Валерио Массимо Манфреди

Тиран

Памяти моего отца

Воистину боги используют одних людей в качестве орудия наказания других, превращают первых в своего рода палачей, прежде чем уничтожить их.

Плутарх

Пролог

Коринф, 342 г. до н. э.

Второй год CVIII Олимпиады

Этот человек с сумой на плече появился в городе на склоне дня, когда тени с каждой минутой становились все длиннее. Шел торопливо, время от времени с опаской оглядываясь по сторонам. Остановился возле храма Персефоны, и тогда в отблесках пламени светильника, установленного перед статуей богини, проявились характерные черты его облика: волосы с проседью, выдающей в нем человека средних лет, прямой нос и тонкие губы, высокие скулы и впалые щеки, отчасти скрытые темной бородой. В беспокойном взгляде лихорадочно блуждающих глаз тем не менее читалось выражение достоинства и собственной значимости, плохо сочетавшееся с его довольно жалким видом и потрепанным одеянием, что, однако, позволяло предположить, что некогда он занимал высокое положение, вероятно, утраченное.

Пройдя улицу, ведущую к Восточному порту, он начал спускаться к пристани, поблизости от которой располагались многочисленные трактиры и постоялые дворы, охотно посещаемые моряками, иноземными купцами и грузчиками. Коринф в ту пору процветал, и гавани, находившиеся по обеим сторонам перешейка, были буквально забиты судами, доставлявшими сюда различные товары и вывозившими их во все государства, расположенные по берегам Ионического и Эгейского морей. В Южном квартале, где находились склады пшеницы, часто можно было услышать сицилийский акцент во всех его разновидностях: речь уроженцев Акраганта, Катании, Гелы, Сиракуз…

Сиракузы… иногда ему казалось, что он сумел забыть их, но достаточно было ничтожной малости, и в памяти снова всплывали дни его детства и юности, огни и краски мира, воспринимаемого ныне с некоторой грустью. Он с новой силой ощущал в такие моменты горечь, оставленную предыдущими годами жизни, навсегда отравленной поражением.

Он приблизился к таверне и, еще раз оглядевшись по сторонам, вошел внутрь.

Заведение начинало постепенно оживать с появлением посетителей, приходивших сюда подкрепиться горячей похлебкой или отведать вина, не разбавленного, как это принято у варваров и бедняков, а вполне достойной кондиции.

В теплую погоду люди сидели на террасе, под навесом из виноградной лозы, и любовались заливом Сароникос на востоке и Коринфским заливом на западе. Над одним сгустились сумерки, предвещавшие наступление ночи, другой мерцал в багряных отблесках заката. Привлекали внимание и корабли, спешившие войти в порт до наступления темноты. Зимой, когда борей[1] спускался с гор, леденя своим дуновением все живое, посетители забивались в помещения, дыша спертым воздухом, дымом и смрадом.

Хозяин зажег огонь, потом взял миску с уже разогретой похлебкой и поставил ее перед ним на стол:

— Ваш ужин, Учитель.

— Учитель… — повторил тот, к кому обращались, вполголоса, с едва заметной досадой в голосе.

Ложки, лежавшие на столе, были привязаны веревкой, дабы не в меру рассеянные посетители не могли прихватить их с собой. Ел он не торопясь, наслаждаясь простой, здоровой пищей. Было приятно ощущать животворное тепло, разливавшееся по окоченевшему телу.

Отужинав, иные из клиентов принялись пить, многие уже были навеселе, но все равно глотали вино залпом, якобы чтобы по-быстрому согреться, ну и, конечно, сюда же заглядывали и девушки.

Хлоя не была особенно красива, не особенно вдохновлял и ее высокомерный вид, нелепый для молодой проститутки, но ее черные бездонные глаза показались ему похожими на глаза сицилиек. Может, она оттуда родом, кто знает.

Или же она напомнила ему ту, которую он когда-то в юности любил на родине. Он время от времени посматривал на нее с улыбкой. И хотя смысл ее девушке был не вполне ясен, она улыбалась в ответ. При этом в ее взгляде угадывалась недоверчивость и легкая насмешка.

Как-то незаметно Хлоя оказалась рядом. Это сначала удивило его, но потом он знаком велел хозяину принести еще одну миску и поставить ее перед девушкой, одновременно положив на стол несколько монет.

— За эти деньги ты не можешь поиметь женщину, Учитель, — сказала она, на глаз оценив его щедрость.

— Я знаю, — ответил он спокойно. — Я только хочу угостить тебя похлебкой. Ты и так худая, и если еще похудеешь, то перестанешь нравиться клиентам и тебя отправят горбатиться на мельницу. Но почему ты меня так назвала?

— Учителем?

Ее собеседник кивнул и снова склонился над своей миской.

Девушка пожала плечами:

— Все называют тебя так потому, что ты за плату учишь читать и писать. Мне кажется, никто не знает, как тебя на самом деле зовут. У тебя ведь есть имя, да?

— Как у всех.

— Но ты мне его не скажешь?

Учитель покачал головой и снова зачерпнул ложкой из миски.

— Ты тоже ешь, — проговорил он, — ведь остынет все.

Хлоя поднесла миску ко рту и с шумом отхлебнула из нее. После чего вытерла губы рукавом туники.

— Почему ты не хочешь мне его открыть?

— Потому что не могу, — ответил он.

Девушка взглянула на суму, висевшую на спинке стула:

— Что там внутри?

— Тебя это не касается. Доедай, клиенты пришли.

Хозяин подошел к их столу.

— Иди к себе, — приказал он девушке, указывая на дверцу, еле видневшуюся в полумраке заведения. — Два отважных моряка хотят развлечься. Они заплатили вперед. Смотри не разочаруй их.

Девушка проглотила еще одну ложку похлебки и, прежде чем уйти, шепнула своему собеседнику на ухо:

— Осторожно: твоя сумка слишком привлекает внимание. Кое-кто может заинтересоваться ее содержимым. Но я тебе ничего такого не говорила, — и добавила уже громко: — Спасибо за угощение, Учитель. Это согрело мне душу.

Хлою заказали два пьяных чужестранца, здоровенных, грузных и грязных. Вскоре до него донеслись ее крики. Видимо, эти клиенты были из тех, кому доставляет удовольствие причинять боль. Он вскочил и, сопровождаемый воплями хозяина, бросился к двери, за которой происходило, по его представлению, нечто невообразимое.

— Ты куда? Стой, проклятие, стой!

Но он уже ворвался в темный закуток, оглашая все заведение диким криком:

— Оставьте ее в покое! Руки прочь от нее, мерзавцы!

Началась потасовка, постепенно переросшая в самую

настоящую драку. Взбешенные любители острых ощущений набросились на него, оттеснив на середину зала, но он отреагировал на это тем, что схватил скамью и стал размахивать ею. Тем временем вокруг дерущихся столпились другие посетители, громкими возгласами подбадривая их. В этой свалке он все же успел заметить некоего типа, пытавшегося воспользоваться ситуацией и утащить его котомку, и вовремя пресек эти поползновения сильным ударом. В расчете избежать окружения он устремился к стене и прислонился к ней спиной.

В ужасе от того, во что ввязался, он застыл, истекая потом и дрожа всем телом, в то время как его противники приближались с угрожающим видом.

Первый из нападавших ударил его кулаком в живот, а потом и по лицу, но, когда и второй собрался было помахать руками, внезапно появились трое, коих никогда в этих местах прежде не видели, и уложили на пол всех нападавших, одного за другим. Струи крови брызнули у дебоширов изо рта и из носа. Наведя таким образом порядок, эта троица исчезла столь же неожиданно, как и появилась.

Тот, кого называли Учителем, проверил, на месте ли сума, пробрался мимо пораженных посетителей таверны и направился к выходу.

Порыв холодного ветра ударил ему в лицо, он задрожал и только тут ощутил последствия полученных ударов. Одновременно ушло огромное напряжение, в каком он до сих пор пребывал. Он пошатнулся, сжал виски руками, словно пытаясь сдержать головокружение, от которого земля уходила из-под ног, и, не найдя опоры, упал навзничь.

В сознание он пришел не скоро, когда начался дождь и ледяная вода потекла по его лицу и по спине. Через некоторое время он почувствовал, как кто-то тащит его на другую сторону дороги, под навес, где стояли на привязи ослы.

Он открыл глаза и при свете, струившемся из окон таверны, различил лицо старика нищего, лысого и беззубого.

— Кто ты? — спросил он.

— Лучше скажи, кто ты такой. Никогда ничего подобного не видел. Эти трое возникли из ниоткуда и устроили там настоящую бойню… а потом исчезли. Столько шума из-за какого-то оборванца…

— Я не оборванец.

— Да уж, действительно, как это я сразу не распознал. — Старик подтащил его к стене и укрыл соломой. — Погоди-ка, большой человек, — проговорил он. — Быть может, у меня осталось вино. Меня им одаривают за то, что я всю ночь слежу за ослами. Пей, проглоти хоть капельку: это тебя согреет. — Старик участливо наблюдал за тем, как он пил. — Если ты не нищий, то кто же ты тогда?

— Я зарабатываю на жизнь тем, что учу людей читать и писать, но я…

— Что — ты?

Губы его скривились в гримасу, вероятно, он пытался улыбнуться.

— Я был правителем самого могущественного и богатого города в мире…

— Ну да, конечно. А я — царь персидский.

— Мой отец был самым великим человеком нашего времени… Дай-ка мне еще немного вина.

— Что за сказки ты мне рассказываешь?

Учитель сделал несколько больших глотков.

— Ну а что ты постоянно носишь с собой в этой суме?

— Красть там нечего. Это… его история. История человека, ставшего правителем почти всей Сицилии и значительной части Италии, в бесчисленных схватках громившего варваров, изобретавшего всевозможную военную машинерию, никогда прежде не виданную, мановением руки переселяющего целые народы, воздвигшего самую неприступную в мире крепость всего за три месяца, основывавшего колонии на побережье Тирренского и Адриатического морей, женившегося на двух женщинах в один и тот же день… он единственный из эллинов, кто был способен совершить такое.

Старик снова подал ему амфору с вином и уселся рядом, прислонившись к стене.

— О боги! И кто же этот удивительный человек, этот…

Сверкнула молния, осветив блестящую от дождя дорогу и покрытое синяками лицо Учителя. Он не вздрогнул, услышав раскаты грома, словно расколовшие небо, а лишь прижал к груди свою суму и проговорил, с выражением подчеркивая каждое слово:

— Его имя было Дионисий, Дионисий из Сиракуз. Но все называли его… тираном!

1

Всадник, поднимая вихрь белой пыли, мчался сломя голову по дороге из Камарина в направлении Восточных ворот города. Командир отряда стражников велел ему остановиться.

— Не приближайся, — прокричал он. — Назови себя.

Но приказание оказалось излишним. Конь, не доскакав и двухсот последних шагов до городской стены, рухнул наземь, а всадник покатился в облаке пыли.

— Откройте потайную дверь, — велел старший из стражников. — Скорее выясните, кто это, и притащите его сюда!

Четверо часовых бегом бросились к незнакомцу, без движения лежавшему на дороге. Конь хрипел неподалеку в агонии.

Человек вскрикнул от боли, как только его попытались приподнять; его изможденное лицо было покрыто пылью и кровью.

— Кто ты? — спросил один из стражников.

— Я из Селинунта… мне нужно поговорить с вашим предводителем, скорее, скорее, заклинаю вас.

Стражники переглянулись, после чего соорудили из копий и щитов носилки, положили на них несчастного и внесли его в город. Один из них на мгновение замешкался, чтобы добить коня: тот испустил последний хрип и затих.

Вскоре они добрались до сторожевого поста. Начальник караула подошел к ним с факелом в руке, посланец взглянул на него и увидел перед собой молодого человека атлетического телосложения, с иссиня-черными волнистыми волосами, черными глазами и пухлыми губами.

— Меня зовут Дионисий, — объявил начальник стражи. — Говори, во имя богов, что случилось!

— Я должен немедленно передать донесение вашим властям. Это вопрос жизни и смерти. Карфагеняне осадили Селинунт. Их тысячи, у них огромные осадные орудия, чудовищные. Мы не можем выстоять против них… нам нужна помощь… Прошу вас, богами заклинаю… скорее! И пожалуйста, дайте мне попить, я умираю от жажды.

Дионисий протянул ему свою флягу и тут же с волнением в голосе отдал распоряжения своим людям:

— Ты беги к Диоклу, пускай как можно скорее явится к нам на встречу, срочно!

— Но он, должно быть, спит… — возразил стражник.

— Так вытащи его из постели! Ради Геракла, пошевеливайся! Вы, — приказал он остальным, — ступайте разбудите всех членов совета, соберите их вместе. Они должны выслушать этого человека. А ты, — обратился он к одному из стражников, — позови лекаря, скажи ему, что дело срочное.

Все бросились исполнять его распоряжения. Дионисий велел помощнику, своему другу по имени Иолай, принять пост, а сам вместе с караульными, несшими импровизированные носилки, двинулся по темным улицам города, освещая путь факелом. Время от времени он поглядывал на человека, лежавшего на этом шатком ложе: лицо несчастного от каждого толчка, от каждого резкого движения искажалось гримасой боли. Вероятно, при падении он переломал себе кости.

Наконец они добрались до места, к которому подтягивались небольшими группками члены совета. Они были сонные, в дурном настроении, их сопровождали рабы с фонарями. Диокл, главнокомандующий, явился раньше всех; увидев Дионисия, он наморщил лоб:

— Что за срочность? Что за…

Дионисий сдержанно поднял вверх руку, и тот умолк. Будучи всего двадцати двух лет от роду, он тем не менее уже имел славу самого сильного воина в их полисе: никто не мог сравниться с ним в искусстве владения оружием, в способности противостоять трудностям, лишениям и страданиям. Он не подчинялся дисциплине, был дерзок, не выказывал почтения ни перед богами, ни перед людьми, его не заслужившими. Он считал, что отдавать приказы имеет право лишь тот, кто сам готов отдать жизнь за других, кто в сражении сильнее и храбрее всех. Люди, умевшие лишь говорить, а не действовать, не вызывали у него никакого уважения. И прежде чем убить человека, он всегда смотрел ему в глаза.

— Вот этот воин загнал своего коня и переломал себе кости, чтобы добраться сюда, — пояснил он. — Я подумал, что необходимо безотлагательно выслушать его.

— Так пускай говорит! — воскликнул Диокл в нетерпении.

Дионисий подошел к несчастному, помог ему немного приподняться, и посланец начал свое повествование:

— На нас внезапно напали с севера, откуда мы не ждали врагов. В результате им удалось подобраться к самым стенам нашего города. Туда же они подтащили тараны. Это были огромные бревна, заостренные наконечники которых изготавливались из цельного железа.

Их водрузили на передвижные башни и стали рушить стены, денно и нощно. При этом лучники осыпали с башен защитников градом стрел, не давая им передышки. Мы пытались сопротивляться всеми возможными способами… Их предводителем является Ганнибал Гиско. Этот неумолимый фанатик называет себя потомком Гамилькара — того, кто умер, принеся себя в жертву на алтаре Гимеры семьдесят лет назад, когда ваши воины вместе с армией Акраганта нанесли поражение карфагенянам. Он заявляет, что хочет отомстить за своего предка. И он не остановится, пока не исполнит свое намерение. Три дня подряд мы отбивали их атаки одну за другой, и единственное, что позволяло нам держаться из последних сил, — это надежда получить от вас подкрепление. Почему вы до сих пор не выступили? Наш город не сможет долго сопротивляться: у нас кончается продовольствие, мы несем громадные потери, многие ранены и не способны больше сражаться. В сражении участвуют юноши шестнадцати лет и шестидесятилетние старики, женщины тоже. Помогите нам во имя богов, умоляю вас, помогите нам!

Диокл отвел глаза от полного тревоги лица посланца и оглядел членов совета, сидевших в амфитеатре:

— Вы слышали? Что нам делать?

— Я считаю, что следует немедленно выступить! — воскликнул Дионисий.

— Твое мнение здесь не имеет никакого значения, — осадил его Диокл. — Ты всего лишь воин довольно низкого ранга.

— Но люди ждут, ради Геракла! — ответил Дионисий. — Они гибнут, и их перебьют там, если мы не подоспеем вовремя.

— Хватит! — промолвил Диокл. — Или я велю прогнать тебя.

— Дело в том, — внес ясность убеленный сединами член совета по имени Гелорид, — что решение мы сможем принять только завтра, когда соберется кворум. А пока почему бы не позволить Дионисию высказаться?

— Только ему? — насмешливо поинтересовался Диокл.

— Прикажи, — горячился Дионисий, — и до рассвета я соберу пятьсот человек в полном боевом снаряжении. И если ты дашь мне два корабля, через пару дней я буду в Селинунте…

Посланец с тревогой следил за их спором: каждое упущенное мгновение могло стать роковым в деле спасения его города.

— Пятьсот человек? А где ты их возьмешь? — спросил Диокл.

— Мне предоставит их Братство, — ответил Дионисий.

— Братство? Я здесь командую, а не Братство, — резко возразил его оппонент.

— Тогда ты дай мне их, — промолвил Дионисий ледяным тоном.

Снова заговорил Гелорид:

— По мне, так не важно, кто их ему даст, — пусть только выступает. И как можно скорее. Быть может, кто-то против?

Членам совета явно не терпелось вернуться под одеяла, и они единодушно одобрили это предприятие, однако кораблей для перевозки войск не дали.

В это мгновение вошел лекарь со своим инструментарием.

— Позаботься об этом человеке, — приказал ему Дионисий и вышел, не дожидаясь распоряжений Диокла.

Вскоре он добрался до караульного поста, где дежурил его друг Иолай.

— Мы выступаем, — объявил он.

— Когда? И куда? — встревоженно спросил молодой воин.

— На рассвете, в Селинунт. Мы станем авангардом. Остальные прибудут на кораблях. Мне нужно пятьсот человек, из Братства. Сообщи всем немедленно. Я хочу, чтоб они явились сюда не позднее чем через два часа при полном вооружении, с провиантом на пять дней и запасным конем на каждую тройку.

— Но вряд ли у нас это получится. Братство очень нас ценит, однако…

— Тогда скажи им, что настало время это доказать. Шевелись.

— Как тебе будет угодно, — ответил Иолай. Он свистнул, тут же послышался топот копыт. Иолай вскочил на коня и исчез во мраке.

На четвертый день осады один из таранов наконец пробил брешь в стене, и кампанские наемники, завербованные Карфагеном, устремились в пролом, движимые желанием отличиться, но прежде всего корыстью: ведь их предводитель пообещал отдать им город на разграбление.

Жители Селинунта бросились на защиту пролома. Они соорудили заслон из щитов и вытеснили нападавших, убив многих из них. Те беспорядочно отступали, топча тела своих же товарищей.

На следующий день Ганнибал отдал приказ убрать обломки, и его люди, под защитой специальных навесов, принялись расчищать проход. Лучники тем временем с высоты осадных башен продолжали обстреливать защитников города, отгоняя их от пролома.

На шестой день проход был расчищен; при помощи таранов коридор расширили, открыв путь бандам ливийских, иберийских и кампанских наемников. Те устремились в город, испуская леденящий душу боевой клич.

Жители Селинунта, предвидевшие такое развитие событий, приготовились к нему. Они работали всю ночь и забаррикадировали все близлежащие улицы, защитив таким образом кварталы, находившиеся в глубине города. Без устали атакуя из своих укрытий прорвавшихся врагов, они убили довольно большое их количество. Но хотя они проявляли чудеса храбрости, силы их с каждым часом убывали. Сказывались тяжкий труд по постройке укреплений, бессонница и непрерывные столкновения со свежим, отдохнувшим неприятелем.

На седьмой день посредством таранов удалось проделать еще одну брешь в городской стене, и через нее нападавшие хлынули внутрь с такими громкими криками, что у продолжавших сражаться защитников города кровь стыла в жилах. Вторая волна перекатилась через заграждения, словно полноводная река через наспех воздвигнутую дамбу. Она смела все препятствия на своем пути, и защитникам Селинунта пришлось отступать к агоре[2]. Там они встали плечо к плечу, готовые оказать последнее, отчаянное сопротивление.

Храбрость женщин в ту тяжкую пору повергала всех в изумление. Они поднимались на крыши домов и бросали во врагов все, что попадалось им под руку: черепицу, кирпичи, куски балок, — и то же самое делали дети, сознающие, что их ожидает в случае поражения.

Таким образом жителям Селинунта удалось еще на один день продлить агонию своей родины. Силы им придавала надежда на то, что каждый выигранный час может принести им спасение. Накануне ночью им привиделся условный знак — вспышка света в горах. Так или иначе, все уверовали в то, что помощь теперь уже придет скоро. Но на следующий день последнее сопротивление было сломлено. Обессиленные долгими днями сражений, воины уже не могли удерживать единую линию обороны, и битва превратилась во множество отдельных схваток. Многие встали на смерть на пороге своих домов. Невероятно, но, слыша крики ужаса своих сыновей и дочерей, они сумели выжать из своих изможденных тел последние остатки сил. Однако это упорное сопротивление лишь разожгло ярость варваров. Одержав наконец верх, они устроили самую кровавую бойню из всех когда-либо случавшихся на человеческой памяти. Они убивали без жалости даже малолетних детей, резали младенцев в колыбелях. Вечером многие из них расхаживали по городу с десятками отрезанных кистей рук, связанных в пучок в качестве трофеев, и насаженными на пики головами врагов.

Повсюду царил ужас, из каждого угла доносились плач, крики отчаяния, стоны раненых и умирающих.

Но это был еще не конец.

На два дня и две ночи город оставили на разграбление. Женщин, девушек и девочек Ганнибал намеренно отдал в руки своих наемников, жадных до насилия и жестокости. То, что пришлось пережить этим несчастным, описать невозможно, но немногие выжившие и имевшие возможность рассказать об увиденном, говорили, что не было пленника, не позавидовавшего участи павших — с честью, с мечом в руке. Действительно, нет ничего хуже для человеческого существа, чем оказаться во власти себе подобного.

Город был разрушен спустя двести сорок два года, прошедших со дня своего основания.

Семь тысяч убитых.

Шесть тысяч, в основном женщин, девушек и детей, проданных в рабство.

Две тысячи шестьсот спаслись бегством, воспользовавшись тем, что варвары, предавшись грабежу, больше уже ни на что не обращали внимание.

Дионисий и его всадники — человек пятьдесят — повстречали беглецов среди ночи. Он торопился на помощь городу во главе передового отряда, примерно на час опережая остальных. А основная часть сиракузского войска должна была высадиться на следующий день в устье Гипсаса.

Слишком поздно.

При виде всадников те, кто еще держал оружие в руках, встали кругом, защищая женщин и детей, опасавшихся того, что они попали в засаду и что смерть пощадила их лишь для того, чтобы уготовить им еще более горестную участь. Но, услышав греческую речь, они побросали на землю щиты и упали на колени, рыдая. До сих пор, пока они шли, их поддерживала лишь сила отчаяния; теперь же они поняли, что наконец спасены, и вспомнили о случившемся бедствии. То, что им пришлось наблюдать убийства, насилия и зверства, сломило их; ужас и уныние накрыли их с головой, словно волны бурного моря.

Дионисий спешился и прошелся вдоль рядов этих несчастных. При свете факелов он увидел, что их лица перепачканы кровью, пылью и потом, их щиты и шлемы во вмятинах, глаза красные от бессонницы, усталости и слез, лица были отмечены печатью какой-то отрешенности — словно у лунатиков; они больше походили на призраков, чем на человеческие существа.

— Кто из вас старший? — спросил он.

Вперед вышел мужчина сорока с небольшим лет:

— Мое имя Эвпит, я полководец. А вы кто такие?

— Мы — сиракузцы, — последовал ответ.

— Почему вы пришли только сейчас? Наш город уничтожен и…

Дионисий прервал его, повелительно подняв руку:

— Если бы это зависело от меня, наши воины прибыли бы два дня назад. Но народ должен был устроить собрание, чтобы обсудить все это, а совет стратегов — выработать план действий. Единственное, чего мне удалось добиться, — это разрешения выступить с передовым отрядом. А теперь займемся ранеными: мы сделаем носилки для тех, кто не способен передвигаться сам, и постараемся поскорее уйти отсюда. Размести женщин и детей в центре, воинов — по сторонам. Мы должны добраться до Акраганта прежде, чем варвары бросятся за вами в погоню.

— Подожди, — прервал его Эвпит.

— В чем дело?

— Твое имя?

— Дионисий.

— Послушай, Дионисий: мы благодарны тебе за то, что ты первым явился к нам на помощь. Нам стыдно за то униженное состояние, в каком мы пребываем, но мы хотим тебе кое-что сказать.

Покуда он говорил, воины из Селинунта, подняв свои щиты, собрались вокруг него: они стояли, выпрямив спины, сжимая в руках копья.

— Как только мы восстановим силы, мы вернемся назад, заново отстроим свои дома и свой город, и если когда-нибудь кто-нибудь — кем бы он ни был — захочет вести войну против Карфагена, пусть он знает: мы будем в любой момент готовы вместе выступить и отныне месть — единственная цель нашей жизни.

Дионисий поднес факел к его лицу и посмотрел ему в глаза. Столько ненависти он никогда прежде не видел в человеческом взгляде. Он осветил лица остальных воинов и прочел на них ту же свирепую решимость.

— Я это запомню, — сказал он.

Они снова двинулись в путь и шли всю ночь, пока не добрались до селения, где сумели добыть кое-какую еду. Пока обессиленные беженцы устраивались в тени оливковых деревьев, Дионисий верхом вернулся назад, чтобы проверить, нет ли погони. Тут его внимание привлекло что-то белевшее посреди луга. Он пустил коня вскачь и приблизился. На траве лежала девушка, казавшаяся бездыханной. Дионисий спешился, приподнял ей голову и, поднеся к ее губам флягу с водой, заставил ее сделать несколько глотков. На вид ей было не больше шестнадцати лет, лицо ее почернело от копоти, разглядеть черты почти не представлялось возможным. Только глаза: когда она их открыла, они сверкнули янтарным блеском. Вероятно, во время ночного похода она, изможденная, упала без чувств, и никто этого не заметил. Кто знает, сколько еще таких, не вынесших чудовищной усталости, осталось этой ночью вдоль дороги.

— Как тебя зовут? — спросил он ее.

Девушка отпила еще немного воды и ответила:

— Я не привыкла сообщать свое имя первому встречному.

— Я не первый встречный, дурочка. Я спас твою шкуру. Еще немного — и бродячие собаки разодрали бы тебя. А теперь вставай, садись на коня вместе со мной. Я отвезу тебя к остальным беженцам.

Девушка с трудом поднялась.

— Мне сесть с тобой на коня? Даже и не думай.

— Ну тогда оставайся здесь. Если сюда явятся кампанские наемники, они отобьют у тебя охоту гулять одной.

— Меня зовут Арета. Подсади меня.

Дионисий помог ей взобраться на коня, сам устроился позади нее, и они пустились в путь размеренным шагом.

— Среди беженцев есть кто-нибудь из твоей семьи?

— Нет, — ответила Арета. — Мою семью истребили.

Она произнесла это совершенно бесстрастно, словно

говорила о чем-то, ее не касавшемся.

Дионисий промолчал. Он снова подал ей флягу, чтобы она утолила жажду. Девушка пригубила, потом вылила немного воды в ладонь, омыла лицо и вытерла его краем платья.

В это мгновение на дороге показался всадник. Направившись к ним, он остановился, только когда подъехал совсем близко. Его зачесанные назад волосы, открывавшие залысины и подчеркивавшие высокий лоб, в сочетании с ухоженной бородкой, говорили о том, что он предпочитает выглядеть старше своего возраста. Всадник, окинув девушку взглядом, обратился к Дионисию:

— Ах, так ты здесь! Ты мог бы нас предупредить. Мы думали, ты пропал.

— Все в порядке, Филист, — ответил Дионисий. — Я нашел эту девушку: она отстала. Возвращайся в селение и раздобудь для нее немного еды. Вероятно, она уже несколько дней ничего не ела. Кожа да кости.

Арета бросила на него рассерженный взгляд, и Дионисия поразила красота ее лица и очарование прекрасных янтарных глаз, оттененных длинными темными ресницами. Пережитые ужасы вконец измотали ее, но тем не менее она была явно изящна и хорошо сложена, обращали на себя внимание длинные тонкие пальцы и волосы, еще сохранившие нежный фиалковый аромат. И тут Дионисий почувствовал, что ее хрупкое тело сотрясается от рыданий.

— Поплачь, — попытался утешить он. — Это поможет тебе справиться с кошмарными воспоминаниями, не дающими тебе покоя. Но постарайся не слишком много думать об этом и не мучить себя. Твоя боль не вернет к жизни тех, кого ты потеряла.

Она ничего не ответила, только, откинув голову назад, прислонилась к его плечу, в какой-то горестной беспомощности.

Арета пришла в себя, когда перед ними показалось селение. Вскоре они уже были среди беженцев, занятых трапезой.

Дионисий взял ее под мышки и легко, словно перышко, спустил на землю.

— Иди подкрепись, кажется, там еще осталось что-то, — слегка подтолкнул он ее.

Видя, что она не двигается, он знаком велел Филисту принести чего-нибудь съедобного.

Тот явился с ломтем хлеба и куском козьего сыра. Девушка тут же принялась жадно есть. Казалось, что она просто обезумела от голода.

Тем не менее, как только она немного насытилась, ее внимание привлек безутешно плакавший ребенок, сидевший в сторонке, под оливковым деревом. Арета подошла к нему и предложила хлеба.

— Ты голоден? — спросила она его. — На, поешь.

Но ребенок только покачал головой, продолжая плакать навзрыд. Он закрывал лицо маленькими ручками, как будто не желал видеть этот мир, столь ужасный.

Тут в селение вошло еще несколько беженцев, из отставших. Среди них внимание Ареты привлек молодой воин, с трудом поддерживавший изможденного старика — вероятно, своего отца — и одновременно ведущего за руку ребенка семи-восьми лет. Тот с трудом поспевал за ним и хныкал.

Арета подошла к продолжавшему плакать малышу, взяла его на руки и указала ему на проходящее мимо семейство:

— Смотри, разве это не напоминает историю Энея, его отца Анхиса и сына Юла?

Мальчик перестал плакать и взглянул на молодого человека, старика и ребенка, проходивших мимо него.

— Ты знаешь историю Энея? Давай ешь, а я тебе буду рассказывать… — И она начала: — Эней, троянский царь, остался единственным защитником стен города после смерти Гектора. Троя пала, пока он спал. Ему ничего другого не оставалось, как только спасаться бегством, и именно тогда он обрел свою славу — славу поверженного изгнанника, единственным достоянием которого оставалась надежда. Кто-то наверняка видел его в ту пору и сохранил о нем память: он вел за руку ребенка, а на спине нес парализованного старика. Так Эней стал символизировать собой всех гонимых, и это получило свое продолжение: тысячи, миллионы беглецов повторили его судьбу под разными небесами, во всех землях, люди, о существовании коих он даже и не подозревал…

Ребенок, слушая это, казалось, немного успокоился и теперь вяло жевал кусок хлеба. Арета продолжала свое повествование, словно размышляла вслух:

— Они разбивали лагерь в грязи, в пыли, перемещались на повозках, ослах и быках — изгнанники, последователи Энея, чей неизгладимый образ продолжает жить и будет жить вечно. Потому что Троя горит в их сердцах — и сегодня, и всегда…

— Слишком серьезная речь для столь маленького ребенка, ты не находишь? — раздался голос Дионисия у нее за спиной.

— Ты прав, — согласилась Арета, не оборачиваясь. — Слишком серьезная. Но кажется, я беседовала сама с собой. — И добавила: — Я так обессилела и уже не знаю, что говорю.

— Это были прекрасные слова, — заметил Дионисий, — проникновенные и волнующие. Но я не готов смириться с пережитым позором. Для меня он невыносим. Мне стыдно за моих сограждан, терявших драгоценное время в бесполезных спорах, утомительных рассуждениях, в то время как ваши сограждане сражались с безжалостным врагом, до последнего надеясь на нашу помощь. Семьдесят лет назад, когда в Сиракузах правил великий человек, наша армия за три дня и три ночи дошла до Гимеры, осажденной карфагенянами, и разгромила их в до сих пор памятной битве. В тот самый день, когда афиняне нанесли поражение персам при Саламине.

— Тот человек был тиран, — возразила Арета.

— Это был настоящий человек! — еле сдерживая эмоции, ответил Дионисий. — И он сделал то, что надлежало сделать.

Он ушел, Арета видела, как он отдает распоряжения соратникам, собирает воинов из Селинунта, своими речами помогая им найти в себе силы для продолжения похода.

Они и часу толком не отдохнули — и опять поднялись на ноги, подобрали щиты и двинулись в дальнейший путь. Многие из них растеряли в пути сандалии и теперь оставляли на камнях тропинки окровавленные следы. Непонятно было, что за сила поддерживает их. Но Дионисий в глубине души понимал, откуда она берется, и поэтому не сомневался в том, что они продолжат путь: он знал, что нет сильнее человека, которому больше нечего терять.

Они шли часами, время от времени останавливаясь только для того, чтобы утолить жажду — когда находили источник — или сорвать с ветки какой-нибудь недозрелый фрукт, дабы смягчить чувство голода. У детей не осталось сил даже для того, чтобы плакать; глядя на своих родителей и товарищей по несчастью, они, стараясь быть достойными старших, проявляли поразительную стойкость и демонстрировали трогательные примеры отваги.

Лишь к вечеру следующего дня подоспела помощь: повозки, запряженные быками, ослами и мулами и груженные обильным количеством провианта. Стариков и раненых, женщин и детей усадили и уложили на повозки, а воины свалили туда же свои щиты и смогли, таким образом, идти налегке.

Еще через два дня пути, к вечеру, перед ними показался Акрагант.

Великолепный город, освещенный лучами заходящего солнца, высился впереди словно мираж. Он стоял на холме, окруженный мощными стенами в пятнадцать стадиев[3] длиной, его храмы сверкали многоцветием красок, виднелись статуи и памятники, а там, вверху, на акрополе, святилище богини Паллады с акротериями[4], сверкавшими на солнце, словно драгоценные камни.

По долине эхом прокатился протяжный звук трубы, и ворота распахнулись. Беженцы проследовали мимо памятников некрополя и поднялись к западным воротам, после чего вошли в город, двигаясь среди молчаливой, изумленной толпы. Они несли на себе красноречивые следы перенесенного ими бедствия: раны, ссадины, ожоги по всему телу, грязь, разорванные одежды, сбитые в кровь ноги, изнуренные лица, волосы, липкие от пота и свернувшейся крови. По мере того как они проходили по городу — быть может, самому прекрасному из всех, когда-либо построенных в западных провинциях, — волнение его жителей нарастало, многие не могли сдержать слез, наблюдая столь удручающее зрелище. Эти несчастные всем своим видом подтверждали молву о неслыханной свирепости врага, об ужасной жестокости варваров.

Городские власти, отдавая себе отчет в том, сколь деморализующе подействует на людей вид изгнанников, велели отвести последних на рыночную площадь и разместить под навесом окружающих ее крытых галерей, с тем чтобы без лишнего промедления оказать им первую помощь, предложить еду, воду, чистую одежду. Каждому выдали глиняный черепок с выбитым условным знаком, после чего стали бросать жребий, с целью выяснить, какие семьи предоставят им приют на то время, пока не найдется для них постоянного места.

Дионисий подошел к Арете и сказал:

— Тут вы в безопасности. Этот город могущественен и богат, его стены — самые крепкие во всей Сицилии. У меня в здешних краях есть небольшой дом с огородиком и садом, в котором произрастает миндаль. Я буду рад, если ты и малыш воспользуетесь моим гостеприимством.

— Ты не хочешь дождаться жребия? — спросила Арета.

— Я никогда не жду, — ответил Дионисий. — Жребий слеп, а я никогда не закрываю глаз, даже когда сплю. Так что, ты согласна?

Арета улыбнулась.

— Где это? — поинтересовалась она.

— Вон там. Следуй за мной. — И он двинулся в указанном направлении, держа коня под уздцы. Но именно в это мгновение они услышали вопль:

— Крисс! — И какая-то женщина бросилась им навстречу, продолжая выкрикивать это имя.

Ребенок обернулся, высвободился из рук Ареты и бросился к женщине, голося:

— Мама!

Они обнялись среди площади, на глазах у людей, с умилением глядевших на них.

— Это не первый случай, — сказал Дионисий. — Немало детей, уже записанных в сироты, нашли своих родителей. Кто-то вновь обрел мужей и жен, братьев и сестер. И радость их была столь велика, что они забыли обо всем прочем, чего лишились.

— И все-таки немного жаль, — промолвила Арета. — Я уже начала к нему привязываться. А теперь мне идти к тебе в дом одной? Не знаю, могу ли тебе доверять.

— Конечно, можешь, — ответил Дионисий. — Ты слишком тощая на мой вкус.

Арета взглянула на него, несколько задетая столь грубым выражением. Однако даже насмешливая, вызывающая улыбка Дионисия не смогла ее рассердить. Напротив. Весь его образ очаровывал ее: он был высокорослый, темноволосый, его черные глаза блестели, словно море ночью; под гладкой загорелой кожей угадывались мускулы воина, а на плечах и на тыльных сторонах ладоней просвечивали вздутые голубоватые вены.

Этот юноша помог ее соотечественникам спастись, он первым пришел к ним на помощь, и, если бы правители Сиракуз без промедлений вняли его призывам, — возможно, Селинунт не пал бы.

Селинунт… Само это слово казалось ей особо благозвучным теперь, когда она вкусила горечь изгнания и потеряла все, что считала навеки своим: дом, семью, совсем недавно оставленные игры, подруг, с которыми столько раз она поднималась к храмам акрополя, чтобы принести дары богам, радеющим о процветании города и народа. Она помнила огромную рыночную площадь, заполненную множеством людей и товаров, процессии, прогулки в полях, берега реки, куда она ходила стирать белье с подругами и развешивать его на солнце, чтобы его пронизывали псе ветра, приносившие ароматы маков и пшеницы.

— Есть ли на свете запах, более сладостный, чем запах цветущей пшеницы? — произнесла она, поднимаясь по ступеням, ведущим в верхнюю часть города.

— Какая глупость, — усмехнулся Дионисий. — Пшеница не цветет.

— А вот и цветет, это происходит, когда она еще зеленая, в мае. Цветочки такие маленькие-маленькие, внутри колоса, молочно-белого цвета, но у них такой сладкий запах, что можно принять его за аромат самой весны. Знаешь, как бывает, когда «пахнет весной»? Представь, роз еще нет, а фиалки уже отцвели. Так вот, это и есть запах цветущей пшеницы…

Дионисий взглянул на нее, на сей раз внимательно и почти с нежностью.

— Тебе многое ведомо, янтарноглазая…

— Можешь называть меня Аретой.

— Арета… Откуда ты все это знаешь?

— Я просто внимательно смотрю по сторонам. И сейчас я больше, чем когда-либо, знаю цену сокровищам, окружающим нас, но не замечаемым нами. Как цветение пшеницы… понимаешь?

— Думаю, да. Ты устала?

— Да. Я могу свалиться прямо здесь, на мостовой, и уснуть глубоким сном.

— Тогда тебе лучше уже войти. Вот мой дом.

Дионисий привязал коня к кольцу, выступающему из

стены, открыл калитку и вошел во двор, скрытый под сенью миндального дерева и цветущего граната. Он достал из-под камня ключ и отпер дверь. Вся обстановка была отмечена простотой и суровостью: стол, пара стульев у одной стены, скамья и бадья с терракотовым кувшином для воды — у другой. В глубине, напротив входа, виднелась деревянная лестница, ведшая на второй этаж. Он уложил Арету в единственной спальне и укрыл легким одеялом. Девушка уснула почти сразу, и Дионисий еще некоторое время смотрел на нее в задумчивости. Лошадиное ржание пробудило его от размышлений, и он отправился позаботиться о своем коне.

2

Арета проснулась, и на мгновение ее охватила паника: она не понимала, где находится. Комната утопала в полумраке, снаружи не проникало ни единого звука. Она встала и открыла окно, выходившее во внутренний садик. Взгляда на гранат и миндаль с молодой листвой было достаточно, чтобы все вспомнить. Вероятно, ее сон длился много часов и теперь уже наступал вечер. Увидев бадью с водой и приготовленное для нее платье, Арета испытала впервые за последние дни некоторое облегчение, помылась и переоделась.

Заметив каменные ступени лестницы, ведущей куда-то вверх, она стала подниматься по ней, совершенно бесшумно ступая босыми ногами.

Так она очутилась на балконе второго этажа, и зрелище, представшее ее взору, поразило ее и тронуло: перед ней лежал Акрагант, в домах зажигались первые огни. Справа, вверху, на акрополе виднелся храм Афины и тонкая струйка дыма, вероятно, поднимавшаяся от алтаря. Левее склона холма, образующего берег моря, просматривались другие храмы. Все были раскрашены в яркие цвета, отделаны лепниной и скульптурами, окружены прекраснейшими растениями и садами. Внизу, в долине, шло строительство поистине циклопического здания — святилища, никогда прежде не виданного, высотой своей готового превзойти любое другое творение рук человеческих. Антаблемент[5] покоился на каменных колоссах с фронтоном, украшенным выразительными скульптурными группами, представленными фигурами героев, застывших в напряженных титанических усилиях.

С балкона можно было разглядеть даже городскую стену с часовыми, прогуливавшимися туда-сюда вдоль балюстрады, и равнину, простиравшуюся за стеной в сторону моря, уже окрасившегося в багровые тона. Дальше к западу высились еще два храма, белые от барельефов и скульптур, украшенные позолоченными изображениями на фронтонах и акротериях.

Дионисий, сидя в кресле, тоже любовался пейзажем, расцвеченным последними закатными лучами. Рядом, на шесте навеса, висели его доспехи; щит он прислонил к балконным перилам, рядом стояло копье. Его тело прикрывала лишь грубая хламида; вероятно, он только что искупался, так как, подойдя ближе, Арета совсем не ощутила запаха конского пота, прежде исходившего от него и роднившего его с собственным скакуном.

— Самый красивый город смертных… — произнес Дионисий не оборачиваясь.

Арета не могла понять, как это он умудрился заметить ее присутствие: ведь она поднималась совершенно бесшумно. Но потом подумала, что, вероятно, дело тут в привычке постоянно оставаться настороже даже во время отдыха между походами и сражениями.

— От него трудно оторвать взгляд, он завораживает, — ответила она, продолжая созерцать сказочно прекрасный пейзаж.

— Так назвал его Пиндар в одном из своих стихотворений. Ты знаешь Пиндара?

— Конечно, хоть он и не мой любимый поэт. Лирика нравится мне больше.

— Он сочинил эту оду, чтобы увековечить Ферона, правителя Акраганта, победившего в состязаниях колесниц в ходе Олимпийских игр, семьдесят лет назад.

— Вероятно, ему хорошо заплатили, а потому он не мог сдержать своего восхищения, описывая происходившее событие.

— Какая глупость. Вдохновение нельзя купить ни за какие деньги, а перед тобой сейчас зрелище, не имеющее себе равных ни на Сицилии, ни в целом мире.

— Ты ничего не прощаешь, — промолвила девушка покорно. — Сказать глупость — такое с каждым может случиться. А у меня в сердце до сих пор живет былое величие несчастной моей родины… Ты можешь это понять? Я вижу перед собой вот это чудо и думаю о том, что на месте любимого мною города теперь всего лишь груда развалин.

