед входом в святилище меня еще немного выдерживали. Провожатый мягко стучал в дверь и, приоткрыв, шепотом называл меня. Получив разрешение, меня впускали с предупредительным вниманием, словно к одру умирающего. Поздоровавшись и уделив некоторое время светской беседе, принципал посылал помощника за коробками. Буквально на цыпочках входили мои продавщицы. В полном молчании они ловко распаковывали коробки и по одному помахивали образцами перед начальственным взором, ожидая приговора. Ожидала его и я, примостившись рядом с вершителем моей судьбы. В этих обстоятельствах совсем в ином свете виделись мне плоды моих трудов. Чего ради, думала я, они должны кому нибудь нравиться. Я выносила эту пытку, сидя на раскаленных угольях.

Принятые образцы записывались в книгу и откладывались в сторонку, остальные сваливали на пол, продавщицы складывали их в коробки и уносили домой.

Порою, помимо владельцев дома, составлялся совет из модельеров и исполнителей; на столах раскладывались образцы, и собрание судило и рядило, не считаясь с моим присутствием, а я терпела это как могла. Попадались и обходительные клиенты, и я ценила их такт, но именно первые, злые, заставили меня поверить в то, что я соответствую своему месту, что в этом чужом мире я что то значу, что я на пустом месте что то создала.

После показа и выбора образцов для меня наступал новый этап работы. Портнихи подлаживались к моему замыслу, а то вдруг придумывали что то свое, и надо было в кратчайшие сроки перестраиваться. Менялись вышивки, требовались другие цвета и материалы. Готовились новые образцы. Мои люди бегали по заказчикам, возвращались с новыми пожеланиями и предложениями. Иногда важный заказчик звал меня к себе посоветоваться о новой вещи, внести поправки. Снова я сидела в уголке и ждала. У себя в мастерской я работала с утра и до позднего вечера. Наконец наступал день, когда модельеры уясняли себе, чего им хочется. Плоды их трудов доставлялись в мастерские и предъявлялись публике. На этом моя работа кончалась. После демонстрации заказы рассылались подрядчикам в провинцию, и сотни работниц садились за мои вышивки. У меня наступали каникулы.

Но я уже не могла долго обходиться без «Китмира». Заведя свое дело, я сильно осложнила себе жизнь, но не было случая, чтобы я пожалела об этом. Меня разбирало честолюбие, своего рода спортивный азарт: сойтись с мастером своего дела и непременно победить.

Самая сладостная победа пришла неожиданно. В 1925 году в Париже открывалась Всемирная выставка декоративного искусства, приготовления к ней заняли несколько месяцев. Об участии в выставке заявила Советская Россия. Узнав об этом, я решила, что и мы, со своей стороны, должны показать, на что способны. Будет справедливо показать, что и в изгнании люди работают, главным образом те, кто прежде не работал, а таких у меня в мастерской было много. Я не пожалела сил и средств, чтобы заполучить место в главном здании и заполнить витрину своими вышивками. У меня был французский патент, выставлялась я в своем разряде, в одном ряду с лучшими парижскими вышивальщицами. Когда вместе с модельерами мы кончили заниматься нашей витриной, я впервые подумала, что мои вещи смотрятся совсем не плохо.

Выставка продолжалась несколько месяцев, под конец я забыла думать о моей витрине. В положенный срок нас попросили забрать образцы, мы их забрали. Через несколько недель из расчетного отдела выставки на имя главы «Китмира» пришло приглашение явиться к ним. Я отправила администратора, ожидая каких нибудь очередных неприятностей. На сей раз я ошиблась. Администратор вернулся с оглушительной новостью: мы получили две награды — золотую медаль и почетный диплом.

Когда пришли бумаги, я была счастлива вдвойне. Организаторы выставки, очевидно, ничего не знали обо мне, потому что документы были выписаны на имя «Господина Китмира».

Биарриц

После сезона меня ничто не держало в Париже, но уезжала я всегда неохотно и ненадолго. Было тревожно оставлять мастерскую, а кроме того, вернейшим свидетельством успеха были новые заказы; хорошо, если они поступали, значит, работа над коллекцией не пропала даром.

Если я и уезжала, то главным образом ради мужа, для смены обстановки. Городская жизнь утомляла его и Дмитрия. Весной 1920 года, еще в Лондоне, сначала Дмитрий, а потом Путятин купили себе мотоциклы с коляской. В Париже они обзавелись «Ситроеном», Путятин гонял на нем по улицам и за городом. К машине он относился как к скаковой лошади, выжимая из нее последние силы. Даже более капитальная машина вряд ли вынесла бы такое обращение, и через три–четыре месяца несчастный автомобиль приходил в негодность, он верещал и скрипел, как старая кофейная мельница. Убедившись, что к дальнейшей службе машина неспособна, он покупал новую и обращался с ней точно так же. С грехом пополам я привыкла к его езде, зато Дмитрий, нечасто позволявший себе это удовольствие, испытывал мучения, когда за руль брался Путятин. Мы сидели сзади, нервно хватаясь за подушки, когда нас мотало из сторону в сторону, а машина летела себе, не разбирая дороги.

В конце концов я норовила навязать ему в попутчики какого нибудь русского приятеля вместо себя. Какие то тайные силы хранили их — случалось, они пропадали на несколько дней и все таки возвращались живыми.

В летние каникулы мы обычно ездили в Биарриц, останавливались там либо в нескольких милях южнее на побережье, в Сен–Жан де Лус. Две–три недели проводили на океане, иногда в компании с мачехой, княгиней Палей, и моими сводными сестрами, иногда с друзьями. Но я уже была в том возрасте, когда курортная жизнь не прельщает, мне было чрезвычайно трудно расслабиться и вести бесцельное и праздное существование, как это принято делать летом. Для работы эти эпизодические наезды ничего не могли мне дать, разве что свели с бесшабашным военным поколением и прибавили жизненного опыта.

Из года в год съезжавшаяся на модные атлантические курорты публика составляла своего рода клан, хотя слетались все с разных концов света; даже приехавшие впервые немедленно делались своими в этом клане. Объединяли всех развлечения и игра. Клан, впрочем, разделялся на группки по интересам и вкусам, и с каждым сезоном они обновлялись. Разгорались дикие ссоры, плелись интриги, завязывались дружеские союзы, заводились романы — и все это в течение нескольких недель, а потом эти истые лицедеи рассеятся по лицу земли и скоро все забудут. Но они с тем же воодушевлением примутся за старое, вернувшись сюда в следующем году; правда, партнеры или соперники могут быть иными — как сложится.

Великолепные пейзажи Страны Басков никого не привлекали, их едва замечали. Для многих это была просто рама, без которой картина не завершена. А картина была самая обычная. Собрались случайные люди и на случайные же деньги устроили себе ненастоящую жизнь, в которой не было ни складу ни ладу. Этот мирок был настолько мал, что никак нельзя было остаться сторонним наблюдателем. Едва приехав, вы сразу оказывались в его центре.

Среди приезжих встречались весьма необычные типы, но и обычный человек, случалось, раскрывался здесь с неожиданной стороны.

У меня была подруга в Париже, англичанка, нас объединяли общие интересы, мы помногу бывали вместе. Однажды она пригласила проехаться с нею в Биарриц и недели две пожить в отеле. Накануне отъезда, сославшись на чрезвычайные обстоятельства, задерживающие ее в Париже, она попросила меня отправиться в Биарриц на ее машине и с ее горничной, а через несколько дней она приедет сама. Я не соглашалась, говорила, что могу подождать, но она так настаивала, что пришлось уступить. Ехать было скучновато, но удобно, и хозяйка приехала даже раньше, чем ожидалось. Она сняла самый большой «люкс» и стала претворять его в дворцовые палаты: нанесли мебель, постелили меховые полости на диваны и кресла, нагородили горы подушек. Арендовали рояль. Все лампы составили под стол, «чтобы мягче был свет», а столы заставили вазами, в основном с белыми цветами. Целый день во всевозможных сосудиках курились благовония. Все это напоминало обстановку из какого нибудь романа Элинор Глин. По заведенному распорядку мы каждое утро отправлялись пополнять запасы духов и благовоний, которые уже некуда было ставить, покупали свежие цветы. Удерживая себя от вопросов, я вносила свою лепту в эти преобразования и ждала, чем все кончится.

Между тем ничего не происходило. Если не считать хождения по магазинам, я мало видела мою хозяйку, часто она даже закусывала у себя в одиночестве. Впрочем, однажды явилась перепуганного вида дама и целый вечер пела для нас. Заходили и курортные знакомцы, перемывавшие потом нам косточки. А я все ждала, чем это все кончится.

И однажды грянул гром. Я ужинала в городе, лил проливной дождь, а в отеле я обнаружила, что хозяйка моя заперлась в чулане. Караулившая у двери горничная доложила мне, что ее госпожа смертельно боится грозы. Я прокричала через дверь, что гроза кончилась, и моя подруга, трепеща от ужаса, покинула убежище.

Наутро я ушла рано, предварительно узнав о ее состоянии. Та еще была под впечатлением прошлого вечера, но я не придала этому значения и с легким сердцем ушла. В обед я вернулась, поднялась наверх — и какой камуфлет! «Люкс» был пуст. Из комнат все вынесено, украшения и лампы вернулись на свои места, в коридорах и вестибюле выстроились чемоданы. Один рояль скучал в центре гостиной. Моя хозяйка исчезла. Впрочем, вскоре служащий подал мне записку. В ней кратко извещалось, что поскольку начался сезон дождей, чему подтверждением предыдущий вечер, она не в состоянии оставаться в Биаррице ни часу дольше и возвращается в Париж.

Счет был оплачен, но я располагала задержаться в Биаррице еще на неделю–другую и поэтому, отказавшись от «люкса», перебралась в более скромное помещение, где и зажила привычной жизнью.

Даже собаки в Биаррице держались кодекса поведения, отличного от того, какому следовали их сородичи в других местах. Таков был короткошерстый, коротконогий, пегий пес–дворняга с вызывающе вздернутым хвостом, отзывавшийся на кличку Панчо. Он был бесхозный и жил сам по себе. Подремывая в шикарном коктейль–баре, он узнавал, где сегодня званый обед, и поспевал туда точно вовремя. А то приживался на какой нибудь вилле, где ему приглянулась кухня. После обеда Панчо отправлялся в гольф–клуб, причем не на своих коротких ножках. Он придирчиво выбирал перевозочное средство. Если ему приглянулся возница, он прыгал в экипаж. Иногда он брал автомобиль, если, разумеется, не возражал водитель. Причем он отлично знал их маршруты и всегда сходил там, где ему было надо. И тем же манером он возвращался, отпив чаю в гольф–клубе. Весь Биарриц знал Панчо и искал его дружбы, но он был сам себе хозяин. Он не нуждался в защите, а в чем нуждался, добывал себе сам.

Последний раз я видела Панчо совсем недавно, и его положение никак не могло его радовать. Я была наездом в Париже и после ужина шла из «Ритца». Вандомская площадь была пуста, перед отелем женщина прогуливала собаку на поводке. Было уже темно, но что то знакомое показалось мне в задорном вывихе хвоста.

— Панчо! — окликнула моя спутница, частый гость в Биаррице.

Услышав, женщина с собакой подошла к нам. Панчо постарел, зато был теперь гладкий, расчесанный. На нем сбруйка, поводок. Приблизившись к нам, он завел хвост между ног, а когда моя спутница заговорила с ним, вообще отвернул голову в сторону.

— Как он оказался в Париже? — спросила я. Приятельница рассмеялась:

— А ты не знаешь? Такие то (ты их помнишь?) взяли его к себе в дом. Это их горничная. Сначала он повадился убегать, но они каждый раз его возвращали. Держали на привязи. И Панно смирился. Под настроение он сбегает, но всегда возвращается. Он же старенький теперь и, наверное, предпочитает иметь крышу над головой. Бедный Панчо.

«Бедный Панчо!» — подумала и я, погладив старого пса.

Помимо случайно сбившихся группок, обитатели Биаррица делились на два разряда: отдыхающие летом, таких было больше, и постоянные обитатели, у них были свои виллы, и они проводили здесь большую часть года. Из последних многие обосновались здесь давно и не желали смешиваться с приезжими, число которых после войны все возрастало. Первые же и не думали оседать в Биаррице, даже обзаведясь там недвижимостью. Для них главным было завести связи, и когда цель была достигнута, они снимались с места. Послевоенный Биарриц был райским местом для честолюбцев, там в самое короткое время делались блестящие карьеры. Там легко сходились и завязывали отношения испанские гранды, английские аристократы, титулованные французы, американские миллионеры, южноамериканские искатели приключений — люди всех национальностей и всякого рода занятий.

Примерно в тридцати милях от Биаррица, по другую сторону испанской границы, в городке Сан–Себастьян в сезон жила в летнем дворце королевская семья. Двор выезжал с ними и селился поблизости. Время от времени королевская чета наезжала в Биарриц, между тем как сан–себастьянские поселенцы проводили дни, а главное ночи, в автомобилях, бешено носясь между Сан–Себастьяном и Биаррицем, отчего все живое страшилось выходить на дороги. Король и королева появлялись в Биаррице обычно днем и всегда неофициально.

Спускаясь к вечеру узкой крутой улочкой, сплошь обставленной магазинчиками и кофейнями, случалось мимоходом заглянуть в окно довольно известного кафе и увидеть королеву, в окружении дам вкушавшую чай. Эти лавочки, кофейни и даже кондитерские принадлежали известным парижским заведениям, но здесь они были такими маленькими и тесными, что их роскошь производила смешное впечатление. В том кафе, помимо стола, за которым сидели королева и ее спутницы, едва оставалось место еще для одного–двух. Иногда я заходила и подсаживалась к ним, и за чашкой чая или шоколада мы немного беседовали.

У королевы Эны были голубые глаза, светлые волосы и дивный цвет лица. Прожив годы при самом строгом европейском дворе, она лучше других в ее положении сохранила человечность. Легкость и простоту обращения она сочетала с монаршими обязанностями. Испанским монархам нелегко приходилось в стране, где политическое брожение всегда было готово выйти наружу. Они ни минуты не чувствовали себя в безопасности, и королева не питала иллюзий относительно прочности их положения.

Мои деловые проекты увлекали ее, и однажды в Париже она зашла ко мне в контору. Я показала ей все, что у меня было. Все осмотрев и оставшись со мною наедине, она с задумчивой улыбкой объявила:

— Как знать, Мари, может быть, через несколько лет я буду работать здесь с вами.

Минуло восемь лет, и сейчас она живет в изгнании.

Обычно король и королева приезжали в Биарриц на поло. Если король не играл сам, они оба были зрителями. После игры устраивался чай: с утра из Сан–Себастьяна телефоном рассылались приглашения. Если Альфонс играл в этот день, за чаем он съедал жареного цыпленка или несколько ломтиков ростбифа.

Ездили мы и в Сан–Себастьян. Из за русских паспортов было трудно в последнюю минуту получать визы, и королева присылала за нами в Биарриц свою машину, которая и доставляла нас потом обратно, во избежание недоразумений на границе. Королевская семья размещалась во дворце Мирамар, принадлежавшем вдовствующей королеве Кристине. По прибытии нас встречали камергер и придворная дама и препровождали в покои, к ожидавшим хозяевам. Близкие отношения с молодой королевской четой завязались у нас еще в 1919 году, в Лондоне, в первый год нашего изгнания.

Между знакомством в Париже в 1912 году и той лондонской встречей многое случилось. В войну королева потеряла брата и, скорее всего, впервые приехала тогда на родину после его гибели. Я оплакивала отца. Узнав о ее приезде, я сразу отправилась к ней в отель и застала ее одну, короля не было. А вечером в нашем доме в Южном Кенсингтоне раздался телефонный звонок.

— Алло, это вы, Мари? — мужской голос говорил с иностранным акцентом.

— Да, а вы кто?

— Это Альфонс, как жаль, что я разминулся с вами днем. Мне нужно вас видеть. Когда можно прийти — сейчас можно? — «Сейчас» было одиннадцать часов вечера.

— Мы будем счастливы увидеть вас, Альфонс. Приходите, пожалуйста, — сказала я.

— Я хочу сказать, как я переживал за вас всех. Я не из тех многих, кто отвернулись от вас, когда все это случилось. — От полноты чувств он не умерил голос, и сама мембрана дрожала от его возмущения. — Я презираю их. Могу я что нибудь сделать для вас? Что я могу сделать? Я уже еду, и мы обо всем переговорим. Сейчас буду. — И положил трубку.

Через полчаса он был у нас, в нашей неприглядной лондонской гостиной, размахивал руками, смеялся, был совершенный живчик, утешал. Память о том телефонном разговоре и нашем позднем вечере посещала меня всякий раз, когда я его видела.

Но все же во дворце Мирамар мы наносили визиты его матери, причем не следует забывать, что испанский двор отличался почти средневековой строгостью этикета.

Королева Кристина, подтянутая живая старушка, с умным острым лицом, седоглавая, целовала меня в щеку, я приседала в реверансе и целовала ее руку. Ее обращение было простым и сердечным, но чувствовалось, что это государыня старой выучки, никогда не покидавшая дворцовых стен. Оказываемое поклонение было ей так же естественно, как воздух, которым она дышала.

Даже без гостей за обед усаживалось свыше двадцати человек, считая придворных. Трапеза было недолгой и церемонной, разговор был сдержанный. После обеда королева, переговорив с присутствующими, удалялась, а мы с детьми развлекали себя, как могли, — плавали на катере вдоль берега либо играли в саду в теннис. Потом был чай, и автомобиль отвозил нас в Биарриц.

Не принимая живого участия в жизни Биаррица, король и королева издали делали ее привлекательной: в надежде увидеть их много народу сходилось на благотворительные балы, матчи поло и прочие мероприятия.

Кончался сезон, и буквально за один день Биарриц делался неряшлив, провинциален и очарователен. Самое восхитительное время там был апрель, когда океан и небо чисты, как после генеральной уборки. Помню, я приехала туда из Парижа на пасхальные дни окрепнуть после гриппа. Бары и рестораны были закрыты, улицы пустынны. Не гудели рожки автомобилей, не чадили выхлопные трубы. Впервые за все время, что я бывала в Биаррице, я услышала, как пахнет море.

Тою же весной я встретила человека, которому суждено было занять важное место в моей жизни, благодаря кому моя жизнь совершила еще один поворот. Я уже несколько дней прожила в отеле, и приятельница пригласила меня переехать к ней на виллу. В разговорах нередко поминалась американская девушка, чья семья часто и подолгу гащивала в Биаррице. Самой девушки тогда там не было, но ее скоро ждали. Моей хозяйке загорелось познакомить нас.

И однажды утром в ворота нашего сада прорысила на серой кобыле высокая, стройная всадница в амазонке, стала посреди лужайки и позвала мою приятельницу. Ее радостно приветствовали и пригласили войти. Девушка спешилась и отдала поводья груму. Ее внешность настолько поразила меня, что я не замедлила присоединиться к подругам в гостиной. Это была, поняла я, та самая американская девушка, о которой я столько слышала.

Пленителен был ее вид в саду, а при встрече еще расположили к ней теплый глубокий голос и щедрая улыбка, оживлявшая крупный, прелестного рисунка рот. Я прошла с подругами в библиотеку, и пока они болтали и смеялись, покуривая сигареты, продолжала разглядыввать гостью. Она сняла мягкую фетровую шляпу, и густые каштановые локоны легли на высокий прямой лоб. Узкое, мягко очерченное лицо, продолговатые темно–серые глаза, загорающиеся огоньками и темнеющие под тяжелыми ресницами. Но не одна красота составляла ее привлекательность: она светилась радостью, дружеством, была исполнена joie de vivre*. Девушку звали Одри Эмери, через три–четыре года она займет важное место в укладе моей жизни. После той первой встречи мы время от времени встречались в Париже и Биаррице, вплоть до события, о котором я напишу позже.

В довоенные, не столь показные годы Биарриц полюбила небольшая, избранная группа русских, привлекаемая климатом и покоем. Обычные туристы и отпускники предпочитали Ривьеру. После катастрофы в России те изгнанники, кому не надо было работать, а средства на жизнь оставались, вернулись на Ривьеру и Баскское побережье, где жилось легче и дешевле, чем в Париже. Среди постоянно проживавших в Биаррице были два моих родственника — принц Ольденбургский и герцог Лейхтенбергский.

Принцу Ольденбургскому было уже под восемьдесят; его дед, немецкий принц, в начале девятнадцатого столетия женился на одной из дочерей императора Павла и принял российское подданство, хотя и сохранил за собой немецкий титул. С тех пор семья никогда не выезжала из России, через браки породнилась с другими Романовыми и до такой степени ужилась с приемной родиной, что только фамилия напоминала о ее прошлом.

Старый принц был человеком неизбывной энергии; всю жизнь он покровительствовал научным инициативам, занимался всякого рода социальными проблемами, поддерживал образовательные проекты, ратовал за совершенствование здравоохранения. Это был неутомимый и неугомонный работник, легкий на подъем, когда помощники и подчиненные уже валились с ног. Не всегда его действия были хорошо рассчитаны, и столичные чиновные бездельники посмеивались и наводили критику на раздражавший их нескончаемый поток новых планов и предложений. Зато в войну его организаторские способности и кипучая энергия были оценены сполна. Добряк, каких мало, держался он властно и непререкаемо, и сталкивавшиеся с ним от случая к случаю наверняка трепетали перед ним.

Он выехал из Петрограда до прихода большевиков к власти, вывез парализованную после удара жену, некоторое время пожил в Финляндии, потом переехал во Францию. В конечном счете он приобрел кое–какую недвижимость в Биаррице и зажил помещиком в окружении бывших сподвижников и старых слуг.

Бывая в Биаррице, я всенепременно и не один раз навещала престарелого дядюшку. И всего то пара миль пути, но, входя в ворота, я забывала, что я во Франции. Казалось, я в русском поместье доброго старого времени. Атмосфера, которой окружил себя старый принц, дышала простотой и старозаветным достоинством. Духом он оставался все тот же. Ни возраст, ни испытания прошедших лет не окоротили его: все такой же живой, сметливый, с ясной памятью.

В черной ермолке, развевая полы старомодного сюртука, руки за спиной, он мерит быстрыми шагами дорожки сада, наблюдая за посадкой и подрезкой, и хрипло покрикивает на работающих. Его воображение бурлило, но его практически не к чему было применить. Он вывозил из Африки саженцы и старался приживить их на французской почве. В его хозяйстве нашлось место для сараюшки, где он коптил ветчину и рыбу, — все, как в России. Но в его глазах стыла грусть. Из его жизни ушли ответственные обязанности, служение, и уже не приставит его к делу обожаемый монарх. Ему остались одни воспоминания. А их он держал при себе. Они не были только его достоянием: они принадлежали эпохе, когда молчание было залогом лояльности. Прошлое он вспоминал лишь по незначительным случаям: подробности его посещения в Биаррице Наполеона III и императрицы Евгении в конце 1860–х годов, бал во дворце, который теперь называют Hotel du Palais. Еще он мог поговорить о своей офицерской молодости и нравах того времени.

Его жена, принцесса Евгения Максимилиановна, в свое время культурнейшая и умнейшая дама, теперь была безнадежный инвалид. Она даже не говорила. С теплым пледом на коленях она сидела в кресле, а рядом, в таком же кресле, сидела и не переставая вязала другая старуха, ее подруга с юных лет. И пока она вязала, она не переставая говорила в притворной уверенности, что принцесса ее понимает. Воцарись тут без нее молчание, она бы его не вынесла. Принц появлялся здесь всего на несколько секунд.

В кругу немногих оставшихся верных соратников исполненный достоинства старик председательствовал за обеденным столом, словно вел совещание. Все они подвизались на одном поприще, а теперь вместе доживали свой век. И без того малая группа с каждым годом убавлялась; уже скоро никого из них не останется.

Другой мой родственник, живший в Биаррице, был герцог Лейхтенбергский, потомок наполеоновского пасынка Евгения Богарне. Дед герцога тоже женился на русской великой княжне и осел в России, его дети избрали военную службу. Нынешний герцог был всего несколькими годами старше меня, а поскольку к нам с братом в свое время перешли его гувернантка и гувернер, мы, естественно, часто виделись.

Прослужив несколько лет в кавалерийском полку, он расстроил здоровье и из за слабых легких вынужден был подолгу жить в По, это тоже в Стране Басков. В революцию он женился и бежал из России. Несколько лет прожил в Париже, как все мы, претерпел все, что можно было вынести. Наконец на скудные остатки некогда значительного состояния он приобрел небольшой дом в Биаррице и обосновался в нем навсегда. Его брак был бездетным, в революцию они удочерили сиротку, а позже основали приют для сирот и беспризорных. Они всей душой отдались этой работе, собирали пожертвования, входили во все обстоятельства дела. Живут они скромно и правильно, вполне удовлетворенные своим полезным и покойным существованием.

Домашний кризис

В непрестанных трудах с краткими перерывами на отдых прошли без малого два года. Запас моих драгоценностей почти истощился, дело не настолько процветало, чтобы приносить доход, и мы стали делать долги. При этом неизмеримо возросли мои обязанности: на моем попечении и в той или иной зависимости от меня находилось множество народу. К этому времени я поняла, что я одна ответственна перед ними и рассчитывать могу только на себя. Настоящее было зыбко, впереди мне виделся финансовый крах.

Хотя основное внимание я уделяла своей вышивальной мастерской, я не считала себя вправе отказаться от благотворительной работы. Эта деятельность тоже расширилась и уже навлекла на меня дополнительные обязанности. Я отлично понимала, что, взяв на себя так много, я скорее всего наврежу и собственным интересам, и интересам беженцев, но благоразумие отказывалось быть моим советчиком. Нужда обязывала заняться мастерской, но всею жизнью я была научена не замыкаться в своей скорлупе. Русские, с которыми я работала в комитетах помощи, составляли цвет эмиграции, они отринули политические и личные пристрастия и целиком посвятили себя судьбам собратьев. В отличие от раздираемых сварами политиканов, эти люди воскрешали в моей памяти счастливейшие, благороднейшие страницы первых недель войны, когда мы все, забыв про политические и классовые распри, объединились в борьбе против общего врага. Любой ценой я останусь с этими людьми, тем более теперь, когда в работе ничего не осталось от прежних восторженных порывов — иначе я бы чувствовала себя перебежчицей. С одной стороны, трагедия и страдания многих, с другой — мои вышивки, кройка и шитье, интересы дела, и вихрь этих разнородных влияний постепенно создавал из меня нечто совершенно отличное от того, чем я была прежде.

Усилия последних лет окончательно пробудили меня. Всем своим существом я отзывалась на эту новую жизнь, которую только–только начала понимать. Я дорожила прошлым, уважала его со всеми его страданиями и радостями, с его недостатками и заслугами, но хорошо ли, худо — я освободилась от него раз и навсегда. Оно для меня умерло. Мир повзрослел, и я вместе с ним, и этот новый возраст я была намерена освоить. В нем было мое будущее.

Скоро пять лет, как я оставила Россию, но сердцем оставалась с ней, ее судьба не шла у меня из головы. Мои личные утраты уже не имели для меня значения, я могла оценить положение с той бесстрастностью, какую обрела за последние несколько лет. Я отмежевалась от всякой политики. Казалось невероятным, чтобы на судьбы России повлияли политики в изгнании, уже доказавшие свою полную несостоятельность. Сколь бы мучительный путь ни проходила Россия, она всегда останется на карте мира. Наш долг, долг русских людей, отбросить личные счеты, оставить пустые надежды и ждать, когда наша родина выйдет из испытаний. Нам могут не позволить вернуться и мы не примем участия в восстановлении страны, но даже издалека мы можем быть полезны, если перестанем держаться предвзятых убеждений. Я чувствовала, что такое приготовление к будущему единственно правильная линия, даже если работа потребует целой жизни и нам не доведется увидеть ее плоды.

Эти мысли не пришли в одночасье, они медленно вызревали, но когда они вызрели, я знала, что мои взгляды уже не переменятся. И опять я была в одиночестве. Столь радовавший меня духовный рост не добавил мне семейного счастья. Он произвел обратное действие.

Я оказалась в труднейшем положении, и со временем оно только ужесточалось. Мой второй брак, хоть и был браком по любви, вылился в неравный союз. Он и заключен то был, когда все вокруг рушилось. Но миновала непосредственная опасность, надо было осваиваться в налаженном обществе, и тут обнаружилась разность вкусов и характеров.

Жизнь вынужденного эмигранта, к тому же, как мы, перенесшего такие потрясения, представляет собой жесточайшее испытание. Она не знает пощады и безжалостно сметает с дороги отстающих и оробевших. Ее надо одолевать, стиснув зубы, по шажку, до последнего дыхания. По сравнению со своими товарищами и вообще людьми его положения мой муж вел вполне рассеянную жизнь; его никогда не припирали к стенке, он никогда не работал через силу. Свою семью он препоручил моим заботам; никаких определенных обязанностей у него не было, эмиграцию он воспринимал как затянувшийся отпуск. Приятные ему люди, чьим обществом он дорожил и чье постоянное присутствие в доме я была вынуждена терпеть, держались совершенно иных представлений о жизни, нежели мои. Их духовные запросы были скудны, в заботах о хлебе насущном главными для них были передышка и развлечение, в чем муж охотно составлял им компанию. Было совсем мало общего между мною и молодежью этого состава, с которой Путятин был заодно. Чтобы удержать в себе нажитое воодушевление, мне следовало сторониться эмигрантской повседневности, ничего не знать об их взглядах на жизнь и политических теориях, но в наших обстоятельствах это было совершенно невозможно. Фактики и эпизодики, жалкие каверзы так и липли ко мне и что то начинали значить. Я пыталась выказать недовольство таким положением вещей, даже намекала на могущие быть серьезные последствия, однако все это не производило никакого действия. Мне не хватало сильных слов, чтобы объясниться, а спорить я не люблю, и я затихла в ожидании чуда, способного переломить неизбежный ход событий. Изнемогая от свалившихся на меня проблем, порою я была готова сдаться, но слишком многое было поставлено на карту, чтобы я могла уступить.

И наконец настал день, когда я поняла, что больше так не могу. Терпение мое истощилось, ни на какие уступки я не пойду. Я пойду той единственной дорогой, которая выведет меня к сносной и достойной жизни в изгнании. После нескольких бурных и мучительных дней, надорвав сердце сожалениями и угрызениями, но преисполненная решимости действовать, я решила одна уехать из Парижа и спокойно обдумать свое положение. Я поехала в Шотландию к Люси Марлинг и уже с нею в Гаагу, где сэр Чарльз был британским посланником. К тому времени я была совершенно вымотана работой, обязательствами и переживаниями и могла думать только об отдыхе. На время я забыла даже про свою мастерскую, поручив ее свекрови.

Свободная от всех своих обязанностей, я с восторгом отдалась простым радостям покоя и укромности. Со временем придется принимать важные решения, а пока я не думала о них; я вообще ни о чем не думала. Последние недели в Париже были до невозможности тягостным и унизительным кошмаром, и единственным подтверждением реальности этого кошмара были почти ежедневные длинные письма. Всякий раз они выбивали меня из колеи, но я знала, что, прояви я сейчас слабость, я вернусь к прежнему, какие бы обещания ни давались в тех письмах. Это не была ссора. Это была принципиальная разность воззрений, и устранить ее мало было одного примирения. Пока что я была слишком слаба, чтобы задуматься, на каких новых основах могли бы продолжиться наши отношения. И единственное, что мне было нужно сейчас, это уединение, место, где я буду предоставлена одной себе, где я буду думать только о своем, а не о том, что мне навязывают.