— Это не навсегда, — ответил Дионисий не оборачиваясь. — Мы вернемся и отстроим его заново.

— Вернемся? Ты ведь не из Селинунта, ты — сиракузец…

— Я сицилиец… сицилийский грек, как и вы, как все остальные — потомки незаконнорожденных греков и варварок. «Полуварварами» кличут нас на так называемой родине-матери. Но посмотри, на что оказались способны полуварвары: взгляни вон на тот храм, что поддерживают кариатиды и атланты, — он выше и больше Парфенона. Взгляни на это рукотворное озеро среди города, в котором отражаются все краски неба, взгляни па-портики, на статуи, на памятники. Наши атлеты заставляли своих соперников с материка-метрополии глотать пыль. Сыновья колонистов победили на Олимпийских играх во всех соревнованиях. Ты знаешь историю Эвенета?

— Возницы, олимпийского чемпиона?

— Его самого. Когда он вернулся в свой город после победы в соревновании колесниц, юные жители Акраганта, вышедшие навстречу, чтобы отдать ему почести, устроили процессию из тысячи двухсот колесниц. Тысяч и двухсот, понимаешь? Это две тысячи четыреста лошадей. На сегодняшний день во всей Элладе, возможно, не найдется тысячи двухсот колесниц. Здесь ставят памятники лошадям. Их хоронят в пышных гробницах, как героев. Вон там — одна из них, с ионическими колоннами, видишь?

— Да, кажется, вижу… сейчас уже довольно темно. Но расскажи мне об этом грандиозном храме, фронтоны которых поддерживают атланты.

— Он посвящен Зевсу Олимпийскому, строительство будет завершено в следующем году. На одном из фронтонов представлена сцена титаномахии[6]. Зевс побеждает титанов, и отныне они обречены на то, чтобы во веки вечные держать на своих плечах архитрав[7] его храма. Над алтарем изображено падение Трои…

— О боги, но почему для тимпана[8] выбрали именно эту тему? Ведь это очень грустная история.

— Мне понятно твое недоумение, — ответил Дионисий. — Быть может, это было сделано, чтобы отвести от себя подобную судьбу, — кто знает? Или же это объясняется тем, что у жителей Акраганта весьма особое отношение к смерти… именно потому, что они любят жизнь, как никто другой. Видишь ли, это странный народ: они строят такие памятники, словно собираются жить вечно, а живут так, словно каждый день — последний день их жизни… — Дионисий после некоторого колебания добавил: — Это не мои слова. Так сказал Эмпедокл, их самый великий философ.

— Прекрасные, проникновенные слова, — промолвила Арета. — Мне бы так хотелось увидеть этот храм, когда строительство будет закончено.

— Увидишь, обещаю тебе. Если понадобится, я за тобой приеду, где бы ты ни была, и покажу тебе это чудо, а ты забудешь обо всем, что тебе пришлось выстрадать.

Арета подошла к нему, пытаясь разглядеть в темноте сто глаза.

— Ты придешь за мной, несмотря на то что я такая худая?

— Глупышка… — проговорил Дионисий. — Глупышка… Конечно, приду. Я спас тебе жизнь не для того, чтобы отдать тебя кому-то другому.

— При других обстоятельствах я бы сказала, что ты со мной просто забавляешься, но ты нашел меня в столь плачевном положении, ты встретил меня тогда, когда у меня не осталось ни родных, ни родины, ни слез, — а значит, тебе волей-неволей приходится быть искренним. Если все это так, то почему ты меня до сих пор не поцеловал?

Дионисий встал, прижал ее к себе и коснулся ее губ своими. Она почувствовала его тело под хламидой и попятилась, тут же сказав:

— Я довольна, что ты так поступил. Едва увидев тебя, подобного Ахиллу, верхом на великолепном черном коне, и доспехах, я подумала: счастлива будет та девушка, которую ты выберешь для себя. И конечно, позавидовала той, кого ты поцелуешь.

Дионисий покачал головой:

— Ты что-то заболталась. Есть не хочешь?

— Конечно, хочу, но мне совестно об этом говорить.

— Тогда давай просто пойдем ужинать. Тем более что мы приглашены в гости.

— К кому?

— Мы отправимся к одному очень богатому жителю того города. Его зовут Теллий. Ты сможешь побеседовать с его женой и ее подругами.

— Я болтлива потому, что боюсь заплакать, если замолчу.

Ты отвечаешь с запозданием и некстати.

— Пойми, я боюсь произвести плохое впечатление и реагирую, как человек, отчаянно пытающийся держать голову над водой, чтобы не утонуть. Не знаю, удастся ли мне в таком состоянии вести себя достойно в приличном обществе.

— Ты же не можешь оставаться здесь одна, в темноте, — это еще хуже. Подожди меня внизу, я оденусь и присоединюсь к тебе.

Арета сошла по лестнице вниз, решив подождать Дионисия в маленьком внутреннем дворике, прислушиваясь к вечерним звукам. Она едва успела утереть слезы, когда, несмотря на грохот повозок по мостовой, мерный шаг часовых и голоса матерей, созывающих детей домой, услышала, как Дионисий спускается по ступенькам.

— Теллий был другом моего отца, — заговорил Дионисий, — и, когда мой отец погиб во время Великой войны с афинянами, этот человек взял нашу семью под свою защиту. Однако я всегда был его любимцем. Может быть, потому, что у него нет сыновей, а он всегда так хотел мальчика. Теллий один из наиболее состоятельных граждан, вероятно, самого богатого города в мире, можешь представить себе, насколько он процветает. Богачи часто бывают свиньями, стремящимися только к тому, чтобы еще больше разжиреть. Он богат, как Крез[9], и толст, как свинья, но добр и великодушен — это необыкновенный человек. Представь себе: однажды он стоял под портиком своего дома и наблюдал за грозой. Мимо проезжал отряд конницы из Гелы. Пожалев несчастных всадников, промокших насквозь и окоченевших от холода, он позвал их к себе домой, чтобы они выпили чего-нибудь и согрелись. Понимаешь? Целый отряд конницы. Он усадил их за стол, дал им всем сухое платье, накормил и напоил вволю. Это продолжалось до тех пор, пока они не пришли в себя и не смогли продолжить путь.

В другой раз город послал его в Регий с посольством, и тамошние жители попросили его выступить в театре. Но когда этот маленький толстенький человечек открыл рот и раздался его надтреснутый, резкий голос, кто-то засмеялся, а потом еще кто-то, а потом и все собравшиеся. Они держались за животики, покатываясь со смеху.

Знаешь, что он сделал? Думаешь, разозлился? Вспылил? Ничего подобного. Он дождался, пока они умолкли, и продолжил: «Вы вольны смеяться: я не красив, у меня непредставительная внешность, и даже голос мой не звучен. Но видите ли, у меня на родине принято так: красивых, крепких, красноречивых посылают с посольством в важные города, а таких маленьких, с надтреснутым голосом, как у меня, — в жалкие городишки, подобные вашему». И у всех тут же пропало желание смеяться.

Арета же, напротив, заулыбалась: история развлекла ее.

— Мне бы хотелось с ним познакомиться.

— Ты его увидишь. Он гостеприимный хозяин. И учти и даже с женщинами. Однако начинай говорить, только если к тебе обратятся, а когда он даст тебе понять, что общение с тобой себя исчерпало, отправляйся на женскую половину. Я пришлю за тобой, как только настанет подходящий момент.

Так беседуя, они подошли ко входу в дом. Последний ничем особенно не выделялся: портик, за ним — деревянной дверь в белой стене из известняка, увитой розами, наполнявшими вечерний воздух своим терпким ароматом. Раб впустил их и провел в атриум, где гостей встретил сам Теллий.

Дионисий, мальчик мой, я все это время пребывал и тревоге — с тех пор как узнал, что ты с пятьюдесятью воинами отправился сражаться с целой карфагенской армией.

— Везет тебе, раз у тебя еще не пропала охота шутить, — ответил Дионисий. — Если бы ты видел то, что видел я, она бы у тебя уже давно прошла.

Теллий знаком пригласил обоих войти.

— Не порицай меня, я только и хотел сказать, что ты слегка сумасшедший, раз отважился с горсткой людей пойти навстречу такой опасности.

— Я по крайней мере помог уцелевшим, провел их наиболее безопасным путем, подальше от больших дорог, где их могли поджидать нежелательные встречи.

— Это да, ты всегда все правильно делаешь и в конце концов оказываешься прав. Даже скучно. А что это за нежнейшая голубка? Очень красива, хотя и слишком худа, насколько я знаю твой вкус. Где ты ее раздобыл? Она не из Акраганта, это ясно. Ни один отец в здравом уме не позволил бы ей вот так разгуливать с тобой по ночам. Однако ее прекрасные длинные волосы говорят мне о том, что эта девушка свободна по своему статусу и…

— Она из Селинунта… — оборвал его Дионисий.

Теллий внезапно потемнел лицом.

— О, бедная девочка, — проговорил он, склонив голову, — бедняжка. — Он повел их через атриум, освещенный двумя рядами ламп в бронзовых канделябрах. — В этом доме уважают традиции, — произнес он, обращаясь к Арете, — а значит, ты будешь ужинать с моей женой и ее подругами: они милые женщины, тебе с ними будет хорошо. — Он указал на служанку, входившую в этот момент в помещение с подносом, полным лепешек: — Она отведет тебя наверх, в гинекей[10].

Служанка, поставив поднос на стол, подошла к Теллию, тот шепнул ей что-то на ухо. Когда она и Арета скрылись из виду, хозяин обратился к Дионисию:

— Я велел ей передать женщинам, чтобы они не огорчали ее неуместными расспросами. Вероятно, она прошла через невообразимые страдания.

— Ее семью перебили варвары, а если кто и спасся — наверняка он завидует мертвым.

— Все было так ужасно?

— Я не видел города. Я встретил беженцев на расстоянии примерно десяти стадиев от него, но они о многом рассказали мне. Никогда в жизни своей я не слышал более кошмарных историй. Некоторые женщины потеряли рассудок. Я помню одну, лет тридцати с небольшим. Вероятно, прежде она была очень красива. Я заметил ее в первый же вечер: она раскачивала головой из стороны в сторону, напевая колыбельную, одним и тем же заунывным тоном, уставившись взглядом в пустоту. Это продолжалось часами. На следующий день я сел перед ней, хотел поговорить с ней, убедить поесть чего-нибудь, но понял, что она меня не видит. Зрачки ее были расширены, в глазах — сумеречная бездна. Никому так и не удалось заставить ее что-либо проглотить. Она умрет, если уже не мертва.

— Сколько человек спаслось?

— Точно не знаю, две-три тысячи, если не ошибаюсь, но многие еще погибнут — от ран и перенесенных мучений.

Слуга принес кувшин с водой и поднос, полил сотрапезникам на руки и дал им льняное полотенце, чтобы вытереться. Прочие рабы подали на стол ужин: жаркое из голубей с дикими яблоками, хлеб с сезамом и красное вино из Сибариса; хозяин и гость принялись за еду, лежа по обе стороны стола. Теллий велел накрывать таким образом, когда принимал тех, кого считал своими очень близкими и дорогими друзьями.

— А теперь? Как ты думаешь, что будет? — спросил он.

— Уцелевшие жители Селинунта хотят вернуться в свой город и отомстить. Они полны ненависти, затаили обиду и жаждут мести.

— А Сиракузы?

— Сиракузы — самый могущественный полис на острове. Они выполнят свой долг.

— Кажется, до сих пор они даже не пытались это сделать.

— Ты прав. Мы пришли слишком поздно, потеряли время на бесполезные обсуждения. Но это ведь и есть демократия, верно? С другой стороны, трудно было предположить, что осада и штурм будут проведены столь решительно и с таким размахом. Город пал за девять дней. Девять дней, понимаешь? Прежде на человеческой памяти такого не случалось.

— Да. Троя держалась десять лет… Но в наше время войны — совсем другое дело. Сейчас сражения выигрывают всякие хитроумные машины, а не люди.

— Беженцы рассказали мне, что тараны пробили стены по меньшей мере на двадцать пусов и те рухнули. Они привезли на кораблях все осадные орудия в разобранном виде, смонтировали их прямо на месте, там, где предполагалось использовать эти устройства, представляющие собой тараны с железными наконечниками. Подвешенные на деревянных опорных башнях, они обретают необходимую динамику в процессе раскачивания… — Дионисий внезапно умолк, поднялся и вздохнул. — Я не все рассказал тебе о девушке.

— Ну, давай, если думаешь, что я достоин твоей откровенности.

— Она не из Селинунта.

— Как?

— Она дочь Гермократа.

— Не может быть…

— Я в этом уверен. Она, видимо, сама не подозревает об этом, но я ее узнал. Я нашел ее среди беженцев, полумертвую от пережитого.

— О боги! Вот так история! Но что она делала в Селинунте?

— Тебе ведь известно, как в последнее время развиваются события в Сиракузах. Гермократ командовал нашим флотом в Эгейском море, помогая спартанцам в их войне против Афин. Но Диоклу удалось настроить против него народ. Он распространял слухи о том, что Гермократ якобы мечтает добиться единоличной власти, что он опасный человек для демократии — ну и прочую клевету. При поддержке своих приспешников — а они у него были повсюду, в том числе на влиятельных постах в Народном собрании — Диокл превратил Гермократа в одиозную фигуру в глазах всех, пользуясь тем, что тот был далеко и не мог защищаться. Словом, Диоклу удалось внушить народу неприязнь к нему и добиться от собрания долгожданного распоряжения о его отставке. Из Сиракуз отправили корабль, чтобы передать Гермократу приказ о сложении полномочий. В нем ему также предписывалось явиться перед собранием и ответить на все предъявленные обвинения.

— А он?

— Он поостерегся выполнять это распоряжение. Прочитав послание, он вышел в открытое море со своим боевым отрядом и пропал. До сих пор никто не знает, где он.

— Теперь, кажется, начинаю понимать.

Видимо, мы с тобой думаем в одном направлении. Гермократ, видимо, подозревал, что его семья в опасности, и при содействии надежного друга переправил жену и дочь в Селинунт — полагаю, там у него были свои люди. Он ведь не мог знать, что случится потом.

На некоторое время Дионисий задумался. Они обменялись беглыми взглядами.

Теллию показалось, что его гостя мучает ужасное подозрение.

— Ты ведь не думаешь, что…

— Что правители Сиракуз медлили с оказанием помощи намеренно, чтобы семья Гермократа погибла во время бойни в Селинунте? Нам, конечно, судить трудно, но тот, кто предполагает худшее, никогда не ошибается. Я этого не исключаю. Эти демагоги и словоблуды способны на что угодно — я тебе говорю.

— Ты преувеличиваешь. Однако мне интереснее узнать, что ты теперь намерен предпринять.

— Не знаю. Я взял девушку с собой, потому что никому не доверяю. Но мне нужно завтра же вернуться обратно, и я не могу таскать ее за собой при всем желании. Если кто-нибудь узнает Арету, она попадет в беду. И я вместе с ней. Я не хочу, чтобы стали известны мои настроения, а также чтобы в Сиракузах прознали, на чьей я стороне. Я действительно хороший воин, я им нужен. На данный момент и их, и меня это устраивает…

— Так, ну а потом?

— Я также не хочу, чтобы она догадалась, что я ее узнал.

— Почему?

— Потому что она бы сама мне все рассказала, если бы хотела. Она пока что недостаточно мне доверяет, и я не могу ее за это осуждать. Она одна, она напугана. На ее месте любой бы так поступал.

— Продолжай.

— Ты можешь оставить ее у себя?

Было видно, что Теллий колеблется.

— Пожалуйста, — попросил Дионисий.

— Ну конечно. Как ты можешь сомневаться? Храбрая девушка, она столько выстрадала. Мы готовы дать ей приют, если ты считаешь, что ей с нами будет хорошо.

Дионисий с облегчением вздохнул.

— Я рассказывал ей о тебе. Она знает, что ты толст, как свинья и богат, как Крез, но, несмотря на это, ты хороший человек… Самый лучший из всех, кого я знаю.

Теллий смущенно затряс головой и подвинул гостю поднос:

— Поешь, ты, вероятно, очень устал.

Арета провела вечер за ужином в обществе женщин дома Теллия: те сначала остерегались задавать ей вопросы, касающиеся ее несчастья, но резня в Селинунте являлась событием, имевшим столь тяжелые последствия, что его нельзя было оставить ни за стенами дома, ни за рамками разговора. Девушка пыталась отделаться несколькими односложными ответами, и тон ее ясно давал помять, что произошедшее — не тема для праздных бесед.

Однако одной из присутствующих не удалось сдержаться.

— Правда ли, — поинтересовалась она в какой-то момент, — что всех женщин изнасиловали?

Разумеется, ее жестокое любопытство подразумевало другой вопрос: «Тебя тоже изнасиловали?»

И все же Арета ответила:

— Женщины страдали вместе со всеми остальными, и даже больше: ведь на их глазах гибли сыновья и мужья. А тем, кто выжил, суждено снова испытывать самые что ни на есть ужасные страдания каждый раз, когда они вспоминают об этом или кто-нибудь им напоминает.

Женщины в смущении умолкли, а жена Теллия, обращаясь к подругам, объявила:

— Ну хватит. Оставим ее. Ей нужен покой, чтобы прийти в себя. Представьте, что на ваших глазах произошла такая катастрофа.

Арета попыталась сгладить неловкость, расспрашивая их о городе. Так, ей хотелось узнать, действительно ли здесь принято хоронить в монументальных гробницах коней, выигравших соревнования, и что тут есть также кладбище для певчих птиц, услаждавших досуг госпожам в гинекее.

— Ах, это было всего пару раз, — ответила жена Теллия, — а уже болтают о целых захоронениях птичек. Это только сплетни, девочка моя, ты не должна им верить.

После ужина Арету провели в покои на первом этаже: Дионисий сидел там один.

— А где же хозяин? — спросила девушка.

— Он на минутку вышел. Сядь.

— Я думала, мы пойдем домой.

— Нет, — возразил Дионисий. — Ты останешься здесь.

— Почему?

— Потому что завтра, еще до рассвета, я отправлюсь в Сиракузы и не смогу взять тебя с собой.

— Мне не обязательно ехать с тобой. Я и одна могу добраться туда.

— Нет. Ты не знаешь дороги, не знаешь, где найти ночлег. Женщины путешествуют только в сопровождении родственников. Кроме того, Сиракузы сейчас — тоже опасное место. Потерпи, как только будет возможно, я вернусь за тобой, обещаю.

— Почему ты решил так поступить?

— Потому что… потому что если я сказал, что вернусь, значит, вернусь, — ответил он резко.

— А когда ты вернешься?

— Как только смогу. Здесь ты будешь в безопасности и полном достатке.

Арета молчала, склонив голову.

— И мне не придется беспокоиться, — добавил Дионисий.

При этих словах девушка встала и заглянула ему в глаза.

— Ответь честно, тебя там ждут опасности?

— Да, именно так.

— Ну, ты хотя бы поцелуешь меня перед отъездом?

— Да, — промолвил Дионисий.

Он прижал ее к себе и поцеловал в губы. Потом, не дожидаясь появления Теллия, вышел из комнаты.

3

Дионисий поднялся с первыми петухами и сразу же подумал об Арете. Эта бесстрашная, гордая девушка, нежная и дерзкая, и при этом хрупкая, как амфора с благовониями, внушала ему чувство, которого он опасался, не желая ни допускать, ни принимать его. Это было восхищение, испытанное им впервые в тот момент, когда он увидел ее в Сиракузах на торжествах, посвященных празднеству богини Афины.

Дочь Гермократа, его героя и кумира. В тот миг он даже подумать не мог, что она, дочь аристократа, когда-либо удостоит его взглядом. Невозможно было представить, что однажды настанет день, когда жизнь девушки будет зависеть от него. Вместе с тем он испытывал некоторую досаду, сознавая, что привязался к ней, причем не просто из сочувствия, хотя именно так ему хотелось думать поначалу.

Вечером он спустился на первый этаж еще раз взглянуть на нее, когда она уже спала глубоким сном. Он долго рассматривал ее, освещая ее лицо лампой, изучая каждую черту, каждый изгиб тела, легкого, как пена, породившая Афродиту, с умилением любовался на ее маленькие израненные ножки. Потом он вернулся на балкон, под навес, и долго созерцал заход солнца над морем.

Он положил в котомку хлеб, наполнил флягу свежей водой и отправился на рыночную площадь, держа коня под уздцы.

Дружина уже ждала его в полной готовности. Они завтракали на скорую руку, время от времени бросая куски хлеба в бассейн рыбкам. Отряд двинулся в путь и, покинув город через восточные ворота, спустился в расстилавшуюся перед ними долину. Напоследок всадники обернулись, чтобы полюбоваться тем, как первые утренние лучи восходящего солнца освещали храм богини Афины, возвышающийся на акрополе, а потом принялись медленно спускаться по склону священного холма. Высокие стены окружали Акрагант со всех сторон, тысячи наемников состояли на службе в городской армии.

— Слишком уж она большая, — промолвил Дионисий, глядя на этот символ могущества.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Филист, скакавший рядом с ним.

— Городская стена слишком большая. Может случиться так, что возникнут проблемы с ее защитой.

— Что за глупости приходят тебе в голову! — воскликнул Филист. — Акрагант неприступен. Он стоит слишком высоко, чтобы его можно было взять при помощи осадных башен; кроме того, он очень богат и может обеспечить себя любыми средствами защиты.

Дионисий снова посмотрел на стену и пробормотал:

— Слишком, слишком большая…

Они проехали мимо лагеря сиракузских воинов, отправленных на помощь Селинунту и томящихся теперь в ожидании дальнейших приказов. Весь день двигались шагом, как, впрочем, и последующие пять дней пути. Наконец перед ними показались Сиракузы. Город казался сверкавшим драгоценным камнем, обрамленным сушей и морем. Его центр — Ортигия — представлял собой скалистый остров. Именно на него когда-то впервые ступила нога предков здешнего населения, прибывших из-за моря с горстью родной земли и огнем, зажженным от жертвенника на акрополе.

Отцы-основатели выбрали для города идеальное место как с точки зрения обеспечения его безопасности, так и в расчете на то, что он станет центром торговли в регионе. Здесь были построены два порта — один на севере, ориентированный на юго-западный ветер, а другой — на юге, где можно «перехватить» борей. Таким образом, город никогда не попадал в затруднительную ситуацию из-за неблагоприятного ветра, а взять его осадой было практически невозможно.

Афинянам на своем горьком опыте пришлось в этом убедиться: после многочисленных бесплодных попыток захватить Сиракузы они потерпели жесточайшее поражение. Там, в малярийных болотах в устье реки Анапа, они сидели месяцами, мучимые зноем, дизентерией и лихорадкой, наблюдая, как их великолепные триеры медленно гниют, стоя на якоре. Дионисий еще помнил — он в ту пору был ребенком — закованных в кандалы пленников, гонимых в ужасные каменоломни, своего рода преддверие царства Аида, где их жизни угаснут, а они так никогда и не увидят солнечного света. Им одному за другим ставили клеймо раскаленным железом и отправляли их на медленную смерть в этом огромном мрачном подземелье, где стук зубил раздавался мерно, настойчиво, не затихая ни на минуту, где в воздухе висела густая пыль, слепившая глаза и сжигавшая легкие.

Пощадили лишь тех, кто знал наизусть стихи из «Троянок» Еврипида, прославлявшие мир. Чтобы не говорили потом, что сиракузцы грубы и невежественны! И все же в конце концов структура и учреждения города оказались имитацией того, что было присуще ненавистному врагу. Это выразилось в провозглашении демократических законов, радикально урезавших власть и могущество крупных землевладельцев и знати.

По мере приближения виднее становилась дамба, соединявшая остров Ортигию с той частью суши, где разрастался новый квартал, а еще дальше, на плоскогорье Эпиполы, расположенном над городом, возвышались караульные вышки.

Они проехали мимо единственного источника Аретузы, бившего всего в нескольких шагах от моря. Считается, что именно благодаря ему город родился и выжил, — сиракузцы чтят его, как божество.

Дионисий спешился, чтобы попить и омыть глаза и лоб. Он всегда делал так, возвращаясь из похода. Ему казалось, будто, совершая этот своеобразный обряд, он снова наполняет свое тело тем живительным эликсиром, что течет по потайным, скрытым где-то в глубине жилам его родной земли.

Родина.

Он любил ее страстно и ревниво, знал историю и легенды, повествующие о ее истоках, ему знакомы были каждая стена и каждый камень, разрозненные звуки рынка и порта, крепкие запахи земли и моря. Он мог бы пройти с одного конца города на другой с завязанными глазами и ни разу не споткнуться. Он знал здесь каждого знатного и каждого нищего, воинов и продажных свидетелей, жрецов и плакальщиц, ремесленников и воров, уличных девок и самых изысканных гетер Греции и Азии. Ведь он всегда жил на улице, здесь играл в детстве со своим братом Лептином, забрасывая ровесников из враждующих с ними группировок градом камней.

Все это в его сознании и являлось родиной, представлявшей собой некое неделимое единство, а не множество разных людей, вступавших с ним в разговоры, споры или драки. А родина должна быть самой великой, самой сильной и могущественной в мире — превыше Спарты, надо признать, помогавшей им во время Великой войны, и Афин, где все еще оплакивали воинов, нашедших свою гибель в болотах Анапы и под испепеляющим солнцем на берегах Асинара.

Он двигался дальше, дёржа коня под уздцы, кивком головы отвечая на приветствия. Он был в ярости от того, какой жребий выпал на долю Селинунта, чего можно было бы избежать, если бы Гермократ находился с ними, и негодовал по поводу участи, уготованной Сиракузами своему храброму флотоводцу, самым недостойным образом отстраненному от командования и вынужденному бежать в дальние края, чтобы спасти свою жизнь.

Ему предстояло явиться с докладом к Диоклу, главному виновнику всех этих бесчестных деяний, тому, на ком, не помоги Дионисию сама судьба, лежала бы ответственность и за смерть Ареты.

Диокл принял их с Филистом в зале совета в тот час, когда на агоре собиралось особенно много народу. Он знал о том, как Дионисий предан Гермократу, но ему было также ясно и то, что молодой человек очень популярен и любим за свою отчаянную храбрость, безграничную самоотверженность, за темпераментность и воинскую ярость, никогда не обращавшуюся против слабых — только против тех, кто злоупотребляет своим положением и властью. Кроме того, ему симпатизировали многие особы, занимавшие видное положение в обществе, и это тоже приходилось учитывать.

— Там устроили резню, не так ли? — спросил Диокл, едва Дионисий вошел.

— Уцелели две тысячи шестьсот человек, остальных убили и продали в рабство. Храмы разграбили, стены разрушили, город лежит в развалинах.

Диокл склонил голову, некоторое время казалось, будто случившаяся катастрофа не только омрачает его душу, но и физически давит на плечи.

Дионисий молчал, считая, что говорить о чем-либо еще не имеет смысла, тем более что выражение его лица было достаточно красноречиво. Филист сжимал ему плечо — словно мог таким образом удержать его от безрассудных поступков.

Диокл вздохнул:

— Мы направили навстречу Ганнибалу Гиско посольство, так что обсуждение создавшейся ситуации может начаться в кратчайшие сроки.

— Ты хочешь вести переговоры? — воскликнул Дионисий возмущенно.

— Мы предложим ему выкуп. Ведь рабов можно выкупить, не так ли? А мы такие же клиенты, как и все остальные. Более того, я распорядился провести этот торг по расценкам выше рыночных, чтобы выручить как можно больше людей. Как я уже сказал, посольство находится в пути. Мы надеемся, что оно доберется до карфагенянина прежде, чем тот отдаст приказ о выступлении. Нашу делегацию возглавляет Эмпед.

— Это бесхребетное ничтожество! — сорвался на крик Дионисий.

Филист тут же толкнул его в бок.

— Да варвар же плюнет ему в лицо и прогонит пинками прочь, — не унимался Дионисий.

— Тебе известно лучшее решение? — спросил Диокл раздраженно.

— Конечно. Мы потратим эти деньги на вербовку наемников, это будет стоить значительно меньше. И неожиданно нападем на карфагенян, перебьем их и продадим выживших в рабство. На вырученные деньги мы компенсируем ущерб, понесенный пленниками, сможем заново отстроить их дома и городские стены.

— Послушать тебя — так все очень просто.

— Так и есть, если боги храбростью не обидели.

— Думаешь, только ты ею обладаешь?

— Складывается такое впечатление: ведь именно я со своими людьми там побывал. Лишь мой отряд оказался в состоянии выступить.

— Ну, что было, то было. Если посольство добьется поставленной перед ним цели — это уже неплохо.

— Все зависит от точки зрения, — вступил в разговор Филист, до сих пор хранивший молчание. — Надеюсь, мы не будем сидеть сложа руки и ждать, пока варвар учинит новые разрушения. Если мы позволим ему уничтожать греческие города один за другим, то в конце концов очередь дойдет и до нас.

— Наша армия в полной готовности.

— Очень рад за нее, — усмехнулся Дионисий. — И не говори потом, что я тебя не предупреждал. — Он повернулся к Филисту: — Идем, мне кажется, тут больше не о чем говорить.

Они вышли на улицу, и Дионисий повел Филиста к своему дому, располагавшемуся в южной части Ортигии. Узкие улочки старого города, переполненные людьми, гудели характерным полуденным шумом, когда все заняты, все при деле. Казалось, будто катастрофа, постигшая Селинунт, случилась где-то далеко в пространстве и времени, словно падение Трои. И только воспоминание об Арете возвращало его к суровой реальности; Дионисий готов был все отдать, чтобы хотя бы на мгновение увидеть ее.

Эмпед, добравшись до лагеря Ганнибала, разбитого между Селинунтом и Сегестой, сразу же попросил о приеме и получил его почти без промедления. К могущественному полководцу Эмпеда и его переводчика провели мимо загона, выделенного для содержания пленников. Положение последних было действительно отчаянным и глубоко потрясало. Трудно было представить, что всего несколько дней назад эти люди жили на свободе в комфорте своих просторных домов, носили чистую, красивую одежду. Теперь же они лежали среди собственных фекалий и питались объедками, которые им бросали за ограду, словно животным. Одни из них стонали, пронзительно вопили и бормотали что-то невнятное. Другие кричали не менее громко, пытаясь заставить первых замолчать.

Те, кто понимал, что человек, проходивший мимо в сопровождении охранников, — грек, начинали орать через заграждение, обращая к нему горестные мольбы о помощи. Они заклинали его именами всех богов проявить к ним сострадание, вызволить их из этого плачевного положения. Он отвечал, что явился, чтобы спасти их, что вскоре они будут свободны, и чувствовал, как от этих речей весь он переполняется гордостью и осознанием выполняемого долга: ведь он был уверен в успехе своей миссии. Карфагеняне — торговцы, а не воины, так почему бы им отказываться от выгодной сделки?

— Держитесь, — пытался он подбодрить несчастных. — Я здесь именно для того, чтобы вас выкупить. Мы спасем вас, будьте спокойны. Ваши страдания скоро кончатся.

Седовласому карфагенскому полководцу было далеко за шестьдесят. Судя по темной коже и ледяным голубым глазам, среди его предков, вероятно, числилась и какая-нибудь берберка, представительница племен, обитавших в горах Атласа. Он принял Эмпеда с переводчиком в своей палатке — шатре из белого войлока, натянутого на кедровые опоры, с полом, покрытым цветными циновками и нумидийскими коврами. На столе стояла золотая посуда, скорее всего появившаяся здесь после расхищения ризницы одного из храмов Селинунта.

Чутье подсказывало Эмпеду, что подобная демонстрация не обещает ничего хорошего, но он все же представил свое предложение, выполняя поручение города и правящего совета:

— Мы признаем, что жители Селинунта совершили по отношению к тебе безрассудный поступок, напав на входящий в ваш союз город, но, думаю, они уже понесли за это самое что ни на есть суровое наказание. Мы здесь, чтобы предложить тебе выкуп за них, заплатив на треть больше рыночной цены серебром и деньгами.

Брови Ганнибала взлетели вверх при мысли о той сумме, какую готов потратить находящийся перед ним человек. Он внимательно выслушал посланца — при этом на лице его не выразилось никаких чувств, — а затем ответил:

— Преступление, совершенное жителями Селинунта по отношению к нам, не заслуживает никакого снисхождения. Они бросили мне вызов, хотя у них была возможность сдаться, и нанесли моей армии большой урон. А потому справедливо, что они проведут остаток своих дней в рабстве. Однако если среди пленников есть твои родственники, я велю освободить их в знак моего расположения и без выкупа — пусть это будет проявлением гостеприимства. До меня дошли вести, что немалому количеству жителей удалось спастись. Тем, кто захочет вернуться, я позволю заново отстроить свои дома, возделывать поля и жить в своем городе, при том условии, однако, что они не станут восстанавливать стены и согласятся платить подать нашим сборщикам дани. Таково мое решение, и обсуждать его я не намерен. — Проговорив это, он попрощался со своим собеседником.

Эмпед объявил молодую пару с двумя детьми своими родственниками и добился их освобождения. Им повезло стать единственными из шести тысяч несчастных, кого он смог забрать с собой в Сиракузы. Тем не менее даже такой скромный результат придал смысл его миссии, посему он счел, что предпринял свое путешествие не напрасно. На обратном пути он остановился в Акраганте, чтобы сообщить беженцам из Селинунта о том, к чему свелись успехи посольства, и об условиях, поставленных Ганнибалом Гиско перед теми, кто захочет вернуться в родной город.

Никто этих условий не принял, и ненависть беженцев возросла безгранично после того, как они услышали о жестоких страданиях своих сограждан и родственников, приговоренных к вечному рабству и всякого рода унижениям и поруганиям, а также о том, с каким высокомерием варвар отказался от выкупа, который просто должно было принять согласно народным традициям и воле богов.

Главы уцелевших семейств собрались в храме и поклялись подземным божествам — богам без лица, владычествующим в царстве мертвых и мрака, — в том, что будут жить лишь ради мести, что, когда настанет подходящий момент, они не пощадят ни одного карфагенянина — ни мужчины, ни женщины, ни ребенка. Они посулили божествам Аида головы своих смертельных врагов и произнесли над ними неотвратимое проклятие. Оно будет передаваться из поколения в поколение — вплоть до истребления ненавистного народа.

Эмпед же тем временем вернулся в Сиракузы и доложил Диоклу о состоянии дел.

А Ганнибал двинулся на восток, и вскоре стало ясно, что он направляется к Гимере, городу, где семьдесят лет назад погиб его предок Гамилькар. Он возглавлял армию в шестьдесят тысяч человек, к ним присоединялись также местные авантюристы, соблазнившиеся возможностью поживиться богатой добычей и захватить рабов. Ужас распространялся повсюду на пути его продвижения. Жители Гимеры готовились защищаться до последнего вздоха. Участь Селинунта не оставляла сомнений относительно намерений врага, и надеяться оставалось только на свою храбрость и умение владеть оружием.

В Сиракузах совет стратегов, собравшийся под председательством Диокла, решил отправить в помощь Гимере своих воинов: ведь если захватчики и здесь одержат победу, никто больше не будет доверять Сиракузам и греческие города на востоке враг сотрет с лица земли — словно их никогда и не существовало.

Однако и на этот раз Ганнибал Гиско оказался гораздо быстрее сиракузских правителей, и прежде чем Диокл принял решение, армия варваров уже расположилась на подступах к Гимере. Карфагеняне стали лагерем на холме, возвышавшемся над городом, обезопасив себя таким образом от возможных вылазок осажденных, а к стенам Гимеры двинулись передвижные башни с таранами и около двадцати тысяч воинов, коим помогали отряды местных наемников, весьма воинственных и решительно настроенных.

Гимера для греков была символом союзнических отношений между метрополией и колониями, поскольку семьдесят лет назад, когда афиняне побеждали персов при Саламине, их сицилийские собратья успешно бились против карфагенян и вскоре разгромили этрусков в морском сражении при Кумах. Поговаривали даже, что все три битвы свершились в один и тот же день, месяц и год, а это было не случайно, так как боги желали триумфа греков в их противостоянии варварам и востока, и запада. Но в восприятии Ганнибала Гиско этот город нес на себе печать проклятия. Там потерпел поражение и покончил с собой его дед Гамилькар, после того как на его глазах погибла вся армия. С рассвета до заката, на протяжении всего сражения, он приносил жертву за жертвой, чтобы выпросить у своих богов победу, но когда с заходом солнца понял, что его воины повержены и повсюду обращены в бегство, словно затравленные звери, бросился в костер, выкрикивая сквозь языки пламени призывы к мести.

Отец Ганнибала тоже потерпел там поражение и был осужден на изгнание. Сам он третьим по счету в роду предпринял тот же поход, полный решимости отплатить за поражение и унижения, пережитые его предшественниками, и искупить их вину.

Диоклу удалось собрать в общей сложности четыре тысячи человек, при этом ему пришлось даже отозвать отряд из Акраганта; греки двинулись в путь, чтобы поддержать Гимеру и по возможности помочь городу избежать горькой участи Селинунта.

Тем временем карфагеняне выставили осадные башни напротив стен и принялись долбить их таранами — с рассвета до заката, а иной раз даже по ночам, — однако им никак не удавалось пробить бреши. Дело в том, что в отличие от Селинунта в Гимере стены строились из монолитных блоков, пригнанных друг к другу посредством системы продольных и поперечных пазов.

Увидев, что тараны практически бесполезны, карфагеняне отвели их от стен и решили устроить подкоп. Они работали днями и ночами, без остановки, сменяя друг друга, и соорудили в итоге подземный ход под стеной, укрепляя его по мере продвижения деревянными арками. Их заготовляли из сосен, срубленных в близлежащих горах, и пропитывали смолой. Ночью, когда защитники города не видели их, они копали аэрационные туннели — чтобы в подкопе было чем дышать.

Когда работы наконец были завершены, карфагеняне пробрались в пасмурных предрассветных сумерках в лаз и подожгли опоры. Те тут же вспыхнули — главным образом вследствие того, что они были пропитаны легковоспламеняющимся раствором. Часовые, стоявшие на стенах, сразу заметили, как на равнине вспыхнула вереница красных огоньков, — то были отблески подземного пламени, вырывавшиеся в аэрационные отверстия туннелей; вскоре они превратились в потоки огня и дыма, окутанные вихрем искр, над равниной распространился терпкий запах гари. Спустя совсем непродолжительное время арки и опоры полностью выгорели, и стена, повисшая над пустотой, в одночасье обрушилась с ужасным грохотом, увлекая за собой часть своих защитников, перемолотых этими гигантскими жерновами в кровавое месиво.

И только развеялось плотное облако дыма и пыли, как зазвучали боевые трубы, и воинство Ганнибала, состоявшее из ливийцев, мавров и сикулов, бросилось на штурм. Те, кто находился во втором эшелоне атакующих, тем временем построились таким образом, чтобы ворваться в город, как только передовой отряд расчистит проход и сметет тех, кто попытается оказать сопротивление.

Однако не успела эта орда добраться до пролома, как там уже стояли плечом к плечу защитники города. Ни одно поползновение врага не осталось незамеченным, ни одно из его ухищрений не явилось неожиданностью, никто из горожан, способных носить оружие, не отсиживался дома. Рассказы о зверствах, учиненных варварами в Селинунте, произвели такое сильное впечатление, что все жители Гимеры преисполнились решимости скорее умереть, чем достаться врагу. Они бросались на захватчиков с такой пылкой яростью и ненавистью, что сомнений в их намерениях не оставалось.

Они заполнили собой брешь еще до появления противника. Выстраиваясь, по мере того как прибывали новые бойцы, фалангой: в один ряд, потом в два и, наконец, в три, — защитники города образовали собой кривую линию, чтобы прикрыть брешь со всех сторон. Затем, по сигналу своего командующего, они бросились вперед, потрясая копьями. А в это время оставшиеся в городе мужчины и женщины принялись заделывать обвал всем, чем только можно ликвидировать проход, образовавшийся вследствие подкопа.

Схватка приняла столь ожесточенный характер, а стойкость защитников Гимеры оказалась столь непоколебимой, что ряды нападавших дрогнули, и они начали отступать. Увидев это, Ганнибал, стоявший со своими элитными отрядами на холме, велел отправить подкрепление на помощь штурмующим, и новые отряды, расположившиеся в долине в полной боевой готовности, бросились туда, где создалась самая критическая ситуация. Сражение продолжалось уже несколько часов, но ни одна из сторон не отошла ни на шаг со своих позиций. Лишь с наступлением темноты битва прекратилась. Наемники Ганнибала скрылись за укреплениями на равнине, а защитники Гимеры вернулись к пролому, воссоединившись со своими семьями. Самым старым, не участвовавшим в боевых действиях, поручили наблюдать за неприятелем со стены, дабы он не предпринял какого-нибудь внезапного маневра под покровом ночи.

Удивительную храбрость проявляли женщины. Матери семейств и девушки, работавшие весь день, носившие оружие защитникам, таскавшие камни, чтобы заделать брешь, не останавливаясь ни на минуту, даже чтобы попить или поесть, теперь спешили навстречу своим мужчинам, возвращавшимся с поля боя, — обессиленным, окровавленным, покрытым слоем пыли. Они помогали воинам снимать доспехи, всячески ухаживали за ними: приносили из домов теплую воду, чистую одежду, еду и вино — чтобы те могли умыться, подкрепиться, прийти в себя. Жены, матери, дочери и невесты проявляли силу духа, даже превосходившую стойкость воинов, сражавшихся с исключительной храбростью, демонстрируя, что ничего не боятся, что смерть не страшна им и они предпочитают ее рабству и бесчестью. Женщины хвалили своих мужчин за отвагу, льстили их гордости, убеждали в том, что верят в победу, в их храбрость и готовность к самопожертвованию, а также в расположение богов. Сыновьям, еще не участвовавшим в битве по малолетству, они приводили в пример мужество отцов и братьев, учили их тому, что ради свободы можно пожертвовать чем угодно.

Ночью с моря подул легкий бриз, неся с собой некоторое облегчение после удушливой жары; темнота и тишина, пришедшие на смену ослепительному дневному свету и звукам сражения, позволили немного отдохнуть.

Караул несли старики, слишком слабые, чтобы исполнять какие-либо другие обязанности, и слишком встревоженные происходящим, чтобы предаться сну. Они собрались под портиками агоры и вспоминали войны, бушевавшие в годы их молодости, пережитые ими опасности, всячески подбадривали друг друга, искали подходящие слова утешения для тех, у кого с поля битвы не вернулись сыновья. Некоторые рассказывали истории о том, как чудесным образом объявлялись люди, уже считавшиеся мертвыми. Конечно, они при этом хорошо сознавали, что беда приходит гораздо чаще, чем везение, но все-таки призывали держаться: ведь подкрепление не замедлит явиться.

Монотонный гул этих разговоров прервал звон доспехов, перекличка во мраке и внезапная сумятица. Недремлющие ветераны инстинктивно сбились в кучу, прижались к стене, заранее готовые к худшему, но тут вдруг кто-то радостно воскликнул:

— Подкрепление прибыло, мы спасены!

Старики бросились туда, откуда донеслись эти слова. Вокруг парнишки лет пятнадцати уже толпился народ, со всех сторон сыпались вопросы:

— Подкрепление?

— Кто?

— Где они?

— Сколько их?

— Кто их ведет?

— Откуда они пришли?

Мальчик поднял вверх руки, прося тишины.

— Пока что человек двадцать…

— Двадцать? Ты издеваешься над нами?

— Примерно двадцать, — подтвердил мальчик. — Они уже у вражеских позиций. Их ведет сиракузский полководец. Он говорит, что там, где-то в долине, стоит армия из четырех тысяч человек под командованием Диокла. Сейчас ведутся переговоры с нашими военачальниками.

Старики поспешили к Восточным воротам, туда, где горели факелы, освещавшие пролом: военачальники собрались вокруг вновь прибывших, возглавляемых вооруженным лишь мечом и кинжалом молодым человеком с длинными волосами, перевязанными кожаным ремешком. На вид ему было немногим более двадцати лет. Пожилые защитники Гимеры подошли поближе, чтобы не пропустить ни единого его слова.

— Диокл хочет войти в город ночью, тайно, а завтра внезапно ударить по врагу всеми силами.

— Войти в город? — спросил один из военачальников. — Но как?

— Почти все варвары находятся в лагере, часовых немного, и они сидят вокруг костров. Вдоль берега идет довольно высокая дюна. Под ее прикрытием мы и совершим обходной маневр, но вы должны будете выставить отряд у Северных ворот и находиться там до тех пор, пока не пройдут наши воины. Если вы согласны, мы можем тотчас же подать сигнал.

Он сделал знак одному из своих людей, тот поднес к огню стрелу, обернутую паклей.

— Минутку, — проговорил один из военачальников Гимеры. — Кто поручится нам, что это не обман?

— Я, — ответил молодой человек. — Я останусь здесь в качестве заложника, вместе со своими людьми.

— А кто ты, собственно, такой? — поинтересовался еще один защитник Гимеры.

— Дионисий, — ответил юноша, — сын Гермокрита. А теперь к делу. — Он взял лук из рук своего оруженосца, поджег стрелу и выпустил ее в небо.

Вдалеке, на вершине дюны, часовые, увидев огненный след, прочертивший черное небо, понимающе переглянулись.

— Сигнал, — сказал один из них. — Ему и на этот раз удалось. Предупреди командующего.

4

Еще до захода солнца в море показалась сиракузская флотилия, состоявшая из двадцати пяти триер. Они шли на веслах, и из этого следовало, что флотоводцы были готовы к любой неожиданности.

Диокл находился на берегу в лагере, скрытом длинной дюной, как бы обосабливавшей часть суши. Он был занят тем, что отдавал распоряжения отрядам, прибывшим с ним, чтобы помочь жителям Гимеры выдержать осаду. Он на всякий случай велел навархам[11] быть наготове, дождался наступления ночи и подал сигнал к выступлению: его приказ передавался от отряда к отряду.

Колонна начала совершенно бесшумно продвигаться вдоль моря, шаги воинов смягчал влажный песок. Диокл возглавлял это шествие, за ним под предводительством своих военачальников шли в стройном порядке подразделения сиракузской армии. Часовые, притаившись на гребне дюны, наблюдали за равниной. Они должны были подать сигнал, если бы варвары заметили, что совсем рядом с ними в темноте и абсолютной тишине идет целое войско, армия призраков.

Когда они уже почти добрались до. цели, Диокл выслал вперед разведчиков. Те двинулись навстречу воинам из Гимеры, охранявшим Северные ворота. Прежде чем их начальник успел произнести традиционное «Стой, кто идет!», они сами подали голос:

— Мы — передовой отряд сиракузской армии.

— Да благословят вас боги, — с воодушевлением проговорил командующий. — Мы уж думали, вы не появитесь.

Разведчик свистнул, и армия, рядами по четыре человека, вошла в Северные ворота — на сей раз строевым шагом, оглашая все вокруг стуком своих подбитых гвоздями сандалий. Едва только они вступили в город, как начал распространяться слух о прибытии подкрепления. Взволнованные этим известием жители, покинув свои дома, собирались вдоль дороги, ведущей к агоре. Их радость при виде сиракузцев была столь велика, что им хотелось кричать и аплодировать этим юношам, готовым помочь им ценой собственной жизни, однако они стояли молча, внимательно считая проходивших мимо воинов. Надежда на спасение росла с каждым новым отрядом, появлявшимся перед ними и проходившим в направлении агоры, заметной издалека благодаря своей величественной коллонаде.

— Три тысячи, — сухо констатировал старик, когда мимо прошел последний ряд.

— Мало, — заметил другой с разочарованием в голосе.

— Верно, — подтвердил первый, — но это ведь отборные воины. Ты видел, как они маршируют? Как один человек. Выстроившись в ряд, они превращаются в настоящую стену, и каждый из них стоит троих.

— Будем надеяться, — без особой уверенности высказался второй, — мне кажется, больше помощи не будет.

Промолвив это, он пошел прочь и вскоре растворился во мраке.

Диокл, расположившись со своей армией на агоре, держал совет с военачальниками Гимеры.

— Я возьму на себя верховное командование, если вы ничего не имеете против, — начал он.

Никто ему не возразил.

— Сколько людей имеется в вашем распоряжении? — осведомился он осторожно.

— Семь тысяч, — последовал ответ. — От восемнадцатилетних юношей до пятидесятилетних мужчин.

— Нас три тысячи — итого десять. Этого достаточно. Завтра мы выступим фалангами. По две тысячи человек в ряд, пять рядов. Фронт получится несколько вытянутым, но это ничего. Мы будем в первом ряду, потому что наши воины не измотаны в боях, кроме того, среди моих людей нет никого старше тридцати лет. Каждый из них взял с собой запас провизии на четыре дня, так что вы должны будете обеспечивать нас только водой.

Командующий армией Гимеры выступил вперед:

— Я хочу поблагодарить тебя и твоих людей за то, что вы пришли к нам на помощь. Завтра вы убедитесь в том, что поступили правильно.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил Диокл. — А теперь давайте спать. Мы атакуем их на рассвете, не нарушая тишины и не оглашая окрестности звуками труб. Сами разбудим варваров перед тем, как ввергнуть их в вечный сон.

Воины расположились на ночлег под портиками, на кипах соломы. Вскоре весь город смолк. Диокл проверил, есть ли у людей все необходимое, а потом сам стал готовиться ко сну.

В это мгновение перед ним, словно из ниоткуда, появился Дионисий.

— Вижу, все идет по плану.

— Верно, — подтвердил Диокл, — и завтра мы окончательно сведем счеты с варварами, там, на равнине.

— Есть еще и другие, на холме, — тебе ведь об этом известно, не так ли? — заметил Дионисий.

— Я не нуждаюсь в твоих подсказках.

— Ну и отлично. Я только не понимаю, почему ты так торопишься начать наступление.

— Мне кажется, это очевидно. Чем меньше времени мы проведем вдали от дома, тем лучше.

— Впопыхах такие дела не делаются. Я бы постарался получше изучить ситуацию и расположение сил противника. Ведь на нашем пути могут встретиться засады и ловушки.

— Здесь командуешь не ты.

— К сожалению, это так, — ответил Дионисий и удалился.

Как и запланировал Диокл, они выступили на рассвете, отдохнув и восстановив силы. Но они успели пройти лишь около одного стадия, как в лагере врага тревожно зазвучал боевой рог. Вскоре армия Карфагена вышла в открытое поле: то были ливийцы в светлых туниках, с железными пластинами на груди, защищающими сердце, со щитами, раскрашенными в цвета их племен; сикулы в длинных одеждах из грубой шерсти охристого цвета, в кожаных шлемах и доспехах; сиканы с деревянными щитами, украшенными изображениями животных, покровительствующих их родам; иберы, в чеканных поножах, отделанных оловом, в белых туниках с красным подбоем, в кожаных шлемах, увенчанных красными гребнями, сообщавшими им вид чуть ли не магических существ; балеарцы, размахивающие своими пращами, так что те свистели в воздухе; всадники-мавры, с темной блестящей кожей и густыми гривами курчавых волос. Они скакали на горячих жеребцах Атласа, сжимая в руках длинные копья и щиты, обитые кожей зебр и антилоп. Армия, состоявшая из представителей множества народов, подчинялась тем не менее горстке карфагенян, облаченных в восточные доспехи воителей, а именно в заметные издалека конические шлемы, тяжелые кожаные панцири, раскрашенные в яркие цвета, из-под которых выглядывали зеленые и охристые туники.

Все эти воины, вероятно, вышли в бой, как то было принято, натощак, однако они издавали громкие крики, грозно потрясали оружием, воодушевление карфагенян заметно росло по мере того, как их становилось все больше: таким способом им удавалось преодолеть страх, охватывающий человека перед сражением. На пороге грядущей схватки они пытались наполнить свои пустые желудки яростью к врагу.

Греки, напротив, продвигались в абсолютной тишине и идеальном порядке. Но когда взошло солнце, их начищенные до блеска щиты ослепительно засверкали, а земля дрогнула под тяжелым размеренным шагом.

Балеарские пращники попытались обрушить на противника смертоносный град камней, но укрывшимся за стеной щитов эллинам это не причинило никакого вреда. Расстояние же между противниками сокращалось настолько, что исключало использование лучников. И тогда по приказу Диокла греческая фаланга устремилась вперед, быстро оказавшись лицом к лицу с противником. Две армии сошлись в яростной схватке, и вскоре вопли наемников карфагенян превратились в предсмертные стоны. Передние ряды, состоящие из ливийцев, сикулов и мавров, натолкнувшись на частокол копий, пронзавших их, и испытывая давление подпирающих сзади соратников, не могли оказать сколько-нибудь эффективного сопротивления, так как легкое оружие наемников было практически бессильно против тяжелых щитов и металлических доспехов сиракузцев.

Дионисий, сражавшийся на левом фланге вместе с воинами из Братства, ударом копья с первой же попытки поразил находившегося перед ним предводителя мавров — рыжеволосого и голубоглазого бербера с Атласа — и рассек мечом его товарища, бросившегося вперед, чтобы отомстить за соплеменника. И хотя становилось все более явно, что противник несет весьма ощутимые потери, Дионисий продолжал кричать своим воинам:

— Держите строй! Сомкните ряды! — и бил копьем по щитам тех, кто слишком выбивался из строя, побуждая их таким образом снова встать на свое место.

Сопротивление карфагенской армии, ожидавшей встречи с уставшими, отчаявшимися людьми, приняло форму затяжного боя с сиракузскими гоплитами[12], неприступными, как утесы. Когда же был сражен военачальник карфагенян и враги растоптали его, армия стремительно обратилась в бегство.

Диокл, ощутивший уверенность в победе, приказал своим людям преследовать противника, более не заботясь о поддержании целостности фаланг. Для жителей Гимеры с каждым поверженным врагом повышались шансы на сохранение их города. Поэтому они с особым рвением предавались истреблению карфагенян, совершенно не заботясь о боевой дисциплине. И, видимо охмелев от этого кровопролития, они не заметили, как Ганнибал Гиско произвел переброску своих войск на левом фланге, сосредоточив их ниже по склону холма.

Зато на это обратил внимание Дионисий: он приказал дать сигнал на отход войск. Диокл, уже считавший, что лагерь противника у него в руках, бросился к нему, яростно крича:

— По какому праву ты отдал распоряжение трубить отступление? Я велю схватить тебя за неповиновение, я тебя…

Дионисий, не дав Диоклу окончить фразу, с размаху ударил его кулаком по лицу. Тот рухнул на землю, а Дионисий приставил свой меч к горлу трубача, переставшего было оглашать окрестности звуками своего инструмента, и спокойно приказал:

— Продолжай.

Снова зазвучала труба, и ей начали вторить другие. Воины попытались вернуться под знамена, установленные по распоряжению Дионисия посреди лагеря под прикрытием отряда. Одним удалось снова встать в строй, но других, и их было немало, окружили и прикончили, прежде чем они оказались в безопасности, среди товарищей. Диокл, наконец осознав, что события приняли трагический оборот, тоже стал прилагать невероятные усилия к тому, чтобы спасти тех, кого еще можно было спасти. Так или иначе, по истечении часа ему удалось восстановить боевые порядки и начать отступление в сторону города.

Жители Гимеры, уже принявшиеся было ликовать по поводу грядущей, по их представлениям, победы, теперь наблюдали с башен, не будучи в силах что-либо предпринять, как в засаде, устроенной Ганнибалом, гибнут их сыновья. Когда армия проходила через Восточные ворота, повторилась грустная картина, всегда сопутствующая возвращению воинов с поля боя: отцы, матери, жены и невесты столпились вдоль дороги, с тревогой пытаясь разглядеть своих родных и близких среди идущих, намеренно снявших шлемы, чтобы их легче было узнать. Ужасно было видеть, как по мере продвижения уцелевших на лицах горожан угасала надежда. При этом отчаяние одних представляло собой разительный контраст с радостью, охватившей других, разглядевших в строю сына или мужа, целого и невредимого.

По призыву военачальников все собрались на агоре. Прибывшие туда же старейшины торжественно-скорбно известили о том, что насчитано три тысячи павших на поле боя. Весь цвет юношества скосила беспощадная смерть, тела молодых воинов лежали на равнине, оставленные на милость варваров и одичавших собак. Каждый раз в ответ на произнесенное имя не следовало отклика, но раздавался пронзительный вопль. Рыдания матерей звучали все громче и громче, постепенно превращаясь в траурный хор. Часто оказывалось, что погибли и отец, и сыновья, — и целые семьи навсегда лишались возможности продолжить род. Не отозвались также триста пятьдесят воинов из сиракузского войска.

Дионисий добровольно вызвался вести переговоры с карфагенянами о выдаче пленников, в случае если таковые имеются, и о перемирии, необходимом для выноса павших. Диокл, несмотря на всю свою ненависть к нему, вынужден был отдать должное его мужеству и одобрил эту инициативу.

Дионисий выступил через Восточные ворота в сопровождении двух старейшин, безоружный, с непокрытой головой, но в доспехах и наколенниках. Парламентеры отправились прямо туда, где среди равнины Ганнибал Гиско велел возвести себе шатер: полководец восседал на позолоченной скамье и раздавал награды наиболее отличившимся в сражении наемникам.

Карфагенский военачальник оказал Дионисию весьма холодный прием и, прежде чем тот начал разъяснять суть своих предложений, объявил через толмача, что ни о каком перемирии и речи быть не может, так как он явился, чтобы отомстить за своего предка Гамилькара, а потому мира не будет до тех пор, пока не будут истреблены все жители Гимеры.

Дионисий, подойдя почти вплотную, указал рукой в направлении объятого мертвящей тишиной поля брани и произнес:

— Там, среди павших в бою, покоятся четверо моих друзей, воины моего отряда. Я должен забрать их тела: мы поклялись в том друг другу. Если ты позволишь мне хотя бы это, я пощажу твою жизнь, когда ты будешь наконец повержен.

Ганнибал Гиско ушам своим не поверил, когда ему перевели столь дерзкие слова.

— Ты… ты пощадишь мою жизнь? — повторил он и разразился смехом.

— Именно так, — подтвердил Дионисий невозмутимо.

— Сожалею, — с ухмылкой ответил предводитель карфагенян, — но я не могу делать исключений. Довольно уже и того, что я отпущу тебя назад, в город, целым и невредимым. Я хочу, чтобы все там от тебя узнали о том, что их ожидает.

— Раз так, — промолвил Дионисий, — знай: ты сделал первый шаг к своему бесславному финалу. Тот, кто не имеет милосердия к мертвым, не заслуживает милосердия живых. Прощай.

Он вскочил на коня и направился в город, дабы сообщить о неблагоприятном исходе своей миссии.

В Гимере царил переполох и неутихающее волнение. Так, отдельные прохожие прямо-таки набрасывались на него с криком:

— Предатели! Подлецы!

— Что они такое говорят? — спросил Дионисий у сопровождавших его старейшин, но те лишь пожимали плечами, не зная, как объяснить подобное поведение своих сограждан.

— Не обращай внимания, — попытался кто-то успокоить его. — Они потеряли рассудок. Война — ужасная вещь.

Дионисий ничего не ответил, но он чувствовал, что происходят странные события. Это нашло свое подтверждение, когда он оказался на агоре, там, где собирались военачальники сиракузской армии и откуда в этот момент как раз выходили переполненные яростью полководцы Гимеры.

— Что случилось? Объясните! — обратился к ним Дионисий.

— Спроси у своего главнокомандующего! — ответил один из них и двинулся прочь. Они даже не поинтересовались у него, чем кончилось его посольство, — настолько были вне себя от гнева.

Диокла окружили старейшины города: они толпились вокруг него, восклицая и умоляя.

— Что происходит? — вскричал Дионисий возмущенно. — Кто-нибудь разъяснит мне наконец что происходит?

Вопли немного стихли, один из старейшин, узнав его, подошел ближе и с грустью в голосе пояснил:

— Командующий сиракузской армией велел покинуть город.

— Что? — воскликнул потрясенный Дионисий. — Что ты сказал?

— Ты ведь слышал, — заметил вдруг оказавшийся рядом Диокл. — Город следует покинуть.

— Ты сошел с ума. Ты не можешь так поступить.

— Я твой командир, и я требую почтительного к себе отношения! — вскричал Диокл, вне себя от ярости. На левой его скуле был ясно виден синяк, полученный утром.

— Почтение нужно заслужить, — возразил Дионисий. — Эти люди бились со сверхчеловеческой храбростью, они имеют право на нашу помощь, а мы можем им ее оказать. Ганнибал потерял почти вдвое больше нас. Мы можем высадить здесь десант с кораблей и…

— Ты не понял: флот Ганнибала движется к Сиракузам. Мы должны немедленно возвращаться, а до того — спасти всех, кого можно будет спасти.

Дионисий пристально и с некоторым сомнением посмотрел на него:

— Кто тебе это сказал? Кто?

Диокл, казалось, колебался, потом ответил:

— Да побывал здесь кое-кто, пока ты отсутствовал.

— Кое-кто? Что значит «кое-кто»? Ты его видел? Ты с ним говорил? Тебе известно его имя? Кто-нибудь в городе его знает?

Диокла, видимо, разозлил этот поток вопросов.

— Я не обязан отчитываться перед тобой в своих решениях. Ты — мой подчиненный, — сорвался он на крик, — и ты лишь обязан выполнять мои приказы!

Дионисий подался вперед:

— Да, я подчиненный — здесь, на войне, согласно закону единоначалия, но мы вернемся в Сиракузы, и я снова обрету статус гражданина. Тогда ты перед Народным собранием сможешь обвинить меня в том, что я ударил тебя, а я тебя в том, что ты совершил государственную измену. И будь уверен, все мои сподвижники из Братства поддержат это обвинение.

Было видно, что Диокл с трудом сдерживал гнев.

— Город невозможно защитить, ты это понимаешь? Мы потеряли треть наших людей, и вполне возможно, что флот Ганнибала направляется к Сиракузам, воспользовавшись нашим отсутствием. Все так говорят, и это наверняка правда.

— Ты берешь на себя огромную ответственность, — с укором заметил Дионисий. — Судьба Гимеры в твоих руках, и на них же останется кровь этих людей. — Он развернулся, чтобы уйти, но Диокл окликнул его:

— Погоди. Стой, говорю тебе! И вы, горожане, тоже послушайте. Созовите ваших полководцев, убедите их выслушать мой план. Вы сами поймете: это единственный разумный выход из сложившейся ситуации.

Прошли часы, прежде чем предводители городского ополчения согласились вернуться. Дионисий и другие сиракузские военачальники тоже присутствовали на собрании. Диокл обратился к ним со следующими словами:

— Мне понятны ваши чувства. Знаю, что вы поклялись защищать город до последнего вздоха, но подумайте, заклинаю вас: к чему приведет ваша жертва? Зачем отдавать свои жизни, если вы все равно не сможете спасти ваших жен и детей? Быть может, вы собираетесь погибнуть с мыслью о том, что они станут рабами и будут оставлены на милость жестокого победителя? Послушайте же меня. Я разработал план: он состоит из трех частей. Сегодня новолуние[13], под покровом темноты мы посадим женщин и детей на корабли и переправим их в Мессину. Там они будут в безопасности.

Затем еще одна группа последует за нами в Сиракузы по суше, под прикрытием прибрежных дюн.

После этого флот вернется и в предрассветных сумерках заберет оставшихся. Те, для кого не найдется места на кораблях, могут спрятаться где-нибудь в сельской местности или добраться до Сиракуз, где они получат необходимую помощь. Когда орды Ганнибала ворвутся в Гимеру, то найдут ее обезлюдевшей.

В зале совета повисла гробовая тишина, никто не смел проронить ни слова: одна лишь мысль о том, что придется покинуть город, где они родились и жили, казалась ужаснее смерти. Наконец один из присутствующих встал и ответил за всех:

— А теперь послушайте нас, сиракузцы. Мы решили сопротивляться, несмотря ни на какие жертвы. У наших ворот стоит не просто варвар, но кровожадный зверь, поклявшийся истребить нас за то, в чем мы не виноваты.

Мы намерены сражаться, хотя вы, пообещавшие нам содействие, теперь не оставляя нам выбора, так как вынуждаете нас сдаться, хорошо знаете, что сами мы не сможем противостоять ему. Твой план — безумие, и ты это прекрасно понимаешь. У тебя там стоит двадцать пять кораблей — и это не торговые суда, а боевые триеры. Как ты собираешься перевезти на них столько людей? Тебе, несомненно, известно, что многие останутся здесь, беззащитные, под угрозой ужасной смерти. Мы просим тебя одуматься и остаться с твоими воинами, чтобы биться вместе с нами. Мы заделаем пролом и будем сражаться до последней капли крови. Ты не раскаешься, если останешься. Умоляем тебя об этом! Не покидай нас, богами заклинаю тебя!

— Сожалею, — ответил Диокл, — но ваш город невозможно защитить. Возвращайтесь в свои дома, соберите женщин и детей. Времени осталось мало: уже наступает вечер.

— Предатели! — раздался гневный возглас.

— Негодяи! — вторил ему другой.

Но на Диокла это не произвело никакого впечатления, и он с невозмутимым видом удалился в направлении Восточных ворот. Дионисий же воспринимал эти обвинения, можно сказать, кожей, словно они огнем были выжжены на ней, однако что-либо ответить или сделать он не мог.

Как только настала ночь, люди стали покидать город. Шествие представляло собой грустную картину. Женщины никак не могли заставить себя выпустить из объятий мужей, дети выкрикивали имена отцов, отчаянно плача, и их почти силой приходилось уводить прочь. Дионисию поручили проводить их почти до самого берега и проследить за тем, как будет проходить посадка на корабли. Остатки сиракузской армии двинулись в путь вдоль берега под прикрытием дюн. За ними тянулись горожане, около тысячи человек, стремившихся как можно дальше уйти от стен обреченного города. Воины, которым пришлось всю ночь слушать приглушенный, душераздирающий плач женщин и детей, навсегда оставляющих свою землю, шли молча, подавленные.

В третьем часу утра флот достиг окрестностей Мессины. Дионисий велел высадить беженцев: около пятидесяти его людей должны были сопровождать их до города. Сам он с горсткой остальных направился в обратный путь, время от времени помогая гребцам, стремясь вернуться в Гимеру до восхода солнца.

Увы, западный ветер сильно задержал их в пути, несмотря на огромные усилия, прилагаемые теми, кто вел суда, и когда они наконец добрались до Гимеры, взорам их открылось ужасное зрелище.

Ганнибал тайно велел сделать второй подкоп, и когда его опоры выгорели, обрушился большой участок стены. Это произошло прямо на глазах у сиракузских моряков, в тот момент как раз заходивших в порт. Наемники карфагенян ворвались в город, уничтожая всех, кто попадался им на пути, многих взяли в плен.

Дионисий, пользуясь тем, что находился на борту флагманского корабля, в смятении бросился к наварху.

— Скорее, причаливаем, — начал было командовать он, — высаживайте всех воинов. Варвары сейчас наверняка разбрелись по городу и занимаются грабежами. Если мы нападем на них плотным строем, то сможем переломить ситуацию и…

Наварх жестом прервал его.

— Об этом не может быть и речи. Мне велено спасти население города и как можно скорее вернуться в Сиракузы, а не ввязываться в бой. Увы, здесь больше некого спасать. С ними все кончено, мы больше ничего не можем для них сделать. — Он повернулся к кормчему и приказал: — Курс на восток. Поднять паруса, мы пойдем через Мессинский пролив.

Огромная триера развернулась носом к северу, прежде чем двинуться на восток, в направлении Мессины; остальные, одна за другой, последовали за ней, держась вдоль берега. Воины, толпившиеся на палубе, старались не смотреть на оставляемую ими землю, но ветер все равно доносил до них несколько приглушенные расстоянием крики жителей разоряемого города.

«Три тысячи пленников подвергли жесточайшим пыткам, невзирая на возраст и пол, а потом предали смерти — на том самом камне, на котором, по преданию, погиб предок вождя карфагенян, Гамилькар. Городские стены разобрали, город разрушили, а храм, построенный в честь победы в великой битве с карфагенянами, выигранной семьдесят два года назад, полностью сровняли с землей.

Гимера погибла спустя двести тридцать девять лет со дня своего основания. Наконец, пресытившись местью и своим триумфом, Ганнибал Гиско с богатой добычей вернулся в Панорм, где ждали корабли, готовые доставить его на родину, в Карфаген. Флот варваров, как выяснилось, угрожал Сиракузам только в воображении проявившего свою полную несостоятельность верховного командования, прежде уже давшего погибнуть Селинунту, таким образом открывая варварам путь к сердцу Сицилии».

Филист перестал диктовать, и писец опустил перо в футляр.

— На сегодня хватит, — объявил он. — Мы запечатлели уже слишком много печальных событий.

Писец поклонился и вышел из комнаты. Филист взял свиток папируса, покрытый еще не высохшими письменами, и пробежал глазами несколько строк, описывавших мученическую смерть одного из самых прекрасных и славных городов греческих колонистов. Он вздохнул и провел рукой по лбу, словно пытаясь ослабить разрушительное воздействие этих образов. Из окна было видно, как триера входила в Северный порт; вскоре она уже стояла пришвартованная. Солнце подбиралось к горизонту, в его косых лучах особенно эффектно смотрелись акротерии храма Афины; крики чаек и ласточек, возвращавшихся в свои гнезда под крышей грандиозного святилища, перемешивались меж собой.

Он позвал слугу:

— Беги в порт, узнай, какие новости доставил только что приставший корабль, и сразу же возвращайся с докладом.

Слуга опрометью бросился исполнять поручение, а Филист принялся бродить взад-вперед по своему кабинету, размышляя о том, что могло приключиться с Дионисием, уже давно не подававшим о себе вестей. Рассказы о расправе над Гимерой потрясли город, и после прибытия Диокла с несколькими тысячами несчастных беженцев, пополнивших число тех, кто пережил гибель Селинунта, укрывшись в Акраганте, жителей Сиракуз охватило тягостное чувство тревоги. Всего несколько месяцев назад Карфаген был для них лишь далекой метрополией с небольшой колонией на островке западнее Сицилии. Теперь же он превратился в серьезную угрозу, нависшую над греческими полисами. Последние трагические события лишь подтверждали эти опасения.

А то, что Диокл оставил у стен Гимеры непогребенные тела сиракузских воинов и их товарищей, повергло в глубокое горе и подавленность около сотни семей в Сиракузах, где почти все друг друга знали.

Многие пропали без вести, и Филист спрашивал себя: «Не среди них ли Дионисий?» Он был одним из самых сильных и храбрых воинов, он всегда первым обрушивался на врага и последним покидал поле боя. В общем, такие, как он, наиболее уязвимы для ударов судьбы.

Слуга вернулся, когда солнце уже село, и принес важные известия:

— Один из военачальников, прибывших на этой триере, — член Братства, он хочет встретиться с вами с глазу на глаз под портиком храма Аполлона, когда стража в первый раз протрубит отбой.

— Что ты ему ответил? — спросил Филист.

— Зная вас, хозяин, я ответил, что вы придете, а если нет, то пошлете меня условиться о встрече.

— Молодец, я так и думал, что на тебя можно положиться. А теперь принеси мне плащ и отправляйся на кухню ужинать.

— Может быть, хотите, чтобы я освещал вам путь фонарем, хозяин? Скоро станет совсем темно.

— Нет, обойдемся без этого. Мне достаточно будет света луны.

Филист отправился в условленное место, как только услышал звуки трубы, раздававшиеся с городской стены, и двинулся по дамбе, соединявшей центр Сиракуз с островной частью города. Вскоре он очутился в узких, извилистых улочках старого города. Добравшись до площади перед храмом, он осмотрел пространство под портиком, но никого не обнаружил. Подождав еще немного, он вышел на пустынную площадь, пересек ее и поднялся по ступенькам, ведущим к галерее.

Навстречу ему из-за колонны вышел человек и обратился к нему:

— Это ты — Филист?

— Да. А ты кто такой?

— Меня зовут Хабрий. Я из Братства и знаю Дионисия. — При этом Хабрий показал красовавшийся у него на запястье кожаный браслет с вырезанным на нем изображением дельфина.

Филист закатал рукав туники: на его руке красовался такой же.

— Я привез послание от Дионисия, — прошептал Хабрий.

— Слушаю тебя.

— Он велел передать тебе, что жив и здоров, но предпочел бы умереть, чем стать свидетелем того, что произошло в Гимере.

— Я хорошо его понимаю. Что еще?

— Он в Мессине, но не намерен возвращаться в Сиракузы и просит тебя помочь ему.

— Говори.

— Ему нужны деньги…

— Я так и думал, а потому захватил их с собой, — сказал Филист, берясь за сумку, висевшую у него на поясе.

— Еще он хочет, чтобы ты передал это письмо девушке по имени Арета. Она находится сейчас в Акраганте, в доме Теллия, — добавил посланец, вручая ему маленький кожаный футляр цилиндрической формы.

— Она получит его не позднее чем через три дня.

— Если девушка решит остаться в Акраганте, ты можешь спокойно возвращаться домой. Если же она захочет отправиться в путь, Дионисий просит тебя во имя связывающей вас дружбы обеспечить ее безопасность.

— Скажи ему, чтобы не волновался. Я лично всем этим займусь. — Филист отдал ему деньги и собрался было уходить.

— Есть еще кое-что, — задержал его Хабрий и знаком попросил приблизиться.

— Слушаю тебя, — ответил Филист с некоторой настороженностью.

— Прошлой ночью в Мессину прибыл Гермократ с десятью кораблями и несколькими сотнями наемников.

— Ты серьезно? — с некоторым недоверием спросил Филист.

— Все именно так, поэтому Дионисий и не хочет возвращаться. Ты должен сообщить об этом всем своим товарищам по Братству, пусть они будут готовы. В том числе и к сражению, если на то будет необходимость.

— В том числе и к сражению, — повторил Филист и подумал о многочисленных членах тайного общества, с нетерпением ждущих возможности биться бок о бок с Дионисием. — Послушай… — проговорил он, но человек, назвавшийся Хабрием, уже исчез.

5

«Дионисий приветствует Арету!

То, что я видел и слышал за последнее время, невозможно описать. Кое-что сможет сообщить тебе обо всем этом человек, доставивший данное письмо, остальное, надеюсь, ты узнаешь непосредственно от меня. Пока только скажу, что никогда за всю свою жизнь я не испытывал такого ужаса и такого унижения. Трагические события в Селинунте — ты сама стала их жертвой — повторились, но только в еще более жуткой и жестокой форме, при падении и разрушении Гимеры.

После такого несчастья и позора остался лишь один повод для надежды: в Мессине собирают корабли и людей — всех тех, кто действительно полон решимости отомстить за зверства, учиненные варварами. Я решил присоединиться к ним вместе с отрядом Братства и жду их распоряжений. Какое бы поручение они ни пожелали мне доверить, оно будет выполнено мною.

Понятно, что, заняв такую позицию, я утрачиваю какую-либо возможность выдвинуться в своем городе, стать политиком или даже оставаться простым гражданином, и все же я прошу тебя приехать ко мне и соединить свою судьбу с моей — стать моей женой. Как я уже сказал, я могу предложить тебе только самого себя; думаю, мудрая женщина отклонила бы предложение такого человека, как я, не имеющего даже будущего, если не считать перспективы стать разбойником или изгнанником. Но я надеюсь, ты окажешься недостаточно мудрой и все-таки приедешь ко мне. Посланец, что вручит тебе мое письмо, готов взять на себя организацию твоего путешествия и заботу о том, чтобы оно прошло по возможности удобно и безопасно.

Если же ты не ответишь благосклонно на эту мою просьбу, я не стану тебя упрекать; ты ничем мне не обязана. То, что я сделал для тебя, я сделал бы для любого другого в твоем положении.

Хочу, чтобы ты знала: я думал о тебе все время, пока был вдали от тебя, и буду пребывать в тревоге до тех пор, пока тебя не увижу».

Арета свернула письмо и заглянула в лицо человеку, стоявшему перед ней.

— Я ведь уже видела тебя прежде, — проговорила она.

Тот улыбнулся.

— Да, в селении между Гераклеей и Акрагантом. Вскоре после того, как Дионисий нашел тебя. Ты была в ужасном состоянии. А теперь выглядишь значительно лучше.

— Как тебя зовут?

— Филист, — ответил посланец.

— Ты друг Дионисия?

— Больше чем друг — если надо, я последую за ним даже в царство мертвых. Так что ты решила?

— Я еду в Мессину.

— На это я и надеялся и уже приготовил все необходимое для твоего путешествия. Когда ты сможешь отправиться в путь?

— Тотчас же, — ответила девушка.

— Тотчас же? — переспросил пораженный Филист.

— В Мессине меня ждет мужчина, о каком я мечтала всю жизнь. Зачем мне откладывать встречу с ним?

— А что же я? — раздался чей-то голос. — Я совсем ничего не значу?

— Теллий! — воскликнула девушка, встала и пошла навстречу хозяину дома. — Ты ведь знаешь: я тебя люблю, несмотря на то что ты все время держал меня взаперти в гинекее.

— И поэтому теперь ты хочешь меня покинуть! — с ноткой упрека, но улыбаясь, заметил Теллий. — Но ведь Дионисий доверил тебя мне, и я все время держал тебя под присмотром, как спелый виноград.

— Думаю, мы отправимся в путь завтра, — резюмировал Филист. — Морем, на том же корабле, что доставил меня сюда. Так гораздо надежнее, однако надо дождаться утра и попутного ветра.

— Тебе известны какие-нибудь подробности о произошедшем в Гимере? — спросил Теллий.

— Кое-что мне рассказали, — ответил Филист, — и этого достаточно, чтобы случившееся в Гимере затмило память о трагедии, постигшей Селинунт.

Арета опустила голову. Она устыдилась той радости, что испытала при мысли о возможности отправиться к Дионисию, и подумала о множестве несчастных, пострадавших от войны, о бесконечных страданиях, перенесенных людьми, близкими ей по крови, по языку, обычаям и традициям.

Теллий тоже умолк. В это мгновение до них донеслось пение и галдеж юношей и девушек, провожавших молодую жену в дом мужа; мальчишки, бежавшие следом, задиристо выкрикивали традиционные в подобных случаях непристойности.

— В этом городе у кого-нибудь всегда праздник, — вздохнув, заметил Теллий. — Отмечают религиозные торжества, хороший урожай, и даже плохой, ведь он мог быть и хуже, рождение ребенка, жеребенка или осленка, помолвки и свадьбы, победы в спортивных соревнованиях и даже похороны, полагая, что живые должны утешиться после потери дорогого человека.

— Не вижу в этом ничего плохого, — заметил Филист. — Акрагант — богатый город, и люди хотят радоваться жизни.

— Может, и так, но иногда у меня создается впечатление, что дело в другом. Как будто они предчувствуют неминуемую катастрофу.

— Что ты такое говоришь, Теллий! — воскликнула девушка. — Если варвары и победили — то только потому, что застали нас врасплох. А теперь все готовы и способны защищаться… %

Ни Филист, ни Теллий ничего не ответили, и в вечерней тишине послышался свадебный гимн: его пел одинокий певец на акрополе, и морской бриз разносил его по всей долине, до самой агоры.

Тем временем по лестнице спустилась жена Теллия.

— Идемте, — пригласила она. — Сейчас вы увидите удивительное зрелище.

Все встали и отправились на верхнюю террасу, откуда просматривался почти весь город и чудесные храмы, высившиеся на холме вдоль городских стен. В этот момент на возвышенности, непосредственно перед домом новобрачного, вспыхнуло пламя. И вскоре, словно по сигналу, повсюду зажглись огни — вверху, внизу и даже на акрополе и у подножия стен. Это было действительно потрясающее зрелище. Число костров продолжало увеличиваться — до тех пор, пока не стало казаться, будто весь город охвачен пожаром.

— Фаилл из Мегары, отец новобрачной, подарил всем торговцам в городе по штабелю дров, — объяснила женщина, — и велел им зажечь их по его сигналу, в тот момент, когда жених понесет новобрачную в опочивальню. Эти огни — пожелание пылкой, неугасимой любви.

Арета огляделась, любуясь великолепной картиной, представшей ее взору, и почувствовала, что ее охватывает страстное томление.

Теллий взглянул на жену, потом на Арету, в глазах которой стояли слезы, покачал головой и проворчал:

— Ах, женщины!

Но понятно было, что его занимало совсем другое и что в голове его проносятся тревожные мысли.

Филист взял его под руку и проговорил, стараясь отвлечь от грустного:

— Я слышал, что в твоем доме подают самое лучшее вино в Акраганте, но до сих пор даже и не видел его.

— Ах да, конечно, — ответил Теллий, словно пробуждаясь ото сна. — Предоставим женщинам упиваться праздником, а сами разопьем этот прекрасный напиток. Можем поужинать в саду. В эту пору приятнее находиться на воздухе.

Они расположились под портиком, и хозяин дома велел принести самого лучшего вина, до того как подадут ужин. Филист наблюдал за тем, как хозяин оценивал цвет и аромат драгоценной жидкости, налитой в кубок тончайшей работы, украшенный изображениями танцующих сатиров. И когда Теллий встал, чтобы выпить за своего гостя, и поднес кубок к губам, стало очевидно, что он очень высоко ценит статусные блага.

Принесли свежий хлеб и блюда, заполненные мясом и овощами, и все принялись за еду.

— У тебя нет причин для беспокойства, — заметил Филист, не преминув сделать несколько глотков вина.

— На самом деле я и не беспокоюсь. Просто жаль расставаться с этой девушкой: она так мила и прелестна. Мне будет недоставать ее дерзости, порывистости и очарования. Ты ведь видел, как бесцеремонно она встряла в спор о политике, что, конечно же, не красит женщину и тем более девушку.

— У тебя есть дети, Теллий?

— Увы, нет.

— Жаль. Ты был бы отличным отцом.

— Напротив, ужасным. Я бы их баловал, как разбаловал эту маленькую озорницу. — Он сделал еще глоток вина и с аппетитом принялся за еду. После того как они расправились с тем, что находилось на блюдах, он велел принести еще сваренные вкрутую яйца, сыр и оливки. — Я слишком много ем, — вздохнул он. — И продолжаю толстеть.

— Но ведь не это тебя беспокоит, если я правильно понял.

— Я опасаюсь, что карфагеняне вернутся.

— Я так не думаю. С чего бы? Они удовлетворили жажду мести и собрали богатую добычу. Они торговцы, им хочется вернуться к своим товарам и не терпится избавиться ото всех этих наемников. На них ведь растрачиваются огромные средства.

— Теперь пограничным городом стал Акрагант, — продолжил Теллий, словно не слышал слов Филиста.

— Это не значит, что они на него нападут.

— Как раз наоборот. Скажи мне: что, по-твоему, делает Дионисий в Мессине?

— Помогает беженцам, а это дело хлопотное.

— Возможно, но наверняка он там ввязался в какую-нибудь авантюру. Ходят слухи, что многие из уцелевших граждан Гимеры готовятся нанести ответный удар. И если они на это пойдут, можешь быть уверен в том, что Дионисий будет с ними. Он — горячая голова, увлекающийся, дерзкий, ему не по себе, если нет драки…

— Храбрый мечтатель, патриот, может быть… герой? — закончил его мысль Филист.

— И тем не менее карфагеняне не останутся в долгу, если их спровоцируют.

— Исключить такой расклад событий в самом деле нельзя, но вовсе не обязательно, что это случится. Ведение войны связано с большими затратами, как ты только что заметил.

— Когда вы завтра собираетесь двинуться в путь? — спросил Теллий.

— Рано, с первыми лучами солнца.

— Отлично. Я приду проводить вас, хотя и ненавижу прощания. Я велел приготовить тебе постель. Слуги проводят тебя в спальню. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Теллий, — ответил Филист, затем встал и, сопровождаемый слугой, держащим светильник, отправился в свои покои.

Теллий остался один, задумчиво наблюдая за свадебными огнями. Когда они один за другим погасли, весь город погрузился во мрак.

Попрощались у входа в дом. Арета обнялась с Теллием и его женой. Ей самой казалось, что она не хочет с ними разлучаться.

— Если бы вы могли знать, какие чувства царят в моей душе в это мгновение, — проникновенно сказала она, — то поняли бы, как сильно я вас люблю и как я вам благодарна за то, что вы обращались со мной словно с дочерью. Я бы что угодно отдала, чтобы иметь возможность отплатить вам за вашу щедрость.

— Избавиться от тебя — это уже кое-что: ты несносная сумасбродка… — начал Теллий, чтобы не заплакать.

Услышав это, Арета принялась смеяться сквозь слезы:

— Ну, этого-то вы добились — счастливо оставаться, толстячок!

— И тебе удачи, малышка, — ответил Теллий, и глаза его блестели от слез.

— Я буду посылать тебе весточки, — заверил его Филист на прощание и отправился вместе с девушкой в Южный порт, уже открытый в этот час. Они прошли меж огромных гробниц, стоявших по обочинам дороги. Арета, указывая на них своему спутнику, рассказывала ему о знаменитых атлетах, философах и великих правителях, там похороненных, — все это она узнала во время своего пребывания в городе. Время от времени они оборачивались, чтобы еще раз взглянуть на акрополь, освещенный лучами зари, на крыши и акротерии храмов, возвышавшихся над стенами, а тем временем с самой высокой башни трубач возвещал о восходе солнца.

Когда они сели на корабль и тот отчалил от берега, их глазам предстало еще более прекрасное зрелище храма Афины на акрополе и других культовых сооружений на холме, как бы парящих над городом и словно рукой бога вознесенных в небеса. Хорошо было видно и строящееся святилище Зевса. Поражал его грандиозный фронтон с рядом мрачных фигур — титанов, держащих на своих плечах монументальную крышу.

— Ты действительно считаешь, что городу грозит опасность? — спросила Арета.

— Нет, я вовсе так не думаю, — ответил Филист. — Акрагант неприступен.

— Тогда почему Теллий так тревожится?

Филист отвел глаза, чтобы не выдать своего беспокойства.

— Он был огорчен твоим отъездом, только и всего: ведь морское путешествие всегда сопряжено с определенным риском.

Арета молчала, глядя на самый красивый город из всех, когда-либо построенных человеком, медленно удалявшийся и постепенно скрывающийся за волнами, по мере того как корабль, гонимый ветром, набирал скорость. Через некоторое время она проговорила, словно про себя:

— Увидим ли мы еще его?

На сей раз Филист сделал вид, что не слышал ее слов.