Во всем отличная от Парижа Гаага представляла идеальное убежище. Британская миссия располагалась в здании, чей импозантный, серого камня фасад выходил на тихую узкую улочку. Дом был построен еще во времена испанского владычества. Имелись внутренние дворики, сводчатые подвалы, огороженный стеною сад. В одной из комнат на втором этаже, считалось, обитает привидение, каковое, гласила местная легенда, однажды так напугало сынишку посланника, что тот потом всю жизнь заикался. Впрочем, при Люси Марлинг огромный дом ничем не обнаружил свой сумрачный характер. Жены британских дипломатов обладают особым талантом создавать вокруг себя английскую атмосферу, куда бы их ни занесла судьба; а Люси вдобавок одухотворяла интерьер своей личностью, так что это был и дом, и центр разнообразной деятельности. Она открывала сердце и двери любому горемыке, готовая помочь словом и делом; для нее не было большего счастья, чем быть полезной другим. Подтрунивая над ней, мы с братом говорили, что она специально устраивает друзьям всякие сложности, чтобы иметь удовольствие распутать их. В первые недели она была так удручена полным развалом моих дел, что, пораньше отправив меня в постель, приносила потом собственноручно приготовленное горячее питье и не уходила, пока не выпью.

Жизнь в Гааге была вынужденно покойной, развлекали мы себя, как умели, для чего в середине лета возможностей немного. Каждое утро выезжали с детьми за город и несколько часов проводили в дюнах у моря; днем на автомобиле объезжали голландские городки, осматривали исторические здания, музеи, картинные галереи; вечерами иногда принимали немногих друзей либо сами шли к кому нибудь отобедать. Приятнее всего было, когда мы, готовясь к обеду, на часок сходились в Персидском будуаре, где Люсия собрала вывезенные из Тегерана вещицы. Мы с удобством устраивались на восточных диванах и вели долгие разговоры. Рядом с близкими европейскими центрами Гаага была глухой провинцией. Со своей жаждой деятельности Люси не могла для полного счастья загрузить себя работой и тосковала по независимой и при этом полной обязанностей жизни в Персии, как и по работе в Дании в пользу русских беженцев в Финляндии.

Тем летом голландская королева праздновала двадцатипятилетие своего царствования, и на несколько дней Гаага воспряла к жизни: улицы украсились флагами, заполнившие тротуары обыватели в воскресных костюмах наблюдали, как с помпой проследовала по городу их королева с супругом, принцем–консортом. А потом снова воцарилось привычное оцепенение, и полицейские вернулись к своим обязанностям: строго следить за уличным движением, состоявшим исключительно из велосипедистов.

Принц–консорт запомнился мне первым, кто, сам того не ведая, заставил задуматься об уходящих годах, о близком уже и для меня среднем возрасте. Он доводился мне дальним родственником и несколько раз бывал в миссии. И однажды у нас зашел разговор о наших детях. Его дочь Юлия и мой сын родились с десятью днями разницы. Тогда им едва исполнилось по четырнадцать, а он вдруг допустил возможность в будущем поженить их. Я была ошеломлена. Шесть—восемь лет пролетят незаметно — и что же, я могу стать свекровью? Нет, пусть я старею, но я усвоила более современные взгляды на некоторые вещи, в частности, на запланированные династические браки.

К концу лета мое душевное равновесие восстановилось. Отдых явно затянулся, и запущенные дела требовали скорейшего возвращения в Париж. Я сделала выбор и торопила будущее. Вырвавшись на четыре месяца из каждодневного окружения, я смогла оглядеться и лучше усвоила свое положение. Поняла, что, деликатничая и оберегая чувства зависящих от меня людей, я зашла слишком далеко; не деликатность это была, а слабость, и уход от объяснений только усложнил все и привел на грань катастрофы. Жизнь в изгнании такая трудная, такая серьезная задача, что в ней не обойтись полумерами и компромиссами. И как ни претила мне эта обязанность, но я была вынуждена все взять на себя. При этом меня еще держало не столь уж давнее прошлое, когда готовившийся брак сулил исполнение самых заветных чаяний. Было бы, наверное, куда проще жить день за днем, не тревожась о будущем, не домогаясь недоступного, не создавая себе идеала.

Чтобы упрочить достигнутое, разлуку с Путятиным надо было продлить. Еще в Гааге я решила отправить его в Вену, где у него были свои дела. Они входили частью в то злополучное голландское предприятие, что поглотило почти всю выручку от продажи моей последней ценной коллекции драгоценностей. Делом этим по–настоящему не занимались, теперь требовалось вникнуть. Пусть наконец Путятин сам разберется в этой весьма запутанной истории и возьмет на себя ответственность за сделанные вложения. И надо было на время лишить его среды, изолировать от людей, которые его окружали. Понимая, что будут значить для него такие перемены, я нелегко пришла к этому решению, и тем более трудно было выдержать его после, когда он, я знала, был очень несчастлив. Пока же, однако, иного выхода не было. Остальным распорядится будущее; я ничего не загадывала; я буду ждать, какую дорогу мне определят обстоятельства.

Я неохотно покидала Гаагу, нерадостным был и мой приезд в Париж. Очень просто было включиться в вышивальные дела, но ведь были вещи куда более сложные. Квартира опустела, жизнь стала другая. Днем я постоянно сталкивалась со свекром и свекровью, они жили в том же доме на улице Монтань, где были моя мастерская и контора. На чем не поладили сын и невестка, они, как я понимала, в точности не знали, а я не стала объясняться. Вопросов они не задавали, но свое отношение выказывали достаточно ясно, чтобы вогнать меня в тоску. Ради горячо любимой свекрови я часто задумывалась, не вернуть ли Путятина.

С удвоенным рвением взялась я за все свои дела. Распался сам собою маленький круг, в котором я жила больше пяти лет, меня ничто не связывало. Я цепче держалась за жизнь и лучше понимала ее. Непостижимой казалась мне моя былая уступчивость, было трудно понять, как я столько времени терпела существование, мало что способное предложить мне. Я понимала, что к прошлому возврата нет, но при этом не делала никаких шагов к тому, чтобы порвать узы, все еще связывавшие меня с Путятиным. Мне был ненавистен этот последний шаг, и я ждала чего то совершенно несбыточного.

Я ждала два года, вытерпев множество неудобств. Во Франции замужняя женщина, даже будучи главой собственного дела, как в моем случае, не может ни заключать контракты, ни даже открыть счет в банке без одобрения мужа. Путятин оставался в Австрии, и мои финансовые дела все больше запутывались. В конце концов я решилась на развод. Моя привязанность к его семье не поколебалась, они оставались на моем попечении еще годы. Пока Путятин не женился на американской девушке, мы время от времени дружески встречались. Развод происходил в два этапа — в русской православной церкви и во французской мэрии. Гражданский брак расторгался медленно и трудно, но в конце концов все устроилось, и я снова была свободна.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

НОВЫЙ ДЕНЬ

Старая Россия и новые русские

Как раз когда я стала налаживать отношения с внешним миром и заново выстраивать свою жизнь, произошло событие, воскресившее в памяти примерно такую же ситуацию. Это было в самом начале войны, когда я, совершенно одна, угодила в абсолютно немыслимые условия и вынуждена была заниматься делом, которого не знала. И только два человека, чужие люди, видя мои неопытность и наивность, приняли во мне участие: отец Михаил и доктор Тишин. После отъезда из России я ничего о них не слышала, как и о других, с кем встретилась на войне. Однажды я прихожу в контору, и секретарь говорит мне, что по телефону звонил некто доктор Тишин. Он просил о встрече, сказал, что был доктором в моем псковском госпитале. Секретарь сомневалась, что это было правдой: под надуманными предлогами ко мне пыталось пробиться поразительно много людей. Мы сносились с Россией, как с другой планетой, и меньше всего я ожидала, что из этого призрачного мира явится доктор Тишин. Однако я сразу поверила звонку. Я передала, чтобы он приходил, и ждала его с замиранием сердца. Наконец он вошел в мой кабинет. Не ожидай я его, я бы ни за что его не узнала: он страшно переменился с 1917 года, когда мы в последний раз виделись. Я была не в силах скрыть свое потрясение.

— Что, скверно выгляжу? — первым делом спросил он.

Боюсь, я промолчала тогда. Я прикинула, что ему не должно быть и сорока, но выглядел он стариком. Он облысел и потерял почти все зубы, потучнел, нет, тяжело обрюзг; вялая кожа, вялые глаза. В нем не осталось ни капли живинки. Я поражалась, что у этого незнакомца голос и манеры доктора Тишина. Покуда я справлялась с чувствами, он рассказывал мне свою историю начиная с лета 1917 года. Изрядно помотав, судьба занесла его куда то на окраину бывшей Российской империи, где он стал главным врачом местной больницы и работал там последние годы. Изнурительная работа и невыносимые условия жизни развили у него редкую зобную опухоль, и большевистские власти были вынуждены дать ему отпуск для консультаций с заграничными специалистами. Немецкие врачи не обнадежили его: неоперабельный случай. Наверное, он и сам понимал, что обречен. Если бы он нашел работу, ему не надо было бы возвращаться в Россию; он хотел остаться во Франции. Теперь он был женат, у него была маленькая дочь, Мария; большевики разрешили ему выехать с семьей, и это только подтверждало безнадежность его положения: иначе они держали бы жену и ребенка в качестве заложников, как это у них принято.

После его рассказа настала моя очередь, и мне было что рассказать и про полтора последних года в России, и про долгие годы эмиграции. Должно быть, я чуть прихвастнула в своем рассказе, но ведь в основном благодаря ему и отцу Михаилу я оказалась готова к новой жизни, в чем я ему и призналась.

— Не знаю, что сталось бы со мною без вас и отца Михаила. Вы были моими первыми учителями жизни. Довольны вы своей ученицей? — И я обвела глазами комнату: мой рабочий стол, столы, устланные бумагами и эскизами, повсюду образцы вышивки и прочие свидетельства моих нынешних занятий. Но он и глазом не повел.

— Вас удивит, ваше высочество, но и вы, в свою очередь, многому научили нас. Я постоянно думал об этом. Тамошние шесть лет заставили меня на многие вещи взглянуть по–другому. Жившие вне России не знают… ничего не знают, — с болью сказал он.

Я настроилась рассказать ему о моей работе, о своем новом отношении ко всему, что происходит. Мне не терпелось поведать мои мысли о будущем, и я была уверена, что ему будет интересно. Но слова не шли с языка, потому что ему было неинтересно. Единственное, о чем он хотел говорить, это о прошлом.

Доктора Тишина я видела еще только раз. Не зная языков, он не смог найти работу за рубежом и был вынужден вернуться в Россию. Мелькнув в моей жизни, он вернулся в этот таинственный край, что зовется сегодняшней Россией, и больше я о нем не слышала. Но несмотря на краткость его бесконечно грустных посещений, они пошли мне на пользу. Они напомнили о временах свободы, бескорыстных порывов, прекрасных заблуждений, утраченных в сумятице жизни; он внес струю свежего воздуха в нашу застоялую и пресную беженскую атмосферу. Человек со стороны, он не знал, сколь мелочна и по тюремному тесна наша жизнь.

Нет, я не совсем права, сказав, что больше не слышала о докторе Тишине: весть о нем пришла стороной вскоре после их отъезда. В самые сборы у них с женой украли некоторые вывезенные ценности, им не на что было ехать. Поборов себя, он попросил одолжить им некоторую сумму на дорогу, и я с радостью дала. Через какое то время, уже с места, эти деньги вернулись в долларах и даже с процентами. Доставил их посредник, поскольку прямые сношения со мною из России могли повредить Тишину в глазах советских начальников.

Я привела этот пустяшный эпизод с заемом для того, чтобы в укор большинству наших изгнанников еще раз выделить обязательность Тишина. Здесь деньги обычно одалживались без всякой мысли о том, что их надо будет вернуть. Большинству наших ссыльных товарищей представлялось, что нам, членам некогда царствовавшего дома, деньги достаются даром, черпаются из некоего естественного источника. Были и такие, что считали нас обязанными делиться, поскольку де по нашей вине они покинули родину.

Возбуждая известное любопытство, мои попытки зарабатывать себе на жизнь редко принимались всерьез. Одни считали мою работу пустым времяпрепровождением, другие видели в ней своего рода забаву, а третьи подозревали, что я ишу популярности. При том что беженцы сами работали, и работали много, соглашаясь на любые условия, они не могли вообразить, что мы точно в таком же положении. От нас многого ждали, но мы редко оправдывали чьи либо ожидания. Поверженные в пучину бедствий, мы мало что могли сделать. Мужество не оставляло беженцев, они героически старались переломить себя на новый лад, но сдавали нервы, не выдержав напряжения. Напасти, борьба за выживание, неуверенность в сегодняшнем дне и утрата веры в день завтрашний подрывали моральное состояние. Если кому и удалось что то сберечь после катастрофы, теперь это все было продано и проедено. Парижские лавочки были набиты драгоценными камнями, старыми кружевами, золотыми и эмалевыми табакерками, собольими пелеринами. Вырученные деньги тратились без толку, в дело не шли; какая то жалкая получалась жизнь. Тысячи офицеров трудились простыми рабочими на автомобильных фабриках, сотни водили такси по парижским улицам.

Однажды водителем такси оказался мой бывший раненый. Выходя из машины, я захотела пожать ему руку, но он тоже вышел и встал со мной на тротуаре. Прохожие были немало поражены, когда водитель снял фуражку и поцеловал мне руку. И часто потом, подзывая такси, я узнавала в водителе какого нибудь знакомого офицера.

Работали официантами, домашней прислугой. Париж пестрел ресторанчиками, кафетериями и кондитерскими, которыми заправляли эмигранты, если была деловая жилка, а невезучие соотечественники работали тут же музыкантами, певцами, танцорами и официантами. Как всегда, основная тяжесть ложилась на женские плечи, зачастую женщина кормила всю семью, если мужчины сидели без работы. У них, белошвеек, вышивальщиц, вязальщиц, от работы немели пальцы и плохо видели глаза, а они крепили, держали семью вместе, растили и давали образование детям. Душа надрывалась, глядя, как с годами эти люди падают духом и мельчают. У них из под ног выбили почву, опереться было не на что. Их согревала надежда вернуться на родину, но все призрачнее становилась эта надежда. С каждым годом слабела их связь с Россией, но увидеть ее они хотели только прежней. Многие были просто неспособны признать, что с их отъездом в России произошли коренные перемены.

Зато очень отличалось от родителей новое поколение, выросшее на чужой земле. Вкусившее нужду, оно трезвее смотрело на жизнь. На примере детей эмиграции мир еще раз убедился в даровитости русского народа. Во всех сферах образования их успехи были поразительны. За их будущее можно было не тревожиться, не будь безработицы и затора в делах. Однако немногих молодых увлекает мысль навсегда остаться за границей и принять иностранное гражданство. Большинство с надеждой смотрит на Россию, Россию иную, обновленную, которая в свой срок востребует их. Последние пятнадцать лет образование в России было настолько односторонним и недостаточным, что однажды наши молодые люди будут там очень и очень полезны. Они набираются знаний и опыта, чтобы в готовности откликнуться на призыв.

Политическая жизнь русской эмиграции в 1924 году отметилась двумя событиями, возбудившими брожение в обществе.

В конце августа великий князь Кирилл Владимирович, двоюродный брат покойного государя и первый в иерархии престолонаследия, объявил себя императором. Между началом своей кампании в 1922 году и манифестом 1924 года Кирилл звался «местоблюстителем российского престола». Однако приверженцев у него было не много, поскольку он так и не сформулировал лозунг, способный привлечь к нему костяк монархистов, куда входило значительное число эмигрантов, ставивших интересы России выше восстановления монархии. Лишь небольшая фракция монархистов, так называемые легитимисты, приветствовала его шаг, большинство же ответило взбешенным непризнанием. А легитимисты, для которых вековые традиции были единственной отрадой в распавшемся мире, обрели номинального главу, на кого и уповали теперь. Меня ни в малейшей степени не задело это движение.