Добравшись до Гелы, когда уже было темно, они бросили якорь в устье реки, давшей свое название городу, символически изображенному на серебряных монетах в виде быка с человеческим лицом. Город был построен на скалистом утесе, вытянутом с востока на запад, его защищали мощные стены, сооруженные из больших кусков серого камня. Он являлся метрополией по отношению к Акраганту. Гелу основали выходцы с Родоса и Крита почти три века назад. Оттуда происходил Гелон, тот самый, что победил карфагенян у Гимеры, пробудив у тех неутолимую ненависть к себе и породив жажду мести, дающую о себе знать и три поколения спустя.

Здесь покоился Эсхил, великий трагический поэт, и Арете захотелось посетить его могилу, прежде чем на землю опустится ночь. Это оказалось скромное захоронение, с плитой, содержавшей краткую эпитафию:

«Под этим надгробием лежит Эсхил, сын Эвфориота. Он родился афинянином и умер среди плодородных равнин Гелы. Легендарные кущи Марафона и скорый на язык мидянин поведают о том, был ли он храбрым. Им-то это известно!»

Арету заметно взволновало прочитанное.

— Здесь нет ни намека на его славу поэта, только на заслуги воина, — заметила она.

— Он был таким, как многие в древности, — ответил Филист. — В наше время подобных людей встретишь редко.

На следующий день они отплыли еще до рассвета, пополнив запасы воды, и взяли курс на Камарину. Храм Афины показался вдали, над красными крышами города, еще в первой половине дня.

— Камарина всегда враждовала с Сиракузами, даже во время войны против афинян, — объяснил Филист, наклоняясь к Арете, стоявшей у борта и смотревшей на город, сверкавший в лучах солнца.

— Греческие города — как гнезда чаек на прибрежных скалах, — заметила Арета, — их окружают земли, населенные варварами, не понимающими нашего языка и не почитающими наших богов. Им следует объединиться в союз, они же часто разобщены, иногда даже становятся смертельными врагами. Они расходуют силы в постоянной борьбе друг с другом, и когда корабли варваров показываются на горизонте, никто не может их остановить…

Филиста снова поразили рассуждения девушки: они выдавали склонность к спорам на политические темы, весьма необычную для женщины. Быть может, именно благодаря этой стороне характера она и покорила сердце Дионисия.

— Именно то, что они представляют собой отдельные поселения, общины, образованные выходцами из множества дальних мест, — ответил он, — мешает им договориться между собой, стать настоящими союзниками. Они объединяются, когда к тому принуждает действительно серьезная опасность, угрожающая их существованию, но часто делают это слишком поздно. Это печально, потому что, когда сицилийские греки сражались сообща, они одерживали великие победы.

— Как ты думаешь, такое еще возможно?

— Быть может. Но для этого нужен человек, способный любыми средствами убедить всех в том, что необходимо объединиться, чтобы выжить. Принудить к этому, если потребуется.

— Такой человек станет тираном для своего города, и для других тоже, — сухо заметила Арета.

— Бывают моменты, когда можно частично отказаться от привычной свободы, если ставкой в игре является жизнь или выживание целых общин, тебе так не кажется? В ряде ситуаций народу следует доверить исключительные полномочия достойному человеку.

— Ты как будто имеешь в виду какую-то определенную персону, произнося эти слова, — сказала Арета, не отводя глаз от города, еще видневшегося над пеной волн, но постепенно удалявшегося.

— Именно так. Такой человек уже находится среди нас, и ты его знаешь.

— Дионисий… ты думаешь о Дионисии? — воскликнула Арета наконец, оборачиваясь к Филисту. — Но это же нелепо: он еще так молод.

— Возраст не имеет значения, важны лишь смелость, ум, решительность, а он обладает всеми этими качествами в высшей степени. Ты даже не представляешь себе, как его обаяние действует на людей, сколько у него почитателей, готовых ради него на все.

— Напротив, отлично представляю, — ответила Арета с улыбкой.

Чтобы добраться до Сиракуз, им понадобилось еще два дня. Там они пришвартовались в Большой гавани. Филист отправил в город людей, чтобы купить провизии на рынке и пополнить запасы воды, а сам остался на борту, вместе с девушкой, помня обещание, данное Дионисию, постоянно охранять ее, внимательно и осмотрительно. Он заметил, что на Арету зрелище города произвело огромное впечатление и она не может скрыть своего волнения.

— Ты кого-нибудь здесь знаешь? — спросил ее Филист.

— Я провела здесь детство, — ответила она, стараясь совладать со своими чувствами.

— Правда? В таком случае, быть может, я знаком с твоими родителями.

— Я так не думаю, — возразила девушка и, отправившись на корму, села там на швартовочную тумбу, словно давая понять, что беседа окончена.

Филист молча занялся осмотром принесенной провизии. Он распорядился приготовить ужин на борту, дабы никто больше не сходил на берег.

Незадолго перед заходом Арета снова подошла к своему спутнику.

— Отсюда виден его дом? — спросила она.

Филист улыбнулся и указал куда-то прямо перед собой.

— Посмотри вон туда, над Акрадиной, где театр. Ну вот, теперь мысленно проведи линию к пристани Ортигии. Видишь там террасу с навесом, примерно на полпути?

— Вижу.

— Так вот, это и есть его дом.

— Там живут его родители?

— У него больше нет родителей. Его отец Гермокрит умер во время Великой войны, когда афиняне осаждали Сиракузы. Мать вскоре последовала за ним в могилу, она скончалась от неизлечимой болезни. Всего шестнадцати лет от роду ему пришлось заботиться о своем брате Лептине и о младших сестрах. Теперь все они замужем в других городах.

Арета больше не задавала вопросов, она пристально смотрела на красную черепичную крышу и на навес, пока солнце не скрылось за горизонтом.

Через два дня пути они увидели перед собой Этну. Над ее вершиной, все еще покрытой снегом, вилась струйка дыма. И все это в обрамлении чудесного залива и прибрежной равнины, покрытой оливковыми рощами и виноградниками, среди распускающейся первой весенней зелени.

На этом берегу был когда-то основан Наксос, первая греческая колония на Сицилии; его самый величественный храм стоял на том самом месте, где под предводительством Феокла высадились первые поселенцы, основавшие город. Филист рассказал девушке, что на агоре находится алтарь, посвященный Аполлону, сподвигнувшему тех, кто стал поселенцами, покинуть землю предков в поисках счастья на дальних берегах. От этого алтаря, главного святилища Сицилии, отправлялись посланцы в Грецию, к Дельфийскому оракулу.

— Переселенцы еще ни разу не выступали в путь, не побывав в Дельфах: оракул указывал место, где им предстоит основать город, и наиболее подходящее время для плавания. Поэтому во многих колониях есть алтари Аполлона, а иногда даже и храм, как, например, в Кирене…

— Ты там был? — спросила Арета с любопытством.

— Конечно. Это удивительный, прекрасный город, где прямо на площади выбит текст клятвы поселенцев. Ты знаешь историю основания Кирены? Как-нибудь я расскажу тебе ее — это волнующее описание необыкновенных приключений.

— Может, ты мне прямо сейчас и расскажешь ее? — предложила Арета.

— Пожалуй, я не готов, — признался Филист. — По мере приближения к цели голову твою, как мне кажется, все больше начинают занимать особого рода мысли, и это закономерно, если я правильно понимаю причину.

— От тебя ничего не скроешь, — ответила Арета.

— Я посвятил свою жизнь изучению человеческих деяний и природы и, надеюсь, кое в чем преуспел, и вот у меня такое чувство, что рано или поздно ты меня еще удивишь. Я пока что многого в тебе не понимаю.

— Когда мы прибудем в Мессину? — спросила Арета, уходя от темы.

— Сегодня же вечером, если погода останется благоприятной. Наше плавание почти завершилось.

На закате они вошли в серповидный мессинский порт. Увидев пролив, отделяющий Сицилию от Италии, Арета принялась ликовать, как девчонка. На той стороне Регий[14] был виден так отчетливо, что, казалось, его можно потрогать руками.

— Какое чудесное место! — воскликнула она. — Трудно вообразить, что именно здесь находились Сцилла и Харибда.

— То, что тебе представляется столь благодатным краем, застроенным прекрасными городами, показалось первым мореплавателям, прибывшим в здешние воды, диким и ужасным. Сильные течения пролива несли их хрупкие суденышки, бросая их на прибрежные скалы. Этна с огненными потоками лавы, грохот, сотрясавший землю, утесы, нависавшие над морем, мрачная чащоба… все выглядело страшным и угрожающим. Поэтому они и вообразили, что Одиссей прежде них уже бороздил эти бурные воды, побеждая чудовищ, поражая циклопа, обманывая сирен, избегая чар Цирцеи…

Арета обернулась к сицилийскому берегу, к прекрасному порту, где было тесно от кораблей. Морская гладь имела свинцовый оттенок, последние лучи солнца освещали красными полутонами низко нависшие тучи. Даже струйка дыма над Этной поражала неоднородностью своей окраски, и девушка поняла, что имеет в виду Филист.

— Я могла бы слушать тебя днями напролет, — призналась она. — Мне повезло, что я провела все это время с тобой.

— Мне тоже, — ответил Филист.

Арета опустила глаза и спросила, краснея:

— Как ты меня находишь? Я хочу сказать… тебе не кажется, что я слишком худая?

Филист улыбнулся:

— Мне кажется, ты прекрасна. Смотри: к нам кто-то идет, и, сдается мне, ему не терпится обнять тебя.

Арета взглянула на пристань и потеряла дар речи: Дионисий бежал к ней навстречу, похожий на молодого бога, тело его покрывала лишь легкая хламида, волнистые волосы падали на плечи. Еще издалека он начал выкрикивать ее имя.

Ей хотелось броситься к нему и тоже закричать или, может быть, заплакать, но ничего не выходило: она стояла молча, неподвижно, схватившись за перила, и смотрела на него, словно все это происходило во сне.

Дионисий спрыгнул с набережной на корабль. Ухватившись за борт, он подтянулся на руках, стремительно перелез через него и оказался прямо перед ней.

С трудом придя в себя, она спросила:

— Откуда ты узнал?..

— Я каждый вечер приходил в порт в надежде увидеть тебя.

— Ты не передумал? Ты уверен, что…

Дионисий поцелуем заставил ее умолкнуть и привлек ее к себе. Арета обняла его за шею и почувствовала, как тает в тепле его тела, отдается его силе, внимая страстным словам, которые он нашептывал ей на ухо.

Дионисий отпустил ее и сказал с улыбкой:

— А теперь давай отдадим дань обычаям. Пошли, я должен попросить тебя в жены.

— Ты о чем… у кого попросить? Я ведь сирота, я…

— У твоего отца, малышка. Гермократ здесь.

Арета взглянула на Филиста, потом снова на Дионисия и промолвила:

— Мой отец? О боги… мой отец? — И глаза ее наполнились слезами.

6

Гермократу сказали только, что Дионисий просит его принять и что с ним вместе явился некто, желающий его видеть, потому, столкнувшись лицом к лицу с дочерью, считавшейся погибшей, он на некоторое время потерял дар речи.

Этот суровый, высокомерный аристократ, закаленный перипетиями жизни, полной приключений, пришел в немалое смятение. Арета не посмела броситься ему навстречу. Так как с детства она привыкла почитать отца, то лишь решилась сделать несколько неуверенных шагов в его сторону, не отваживаясь взглянуть ему в глаза. Для нее он всегда был скорее кумиром, божеством, чем отцом, и необычная ситуация, в какой она оказалась, внезапная, пугающая близость породили в ней головокружительное чувство паники, сердце ее билось так, что перехватывало дыхание. Наконец оправившись от изумления, отец встал и бросился к ней. Растроганный, он долго сжимал дочь в своих объятиях. Тогда и она расслабилась; все ее напряжение словно растворилось в слезах, она обвила руками шею отца и замерла, боясь, что любое ее неловкое движение будет истолковано как попытка высвободиться из объятий, о которых она столь долго мечтала.

Их вернул к реальности голос Дионисия:

— Гегемон…

Казалось, Гермократ только тогда заметил его: взглянул вопросительно, не будучи в силах объяснить себе, каким образом этот юный воин смог вернуть ему дочь, которую, как ему казалось, он потерял навсегда.

— Отец, — нерешительно начала Арета, — ему я обязана жизнью. Он нашел меня у дороги, измученную, почти без чувств, подобрал меня, помогал, защищал…

Гермократ пристально посмотрел в глаза стоявшего перед ним молодого человека, и взгляд его внезапно омрачился и помутнел.

— И уважал, — решительно закончила Арета.

Гермократ выпустил ее из своих объятий и подошел к Дионисию.

— Благодарю тебя за то, что ты сделал. Скажи, как я могу наградить тебя.

— Я уже получил свою награду, гегемон: встреча с твоей дочерью стала для меня самым большим счастьем в жизни. Мне выпала честь разговаривать с ней, слушать ее слова — и они меня глубочайшим образом изменили…

— Все хорошо, что хорошо кончается, — перебил его Гермократ. — Я очень признателен тебе, юноша, ты даже не представляешь насколько. После падения Селинунта мне никак не удавалось получить каких-либо сведений о своей дочери, и меня мучили самые что ни на есть тревожные мысли. Я пребывал в неведении относительно ее судьбы — и это причиняло мне больше боли, чем если бы я узнал, что она мертва. Мысль о том, что ее взяли в плен, сделали рабыней и увезли неизвестно куда, обрекая на бесчестье и насилие, ни днем ни ночью не давала мне покоя. Нет на свете такой пытки, какая могла бы сравниться с муками отца, беспокоящегося о судьбе дочери. Принадлежавшие мне собственность и богатства конфисковали, но кое-что у меня еще осталось, позволь мне вознаградить тебя.

— То, о чем я собираюсь попросить тебя, не имеет цены, гегемон, — заявил Дионисий твердо, заглянув прямо в глаза собеседнику, — ведь речь идет о дочери, только что возвращенной мною тебе.

— Что ты такое говоришь… — начал Гермократ.

— Я люблю его, отец, — вмешалась в беседу Арета. — С того самого момента, как я увидела его, понимаешь? И с тех пор я только и мечтаю о том, чтобы стать его женой и прожить с ним все дни, какие богам будет угодно подарить мне.

Гермократ замер в молчании, пораженный столь мощным проявлением эмоций.

— Знаю, у меня низкий статус, — продолжил Дионисий, — и мне не подобает даже смотреть на нее, но любовь, которую я к ней испытываю, придает мне смелости. Я сумею стать достойным ее, и тебя тоже, гегемон. Ты не раскаешься в том, что доверил мне это сокровище. Я прошу у тебя ее не потому, что просто хочу обзавестись семьей и потомством или же чтобы вступить в родственную связь с одним из самых славных домов моего города и не в качестве вознаграждения за то, что вернул тебе твою дочь. Я прошу у тебя ее, потому что без нее мое существование будет лишено какого-либо смысла, я хочу любить ее и защищать от всех угроз и опасностей, даже ценой собственной жизни.

Гермократ молча, с многозначительным видом кивнул, и Арета, поняв, что он согласен, крепко обняла его и шепнула на ухо:

— Спасибо, отец, спасибо… Я так счастлива — ведь со мной те единственные люди на свете, кого я люблю.

Свадебное торжество справили на следующий день, и поскольку у Ареты не нашлось подруг, обычно провожающих невесту в дом новобрачного, а у того не было в Мессине никакого дома, то самые благородные семьи не только предложили Дионисию жилище, но и наказали своим дочерям-девственницам отвести молодую супругу к брачному ложу и распустить пояс ее платья. Арета вспоминала об огнях Акраганта и об одинокой песни поэта на акрополе. По дороге к дому, где ждал ее Дионисий, похожий на ее отца герой ее детских грех. Его образ возникал в ее воображении, когда она слушала чудесные сказки, сидя на коленях у матери.

Шествие получилось пышным, мальчишки на улице кричали и галдели, дети пели традиционную песенку, с пожеланием паре потомства обоего пола.

Вот залетела ласточка, За ней вдогонку шустрая синица, У первой, видно, мальчик будет, У второй — девица.

Грациозные создания, сопровождавшие новобрачную, усыпали ей путь лепестками диких роз. Они были прекрасны в праздничных пеплосах[15], но никто из них не мог сравниться в красоте с невестой. Счастье делало ее еще более пленительной. Она хотела позабыть обо всех тревогах и думать лишь о молодом суженом, ожидавшем ее в скромном жилище у подножия холма.

Когда процессия подошла к дому, солнце уже садилось за горы. Дионисий встретил ее на пороге: на нем был длинный, до пят, белый хитон изысканного покроя с вышивкой в виде серебряных пальмовых листьев. Наверняка эту одежду одолжил ему какой-нибудь состоятельный друг. Рядом стоял жрец: ему предстояло соединить их руки священной лентой и благословить супругу.

Девушки, сопровождавшие Арету в спальню, несли факелы, зажженные от лампы в атриуме, и при этом пели свадебный гимн. Они распустили невесте волосы, причесали ее, потом развязали пояс ее платья, раздели ее и уложили в постель, под простыню из белоснежного льна.

Потом, пересмеиваясь, они сбежали вниз по лестнице. Когда все стихло и замерло, Дионисий поднялся наверх и подошел к двери спальни. С улицы доносилось сладкоголосое песнопение, все проникнутое любовной страстью. Там, внизу, нанятый им мессинский певец под звуки флейты и струнного инструмента, рассказывал для его молодой жены волнующую историю любви бедного юноши к принцессе, виденную им лишь раз, когда ее проносили мимо в паланкине.

Дионисий осторожно приоткрыл дверь и с удивлением обнаружил, что постель пуста. Обеспокоенный, он вошел в комнату. Там тоже никого не оказалось, и сердце оборвалось у него в груди. Он попытался успокоиться, закрыл за собой дверь и обернулся. Арета спряталась за створкой и теперь стояла прямо перед ним, гордая своей наготой, прислонившись к стене, и смотрела на него с насмешливой, лукавой улыбкой.

Дионисий, укоризненно покачивая головой, подошел к ней.

— Ты ведь знаешь, что новобрачная должна робко и трепетно грезить о чем-то возвышенном под одеялом? Тебе кажется, сейчас подходящий момент для подобных выходок?

Арета состроила гримаску.

— Ты все еще думаешь, что я слишком худая?

— Я думаю, что ты очень красива, — ответил Дионисий, — я сильно ошибался, руководствуясь лишь поверхностным впечатлением.

Он погладил ее по щеке, а она осторожно поцеловала его руку, едва коснувшись ее полуоткрытыми устами. Он провел другой рукой по ее белоснежной груди и по животу. Арета закрыла глаза, и он почувствовал, как кожа ее трепещет под его пальцами.

Внезапно он поднял ее в воздух, осторожно и легко, словно она была невесомой как перышко, и положил на постель. Потом разделся. Нагой, он походил на одну из статуй атлетов-олимпийцев на площадях или на изображения богов на фронтонах храмов. Комнату освещали последние отблески вечерней зари: словно сама Афродита ласкала кожу Ареты взглядом. Песнь теперь звучала приглушенно и далеко, напоминая ту, что ома слышала в Акраганте, под легкий аккомпанемент флейты и серебряное дрожание струн.

Дионисий лег рядом с девушкой и почувствовал, как его окутывает ее тепло и аромат; она преображалась, по мере того как ее девственное тело испытывало наслаждение от его прикосновений. В глазах Ареты появился золотистый блеск, губы набухли, лицо светилось, как драгоценный камень. С жаром и невинным сладострастием она отвечала на каждую ласку, на каждый поцелуй. Она решительно привлекла его к себе, поборов смущение, охватившее воина, горячностью взгляда, магией девственного лона; она, словно амазонка, сжала его бедра своими. Эти любовные игры продолжались до тех пор, пока не догорел фитиль светильника. Молодые супруги остались лежать, изможденные, в полубессознательном состоянии, погруженные в некое блаженное оцепенение. Сами того не замечая, во сне они вздрагивали в пароксизмах нежности, и перламутровые отблески приморского рассвета застали их в объятиях друг друга, укрытых лишь собственной красотой.

Гермократ желал лишь одного: вернуться на родину. Он попросил друзей, еще остававшихся у него в Сиракузах, выступить с ходатайством перед Народным собранием с просьбой издать указ о возвращении его из изгнания. Дионисий, в свою очередь, отправил послание Филисту, чтобы тот призвал всех членов Братства голосовать за возвращение Гермократа; многих отправили в Сиракузы, дабы они смогли принять участие в голосовании. Но Диокл после позорных поражений в Селинунте и Гимере боялся, что Гермократ совершенно затмит его собой, что обаяние военачальника и его выдающиеся ораторские способности повлияют на народ, побуждая его к восстанию. Он боялся, что Гермократ втянет страну в долгую кровопролитную войну и что демократические учреждения не устоят перед силой его личности. В ходе бурных дискуссий между противоборствующими партиями в Народном собрании наконец стало ясно, что народ не хочет возрождения чрезмерной власти аристократии, олицетворяемой Гермократом, и предложение о его возвращении отклонили, однако с минимальным перевесом голосов.

Дионисий сам сообщил эту новость Гермократу. Тот принял его в полумраке атриума своего дома, угрюмый, похожий на разгневанного бога. Он еще был полон сил — как физических, так и духовных, — и лицо его приняло выражение зловещего, грозного могущества, внушавшего трепет даже друзьям.

Недавно обретенное родство не лишило Дионисия чувства благоговейного уважения, всегда испытываемого к Гермократу, и он, словно простой воин, продолжал называть своего тестя гегемоном.

— Значит, они отклонили предложение, — сказал Гермократ, с трудом сдерживая негодование.

— Незначительным большинством голосов, — попытался утешить его Дионисий.

— При демократии не имеет значения, измеряется ли проигрыш одним голосом или тысячей.

— Верно. Что ты теперь намерен делать, могу я спросить?

Последовала долгая пауза, потом Гермократ ответил:

— Я хотел вернуться, подстрекаемый не жаждой власти, а только лишь ради того, чтобы возглавить движение против варваров.

— Я это знаю, гегемон.

— Однако, несмотря на то что мой народ меня не принял, я, оставаясь здесь, возглавлю его. — Он встал, и голос его зазвучал мощно, словно он произносил речь в Народном собрании: — Распространи среди беженцев, находящихся в Мессине, известие о том, что мы отправляемся в Селинунт, чтобы освободить город. Скажи им, что дни унижения остались позади, что мы соберем их уцелевших товарищей отовсюду, где бы они ни находились. Мы сами сможем их найти, если только беженцы сообщат нам сведения о них. Я составлю обращение, мы перепишем его в сотнях, тысячах экземпляров — в этом обращении я призову поверженных, скитальцев, потерявших свои семьи и дома, в ушах которых до сих пор звучат душераздирающие крики их убиенных детей и подвергшихся насилию жен и дочерей. Я призову их собраться среди дымящихся развалин разоренной родины, верну им оружие и честь; мы снова установим в храмах образы наших богов и святые символы нашей веры. А потом мы атакуем варваров, выкурим их из нор и станем преследовать без передышки и без жалости. Вперед, без промедления.

Дионисий простился с Гермократом, едва заметно кивнув, и отправился созывать соратников, дабы сообщить им волю своего тестя и его план. Меньше чем за неделю полторы тысячи беженцев из Гимеры и Селинунта были готовы встать в ряды его сторонников.

Арета хотела следовать за мужем повсюду, но не могла противиться его желанию и воле отца, а те вознамерились отослать ее в Сиракузы, чтобы не подвергать чрезмерным тяготам военного похода и опасностям, с коими сопряжено это предприятие, полное неизвестности.

Это решение привело ее в такую ярость, что Дионисий даже и не пытался уговорить молодую жену выслушать себя в момент расставания.

— Ты негодяй, сукин сын! — кричала она, вне себя от гнева. — Чем я заслужила такое обращение?

— Поговори еще со мной так — я тебе так всыплю, что лицо распухнет, как бурдюк!

— Попробуй!

— Почему бы мне не попробовать? Ведь я твой муж перед Зевсом!

— Ты раскаешься в том, что прогнал меня!

— Это что — угроза?

— Воспринимай как хочешь!

— Но я вовсе тебя не прогоняю, проклятие, я отправляю тебя домой!

— Этого разве мало? Зачем тебе жена? Только тешить свою похоть? Тогда найди себе девку по средствам или засаживай кому-нибудь из своих дружбанов!

Дионисий занес руку для пощечины, но она посмотрела ему прямо в глаза, даже не моргнув, открыто бросая ему вызов.

— Да ну тебя, — выругался он, потом развернулся и, широко шагая, двинулся к двери.

— Дионисий… — остановил его ее голос, прежде чем он успел выйти из комнаты.

Он остановился, не оборачиваясь.

— Дело в том, что я не могу без тебя, а ты отлично можешь, и это сводит меня с ума.

— Неправда.

— Что неправда?

— Что я «отлично могу». Я буду считать дни и часы, отделяющие меня от тебя, и каждое мгновение покажется мне бесконечным.

— Ты говоришь так, чтобы я наконец согласилась уехать, не донимая тебя своими сценами.

— Я говорю так, потому что так оно и есть.

— Ты серьезно? — Она теперь стояла близко-близко, и он ощущал запах ее кожи, фиалковый аромат ее волос.

— Серьезно, — ответил он и обернулся. Прямо перед собой он увидел ее лицо, раскрасневшееся от негодования и волнения.

— Тогда отнеси меня в постель, прежде чем уйдешь, негодяй. Твой отряд может подождать. Ты будешь долго принадлежать им. А мне — нет.

Он поднял ее на руки, как в первую брачную ночь, и понес вверх по лестнице, до самой спальни.

— Где ты научилась так разговаривать? — поинтересовался он, снимая панцирь и наколенники. — Ты ведь дочь благородного человека, аристократа, и мне казалось, что…

— В лагере, у гоплитов. Мой отец иногда вызывал меня к себе, и я несколько дней проводила с ним. Порой даже месяц или больше… А теперь, — объявила она, сбрасывая платье на пол, — возьми меня так, чтобы мне хватило на все то время, пока ты будешь далеко.

Одиннадцать дней они шли вдоль неприступного горного хребта, и никто не посмел воспрепятствовать им или хотя бы приблизиться. Лишь иногда они замечали какого-нибудь всадника, разглядывавшего их с кручи и затем уносившегося галопом прочь. Гермократ двигался во главе колонны и был неутомим. По утрам он первым поднимался и надевал доспехи, последним садился у костра подкрепиться скудным и простым ужином. И прежде чем лечь спать, он, словно отец, заботящийся о своих сыновьях, проверял, все ли накормлены, у всех ли есть одеяло, столь необходимое при ночлеге.

На вечер двенадцатого дня они добрались до Селинунта. Воины остановились словно вкопанные, пораженные тем, что открылось их взорам. Казалось невероятным, что некогда цветущий и прекрасный город лежит теперь в руинах, а жители истреблены или рассеяны по свету.

Гермократ позволил пришедшим с отрядом беженцам из Селинунта войти в город. Словно призраки кружили они среди разрушенных стен, бродили по улицам, заваленным обломками и обугленными останками тел. Каждый искал свой отчий дом, весной пахнувший свежей известью, а летом — розмарином и водяной мятой, — дом, где проходило детство, где столько лет подряд семья собиралась вечером на ужин, все смеялись и шутили, рассказывали друг другу о том, что произошло за день. В этих помещениях когда-то раздавались голоса играющих детей, а теперь они стояли без крыш, наполняемые лишь стоном ветра, дувшего с гор.

Находя свое жилище, они начинали бродить около стен, вот-вот готовых обрушиться, трогая, как будто лаская их и дверные косяки. Плача, они подбирали какое-нибудь свидетельство прошлой жизни, чтобы сохранить его как драгоценный талисман: обломок посуды, скромный браслет или гребень, украшавший волосы дорогой им женщины.

Там и сям, где некогда стояли сады и огороды, цвели чудом сохранившиеся гранатовые деревья, но их алые венчики, прежде возвещавшие приход весны, теперь казались лишь пятнами крови на стенах, почерневших от пожаров. Побеги винограда змеились по земле, переплетаясь с кустами ежевики, разросшейся повсюду.

Лишь с наступлением вечера селинунтские воины, привлеченные светом огня, зажженного на агоре, стали появляться в лабиринтах развалин. Там ждал их Гермократ, вместе с беженцами из Гимеры и сиракузцами, последовавшими за ним в Селинунт.

Ужинали почти молча, изредка обмениваясь парой слов, подавленные тяжелыми воспоминаниями, и все же мало-помалу их растопили жар огня, тепло пищи и осознание того, что души их переполняют одни и те же чувства, одна и та же решимость. Им вдруг показалось, что возвращается утраченная в процессе пережитого гордость, возникает ощущение вновь обретенной земли, заново освященной родины.

На следующий день они подобрали останки мертвых и похоронили их в близлежащем некрополе, после чёго разделились в соответствии с возложенными на них задачами. Одни отправились в море, надеясь, несмотря на отсутствие сетей, добыть рыбу при помощи луков и стрел, другие направились в поля в поисках плодородной почвы, способной обеспечить их урожаем. Некоторые воины выискивали наименее пострадавшие дома, очищали их от обломков и приводили в пригодный для обитания вид. А кто-то устремился в леса — рубить деревья, чтобы сделать перекрытия для крыш, доски для дверей и ставни для окон, а также настил для пристаней. Вскоре город, по крайней мере кварталы, находившиеся вблизи агоры, преобразился.

В деревнях, расположенных по склонам холмов, огни, трепетавшие в Селинунте по ночам, и тени, двигавшиеся среди руин, стали предметом всевозможных домыслов. Поговаривали, что это призраки мертвых бродят ночью среди развалин поверженного города, не находя покоя, что эти огни — их духи, пылающие ненавистью к умертвившим их врагам. Теперь даже пастухи не осмеливались подходить близко к стенам, боясь нежелательных встреч. Но прошло еще немного времени, и истинные причины стали очевидны. Так весть о восстанавливаемом городе распространилась по всей Сицилии и за ее пределами.

Призыв Гермократа получил именно тот отклик, на какой он рассчитывал, и со всего острова начали прибывать, в том числе морем, добровольцы, по большей части беженцы из Селинунта и Гимеры. Сначала сотнями, потом тысячами, пешие и конные, они устремились сюда со всех сторон. Явился даже человек, вырвавшийся из рабства и скрывавшийся в Африке, — он приплыл на некоем подобии плота, сооруженного из пальмовых стволов. Его обнаружили однажды утром на берегу, полумертвого; придя в себя и увидев, как на агоре упражняются в боевом искусстве сотни воинов с копьями и мечами, он принялся кричать, что ему тоже требуется оружие и что без промедления надо снаряжать поход на Африку. Его едва утихомирили.

За пару месяцев собралось шесть тысяч воинов, готовых на любые жертвы, отлично натренированных и безоговорочно преданных своему полководцу. Дионисий занял второе место в командной иерархии. Ему было поручено возглавлять вылазки на вражескую территорию — за провиантом и фуражом. Но вскоре боевые действия стали более масштабными и агрессивными. За лето Гермократ провел несколько рейдов, совершил ряд внезапных нападений на Лилибей и Панорм, нанеся отрядам наемников карфагенян, охранявших эти города, очень серьезные потери. Греческая легкая пехота даже высадилась однажды ночью на острове Мотия и подожгла два корабля, стоявших на стапелях. При этом отряды наемников карфагенян, патрулировавшие территорию, были уничтожены. И хотя как Гермократ, так и Дионисий старались сдерживать праведный гнев своих людей, они не могли предотвратить всякого рода эксцессы, чрезмерные проявления ненависти и действия, обусловленные жаждой мести.

Филист через своих товарищей по Братству, таких как Битон, Дориск и Иолай, являвшихся также друзьями детства Дионисия, постоянно снабжал последнего новостями из Сиракуз. Таким образом стало известно о том, что Диокл несказанно обеспокоен этими военными действиями, несомненно, способными повлечь за собой ответ со стороны карфагенян. Не особенно радовал его и рост популярности, прежде всего среди молодежи, Гермократа и Дионисия, возглавивших освободительное движение. Все те же посланцы доставляли Дионисию пылкие любовные письма Ареты, неизменно оканчивавшиеся мольбой как можно скорее взять ее к себе.

Дионисий не один раз тайком виделся с нею в зимний период, воспользовавшись затишьем в военных действиях, но он не мог позволить себе задержаться у нее более чем на несколько дней, иначе отсутствие его в лагере ополченцев было бы замечено. Все это время он проводил дома, и это доставляло Арете огромную радость: ведь так он принадлежал лишь ей одной.

В начале весны Гермократ решил предпринять рискованный, но весьма многообещающий маневр. Во главе своей армии он пересек западную Сицилию и дошел до Гимеры, желая, чтобы все признали храбрость его людей. Предполагалось также объединить сицилийских греков в единый союз, собрать мощную армию и изгнать карфагенян с острова. И так как именно при Гимере семьдесят лет назад эллины под предводительством Сиракуз одержали победу над Карфагеном, то и было решено отсюда начинать отвоевание острова.

Однако как раз по этой причине враг обошелся со злополучным городом с небывалой жестокостью. Зрелище того, что осталось от Гимеры, для выживших оказалось еще более душераздирающим, чем для беженцев из Селинунта. Здесь ярость варваров воистину не знала предела: они разрушили буквально каждый дом, уничтожили стены, сожгли храмы, сбросили с постаментов и изуродовали статуи, до смерти замучили тех, кто оказал им сопротивление с оружием в руках. Искалеченные тела несчастных — с отрубленными руками и ногами — все еще лежали среди руин и там, где враги учинили расправу над оставшимися в живых, — у большого камня, служившего жертвенным алтарем. Вид этого всего был столь ужасен, что один из молодых воинов потерял сознание. Кругом были тысячи трупов, и земля под ними была черна от крови.

На Гермократа это зрелище также произвело гнетущее впечатление. Бледный от гнева и негодования, он бродил вокруг этого скорбного места, цедя сквозь зубы никому не понятные слова.

Он приказал справить тризну и похоронить погибших, после чего отправил небольшой отряд в долину — туда, где произошла последняя смертельная схватка, — чтобы собрать останки сиракузских воинов, покинутых Диоклом на поле боя и павших во время тщетной попытки оказать помощь Гимере. С них были сняты доспехи и все, что имело хоть какую-нибудь ценность, но их легко было узнать по браслетам из ивовой лозы, с вырезанными на внутренней стороне именами воинов, носивших эти украшения на запястьях, как то делали спартанцы.

Гермократ велел соорудить специальные носилки для переноса тел с указанием на каждых имени павшего, с тем чтобы перенести их на родину и там захоронить. Этот поступок имел очень большое значение, и не только с этической точки зрения. Конечно же, Гермократ сознавал, как это будет воспринято народом: ведь он еще надеялся, что власти призовут его на родину. Эта акция еще более усилила контраст между ним и главой демократического правительства, его соперником Диоклом, моральный авторитет которого был и без того довольно низок. С одной стороны, полководец в изгнании, ни разу не терпевший поражения и отстраненный от командования исключительно по политическим соображениям, стремился спасти честь Сиракуз и всего эллинского мира, возвращая на родину, отказавшую ему в уважении и признании заслуг, останки ее сынов, павших в битве. С другой стороны — его соперник Диокл, все еще не оправившийся от позора: ведь он не сумел помешать варварам уничтожить два греческих города из числа самых могущественных на Сицилии и постыдным образом бежал, обрекая союзников на самые жесточайшие страдания, а незахороненные тела своих воинов — на поругание, предоставляя их душам бродить у порога царства мертвых, не находя себе покоя.

Весть о том, что Гермократ везет на родину останки ее погибших в бою сынов, породила в народе сильное волнение; граждане явились в Народное собрание, чтобы обсудить процедуру пышных публичных похорон. Вскоре кто-то предложил немедленно вернуть Гермократа в Сиракузы.

Диокл, до того момента державшийся в стороне, понимая всю шаткость своего положения, вмешался в дискуссию и попросил слова.

При его неожиданном появлении все смолкли, и в зале воцарилась напряженная тишина.

7

— Сиракузцы! — начал Диокл. — Я понимаю ваши чувства, я знаю, что вы испытываете. Я тоже потерял в Гимере друзей и тем не менее не стал задерживаться, чтобы подобрать тела…

— Потому что ты трус! — воскликнул один из присутствующих.

— Тишина! — потребовал председатель собрания. — Дайте ему сказать.

— Я не сделал этого, — продолжил Диокл, — потому что поставил бы под угрозу и других своих товарищей. Я предпочел вернуть их на родину целыми и невредимыми. Поступив так, я спас также многих беженцев — иначе их бы тоже перебили…

— А многих других ты оставил на произвол судьбы! — крикнул еще кто-то. — Людей, поверивших в нас, доверившихся нам. Ты всех нас обесчестил!

Произнося эти слова, выступавший указывал на Диокла пальцем, и тот заметил у него на запястье браслет с изображением дельфина — то был знак Братства, к которому принадлежал Дионисий.

Председатель собрания снова призвал присутствующих к порядку, и Диокл продолжил свою речь:

— Поверьте, у меня не было выбора! Ясно стало, что город не удержать: никто не спасется после того, как на штурм пойдет семидесятитысячная армия. Этот кровожадный варвар не прекратил бы осады до тех пор, пока бы не уничтожил всех жителей Гимеры до единого. Я по крайней мере спас женщин и детей, а также многих мужчин… Но я пришел сюда не для того, чтобы защищаться от ваших обвинений. Я действовал по совести и храбро сражался. Мои соратники мне в том свидетели. Я здесь для того, чтобы убедить вас не пускать Гермократа в город…

По рядам присутствующих пробежал ропот недовольства. Некоторые просто выругались, кое-кто выкрикнул в адрес Диокла оскорбления.

— Знаю, сейчас вы воспринимаете его как бросившего вызов варварам смельчака, разбившего лагерь на развалинах Селинунта и вернувшего вам останки ваших сыновей. Может, таков он и есть. Но он также и расчетливый авантюрист, человек, поставивший себе целью захват власти. Сиракузы — демократическое государство, а демократиям противопоказаны сильные личности, вожди и герои. Им нужны граждане, обычные люди, каждый день исполняющие свой долг и служащие своей стране. Если Гермократ войдет в город, разве устоят наши свободные учреждения? За ним последуют жители Гимеры и Селинунта, а также отряд наемников-азиатов, оплачиваемых персидским золотом. Эти люди преданы ему, а не городу и не его учреждениям и готовы ради него на все. Если его единственная цель — вернуть нам тела наших павших, то зачем он ведет за собой тысячи воинов?

— Потому что он собирает армию, чтобы изгнать карфагенян со всей территории Сицилии, — раздался голос Филиста.

— Я знаю, на чьей ты стороне! — осадил его Диокл. — И нам обоим хорошо известно, что твой друг Дионисий женился на дочери Гермократа.

— Дионисий мой друг, и я горжусь этим! — воскликнул Филист. — Это храбрый человек, никогда не щадивший себя в бою, в первых рядах выступавший навстречу опасности и смерти. Быть может, верность дружбе — это нечто предосудительное?

Диокл не ответил ему и продолжил свое выступление, обращаясь к членам Народного собрания:

— Быть может, вы забыли о том, сколь спесивы аристократы? Если вы позволите Гермократу пройти через городские ворота, будьте уверены: он снова приведет к власти ваших прежних хозяев, поровших вас, если вы не работали на их полях, словно животные, с рассвета до заката, даже не удостаивавших вас взгляда при встрече на улице и заключавших браки только между собой, будто они принадлежали к особому племени, отличному от всего остального человеческого рода.

Филист снова возразил ему:

— Не слушайте его, граждане! Он говорит так, чтобы отвлечь ваше внимание от своей несостоятельности, от тени бесчестья, легшей на нас из-за того, что бросил наших союзников на произвол врагу, сбежал ночью, по-воровски, оставив непогребенными тела ваших сыновей, низведя их таким образом до состояния добычи собак и хищных птиц. Я же, напротив, прошу вас принять Гермократа по эту сторону городских стен. Его несправедливо отлучили от занимаемой должности, ему отказали в возможности вернуться на родину, хотя он и не совершил никакого преступления. Гермократ — единственная наша надежда. Только этот полководец способен изгнать карфагенян с острова и отомстить за ваших сыновей!

При этих словах толпа пришла в движение. Многие встали, оглашая зал восклицаниями, обращенными к Диоклу:

— Прочь с дороги! Мы хотим получить своих павших отцов и сыновей! Ты говоришь так только из зависти!

Однако собравшиеся в своем большинстве продолжали молчать. Было очевидно, что речь Диокла оказала на них определенное влияние.

Наконец, архонты[16] решили поставить на голосование горячо обсуждавшиеся в течение дня вопросы, касавшиеся похоронных церемоний за счет государства, с воз-дачей почестей павшим, и вынесения решения о возможности возвращения Гермократа в город.

Первое предложение было принято, второе — отвергнуто, снова с очень небольшим перевесом голосов.

Тем не менее группа граждан выступила с инициативой: приговорить Диокла к изгнанию за некомпетентное командование армией и за трусость перед лицом врага. Предложение одобрили огромным большинством, как будто горожане чувствовали себя виноватыми за то, что отказали в праве вернуться одному из самых доблестных сынов Сиракуз, и хотели компенсировать это ссылкой его главного соперника.

Гермократ во второй раз за последнее время получал приказ об изгнании из родного города. Не принесло никакого облегчения и то обстоятельство, что Диокла тоже приговорили к ссылке. Новости эти сообщили ему делегаты Народного собрания. Тот, кто выступал от их имени, делал это явно неохотно, видно было, что ему очень неловко, и еще более не по себе ему стало, когда Гермократ не удостоил его никаким ответом, только склонил голову на грудь и презрительно промолчал.

Заговорил Дионисий:

— Вы можете забрать погребальные носилки с останками своих погибших и воздать им последние почести, как они заслуживают. Чем раньше вы уйдете, тем лучше.

Посольство без промедления двинулось в обратный путь и через час было уже в городе. Носилки поставили в ряд на агоре, чтобы каждая семья могла опознать своих близких. Если благодаря браслету из ивовой лозы удавалось выяснить личность погибшего, то его имя вырезали на дереве носилок. Если же имя было невозможно определить, надпись гласила: «αγνωτο», то есть «неизвестный»; в том же случае, когда на носилках покоились фрагменты тел разных людей, рядом стояло слово «πολλοι» — «многие».

Возвращение останков оживило боль родителей и родственников, и ночь напролет во всех кварталах города звучали плач и стоны. На следующий день справили похороны. У стен города зажгли погребальные костры, и огонь поглотил то, что пощадили собаки и стервятники. Остывший прах раздали родственникам, чтобы те предали его земле.

Арета тоже участвовала в церемонии, так как среди погибших был ее двоюродный брат, к которому она всегда испытывала привязанность. Девушка уже собиралась уходить, желая добраться до дома прежде, чем наступит ночь, как вдруг услышала, что кто-то преследует ее; она ускорила шаг.

Нетрудно было сообразить, что в такую пору только рабыня или уличная девка может бродить одна. Ощущение тревоги обострилось. Не оборачиваясь, она пошла еще быстрее, переходя на бег, желая только добраться до дверей дома и запереться изнутри. Шаги преследователя тоже стали торопливее и тяжелее, как и ее сердцебиение. Потом внезапно все стихло.

Арета остановилась и обернулась. Никого. Она вздохнула с облегчением и поспешно двинулась дальше, но, едва завернув за угол, столкнулась с человеком в темном плаще и невольно вскрикнула.