Второе событие было поважнее, и отозвалось оно шире и громче. Популярный главнокомандующий в годы войны великий князь Николай Николаевич своей властью и личным авторитетом объединил рассеянные на чужбине остатки Белой армии. После революции Николай Николаевич, с которым по–прежнему связывались большие надежды, упрямо держался в тени, равно сторонясь политических альянсов и попыток сплотить эмиграцию. В 1924 году его позиция смягчилась, впрочем, всегда оставаясь чрезвычайно осмотрительной. Он объединил вокруг себя большую и влиятельную группу людей, поскольку его очень простая программа находила отклик у здравомыслящей, думающей части эмиграции, включая монархистов. Он стоял за восстановление законности и порядка в будущей России, не предрекая пока никакой определенной формы правления. Великий князь пользовался уважением и любовью, и в целом его решение было принято с облегчением. Однако и это движение было едва ли успешнее того, что возглавил Кирилл. Николая Николаевича стеной обступили ветераны, ничуть не поумневшие после революции, и оттеснили молодые и талантливые силы. Из за своего окружения он утратил поддержку либеральных кругов эмифации.

Мои симпатии решительно склонялись в сторону фуппы Николая Николаевича, поскольку это была не партия, она не несла на себе никакой политической окраски. А повидала я великого князя только однажды, и то два–три года спустя. В эмифации назревал новый раскол, на сей раз вызванный соперничеством двух наших епископов. Раскол вскоре перерос все мыслимые рамки, поскольку обе партии стремились придать ему не только религиозный, но и политический смысл. Еще в начале раздора некоторые друзья просили меня пойти к великому князю, дабы он своим авторитетом охладил иерархов.

Великий князь с женой жили тогда в Шуаньи, в сорока милях от Парижа, жили скромно и уединенно, почти никого не принимая. За их безопасность отвечали французская полиция и охрана из русских офицеров. Их затворничество выдерживалось настолько строго, что рядовой посетитель дальше парковых ворот не проходил; привратники пускали только по распоряжению из дома. И парк, и дом имели самый непритязательный вид. Когда, впустив, меня вели через комнаты в кабинет великого князя, я отметила, что неубранный после обеда стол покрыт темной клеенкой; мебель сборная, скучная. Великая княгиня Анастасия, дочь короля Черногории Николая и сестра итальянской королевы Елены, была в кабинете одна. Церемонно расцеловавшись, мы сели. Началась беседа, я объяснила цель своего прихода. Реакция великой княгини не обнадеживала. Муж, сказала она, уже вмешался в это дело, и не безуспешно; она надеялась, что все образуется. Но я то уже знала, что вмешательство великого князя ни к чему не привело. Тут вошел великий князь и, уменьшившись вдвое, опустился на низкий стул рядом с женой.

На нем охотничий костюм и высокие сапоги. Он сильно сдал со времени, когда я видела его последний раз, в войну; поседели голова и жесткая бородка. Дело, с которым я пришла, было ему неинтересно, он слушал меня с устало–снисходительным видом. Мне была хорошо знакома эта покровительственная манера: к ней прибегали почти все мои старшие родственники, имея дело с нами, младшими членами семьи. Яснее всяких слов мне давалось понять, что от такой пустышки, как я, ничего толкового ждать не приходится. Тем не менее я изложила свое дело. Помнится, я просила его не ограничиться убеждениями, они ни к чему не приведут, но властно распорядиться. Нужного результата тут можно было добиться только окриком. Он обронил несколько избитых фраз, из чего я заключила, что он уверен в успехе своей линии, а я говорю о том, чего не знаю. Я ничего не добилась.

И то, чего мы все боялись, не замедлило произойти. Никем не сдержанная распря епископов все длилась, подтачивая моральные устои эмигрантского сообщества. Дотоле церковь оставалась единственным институтом, свободным от политической грызни, была духовным пристанищем для бездомного люда. Если до того злосчастного обстоятельства политика уже расколола эмиграцию, то теперь разобщенность стала еще страшнее. Еще дальше разошлись взгляды, ожесточились сердца, тревожнее стало жить. Этот раскол удержался до наших дней, эмиграция разбита на два лагеря. При этом сами эти разногласия не имеют принципиального значения.

В то время я чаще, чем было нужно мне, сталкивалась с духовенством. Прихожанам стало тесно в старенькой православной церкви, потребовалась еще одна. На окраине Парижа купили участок с бездействующей протестантской кирхой. Было решено перестроить ее в православный храм. В память о членах семьи, погубленных революцией, я взяла на себя убранство церкви. Мы решили держаться канонов семнадцатого века; известный русский художник и знаток староцерковного искусства Стелецкий взялся безвозмездно расписать стены и написать иконы. Вся работа заняла больше двух лет и стоила мне стольких нервов, что я уже жалела, зачем занялась этим. Духовенство бестолково вмешивалось в убранство, не желая и не умея понять важность художественного целого; раздраженный постоянными придирками и близкий к нервному срыву художник то и дело грозил бросить работу. Выяснять бесконечные недоразумения приходилось мне. Но, несмотря на все трудности, работа была сделана, и наша церковь являет собой достойный образец русского церковного искусства. Она стоит на пригорке, окруженном деревьями, и от нее веет русским духом.

Свадьба в семье

Расставшись с мужем, я не чувствовала себя совсем одинокой. У меня был брат, которого я любила, сколько себя помню. Особые обстоятельства нашего детства и юности связали нас узами, которые ничто не могло ослабить. Я всегда была готова броситься на его защиту, но он не давал мне такого повода. Он ввязывался в истории и был бит, не проговорившись потом ни единым словом. Дмитрий отмалчивался, а я не докучала расспросами. О его настроении я могла догадываться только по внешним приметам. В последние годы нашего с Путятиным брака я вообще мало его видела, он не чувствовал себя у нас дома. Ему было безразлично, кто у нас бывал, но он тревожился, что окружение меня портит. Моя преданность ему и готовность считаться с ним одним много раз ставили его в неловкое положение, и некоторая напряженность в наших отношениях была сейчас некстати.

Спустя несколько месяцев после отъезда Путятина в Вену Дмитрий переехал ко мне, и хотя я смогла предложить ему только маленькую темную комнату, он был вполне доволен. А уж как я радовалась, что он опять со мною! Срок аренды истекал, я подыскивала новое жилье. По работе мне приходилось проводить большую часть лета в городе, и хотелось найти что нибудь в пригороде, но так, чтобы не очень далеко от конторы на улице Монтань. Я долго и разборчиво искала, что мне требовалось, и наконец нашла небольшой дом в Булонь–сюр–Сен, расположенный, надо же так случиться, на той же улице и совсем близко от места, где много лет прожил мой отец. Мачеха продала дом какой то католической школе, но окружение совсем не изменилось за прошедшие годы, и когда я въехала в новое жилище, я испытала такое чувство, словно вернулась в родной дом.

Это был типичный для Франции загородный дом, белый, с черной крышей, серыми ставнями и уродливым козырьком вроде веера над входной дверью. Невысокая железная ограда с воротами и поросший травою лужок отделяли дом от дороги. По обе стороны огибая лужок, к дому вели две дорожки. Ограду вдоль дороги скрывала живая изгородь и она же ограждала меня от соседей справа и слева; на лужайке перед домом росло несколько красивых старых деревьев. Ветви одного из них лезли в окно моей спальни, и мне внове было, открыв утром глаза, побаловать их свежестью листвы. Даже зимой, когда это был просто серый сук, радовало, что он живой. Когда мне хотели подарить цветы, я неизменно просила розовый куст, чтобы потом высадить его в моем маленьком саду.

Финансы мои были в плачевном состоянии, но я, насколько возможно, всеми силами старалась украсить свое пристанище. После отъезда из Швеции в 1913 году я впервые обретала настоящий дом. Там было три этажа. На первом, слева от входа, располагалась столовая с мебелью красного дерева эпохи Луи Филиппа, задешево купленной на «блошином рынке». Занавеси и обшивка стульев ситцевая, цветочками на зеленом. За столовой — кухня. Направо от входа комната, которой со временем предстояло стать гостиной, но из экономии я ее пока не обставила. Так она и останется пустой, когда я уже буду съезжать из дома. На втором этаже по одну сторону от лестницы был мой будуар, по другую — спальня и ванная комната. Будуар был самой большой комнатой в доме, там я проводила почти все свое время. Обои розовато–оранжевые с серым, несколько предметов из карельской березы в стиле русского ампира. Свою спаленку я отделала голубым. Гостевая комната с ванной помещалась на третьем этаже, ее и займет Дмитрий, и там же комнаты для прислуги.

Мне не терпелось въехать в новый дом. Парижские мастера — известные копуши, но если среди этой публики устроить соревнование, то мои, забывшие про сроки и обещания, несомненно заняли бы первое место по медлительности. Покраска трех–четырех комнат и обивка нескольких предметов обстановки тянулись месяцами. Не действовали ни мольбы, ни угрозы. Поначалу я часто наезжала в Булонь, надеясь, что личный надзор ускорит дело. Вот горшки с краской, а рабочих нет, либо вообще вокруг все пусто и тихо. Еле сдерживая себя, посылаю за мастером, выслушиваю новые обещания, заведомо зная, что они не будут исполнены. Аренда парижской квартиры кончилась, о переезде и думать нечего. К счастью, подруга пригласила провести с ней несколько недель в Риме. Дом был по–прежнему не готов, когда я вернулась, но я решила немедленно вселиться. Первые несколько дней всю обстановку составляла только моя кровать, но потихоньку все наладилось. Дом был невелик, но поначалу я буквально терялась в его просторах. Столько времени прожив в чужих стенах, я теперь дивилась тому, что у меня свой дом, меня окружают вещи, которые я сама выбрала, и все это мое. Когда комната наверху была готова, переехал и Дмитрий.

У нас обоих было по горло своих дел, но радовала мысль, что мы опять вместе. Утром мы завтракали в маленькой столовой внизу. Весною и летом низкие окна в сад были все настежь. Тишина и покой, городской шум не доносится — чем не деревня? Одевшись, мы выбирались в город. К вечеру, завершив рабочий день, я приезжала домой, переодевалась в халат и с книжкой устраивалась на софе в будуаре. Возвращался Дмитрий, поднимался ко мне, садился в кресло напротив, и мы пересуживали дневные новости. Мы жили душа в душу, между нами еще никогда не было такой близости.

Так прошло больше года, и я стала замечать, что на Дмитрия находят приступы хандры, он отмалчивается, замыкается в себе. Я старалась не обращать внимания, но и бесконечно закрывать на это глаза тоже было нельзя. А он попрежнему играл в молчанку. Обычно такой веселый, живой, он ко всему утратил интерес, стал жаловаться на здоровье, пошел к врачам, физических недугов не нашли. Дмитрий нервничал, был подавлен, мне было больно видеть его в таком состоянии. Лекарства и лечение не помогали; требовалось какое то другое средство от этой напасти. Я не сразу сообразила, что его сломили выпавшие на его долю испытания нескольких последних лет, и чем больше я к нему присматривалась, тем больше убеждалась в своей правоте. Он вытерпел сколько мог, и на дальнейшее просто не осталось сил. Нужно все кардинально переменить, поняла я, переменить самый ритм существования, внести что то постоянное в его дерганую жизнь. И средство тут было одно — женитьба. Придя к этому заключению, я мысленно сделала ревизию всем, кто, по моему мнению, мог составить ему достойную пару. Для меня, впрочем, вопрос был решен: это Одри Эмери, прелестная американка, с которой я познакомилась в Биаррице и с тех пор лучше узнала ее и полюбила.

Увы, мой вариант допускался только в теории. Подумать то можно, только как это устроить? Впрочем, вскоре представился случай, который весьма обнадежил меня. Друзья из Версаля пригласили меня с Дмитрием на чай, и мы отправились туда в его открытом «Бьюике». Среди гостей оказалась Одри Эмери, которая в тот день комически убивалась по поводу своей короткой стрижки. Она только утром постриглась и уже раскаивалась в этом. Когда мы засобирались домой, Дмитрий, смущаясь, спросил, не буду ли я возражать против попутчицы, ему хотелось подвезти Одри Эмери. Я давно не видела брата в таком хорошем настроении, как в тот вечер.

Но приступы хандры случались все чаще, и когда однажды он вернулся домой совершенно не в себе, я решила объясниться напрямоту. К моему удивлению, он охотно пошел на этот разговор. Еще больше удивилась я тому, что наши мысли совпадали. Ему стала невыносима жизнь, которою он жил, хотелось чего то надежного и постоянного, хотелось своего дома. Я понимала, что он не открылся бы мне до такой степени, если бы уже не сделал свой выбор, и я с трепетом ожидала, какое имя он назовет. Мне предстояло выслушать готовое решение, и чего только я не перечувствовала в тот краткий миг ожидания. Но боги явно смилостивились надо мною и в этот раз. Дмитрий назвал Одри Эмери.

Я испытала такое несказанное облегчение, что не могла вымолвить и слова, так что Дмитрий, неверно истолковав мое молчание, тревожно взглянул на меня. Придя в себя, я высказала ему свое отношение, и мы заговорили о деле. Кое о чем я не задумывалась прежде, и именно это смущало его теперь: не имея, в сущности, ничего предложить своей избраннице, он сомневался, что вправе просить ее руки и сердца.

Я очень редко сожалела о том, чего мы лишились, но в ту минуту, возможно, впервые, мне с пронзительной ясностью представилось все, что мы потеряли. И я возроптала на судьбу, меня ослепил гнев. Что мы сделали, чтобы вот так ломать навсегда наши жизни?! Но из какого то уголка памяти вдруг выплыла некая сцена, и это воспоминание дало иное направление моим мыслям. То было 4 августа 1914 года, в тот день Дмитрий уходил на фронт. Вернувшись из дворцовой часовни, мы завтракали в бывшем кабинете дяди Сережи, где я тогда устроила себе гостиную. С нами были наставник Дмитрия генерал Лейминг с женой, самые верные наши друзья. Мадам Лейминг разливала кофе. Мы старательно бодрились и, плохо слушая друг друга, вели несвязный разговор. Дмитрий в обнимку с любимой собакой раскинулся на ковровой софе. Стараясь делать это незаметно, я то и дело взглядывала на него, запечатлевая в памяти любимые черты. Могло статься, что я в последний раз вижу его. Разговор часто обрывался, и в эти паузы мое сознание заполняли яркие, отчетливо видимые картины. Мне виделись удобство и безопасность нашего окружения, огромный дом, сверкающие автомобили в гараже, лошади в конюшне, бесчисленная прислуга и еще тысяча мелочей, с которыми легко и приятно жить. Я думала об этом потому, что Дмитрий все это оставлял, и оно вдруг оказалось таким лишним, ненужным. Главным было одно: он должен выжить.

И когда он заговорил со мной о своем будущем, та же мысль овладела мною: стоит вопрос о жизни, он должен жить, а все прочее не важно.

Не то чтобы я хорошо знала Одри, но что то подсказывало мне, что она сможет пренебречь пустячными соображениями и оценит дары, которые принесет ей Дмитрий, пусть это и не материальные ценности. Я сказала брату, что понимаю его колебания, но, думаю, не ему отступать, я уверена в успехе. Результаты беседы не замедлили сказаться: Дмитрий воспрянул, ожил, настроился на победу.

После непродолжительного ухаживания Дмитрий со всем юношеским пылом был готов сделать предложение, но все еще не был уверен в ответе. Не забуду того вечера, когда он наконец решился услышать отказ. Я была дома, в одиночестве поужинала и рассчитывала дождаться его возвращения. Он задерживался, пора было укладываться спать. И только я легла, во двор въехал автомобиль. Звякнули ворота, под знакомыми шагами проскрипел гравий. Внизу отворилась и закрылась дверь. Я уже была на ногах, накинула на плечи халат и встала в дверях. Дмитрий поднимался по лестнице. Сначала я увидела его макушку, потом и все лицо. Оно сияло детским восторгом. Пока он подходил ко мне, я заметила, что он чуть смущается, и это растрогало меня сильнее всяких слов. Мы вернулись ко мне, я забралась в постель, Дмитрий свернулся у меня в ногах. Не было нужды говорить, что его предложение приняли, но мне хотелось подробностей, и он снова и снова пересказывал их — и что он сказал, и что она ответила, и где они стояли, и где потом сели. Уже рассветало, когда мы расстались. Он ушел, я осталась одна, и сон не сморил меня.

Вскоре Одри с семьей уехала в Биарриц; потом к ним отправился Дмитрий. Свадьбу назначили там же осенью. В два оставшихся месяца надо было переделать массу дел, я не знала минуты отдыха — ведь на мне была еще моя работа. Несколько раз я ездила в Биарриц на выходные. Я ближе узнала будущую невестку, и уже тогда нас крепко связала дружба, доселе нерасторжимая.

Чтобы ближе быть к Дмитрию и русским, Одри решила принять православие. Нужно было соответствующим образом подготовить ее к этому, и я взялась хлопотать о том, чтобы наставить ее в новой вере. Я даже не представляла, насколько это окажется трудным делом. Наши батюшки не знали английского языка, только некоторые кое как говорили по французски, и Олдри не могла их понять. Наконец отыскался юный выученик Парижской православной семинарии, который, сказали мне, немного знал по–английски. Времени оставалось совсем мало, и я поручила ему наставлять Одри, даже не повидав его и не переговорив. Разумеется, я тоже должна была присутствовать на уроках, которые имели место у меня в конторе. Никогда не забуду первое занятие. Юный семинарист пришел в сопровождении священника. Оба сели рядышком против Одри, а она заняла мое место за столом. И оба заговорили одновременно — священник на плохоньком французском, а семинарист не очень внятно по–английски. Настроение было самое истовое. Посерьезневшая Одри озадаченно переводила взгляд с одного на другого, пытаясь понять смысл сказанного. Понять что либо было трудно даже мне, а уж она, конечно, не поняла ни слова. Поверх их голов я порою ловила ее растерянный взгляд. Я недолго терпела эту пытку. Давясь от смеха, я поспешила уйти, пока она не успела этого заметить.

Близился день свадьбы. Ее назначили на 21 ноября, отъезду в Биарриц предшествовал гражданский обряд бракосочетания в Париже, точнее, в муниципалитете Булонь–сюр–Сен, где мы были зарегистрированы. Одри с семейством, княгиня Палей, мои сводные сестры, свидетели (в их числе посол Херрик) и несколько приглашенных гостей — все собрались у меня и отправились в крохотную мэрию, вероятно, впервые подвергшуюся такому нашествию. Секретарь рассадил нас по скамьям в зале, и мы стали ждать мэра. Отворились двери, мы, как принято, встали; смущаясь и ни на кого не глядя, невысокий плотный господин быстро прошел на свое место. Наискось скромного коричневого костюма змеилась трехцветная лента, знак его властных полномочий. Началась церемония. Не привыкший к иностранным именам и титулам, мэр ни одного не сказал правильно.

В тот же вечер мы уехали в Биарриц. Мы с Дмитрием остановились в отеле. На следующий день приехавшие из Парижа епископ и священники крестили Одри в православную веру. Восприемниками были я и наш кузен герцог Лейхтенбергский. Это долгий и утомительный обряд, и я очень сочувствовала Одри, не понимавшей ни единого слова.

Утром 21 ноября, в день венчания, я поднялась с чувством, которое мне трудно передать. До этого я была в делах и не задумывалась о себе, теперь так уже не получится. В полдень пошли к обедне, на ней пел знаменитый хор Русского кафедрального собора в Париже. Послушать пение пришли некоторые наши друзья по Биаррицу и приехавшие на свадьбу парижские гости. Церковь смотрелась празднично. Ее уже убрали к венчанию, которое пройдет позже. Ослепительно сверкало осеннее солнце; его лучи, струясь сквозь витражные стекла, пестрили цветными пятнами пол и стены. Войдя в церковь, я сразу ощутила нечто необычное в воздухе, какую то одухотворенную трепетность. Голоса священников были исполнены чувства, хор вкладывал всю душу в пение. И это ощущение только нарастало, пока шла служба. На краткое время мы перестали быть только беженцами. Даже те, кто пришел из любопытства, были захвачены общим настроением. При вознесении даров мы опустились на колени, и следом стали на колени иностранцы; у многих в глазах стояли слезы.

Оставив гостей обедать в отеле, я отправилась к матери Одри. Одри просила помочь ей управиться с фатой, в которой венчались и я, и моя матушка. Это прекрасное старое кружево среди немногого я уберегла и вывезла из России. Перед побегом я увязала фату и еще какие то кружева в подушку, на которой потом спала в дороге. От волнения мы с Одри едва могли говорить, у меня перехватывало горло. Я понимала, какие чувства переживает Одри, но не могла посочувствовать ей, чтобы самой не сорваться.

Когда я вернулась в отель, было уже время переодеваться. Дмитрий был у себя в комнате; все утро мы избегали оставаться наедине, почти не говорили друг с другом. По обычаю, перед тем как идти к венчанию, я должна была благословить его, заместив наших родителей, и вот этой минуты мы оба страшились. Но сколько мы ни откладывали ее, эта минута пришла. Собравшись, я вышла в гостиную, разделявшую наши комнаты, и стала его ждать. За окном огромные волны бились о скалы; солнце село. Седой океан предстал мне в ту минуту жестоким и равнодушным, как судьба, и еще бесконечно одиноким. В черном костюме, с белым цветком в петлице вошел Дмитрий, и мы неуверенно улыбнулись друг другу. Я вернулась в спальню и вынесла икону. Дмитрий стал на колени, и я иконой перекрестила его склоненную голову. Он поднялся, мы обнялись. Я судорожно прижалась к нему. Горло перехватило так, что я не могла дышать.

В дверь постучали; пора идти в церковь. Не видя себя в зеркале, я надела шляпку, подхватила пальто. Из отеля через маленькую площадь мы направились к церкви. Расступившаяся толпа перед входом пропустила нас. На паперти нас ждали товарищи жениха, в основном офицеры–однополчане Дмитрия. Пробираясь в набитой народом церкви, я ловила взгляды любопытствующих. Дмитрий оставался в дверях, ожидая, согласно обряду, псалмопения. А хор молчал в благоговейном трепете; нескоро начали певчие, и то нестройными голосами. Я только раз оглянулась на брата, застывшего в дверях; у него было бледное строгое лицо. И тут меня отпустило, я залилась слезами.

Народ зашевелился: приехала невеста и с отчимом всходила на паперть. Вот она уже рядом с Дмитрием. Вместе они дошли до середины храма. Началось венчание. И те же чувства, что на обедне, охватили всех собравшихся; ясно ведь, какие воспоминания владели тогда нами, русскими.

После венчания был прием в доме моей новоиспеченной невестки. Потом я вернулась в отель, поужинала с гостями и села в парижский поезд. Новобрачные, отужинав у матери Одри, на первой станции после Биаррица подсели в наш поезд. Меня позвали, когда поезд тронулся, и мы еще выпили шампанского из толстых казенных стаканов.

На следующее утро я проводила молодоженов на вокзал, откуда они отправлялись в Англию на медовый месяц. Мы позавтракали в душном вокзальном ресторане, немного погуляли по платформе, и они отправились в свой вагон. Поезд давно пропал из виду, когда я наконец ушла.

Загородная идиллия

После женитьбы брата я долго чувствовала себя совершенно потерянной, словно лишилась чего то жизненно важного в себе самой. Не скажу, чтобы это было чувство одиночества, потому что я привыкла подолгу бывать в разлуке с ним; это была пустота, которую нечем было заполнить. В каком то смысле я видела в нем своего сиамского близнеца, нераздельного со мною. Я нисколько не ревновала его к жене, просто я не могла осознать, что в их жизни я уже лицо постороннее и мое участие в ней скромно.

Еще до женитьбы я определила себе строгие рамки дальнейших отношений с ними. Я намеревалась предоставить их самим себе и держаться в стороне. Меньше всего мне хотелось, чтобы Одри, которая много моложе меня, относилась ко мне, как к свекрови. Я искренне считала, что держалась этих рамок, но сейчас не уверена в этом. Насколько возможно, я не мешалась в их дела, но они, конечно, чувствовали мое недреманное око, даже если меня не было поблизости.

Между тем требовалось чем то заполнить пустоту после отъезда брата. Расставшись с Путятиным, я почти два года вела довольно суетную жизнь. Это была нормальная реакция на предшествовавшие годы. Наше окружение в то беспокойное время составляли люди обреченные, и хотя их поступки и поведение были безупречны, они не могли предложить ничего живого, интересного. Жизнь в Швеции и особенно война научили меня из множества встретившихся лиц выбирать такие, которыми интересно заняться. Путятинская группа исключала разнообразие, там не было новых лиц, иностранцы вообще были на подозрении, и мне решительно нечем было увлечься. Работа и благотворительность обогатили меня новым опытом, зато поле деятельности было ограниченно. Чем глубже я вникала в «русский вопрос», тем нужнее было знать различные его стороны, а для этого надо спорить и обмениваться мыслями со знающими людьми. Когда мой брак распался, я решила для себя: буду учиться. Решить легко — трудно сделать. Среди моих знакомых не было именитых людей, и все зависело от того, повезет ли их встретить. Оставалось одно: погрузиться в гущу людскую и уповать на лучшее.

Но едва я туда погрузилась, как утратила свою главную цель. Я столько времени ограничивала себя во всем, что меня скоро подхватила суматошная гонка, не давшая мне почти ничего. За два года я считаное число раз пообедала дома, зато перевидала весь разноязыкий мир, кочующий вокруг Парижа и по французским курортам. Привычная сдержанность не подвела меня, и в вихре развлечений я всегда оставалась сторонним наблюдателем. Я терпеть не могла легко сходиться с людьми, и потому друзей у меня было мало. Те немногие, которыми я обзавелась за два года, очень помогли мне расширить кругозор и обрести уверенность в себе, чего мне недоставало, но эти немногие привязанности никак не оправдывали довольно пустую жизнь, от которой я начала уставать.

Избавиться от этой бесполезной круговерти помог дом, где мне было покойно и хорошо. Выяснилось, что гораздо приятнее провести вечер с книгой, нежели часами до одури бегать за развлечениями. Отправляясь утром на работу, я уже предвкушала спокойное домашнее одиночество вечером. Эта новая полоса пришлась на женитьбу брата. Оставленную им пустоту могли заполнить только новые, живые интересы. Моя вылазка в мир не дала мне материалов для переустройства моей жизни, значит, постараюсь добыть их в книгах, хотя это и не лучшее средство.

Этот перелом внес в мою душу покой и радость. Мой маленький дом представился мне крепостью, где я жила по заведенному мною порядку, и ничто чуждое не допускалось сюда. Когда я к вечеру возвращалась домой и за мною клацали ворота, я словно освобождалась от всех житейских треволнений. Я поднималась к себе, сбрасывала городское платье, влезала в neglige или пижаму и шла в сад. Дом по обе стороны улицы обступали деревья, и я с крылечка смотрела, как сквозь ветки садилось солнце. Лужайку только что полили, я жадно вдыхала сладостный запах сырой земли и травы. В такие минуты на меня находило самое настоящее вдохновение, я горько сожалела, отчего я не писательница и не могу выразить свои мысли. Я пыталась удержать их, облечь в слова — напрасный труд! Оставались одни грезы, но среди прочего я таки грезила о том, что однажды напишу книгу, в которой выскажусь до конца. Тут мое разыгравшееся воображение обрывали шаркающие шаги за спиной: время ужинать. А потом спокойный вечер — и незаметно уже два часа ночи. Ничто меня не тревожило, ничто, казалось, не связывало меня с остальным миром, кроме двух телефонных проводов, протянувшихся от подоконника к ближайшему дереву, далее провисших над садом и наконец смотавшихся в клубок на уличном столбе. Но очень редко телефон подавал голос.

На выходные воцарялась полная тишина и покой. Я даже не выбиралась в город, разве что в церковь, и часы текли себе, и все мне было по душе.

Хозяйством я не умею и не люблю заниматься, с первых лет эмиграции, с Лондона, так ничему и не научилась, и потому все домоводство предоставила русскому старику дворецкому, который был при мне уже несколько лет. Это был «типаж»; в моем маленьком хозяйстве, обходительный и хваткий, он был главным человеком. У него было очень подходящее имя — Карп. Он напоминал мне своего тезку, древнюю мудрую рыбу, что водилась в пруду перед дворцом «Марли», построенным Петром Великим в петергофском парке. У некоторых карпов на жабре было золотое колечко, это были старожилы, ровесники еще петровского времени. Нацепи мой Карп серьгу в ухо, и сходство с рыбой стало бы полным.

В отличие от нас Карп не был недавним эмигрантом, он много лет прожил за границей и одно время служил в парижском доме одного моего дяди. Он исколесил чуть не весь свет, побывал во множестве переделок, но в душе оставался русским крестьянином, в чем и крылось его обаяние.

Приятный и располагающий к себе, он был бы идеальный слуга, но никогда нельзя было сказать, что у него на душе и какие мысли он вынашивает. Человеческую натуру он постиг в совершенстве, обладал занятным, абсолютно уникальным чувством юмора. Напрасно было задаваться вопросом о его возрасте: воплощая собою тип ныне вымершего русского слуги, он, казалось, был вечен.

Всегда чисто выбритые обвислые щеки; на кончике носа — очки в металлической оправе, за ними посверкивает добрый и въедливый взгляд. Его туалет вообще не поддавался описанию, и в любом наряде на ногах — что дома, что на улице — теплые домашние туфли.

Остановить поток его речи было невозможно, и даже если за столом у меня сидели гости, он не мог не высказаться. И я не одергивала его, настолько забавны были его слова и эта смесь французского с русским, когда он обращался к иностранцу. Когда мы с Дмитрием обедали вдвоем, он давал нам целое представление, рассказывал истории из неистощимого запаса своих впечатлений, а мы смеялись до колик.

Я не встречала другого человека, который бы так любил животных. В Булонь я перевезла с собой шотландского терьера и белую персидскую кошку. Вскоре им составили компанию огромный датский дог и щенок дворняжки, под видом немецкой овчарки навязанный мне шофером. Карпу этого было мало. Он умолил меня принять от доброхотного друга пару серых персидских котят, и те в свой срок принесли многочисленное потомство. Посулив подавать мне на завтрак свежие яйца, он купил несколько кур, но мне немного перепало, поскольку он придерживал яйца исключительно на развод. Скоро клуши водили орды безостановочно клюющих цыплят по всему саду. Потом появились кролики и следом стая белых голубей. Однажды Карп принес ручного фазана; птица клевала с ладони и гордо вышагивала вокруг дома. Кухня и кладовка были увешаны клетками с канарейками и прочими певчими пернатыми. Мало–помалу меня выживали из собственного дома.

Среди своей живности Карп расхаживал, словно ветхозаветный Адам в райском саду. Для него не было большего счастья, чем ладить из проволоки, веревочек и упаковочной тары причудливые клетушки и селить в них свое многочисленное семейство. Все его подопечные прекрасно уживались, и только дог, впрочем, самый миролюбивый из всех, досаждал Карпу своей крупностью и игривым нравом. Отчего то он решил, что у дога слабое здоровье, и не годится, чтобы он спал в конуре. Пришлось оставлять его на ночь в холле, но пса больше устраивала мягкая подстилка, чем каменный пол, и он повадился ходить на второй этаж, открывать мою дверь, и я, возвращаясь поздно, часто находила его развалившимся на моей постели. Такой порядок мне скоро надоел, и я велела Карпу положить этому конец.

Когда я в тот день вернулась, дог нервно расхаживал в холле. Внизу лестницы Карп, не поскупившись на узлы, закрепил проволокой каминный экран из будуара. Сверху экрана он приторочил палку, с которой свисал кусок проволоки; в целом это походило на удочку. А к свободному концу проволоки крепилась большая губка, остро и противно пахнувшая. Выяснилось, что ее пропитали составом, каким лечили дога от экземы, и пес не выносил этого запаха.

Это замечательное приспособление, разумеется, не пустило собаку наверх, но и я попала к себе нескоро, долго распутывая узлы.

Карп уделял куда больше времени и внимания животине, чем своим прямым обязанностям, и страшно сказать, до какой степени были запущены дом и сад. В конце концов я нанесла Карпу смертельную обиду, освободившись от большей части его зверинца. Оставила только собак и белую кошку.