— Тсс! Сиопа! — приказал ей властный голос.

— Дионисий! — воскликнула Арета, узнавая мужа.

Голову и лицо его скрывал капюшон.

— Иди вперед, не останавливайся. Я последую за тобой до самых дверей.

Так они и следовали друг за другом по улицам квартала Акрадина до дома с навесом. Почему-то только сейчас она заметила, что на виноградной лозе и на фиговом дереве, растущем как будто из самой стены, прямо возле входа, уже распустились листочки. Арета достала из сумки ключ, отперла дверь и впустила мужа внутрь, потом поспешно закрыла замок на два оборота, бросилась Дионисию на шею и крепко обняла. Тот прижал ее к себе и долго так держал, не произнося ни слова.

— Приготовить тебе ужин? — спросила Арета.

— Я не голоден, — ответил Дионисий.

— Как мой отец воспринял решение Народного собрания?

— Плохо. Как же еще?

— Что он теперь будет делать?

— Думаю, мы вернемся в Селинунт. Больше нам некуда податься.

— На сей раз я отправлюсь вместе с вами. Мне нечего тут делать.

— Ты не права.

— Что ты хочешь сказать?

— Твой отец предпочитает оставить тебя в Сиракузах.

— И что? Я замужняя женщина и должна слушаться не своего отца, а только мужа. Я не нуждаюсь в его разрешении, все решаешь ты.

— Я согласен с твоим отцом. В Селинунте слишком опасно.

— Ну ты и негодяй… — проговорила Арета со слезами на глазах, — неужели ты меня ни капельки не любишь?

— Давай не будем снова ругаться, — возразил Дионисий примирительно. — Ты отлично знаешь, что тебя я люблю больше всего на свете. Поэтому я и решил не брать тебя с собой. Но послушай… мне не следует тебе этого говорить, но я все равно скажу: думаю, мы не долго будем оставаться вдали друг от друга.

— Ты о чем? — поинтересовалась Арета, вытирая слезы.

— Твой отец отправится в Селинунт, но я проделаю вместе с ним лишь первую часть пути. Мне нужно встретиться с людьми, способными мне помочь в подготовке его возвращения в город.

— Что ты имеешь в виду?

— Тебе лучше не знать. Поверь мне, это займет всего несколько дней, во всяком случае, не больше месяца — точно, после чего мы уже не расстанемся: вот увидишь, я еще успею тебе надоесть.

Арета покачала головой.

— Ты мне не веришь?

— Верю, — ответила она, — и поэтому мне страшно. Его возвращение ведь не пройдет бескровно.

— Не обязательно. Мы осуществим наши планы быстро. Твой отец тоже не хочет кровопролития, да город уже и так понес тяжелые потери. Но он имеет право вернуться: решение о его изгнании несправедливо. Кроме того, Сиракузы остались без правительства — и как раз в тот момент, когда карфагеняне готовят новое наступление.

— Откуда ты знаешь?

— У нас есть свои осведомители.

— В городе поговаривают, что, если карфагеняне вернутся, это будет ваша вина: ведь вы заняли Селинунт и ведете военные действия.

— А ты как думаешь?

— Во всяком случае, отчасти они правы.

— Мы сделали то, что было необходимо, и меня удивляет, что именно ты, бывшая свидетельницей всех этих ужасов, говоришь так.

— Женщины рассуждают по-своему. Вы, мужчины, думаете лишь о мести, о чести, о том, чтобы проявить свою воинскую доблесть, но все это лишь умножает ненависть, усиливает злобу. Вы гонитесь за славой, а мы оплакиваем наших сыновей, братьев, отцов и мужей. Я мечтаю жить в мире — в этом доме, рядом с тобой; приглашать в гости друзей и накрывать для них стол под навесом летними вечерами, наблюдая за тем, как корабли входят в порт. Мечтаю растить детей и однажды увидеть внуков. Все это очень обыденно, я понимаю, но именно к такой жизни я больше всего стремлюсь.

Дионисий взял ее за плечи и пристально взглянул в глаза.

— У женщин Селинунта и Гимеры тоже были мечты, ты об этом не думала? А кто-то превратил их в кровавый кошмар. И беженцы, которым удалось спастись, мужчины и женщины, тоже стремятся вернуться в свои дома и прожить там остаток своих дней. Все наши города стоят на побережье, их основали в местах, единственно пригодных для жизни. Если их разрушат, нам больше некуда будет деться — разве что исчезнуть, так, словно нас никогда и не было. Арета, ты этого хочешь? Чтобы сицилийские греки сгинули с лица земли, как призраки, а наши города превратились в груду развалин и пристанище диких зверей?

— Нет… — неуверенно ответила Арета. — Я этого не хочу, но я устала жить одна в тревоге, всякий раз боясь, что кто-то постучит в дверь и принесет мне известие, способное разбить мне сердце.

— Тогда мы должны прогнать варваров с острова. Только так мы сможем жить в мире и строить будущее для своих детей. Мы с твоим отцом вернемся в Селинунт, а потом возглавим восстание против захватчиков. Но прежде чем это случится, конечно, пройдет какое-то время, и у нас будет возможность спокойно побыть вместе, немного насладиться жизнью и… любовью.

Арета вытерла слезы.

— В любом случае я знаю: что бы там я или кто-нибудь другой ни говорили, это не заставит вас передумать — ни тебя, ни моего отца. Невероятно, но именно те, кого я чту в жизни, единодушны между собой во всем, что причиняет мне боль… Видно, такова моя судьба.

Дионисий улыбнулся.

— Ну, если ты действительно хочешь знать, на сей раз все не так.

— Что ты такое говоришь?

— Твой отец пока ничего не знает о моем плане.

— Но… я не понимаю.

— Ему обо всем сообщат, когда настанет подходящий момент.

— Такой расклад пугает меня еще больше. Более того, мне кажется, это настоящее безумие.

Дионисий погладил ее по щеке.

— Не беспокойся, я знаю, что делаю. А когда придет время — все решится довольно быстро.

Арета поглядела на него в замешательстве: в голове ее проносилось множество всяких мыслей, которыми ей бы хотелось поделиться с ним, аргументов, способных переубедить его, возникали мимолетные сомнения, тревоги и страхи. Но удалось только выговорить:

— Так тебе приготовить что-нибудь на ужин?

— На ужин? — рассеянно повторил Дионисий.

— Да или нет?

— Нет, — ответил он. Потом взял ее под руку и повел наверх, в спальню.

Три дня спустя Гермократ отдал приказ своей армии об отходе от города, и многие в Сиракузах вздохнули с облегчением, когда узнали, что колонна двинулась на запад. Дионисий выехал позже, один. Он отправился в центральный район острова, где у него была назначена встреча с людьми из его Братства, среди коих находились и самые близкие друзья: Иолай, Дориск, Битон. Филист тоже должен был там присутствовать.

Диокл покинул Сиракузы раньше, подчинившись распоряжению Народного собрания. Он словно ушел в небытие, и о нем с тех пор больше ничего не слышали. Может, таким образом он поплатился за свои интриги, направленные на то, чтобы не пускать Гермократа в город, а может, стыд одолел его, и он захотел ото всех скрыться и зажить где-нибудь в укромном уголке жизнью простого человека.

Гермократ и его люди шли шесть дней, пока наконец не добрались до Селинунта, где уже собралось многочисленное воинство, готовое последовать за своим полководцем куда угодно.

Тем временем Дионисий прибыл в место тайной встречи — в образовавшуюся в туфовых отложениях пещеру, расположенную по дороге в Катанию. Там к нему присоединились и друзья — их было много, все являлись членами Братства; последним показался Филист. Когда все они собрались, Дионисий выставил часовых и обратился к присутствующим с речью.

— Решение Народного собрания — просто возмутительно, — начал он, — а изгнание Гермократа — чудовищная несправедливость. Против него не выдвинуто никаких обвинений — только подозрения и предвзятое отношение. В действительности он — лучший из нас, это храбрый человек, единственная вина которого заключается в том; что он всегда и везде служил своей родине, принося при этом огромные жертвы и никогда ничего не прося взамен. Однако дело не в этом: мы знаем наверняка, что карфагеняне готовят в следующем году новый поход, и на сей раз они намерены раз и навсегда разобраться со всеми своими врагами, в том числе и с нами.

— Почему ты так уверен в этом? — спросил один из присутствующих.

— Я тебе объясню, — вмешался в беседу Филист. — Месяц назад карфагенское посольство отправилось в Афины, чтобы удостовериться в том, что правители города продолжают вести войну против Спарты. Как вы думаете, зачем? Очень просто: раз афиняне сдерживают спартанцев в Эгейском море, последние не смогут снова прийти к нам на помощь, как семь лет назад, в случае если Карфаген нападет на нас. А можете не сомневаться: он это сделает.

— В такой ситуации единственный человек, способный возглавить нашу армию в неизбежном теперь противостоянии, — это Гермократ. Вы видели, что произошло в Селинунте и в Гимере, — и все лишь потому, что нашему командованию не хватило единства и решимости. То же случится и с Сиракузами, если мы продолжим терять время, рассуждая в абстрактных категориях. Речь идет о выживании. Вам это ясно?

Все согласились.

— Хорошо. В таком случае мы вернем его в город.

— Легко сказать, — возразил Дориск, молодой человек лет двадцати пяти с волосами, рыжими, как у его отца, выходца из Фракии, и глазами, темными, как у матери-сицилийки.

— Сделать тоже не слишком сложно, — ответил Дионисий.

— Это безумие, — промолвил Иолай, один из самых верных его товарищей, друг детства, как и Дориск. — Народ растерзает нас.

— Будем действовать внезапно, — продолжил Дионисий, не поведя и бровью, — мы — в городе, Гермократ — под его стенами. Мы установим контроль за Западными воротами и откроем их, когда наши лазутчики сообщат нам, что Гермократ готов войти в город. Дальнейшее — дело времени; в общем, город быстро окажется в наших руках. Народ просто вынужден будет смириться с уже случившимся.

Если же мы будем бездействовать, то нам предстоит стать свидетелями обычной волокиты: люди целыми днями станут вести дискуссии в Народном собрании, прежде чем принять решение, а его исполнение доверят тем, кто неопытен в данном деле, — торговцу соленой рыбой или корабельному плотнику, а вовсе не полководцу, отец и дед которого также были полководцами. Но вспомните, друзья мои, ведь до недавних пор варвары боялись нас — быть может, они переоценивали наше могущество про-сто-напросто потому, что видели, как мы разгромили афинян, — но безумное поведение Диокла убедило их в том, что мы не в силах защитить даже самих себя. Не сомневайтесь: они нападут и не остановятся до тех пор, пока не истребят нас всех, а уцелевших не рассеют по всему свету. Только Гермократ может нас спасти. Поверьте мне: у нас нет выбора.

— По мне, так он прав! — воскликнул Битон, самый рослый, задиристый и нетерпеливый из товарищей Дионисия, всегда готовый драться, если нужно, то и с оружием в руках.

— В таком случае кто со мной?

Все подняли руки.

— Отлично, — заключил Дионисий. — Теперь нам остается только разработать план действий, но сначала давайте подтвердим верность нашей клятве, той, что связывает нас друг с другом, и пусть боги проклянут того, кто нарушит ее. Поклянемся, что любого предателя мы будем преследовать до тех пор, пока не найдем его и не покараем.

Присутствующие поклялись. Принадлежность к Братству обещала обретение главенствующих позиций в общественной и политической жизни, а также в армии, отступничество же влекло за собой серьезные проблемы и даже было чревато смертельной опасностью.

Все разъехались точно так же, как и прибыли, — по одному или маленькими группами, и двинулись обратно разными маршрутами, чтобы не слишком привлекать к себе внимание.

Филист, до того момента главным образом слушавший и наблюдавший, подошел к Дионисию:

— Нас тут слишком много, а потому вполне можно предположить, что кто-то поддастся искушению и пойдет на предательство.

— Прежде такого никогда не случалось, — спокойно ответил Дионисий.

— Прежде ставка в игре никогда не была столь высока. Речь идет о судьбе города, а может, и всей Сицилии, — возразил Филист.

— В любом случае мы должны пойти на этот риск. Назад дороги нет.

Филист некоторое время молчал, глядя, как последние из отъезжавших садятся на коней и удаляются по белой от пыли дороге, а затем спросил:

— Когда ты сообщишь Гермократу о наших планах?

— Сегодня же ночью один из моих людей направится к нему, чтобы уведомить его.

— Думаешь, он согласится?

— Да, и без колебаний. Он только об этом и мечтает, будучи одержим желанием вернуться на родину. Я бы испытывал то же самое в его положении.

— Ты подумал о том, как согласовать ваши действия? Ведь все должны выступить практически синхронно.

— Я прибегну к помощи вестовых. Так или иначе, нам хорошо известно, когда лучше приступить к переводу армии из Селинунта в Сиракузы.

— Может, и так, но помни: это самое трудное. Этой проблеме ты должен уделить особое внимание. Остальное произойдет само собой… Когда ты планируешь выдвигаться на исходные позиции?

— Ровно через девять дней, начиная с завтрашнего. Мы выступим на рассвете, а к вечеру проблема будет решена.

Филист подошел ближе.

— Дионисий, ты ведь знаешь: я не военный человек, я больше поэт, и в этой операции буду тебе скорее помехой. Скажи, что я могу сделать для тебя?

— Ничего. Наблюдай за происходящим, размышляй, чтобы рассказать обо всем тем, кто придет нам на смену. В этом твоя задача. Ведь после того как мы переступаем порог царства мертвых, в мире остается не правдивая память о том, что мы сделали, а образ, какой мы оставили в истории. А теперь отправляйся: скоро стемнеет.

Филист едва заметно кивнул, набросил на плечи плащ и вскочил на коня.

Гермократ получил шифрованное послание Дионисия, написанное в спартанском стиле, к вечеру третьего дня. Он завершил чтение в состоянии сильного волнения. Было ясно, что более благоприятная возможность вряд ли представится, а потому надо пользоваться ею, и без промедления. И хотя в сложившейся ситуации следовало спокойно обдумывать каждый шаг, Гермократ дал волю чувствам и страстному желанию вновь увидеть родину, завоевать власть, отомстить тем, кто воспользовался его отсутствием, чтобы лишить его самых священных прав, обесславить его и возбудить к нему ненависть народа.

Он спросил, на какое количество людей может рассчитывать, если решит действовать тотчас же. Ему ответили, что чуть больше тысячи воинов готовы выступить по его призыву. Остальные рассредоточены по всей Сицилии: они совершают вылазки против карфагенских наместников, так что смогут вернуться не раньше чем через день или два.

— У нас нет времени на ожидания, — решительно заявил Гермократ. — Передайте им, чтобы, как только смогут, выступали в направлении Сиракуз.

— Ты совершаешь ошибку, гегемон, — возразил один из верных ему военачальников пр имени Клеант. — Что за спешка? Лучше действовать наверняка, когда все наши люди будут готовы.

— Ты не вполне осведомлен о состоянии дел. У меня же есть все основания считать, что настал подходящий момент. Сейчас или никогда.

— Как знаешь, — ответил Клеант. — В любом случае можешь рассчитывать на меня, однако я продолжаю считать, что один день ничего не решает, можно было бы и подождать.

Гермократ, казалось, какое-то время колебался, охваченный сомнением. Мысль о том, что придется рискнуть всем, тревожила его. Потом он вдруг как будто нашел решение проблемы.

— Может, ты и прав, — признал он. — Сделаем так: я отправлюсь туда сейчас же, а ты двинешься вслед за мной, с подкреплением. При этом здесь, в Селинунте, ты оставишь не более тысячи воинов. Этого достаточно. Остальных поведешь за собой. Не только гоплитов, но и пельтастов, и разведчиков.

— А конницу?

— Она не нужна. Нам придется сражаться на улицах, в переулках…

— У нас не так уж много людей… — проговорил Клеант. — Но я соберу всех, кого смогу.

— Хорошо. Так мне будет спокойнее. Пожелай мне удачи, друг. От этого предприятия зависит мое будущее, твое, а также будущее Сиракуз, а может, и всей Сицилии.

— Удачи, гегемон, — ответил Клеант. — Будем надеяться, что наши союзники в городе знают, что делают.

На следующий день, еще до рассвета, уже протрубили сбор, и вскоре тысяча сто гоплитов, двести пельтастов и разведчиков сошлись на агоре.

Гермократ, в доспехах, проведя смотр своему войску, обратился к нему с краткой речью:

— Воины! На сей раз нас ожидает гораздо более трудная и горестная задача, чем те, что выпадали нам прежде: мы вернемся в Сиракузы, но не все наши сограждане будут ждать нашего прихода с радостью. Остальные станут сражаться против нас, и нам придется их убить. Увы, выбора у нас нет. Как только мы закрепимся в городе и захватим власть, мы возглавим поход против варваров и прогоним их с территории Сицилии, но прежде заставим их заплатить за резню в Селинунте и кровопролитие в Гимере. Раны затянутся, снова наступит эпоха процветания, и это поможет людям забыть о прошлом. А теперь мы должны воплотить задуманное. Нам предстоит сражаться с самим временем, поэтому я не желаю слышать ни от кого из вас фразы «я устал». Мы выступим с первыми лучами солнца и разобьем лагерь только с наступлением темноты, будем останавливаться днем лишь на короткое время — чтобы подкрепиться: ведь у ворот Сиракуз мы должны оказаться не позднее чем через шесть дней. Поэтому мы двинемся налегке, а щиты погрузим на повозки. Пароль — «Аретуза». И да помогут нам боги. Больше мне нечего вам сказать.

С этими словами Гермократ взял в руку копье и встал во главе колонны. Воины, по четыре в ряд, последовали за ним. Один из военачальников затянул песню, но полководец шагал так быстро, что никому не хватало дыхания петь, и поход до первого привала продолжался в молчании.

8

Дионисий на третий день после отправки послания Гермократу отдал своим людям приказ быть наготове, и с того момента все только и ждали его сигнала, чтобы приступить к решительным действиям. В соответствии с планом надлежало занять Западные ворота в квартале Акрадина и удерживать их до подхода Гермократа и его воинов, после чего разделиться на два отряда. Первый, состоящий из легко вооруженных разведчиков, под началом самого Дионисия, освободит улицы от патрулей и караульных. Второй, под руководством Иолая, будет расчищать проход для тяжелой пехоты, возглавляемой Гермократом. В задачу гоплинов входил захват агоры.

На следующем этапе им предстояло осадить Ортигию и взять под арест враждебно настроенных правителей; затем созвать через глашатаев народ и оповестить его о переменах в политических структурах города.

Однако Дионисий не учел, что Гермократ, охваченный воодушевлением, постарается как можно скорее добраться до Сиракуз. И случилось так, что он оставил далеко за собой подкрепление, которое вел к городу Клеант, выступивший на день позже. Так что, когда Гермократ уже приближался к Сиракузам, Клеанту оставалось до них еще два дня пути. Сам Клеант выслал вперед разведчиков, поручив им выяснить местонахождение передовых частей армии Гермократа и сообщить ему о том, какое расстояние их разделяет, но задание это так и не удалось выполнить.

Первый контакт, да и то односторонний, Дионисий смог установить лишь со свекром посредством шифрованного послания:

«Дионисий приветствует Гермократа. Мы готовы действовать в условленный день и строго определенное время. Важно, чтобы ты привел с собой как можно больше людей: у жителей Сиракуз должно возникнуть впечатление, что город занят, находится в нашей власти и всякое сопротивление бесполезно. Если же завяжутся уличные бои, исход предприятия трудно предсказать».

Гермократа снова охватили сомнения. Он, в жизни своей никогда не колебавшийся перед лицом врага, не ощущал уверенности в правильности своих действий теперь, в тот самый момент, когда встал во главе военного похода против своей же родины. Он понимал, что, если ждать слишком долго, его заметят, и в городе объявят тревогу. Тогда, вероятно, против него бросят армию, и начнется сражение. Исход же его предрешен. Однако он не мог больше медлить: ответным шифрованным посланием он сообщил зятю о том, что будет у ворот в назначенный день и в условленное время, то есть завтра на рассвете.

Однако городские власти проведали о странных передвижениях войск к западу от города и приказали выставить в нескольких местах дозоры — вдоль берега Анапы и на холмах, — чтобы не оказаться застигнутыми врасплох.

Тем не менее Гермократу удалось добиться определенного преимущества. Двигаясь тихо, под покровом темноты они подобрались к Западным воротам совсем близко. Получив сигнал о том, что путь свободен, он бросился вперед и вскоре оказался рядом с Дионисием и его молодыми товарищами, вооруженными и готовыми встать под его командование.

Гермократ обнял зятя.

— Наконец-то добрались, — выдохнул он. — Нам предстоит овладеть агорой, а оттуда будем брать Ортигию приступом. Если нам удастся ее занять, гавань и порт тоже окажутся под нашим контролем. Остальное произойдет само собой. У тебя есть отряды легковооруженных лазутчиков?

— Конечно, — ответил Дионисий. — Вот они. — И он указал туда, где стояло около пятидесяти пельтастов, вооруженных луками и короткими мечами, а также маленькими фракийскими щитами в форме полумесяца.

— Тогда иди с ними вперед, расчищать мне путь. Уберите с дороги дозорных, прежде чем они успеют поднять тревогу.

Дионисий кивнул и бросился со своими людьми исполнять полученное поручение.

Гермократ же устремился со своей армией к городу, бегом: люди следовали за своим военачальником стройными рядами по шестеро в каждом — именно столько позволяла ширина улиц.

Квартал, прилегающий к агоре, встретил Дионисия и его пельтастов странной тишиной. На улицах не было ни единой живой души. Лишь только собаки просыпались при их приближении и принимались лаять, но никто как будто не реагировал на эти яростные крики тревоги: двери и окна оставались закрытыми. Дионисий продолжал бежать вперед, но на сердце у него становилось все тревожнее: слишком уж легко оказалось проникнуть в город, настораживало отсутствие дозорных. У него даже возникло искушение остановиться, вернуться назад и уговорить Гермократа отказаться от их затеи, но потом он подумал, что все это беспокойство, быть может, беспочвенно, а тишина в предрассветное время — явление обычное, дозорные же, видимо, патрулируют между Ортигией и гаванью.

Наконец прямо перед собой, на расстоянии примерно ста шагов, он увидел колоннаду агоры — широкой площади для собраний. Ему предстояло пересечь ее, чтобы попасть на дамбу, ведущую к Ортигии. Она белела в первых лучах рассвета, проникавших сквозь тонкую пелену тумана, поднимавшегося от моря.

Дионисий знаком велел своим людям остановиться и прижаться к стенам домов, а потом кликнул Битона и Иолая и послал их на разведку:

— Идите, держась вдоль стен и оставаясь в тени, — и так до самой колоннады: если не увидите там ничего подозрительного, свистните нам, и мы последуем за вами. Мы будем контролировать вход и выход в аркаду агоры до прибытия всех гоплинов, а потом снова впереди армии двинемся дальше, прокладывая путь по дамбе. Вы хорошо поняли?

Оба кивнули в знак согласия и бесшумно отправились исполнять приказание. У Дионисия, ожидавшего условного сигнала, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Напрягая слух, он пытался также различить звук шагов тяжелой пехоты, которую вел сюда Гермократ. Прошло несколько секунд, и раздался свист: Битон сообщал, что путь свободен.

Дионисий вместе со своим отрядом бросился вперед.

— Ни одной собаки, — проговорил Иолай.

— Тем лучше, однако будьте начеку. — Дионисий разделил своих людей на две группы, по двадцать человек в каждой. — Вы — со мной, — сказал он первым. — Мы отправимся к воротам в Ортигию. Остальные остаются здесь с Иолаем и Битоном ждать подхода Гермократа и его воинов. Когда те появятся, догоняйте меня. Мы единой колонной продолжим путь.

Вскоре Дионисий со своей группой уже был у восточного входа на агору. Она была пуста, и Дионисий встал под колоннадой, контролируя проход на площадь. Вскоре появился головной отряд колонны Гермократа. Таким образом, операция в целом была завершена: ворота в Ортигию находились в нескольких сотнях шагов, первые лучи восходящего солнца уже освещали золотые акротерии храма Афины на городском акрополе, возвещая начало нового дня в Сиракузах.

Но ему суждено было обернуться для них кошмаром: именно в тот момент, когда люди Гермократа вошли на агору, колонны воинов, до того момента прятавшихся в домах, заполонили собой боковые улицы со всех сторон, отрезая все пути к отступлению. С крыш соседних зданий невидимые лучники осыпали градом стрел растерявшихся заговорщиков: они метили в их скопление и били наверняка.

Дионисий со своими товарищами попытался вырваться из засады в восточной части площади, чтобы открыть путь к отступлению в гавань, но атаковавшие их, предвидя подобную попытку, выставили с той стороны многочисленный отряд элитных бойцов, мощным ударом отбивавший любые наскоки на них.

Вся агара стала полем битвы. По мере того как свет проникал в город, с ужасной очевидностью становились видны масштабы происходящего. Кровь обильно лилась повсюду, землю покрывали тела убитых и раненых, напор атакующих усиливался — казалось, нет никакого спасения для воинов, осажденных в центре площади.

Гермократ попытался собрать вокруг себя своих лучших воинов, надеясь прорвать оцепление там, где ряды неприятеля выглядели менее плотными, полагая, что противостоящей стороне трудно держать безупречный строй и продолжать равномерный натиск.

Дионисий, угадав намерение Гермократа, бросился к нему на помощь вместе со своим отрядом, и вместе они ринулись вперед, размахивая копьями и мечами, громко крича, чтобы подбодрить друг друга и побудить к отчаянным действиям. Под ударом этой группы сплоченных в яростной решимости воинов противник дрогнул и начал отступать. Дионисий орудовал теперь мечом в беспощадной рукопашной схватке. Он уже сразил троих, одного за другим, а его товарищи, предчувствуя возможность близкого высвобождения из западни, принялись изо всех сил теснить щитами тех, кто бился в первых рядах. Наконец ударной группировке заговорщиков удалось опрокинуть ряды противника, и люди Дионисия устремились в образовавшуюся брешь с намерением прорваться в западные кварталы Акрадины. Но в тот же самый момент один из городских военачальников, оценив ситуацию, метнул копье с расстояния около десяти шагов в Гермократа, как раз появившегося перед ним в лучах солнца, и поразил ого в самое сердце. Гермократ тут же рухнул на землю, и крик ужаса пронесся над рядами его воинов, все-таки продолжавших сражаться, причем с еще большим ожесточением, разжигаемым желанием отомстить за смерть своего командира.

Дионисий, уже почти покинувший площадь, обернулся, пытаясь уяснить, что происходит, и тут же на его правое плечо обрушился вражеский меч. Испустив вопль, вызванный острой болью, он выронил оружие, но при этом нашел в себе силы нанести ранившему его противнику мощный ответный удар щитом. Иолай успел подхватить его прежде, чем он упал, а затем оттащил его в сторону, после чего на булыжниках мостовой осталась кровавая полоса.

Запыхавшись, они остановились в тени архивольта[17], откуда им были слышны крики сражавшихся, отдававшиеся эхом от стен домов и напоминавшие собой мычание животных, ведомых на убой.

Иолай приподнял Дионисия и поставил на ноги, умоляя его продолжить путь.

— Вскоре они начнут прочесывать улицы в поисках уцелевших, так что нам нужно поживее убираться отсюда.

Дионисий прислонился к стене, казалось, его внезапно поразила ужасная мысль.

— О боги, Арета!

— Что такое?

— Я должен бежать к жене. Она одна в доме, а они наверняка знают, что я принимал участие в заговоре. Ведь засада, несомненно, явилась результатом предательства.

— Тебе как можно скорее нужен врач, иначе ты просто не выживешь.

— Сначала моя жена. Помоги мне, прошу тебя.

— Хорошо, — ответил Иолай, еле переводя дух, — но необходимо перетянуть рану, иначе ты истечешь кровью.

С этими словами он оторвал край плаща, приложил его к ране Дионисия и обмотал ремнем, срезанным со щита, после чего они продолжили путь.

Улицы города тем временем наполнялись людьми. Они, словно обезумевшие, бежали со всех сторон, не понимая, что происходит. Уже слышно было, как глашатаи громогласно возвещают на всех перекрестках о попытке Гермократа и Дионисия ликвидировать демократические учреждения города и сулят щедрую награду тем, кто поймает уцелевших или сообщит об их местонахождении.

— Что я тебе говорил? — промолвил Иолай.

— Знаю, знаю, но давай-ка шевелиться: мне как-то тревожно…

Иолай взглянул на него: цвет лица стал землистым, а рука была холодна как лед. Он шел, тяжело дыша, покрываясь обильным потом. Приходилось часто останавливаться, чтобы Дионисий мог перевести дух. Так случилось перед подъемом по дороге, ведущей к дому. Дионисий прислонился к стене часовни Гекаты, стоявшей на перекрестке трех улиц. Когда они двинулись дальше, на камне осталось большое пятно крови.

Им пришлось останавливаться много раз — особенно когда они встречали отряды сиракузских воинов, занятых поисками мятежников. Настигнув их, они тотчас же пускали в ход оружие. По городу сновали стаи мародеров, выискивавших жилища заговорщиков, грабивших их и разорявших.

Дом с характерным навесом был уже близко, и туг Дионисия охватило острое предчувствие опасности. Иолай прислонил его к ограде.

— Подожди здесь, — сказал он. — Я пойду вперед, быть может, внутри засада.

Он проник в сад через калитку для прислуги и, оказавшись в атриуме, огляделся. Как только его глаза привыкли к темноте, лицо исказила гримаса ужаса. Он тут же бросился назад, но сразу столкнулся с Дионисием, бледным как полотно и едва державшимся на ногах.

— Там никого нет, — проговорил Иолай, стараясь оставаться спокойным. — Пойдем… поищем врача. Ты еле стоишь.

Но было видно, что он еще не оправился от испуга.

Дионисий все понял и отстранил его рукой:

— Дай пройти.

— Прошу тебя… — предостерег его товарищ, больше не сдерживая слез. — Прошу тебя, не входи…

Но Дионисий уже переступил порог, уже оказался в своем доме. Вскоре оттуда послышался его крик, полный ужаса. Он издавал несвязные фразы, его безутешные рыдания эхом отдавались среди запачканных кровью стен с обсыпавшейся побелкой. Иолай подошел к нему, но не посмел коснуться или сказать что-нибудь. Дионисий стоял на коленях перед нагим телом своей жены и безудержно плакал.

Арету было трудно узнать. Судя по тому, что она лежала в отвратительной луже спермы, крови и плевков, ей пришлось претерпеть зверские изнасилования. Лицо ее посинело и распухло, губы были разбиты, тело покрыто ссадинами и синяками; чтобы окончательно обесчестить, ей обрезали волосы, как проститутке.

Дионисий поднял ее на руки, прижал к себе и начал укачивать, словно хотел убаюкать, не сдерживая горестного, жалостного плача, похожего на протяжное звериное мычание, разрывающее сердце.

— Уйдем отсюда, умоляю тебя, — попытался вернуть друга к действительности Иолай. — Они вернутся, станут искать тебя — можешь быть уверен. Ты должен спастись, Дионисий, должен спастись, чтобы отомстить за это ужасное злодеяние.

Казалось, от этих слов Дионисий наконец очнулся.

— Ты прав, — согласился он. — Я должен отомстить, должен найти их, разыскать, где бы они ни были, а потом всех убить, одного за другим… но я не могу оставить ее здесь… не хочу, чтобы ее тело подвергалось новым надругательствам.

— Она больше не чувствует страданий, Дионисий; если бы она могла, то велела бы тебе спасаться.

Он погладил ее лоб.

— Помоги мне снести ее вниз, прошу тебя. В погребе есть тайник. Я останусь там с ней вместе: она всегда боялась темноты.

Иолай исполнил его волю, приняв на себя практически всю тяжесть тела девушки: Дионисий в любой момент мог лишиться сознания. Они откинули крышку погреба, спустились на несколько ступенек вниз и оказались в подвальном помещении.

Дионисий указал Иолаю коридор, ведущий в выдолбленную в туфе комнату, загороженную стеллажом для амфор с вином.

— А теперь, — сказал он, — ступай на чердак: там ты найдешь ларь с чистым платьем. Сними доспехи, переоденься и умойся. Так тебе легче будет скрыться. Отправляйся к Филисту, он живет в Ортигии, в доме с портиком, расположенном за источником Аретузы. Скажи ему, что я жду его здесь.

Иолай кивнул:

— Я понял. Я знаю, где это. А ты не шевелись и не делай резких движений. Ты должен как можно дольше оставаться в состоянии покоя. Я принесу тебе воды.

Дионисий не ответил. Он прислонился спиной к стене и держал в объятиях тело Ареты, словно хотел ее согреть. Иолай принес ему воды, переоделся и ушел.

Он вернулся через пару часов. Шагах в пятидесяти за ним следовали Филист и врач. Дионисий находился в бесчувственном состоянии, но по-прежнему сжимал в объятиях труп своей жены. Филист не смог сдержать слез и несколько мгновений провел в молчании, охваченный переживаниями. Врач предложил перенести Дионисия в его спальню и уложить на постель. Тело его было холодно, губы посинели. Они раздели его, и обнаружилась рана, нанесенная мечом, — между плечом и грудной мышцей.

— Это просто чудо, что лезвие не рассекло ему связки руки и сухожилие, проходящее вот здесь, — пояснил врач, указывая своим хирургическим инструментом куда-то под ключицу. — А теперь держите его крепко.

Филист и Иолай вцепились Дионисию в руку, а врач промыл рану вином и уксусом. Потом он раскалил инструмент на огне от масляного светильника и прижег внутреннюю поверхность раны, продолжавшую кровоточить, и зашил ее. Дионисий до такой степени обессилел, что даже не шевельнулся. Он только испустил протяжный стон, когда врач делал прижигание.

— А теперь он должен отдохнуть. Я сделал все, что мог, остальное в руках богов. Будем надеяться, что рана не воспалится.

Филист отвел врача в сторону:

— Ты ни с кем не должен говорить о своем визите сюда. Если будешь молчать, не пожалеешь. За это ты тоже получишь вознаграждение.

Врач кивнул и протянул руку, чтобы взять деньги — пять прекрасных серебряных монет с изображением Аре-тузы в окружении дельфинов.

— Что нам делать с телом девушки? — спросил Иолай.

Филист вздохнул.

— Пока что похороним ее в подвале, где она и будет оставаться до тех пор, пока не появится возможность справить траурную церемонию и уложить тело в гробницу, достойную ее положения и любви, испытываемой к ней Дионисием.

Тело поместили в углубление, выдолбленное в туфе. Филист, едва сдерживая слезы, пробормотал:

— Примите ее, о Деметра и Персефона, на лугу асфоделий[18], пусть она отопьет воды из Леты и забудет об ужасах этого жестокого мира и обретет покой в ожидании дня, когда сможет воссоединиться с единственным мужчиной, которого любила в своей жизни.

Они снова поднялись в комнату Дионисия и оставались в ней, пока не стемнело. Филист уже все устроил. Вскоре за ограду сада въехала телега с сеном, запряженная парой мулов, управляемых рабом. Они перенесли в нёе Дионисия, прикрыв его простыней и сеном.

Телега направилась к Западным воротам, охраняемым в тот момент наряду с прочими двумя членами Братства, готовыми убить своих сослуживцев по караулу в случае, если те проявят слишком много рвения в досмотре проезжавших людей и товара.

Но этого не потребовалось. Телега беспрепятственно пересекла ворота и двинулась к берегам Анапы, туда, где Дионисия ждала лодка. Раненого осторожно погрузили, и она поплыла вверх по течению, скрытая густыми зарослями папируса.

Глубокой ночью, когда город затих, словно устав от крови и криков, возле дома с навесом раздалось пение — гимн любви, положенный на древнюю свадебную мелодию. От этой серенады разрывалось сердце. В опустевшем и оскверненном месте она звучала как последняя дань раненого беглеца, находящегося на пороге смерти, своей погибшей любви.

Из участников злополучного заговора не спасся почти никто. Всех жителей Сиракуз, принадлежавших к ненавистному сословию землевладельцев, схватили и предали смерти. Те же, кто последовал за Гермократом в надежде освободить и заново отстроить свои родные города — Селинунт и Гимеру, — хотя и выжили, но были обречены на долгие годы тюрьмы.

Дионисия приговорили к смерти заочно, так как нигде не смогли его обнаружить. Филист распустил слухи, что тот умер от полученных ран и друзья предали его тело огню — ночью, на болотистых берегах реки Кианы.

Народное собрание выбрало нового правителя, по имени Дафней, похвалявшегося тем, что он убил более двадцати мятежников в ужасную ночь битвы за агору. Он заявил, что победа навсегда закрепила триумф демократии и в будущем никто больше не посмеет и думать об установлении тирании.

Хвастовство Дафнея раззадорило и других. Так многие завсегдатаи портовых кабаков стали бахвалиться тем, что «побывали между ног у этой шлюшки», дочери этого гнусного Гермократа, предателя. Никто прежде не смел говорить подобного о женщине, имевшей мужа, жениха или брата, но память Ареты некому было защитить, и о ней можно было безнаказанно болтать что угодно. Но у Филиста везде были глаза и уши и много денег — отчасти из полученного им наследства, отчасти из казны Братства. На основе поступавших к нему сведений он начал составлять список, прилежно занося туда имена, адреса, профессии, места, посещаемые данным субъектом, и все прочее, что удавалось узнать в этой связи.

Братство, несмотря на понесенные потери, все еще оставалось сильным и многочисленным, и когда под большим секретом распространилась новость о том, что Дионисий выжил и прячется в горах в недоступном месте, многие изъявили желание отправиться туда и стать его активными сторонниками.

В те же дни Филист направил своего гонца, по имении Деметрий, в Малую Азию, к младшему брату Дионисия, Лептину, жившему в Эфесе.

Открывший ему дверь раб сообщил, что хозяина нет дома.

— А где он? — поинтересовался посланец.

— Не знаю, выходя по вечерам, он не докладывает мне, куда идет.

Деметрий вздохнул:

— Значит, я буду ждать его возвращения. Дело срочное. Можешь пока дать мне чего-нибудь поесть? Я еще не ужинал.

Раб не испытывал особого желания принимать в доме незнакомца, но не решился и прогнать его, поэтому подал блюдо с оливками и ломоть хлеба.

Деметрий принялся с жадностью поглощать все это, запивая вином из фляги.

— Твой хозяин обычно поздно возвращается? — спросил он.

— Как правило, под утро, — ответил раб.

Однако вскоре Лептин появился. Еще не отдышавшись, он первым делом запер за собой дверь на засов.

— Кто ты, друг? — поинтересовался он, не выказывая при этом ни малейшего удивления.

— Меня зовут Деметрий, меня послал Филист, чтобы сказать тебе…

Не успел он и договорить фразу, а Лептин уже открыл ларь и извлек оттуда котомку с личными вещами, собранными специально на случай внезапного отъезда.

— Ты мне все расскажешь по дороге. В этом городе стало невозможно жить. Мы можем рассчитывать на корабль?

— Да, на тот, что доставил меня сюда…

— Отлично. Тогда в путь.:. Мужья в здешних краях ведут себя подчас очень невоздержанно, когда им случается застать тебя в постели с их женами, иной раз они просто не прочь прибегнуть и к насилию…

Они выбежали из дома под недоуменные восклицания раба:

— Хозяин, а мне что делать?

— Ничего! — ответил ему Лептин. — Если кто-нибудь будет спрашивать, скажи, что я уехал. Забирай все, что найдешь в доме, и да помогут тебе боги!

Они едва успели скрыться в первом же переулке, как группа людей, вооруженных палками, ворвалась в дом.

Двое беглецов тем временем неслись по погруженным во мрак улицам города в направлении порта, к стоявшему там на якоре кораблю Деметрия. Наконец они оказались на пристани.

— Трап! — подбегая к месту швартовки, выкрикнул Деметрий, осознавший всю критичность ситуации.

Вахтенный матрос узнал его и тут же выкинул трап, после чего оба беглеца поднялись на борт, наконец почувствовав себя в безопасности.

Лептин с облегчением вздохнул, сел на скамью и обратился к Деметрию как ни в чем не бывало:

— Так что? Как дела в Сиракузах?

Деметрий посмотрел на него с весьма мрачным выражением лица.

— Плохо, — ответил он, — хуже и быть не могло бы. Твоему брату нужна помощь.

Лептин нахмурился.

— До отплытия осталось несколько часов. Расскажи мне все.

… Десять дней спустя корабль Деметрия бросил якорь в порту Лаккий, и Лептин поспешил в дом Филиста.

— Где Дионисий? — спросил Лептин, едва успев войти.

Филист знаком попросил его говорить тише и повел к

себе в кабинет.

— Он в безопасности.

— Я ведь спросил «где»? — повторил Лептин настойчиво.

— Не могу тебе этого открыть, — ответил Филист. — Это слишком опасно. Если враги захотят узнать, где он находится, как думаешь, за кем они станут следить, учитывая, что жена его мертва? И сколько времени, по-твоему, приезд твой останется незамеченным?

Лептин понял, что Филист имеет в виду, и сдался.

После битвы за агору несколько верных друзей из Братства увезли Дионисия на лодке по реке Анап. Сначала, пока было возможно, они гребли против течения, потом лодку тащил осел, шедший по берегу. Когда русло реки стало слишком неровным, купили у крестьянина еще одного осла, соорудили носилки для раненого, поместили их между парой ослов и закрепили с помощью шестов. Таким образом им удалось добраться до истоков реки. Это было овеянное легендами и мифами место, где бил ключ с хрустально прозрачной водой, среди луга, поросшего многоцветными цветущими олеандрами и терпко пахнущим дроком. Здесь, среди высоких скал, склоны которых были усеяны огромным количеством пещер, выдолбленных древними обитателями этой земли, они хоронили своих мертвых, чтобы те находились поближе к небу.

Кого нужно, уже предупредили: при свете луны сверху спустили решетчатую конструкцию; сопровождавшие Дионисия очень осторожно положили его туда, закрепили ремнями и подали сигнал на подъем. Оставшись внизу, они с волнением наблюдали за тем, как хрупкое сооружение из переплетенных ветвей удаляется куда-то ввысь, чтобы в конце концов исчезнуть на головокружительной высоте, в похожем на глазницу черепа входе в пещеру, прорубленном в черной скале.

Они находчиво и ловко выполнили порученное им задание — и теперь могли двинуться в обратный путь, чтобы сообщить Филисту об успехе предприятия. Дионисий отныне находился в надежном месте, в недоступном убежище среди гор, напоминающем чем-то орлиное гнездо. Опытный человек теперь станет заботиться о нем — местный житель-сикул, лекарь, почитаемый своими соплеменниками. Филист верил в него больше, чем в сиракузских медиков, высокообразованных, опытнейших хирургов, привыкших очищать, прижигать и зашивать раны воинов, возвращавшихся с поля боя, но не лечить коварные воспаления, часто развивающиеся в этих ранах.

Дионисий много дней провел в том уединенном месте, находясь между жизнью и смертью, часто пребывал во сне, вызванном слабостью, кровопотерей и снотворными средствами, смешанными с диким медом, которыми его поил старик-сикул, ухаживавший за ним. Когда наконец больной пришел в сознание, первое, что он увидел, услышал и ощутил, был вход в пещеру, обрамляющий яркое пятно света, пересекаемое проносящимися облаками и птицами, щебетание жаворонков, запах дрока и женское пение, казалось, исходившее из окружавших его стен.