Хотя Карп служил мне с охотой и клялся в верности до гроба, я понимала, что он дорожил не мною, а моим домом и садом, где мог предаваться своим буколическим занятиям. Это я была к нему больше привязана, а не он ко мне. Но все бы обошлось, не будь губительного влияния его многолетней дамы сердца. Я ничего не знала об их отношениях, когда по совету Карпа брала ее к себе кухаркой. Выяснилось это слишком поздно. Творилось что то странное: неудержимо росли хозяйственные расходы, стали пропадать вещи. Мои замечания оставались без последствий. И все же прошло еще несколько лет, прежде чем я решилась расстаться с Карпом, и когда это случилось, мне страшно не хватало его.

Другим важным человеком в доме была моя горничная Мари–Луиза. Смышленая, живая, старательная девушка очень облегчила мне жизнь. Вот уж кто был предан мне всем сердцем! Она оставалась со мною в такие времена, когда никак не могла рассчитывать на жалованье. В одном случае она доказала свою привязанность совершенно исключительным образом, и узнала я об этом только несколько лет спустя, когда она вышла замуж и ушла.

Среди моих подопечных была русская девушка, которой пришлось одной, без родителей, выбираться из России. Совсем юной она приехала в Париж и сразу стала зарабатывать себе на жизнь. Я пожалела ее, и сколько могла, а могла я немногое, помогала ей. В ответ она воспылала ко мне такой любовью, что порою это даже раздражало; постоянно изъявляя свою привязанность, она не стеснялась нещадно использовать меня и мои возможности. Раз–другой уличив ее в непорядочности, я на месяцы отлучала ее от себя, но рано или поздно напористая нахалка объявлялась вновь и с грехом пополам оправдывалась. Она вникала во все, что касалось меня, особенно в мои личные дела, была в них прекрасно осведомлена, знала о моих стесненных обстоятельствах. И однажды в мое отсутствие она пришла к Мари–Луизе и попросила взаймы десять тысяч франков, объяснив, что нужно вызволять меня из беды, а деньги она вернет через две недели, когда с ней расплатятся за пошитое белье. Мари–Луиза поверила этой басне, поспешила в банк, продала несколько ценных бумаг и передала ей всю сумму. Это была порядочная часть ее накоплений за много лет. Излишне говорить, что я не увидела этих денег, а Мари–Луиза, не сомневаясь в том, что они до меня дошли, удовлетворялась обещанием скорого возврата долга и даже не заводила разговора со мной на сей счет. Прошло два года, долг так и не был погашен. Тут она все рассказала мне, и истина выплыла наружу. Мы передали дело адвокату, но сметливой девицы и след простыл.

Чему учит изгнание

Едва я помещицей основалась в Булони и решила отгородиться от всех, как все сами стали жаловать ко мне. Книги и беседы входили частью в мое перевоспитание. Чем больше я узнавала из книг и от людей, тем больше интересовалась всем, а продвигаясь дальше, все больше убеждалась, сколь недостаточны мои знания. Передо мною был непочатый край работы, но я запретила себе падать духом. В очередной раз в моей жизни была определенная цель.

С появлением интересов голова моя прояснилась, и в одинокие сосредоточенные дни меня вдруг обуревали мысли, буквально требовавшие выхода, а средство для этого одно — перо и чернила. Это накатывало, как приступ, и результат обычно был ничтожен. В сознании еще не вылепилась форма, готовая принять мои мысли, и воображение металось вслепую. Прежде я не задумывалась над тем, что писательство это работа. Боготворя литературу, я считала, что писательство это ниспосланный небом дар, им отмечены избранные, и не мне, простой смертной — звезд с неба не хватаю — отваживаться ступить туда, где обретаются одни боги.

Незадолго до этого меня подрядили регулярно давать статьи в один шведский журнал. Я, конечно, и не думала писать их сама: я поручила это одной своей подопечной, немолодой русской из бывших, которая, мне казалось, знаниями и способностями больше годилась для дела, чем я. Перед тем как отправлять статьи, я их перечитывала, вставляла фразу–другую, меняла пару слов. Гонорар, на французские деньги, совсем недурной, делился между автором и другими нуждающимися.

Зимою 1927 года, сразу после женитьбы брата, я сошлась с группой французов, увлекавшихся литературой и политикой. Встречались мы по–домашнему, и, к моему огромному удивлению, их увлекли мои истории. Они часами слушали рассказы о детстве и юности, расспрашивали о войне и революции. Они разговорили меня, и было одно удовольствие держать речь перед такими внимательными слушателями. Я в новом свете увидела свою жизнь, ее события предстали звеньями одной цепочки, неким пунктиром в общем движении. Признаюсь, я не думала, что это имеет какое то историческое значение, поскольку моя роль была незначительной, но обидно не оставить письменное свидетельство о делах и событиях, которым был очевидцем.

Воображение готовно отозвалось. Вот тема, близкая мне во всех отношениях. Ободряемая друзьями, я села писать; у

меня не было выбора, ничто уже не могло меня остановить. Из подернутого дымкой прошлого выплывали давно забытые картины, подробные и яркие. Возвращались звуки и запахи. Пальцы осязали знакомые вещи. Я снова переживала тогдашние чувства, и переживала их с прежней силой. То рассмеюсь наедине с собой, а то навернутся слезы и оставят следы на странице.

Я писала медленно и обдуманно, получая несказанное удовольствие; счастье повернулось ко мне неожиданной стороной. Шли часы. Я писала по французски и законченный отрывок читала друзьям. Но писала я для себя, не думая ни о читателе, ни о публикации. Работа подвигалась медленно, по указке капризного вдохновения; я испытывала детский восторг, когда оно приходило, но никогда не торопила его. Казалось кощунством сесть за стол, не чувствуя особого подъема. Душевное расположение от меня не зависело, и, случалось, проходили недели, а я не написала ни единого слова. Но я не спешила.

Издатели шведского журнала, куда я поставляла статьи, досаждали мне просьбами написать для них воспоминания, но я неизменно отклоняла их предложение. Но однажды от издательского дома в Париж приехал агент и без посредников завел со мной этот разговор. Каким то образом прослышав, что я начала писать мемуары, он был особенно настойчив и сразу предложил большие деньги за оконченные главы. Мне позарез была нужна примерно такая сумма, и я согласилась. Немедленно был выписан чек, и я вручила ему свою необработанную даже писанину.

Этим дело не кончилось. Поскольку другого источника доходов не предвиделось, я подписала соглашение, по которому обязалась давать продолжение отдельными статьями, и за каждую они будут платить. Но в целом эта затея была мне не по душе; мне казалось, я продаю нечто такое, от чего не вправе избавляться. Вдобавок я сознавала, что публикация моих воспоминаний вызовет массу критических отзывов и я наверняка наживу себе врагов. Так и случилось: до выхода статей отдельной книгой в Америке мои опусы поносили как могли, причем люди, не читавшие их, потому что публиковались они на шведском языке.

Я продолжала писать на досуге, у издателей скопилось достаточно материала. Но вот я кончила первую часть, с наслаждением писавшиеся детство и юность, и работа пошла труднее. Все реже тянуло меня к перу, а умения усадить себя за работу не было.

В начале того же лета Юсупов, у которого в Булони неподалеку от меня тоже был дом, предпринял попытки вернуть меня в свое окружение. Из Лондона Феликс с женой перебрались в Париж примерно тогда же, что и мы, в 1920 году, и время от времени мы встречались, но постоянных отношений уже не было.

Со своими менее удачливыми соотечественниками Юсупов был так же неудержимо щедр, как и в первые годы эмиграции в Лондоне. Он по–прежнему держал открытый дом, принимал, кормил и развлекал уйму друзей и знакомых. Но даже порядочное состояние, которое он сумел вывезти из России, не могло вечно покрывать его расходы и быстро истощалось. Он любил богатство, но ценил его исключительно за ту власть, что оно давало ему над людьми. Юсупов был соткан из противоречий. На себя он ничего не тратил, жена отнюдь не щеголяла в обновах, автомобиль был довоенный, на высоких колесах, ветхий «Панар». Зато в доме толклось несметное число бесполезной прислуги. Раздавая деньги направо и налево частным лицам, он еще учредил в помощь беженцам пару творческих организаций. Он предпочитал работать самостоятельно, не следуя заведенному порядку, не испрашивая у общества поддержки. Он все делал по–своему, ему были не нужны ни комитеты, ни чьи либо советы. Везде и во всем он хотел быть главным, но он не умел организовать дело; он мог развить бешеную деятельность, но все его усилия кончались малым.

Художественно он был чрезвычайно одарен, особенно в прикладных искусствах, в искусстве интерьера. Здесь он проявлял незаурядный вкус, воображение, оригинальность. Где бы он ни жил, устройство комнат, цветовая гамма, согласованность архитектурных деталей и предметов обстановки — все было само совершенство. Но как во всем другом, он и тут ничего не доводил до конца, загоревшись новым, только что поманившим замыслом. Он любил все мелкое, любил тесные, с низкими потолками комнаты. Гараж у своего дома в Булони он перестроил в маленький театр, стены там расписал русский художник Яковлев, впоследствии очень известный во Франции.

Театр и дал ему повод связаться со мной. Он хотел подготовить несколько любительских постановок на русском языке и звал меня в актерский состав. Я с радостью согласилась. В то время мне не хватало товарищеского общения, и потом, в любительских представлениях есть что то потешно–обаятельное, и я, никогда не игравшая в них, не удержалась от соблазна.

Известная актриса, ветеран русской сцены и моя добрая приятельница, согласилась быть режиссером. В труппу подбирались приятные люди, и в целом начинание сулило немало радостей. Мы сходились, обсуждали будущий спектакль. Никто из нас прежде не выходил на сцену, и что нибудь серьезное было не про нас, поэтому были отобраны несколько юмористических скетчей и сразу же распределены роли. Мне досталась ветреная блондинка из юморески Чехова. Роль не очень подходила мне: я должна была говорить очень быстро и неестественно высоким голосом. Несколько недель мы учили роли и репетировали.

В день премьеры мы не находили себе места. Не меньше лихорадило и публику, где в основном были наши друзья и родственники. Мы до смешного напоминали школьников, готовящихся изумить счастливых родителей рождественской пантомимой. Режиссер буквально дрожала как лист, и когда подоспела моя реплика и я пошла на сцену, она, помню, шла следом и мелко крестила меня в затылок. У меня подгибались колени, во рту пересохло, но текст я помнила. Впрочем, достаточно о моих актерских талантах. Мы отыграли спектакли, но еще долго моя приятельница–актриса дважды в неделю приходила ко мне домой; чтение пьес вслух и уроки дикции, считала я, не повредят родному языку, который я стала подзабывать без практики.

В дни репетиций я часто бывала у Юсуповых. Однажды его жена Ирина показала мне фотографию уморительной развалюхи, отрекомендовав ее как «наш дом на Корсике». Прекрасно зная, что Феликс способен выкинуть самое неожиданное колено, я все же усомнилась.

— На Корсике? Это действительно ваша лачуга?

— Конечно, наша, — рассмеялась она. — То ли вы еще скажете, когда увидите Корсику и особенно Кальви! Если свободны в сентябре, можете поехать с нами, только будьте готовы к невообразимым неудобствам.

А я как никогда нуждалась в полной смене обстановки и приняла приглашение.

В конце августа Ирина, ее младший брат Василий и я в самом радужном настроении уехали из Парижа; Феликс должен был приехать позже. Мы проехали до Ниццы и оттуда пароходиком перебрались на Корсику. Обещанные неудобства начались, едва мы ступили на борт судна, и продолжались вплоть до нашего возвращения на материк. Из порта, где мы пристали, до Кальви, места нашего назначения, вела дорога, по которой мы долго пылили на стареньком «Форде». Но мы были вознаграждены: за поворотом дороги в розовом утреннем свете, словно сказочный замок, вдруг возник Кальви.

Кальви стоит на высокой скале, нависшей над глубоким заливом. Городок опоясывает мощная крепостная стена, сложенная еще в Средние века и подновленная французами. Дома, в большинстве своем старые, иные совсем ветхие, кучно лепятся вдоль крутых дорожек и кривых каменных ступеней. Дворцовую надменность сохранили дома некогда богатых генуэзских купцов и чиновников. Жители Кальви тешат себя мыслью, что в их местах родился Колумб, хотя никаких доказательств в пользу этой легенды не имеется. Древнее, затерянное место, открытое всем средиземноморским ветрам и потому без деревца и кустика в своих каменных стенах, Кальви был не по сегодняшнему аскет.

Пять лет назад сюда редко наезжали туристы; даже в самом центре Африки вы не почувствуете себя столь далеко от мира с его налаженным бытом, как в Кальви. Ирина не преувеличивала. Тут нечего было есть, мало питьевой воды, санитарные условия вызывали оторопь, и тем не менее мы прекрасно провели там время.

Я думала пробыть в Кальви не больше двух недель, но досадная неприятность расстроила мои планы. Уже много лет я страдала от болей в левой ноге; однажды я шла быстрым шагом по единственной там ровной дороге вдоль городской стены, и что то хрустнуло в левой лодыжке. Я оступилась и рухнула плашмя на дорогу. Нога мучительно болела. Никаких врачей там, разумеется, не было. Ходить я не могла, — видимо, растянула лодыжку — и все время проводила в постели либо на матраце в гостиной. Нечего было и думать одной отправляться в обратную дорогу. Надо ждать, когда хозяева соберутся домой и возьмут меня с собою. Приговоренная к постельному режиму, я написала главку о Карпе, сколь возможно сохраняя его язык и повадку. Я занялась любимым делом, и рассказ вылился сам собою, не пришлось даже править. Вечерами я читала компании дневную порцию написанного, и их оглушительный хохот поощрял меня к продолжению.

В Париже я показала ногу врачам, но те ничего не нашли. Я сильно хромала, хотя боли почти не чувствовала. Лишь год–полтора спустя, уже в Америке, я узнала, что порвала ахиллесово сухожилие. Прооперируйся я вовремя, и можно было сохранить нормальную ногу, а так я заполучила одно мучение с нею, и, видимо, уже до конца своих дней.

Все эти приятные, занятные и даже болезненные впечатления отвлекали меня от мыслей о том, что мое материальное положение с каждым месяцем становилось все тревожнее. Я расплачивалась за неопытность и глупости, которые понаделала в первые годы эмиграции. Предотвратить катастрофу мог только случай. Больно вспоминать, сколько бессонных ночей металась я в постели, воображая неизбежное.

Мое дело давно переросло меня. Я уже не могла сама во все вникать и вынуждена была полагаться на других. С выбором сотрудников мне не везло: то это были безнадежные дилетанты, то невозможные профессионалы. Дилетанты, сами по себе честные люди, разбирались в делах еще меньше меня; профессионалы во всеоружии знаний плели интриги и работали на себя, о чем я не имела ни малейшего представления, за что и отвечала потом. Я вела оптовую торговлю и маялась, как меж двух жерновов, с поднаторевшими в своем деле заказчиками и торговцами, у которых брала материалы. И те и другие надували меня как могли. Заказчики выставляли надуманные претензии с целью сбить цену, они бесстыдно торговались и всегда брали верх. Оптовые торговцы сбывали мне свои товары по самой высокой цене. В Париже я была единственный дилетант в вышивальном деле, быстрый рост моего производства бесил конкурентов, а это были старые, с заслуженной репутацией фирмы. И то, что в этом диком положении оказалась женщина, делало его совсем скверным.

Кроме того, а скорее, прежде всего у меня никогда не было достаточно капитала, чтобы пустить его в дело, а оно расширялось, и я подбрасывала в него крохи, какие удавалось скопить. Росли долги, но я не решалась признать свое поражение. Тут объявилась некая русская, которая проявила огромный интерес к моим делам и предложила партнерство. Достаточно богатая, она могла выложить немалые деньги. Я согласилась. Очень скоро, уже рассчитавшись со мной, компаньонка стала проявлять недовольство. Вряд ли она в столь краткий срок могла рассчитывать на какую то прибыль; стало быть, раздражалась она из за чего то другого. И точно: она думала в придачу купить мою дружбу, а из этого ничего не вышло. Придравшись к чему то, компаньонка вчинила мне иск. Чтобы вернуть хотя бы часть суммы, пришлось расстаться с последней ценной вещью, что оставалась у меня, с жемчужным ожерельем, еще маминым. «Китмир» окончательно обескровел.