Потом она явилась к нему сама — вся золотистая от солнца, черноглазая и черноволосая. Не говоря ни слова, она уставилась на него любопытным и пугливым взглядом дикарки.

9

Дионисий едва успел осознать, что это странное создание действительно находится рядом с ним, как она уже исчезла. Быть может, то был лишь образ из его сна или же одно из многочисленных обличий, в каких Арета навещала его каждый раз, как воспоминания о ней начинали мучить его душу.

Он со стоном опустился на свою лежанку и потрогал левой рукой рану. Шрам все еще болел от прикосновения, но уже почти подсох. Он ощупал свое лицо и понял, что у него отросла длинная густая борода. Он был так слаб, что каждое движение вызывало сильное потоотделение и учащенное сердцебиение. Увидев миску с водой, он сделал из нее несколько больших глотков, после чего попытался доползти до выхода из этого логова, чтобы выяснить, что находится снаружи.

Оказалось, что выход ведет лишь к краю пропасти, на дне которой посреди цветущего луга бьет ключ с прозрачнейшей водой, а в нем поблескивает солнце. Правда, длинные и мощные ветви платана, раскинувшиеся над источником, несколько мешали любоваться этой картиной. У него закружилась голова, и сверкающая бездна чуть было не затянула его. Еще мгновение — и он бы полетел вниз, словно жаворонок, опьяненный солнцем; так в один миг настал бы конец нестерпимой тревоге, заполнявшей все его существо по мере того, как он осознавал, сколь безгранично отныне его одиночество.

Прикосновение чьей-то грубоватой руки остановило его, резкий голос вернул к реальности:

— Если хочешь умереть — сделаешь это после того, как твои друзья мне заплатят. Я пообещал вернуть им тебя полностью выздоровевшим.

— Кто ты? — спросил Дионисий. — Что это за место?

— Кто я — не твое дело. А это кладбище — место, весьма подходящее для того, кого считают мертвым.

Незнакомец говорил на неправильном, но вполне понятном греческом, с сильным сикульским акцентом.

— Сколько я уже здесь?

— Месяц. И еще столько же тебе понадобится, чтобы окончательно восстановить силы.

— Я бы хотел спуститься туда, где течет ручей. Мне кажется, там я почувствую себя лучше. Я как будто ощущаю аромат цветов. А еще мне хочется искупаться: здесь отвратительный запах.

Старик поставил перед ним корзину с хлебом и сыром.

— Ешь. Если наберешься сил — очень скоро сможешь спуститься туда. А пока что умойся водой из этого сосуда, — проговорил старик, указывая на бурдюк из козьей кожи, висящий на крюке.

— Ко мне кто-нибудь приходил?

— Много раз, но ты был не в состоянии видеть или слышать. Завтра здесь будет человек, доставивший тебя сюда.

— Филист?

Старик кивнул. Он еще какое-то время смотрел на Дионисия, словно желая удостовериться в чем-то, а после вышел через лаз в глубине пещеры, прикрыв его за собой чем-то вроде деревянной калитки.

Дионисий дождался его ухода, после чего откупорил бурдюк и стал поливать себя водой, наслаждаясь даже таким импровизированным купанием. Потом он поел и, обессилев, снова улегся на лежанку и заснул глубоким сном.

Филист явился на следующий день к вечеру. Друзья обнялись и долго молчали. Обоих душили эмоции, но ни один не хотел показывать своего волнения.

Первым заговорил Филист:

— Твой брат объявился, знаешь? Мы должны все подготовить к твоему возвращению и…

— Кто это сделал? — прохрипел Дионисий.

— Послушай… послушай моего совета… ведь я всегда желал тебе добра, разве не так? Не поддавайся гневу, не воспринимай произошедшее только как личную трагедию. Это ведь была политическая акция, разве ты не понимаешь? Те, кто спровоцировал бесчинство толпы, хотели уничтожить тебя, убить морально, опасаясь того, что ты выживешь после ран, нанесенных телу. Им известны твоя храбрость, твое мужество, твоя сила духа, твои устремления, я знаю, какое влияние ты оказываешь на людей, особенно на молодежь, и они тебя боятся, так как понимают, что в Народном собрании никто не сможет противостоять тебе.

— Имена, — повторил Дионисий ледяным голосом.

— Я собрал кое-какие сведения, — ответил Филист после некоторого колебания. — Но если я тебе скажу, ты пообещаешь мне, что не будешь ничего предпринимать, не посоветовавшись со мной?

— Могу и пообещать, — ответил Дионисий, — но суть в том, что они должны умереть. Все до единого. И обсуждать это я не намерен. Если хочешь мне помочь, я буду тебе благодарен, не хочешь — оставайся в стороне, я все сделаю один… Ты… ты не видел этого зрелища… не можешь себе представить… Ты не знаешь, что я испытываю всякий раз, как просыпаюсь и понимаю, что все это случилось на самом деле.

У Дионисия пресекся голос, он умолк и уронил голову на грудь.

— Мне все рассказал Иолай. Я тоже любил Арету, как сестру, и страдаю от мысли о том, что не смог ее защитить. В какой-то момент события опередили нас, нам не хватило времени все хорошо организовать, а городским военачальникам удалось до конца сохранить свой план в тайне. Ведь ничто не указывало на их намерения. А я не мог слишком высовываться. За мной следили. Они знают, что мы друзья, и мне приходится доказывать им, что благо государства для меня важнее личных отношений, — иначе я вообще не смогу тебе помогать, и сейчас бы не смог. Дионисий, поверь мне, этот кошмар лишает меня сил, не оставляет в покое ни на минуту…

— Я не обвиняю тебя — напротив, я тебе благодарен за то, что ты для меня сделал, я обязан тебе жизнью. Однако я должен выполнить то, что велит мне долг чести и мои убеждения. Тень Ареты взывает к отмщению. Уверен, она никак не обретет успокоения… Ей плохо… холодно… холодно и страшно в темноте… — Он поднял голову. — Знаешь, она зовет меня. И приходит ко мне во сне… Вчера она явилась ко мне в обличье дикого создания… Она словно парила над полом — вон там, у входа. Только дух может так вести себя… ты мне не веришь?

Он начал заговариваться. Филист смотрел на него, стараясь скрыть жалость, делая вид, что не замечает слез, катившихся из-под век Дионисия по щекам и бороде.

Дионисий взглянул ему прямо в глаза.

— Они должны умереть. Медленной и мучительной смертью. Так как ты решил поступить?

— Разумеется, я с тобой, — ответил Филист. — А что я еще могу решить? Однако заклинаю, послушай мой совет. Братство еще сильно, у нас есть люди, занимающие важные должности в армии и в правительстве, а также среди священнослужителей. Мне удалось собрать сведения кой о ком. Так, теперь известны исполнители, а также отдельные заказчики. Деньги ведь многим развязывают языки. Но есть другие проблемы. Кажется, карфагеняне намерены начать наступление следующей весной, и жители Акраганта весьма обеспокоены этим: 4 ведь именно их город теперь на переднем крае. Я получил послание от Теллия. По его данным, нашествие практически неизбежно. Враг явится с большой армией и мощным флотом. Однако Теллий уже предпринял некоторые меры предосторожности. Он уговорил восемьсот кампанских наемников, расквартированных на территории, занятой Карфагеном, явиться в Акрагант. Он лично им заплатил огромную сумму. Ну, ты ведь знаешь: средств у него достаточно. Меня беспокоит наше положение. Если мы будем придерживаться неправильной тактики и позволим захватить Акрагант, после настанет черед Гелы, затем Сиракуз, сомнений нет… А пока что первым делом нужно подготовить твое возвращение.

— Полагаю, за мою голову назначена награда.

— Нет, ведь тебя считают мертвым. Кто-то засвидетельствовал твою гибель властям.

— Ну а мертвые не возвращаются, не так ли?

— Не всегда. Существует закон, неизвестный большинству, согласно которому, если человека объявляют мертвым и он не оставил завещания, его собственность переходит к ближайшим родственникам, если таковые у него имеются, в противном случае ее получает государство. Поэтому я вызвал из Малой Азии твоего брата Лептина. Однако в случае, если покойный по какой-то причине объявляется, у него нет никаких прав, даже просто на гражданство, если только…

— Что значит «если только»? — спросил Дионисий, чье любопытство пробудило перечисление этих обстоятельств, а также то, с какой удивительной легкостью способен Филист городить всякого рода стратагемы.

— Если только кто-нибудь не усыновит его. При таком раскладе он будет полностью восстановлен в своих правах и обязанностях и, более того, обретет статус неприкосновенности. Так, если человек, коего все считали мертвым, оказывается жив, это воспринимается как благоволение богов, и никто не смеет его оспаривать. Появление и усыновление такого человека равнозначно второму рождению.

— А кто же захочет усыновить такого, как я?

Филист улыбнулся.

— Помнишь Гелорида, заводчика лошадей?

— Да. Он поддержал меня в совете, когда я выступал за отправку моего отряда в Селинунт.

— Верно. Я без труда уговорил его. Он счастлив и почел мое предложение за честь, ведь он безгранично тобой восхищается. В общем, дело сделано. Мой план таков: ты останешься здесь до тех пор, пока окончательно не поправишься и полностью не восстановишь силы. После чего я устрою твое тайное возвращение, и ты сможешь свершить правосудие над своими обидчиками. Когда Братство до них доберется, ты и объявишься, застав всех врасплох.

Дионисий молчал, околдованный этой речью, словно не решаясь поверить в открывавшиеся перед ним возможности, однако было видно, что проявление столь глубокой и преданной дружбы согрело ему душу. Он обнял Филиста, не в силах выговорить ни слова, но тот все равно понял по силе объятий все то, что Дионисий чувствовал и хотел выразить.

— Постарайся воздержаться от безрассудства, — предупредил он. — Я вернусь, как только смогу.

Дионисий кивнул и проводил его взглядом до калитки.

В последний момент, прежде чем исчезнуть в проеме, Филист обернулся:

— Послушай… та, что ты видел… увы, не думаю, что это была Арета… Думаю, речь идет о бедняжке, обитающей на здешнем полузаброшенном кладбище. Это дикое создание, несчастная девочка, оставшаяся в детстве без родителей и выросшая на кладбище. Местные жители считают ее призраком, потому что она появляется и исчезает, словно дух, и, подобно пауку, умеет взбираться по отвесной скале. Ты же знаешь, как суеверны сикулы… Береги себя.

Дионисий спустился к источнику на дне пропасти десять дней спустя. Ему наконец представилась возможность окунуться в его чистейшие воды, вдохнуть аромат цветов, ощутить ласковое прикосновение солнца, ветер в волосах, он почувствовал, словно возрождается к жизни. Место было ослепительно прекрасным и заповедным. Со всех сторон его окружали отвесные скалы. Скрытность и уединенность здесь обеспечивались также очень строгими религиозными канонами, регламентирующими посещение долины Кианы, ограничивая его лишь днями ежегодных празднеств в конце лета. На берегу ручья рос огромный платан, простиравший свои ветви почти до самой поверхности воды. Некоторые из них были столь велики, что сами казались целыми деревьями, а среди листвы во-множестве виднелись гнезда птиц. Лишь их пение, смешанное с шелестом цикад, раздавалось среди отвесных склонов, поросших белым дроком, в этом зачарованном саду, скрытом от мира, словно маленький Элизиум[19].

Дионисий почувствовал, как жизнь снова течет по его жилам, а мускулы наполняются силой, и подумал, что, быть может, это чудодейственные свойства источника возвращают ее ему. Он лег на берегу, на горячем песке, чтобы обсохнуть на солнце, и предался воспоминаниям. Ему казалось, что в пении соловья он узнает мелодию серенады, что звучала в городе, как будто поминовение о его жене в ту трагическую ночь, когда его, потерявшего сознание от боли, тайно вывезли из Сиракуз, словно преступника…

Если бы только Арета могла на мгновение оказаться рядом с ним… Если бы только, подобно Орфею, он обладал даром поэта и мог тронуть душу суровой Персефоны и та позволила его любимой выйти на поверхность земли, на миг возникнуть из хрустального озера в лучах солнца — о боги, лишь на миг!

От грез его пробудил шорох, и он увидел это создание — девушку, сидящую в ветвях на невероятной высоте и смотревшую на него, больше с любопытством, чем со страхом. Выглядела она ужасно — с грязными и очень длинными космами, скрывавшими не только ее лицо, но почти все тело. Кожа отличалась необычной смуглостью, видимо, потому, что она целый день проводила на солнце, а ступни серых от пыли ног были покрыты мозолями.

Дионисий, не обращая на нее внимания, закрыл глаза, не в силах противостоять внезапно охватившей его усталости. Когда он очнулся, долина уже утопала в сумерках, а девушка перебралась на одну из нижних веток и почти касалась ступнями воды. Видимо, она наблюдала за ним все это время — судя по количеству листьев платана, сорванных ею от нечего делать, просто ради развлечения. Теперь они плыли, подгоняемые ветром, напоминая флотилию из крошечных корабликов.

Он поднялся, даже не скрывая своей наготы: смуглянка казалась ему скорее животным, чем человеческим существом.

— Кто ты? — спросил он. — У тебя есть имя?

Звук его голоса вспугнул ее. Она весьма ловко пробралась меж ветвей, после чего спрыгнула на землю и принялась карабкаться по скале. Руками и ногами она цеплялась за камень с невероятным проворством и каким-то звериным изяществом — как будто без особых усилий, и уж точно без страха. Иной раз она зависала между двумя выступами, а потом стремительным броском отрывалась от одного и хваталась за другой, и на одной руке подтягивалась до следующего выступа, не обращая внимания на пропасть, разверзнувшуюся внизу, под ней.

Вдруг она исчезла в одной из темных расщелин, коими изобиловала скала, а Дионисий продолжал стоять, пораженный, едва ли не разинув рот от изумления.

Потом он подобрал свою высохшую тунику — он пытался выстирать ее в источнике, — надел ее и медленно отправился к своему убежищу. Там его ждал привычный ужин, состоявший из хлеба, сыра и оливок; впервые его дополнял кувшинчик вина. Он, с блаженством ощущая живительное тепло, отведал терпкого на вкус темно-красного эликсира. Теперь, когда силы возвращались к нему и он мог двигаться, пещера показалась ему ужасной тюрьмой. Он злился на себя, так как только то и делал, что думал о тех, с кем намеревался поквитаться; они же до сих пор благополучно здравствовали, и само продолжение этих преступных жизней усугубляло страдания и казалось нестерпимо оскорбительным. Он хотел немедленно двинуться в путь, но не знал, в каком направлении идти, и понимал, что, если его кто-нибудь узнает, усилия всех тех, кто старается помочь ему, окажутся напрасными.

Тогда он от нечего делать стал тренироваться — каждый раз, как представлялась возможность, купался в холодных водах источника. В один прекрасный день он снова увидел таинственную обитательницу долины. Она сидела на выступе скалы, болтая ногами на огромной высоте. Он поймал себя на том, что ведь можно было бы вот так же вскарабкаться по склону до пещеры, где уже столько времени прятался.

И он полез вверх, медленно, не обращая внимания на боль в правом плече, царапая руки и ноги об острые грани камней, — под любопытным взглядом дикого создания. Когда он поднялся на несколько пусов, девушка забеспокоилась и исчезла, но Дионисий продолжал подниматься, кусая губы, чтобы заглушить боль, а усталость ощущалась все сильнее, становясь почти невыносимой. Он и сам не понимал, зачем так поступает, но упрямо карабкался по скале, делавшейся все более плоской и отвесной, — как будто опасность не имела значения, словно это была некая безумная игра, ставка в которой — жизнь.

Наконец, оказавшись в месте, откуда невозможно было ни спуститься, ни продолжать подъем, он обернулся и, увидев внизу пропасть, почувствовал, как сжимаются его легкие, от усталости в мышцах начинаются болезненные судороги. И хотя посетила мысль о том, что он вот-вот погибнет, сорвавшись в бездну, она не особенно его взволновала. Он больше ничего не боялся. И тогда он совершил то, на что бывает способен лишь человек, не дорожащий жизнью: он разжал руки, намереваясь схватиться за уступ, расположенный пусов на двадцать ниже. Однако как только он попытался сделать это, чья-то рука вцепилась в его запястье мертвой хваткой и с невероятной силой начала подтягивать его вверх. Это дикарка, обвив ногами ствол фигового дерева, произраставшего из расщелины скалы, и болтаясь вниз головой, в последнее мгновение не дала ему упасть, явившись словно «бог из машины». Она подтянула его туда, откуда он мог продолжить свое восхождение без особого риска, после чего ловко спрыгнула со ствола — ему такое, разумеется, не удалось бы. Через несколько мгновений она проворно, словно дикая кошка, спустилась на дно пропасти и скрылась в тени платана.

Продолжая жить в своем убежище и долгое время не видя ее, он чувствовал, что она за ним наблюдает. Возможно, даже когда он спит.

Однажды, когда Дионисий уже чувствовал, что близок к полному выздоровлению, он стал свидетелем события, поразившего его до глубины души. Это был местный праздник Трех Матерей. Лекарь-сикул категорически запретил ему спускаться в долину и наказал прятаться в своем убежище на всем протяжении празднества, если только он дорожит жизнью. Поэтому он наблюдал за происходящим с весьма выгодной позиции, с самой высокой точки скалистого склона.

Он увидел длинную вереницу мужчин и женщин разного возраста, поднимавшуюся вдоль русла Анапа к источнику, — люди, возглавлявшие шествие, вероятно, являлись жрецами. Это были почтенные белобородые старцы, одетые в длинные, до пят, туники из грубой шерсти, опиравшиеся на посохи, беспрестанно звеневшие бронзовыми колокольчиками. За ними несли скульптурные изображения Трех Матерей, сработанные из необработанного дерева, с трудноразличимыми, но явно женскими формами, подчеркиваемыми огромной грудью, коей они выкармливали сразу пару детей. Каждую статую несли на плечах шестеро мужчин, на кочках она покачивалась взад-вперед. Сопровождающий их оркестр наполнял узкую долину пронзительными, нестройными звуками, издаваемыми тростниковыми флейтами, бубнами и колокольчиками. Когда процессия приблизилась к ключу, статуи поставили на землю, в тени платана, потом священнослужители деревянными мисками зачерпнули воды из источника и окропили изваяния Трех Матерей. Все это проходило под монотонно-протяжное, ритмическое песнопение, в котором угадывалось всего несколько низких нот. Свершив священнодействие, тот из них, кто, судя по всему, руководил ритуалом, сделал знак, и вперед вышла длинная вереница девушек, по внешности очень юных. Каждая из них, приближаясь к статуям, опускалась перед ними на колени, по очереди прислоняясь лбом к лону изваяния — вероятно, чтобы та благословила ее на деторождение.

Музыка зазвучала громче, пение стало пронзительней и выше по тону. И тогда внезапно долину огласил одинокий и могучий звук рога, и, словно по волшебству, появились юноши, до той поры не выдававшие своего присутствия. Каждый из них взял одну из девушек за руку и повел ее в заросли олеандров, мирта и дрока. Бубны, флейты и кимвалы взыграли еще громче, сливаясь в ужасную какофонию, усиливаемую и безмерно преумножаемую скалами, окружавшими долину.

Дионисий решил, что этот дикий шум, вероятно, служит аккомпанементом для ритуального соития молодых людей, уединившихся в благоуханных кущах с избранными ими девственницами, и, конечно же, был не далек от истины. Это первобытное племя, кормившееся скудными дарами гор, таким образом праздновало то, что все народы мира празднуют каждый по-своему — и тем не менее во многом одинаково, — самое неистовое, волнующее и таинственное явление в человеческой жизни — любовь, соединяющую мужчину и женщину и рождающую новую жизнь.

Когда с наступлением ночи долина озарилась кострами и огласилась монотонным пением одиноких пастухов, Дионисий вспомнил об огнях Акраганта и о незримом певце, исполнявшем свадебный гимн среди колонн сверкающих храмов на холме. И еще острее он ощутил тоску по своей поруганной, оскверненной и убитой жене, еще горше — тоску по своей загубленной любви.

10

Вскоре Филист приехал за ним и тайно переправил в Акрагант, перепоручив Теллию еще на пару недель. Прежде чем проститься, он протянул другу какую-то дощечку и произнес:

— Принимай подарок.

— Что это? — спросил Дионисий.

— Список, — пояснил Филист. — Полный. Здесь все. Составить его было непросто, но в него внесены все, в том числе заказчики.

С этими словами он попрощался и ушел. Теллий подошел к Дионисию и положил ему руку на плечо.

— Это список живых или мертвых? — поинтересовался он.

— Мертвых, — ответил Дионисий, пробегая текст глазами. — Мертвых, все еще бродящих по земле. Но им недолго осталось это делать.

— Будь осторожен, — предостерег Теллий. — Утоление жажды мести — это бальзам на раны измученной души, но оно также может породить бесконечное кровопролитие.

— Я так не думаю, — возразил Дионисий. — Я могу убить многих. А они могут убить только меня. В любом случае у меня более сильная позиция.

Он вернулся на родину ночью, на исходе следующего месяца. Филист назначил ему встречу в доме Битона. Дионисий крепко обнял обоих, одного за другим, не проронив ни слова. Так он всегда выражал избыток эмоций.

— Наконец-то! — воскликнул Битон. — Я уж думал, что ты никогда не появишься. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — ответил Дионисий, — ведь я дома.

— Кое-кому тут не терпится обнять тебя, — проговорил Филист. Он открыл дверь в комнату, выходившую в атриум, и на пороге показался Лептин. Братья на какое-то время застыли в молчании, потом бросились друг другу в объятия.

— Вы столько всего пережили, — заметил Филист, — а такое впечатление, будто вам нечего друг другу сказать.

Лептин первым высвободился, после чего окинул брата взглядом с ног до головы.

— О боги, — промолвил он, — я ожидал худшего. Ты отлично выглядишь.

— Ты тоже, — ответил Дионисий.

— Знаю, дела у тебя неважные, — продолжал Лептин. — Сожалею. Я бы мог…

— Увы, твое присутствие мало что изменило бы… Я рад тебя видеть.

— Я тоже, клянусь Гераклом! Мы снова вместе, как в детстве. Помнишь наши перестрелки камнями с парнями из Ортигии?

— Еще бы! — проговорил Дионисий с улыбкой.

— Ну ладно, теперь, когда я вернулся, все пойдет по-другому… и как! Мне не терпится размяться. С кого начнем?

Дионисий отвел его в сторону и что-то прошептал на ухо.

— Понял — произнес Лептин. — Я подожду.

Дионисий простился с друзьями и еще какое-то время продолжал скрываться — поочередно в домах Иолая, Дориска и Битона, чтобы не подвергать риску Лептина и Филиста. Он не сбрил бороды и не остриг волос, а на улицу выходил только ночью, закутавшись в плащ, скрывая под ним меч и кинжал, и следил за передвижением своих врагов, изучал их маршруты и привычки. Поняв, что уже может действовать наверняка, он предупредил Лептина:

— Я готов, но мне нужна помощь. Ты как?

— Шутишь? Да я жду не дождусь, говорю же тебе.

— Отлично, значит, ты поможешь мне поймать их — но вот остальное должен сделать я сам… понимаешь?

— Конечно, понимаю. Так давай, пошли.

Они взялись за дело в ту же ночь и несколько дней, действуя потихоньку, врасплох, словно невидимки, переловили всех, одного за другим. Это оказалось не так уж и трудно: ведь никто не ожидал ничего подобного и не принял мер предосторожности.

Одного звали Гиппарх.

Другого Евдокс.

Третьего Авгий.

Их удалось взять живыми. Дионисий, в соответствии со своим планом, оттащил их в подвал дома с навесом. Связав своих врагов по рукам и ногам, он положил их туда, где похоронили Арету, после чего отрезал им гениталии и дал медленно истечь кровью. Их крики, приглушенные и искаженные, похожие на мычание каких-то животных или стоны ночных призраков, были слышны во дворе и на улице, но прохожие, вместо того чтобы броситься им на помощь, шарахались в сторону, испугавшись до смерти. По городу же поползли жуткие слухи. Они вскоре нашли свое подтверждение, когда еще двоих смерть настигла на улице. Они так и не вернулись домой с празднества. Их звали Клит и Протоген. Примечательно, что у разбухших, изъеденных рыбами трупов, обнаруженных в одной из бухточек Большого порта, тоже не оказалось гениталий, но было очевидно, что это не рыбы постарались — слишком уж ровными были линии отреза.

После этого многие, кого это могло коснуться, поняли: кто-то методически вычеркивает при помощи меча состоящих в некоем черном списке; тогда они собрались все вместе, чтобы выработать план защиты.

Их было шестеро: Филипп, Анакторий, Схедий, Калисфем, Горгий и Калликрат. Они быстро оценили ситуацию и решили какое-то время пожить лагерем, в некоторой изоляции от внешнего мира. В избытке заготовив оружие и провизию, они постановили, что будут по очереди нести дозор, чтобы предотвратить внезапное нападение.

Все бодрствовали столько, сколько могли — до поздней ночи, — поскольку боялись быть застигнутыми врасплох во сне, слишком уж похожем на смерть: ведь в обоих случаях сознание угасает предательски незаметно. Они пытались подбодрить друг друга, ели и пили; иногда к ним приходили девушки, развлекали их. Эти затворники напивались и предавались плотским утехам до изнеможения — так, чтобы забыть о смертельной опасности, нависшей над их головами. Но рано или поздно разговор возвращался к главной теме — иногда они обсуждали ее иронично и дерзко, иногда вполголоса, попутно умоляя богов защитить их.

— Мы не дадим перерезать нас, как овец! — говорил Анакторий. — Нас шестеро, а этот мерзавец действует в одиночку, — так чего же вы боитесь?

— В одиночку? — усомнился Схедий. — Кто тебе сказал, что он один? Как ему удалось убить пятерых из нас, хотя все были начеку и вооружены мечами и ножами, причем речь идет о людях, привыкших сражаться в первых рядах и часами не выпускать щит из рук?

— Все эти дискуссии бесполезны, — заметил Горгий. — Нам лишь нужно быть готовыми дать отпор и прикрывать друг другу спину. В один прекрасный момент ему придется выйти из укрытия — и вот тогда мы его поймаем и посчитаемся с ним; или же он поймет, что бессилен что-либо предпринять, и успокоится. Ему ведь нельзя действовать слишком открыто. Для него этот город опаснее, чем для нас. Мне думается, что, если нам удастся продержаться против него месяц, он сдастся. Поверьте, для него все это слишком опасно, слишком.

— Кроме того, — добавил Калликрат, — может статься, что наши опасения напрасны. Возможно, он не знает, что мы тоже поучаствовали в этом дельце, и думает, что уже свел счеты со всеми своими обидчиками.

Они быстро уставали от этих разговоров, и один за другим умолкали, желая лишь тишины; воспоминания об изнасиловании перемешивались с другими образами — раздутых, словно жабы, зеленых, полуразложившихся тел их друзей в неподвижной воде Большой гавани.

Один раз кто-то даже высказал идею откупиться от Дионисия, но она не завоевала своих сторонников.

— Не думаю, что в городе найдется достаточно денег, чтобы этот безумец успокоился, — резко заметил Схедий, лучше других знавший Дионисия. — Он примет лишь одну монету: наши яйца, быть может, поданные на красивом блюде подобно сваренным вкрутую куриным. Кто-нибудь согласен на такую жертву?

Все рассмеялись натужно и мрачно, и обсуждение возможности коммерческого решения проблемы на том и завершилось.

Они продолжали действовать, как условились: каждую ночь по очереди один из них взбирался на крышу и нес там дозор, притаившись в темноте, в то время как остальные спали; затем его сменял следующий. Долгое время ничего не происходило, и они уже начинали думать, будто этот кошмар действительно закончился и опасность осталась позади.

Однако однажды ночью Горгий, дежуривший на крыше, был сражен стрелой в грудь — кто-то с большой точностью попал в него из соседнего дома, он умер сразу же. Незадолго до заступления на вахту второй смены дозора их убежище вдруг со всех сторон охватило пламя. Его языки, раздуваемые ветром, взметнулись высоко в небо. Остальные пятеро сгорели заживо. Пожар, прежде чем он мог бы перекинуться на другие дома, удалось потушить усилием сотен жителей, энергично принявшихся заливать огонь водой из ведер и засыпать песком; они потратили на это всю ночь и весь следующий день.

Таким образом осталось лишь двое заказчиков; теперь им уже не приходилось сомневаться в причинах гибели всех прочих, тем более что, как выяснилось, ночью накануне пожара с портовых складов, расположенных неподалеку от верфей, исчезли три амфоры со смолой, а в тот момент, когда занялось пламя, вокруг, как утверждали многие, ощущался сильный запах серы. Так что заказчики не строили особых иллюзий касательно участи, ожидающей их в случае, если они немедленно не примут надлежащих мер. Это были влиятельные сторонники демократии, по имени Эврибиад и Панкрат. Они тотчас же обратились за покровительством к Дафнею, возглавлявшему демократов и определявшему политику, проводимую Народным собранием.

— Если вы хотите, чтобы я вам помог, — ответил им Дафней, — вы должны рассказать мне, чего боитесь и почему. Однако желаю знать все, до малейших подробностей, иначе я и пальцем не шевельну. Об этих смертях ходят странные слухи — я не хочу верить им, потому что, если бы они оказались правдой, мне лично пришлось бы вмешаться и наказать виновных. Не знаю, поняли ли вы меня.

Они отлично поняли, и им стало ясно, что придется им самим заботиться о спасении своей шкуры. Тогда они решили покинуть город и переехать в Катанию, надеясь, что рано или поздно волнение стихнет и им удастся договориться о компенсации или об отступных.

Дабы не попадаться на глаза мстителю и не терять время в долгих приготовлениях, они отправились в путь на заре следующего дня, взяв с собой лишь пару рабов и повозку с багажом, присоединившись по дороге к группе торговцев. Те вели скот — стадо овец — и человек двадцать рабов для продажи на рынке и были рады помочь своим новым спутникам, тем более что, как им казалось, чем больше людей, тем меньше риск нападения грабителей и уличных разбойников.

Три дня все шло хорошо, так что оба беглеца немного успокоились и отчасти воспрянули духом. Они даже сдружились с торговцами. Судя по выговору, то были люди с восточной части острова — симпатичные, веселые, они охотно делились своим провиантом и с радостью угощались вином, предлагаемым двумя услужливыми попутчиками на привале после заката.

На четвертый день путники остановились в небольшом городке, где проходила ярмарка, и продали часть овец. При этом несколько батраков-поденщиков, желавших попасть на жатву, разворачивающуюся в окрестностях Катании, попросили позволения присоединиться к торговцам; их приняли, и все вместе продолжили путь.

Однако на первом же вечернем привале «жнецы» скинули свои плащи, швырнули в сторону серпы и обнажили оказавшиеся при них мечи. Они окружили караван, велели торговцам убираться, а двум сиракузцам — бросить оружие и сложить руки за спиной, чтобы их проще было связать.

Эврибиад и Панкрат, полагая, что это разбойники, попытались вступить в переговоры.

— Мы готовы заплатить, — произнес Эврибиад. — У нас есть деньги с собой, из Катании или из Сиракуз нам могут прислать еще без особых промедлений.

— Нам не нужны твои деньги, — ответил один из «жнецов», юноша чуть старше двадцати лет, с густыми вьющимися волосами, похожими на овечье руно, и черными словно воронье крыло.

Эти слова перепугали их до смерти. Они хорошо знали, сколь опасен человек, не интересующийся деньгами.

— Что же вы тогда хотите? — спросил Панкрат с дрожью в голосе, свидетельствующей о том, что душу его переполняли тревожные предчувствия.

— Мы? — проговорил молодой человек с улыбкой. — Мы — ничего. Прощайте, — сказал он и ушел; за ним последовали его сотоварищи, уводя с собой скот и рабов. Звон колокольчиков, болтавшихся на шеях у овец, постепенно затихал в вечерних сумерках, по мере того как они удалялись, и наконец оба сиракузца остались в одиночестве среди безмолвной равнины.

— Какими же мы были идиотами! — воскликнул Панкрат. — Нужно было это предвидеть. Все шло слишком уж гладко.

— Что будем делать теперь? — спросил Эврибиад.

— Попытаемся освободиться, — ответил Панкрат, — прежде чем явится кто-нибудь еще. Давай шевелись, повернись спиной и постарайся распустить узлы на моей веревке, а потом я развяжу тебя.

Но Эврибиад не двинулся с места.

— Оставь это, — проговорил он обреченно. — К нам кто-то идет.

И действительно, перед ними на фоне холма вырисовывалась фигура всадника. Таинственный незнакомец ударил животное пятками в бока и начал спускаться.

— Все кончено, — прошептал Панкрат. — Он заставит нас разделить участь остальных… или даже хуже.

— Не обязательно, — возразил Эврибиад. — Если бы они хотели нас убить, они бы уже это сделали. Ясно, что за нами наблюдали с самого отъезда. Мне кажется, он хочет договориться.

Всадник спешился и направился к ним. Они в смятении рассматривали его черный плащ, спускавшийся с плеч до самой земли, и голову, покрытую капюшоном. Лицо скрывала комическая театральная маска, но ни одному из них и в голову не пришло смеяться. Человек смотрел на них, не двигаясь, не говоря ни слова, его невидимый взгляд пугал их еще больше, чем если бы они могли заглянуть ему прямо в глаза. Вдруг он достал из-под плаща длинный нож и произнес:

— Я мог бы убить вас, причинить вам самые что ни на есть жестокие мучения, чтобы вы прокляли суку, породившую вас на свет. Вы согласны?

Тут сиракузцы поняли, зачем незнакомец надел театральную маску: дабы не только скрыть лицо, но и исказить голос.

— Согласны, — ответил Эврибиад за обоих. — Но ты наверняка приписываешь нам вину, которой нет за нами.

— Ваша вина известна мне в мельчайших подробностях. Ваших приспешников уже постигло справедливое наказание — не потому, что они приняли участие в том зверском действе, а лишь потому, что похвалялись этим. Однако эти несчастные ничего не стоят. А вы обладаете политическим влиянием и, значит, можете предложить мне кое-что интересное.

Эврибиад подумал, что защищаться от обвинений бесполезно — так можно лишь еще больше разозлить человека в маске — и лучше сразу перейти к переговорам.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, но мы готовы выслушать твое предложение, — заявил он. — Говори.

— Стало быть, мы можем побеседовать, — промолвил незнакомец. — Мои условия таковы: через месяц в город вернется человек, считаемый всеми мертвым; он пред- 4 станет перед Народным собранием, под покровительством приемного отца, чтобы вернуть себе свои права гражданина. Вы ведь знаете, о ком идет речь, не так ли?

— Думаю, да, — согласился Панкрат.

— Чтобы развеять ваши последние сомнения, скажу, что имя его — Дионисий, и полагали, что он погиб после расправы над Гермократом и его людьми на агоре. Ваши голоса в совете будут решающими. Я ведь могу заверить его в том, что вы проголосуете в его пользу, верно?

— Да, да, разумеется, — ответили оба хором.

— Я был уверен, что нам удастся договориться. Все же должен напомнить вам: если вам вздумается пренебречь нашим соглашением, вас ждет кара, гораздо более ужасная, нежели та, что настигла ваших наемников.

Он подошел к ним поближе с ножом в руке, и оба затрепетали, боясь, что он захочет продемонстрировать им, сколь чудовищной может оказаться расплата. Однако незнакомец лишь разрезал веревки, связывавшие им запястья и щиколотки. Потом он повернулся к ним спиной, сел на коня и поскакал прочь галопом, вскоре исчезнув за холмом.

Месяц спустя Народное собрание, созванное Дафнеем, обсуждало приготовления карфагенян к войне, как вдруг со своего места поднялся Гелорид и попросил слова.

— Разрешаем тебе говорить, — ответил председатель собрания.

— Граждане и представители власти, — начал тот, — некоторое время назад я ездил в центральную часть острова, чтобы купить лошадей, и обнаружил у обочины дороги тяжело раненного человека, не подававшего признаков жизни. Я подобрал его и выхаживал, не спрашивая, кто он такой. Лишь выздоровев, когда силы его полностью восстановились, он открыл мне тайну своего происхождения. Он сказал, что его зовут Дионисий и он — зять Гермократа…

Гул удивления пронесся среди присутствующих, кое-кто выругался. Гелорид невозмутимо продолжал:

— Я никогда не встречал его прежде, но мне было известно, что он — храбрый воин, один из самых мужественных в городе.

Снова раздалось недовольное мычание. Но на сей раз ему вторили многочисленные радостные возгласы. Это с амфитеатра, где сидели собравшиеся, подавали голос члены Братства.

— Я знаю, почему некоторые из вас протестуют, — снова заговорил Гелорид. — Дионисий пошел против своей родины, участвуя в злополучном заговоре Гермократа, но, прошу вас, постарайтесь его понять. Кровное родство, любовь к своей супруге и восхищение тестем, долгие годы преданно служившим городу, толкнули его на безумный поступок. Он понес жесточайшее наказание: его дом разорили, жену, столь любимую им, изнасиловали и убили. Не кажется ли вам, что он сполна заплатил за свои ошибки, хотя уже его юный возраст и неискушенность служат достаточным оправданием его поступка? Конечно же, он избежал смерти не случайно, но по воле богов, и он при мне признал свою вину. Я поверил ему и усыновил его, а теперь прошу вас, граждане и представители власти: примите его к себе, восстановите его право голоса в этом собрании и право занять свое место среди воинов, готовых к сражению. На горизонте маячит угроза новой войны, и городу нужен каждый из его сыновей, особенно самые отважные.

Этими словами Гелорид завершил свое выступление. Тотчас же завязалась ожесточенная перепалка между противниками и сторонниками воскресшего Дионисия. В тот день в Народное собрание явились все до единого члены Братства, своим числом им удалось сначала осадить наиболее активных врагов, а после и вовсе заставить их замолчать. Слышны были только крики:

— Это справедливо! Дионисий — герой.

— Он — жертва, а не преступник!

— Нам нужна его храбрость!

— Верните ему его права!

Последнее слово в этом вопросе оставалось за советом, который собрался на закрытое заседание под портиком у подножия амфитеатра.

— Мы не можем принимать решение под давлением, — заявил Дафней.

— Ты прав, — ответил один из советников. — Слишком шумно, кроме того, очевидно, что сторонники Дионисия пытаются запугать отдельных граждан, чтобы те не высказывали своего неодобрения.

Говорившего звали Демонакс, он был родственником одного из тех, кто сгорел заживо в доме возле порта.

— Мне так не кажется… — начал Эврибиад.

Демонакс резко обернулся к нему, словно не веря своим ушам.

— Как это тебе не кажется? Да ведь и слепец бы увидел, что творится в этом собрании. Меня удивляет, что это говоришь ты, находившийся среди наиболее горячо выступавших за смертный приговор для Дионисия в случае его поимки.

Панкрат, в свою очередь, попытался поддержать товарища:

— Все меняется. Только камни, видит Геракл, не меняются. События приняли такой оборот, что…

— Какой оборот? Жестокий убийца, чью личность нетрудно угадать, расчленил и сжег заживо около десяти человек. Скажу вам больше: если вы продолжите столь нелепо упорствовать, я попрошу провести в отношении вас официальное расследование. Столь внезапные перепады настроения вызывают у меня подозрения.

Положение становилось тяжелым, и Панкрат постарался занять наиболее приспособленческую, выжидательную позицию, так чтобы ее могли бы разделить его коллеги и в результате задержалось бы принятие решения о возвращении Дионисия в ряды граждан и в состав армии. Но Эврибиад потихоньку толкнул его локтем, взглядом указывая на что-то в верхнем секторе амфитеатра. Панкрат заметил в глазах товарища паническое выражение, поднял взгляд на колоннаду и невольно вздрогнул: на одной из колонн висела комическая театральная маска, та самая, что скрывала лицо таинственного незнакомца, говорившего с ними на равнине к югу от Катании.

Гротескная саркастическая ухмылка маски со всей ясностью напомнила им заключенный договор — неписаный, но от этого не менее обязательный к исполнению. Панкрат вздохнул, многозначительно переглянулся с товарищем и погрузился на какое-то мгновение в молчание. После чего, не слушая Демонакса, с воодушевлением продолжавшего свою обвинительную речь, что-то шепнул Эврибиаду.

Тогда тот встал и обратился к собранию со следующими словами:

— Незачем откладывать решение давно назревших проблем. Лучше сделать это сразу. И чтобы не оказаться вновь в столь же двусмысленной ситуации, что создалась на данный момент в Народном собрании, прошу совет проголосовать немедленно и тайно.

— Поддерживаю, — согласился Панкрат. — Так будет лучше.

Никаких причин возражать против довольно распространенной процедуры выдвинуто не было. Решение о возвращении Дионисия приняли с перевесом всего в один голос, и Демонакс с нескрываемым негодованием покинул совет.

Дионисий получил известие о случившемся от самого Гелорида, но приемный отец посоветовал ему некоторое время не участвовать в заседаниях Народного собрания, чтобы не провоцировать возникновения стычек и беспорядков, ответственность за которые его противники могли бы возложить на него.

Он появился в городе, только когда обрел уверенность в том, что Братство обеспечило ему благосклонность подавляющего большинства в Народном собрании, одних убедив по-хорошему, а других припугнув.

Перед своим выходом на публику он начисто побрился, собрал волосы на затылке в пучок, надел красивую голубую хламиду, а на трибуне занял место среди своих сторонников, окруживших его со всех сторон. Панкрат и Эврибиад улыбнулись ему доверчиво и доброжелательно, как бы показывая, что благоприятная атмосфера, воцарившаяся нынче в Народном собрании, являлась делом их рук. Дионисий улыбнулся им в ответ, как бы давая понять, что для них вся эта история закончилась.

Но это было далеко не так.

Однажды вечером, вскоре после наступления сумерек, Панкрата подкараулили и схватили, когда он возвращался домой после ужина в доме друга. Его связали, засунули в рот кляп, завернули в плащ и отнесли в подвал дома с навесом. Два дня спустя на Эврибиада напали в его собственном жилище, среди ночи. Он услышал, как залаяла собака, и поднялся с лампой в руке, чтобы выяснить, в чем дело. Собака взвизгнула — и все смолкло. Увидев своих рабов, привязанных к стойкам калитки, с кляпами во рту, он сообразил, что происходит, но было уже поздно: четверо вооруженных людей набросились на него, оглушили ударом дубины, надели на него мешок и поволокли со двора.

Он очнулся все в том же доме с навесом, в подвале; рядом с ним лежал бледный как полотно Панкрат и пристально, с ужасом, смотрел на него, а прямо перед ними стоял с мечом в руке Дионисий.

— Но… ведь мы заключили договор… — пробормотал Эврибиад.

— Не помню никакого договора, — ответил тот.

— Человек в комической маске… это ведь был ты… или один из твоих друзей. Нам пообещали сохранить жизнь в обмен на наши голоса в пользу твоего возвращения в Народное собрание.

— Я никогда в жизни не носил маски. Я всегда показываю лицо своим врагам.

— Но мы ведь помогли тебе, — еле выговорил Панкрат; его товарищ тем временем начал сдавленно рыдать.

— Верно, поэтому вас ждет быстрая смерть. Не осуждайте меня — если бы я послушался своего сердца, то отрезал бы от вас по кусочку, медленно, и скармливал бы собакам. Вы даже не представляете, что за зрелище открылось моим глазам, когда я переступил порог этого дома после резни на агоре, что я испытал, увидев нагое и растерзанное тело своей жены. Те, кто мучил ее и насиловал, хотя бы взяли на себя ответственность за свои действия — а у вас даже на это не хватило смелости.

— Умоляю тебя, — не унимался Эврибиад. — Ты совершаешь ошибку. Мы к этому не имеем отношения, мы не виноваты в том, в чем ты обвиняешь нас. Мы сочувствуем тебе… мы понимаем твою боль, но уверяю тебя: мы не виноваты, поверь мне… Во имя богов, не пятнай своих рук кровью невинных!

Дионисий подошел ближе.

— Может статься, что я ошибся, в таком случае меня будут судить боги. Но тень Ареты должна обрести покой. Прощайте.

Не сказав больше ни слова, он отрубил им головы, одному за другим — четким ударом по основанию шеи.

Их тела так и не нашли.

Филист тайно встретился с Дионисием два дня спустя в оливковой роще на Эпиполах.

— Ты ведь обещал мне, что сохранишь им жизни, если тебе позволят вернуться в город, — строго заметил он.

— Но я же солгал, — ответил Дионисий.

И ушел прочь.

11

На протяжении всего лета внимание властей и простых жителей Сиракуз привлекали грозные известия, доставляемые гонцами из Карфагена и из Греции, так что внутренние разногласия вскоре отошли на второй план. Выяснилось, что карфагеняне послали посольство в Афины, чтобы убедить правителей города продолжить войну со Спартой — даже после того, как лучший из афинских полководцев, Алкивиад, сбежал в Малую Азию. Таким образом, спартанцы не смогут прийти на помощь Сиракузам, когда карфагеняне выступят в поход. Потом стало известно, что Афины выслали посольство для встречи с карфагенскими военачальниками на Сицилии. Их ненависть к сиракузцам была так сильна, что они с легкостью заключали договоры с кем угодно, лишь бы навредить городу, упорно отражавшему их поползновения и разгромившему семь лет назад их армию.

Правители Сиракуз послали им официальную ноту протеста, осуждая в ней приготовления к войне, но ответа на нее не последовало. Тогда Дафней решил отправить к западному побережью Сицилии флот из сорока триер, дабы по возможности восстановить порт Селинунта и помешать высадке карфагенян. Там произошло первое столкновение, завершившееся тем, что сиракузцы потопили около пятнадцати кораблей неприятеля, но, когда Ганнибал выслал против них весь свой флот, состоявший из восьмидесяти кораблей, Дафней отдал приказ к отступлению, чтобы избежать неминуемого поражения, после чего снарядил посольство к италийским грекам и спартанцам с просьбой о помощи. Последние направили к нему полководца по имени Дексипп во главе отряда из полутора тысяч наемников. Он высадился в Геле и оттуда добрался до Акраганта, где взял под свое командование также восемьсот кампанских наемников, которых Теллий щедрыми посулами уговорил уйти от карфагенян.

Ганнибал высадился в непосредственной близости от города в начале весны. Он постарел, посему его сопровождал его двоюродный брат Гимилькон, более молодой и энергичный. Он разместил свой большой отряд на восток от Сиракуз, дабы предотвратить вылазки с той стороны, а западнее разбил укрепленный лагерь и приступил к разрушению монументальных гробниц некрополя, намереваясь воздвигнуть осадный бастион, чтобы с него можно было бы обстреливать стены города.

В нем же никто, казалось, не воспринимал всерьез угрозу воинства, уже уничтожившего Селинунт и Гимеру: провиант имелся в достаточном количестве, стены высились над равниной на скалистом отроге и представлялись почти неприступными. Кроме того, жители знали, что вскоре в Сиракузы вернется Дафней во главе армии союзников. В городе царила такая непринужденная атмосфера, что полководцам пришлось издать приказ, запрещающий часовым иметь во время несения дозора на стенах больше одного матраса и двух подушек под голову. Однако конница время от времени совершала вылазки и причиняла определенное беспокойство неприятелю, нападая на отдельные отряды, бродившие вокруг города в поисках фуража и провианта.

Вскоре жара стала совсем нестерпимой, и смрад, исходящий от отходов и экскрементов шестидесяти тысяч людей и пяти тысяч лошадей, собравшихся внизу, у стен, в сырой и плохо продуваемой местности, достиг города.

Каждое утро Теллий поднимался на укрепления, патрулируемые часовыми, и осматривал долину, улучив момент, когда ветер уносил подальше тошнотворные миазмы. Город еще спал, а последняя смена караула уже уступала место дневной страже. Восходящее солнце освещало циклопический храм Афины на акрополе, а потом, постепенно, — дома, сады, портики с колоннами и, наконец, громаду строящегося святилища Зевса. Работы не прерывались, и скульпторы по-прежнему трудились над гигантским фронтоном с изображением падения Трои: переплетения рук и ног сражающихся героев с каждым днем обретали все более ясные очертания. Были завершены только фигуры богов, бесстрастно взирающих свысока, с тимпана[20]. Лица и тела, волосы и одежду некоторых из них художники уже расписывали в яркие цвета. Атланты колоннады, казалось, напрягли мышцы в нечеловеческом усилии, поддерживая украшенный изображениями архитрав; позолота на акротериях блестела в утренних лучах; стаи розовых ибисов поднимались над устьем Акраганта, устремляясь в миндальные и оливковые рощи долины.

Зрелище было столь завораживающим, гармония между творениями человека и природы столь возвышенной, что при мысли о человеческой глупости, во время войны ставящей под угрозу такую удивительную красоту, Теллию становилось не по себе и его охватывало тревожное предчувствие неминуемого конца. И образ Ареты никак не выходил у него из головы. Он вспоминал, как ей нравился Акрагант, как ее зачаровывал этот город, как во всем она была склонна к крайностям, беспокойна и жадна до жизни, как жаждала стать женой человека, выбранного ею себе в спутники. В душе он оплакивал ее ужасную гибель и не находил никакого утешения в мести, осуществленной Дионисием с не меньшей жестокостью.

Теллий лишь надеялся на то, что Акрагант уцелеет, и иногда вполголоса читал, словно молитву, стихи Пиндара. Акрагант… сверкающий высоко на своем утесе, далекий блеск моря, сосновые и дубовые леса, оливы, посаженные еще основателями города, священный огонь на акрополе, ни разу не гаснувший с тех пор, как его зажгли, — неужели все это разом исчезнет с лица земли, словно никогда и не существовало? Разве такое возможно? Разве может участь Селинунта и Гимеры преследовать другие города, множась до бесконечности?

Однажды Теллий вот так же предавался созерцанию, погруженный в свои мысли, и его вернули к действительности голоса военачальников. Они издевались над врагом, расположившимся внизу и казавшимся далеким и беспомощным. Его корабли, крошечные на таком расстоянии, выглядели безобидными игрушечными суденышками, которые пускали ребятишки в большом городском бассейне. Предводители воинов были так уверены в своей победе… разумеется, у них к тому имелись веские основания! Один говорил:

— Посмотрите-ка на них, они там стоят лагерем в собственном дерьме! Может, они думают, что мы сдадимся, испугавшись их смрада?

Когда в карфагенском лагере вспыхнула чума, унесшая тысячи жизней и посеявшая уныние среди осаждающих, стало казаться, что сбываются самые радужные ожидания. Дым погребальных костров и невыносимый запах горелого мяса отравили окрестный воздух на много стадиев кругом. Сам Ганнибал заболел и умер. Когда известие об этом достигло города, люди возликовали, думая, что теперь карфагеняне снимут осаду и уберутся восвояси.

Теллия до такой степени ободрили все эти события, что он даже нанял несколько актеров-трагиков и подучил их появиться ночью, подобно призракам, среди могил, разрушенных карфагенянами, издавая громкие стоны и исторгая жуткие проклятия на пуническом языке. Не менее призрачные огни зажглись на кладбищах в безлунные ночи, а на темных деревенских тропинках, когда но ним проходили отряды карфагенян в поисках фуража и припасов, тоже стали внезапно появляться привидения. Суеверный ужас привел к еще большему смятению в рядах осаждавших, так что никто больше не отваживался покидать лагерь по ночам.

Однако новый полководец, Гимилькон, был не прост. Он призвал к себе прорицателей и велел им немедленно придумать средство задобрить духов мертвецов, изгнанных из могил, и сделать это наиболее впечатляющим и зрелищным образом. Жрецы, повопрошав богов, изрекли свое суждение: нужно совершить человеческое жертвоприношение.

И вот несчастного юношу из местных, обращенного в рабство в ходе предыдущей кампании, зарезали на алтаре, а тело его бросили в море. Затем Гимилькон объявил, что духи получили удовлетворение и отныне ход событий переменится к лучшему. И действительно, сильные ливни смыли прочь нечистоты, окружавшие лагерь, и положение заметно улучшилось. Объявив, что это означает начало исполнения пророчества жрецов, главнокомандующий велел немедленно возобновить работы по строительству осадного бастиона.

Теллий с беспокойством наблюдал за их неустанной деятельностью.

Тем временем Дионисий день за днем вновь завоевывал все большее влияние в Сиракузах, и когда союзная армия, насчитывавшая двадцать тысяч сиракузцев, десять тысяч наемников и двадцать тысяч италийцев из дружественных городов, подготовилась к выступлению, он уже имел чин одного из высших военачальников.

Накануне отбытия он велел извлечь прах Ареты из подвала, где тот покоился до сих пор, и поместить его в величественную гробницу, построенную по его приказу у Западных ворот, у дороги, ведущей в Камарину. Невероятно, но оказалось, что тело почти не подверглось разложению, и он истолковал это как чудо, ставшее возможным благодаря совершению акта мести, как знамение свыше, а вовсе не результат высокого содержания в почве соли, как считал Филист.

Похороны провели скрытно, после захода солнца. Когда массивная известняковая плита закрыла собой место погребения, Дионисий пожелал остаться в одиночестве и долго говорил с нею, в надежде, что она ответит. Наконец он уснул у подножия могилы, сраженный усталостью, и ему приснилось, что он падает со скалы вниз головой в хрустальный источник, дыхание его пресекается, и он переходит в состояние бесконечного и мучительного забытья.

Его разбудил Лептин, ставший для него кем-то вроде телохранителя и следовавший за ним повсюду, всегда держась на достаточном расстоянии, не слишком удаляясь при этом.

— Пошли, — сказал он, — пора возвращаться домой.

Союзная армия выступила на следующий день еще до рассвета: впереди двигались сиракузцы, за ними — наемники, замыкали колонну италийцы; конница охраняла фланги. В авангарде находился Дафней со своим штабом и, соответственно, Дионисий. Лептин скакал чуть позади, вместе со своим отрядом разведчиков. Конница состояла из одних только аристократов, не терпевших в своих рядах посторонних.

Весь путь от Сиракуз до Акраганта они проделали за неделю, провизию везли на судах, следовавших вдоль берега: время от времени с них спускали десяток груженных провиантом шлюпок, которым приходилось совершать по нескольку рейсов.

К вечеру седьмого дня пути показался Акрагант; они разбили лагерь вблизи от восточного крыла карфагенской армии. Дионисий тут же вскочил на коня и отправился на разведку вместе с Лептином, Битоном, Дориском и другими товарищами по Братству. Силы врага он оценил примерно в тридцать пять тысяч человек. Он также увидел, что город, конечно же, не является неприступным. Ему удалось разгадать и план неприятеля, согласно которому восточному крылу, располагавшемуся перед ними, несомненно, полагалось отбивать нападения сиракузцев, стремящихся оказать содействие жителям Акраганта, а основная часть армии готовила решительный приступ при помощи осадных машин и таранов, размещаемых на бастионе. Его возведение уже было завершено.

До наступления ночи он отправился к северной части стены, прячась за сооружениями западного некрополя, откуда можно было разглядеть бастион, достигавший теперь высоты плато, на котором стоял город. Для защиты от копий и стрел карфагеняне соорудили что-то вроде подвижного заграждения на колесах, обшив его сырыми кожами, обладавшими огнеупорностью, минимизировав таким образом опасность для людей, работавших на строительстве.

Возвратившись в лагерь и узнав, что там полным ходом идет совещание, он немедленно туда отправился.

— Первым делом, — заявил Дафней, — мы должны атаковать восточное крыло армии Гимилькона. Войска стоят на равнине. Мы нападем на них на рассвете, пока еще прохладно. Будем двигаться плотными формациями в восемь рядов глубиной; вместе с нами выступят сицилийские союзники — в центре, италийские — справа, наемники — слева. Конница по флангам.

— А если армия Гимилькона встретит нас в полной боевой готовности? — спросил Дионисий. — Я бы предложил выслать вперед конные разъезды, чтобы они двигались между нашими позициями и укреплениями карфагенян на западе и могли предупредить нас в случае их выступления.

Командующий конницей, аристократ из древнего рода, некий Кратипп, взглянул на него с некоторой досадой, словно тот сказал что-то обидное.

— Мне кажется, у тебя нет полномочий распоряжаться конницей, — произнес он, не скрывая своего высокомерия.

— Поступайте как хотите, — ответил Дионисий, — но мне представляется неразумным отклонять вполне здравое предложение, руководствуясь лишь соображениями престижа. Если бы это зависело от меня, я бы уже давно поместил тебя под арест по самому серьезному обвинению и условиях военного времени — обвинению в глупости.

Кратипп побледнел и схватился было за меч, чтобы кровью смыть оскорбление, но Дафней положил конец спору, хлопнув ладонью по столу. Филист, участвующий и совещании в качестве советника, не сумел сдержать лукавой улыбки.

— Мы вышлем вестовых, — объявил Дафней. — Конечно, надо знать, что творится за нашей линией укреплений.

— Могу я разъяснить свою точку зрения? — спросил Дионисий.

— При условии, что не станешь никого оскорблять, — разрешил Дафней.

— Мы координируем свои действия с жителями города?

— Нет, — ответил Дафней. — А что?

— А что? — воскликнул Дионисий. — А то, что мне кажется безумием об этом забывать. Откуда они узнают, каким образом им поступать? И как мы сможем воспользоваться помощью тысяч хорошо вооруженных и экипированных воинов, находящихся внутри стен города, а ведь в критический момент их участие в сражении может оказаться решающим.

— В этом нет необходимости, — сухо пояснил Дафней. — Они нам не нужны, и я не доверяю их кампанским наемникам. Вспомните, сначала они служили карфагенянам, теперь сражаются против своих прежних союзников, а значит, могут снова перейти на сторону врага непосредственно в ходе сражения. Завтра мы атакуем варваров и разгромим их. Потом, как только представится благоприятная возможность, мы нападем на их укрепленный лагерь и погоним их к морю. Мне больше нечего вам сказать. Можете расходиться. Побудка будет объявлена без звуков трубы, устно, от человека к человеку. Пароль — «Акрагант». Удачи.

Дионисий отправился в свою палатку, переоделся, накинул на плечи темный плащ и вышел из лагеря с западной стороны вместе с Лептином под предлогом необходимости проверки постов часовых. Но, скрывшись из поля зрения тех, кто остался в лагере, они сразу же устремились в чащобу каменных дубов, простиравшуюся до основания скалы, на которой высились стены Акраганта. Они уже удалились на достаточное расстояние, когда Дионисий дал знак брату остановиться, велев ждать его возвращения, дабы прикрыть на обратном пути. После чего окликнул часового, охранявшего стену.

— Эй! — крикнул он. — Эй, ты!

— Кто здесь? — отозвался часовой.

— Я — сиракузский воин. Я один, впусти меня, мне нужно поговорить с твоими начальниками.

— Подожди, — ответил тот и позвал старшего.

— Чего ты хочешь? — поинтересовался старший, осторожно выглядывая за парапет.

— Мне нужно срочно попасть в город, — объяснил Дионисий. — Я сиракузец и должен поговорить с вашими военачальниками.

— Как тебя зовут?

— Дионисий.

— У тебя в городе есть знакомые?

— Да. Один очень известный человек, по имени Теллий.

— Двигайся вон к тем кустам, — приказал начальник караула. — За ними есть калитка, я велю отпереть ее для тебя. Ты все время будешь под прицелом. Если вздумаешь шутки шутить — считай, что ты покойник.

Дионисий выполнил, что ему велели, и вскоре очутился внутри городских стен, перед группой военачальников.

— Кто тебя послал? — спросил один из них, человек сорока с лишним лет с очень ухоженной черной бородой, и доспехах, больше смахивавших на парадные, чем на боевые.

— Никто. Я пришел по собственной воле.

— Что? — воскликнул чернобородый и обернулся к своим товарищам: — Этот человек мне не нравится, возможно, он — лазутчик. Предлагаю посадить его под арест и не выпускать до тех пор, пока не узнаем о нем больше.

— Я ручаюсь за этого юношу! — раздался голос за их спинами. Это Теллий, тяжело дыша, поднимался на стену, поддерживая подол плаща, чтобы не споткнуться, двигаясь так быстро, как только позволяла ему комплекция. Четверо военачальников повернулись к нему. — Как же так? — продолжал Теллий с одышкой, отирая пот со лба, — вы разве не узнаете его? Это же Дионисий, герой, доставивший сюда беженцев из Селинунта, сражавшийся как лев у стен Гимеры. Говори, мальчик, наши доблестные военачальники внимают тебе.

Никто не посмел возразить, ведь этот человек, на собственные средства завербовавший почти тысячу наемников, обладал достаточным влиянием и авторитетом, чтобы его слушали с надлежащим вниманием.

— Вы уверены, что среди вас самих нет шпионов? — обратился к присутствующим Дионисий.

— Да как ты смеешь… — начал было военачальник, тот, кто первым встретил его.

— Этот юноша прав, — возразил Теллий. — Давайте соберемся в храме Афины, где нас никто не сможет подслушать. Шпионы существовали во все времена, и многие города пали в результате предательства. Спорить тут не о чем.

Внутри храма уже зажгли светильники, что позволяло собраться в дальнем углу, за статуей богини.

— На самом деле в каком-то смысле меня самого можно считать шпионом, — продолжил Дионисий.

Присутствующие изумленно переглянулись, но Теллий знаком велел ему продолжать.

— Да, союзническим шпионом. Мои военачальники до сих пор не позаботились о том, чтобы отправить к вам делегацию и сообщить о положении вещей. Наша армия насчитывает пятьдесят тысяч хорошо вооруженных и натренированных бойцов. Флот вы увидите завтра со стены: около тридцати триер и десяток транспортных судов.

Завтра на рассвете Дафней собирается атаковать карфагенские позиции, находящиеся перед нами, чтобы затем обратить все наши силы на их укрепленный лагерь. Полагаю, он намерен просить вас о помощи лишь тогда.

— Твое поведение заслуживает самого строгого порицания, — заметил другой полководец, более пожилой, чем первый, высокий и сухопарый, в доспехах из черной кожи, украшенных серебряными пряжками. Дионисий в жизни своей не видел столь щеголевато разодетого военачальника. — Ты по собственной инициативе решился на опасную затею, не поставив об этом в известность свое командование, ты рисковал попасть в плен к врагу, а стало быть, раскрыть ему важные военные тайны, ты…

— Я сделал то, что должен был сделать, чтобы спасти этот город, — оборвал его Дионисий, энергично взмахнув рукой, — и рисковал при этом своей собственной шкурой, а не чужой. На моих глазах пали уже два города, и я не хочу, чтобы Акрагант разделил их судьбу. Поступайте как считаете нужным, я вас предупредил. Если бы я командовал вашей армией, я бы приказал провести вылазку, чтобы ударить врагу в спину, пока мы будем сражаться с ним лицом к лицу. На стенах достаточно будет оставить один сторожевой отряд, и после того, как противник понесет поражение на нашем участке, мы общими силами нападем на его укрепленный лагерь, расположенный к западу от города. Если карфагеняне попытаются атаковать весьма ограниченными силами, оставшимися на защите лагеря, мы ударим по ним с тыла и припрем к основанию стены. Вот как поступил бы я. Но решать вам. Я лишь хотел, чтобы вы были в курсе создавшейся ситуации. Если у вас больше нет вопросов или поручений, я отправляюсь обратно в свой лагерь, чтобы попасть туда прежде, чем заметят мое отсутствие и арестуют. Не хочу пропустить завтрашнего представления.

— Предлагаю задержать его, — произнес военачальник, несомненно, представлявший древний аристократический род, судя по тому, как были собраны его длинные волосы на макушке. — Выдадим его сиракузскому командованию по окончании военных действий и посмотрим, останется ли у него к тому моменту желание выступать с подобными инициативами.

Дионисий подошел к нему почти вплотную и пристально заглянул в глаза.

— Только попробуй, — проговорил он.

Теллий вмешался в происходящее, дабы как-то ослабить напряжение:

— Гегемоны, прошу вас, нет никаких оснований для столь суровых мер. Вам нанес неофициальный визит воин союзников, вот и все. Что тут странного?

— Выступайте, как только мы атакуем врага, — еще раз обратился к присутствующим Дионисий, отступая назад и по очереди глядя в лицо каждому из четырех военачальников, стоявших перед ним. — Не медлите ни минуты. Прощайте. — Он собрался было уходить, потом вернулся и остановился перед Теллием. Дионисий долго смотрел на своего старого друга, и тот понял: молодой человек много хотел бы ему сказать и не может вымолвить ни слова.

Теллий похлопал его по плечу:

— Ну давай, иди. У нас будет еще время поговорить после того, как мы уладим это дело.

Дионисий удалился молча, как делал всегда, когда сердце его сжималось от мрачной тревоги. Теллий стоял, слушая звук его шагов, раздававшийся среди стен огромного святилища.

— Ну, как прошло? — спросил Лептин, завидев перед собой Дионисия, явившегося перед ним словно призрак.

— Плохо, — ответил тот.

12

Гимилькону своевременно сообщили о прибытии и численности союзников осажденных, и он распорядился выслать подкрепление: иберийские и кампанские наемники ночью заняли отведенные им позиции, бесшумно пробравшись через леса, занимавшие пространство между городом и морем.

Дафней, со своей стороны, перед рассветом выстроил свою армию на реке Гимере и вскоре после этого отдал приказ пересечь ее вброд и зайти в тыл вражеских позиций.

Армия передвигалась единой колонной, а потом широким маневром перестроилась фронтально в восемь рядов. Дафней, находившийся на левом фланге, назвал пароль, и тот, стремительно передаваемый от воина к воину, вскоре достиг правого фланга. И по мере того как пароль передавался от одного к другому, люди поднимали щиты и опускали копья, так что казалось, будто волна из бронзы и железа движется от одного края этой огромной человеческой массы к другому.

Потом над ними надолго повисла тишина. Все ждали, пока тонкая линия зари на востоке разрастется и зальет светом землю. Дафней дал своим людям понять, что сигнал к наступлению будет, когда воины различат свои тени, поэтому каждый не отрывал взгляда от земли прямо перед собой, с усиливающимся напряжением ожидая появления на ней своего силуэта. Наконец на земле проявились четкие, длинные тени, и в то же самое мгновение зазвучали трубы, полководцы издали военный клич, громко повторенный воинами, и войско выступило во всей своей мощи.

С противоположной стороны в ответ раздалось протяжное завывание рога, и карфагеняне тоже бросились в атаку. Впереди шли иберийские и кампанские наемники, ветераны многочисленных битв, сражавшиеся под самыми разными знаменами. На первых были белые туники, покрытые металлическими пластинами, а на головах — кожаные шлемы с красными султанами; на вторых — плотные кожаные панцири и шлемы со впечатляющими гребнями из перьев, а в руках — большие расписные щиты. Они двигались, подбадривая себя криками и осыпая ряды неприятеля градом стрел и камней из своих смертоносных луков и пращей. Каждый раз при этом греческая фаланга поднимала щиты, чтобы выстоять под этим шквалом. Под барабанную дробь беспрестанных ударов о бронзу армия упорно продолжала свое наступление — бегом, чтобы приблизить момент схватки. И она наконец началась, в полустадии от лагеря карфагенян. Противники с воинственными возгласами набросились друг на друга. Стена греческих щитов ощетинившаяся копьями, обрушилась на ливийцев, иберийцев и кампанцев, непревзойденных в бою один на один благодаря своей ловкости и опыту, но не столь стойких против такой мощной лавины. Рукопашная шла долго, борьба завязалась ожесточенная и кровавая. Наконец ряды карфагенян дрогнули и начали отступать под усиливающимся натиском противника, усыпая землю телами погибших и раненых. Последних приканчивали своими копьями воины из замыкающих рядов греческой армии.

Тем временем на городских стенах Акраганта собралось множество воинов, громко подбадривающих своих союзников, будто те, в исступлении и грохоте сражения, могли их услышать. Однако их крики, конечно же, достигали укрепленного лагеря противника, сея там сумятицу и страх.

В какой-то момент, когда стало ясно, что войско Гимилькона отступает, воины Акраганта начали группироваться вокруг своих полководцев, призывая открыть ворота и отправить их в бой, чтобы они могли тоже наброситься на врага и уничтожить его раз и навсегда.

— Чего мы ждем? — кричали они. — Пора действовать, покончим с этим делом, случай подходящий!

— Перебьем их всех!

— Отомстим за Селинунт и Гимеру!

Военачальник по имени Кратипп попытался успокоить их.

— Тишина! — воскликнул он. — Замолчите! Послушайте меня!

Гвалт, казалось, поутих, но звуки битвы, доносившиеся до города, вводили воинов в исступление; яростное воодушевление читалось на лицах, во взглядах, в дрожи их тел. Все они хотели принять участие в этом свирепом празднестве, жестоком побоище, прежде чем оно завершится.

— Слушайте! — повторил Кратипп. — Если мы выступим сейчас, город останется незащищенным, и мы допустим ту же ошибку, что погубила Гимеру. Гимилькон может двинуться на Акрагант из укрепленного лагеря, атаковать, покуда мы будем там, за стенами, и взять его с первой же попытки. Вы это понимаете?

— Хватит, мы хотим на поле боя! — прокричали ему в ответ.

— Что вы за полководцы? — вторили им другие. — Вы же просто не способны повести своих людей в бой!

Покуда они так спорили, распространился слух о том, что намечается вылазка, имеющая своей целью изгнание варваров с территории Акраганта. Тысячи вооруженных воинов, сжимающих в руках копья и щиты, собирались у ворот, ругаясь и галдя. Те, что стояли на вершине стены, наблюдая за происходящим на равнине, кричали громче остальных, словно находились на стадионе или ипподроме.

Кратипп, сообразив, что может потерять контроль над ситуацией, вызвал одного из своих помощников, молодого человека тридцати с небольшим лет, по имени Аргей, и сказал ему на ухо:

— Ступай скорее к кампанским наемникам, вели им загородить все ворота и встать там на страже: мы не можем позволить людям в хаотичном потоке вырваться за пределы города и оставить его незащищенным. Быстрее!

Аргей бросился прочь, с трудом пробираясь сквозь толпу, выкрикивавшую ему вслед оскорбления:

— Трусы, подлецы! Продажные твари!

Когда вновь явившиеся на эту стихийную сходку сообщили всем, что ворота заблокированы и взяты под охрану, послышался крик со стены:

— Смотрите сюда, что тут творится!

Все сразу устремились вверх по ступеням туда, где дежурили часовые, и глянули вниз: пуническая армия терпела сокрушительное поражение и поспешно отступала к укрепленному лагерю. К единогласному воплю дикого ликования вскоре примешались ругательства и неодобрительные возгласы, как только стало ясно, что Дафней не позволяет своим людям преследовать врага. Очевидно было, что он боится угодить в засаду, как это случилось с армией Диокла в битве при Гимере. Жители Акраганта, конечно, не могли видеть и слышать, как Дионисий, находившийся на правом фланге, кричит то же самое, что и они, призывая двигаться вперед и прикончить всех до единого.

Но никакой реакции на это не последовало. Армия союзников остановилась, подчинившись голосу трубы, и, таким образом, основная масса карфагенского войска в целости и невредимости укрылась за укреплениями лагеря.

Увидев это, жители Акраганта смирились с уже свершившимся фактом. Армия союзников находилась на расстоянии почти двух стадиев, а выступать в одиночку не имело смысла. Горечь испытывали они, ведь на их глазах была упущена возможность окончательно уничтожить нависшую над ними угрозу.

Вскоре, однако, за разочарованием последовал взрыв недовольства и гнева. Воины окружили своих командиров, восклицая с грозным видом:

— Вас подкупили!

— Сколько вам заплатили варвары?

— Предатели!

— Продажные ублюдки!

Теллий попытался утихомирить их:

— Успокойтесь! Вы не имеете права выдвигать такие обвинения, не имея к тому оснований!

Но своим слабым, хриплым голосом он не мог перекричать нарастающий гул.

В полководцев полетели камни, многие из них достигли своей цели. Пораженный в голову, Кратипп упал на землю, за ним последовали три его товарища, осуществлявшие верховное командование армией. Спасся только Аргей, молодой военачальник, которому было поручено передать распоряжение наемникам у ворот. Когда он вернулся, трое из полководцев были уже мертвы и наполовину засыпаны камнями. Люди, прикончившие их, стояли теперь вокруг трупов молча и даже не обратили на него внимания, когда он, бледный и безмолвный, приблизился к безжизненным телам.

Все стояли, охваченные горечью и отвращением от содеянного, от сознания того, что эта высшая справедливость была самым несправедливым поступком из возможных и, быть может, они покарали слишком страшным наказанием всего лишь нерешительность или попросту глупость.

Схватка была очень тяжелой, карфагеняне оставили па поле боя почти шесть тысяч человек, в то время как армия союзников насчитала чуть меньше трехсот погибших; однако среди воинов, которых лишили права на решающую победу, царило большое недовольство.

Дионисий подбежал к Дафнею с криком:

— Почему ты их остановил? Это ведь трусость, это…

— Еще одно слово — и я велю взять тебя под стражу. Немедленно!

Дионисий прикусил губу и вернулся в строй, стараясь подавить душившую его ярость.

Дафней и не думал атаковать укрепленный лагерь, защищенный рвом, валом и частоколом; он повел своих людей к восточным позициям врага, покинутым отступавшими в спешке карфагенянами. В ту же ночь прибыло посольство из Акраганта, чтобы поведать о случившемся в городе и о каре, постигшей чрезмерно осторожных военачальников. Дафней содрогнулся, не зная, как реагировать на эту весть.

Дионисий шагнул вперед:

— Если бы вы прислушались ко мне, этого бы не случилось, а Гимилькон бы сейчас спасался бегством.

— Никому не дано предвидеть будущее, — возразил Дафней. — На войне самая большая доблесть — спокойствие. Теперь им предстоит держать оборону, они осаждены в своем лагере, а мы контролируем все входы и выходы, мы можем перекрыть их пути снабжения продовольствием — и они перемрут от голода. Как только их наемники останутся без провианта и оплаты, они восстанут, и для Гимилькона все будет кончено.

Некоторое время казалось, что ход событий подтверждает правоту Дафнея. Дело двигалось к зиме, когда кто-то принес вести о том, что карфагенские корабли в Па-норме уже стали на ремонт или их просто вытащили на берег, в общем, до следующей весны они уже не выйдут в море. Сиракузский же флот, напротив, еще был на плаву и продолжал снабжать армию продовольствием.

Каждый раз, как Гимилькон высылал за пределы лагеря отряды в поисках фуража и провизии, сиракузская конница бросалась за ними в погоню и уничтожала их.

Со дня на день ждали, что неприятель сдастся, тем более что уже началась зима.

Как раз в преддверии сезонного ухудшения погоды решено было организовать последний подвоз зерна и других припасов для Акраганта, прежде чем море не станет слишком опасным для навигации. Но когда сиракузский флот показался на горизонте, из-за прибрежных скал неожиданно возник карфагенский, состоявший почти из пятидесяти кораблей, шедших в боевом строю.

Исход сражения был предрешен: перегруженные сиракузские суда двигались очень медленно, в то время как более многочисленные карфагенские — уже размачтованные, поймавшие попутный ветер — могли в полной мере использовать свое превосходство в скорости и маневренности.

Небольшое число сиракузских кораблей, способных оказывать сопротивление, вскоре было выведено из строя, остальным пришлось причалить к берегу — непосредственно за укрепленным лагерем, — и наемники Гимилькона, уже полностью обессилевшие и готовые дезертировать, бросились грабить их. Перебив команды, они перетащили к себе тюки с зерном, предназначавшимся для Акраганта.

Это событие резко изменило ход войны, казалось бы, уже выигранной греками. Жители Акраганта, никогда ни в чем не испытывавшие недостатка и не привыкшие рассчитывать свою провизию, вдруг заметили, что припасов у них осталось крайне мало..

Спартанский полководец Дексипп, один из немногих уцелевших, собрал военачальников на совет.

— Сколько дней мы сможем выстоять при таком количестве провианта?

— Максимум три-четыре, — ответили ему.

— Значит, мы должны эвакуировать город. Завтра же.

При этих словах наступило молчание: никто не осмеливался возражать, но в то же время все с тревогой в душе искали иного выхода, полагая, что должна же быть альтернатива столь ужасному решению.

— Мы должны оповестить совет, — предложил один из полководцев, — чтобы он подготовил население.

— Минутку, — вмешался в беседу военачальник, выходец из Гелы, по имени Еврит, до того момента не бравший слова. — Ты говоришь, мы должны вывести из города двести тысяч человек и просто уйти…

— Да, — повторил Дексипп, ничуть не смутившись. — Есть другие варианты?

— Например, бороться. Прорвать блокаду и достать пропитание в деревнях.

— Или же дать неприятелю битву в открытом поле, вместе с сиракузцами. Мы ведь еще можем сражаться! — воскликнул молодой полководец из Акраганта.

Предупреждать совет не потребовалось. Предводительствуемые все тем же Теллием, старейшины как раз в этот момент подошли, чтобы вместе с военачальниками обсудить положение дел.

— Я правильно понял? — сразу же спросил Теллий. — Поступило предложение эвакуировать город?

— Да, ты все правильно понял, — ответил Дексипп. — У нас нет выбора. Без продовольствия и подкрепления мы не сможем сопротивляться.

— Ты безумец или подлец, или и то и другое сразу! — завопил Теллий своим надтреснутым голосом. — Мы откроем ворота, выпустим рвущихся в бой юношей, вооруженных до зубов, и надерем задницу этим паршивым мерзавцам. А потом заберем у них зерно и все остальное и навсегда отобьем у них охоту являться в наши края!

— Если бы это было так просто, — возразил Дексипп, — я сам бы так и поступил. Но дело обстоит иначе.

Враг останется в своем укрепленном лагере и не даст втянуть себя в битву на открытом поле. Они дождутся, пока мы обессилеем от голода, после чего нападут и разобьют нас. Лучше уйти сейчас, пока еще есть такая возможность.

Теллий покачал головой.

— Это невозможно… — сокрушенно бормотал он. — Поверить не могу. Неужели нет другого выхода? Неужели нельзя ничего сделать? Должен же быть выбор… должен!

Он еще что-то говорил, как прибыл один из дозорных, несших дежурство на стене.

— Кампанские наемники вышли из Южных ворот и направляются в карфагенский лагерь. Узнав о том, что припасов больше нет, они покинули вверенный им участок стены.

— Вот видите? — проговорил Дексипп. — Если бы у меня еще оставались сомнения, это окончательно развеяло их. Больше стадия стены отныне остается незащищенным, вы это понимаете?

— Но есть ведь еще сиракузцы и италийские союзники — там, снаружи, ради Геракла! — воскликнул Теллий с тревогой. — Мы еще можем справиться! Послушайте, давайте свяжемся с Дафнеем и его союзниками и вместе решим, как поступить. Не следует так спешить… У нас еще есть время… — Но голос его, покуда он произносил эти слова, постепенно слабел и угасал.

— Я не против, — ответил Дексипп. — Но действуйте без промедления. — Он позвал часового: — Садись на коня и отправляйся к Дафнею, через Восточные ворота. Скажи ему, что у нас не осталось больше продовольствия и что мы намерены эвакуировать город, если только он не предложит нам иного варианта. Ты понял?

— Да, — отчеканил тот и собрался уходить.

— Подожди, — остановил его Теллий. — Передай ему, что мы готовы встретиться с ним, где он пожелает, прямо сейчас. И спроси его о полководце по имени Дионисий, он состоит при штабе. Скажи, что его мы тоже хотим видеть на этой встрече, если она состоится.

— Будет исполнено, — заверил часовой и ушел. Вскоре все увидели, как он галопом выехал из ворот и направился к сиракузскому лагерю.

Поднялся холодный ветер, леденивший руки и ноги; с серого неба закапал редкий дождь. Собравшиеся спрятались под портиком и долго молча ждали возвращения посланника с приговором Акраганту. Тем временем известие о намерении эвакуировать город постепенно просочилось в народ и словно пожар распространялось от одного дома к другому, из квартала в квартал, и отчаяние не обходило стороной ни одно жилище, даже те роскошные, что принадлежали богачам. Тревога охватывала каждого при мысли о необходимости оставить место, где он родился и жил, к чему примешивались неуверенность и недоумение. Ведь к такому решению пришли не в результате долгой борьбы, а внезапно, после нескольких месяцев войны, однако практически никого не коснувшейся. Ведь город не понес ни людских потерь, ни серьезного материального ущерба.

Ответ Дафнея достиг города к вечеру. В нем представителям правительства и военного командования Акраганта назначалась встреча у Восточного некрополя, у дороги, ведущей в глубь острова, к Камику. Часовой доложил, что сиракузский командующий подавлен и находится в дурном расположении духа.

— Чудес не ждите, — предупредил он, сообщив об исходе своей миссии. — Боевой дух в их лагере показался мне не выше, чем в нашем городе.

— Повременим пока что, — остановил его Теллий. — Послушаем, что предложит нам Дафней. На крайние меры стоит решаться, лишь когда положение действительно станет безвыходным.

Вскоре после этого они двинулись в путь. Вышли через калитку в восточной части стены и верхом добрались до условленного места. Теллий ехал на муле, послушном животном, отлично понимавшем настроение своего хозяина.

Дафнея сопровождали двое из самых высших военачальников и Дионисий. Они были вооружены, а неподалеку находились охранники, около пятидесяти всадников и примерно тридцать пельтастов-разведчиков.

Теллий, судя по тому, что смог разглядеть, а также по гербам на щитах, пришел к выводу, что все они — сиракузцы, а также выходцы из Гелы и Камарины, то есть сицилийские греки, и это показалось ему странным.

Все же он заговорил первым, подбодренный присутствием Дионисия.

— Кое-кто из наших военачальников, особенно Дексипп, находящийся сейчас здесь, справа от меня, считает, что мы должны эвакуировать город завтра же, потому что провизии нам хватит лишь на несколько дней…

— Кроме того, — перебил его Дексипп, — наши камианские наемники перешли на сторону врага, оставив незащищенным почти целый стадий городской стены.

«Слишком большой стены», — подумал Дионисий, и ему показалось, будто он уже прежде говорил про себя эти слова, давно, словно бы во сне.

— Я их видел, — сказал Дафней.

— Верно, — продолжал Теллий, — но в городе осталось еще несколько тысяч хорошо вооруженных воинов, а ты располагаешь могущественной и по-прежнему единой армией. Мы ведь можем вызвать противника на битву и разгромить его, разве нет?

Дафней ответил не сразу, и долгие мгновения тишины прокатились по сердцу каждого словно жернова. Дионисий пристально смотрел в глаза друга с выражением глубокого огорчения. Наконец Дафней нарушил молчание:

— К сожалению, это уже не так, италийские греки покидают нас. Они отправляются в путь завтра.

— Что? — воскликнул Теллий. — Ты шутишь.

— Увы. Говорю тебе, они уезжают.

— А почему?

— Таковы были условия договора. Они должны были оставаться с нами только до зимнего солнцестояния. Им ведь нужно подготовить поля к севу, они не хотят рисковать. Если погода ухудшится, они слишком надолго могут застрять вдали от дома. На самом деле до солнцестояния осталась еще неделя, но, мне кажется, это мало что меняет…

— Поверить не могу… — произнес Теллий, опечалено качая головой. — Поверить не могу…

— Как видишь, — вздохнул Дексипп, казалось, иного и не ждавший, — я был прав. Эвакуировать город — это наилучшее решение. А наши войска мы используем для защиты беженцев.

— Вы можете перебраться в Леонтины, — предложил Дафней. — Город строится… мы велим возвести там еще…

— Не может быть… не может быть. Должен же существовать выход!.. — воскликнул Теллий. — Ради Геракла, ведь ты же воин! Скажи, почему ты не хочешь сражаться? Зачем тебе тогда доспехи, надетые на тебе? Зачем тебе этот меч? — Казалось, тревога его усиливается, а скрипучий голос напоминал крик раненой птицы.

— Вам придется смириться, — ответил Дафней. — Мы не можем рисковать. Если я поставлю на карту все в битве в открытом поле, с численно превосходящим нас притом и проиграю, Сиракузы останутся незащищенными… а если падут Сиракузы — это конец всему. Я не могу гак рисковать, поймите.

— Значит, вот в чем истинная причина, ты боишься рискнуть. Но разве ты не понимаешь, что, защищая Акрагант, ты защищаешь Сиракузы? Не понимаешь? Ты допускаешь ту же ошибку, что Диокл в Гимере. Ужасно… ужасно и глупо…

Дафней опустил голову и молчал, а дождь тем временем становился все сильнее, поливая шлемы, панцири и щиты, внезапно засиявшие отблесками далеких молний.

Теллий, с лицом, мокрым от слез и дождя, обратился к Дионисию, сохраняя и в этой ситуации чувство собственного достоинства:

— Ты тоже так думаешь? Скажи, ты тоже так думаешь?

Дионисий покачал головой, не проронив ни слова, а потом поднял глаза и посмотрел на Дафнея, а после на Дексиппа с выражением презрения и злобы.

— Они сговорились, верно? — продолжал Теллий упрямо. — Все было решено заранее. Может, их даже подкупили… Да, конечно… Иначе чем объяснить сообщение, что карфагенский флот недееспособен, хотя он как раз был готов атаковать корабли Сиракуз?

— Ты сошел с ума, — прервал его Дафней, — ты заговариваешься. Я не убиваю тебя только потому, что ты жалкий старец и ты не в себе. Ни минуты больше не желаю это слушать. — Он повернулся к остальным представителям Акраганта, ошеломленно хранившим молчание при этой ужасной сцене. — Следуйте за Дексиппом, — объявил он, — делайте, что он велит, тогда по крайней мере спасете свои жизни. Прощайте.

Он сел на коня и вскоре растворился в темноте.

Теллий упал на колени и зарыдал, не обращая внимания на проливной дождь.

Дионисий помог ему подняться, обнял его.

— Возвращайся в город, — проговорил он, стараясь успокоить друга, — возвращайся домой и позаботься о своей жене. Приготовьтесь к отъезду. Я приму вас у себя, буду любить, как собственных родителей… Прошу тебя… мужайся.

Молния осветила пустынный некрополь яркой вспышкой, за ней последовал раскат грома. Теллий вытер лицо.

— Я никогда не покину свой город, мальчик, — решительно сказал он. — Понимаешь? Никогда! — И двинулся прочь со своим мулом.