И тут же новая напасть: вдруг, одним разом, прошла мода на вышивки. С упорством и отчаянием я еще сопротивлялась неблагоприятной перемене, хотя разумнее было сразу сдаться. Некоторое время «Китмир» жалко оборонялся, и наконец я решила покинуть поле боя. «Китмир» поглотила старая, уважаемая парижская фирма. Считаясь с его прежней известностью, моему делу оставили его название, и хотя «Китмир» теперь уже не был независимым, свою клиентуру он сохранил, и для нее он по–прежнему был «Китмир».

В Америку

Зимой 1928 года в нашей семье ожидалось прибавление. Дмитрий и Одри сняли в Лондоне дом и намеревались оставаться в Англии до рождения ребенка. Поздней осенью я поехала к ним, но из за дел пришлось вернуться в Париж. Так мы и сидели в ожидании по обе стороны Ла–Манша. С приближением срока я вообще старалась не выходить из дома, боясь пропустить оговоренный звонок из Лондона. И вот телефон ожил, наперебой звонили друзья Одри, докладывали, что происходит, и только изнервничавшийся Дмитрий не мог говорить. К вечеру наступило затишье, а в полночь раздался звонок.

— Дмитрий хочет вам что то сказать, — услышала я улыбающийся мужской голос. Через секунду брат взял трубку.

— Мальчик, — сказал Дмитрий, — все хорошо.

Его голос звучал нетвердо. Не вполне разборчиво он сообщил мне некоторые подробности. Потом трубкой завладели друзья. Кончив разговор, я еще долго осмысливала случившееся. У Дмитрия теперь есть сын, мальчик родился на чужбине, Россию он будет знать только по нашим воспоминаниям.

В память о деде его решили назвать Павлом, т. е. по–английски Полом, крестины назначили в Лондоне через две–три недели. Мое присутствие, будущей крестной матери племянника, было обязательно. В день, когда мне полагалось пересечь Ла–Манш, разыгрался такой шторм, что я совсем засобиралась обратно, но родственные чувства пересилили, и я вопреки стихиям взошла на борт парохода.

Меня встретил Дмитрий и отвез к себе. При хромой ноге я заспешила вверх к Одри, выкриками приветствовавшей мое восхождение. Она была в постели, в шелках и кружевах, разметав по розовой шелковой наволочке густые ша–теновые локоны. На соседней постели стояла плетеная колыбель, а в ней лежал тот самый человечек.

Через пару дней было крещение. Я видела, как радовался счастливый Дмитрий, дотошливо входя в приготовления. Даже за цветочными гирляндами лично проследил. Время от времени он вбегал в комнату, где я коротала время с Одри, и требовал, чтобы я сошла вниз и восхитилась его работой.

— Ну что, разве не прелесть? — приставал он, увлеченно обегая комнаты, набитые цветами.

— По–моему, все прекрасно, у тебя замечательно получилось.

— Нет, правда, ты не думаешь, что для такого случая, как наш, лучше не бывает? Признайся, что у меня мастерски выходят композиции. Во всяком случае, я так считаю.

Я рассмеялась и похвалила его. Действительно, все было очаровательно; довольно скучный лондонский дом наполнили веселые краски и радостное ожидание. Заранее пришли священник и прислужники. В гостиной поставили большую серебряную купель, наполнили теплой водой. На столе рядом разложили все необходимое для совершения таинства. Зажгли высокие восковые свечи. Пришел хор, священник облачился в ризу. Все было готово.

Небольшая группа друзей сгрудилась на лестничной площадке. Спустилась няня и передала мне завернутого в одеяло младенца. Все прошли в гостиную. Крестный отец, князь Владимир Голицын, и я, крестная мать, стали рядышком у купели; нам дали по свече, и почти всю службу я простояла со свечой и запеленатым племянником. Только когда начался сам обряд крещения, крестный отец взял у меня младенца, и я смогла перевести дух.

Во все время службы меня подмывало взглянуть на Дмитрия. В юности мы множество раз перебывали восприемниками крестьянских детей в Ильинском, если не в качестве крестных отца и матери, то замещая дядю и тетю. Обычно обряд совершался в коридоре родильного дома, выстроенного дядей для крестьянок из близлежащих деревень. Вечно куда то спешивший священник наскоро вел службу, проборматывая молитвы. В коридоре была духота, пахло сосной, снаружи нещадно пекло солнце, а нас распирало озорное чувство. Мы старались не глядеть друг на друга, боясь прыснуть со смеху, но иногда все же встречались взглядом, и выдержка покидала нас. Помню, вот так же у купели, с младенцем в грубом, щекочущем мои голые руки одеяльце, я буквально колыхалась от разбиравшего смеха.

Если бы Дмитрий видел меня, он бы наверняка тоже вспомнил те сцены в родильном доме в Ильинском. Но Дмитрия не было в комнате, поскольку православный обычай не велит родителям присутствовать на крестинах своих детей, и, наверное, это правильно.

Самый драматический момент настал тогда, когда священник, распеленав младенца, ловко ухватил дергавшееся тельце, ладонью и пальцами зажал ребенку рот, ноздри и уши и трижды погрузил его в воду. Я почувствовала за спиной движение и подавленный вздох ужаса. Струящий с рук и ног воду, с облепленной темными волосенками головой ребенок разразился возмущенным воплем и был тут же закутан в одеяльце и досуха вытерт порицающей обряд нянькой. Она, безусловно, была не лучшего мнения о наших обычаях. Ручки ловко вдели в рукава распашонки, наладили подгузники и наконец поверх всего через голову натянули всю в кружевах и вышивке крестильную рубашку. К этому времени малютка был малинового цвета от крика.

По окончании обряда Пол в крестильной рубашке, одеялах и прочем был срочно унесен наверх встревоженной нянькой, все же остальные потянулись отпраздновать событие шампанским. Через несколько дней Одри достаточно окрепла для отъезда за город, и мы все, включая Пола с нянькой, уехали из Лондона в битком набитом большом лимузине.

В Лондоне, пока Одри еще оставалась в постели, а потом за городом мы часами бывали вместе. Она вся светилась, отчего воздух вокруг нее был напоен теплотой; все и вся поблизости вовлекалось в волшебный круг ее счастья. Я сидела у нее в ногах и не уставала слушать ее пылкие откровения.

Ее бесконечно радовало, что она соучаствует с природой в созидательной работе; сравнивала себя с весенней землей, пустившей к солнцу нежные зеленые побеги. В этом истинная жизнь, говорила она, нечто первичное, чего не дерзнула тронуть цивилизация, и она упивалась простой сутью этой жизни. Когда я рассталась с нею, мне казалось, что я оставила за дверью очарованный мир. С того времени ее мир сильно раздвинет границы и что то в нем переменится, но я и сейчас живу его очарованием. Одри из тех очень немногих, кто делает жизнь светлее.

Дмитрий был счастлив; теперь у него настоящий, свой дом. Сознавая важность нового жизненного распорядка, он уверенно строил будущее, и я восхищалась им.

Пока я была с семьей и жила ее интересами, мне удавалось отвлечься от собственных забот; но вот я вернулась в Париж, и они снова подступили. На моих глазах медленной смертью умирал «Китмир», мне оставалось только следить за его агонией. Все было трудно и сложно вокруг.

Временами я чувствовала себя в западне, словно судьба замыслила погубить меня, сокрушая житьем–бытьем, чему я меньше всего придавала значение. Я по–прежнему мучилась невозможностью духовного развития в таких условиях. Борьба за существование забирала все силы, ни о чем другом не думалось. Мечты о личном счастье я давно предала забвению и для себя не ждала от жизни ничего особенного; будущее куда более важное, нежели мое, занимало мои мысли — будущее моей родины, которому я надеялась однажды чем смогу содействовать. Но шли годы, силы уходили, я боялась окончательно утратить и задор, и живость.

В голове кипели мысли, планы менялись один за другим и со вздохом отбрасывались, но один застрял и показался лучше прочих.

Париж бредил парфюмерией. Любой магазин и даже лавочка, не говоря уже о модельных домах, предлагали свою парфюмерную продукцию, кремы и всякую косметику. Отчего не попробовать? Парижский рынок уже насыщен, но можно затеять дело в Лондоне. Денег для начала требовалось мало, а в случае удачи вдруг получится основать компанию. Со временем можно даже подключить Америку, и тогда будет повод и основание поехать туда самой.

Весною 1928 года я съездила в Лондон и, с видом на будущее, завязала там связи в сфере распространения. Я обрела второе дыхание, вновь исполнилась веры в себя. Все свое время я проводила в конторах парфюмерных фирм перед шеренгами пузырьков. Из каждого по очереди брала по капле на перчатку, на запястье, на меховой воротник, на верхнюю губу. Вскоре я была ходячий парфюмерный киоск, и уже решительно не могла отличить один запах от другого. Это занятие совершенно пленило меня. Духи наводили на мысль о музыке: и там, и тут есть некая глубинная гармония, которую, бесконечно варьируя, можно изукрасить, сделать богаче. При всей трудности выбора я остановилась на двух образцах, дала им название, заказала специалистам флаконы, наклейки и коробочки. С готовыми образцами я вернулась в Лондон; фирма, с которой я прежде связывалась, одобрила духи и высказалась обнадеживающе. Все складывалось настолько хорошо, что я решила задержаться в Лондоне, даже прихватить часть лета, только чтобы быть поближе к производству.

В каком то смысле я была рада на время уехать из Парижа, ненадолго покинуть мой скромный дом в Булони. Париж был полем проигранного сражения. Совсем недавно я была вынуждена расстаться с моим старым дворецким Карпом, чуть ли не главной достопримечательностью дома, и в Булони было совсем грустно. В Лондоне я сняла две комнаты в глубине большой квартиры. Квартира была с обслуживанием, вроде гостиницы, и собственную горничную некуда было поместить, но ничего лучшего я не могла себе позволить, а «Ритц» не возникал даже в мыслях. Мои окна выходили на грязную стену и крышу с закопченными трубами. Чтобы причесаться, я усаживалась на постель, занимавшую чуть не всю комнату; негде было держать одежду, вообще не было ничего, способного как то украсить это помещение.

Столь славно начавшееся парфюмерное дело вдруг начало давать сбои. Возникли всякие помехи, с которыми следовало разобраться, и вскоре я поняла, что в короткий срок вряд ли вообще что то сделаю.

Не думаю, что когда нибудь еще в жизни я так остро чувствовала свое одиночество, как в той лондонской квартире. Да, и в Париже я жила одиноко, но там был свой воздух, там все вокруг было создано моими руками. А здесь ничего своего, и я почти утратила тот относительный душевный покой, что обрела годами каторжной работы. Из головы не шла мысль, что я неудачница. Все, к чему я прикасалась, рассыпалось в прах. Напрасно было и стараться. С моим то скверным снаряжением да в одиночку — сколько можно выдерживать напор нового мира?

Для того времени показателен один случай. В то лето я два–три раза отъезжала на несколько дней в Париж, всегда одна. Помню, я вернулась в Лондон поздним воскресным поездом, с огромным трудом отыскала на вокзале носильщика. На такси подъехала к дому, разгрузилась и отпустила машину. Рассчитывать на то, что в столь поздний час прислуга еще на ногах, не приходилось. Я открыла дверь своим ключом, втащила в холл чемоданы и по одному отнесла их к себе наверх. В квартире было темно и сыро, как в могиле.

Хоть и точили меня грустные мысли и одиночество, видеть я никого не могла, я избегала друзей и знакомых, предпочитая днями сидеть одна. Меня даже не тянуло к перу. Поистине беспросветные дни.

Постепенно в головной каше зашевелилась и стала проясняться новая мысль. Уже не приходилось сомневаться в том, что, как это ни печально, я проиграла. Я замахнулась на то, с чем мне было не справиться. Отчего не признаться себе в этом? Отчего не вникнуть, откуда пошла беда, и не начать все заново? Пусть удача отвернулась от меня и в Европе мне нечего делать, отчего не уехать куда либо еще? Я давно задумывалась об Америке; там я чему нибудь научусь. Такие, как я, начавшие новую жизнь, там не редкость. И до меня многие начинали, и сейчас таких немало.

Чем чаще я возвращалась к этой мысли, тем сильнее крепло убеждение, что это правильная мысль. Было, впрочем, серьезное препятствие: безденежье. Я не представляла, каким образом и когда я поеду, но было ясно, что поеду.

В августе или сентябре, в очередной раз наведавшись в Париж, я совершенно случайно встретила одну мою американскую приятельницу. И как то за чашкой чая она обронила пожелание увидеть меня осенью в Америке и залучить к себе в гости. В обычных обстоятельствах я из одной только деликатности не стала бы ловить человека на слове, а тогда я со спокойной совестью ухватилась за ее предложение. Вскоре оно вылилось в формальное приглашение. Мое самое жгучее желание исполнялось. Все обсудив, мы решили, что я приеду в октябре или ноябре и останусь на два–три месяца. Я возьму с собой рукопись и образцы духов. Меня еще донимали всякие неприятности, но уже проблеснул лучик надежды.

Расстаться с Европой оказалось труднее, чем я ожидала, а непредвиденные обстоятельства вообще заставили по крайней мере дважды отложить отъезд.

Дом моего отца в Царском Селе был конфискован советскими властями в 1918 году, и с тех пор в нем был музей. Не представлявшие исторической ценности предметы, то есть столовое серебро, фарфор, меха и личные вещи, разворовали сразу после конфискации. Кое что из этого добралось даже до Америки и значилось в каталоге одной нью–йоркской галереи. Но еще долго оставались нетронутыми антикварные коллекции мебели, картин, серебра, хрусталя и фарфора. В начале 1928 года мачеху предупредили, что Советы продали их группе французских и английских перекупщиков; ей сообщили, как и когда их грузили на пароход, и даже дали номера контейнеров. Вооружившись этими сведениями, она приехала в Англию, нашла пароход, нашла контейнеры и объявила груз задержанным. И подала в суд на лиц, ответственных за покупку коллекций. Мачехой двигали не только личные интересы. Было известно, что Советы продают за границу отдельные предметы из государственных и частных собраний, но тут они впервые сбывали коллекцию целиком. Княгиня Палей надеялась создать прецедент, после которого такие продажи стали бы невозможны. Ей было не привыкать действовать решительно, не жалея сил и хлопот, да и порядочных расходов при ее то скромных возможностях. Судебный процесс ожидался осенью, и поскольку я обещала быть свидетельницей с ее стороны, я не могла уехать, пока все не кончится. После нескольких откладываний суд наконец прошел в ноябре, но я так и не смогла на нем присутствовать. Как раз к моему отъезду у побережий Франции и Англии разыгрался страшный шторм, переправа через Ла–Манш на несколько дней полностью прекратилась, и именно в эти дни я должна была быть в Лондоне.

Вопреки всем ожиданиям, княгиня Палей проиграла процесс; она обжаловала решение суда и опять проиграла. Для нее это был страшный удар, и она вконец истратилась на процесс. А Советы впредь наводняли западные рынки историческими и прочими сокровищами, коллекциями и вразбивку; а ведь реквизировалась эта собственность под тем предлогом, что это де народное достояние.

Той же осенью до Парижа стали доходить тревожные известия о здоровье вдовствующей императрицы Марии Федоровны, матери Николая II. Последние несколько лет она жила в Дании. Ей было за восемьдесят, и до недавнего времени она прекрасно держалась, и вдруг сдала и уже несколько недель была между жизнью и смертью. Мне надо быть в Европе, случись худшее, присутствовать на похоронах. Пока там было улучшение, я смогла подготовиться к отъезду, но 13 октября наступил конец, и через два дня я выехала в Данию.

Когда я приехала в Копенгаген, гроб с телом императрицы уже перенесли из ее небольшого дворца Гвидор, где она умерла, в русскую церковь в городе. Чтобы дождаться съезжавшихся на похороны, их отложили почти на неделю, и все это время в храме дважды в день проходили службы. Приехав, я сходила и на утреннюю, и на вечернюю.

Маленький, чуть ли не детский, гроб императрицы стоял на низком помосте посреди церкви. Он был покрыт российским государственным флагом и Андреевским. Не было почетного караула, корон, гербов, все чрезвычайно скромно. Цветов, однако, было такое множество, словно церковь готовили к венчанию. Не уместившись на помосте, они обложили его кругом пышной пестрой грядой. На стенах — венки, на подоконниках — плоские букеты.

Многие из набившихся в церковь людей прежде составляли ее двор, входили в свиту, сотрудничали с императрицей на ниве благотворительности. Теперь они съехались со всей Европы проводить в последний путь последнюю монархиню романовской династии; печальные лица, усталые, серые; потертая одежда.

В день похорон рано утром из Биаррица приехал Дмитрий. На отпевании присутствовали только русские, к погребению подошли датская королевская семья, норвежский король, шведский кронпринц и герцог Йоркский, соответственно представлявшие своих монархов, многие делегации. Русский храм вновь вместил блистательное собрание: мундиры, на мужчинах — российские ордена, на княгинях — ленты ордена Святой Екатерины, возложенного на них самим царем. За десять лет изгнания мы впервые присутствовали на церемонии, в мельчайших подробноетях воскрешавшей прошлое, впервые — и в последний раз. Уже никогда не будет случая надеть эти ордена и медали.

Сложный ритуал погребения российских монархов предусматривал круглосуточный почетный караул из числа придворных сановников и военных, офицеров и солдат, выставленный у гроба в дни прощания и похорон. Когда хоронят императрицу, в караул встают также придворные дамы и фрейлины. Перед выносом у гроба императрицы Марии Федоровны встали датский почетный караул и в затылок им попарно русские офицеры: хотя и в штатском, они настояли на том, что это их исконное право и долг перед покойной государыней. В карауле стояли также две остававшиеся при императрице фрейлины и два казака, разделившие с нею изгнание.

Перед смертью императрица завещала лишь временно похоронить себя в Дании. Ее желанием было покоиться рядом с мужем в России, и она взяла с дочерей обещание, что те выполнят ее волю, как только позволят обстоятельства. Гроб с ее телом перевезли в кафедральный собор Роскилле, в двадцати милях от Копенгагена, с X века место упокоения датских королей.

Вечером того же дня король и королева Дании устроили прием в честь высоких гостей. По случаю печального события музыки не было, а все дамы надели траур. И дамы, и мужчины опять надели ордена. Пятнадцать лет мне не доводилось бывать на столь торжественном приеме. С кем то мы были незнакомы, кого то не видели с довоенных лет. В прежние годы мы жили примерно одинаковой жизнью, у нас были одни интересы; теперь все стало другим. Для скандинавов мир мало чем изменился, зато для немцев и особенно нас, русских, он изменился неузнаваемо. Кроме дежурных фраз, какими обмениваются после долгой разлуки, нам нечего было им сказать. На меня, я чувствовала, поглядывали с любопытством. Все знали о моем предпринимательстве и думали, что я процветаю; примешивалось тут и неодобрение моим статьям, которые стали выходить в шведском журнале. Неожиданно для себя я засмущалась, хотя все эти люди остались в той, другой моей жизни; не напрасно, значит, у нас было одно воспитание. Мои поступки логически вытекали из обстоятельств, вынуждавших поступить так, а не иначе, но я отлично понимала, отчего эти поступки кажутся им странными. Впрочем, со мной они были само очарование, а обсуждать меня с Дмитрием принялись, когда я уже ушла.

Я ушла с тяжелым сердцем, даже в некотором смятении. Словно не оставалось мне в мире иного места, как то, что я сама назову своим. Мой клан меня исторгнул, и для любого другого сообщества я чужая. Мне было очень одиноко, но при этом будоражила мысль найти свою дорогу.

На обратном пути я на день застряла в Берлине и убивать время отправилась в Потсдам, любимую резиденцию германских императоров, посетила дворцы, в некоторых я была впервые. Город казался вымершим, туристов вообще не видно. Я расспрашивала служителей, они были не прочь поговорить. В разговоре часто поминались кайзер с женой, но поминались без обиды, как уже древняя история. Было облачно в тот день, то и дело принимался дождь. Переждав его, я ходила по затихшему парку, загребая ногами влажные желтые листья.

В Париж я вернулась с таким чувством, словно побывала в прошлом. Теперь я готовилась к встрече с Новым Светом и его посулами. Отъезд был назначен на 8 декабря. Я очень тщательно подготовилась к поездке, знала, что она дается мне нелегко, но в то время меня распирало бесшабашное, авантюрное настроение. Будь что будет! Буквально в последний момент меня известили, что фирма, через которую я распространяла в Англии свои духи, нашла причины не расплатиться со мной за проданный товар. Они по сегодняшний день не сделали этого, и мы все еще пререкаемся.

Зимним днем в компании с несколькими друзьями я уезжала из Парижа, со мной была моя горничная Мари–Луиза. В Гавр приехали в полной темноте и сразу взошли на пароход. В каюте меня ждал прощальный привет — телеграммы и цветы. Пароход отчалил уже ночью и рано утром пришел в Плимут. Одиночество и страх всю ночь не давали мне уснуть, и в Плимуте, увидев в иллюминатор суровое грозовое небо и яростно клокочущие волны, я совсем оробела.

Первые два–три дня в океане сильно качало, из за плохой ноги я не решилась выходить из каюты; со страху меня даже не тошнило. Я знала, что по прибытии меня ожидало в карантине испытание, которого как огня боялись все европейцы, впервые приехавшие в Америку, а именно: встреча с прессой. Дни напролет я готовила впрок ответы. Когда же пришло время и вокруг меня в каюте расселось около десятка репортеров, выяснилось, что это совершенно безобидные и приятные молодые люди. Меня несколько раз сфотографировали, и делу конец.

Когда пароход приставал, я в смятении мерила глазами неохватный причал под рифленым железом. Горизонт окутывал туман, и только причал смог показать мне тогда Нью–Йорк. Меня встретили и отвезли к приятельнице, у которой я собиралась жить. На следующий день мы уехали на Рождество в Калифорнию, на ранчо. Нью–Йорк я разгляжу лишь по возвращении, когда поживу в нем.

Одним глазком увидев Чикаго, я села у вагонного окна и не отлипала от него всю дорогу на Запад. Отогнать меня могли только сумерки; я упивалась видами, и мне все было мало. Эти просторы будоражили; мои чувства стали просторнее. Я глубже дышала, меня пьянило чувство свободы, мне вспоминалась родина. Таким было мое первое впечатление от Америки.

На ранчо в Калифорнии я провела три недели. Из окон открывался вид на голубую ширь Тихого океана и по–весеннему зеленые холмы. Словно вас занесло на другую планету. Жизнь на ранчо была покойная и приятная, но не за этим же я приехала в Америку. В конце января я вернулась в Нью–Йорк и наконец огляделась. И поняла: как ни выручай меня друзья, но пробиться в нужные сферы мне не удастся. Едва я заводила речь о делах, как люди расцветали улыбками. Они не понимали, а я не откровенничала, до какой степени скверно мое положение. Тут было даже труднее, чем в Европе: я — гостья, меня полагалось занимать, развлекать и не более того.

Вся надежда оставалась на рукопись, которую я придерживала на крайний случай. Когда я открылась друзьям, они сказали, что прежде чем показывать ее кому бы то ни было, надо ее перевести с французского на английский. Нашелся человек, согласный за шестьсот долларов сделать работу, но таких денег у меня не было. Так рухнула моя последняя надежда. Образцы же духов, что я взяла с собою, так и не представилось случая показать. Значит, скоро возвращаться в Европу и входить в дела, которые еще больше запутались в мое отсутствие. Снова я ничего не добилась, если не сказать больше; надежды, которые я связывала с Америкой, лопнули, как и все другие мои начинания.

И совсем худо было с ногой, я уже с трудом ходила, но меня одолевало столько забот, что было ни до чего. Слава богу, заметили друзья и настояли на обследовании. Скрепя сердце я стала обходить хирургов. Те быстро во всем разобрались и почти все предложили операцию, хотя некоторые находили, что мышца упущена и уже не восстановится. Поняв, что операция неизбежна, я решила делать ее в Нью–Йорке. Не хватало мне мучиться с этим во Франции! А главное, был повод задержаться в Америке. Это самое малое еще шесть недель передышки. И через несколько дней я легла в больницу.

В жизни своей я не видела столько доброты, сколько ее перепало мне в больнице и потом, в восстановительный период. Откуда у них эта отзывчивость? Долечивалась я в доме, где на меня пылинке не давали сесть.

В начале апреля еще одна моя приятельница, знавшая о рукописи, предложила показать ее человеку с французским языком. У нее были нужные связи, она все устроила. Рукопись послали редактору на отзыв. Особых надежд я не питала, благоприятного отзыва не ожидала. 18 апреля, накануне моего дня рождения, пришел толстый пакет от редактора. Разодрав пакет, я увидела письмо и несколько страниц с замечаниями. У меня недостало духу прочесть письмо и эти страницы, очень многое от них зависело. Я дождалась, когда вернется моя хозяйка, и отдала ей пакет.

— Прочти, пожалуйста, Бетти, у меня нет сил.

Она вынула бумаги и начала с письма. Я лежала на софе, покоя ногу в гипсе. Скоро она подняла голову и устремила на меня посерьезневший взгляд.

— Знаешь, все замечательно, — сказала она. — Слушай. И прочла письмо с благожелательным отзывом. Потом

мы приникли к замечаниям; я убеждалась, что мои мысли, доверенные бумаге, находят отклик. Тот вечер и весь следующий день я прожила в страхе, что все это только сон, и он оборвется с пробуждением.

Договорились о встрече с редактором. Он убеждал меня продолжить работу над «книгой», как он называл рукопись, уверял, что я легко найду издателя. Приятельница, что свела нас, предприняла все необходимые шаги. Мне оставалось одно: сесть за стол. И как раз в это время нога дала осложнение и больше чем на месяц уложила меня в постель. А я не возражала, ничуть не возражала. Я была наверху блаженства. С утра и до вечера, а то и прихватив ночи, я писала. Я работала исступленно, от возбуждения у меня дрожали руки. Мои воспоминания подошли к войне, самому важному для меня периоду, и поскольку я хотела быстрее кончить «книгу», я писала теперь по–русски, мне было легче выразить себя на этом языке.

Я снова могла строить планы. Похоже, одна удача потянула за собой другие. В мае я получила несколько предложений, в том числе от главы большого модельного дома в Нью–Йорке, предлагавшего мне место консультанта–стилиста и модельера. Предложения устранили последние препятствия: я вернусь в Европу, быстро разберусь с делами, и обратно в Америку. Работа даст мне независимость, я приобщусь к американской жизни, буду зарабатывать и подыскивать издателя для своей книги. Дальше этого я не загадывала; пока дела складывались так, что лучше не надо.

Моя хозяйка уезжала в Европу, и, поскольку я еще не годилась для поездки, она оставила мне квартиру, где я прожила до середины июня и наконец отправилась в Париж после полугодового отсутствия. В сентябре мне предстояло приступить к своим обязанностям в Нью–Йорке. Летнего времени вполне хватит на то, чтобы управиться с делами в Париже и Лондоне.

Шли недели, я порывала связи и выдирала корни, которые пустила в Европе, и убеждалась, как их много и как крепко они меня держат. Я покидала брата и все, к чему была привязана; была вынуждена отказаться от дома, куда то определить свои пожитки, пристроить собак и кота. Не зная моего положения, друзья отговаривали меня от поездки в Америку; они не повлияли на мое решение, но решимости поубавили. В Париже я узнала, что у мачехи возвратный рак, теперь уже неоперабельный, и жить ей осталось несколько месяцев.

Я сознавала, что нынешний мой шаг — последний, и, по крайней мере, не обольщалась насчет дальнейшего. Я рисковала, понимая, что в свои почти сорок лет должна совершенно переродиться. Повидав Америку, я знала, что там меня ожидает совсем другая жизнь, но иной жизни я и не хотела. Временами я колебалась: хватит ли сил пройти через все это? Разве прошлые неудачи не свидетельствовали о моей неспособности признать очевидное? Но уж так сложилось, что надо ехать, иначе я перестану себя уважать.

Я заказала билет на итальянский пароход из Марселя в начале августа и стала наносить прощальные визиты. Тяжелее всего было расставаться с княгиней Палей. Это была последняя ниточка, связывавшая меня со прежним поколением, и я знала, что больше никогда не увижу Ольгу Валериановну. Сама она даже не представляла безнадежности своего положения, без труда ходила, но ее внешний вид никого не мог обмануть. Мне не хватило духу идти прощаться с нею домой к ее сестре, где она теперь жила, и мы встретились на работе у ее дочери Наташи в конторе модельного дома на улице Лелон. Сама Наташа, не в силах сдержать слезы при матери, скоро вышла из комнаты. Мачеха умерла в начале ноября 1929 года. Все эти годы она звала смерть, а когда та пришла, ее неукротимый дух боролся с нею до последнего.

В Париже почти никого не было, и на вокзал меня пришли проводить Наташа с мужем и еще несколько русских. На этот раз я ехала очень скромно, без горничной и почти без вещей. При мне было триста долларов — все, что я имела, не считая долгов. Я взяла пишущую машинку и, переборов себя, русскую гитару. Тревожно и грустно было уезжать из Парижа, но внешне я старалась вести себя выдержанно. И только когда Наташи и самой платформы не стало видно и я осталась одна в купе, я дала волю чувствам.

В Марселе выяснилось, что пароход опаздывает, и я порадовалась задержке: еще несколько часов побуду во Франции. Я почувствовала горячую привязанность к своему ссыльному дому. Пришел пароход, я погрузилась. Французский берег таял вдали. Когда я увижу его снова?

В пути я прилежно стучала на машинке, в этом были мое спасение и отрада. Однажды вечером я смотрела в иллюминатор, как садится солнце, и совсем рядом, я даже видела людей на палубе, прошел пароход. И нахлынуло безумное желание прыгнуть за борт, плыть к нему. Он вернет меня в Европу.

Эта встряска отрезвила меня. Я струсила, мне незачем оглядываться назад и попусту раскаиваться. Мне предстоит строить новое будущее. На этот раз я должна добиться успеха.

Редактор Игорь Захаров

Художник Григорий Златогоров

Верстка Кирилл Лачугин

Корректор Лия Кройтман

ISBN 5–8159–0408–2

Директор издательства Ирина Евг. Богат

Издатель Захаров Лицензия ЛР № 065779 от 1 апреля 1998 г. 121069, Москва, Столовый переулок, 4, офис 9 (Рядом с Никитскими воротами, отдельный вход в арке)

Тел.: 291–12–17, 258–69–10

Content

Воспоминания

Воспоминания

ВСТУПЛЕНИЕ ПРОЙДЕННЫЙ ПУТЬ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ САМОДЕРЖАВИЕ

Первые шесть лет

Ильинское

Дисциплина

Изгнание

Москва

1905 год

Убийство

Дебют

Помолвка

Замужество

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПРОБУЖДЕНИЕ

Швеция

Дубовый холм

Восток

Расторжение брака

Война

Власть

Друзья

Смерть

Распад

Передышка

Уединение

Сомнительное устранение

Ссылка

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ БЕГСТВО

Переворот

Укрытие

Любовь

Керенский

Хаос

Бойня

Побег

Последний привет

В ИЗГНАНИИ

ВСТУПЛЕНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЖИЗНЬ ВО СНЕ

Прибежище в Румынии

Весточка от Дмитрия

Королевские заботы

Два удара грома

Парижские воспоминания

Париж прежде и потом

Вместе в Лондоне

Драгоценности и обстоятельства жизни

Домашнее хозяйство

Императорская фамилия в изгнании

«Враги народа»

Изгнаннические думы

Мать и сын

ЧАСТЬ ВТОРАЯ «КИТМИР» И ДРУГИЕ НАЧИНАНИЯ

Рождение «Китмира»

Шанель на демонстрации

Будни

Искусство бизнеса

Биарриц

Домашний кризис

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ НОВЫЙ ДЕНЬ

Старая Россия и новые русские

Свадьба в семье

Загородная идиллия

Чему учит изгнание

В Америку