На следующий день власти отдали приказ об эвакуации, и Акрагант наполнился плачем и криками отчаяния. Разъяренная толпа окружила здание совета, но там не оказалось никого, кто мог бы выслушать упреки или принять решение, отличное от уже объявленного. Повсюду распространялась паника. Толпа повалила к Восточным воротам, как будто враг уже проник в город. Охране едва удалось сдержать ее напор и направить по дороге в Гелу.

В этом хаосе воплей и стонов, в вихре ужаса, сметавшего все на своем пути, на произвол судьбы оставили слабых, стариков и больных, не способных терпеть тяготы перехода в несколько сотен стадиев. Некоторые покончили жизнь самоубийством, другие бесстрастно ждали своей участи, считая, что принять смерть — это все же лучше, чем потерять родину, милые сердцу места, самый прекрасный в мире город.

Теллий и его жена, отказавшаяся уходить одна, находились среди последних. Напрасно Дионисий неустанно окидывал тревожным взглядом ряды беженцев, напрасно выкрикивал имена дорогих ему людей, двигаясь верхом взад-вперед вдоль колонны отъезжавших, спрашивая у каждого встречного, не видел ли он Теллия. Он не знал, что в это мгновение те, кого он ищет, находятся вверху, на высокой скале богини Афины, и уже без слез смотрят на длинную темную змею, медленно ползущую по равнине, — на огромную толпу беженцев, покидающих Акрагант подобно струе крови, изливающейся из смертельно раненного тела.

Потом на улицах раздались крики варваров. Они свирепствовали повсюду, предаваясь грабежу, разрушая, истребляя всех, кого обнаруживали. Ими был подожжен огромный храм Зевса в долине, все еще обставленный строительными лесами, и чудесные мраморные барельефы на фронтоне, иллюстрировавшие падение Трои, стали вдруг трагически реальными в отблесках пламени.

Тогда Теллий взял свою спутницу за руку, и они направились к храму Паллады, великолепная громада которого высилась над акрополем. Он шел спокойно, словно наслаждался последней прогулкой по самой священной улице города. Остановившись под колоннадой, он обернулся назад и увидел, как рычащая масса варваров вулканической лавой течет вверх по дороге, ведущей к храмовой площади. Тогда он вошел в святилище и затворил за собой дверь. Сжав свою спутницу жизни в последнем объятии, он молча обменялся с нею понимающим взглядом, после чего взял факел и поджег святилище.

И сгорел вместе со своей женой, со своими богами и своими воспоминаниями.

13

Все дороги и тропинки, ведущие к Геле, заполонила огромная толпа людей, пребывавших в состоянии отчаяния и ужаса. Ее составляли женщины, дети и старики.

Зрелые и здоровые мужчины сопровождали колонну беженцев с оружием в руках. Самых старых и больных оставили, потому что они все равно не выдержали бы столь долгого и утомительного перехода. Многие девушки, в том числе и из благородных, богатых семей, шли пешком, некоторые несли на руках младших братьев и сестер, являя собой пример огромной силы духа и мужества, ведь очень скоро их нежные ноги, привычные к изящным сандалиям, покрылись волдырями и язвами. Они закусывали нижнюю губу, как воины во время сражения, и глотали слезы, чтобы не вызывать на еще больший плач малышей и не усиливать тревогу родителей, уже и без того подавленных бесконечным горем: ведь им пришлось скоропалительно покинуть родину, дома, где они прожили так долго, и могилы предков. Они походили на растения, вырванные бурей с корнем и уносимые теперь прочь, в неизведанные, негостеприимные края. К скорби примешивалось недоумение. Многие из них не ведали причин столь внезапного и ужасного бедствия, лишь постепенно до них доходили обрывочные сведения, часто нелепые и противоречивые.

У них не было средств от немилосердной непогоды, от трудностей и невзгод тягостного пути; мало кто взял с собой провизию, еще меньше было тех, кто позаботился о воде. Они шли по жидкой грязи, покрывавшей дорогу, и время от времени оборачивались назад, словно их звали чьи-то настойчивые голоса, воспоминания, сожаления и образы, символизировавшие жизнь, оставшуюся у них за плечами. Им пришлось испытать множество мучений: не только голод и усталость, но и холодный ветер, нескончаемый дождь, лившийся со свинцового, враждебного неба.

Единственным утешением являлось присутствие отцов, сыновей и мужей, по-прежнему шествовавших в воинских рядах. Те старались, насколько то было возможно, оказаться рядом с ними, чтобы, видя родные лица, женщины находили новые силы, необходимые для продолжения пути.

Дионисий много раз проносился галопом мимо длинной колонны, разыскивая Теллия или его супругу, у многих знакомых и даже у тех, кто лишь казался знакомым, он спрашивал о судьбе друга. Наконец один человек сообщил ему то, что он так боялся услышать в ответ:

— Теллий остался. Я видел его вместе с женой. Пока все бежали к Восточным воротам, он поднимался на акрополь, держа ее за руку. Упрямый старик! Он всегда поступал по-своему!

При этих словах Дионисий пришпорил коня, доскакал до Дафнея, двигавшегося во главе колонны и испросил у него разрешения вернуться назад.

— Ты сошел с ума. Зачем? — удивился Дафней.

— Там остались мои друзья. Я хочу попытаться помочь им.

— Увы, помогать больше некому. Ты ведь знаешь, как принято у карфагенян. Здоровых и крепких они обращают в рабство, чтобы позже продать, остальных убивают. Кто были твои друзья?

Дионисий покачал головой.

— Не важно, — ответил он, — не важно, — и вернулся на свое место, проскакав вдоль колонны. Его поразил вид одной девушки. Она шла вся в грязи, замерзшая, держа за руки мальчика и девочку, быть может, своих младших брага и сестренку. Чем-то она напомнила ему Арету и обстоятельства, при которых он с нею познакомился, столь чудовищно сходные с нынешними. Ему вдруг показалось, что боги позволяют ему снова помочь ей, облегчить боль, наверняка продолжавшую терзать ее и в царстве мертвых.

Он приблизился к девушке, спешился и протянул ей свой плащ.

— Возьми, — сказал он, — тебе он больше нужен.

Она слабо улыбнулась ему в ответ и продолжила свой путь под дождем.

Карфагеняне, расположившись в Акраганте, собрали огромную добычу, что, собственно, и можно было ожидать в городе, за двести лет своего существования ни разу не подвергавшемся завоеванию врагом и грабежам. При этом дома трогать не стали, так как они были нужны для зимовки. Этим поступком они продемонстрировали явное намерение продолжить свою завоевательную кампанию. Они решили не останавливаться, пока на Сицилии останется хоть один греческий город.

Теперь пограничным пунктом стала Гела, место, где умер Эсхил, великий драматург. На его могиле в некрополе высечена надпись, ничего не говорящая о его славе поэта, но возвеличивающая его как воина, сражавшегося с персами при Марафоне. Теперь, в обстановке растущей тревоги, эти слова звучали как предупреждение. Беженцы из Акраганта разместились в Леонтинах, в ожидании, пока создастся благоприятная обстановка для возвращения на родину.

Дафней созвал в Геле совет, пригласив как своих военачальников, среди коих находились спартанец Дексипп, так и полководцев Гелы.

— Как вы предполагаете действовать дальше? — спросил он. — Каковы ваши планы?

— Мы хотим сражаться, — ответил верховный главнокомандующий армией города, человек пятидесяти с лишним лет по имени Никандр. Это был аристократ, воин старой закалки, он выглядел полным решимости, несмотря на то что каждая черта его лица, каждая морщина на лбу выдавали снедавшее его беспокойство.

— Если ваши намерения таковы, — ответил Дионисий, — мы поможем вам. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы отразить нашествие варваров и избежать очередной катастрофы. Случившееся в Акраганте не повторится. Там возникли непредвиденные обстоятельства, возможно, нас даже предали, застав нас врасплох, когда мы уже были уверены в своей победе.

— Никогда нельзя быть уверенным в победе, пока враг не уничтожен, — сухо возразил Никандр. — И все же благодарю вас от имени города за вашу готовность сражаться вместе с нами.

— Дексипп останется у вас, — объявил Дафней, — имеете со своими наемниками — до возобновления военных действий.

«Дексипп — идиот, — подумал Дионисий, — а может, и продажная шкура».

Но вслух ничего не сказал. Он стоял вдалеке от выступавших, опираясь спиной о стену, сложив руки на груди, и на лице его не читалось никаких эмоций, словно оно было из мрамора. Он думал о Теллии и его жене, нежно им любимых, о страданиях, вероятно, выпавших на их долю перед смертью, о разоренном, оскверненном Акраганте, о девушке, которой он отдал свой плащ. Быть может, к этому моменту она уже без сил рухнула прямо в грязь, оставив двоих малышей плакать под потоками дождя. Ему тоже хотелось плакать, кричать, проклинать.

Покончив с делами, он пошел прочь по темной улице, ведущей в Западный порт, задумчивый, погруженный в свои мысли, уверенный в душе, что Гела падет точно так же, как пали Селинунт, Гимера и Акрагант, — вследствие бездарности командования, трусости Дафнея, глупости Дексиппа. Городские власти выделили ему жилище, но он предпочел на собственные средства снять скромный домик у городской стены, так как не хотел находиться вместе с другими полководцами, не вызывавшими у него ни малейшего уважения.

Войдя в дом, он поднялся на верхнюю террасу, чтобы взглянуть на город и на море. Ему было ясно, что сейчас нужно наблюдать, изучать, исследовать, запоминать каждую подробность местности, все подступы и пути к отступлению, слабые места стены, наикратчайшие маршруты для доставки припасов, игру морских течений, ветры, тропинки, пересекающие окрестности и проходящие вдоль берега. А потом надо будет принять решение, стиснуть зубы и двигаться вперед, любой ценой, никого не слушая, чтобы сломить, разгромить, уничтожить врага. Только так можно командовать армией и привести ее к победе. Что знают об этом болтуны и дурни, только и способные, что кормить людей высокопарными обещаниями, заведомо невыполнимыми?

На несколько мгновений солнце выглянуло из-за густой пелены туч и послало на землю последние красно-фиолетовые лучи, прежде чем исчезнуть за горизонтом. Море вдруг превратилось в жидкий свинец, набухло от мощного дуновения юго-западного ветра, и обрамленные серой пеной валы с грохотом покатились к самому подножию возвышенности, на которой стояла Гела. В домах стали зажигаться огни, над крышами поднялся дым очагов, и луна бледным призраком проглянула сквозь мутные клочья облаков. Он вздохнул.

Внезапный шум пробудил его от раздумий. В дверь внизу настойчиво стучали. Дионисий спустился на первый этаж и спросил:

— Кто там?

— Это я, открывай, — ответил ему голос Филиста.

— Входи скорее, — сказал Дионисий, отпирая. — Ты промок, давай мне свой плащ.

Филист вошел, синий от холода, стуча зубами.

— Погоди, я разведу огонь.

Дионисий зажег лучину от лампы и поднес ее к куч-кг веточек, лежавшей на камнях очага, расположенного посреди этой практически пустой комнаты. Вскоре сосновые ветки затрещали, загорелись, выделяя приятное тепло.

— Еды у меня немного, — проговорил Дионисий. — Кусок хлеба и немного сыра, если это тебя устроит. Из питья — только вода.

— Я пришел сюда не для того, чтобы есть и пить, — заметил Филист. — Я принес тебе привет от твоего брата Лептина, приемного отца Гелорида и руководителей братства. Известие о падении Акраганта уже достигло Сиракуз, город взбудоражен. Что решили здесь, в Геле?

— Сражаться, — ответил Дионисий, выкладывая хлеб и сыр на камни очага, чтобы подогреть их, и подбрасывая еще дров.

Филист пожал плечами.

— Как в Акраганте, как в Гимере, как в Селинунте. — Да.

— Мы больше не можем сидеть сложа руки и наблюдать очередную катастрофу.

— Есть лишь один способ избежать ее, — сказал Дионисий, пристально глядя другу в глаза в отблесках пламени.

— Я тоже так считаю. Ты готов?

— Готов, — произнес Дионисий.

— Мы тоже.

— Тогда действуй. Я присоединюсь к вам в Сиракузах.

— Когда?

— Когда вернется армия.

— Слишком поздно. Все уже готово к ближайшему заседанию Народного собрания. Ровно через неделю.

— Я не могу уехать вот так. Дафней ждет не дождется предлога обвинить меня в дезертирстве и отдать с руками, связанными за спиной, отряду лучников.

— Об этом я уже позаботился. Завтра на рассвете он получит приказ совета, требующий твоего немедленного возвращения по соображениям государственной важности. Поддельный, разумеется. Ты попытайся возражать, словно тебе это не по душе. Но слишком, конечно, не усердствуй.

— Понял.

— Отлично. Жду тебя в Камарине, в доме Проксена, мастера по изготовлению щитов. Оттуда мы вместе продолжим путь.

Дионисий молча кивнул. Взгляд его остановился на пламени очага.

— Знаешь про Теллия? — спросил он вдруг.

— Что?

— Он остался в Акраганте со своей женой.

— Логично было предположить, что он не захочет покидать город. Смириться с унизительным поражением и принять ссылку — это не для него.

— Я потерял их. Они были мне очень дороги.

— Знаю. Они тоже тебя любили, как сына, о котором всегда мечтали.

— За это многим придется заплатить. Как грекам, так и варварам.

Филист не ответил. Он взял свой плащ, сушившийся у очага.

— Он же еще мокрый, — заметил Дионисий.

— Не важно. У меня нет времени ждать, пока он высохнет. Я должен возвращаться.

— Уже темно. Переночуй здесь, двинешься в путь завтра на рассвете.

— В конце концов когда-нибудь совсем стемнеет — так какая разница?

Он накинул на плечи плащ и вышел.

Дионисий остался на пороге, он глядел на удалявшуюся от него фигуру в капюшоне и слушал далекие раскаты грома на гребнях Гиблейских гор.

На следующий день, вскоре после восхода солнца, его вызвал к себе Дафней.

— Ты должен немедленно отправляться в Сиракузы, — начал он. — Не позднее чем через три дня тебе предстоит явиться в совет. По дороге можешь сменить лошадь в одном из наших гарнизонов.

— Зачем мне туда ехать? Здесь от меня больше пользы.

— Затем, что я тебе приказываю. Мы тут отлично управимся и без тебя.

Дионисий сделал вид, что неохотно соглашается, и, прежде чем покинуть помещение, бросил взгляд на послание, лежавшее на столе у Дафнея, со следами восковой печати. Потом он посмотрел в глаза своему командиру с выражением, с трудом поддававшимся истолкованию, но, во всяком случае, не обещавшим ничего хорошего.

Он гнал коня как одержимый и еще до наступления вечера прибыл в Камарину и сразу отправился в дом Проксена, мастера по изготовлению щитов, где остановился Филист.

Известие о падении Акраганта посеяло в городе панику, кое-кто из жителей уже готовился покинуть его и уехать в глубь острова. Особенно беспокоились те, у кого были здесь поместья и мастерские, но городские правители и военный совет уже решили отправить подкрепление в Гелу на случай нападения и защищать ее любой ценой.

— Наконец-то они поняли, что никто не может спастись в одиночку, — заключил Филист.

— Думаю, они всегда это знали, — ответил Дионисий. — В Акраганте была армия, в два раза превосходящая численностью ту, что афиняне выставили когда-то против нас. Не хватало только человека, способного ее возглавить.

— Верно, — согласился Проксен. — Именно это сейчас и происходит в Афинах. Три месяца назад я ездил туда продавать доспехи. Они так и не оправились от удара, нанесенного им здесь, на Сицилии, однако изгнали единственного, кто был способен выиграть битву на море, — Алкивиада, внука Перикла. Его обвинили в том, что он посещал гетер, пока его флот сражался с Лисандром; может, это и правда, но кому они отдали командование? Конону — бедняге, в жизни своей не одержавшему ни одной победы. Первым же делом он позволил заблокировать корабли в гавани Митилены…

— Ты ходил в театр? — поинтересовался Филист, дабы поменять тему разговора.

— Да, хотя сейчас почти нечего смотреть. После смерти Еврипида и Софокла с трагическим театром покончено. Остается только смеяться. Я был на комедии Аристофана, уверяю тебя, смеялся до потери сознания. Он такой один на свете. Дает пинка политикам, судейским, философам и даже публике, а все гогочут как безумные.

— Если победят спартанцы, — перебил его Дионисий, возвращая беседу в первоначальное русло, — они смогут послать армию и флот на Сицилию и помогут нам.

— Не стоит на это рассчитывать, — возразил Проксен. — Они тоже уже сыты по горло войнами. Боевые действия ведутся вот уже почти тридцать лет. Чем бы они ни завершились, не будет ни победителей, ни побежденных. Все оплакивают своих лучших сынов, павших в сражениях, сожженные поля, уничтоженные нивы, десятки городов, стертых с лица земли, целые народы, обращенные в рабство. Не говоря уже об упадке торговли, о заоблачных ценах, о нехватке товаров первой необходимости.

— Тут все по-другому, — не унимался Дионисий. — Сейчас на карту поставлено само наше существование… но это не важно, мы и сами управимся, если будет надо. Да, сами…

Через несколько дней после этого разговора Филист и Дионисий прибыли в Сиракузы, чтобы принять участие в работе Народного собрания, заседавшего широким составом. Дионисий значился в списке тех, кому дадут слово, под номером двенадцать. Лептин находился рядом с ним и время от времени переглядывался и обменивался едва заметными знаками с другими членами Братства, сидевшими повсюду. Когда настал надлежащий момент, председатель поднял табличку с буквой «М», означавшей, что настал черед двенадцатого оратора, и Дионисий взял слово.

Не обращая внимания на зимний холод, он был одет лишь в короткую воинскую тунику, а посему с возвышения, на которое он поднялся, всем бросались в глаза, словно украшения, недавно полученные им в битвах раны — на руках, на бедрах, на плечах. При его появлении поднялся всеобщий гул, со всех сторон раздались одобрительные возгласы. Он поднял мускулистую руку, благодаря и одновременно прося тишины, и начал так:

— Граждане и правители Сиракуз! Я пришел, чтобы известить вас о грядущей катастрофе. Знаю, вы уже получили новость о падении Акраганта, о катастрофе, постигшей этот славный город, всегда бывший нашим союзником и побратимом. Но полагаю, никто не способен так точно, как я, описать эту трагедию, самую ужасную из тех, что произошли за последние годы. И виной тому стала полная несостоятельность полководцев, командовавших нашими войсками…

Председатель встал, призывая его к порядку:

— Думай, что говоришь. Тебе не позволено оскорблять людей, пользующихся доверием города и занимающих высшие командные посты.

— Тогда я уточню, — продолжил Дионисий и, повысив голос, объявил: — Я обвиняю здесь, перед вами, военачальника Дафнея и его сотоварищей в государственной измене и сговоре с врагом!

Председатель снова перебил его:

— Столь серьезное обвинение, сформулированное подобным образом, является преступлением. Налагаю на тебя штраф в десять мин. Стража, исполняйте!

Двое наемников, несших караул в Народном собрании, направились к Дионисию, не столько чтобы истребовать с него сумму, конечно, при нем не имевшуюся, сколько чтобы арестовать его.

Филист тут же встал со своего места и, подняв руку, закричал:

— Я заплачу, продолжай!

И тут же поручил своему слуге уладить возникшую проблему. Тот на глазах изумленного председателя отсчитал десять мин.

— Обвиняю их в измене, — возобновил свою речь Дионисий, — так как, практически одержав решающую победу над врагом, мы были остановлены им в самый разгар битвы, в силу отданного им приказа к отступлению. Они предали нас, воспользовавшись нашей дисциплинированностью, чтобы открыть варварам путь к спасению, на которое они, казалось, уже не могли и надеяться.

Крики, овации, одобрительные возгласы раздались со всех сторон. Видимо, многочисленные группы членов Братства, выражая свое воодушевление и негодование, заражали ими и сидевших рядом.

Тем временем председатель, сбитый с толку этой нескончаемой речью и необычностью происходящего, с тревогой наблюдал за тем, как истекает вода в клепсидре, ожидая момента, когда, согласно регламенту, он сможет наложить на оратора новый штраф, еще более значительный.

— Двадцать мин! — рявкнул он, как только верхний резервуар опустел, даже не обращая внимания на то, о чем именно Дионисий говорил в этот момент.

— Оплачено! — прокричал Филист, поднимая руку.

Снова гул среди присутствующих — словно они находились на стадионе и подбадривали своего кандидата в чемпионы, — а Дионисий продолжал свою безудержную тираду, припоминая наиболее яркие моменты сражения, неразумные решения, трагическое совещание с представителями городских властей, абсурдный приказ об эвакуации. Не опустил он в своем рассказе и полученное ими сообщение о том, что корабли карфагенян якобы встали на якорь в Панорме, в то время как они, напротив, готовились напасть на ни о чем не подозревавший сиракузский флот. Без колебаний он возложил ответственность за эту ложную весть на Дафнея и его окружение, в душе уверенный, что это обвинение является истинным, а отсутствие у него на данный момент доказательств является второстепенным, незначительным обстоятельством.

Голос председателя с каждым разом терял свою уверенность, хотя он и продолжал назначать все более высокие штрафы, неизменно оплачиваемые из кошелька Фи-листа. Создавалось впечатление, что он бездонный. Присутствующим же казалось, что или достигло своего апогея одно из самых напряженных заседаний Народного собрания, или они стали свидетелями аукциона, где самый востребованный товар — истина.

Наконец председатель сдался и позволил Дионисию беспрепятственно упражняться в своем нелицеприятном красноречии. Его слова воспламеняли души, воспоминания и описываемые сцены трогали сердца, заставляли трепетать, негодовать, кричать от ярости, от досады, от гнева.

Почувствовав, что присутствующие на его стороне, он закончил свое выступление с уверенностью в том, что теперь ему ни в чем не будет отказа.

— Граждане! — уже не говорил, а провозглашал он. — Варвары сровняют с землей и наш город тоже, хотя мы и нанесли поражение армии Афин, ваших жен будут насиловать у вас на глазах, ваших детей обратят в рабство, замучают до смерти и изрубят мечами. Я знаю, на что они способны, я сражался с ними, убивал их сотнями, чтобы спасти наших братьев из Селинунта, Гимеры, Акраганта, но любви и храбрости одного человека недостаточно, чтобы избавить родину от нависшей над ней опасности. Вы, рискующие своими жизнями на поле боя, вы, держащие в руках щиты и копья, должны избирать военачальников не на основе ценза и общественного положения, а по личным заслугам! Призываю вас заочно приговорить упомянутых мной бесчестных полководцев, предавших нас и продавшихся врагу, к пожизненному изгнанию или даже к смерти, если они осмелятся вернуться в город без вашего на то позволения, а потом избрать тех, кого вы уважаете за доблесть, — тех, кто всегда сражался с честью и отвагой, кто ни разу не бросил щит и не обратился в бегство. Именно такие люди должны повести вас и наших союзников в бой. Раз и навсегда положим конец этой постыдной чреде поражений и кровавых трагедий! Как могут варвары-наемники одерживать верх над храбрыми и дисциплинированными гражданами, если только не при помощи предательства? Скажу вам больше: наши правители ни на что не годны и не заслуживают того, чтобы оставаться на занимаемых ими должностях. Прогоним их раз и навсегда и выберем тех, кого считаем достойными нашего доверия!

Народное собрание огласилось громкими восклицаниями, так что Дионисию и Филисту с трудом удалось восстановить спокойствие. Вскоре Гелорид поставил на голосование предложение о заочном приговоре военачальникам-предателям. Как только оно было принято огромным большинством голосов, он зачитал присутствующим список кандидатов на высшие военные должности. По большей части там значились малознакомые имена, не считая Дионисия, получившего почти единодушную поддержку.

Он покинул зал заседаний в полдень, под всеобщие рукоплескания, став самым влиятельным человеком в Сиракузах. Остальные новоявленные полководцы являлись лишь его тенью и были обязаны ему всем, в том числе и своим избранием.

Три дня спустя Дафней и его товарищи получили копию протокола этого заседания, в ходе которого они приговаривались к изгнанию. Дионисий официально вступил в должность верховного главнокомандующего и предстал перед армией в блестящих доспехах, украшенных серебром и медью, держа в правой руке копье, а в левой — щит с изображением горгоны с окровавленными клыками. Приветственные крики и рукоплескания воинов достигли храма Афины на акрополе и звучным эхом отразились от массивных бронзовых ворот.

14

Подвергшиеся изгнанию сиракузские военачальники отправились в Генну и обосновались там в ожидании лучших времен. Теперь они, несомненно, поняли, что испытывали сотни, если не тысячи их сограждан, лишенных родины лишь потому, что их политическая группировка потерпела поражение. Дафней занялся было подготовкой своего возвращения, но однажды, в конце зимы, его нашли мертвым в собственном доме. Поговаривали, что кто-то из членов Братства казнил его по приказу Дионисия.

Последний тем временем упрочивал свою власть в городе, дабы, согласно своим представлениям, продолжать военные действия. Всякого рода ограничения и рамки мешали ему.

— Ну, каково при демократии-то? — заметил ему как-то Филист во время очередной встречи.

— Я хочу победить, а для победы мне нужна вся полнота власти.

— Она была у Диокла в Гимере и у Дафнея в Акраганте, но оба они проиграли.

— Они проиграли из-за своей неспособности. Обладай они большей властью — все окончилось бы еще хуже. Со мной такого не случится. Клянусь тебе, я знаю, что делать, я все четко себе представляю. Помнишь ту ночь в Геле?

— Да, была жуткая гроза.

— После того как ты уехал, я попытался прилечь, так как смертельно устал, но поскольку заснуть не смог, отправился бродить по городу, вокруг стены, по маршруту дозорных, со стороны моря и со стороны суши. Потом я много раз туда возвращался, тайно. Гимилькон скоро нападет на Гелу — весной, как только потеплеет, — и я разделаюсь с ним.

— Будь осторожен.

— Я знаю, что говорю. Как только восстановится сообщение по морю, ты направишься к нашим союзникам и Локры, в Сибарис, в Кротон и Регий и убедишь их в том, что они должны отправить на войну с карфагенянами все имеющиеся у них войска. Донеси до их сознания то, что если они позволят нам пасть, то их постигнет та же участь. Если потребуется, состряпай поддельный документ на пуническом языке, содержащий план захвата греческих колоний в Италии, скажи, что наш шпион похитил его у неприятеля… в общем, ты и так с такими вещами отлично управляешься. Знаешь, что я имею в виду…

— Знаю.

— Сделаешь?

Филист улыбнулся:

— Я тебя когда-нибудь разочаровывал?

— Отлично. А теперь я должен избавиться от остальных военачальников, по крайней мере от тех, кто мешает мне.

— Ты не можешь так поступить.

— Не вижу почему.

— Ты ведь знаешь, что это значит, да?

— Все не так, как ты думаешь. На данный момент я хочу лишь подорвать доверие к ним. Мы распустим слух, что они сговорились с карфагенянами и принимают деньги от Гимилькона.

— На меня не рассчитывай. Эти бедняги ни в чем таком не виноваты, и тебе это известно. Не следует применять недостойные средства.

— Это необходимо для спасения города.

— А спасение города и твоя власть — одно и то же?

— Мое руководство — гарантия этого. Я лишь должен повести народ на битву, потому что я один способен спасти город от гибели, храмы от осквернения, народ от рабства.

Филист долго молчал, не зная, что ответить. Он бродил по комнате взад-вперед, уставившись в пол и чувствуя на себе пристальный взгляд Дионисия.

— Знаешь, — произнес он в какой-то момент, внезапно останавливаясь посреди комнаты, — тебе следовало родиться в эпоху героев Гомера. Это было твое время. Тебе бы появиться на свет царем, кем-то вроде Ахилла, Диомеда, Агамемнона… Но тот век остался в прошлом… навсегда, и он уже не вернется. Мы живем в больших городах, где все социальные слои хотят быть представленными в управлении, где правителей выбирают и смещают в зависимости от их заслуг и провинностей.

— И их интриг! — добавил Дионисий.

— Интриг? А ты что предлагаешь? Чем ты лучше?

Дионисий молча подошел к нему, глаза его горели, и

Филисту показалось даже, что товарищ собирается ударить его. Но тот опустил голову и тихо проговорил:

— Мне нужны твои советы, твоя дружба. Не покидай меня. Я не могу объяснить, чем я лучше, могу только спросить: веришь ли ты в меня или нет, друг ты мне или нет, со мной ты или против меня, Филист?

— У тебя есть Лептин. Он твой брат.

— Лептин — храбрый юноша, он предан мне, но мне нужен твой ум, твой опыт, но главное, как я уже сказал, — твоя дружба… Что ты ответишь мне?

— Ты просишь от меня слепого повиновения твоим решениям, верности твоему видению мира.

— Да, именно этого. Во имя всего, что нас связывает, всего, что мы пережили вместе.

Филист вздохнул.

— Ты ведь знаешь, для тебя я готов на что угодно. Но существуют моральные убеждения, от которых трудно отказаться… Более чем трудно, мучительно.

— Знаю. И хоть тебе это может показаться странным, я тебя понимаю. В любом случае проблема животрепещущая, но простая. Тебе достаточно лишь заглянуть в свою душу и выяснить, твоя любовь ко мне сильнее твоих принципов или нет? Только и всего. Однако мне нужен ответ. Сейчас.

Филист молча подошел к окну, там он стоял, наблюдая за чайками, летавшими среди деревьев и парусов Большого порта, над красными крышами Ортигии и храмом Афины. Когда он обернулся, глаза его блестели, казалось, он утратил всегдашнюю уверенность в себе, пресловутый контроль над эмоциями.

— Я с тобой, — произнес он со вздохом. — Я готов следовать за тобой.

— Даже в царство мертвых?

— Даже в царство мертвых.

Дионисий обнял его, потом пристально посмотрел в глаза:

— Я знал, что ты меня не покинешь.

— Я был на грани.

— Ты всегда можешь это сделать. Никто тебя не удерживает.

Филист промолчал.

Дионисий вручил ему листок со списком имен:

— Этих военачальников необходимо убрать с дороги. Остальные обязаны нам своим избранием и по крайней мере до некоторых пор будут делать то, что я скажу.

Филист кивнул и взял листок, а Дионисий направился к выходу.

— Постой, — окликнул его друг.

Дионисий остановился на пороге.

— Ты таким не был никогда прежде. Откуда такая безжалостная твердость?

Во взгляде Дионисия блеснуло отчаяние, внезапно, стремительно, почти неуловимо.

— Тебе ведь хорошо известно откуда, — проговорил он. И вышел.

Филист медленно вернулся к окну и возобновил наблюдение за чайками. И лишь ласточки, кружившие совсем рядом, под крышей, видели его слезы.

Неделю спустя на узких улочках Ортигии среди ночи раздались тяжелые шаги наемников Дионисия. Шестеро из десяти верховных военачальников, входивших в военный совет, были арестованы, покуда спали, и отправлены в тюрьму по обвинению в сговоре с врагом. Четверо оставшихся поспешили подтвердить свою безоговорочную преданность общепризнанному лидеру. Должности арестованных заняли друзья Дионисия, в том числе его приемный отец Гелорид, брат Лептин, товарищи — Битон, Иолай и Дориск, — все они входили в состав Братства.

Весна в том году наступила поздно, шторма долго препятствовали открытию навигации. Гимилькон покинул Акрагант лишь в начале лета, спалив храмы, осквернив святилища, изуродовав украшавшие город монументальные произведения искусства. Статуи богов и героев, многие из коих являлись истинными шедеврами, разбили молотом. А все изделия из бронзы, серебра, золота и слоновой кости захватили в качестве добычи, чтобы отправить в Карфаген. В их числе и знаменитого бронзового быка, посредством которого, по слухам, тиран Фала-рис пытал и убивал своих политических противников. Карфагеняне отправили его в Тир, свою метрополию, в качестве знака уважения и почтения.

Потом армия двинулась на Гелу, флот при этом тем временем обеспечивал доставку морем разобранных осадных машин.

Жители Гелы приняли решение вывести женщин и детей в Сиракузы, но те отказались подчиниться. Подобно женам Селинунта и Гимеры, они укрылись в храмах, обнимая алтарные камни и заявляя, что ни за что никогда не покинут свой город и свои дома. Переубедить их оказалось невозможно, но то, что ситуация и поведение женщин повторились, показалось чем-то вроде зловещего предзнаменования, уже несколько раз исполнявшегося.

Гимилькон сначала намеревался расположить один из своих отрядов на восток от города, на реке Геле, что напоминало диспозицию под Акрагантом, но потом предпочел отказаться от своего замысла и ограничился постройкой укрепленного лагеря на западе. После этого он соорудил осадные башни и начал ломать стену при помощи огромных, мощных таранов.

Как и в Селинунте, в Геле стены тоже возводились в те времена, когда подобных штурмовых орудий не существовало даже в воображении; при первых же ударах кладка стала крошиться и рушиться. Но ночью, покуда воины, изнуренные тяготами боя, пытались восстановить свои силы сном, женщины, старики и дети трудились, словно муравьи, заделывая проломы, восстанавливая стену там, где она понесла ущерб и оказалась ослабленной. Таким образом прошло более месяца, и ни одна из сторон не добилась преимуществ.

Взбешенные упрямым сопротивлением жителей Гелы, карфагеняне обратили свой гнев против одного из самых сакральных символов города — против гигантской статуи Аполлона, находившейся с внешней стороны стены, недалеко от их лагеря. Высота ее достигала двадцати двух пусов, она возвышалась над берегом с незапамятных времен на месте, где высадились основатели, и как бы подтверждала то, что сам бог Аполлон помог им пересечь море и добраться до подножия холма, где они основали свою общину.

Карфагенянам удалось при помощи боевых машин и корабельных лебедок сначала сместить ее с пьедестала, а потом наклонить. Наконец они стащили ее по деревянному помосту, смазанному салом, погрузили на корабль и увезли в Карфаген.

Вывоз культового изваяния из Гелы был воспринят всеми как тяжелейший удар, словно враг одним махом уничтожил всю историю города. Но храбрость и ярость все еще столь сильно пылали в сердцах сражавшихся, что придавали им все новые и новые силы.

А время шло, и военачальники посылали все более отчаянные просьбы о помощи в Сиракузы, где Дионисий еще не до конца решил свои проблемы с Народным собранием. Так, в ходе одного бурного заседания он предложил вернуть обратно подвергнутых изгнанию сторонников Гермократа, поддерживавших последнего во время попытки переворота, но столкнулся с бурными выражениями негодования и протеста со всех сторон.

— Как же мы можем просить помощи у своих союзников, — воскликнул Дионисий в ходе пламенной речи, — требовать, чтобы они рисковали ради нас жизнью, если сами мешаем сотням сиракузцев сражаться за свою родину? Я не желаю обсуждать с вами серьезность совершенных ими проступков; кроме того, вам известно, что я никогда не сочувствовал аристократам и землевладельцам. Я один из вас, я из народа. Но одно я знаю наверняка. Варвары многократно предлагали этим людям перейти на свою сторону, многократно им обещали взамен за предательство вернуть почет и реквизированную собственность — и всякий раз они отказывались! А сейчас родине нужны и эти ее сыны. Ведь мы подвергаемся смертельной угрозе и не можем больше терпеть какого-либо раскола! Прошу вас позволить им вернуться и искупить свою вину, если вы (читаете, что таковая вообще имеется.

Снова эмоциональное выступление Дионисия оказало желаемое воздействие, и его предложение было принято. Учредили также пост единого главнокомандующего, наделив его неограниченной властью.

Наконец прибыли италийские союзники. Их привел сам Филист. Дионисий почувствовал себя так, будто заново рождается к жизни. Он обрел уверенность в победе, хотя известия из Гелы поступали тревожные. Силы сражающихся были на исходе, стало ясно, что они уже недолго смогут оказывать сопротивление врагу. Но Дионисий думал не только о военной кампании, предстоявшей ему. Убежденный в том, что приоритетное значение имеет упрочение его власти, он счел за благо воздерживаться от решительных действий до тех пор, пока не разместит своих друзей на всех ключевых должностях в государстве, во всех властных структурах.

Не удовлетворившись этим, он попросил перед отбытием у Народного собрания удвоить жалованье своим наемникам, сфабриковав доказательства того, что Гимилькон подослал в город убийц, намеревавшихся расправиться с ним, — и снова добился своего. Когда наконец он выступил в поход, лето было уже на исходе.

Сицилийских греков было почти тридцать тысяч, из них двадцать тысяч — сиракузцев; италийских — пятнадцать тысяч; наемников — пять тысяч. Конница, состоявшая почти сплошь из аристократов, насчитывала около двух тысяч хорошо экипированных воинов.

Когда армия союзников добралась до Гелы, со стен донеслись столь громкие крики, что их услышали даже в укрепленном лагере карфагенян. Дионисий въехал в город на коне, в сверкающих доспехах, в шлеме с высоким гребнем, по коридору, образованному толпой, исторгающей вопли радости. За ним мерным шагом следовали отборные войска — в бронзе, железе, с огромными щитами, украшенными причудливыми изображениями гор-гон, змей, гидр, морских чудовищ. На щите Дионисия, покрытом сияющим серебром, красовался трискелион — символ Сицилии.

И все же даже среди грома оваций и всех этих воплей, в этом исступленном ликовании, не было недостатка в тех, кто помнил, что армия, разместившаяся под стенами города на западе, за последние годы выигрывала битвы — неумолимо, неизбежно. Она уничтожала один город за другим, и ни люди, ни боги не могли ей противостоять.

В тот же вечер Дионисий созвал военачальников Гелы на совет. Среди них было немало высокомерных и надменных аристократов, и потому он сразу же столкнулся с трудностями. Ситуация усложнилась, когда все вспомнили, что уже видели этого дерзкого юношу прошлой зимой, и усомнились в целесообразности передачи в его руки командования армией. Они-то считали, что ход войны должны определять люди, избранные демократическим путем, склонные к принятию коллегиальных решений.

Лептин лично занялся этими упрямцами. В результате четверо из семерых, самые несговорчивые, исчезли в течение восьми дней. Потом был пущен слух о том, что они будто бы дезертировали и перешли на сторону врага. Их имущество конфисковали, а на вырученные деньги Дионисий заплатил долги наемникам Дексиппа. Он презирал спартанского полководца, считал его негодным, но пока что нуждался в нем, так как особого выбора не было.

Неделю спустя Дионисий устроил совещание, собрав своих стратегов на самой высокой башне стены, откуда хорошо просматривался весь город, внутренняя часть суши, береговая линия и карфагенский лагерь. Среди присутствующих находились Лептин и Гелорид, Иолай и Дориск, три полководца из Гелы и два из Италии, командующий конницей, Дексипп, а также Филист, допущенный на собрание в качестве советника верховного главнокомандующего.

— Мой план идеален, — начал Дионисий. — Я месяцами разрабатывал его, и в моем сознании отпечатано каждое движение, каждая фаза, каждая малейшая подробность операции. Мы находимся в трудном положении, ведь город раскинулся на этих холмах вдоль моря, и Гимилькон сделал очень хитрый ход, разбив лагерь в такой близости. Таким образом он не оставляет нам пространства для маневра. Если бы я командовал армией Гелы, я бы приказал занять эти позиции гораздо раньше, но теперь что сделано — то сделано, поздно обсуждать. Вы наверняка заметили, что лагерь слабо защищен со стороны моря. Очевидно, они не ждут отсюда никакой угрозы, но именно поэтому мы нанесем им здесь самый сильный удар. Мы выступим первыми. Гелорид поведет на битву сицилийцев при поддержке конницы, они двинутся с севера вскоре после рассвета и сразу же построятся в боевые порядки. Гимилькон подумает, будто мы ищем решительной схватки лицом к лицу, как Дафней в Акраганте, и вышлет нам навстречу ливийскую тяжелую пехоту. Она окажется в невыгодном положении, ибо солнце будет бить ей в глаза. Однако в то же самое время италийцы атакуют со стороны Моря и осадят укрепленный лагерь именно в том месте, где он не защищен…

— Но как это осуществить? — спросил один из полководцев Гелы. — Там недостаточно места для развертывания войск и выхода на рубежи атаки. Им придется двигаться в один ряд, и когда первые уже изготовятся к нападению, последние будут еще где-то позади.

Дионисий улыбнулся.

— Они выступят со стороны моря все вместе. Флот, скрытый холмами, подберется очень близко к берегу и высадит на сушу пять отрядов. Они расположатся вон там, на той площадке, вне поля зрения врага, и станут ждать сигнала от Западных ворот, который я сам дам: три раза взмахну красным знаменем. Затем я пересеку город с востока на запад во главе своих отборных войск и наемников, а Гелорид, командующий нашими основными силами, вышлет вперед конницу. Дориск и Иолай останутся на младших командных должностях. Гимилькону придется разделить своих людей, чтобы противостоять угрозе с севера и с юга. И тогда настанет мой час. Я буду у Западных ворот, готовый к выступлению. Как только я вместе со своим авангардом доберусь до первой линии укреплений, тяжелая пехота Гелы присоединится к нам и окажет нам поддержку. Тем временем Гелорид направит конницу в тыл войску, брошенному против него, а его тяжелая пехота будет действовать фронтально. Спустя час совместных действий моей армии и сил италийских союзников мы опрокинем защитников лагеря. Гимилькон окажется зажатым между моими людьми, которым будут помогать жители Гелы и италийцы, и воинами Гелорида. Он попадет в безвыходное положение. Тем, кто сдастся в плен, мы сохраним жизни. Их можно будет продать, дабы окупить издержки на ведение войны. Карфагенских военачальников немедленно предать смерти, но без пыток. Отряды наемников можно будет принять к себе на службу, если они дезертируют от карфагенян… Гимилькон мне нужен живым, если возможно. Кто-то считает иначе? Пусть выскажется, выслушать иное мнение всегда интересно.

Все молчали. Столь смелый план поразил присутствующих, никто подобного не ожидал и, кажется, не был ютов возражать. Все выглядело столь ясным, такими понятными представлялись отлично скоординированные передвижения по территории разных отрядов.

— У меня есть вопрос, — наконец подал голос Дексипп.

— Говори, — ответил Дионисий.

— А почему ты с твоими людьми намерен выступать из восточной части города? Ведь так тебе придется через весь город идти к Западным воротам — туда, откуда ты собираешься начать атаку.

— Потому что с какой бы другой стороны я ни двинулся — меня увидят. А я ведь должен нанести решительный удар. Так что я появлюсь из Акрагантских ворот — словно актер из глубины сцены, тут-то и начнется самое интересное! Что скажете?

Вместо криков одобрения, на которые рассчитывал Дионисий, наступила тишина — несколько бесконечных мгновений; потом один полководец из Локр, по имени Клеоним, проговорил:

— Блестяще. Достойно великого стратега. У кого ты этому выучился, гегемон?

— У своего наставника и тестя — Гермократа. А еще на ошибках других.

— Тем не менее, — возразил Клеоним, — нам все же понадобится удача. Не забывайте, ведь и в Акраганте мы сначала победили.

Филист пришел к нему, когда уже стояла глубокая ночь.

— Тебе тревожно? — спросил он.

— Нет. Мы выиграем.

— Надеюсь.

— И все же…

— И все же тебе не по себе и ты никак не можешь заснуть. А знаешь, почему? Потому что теперь наконец настала твоя очередь. У остальных военачальников были хоть какие-то уважительные причины: ограниченные полномочия, несговорчивый штаб, внутренние дрязги… А ты облечен всей полнотой власти, и армия у тебя самая большая из всех, какие когда-либо собирали Сиракузы за последние пятьдесят лет. Если ты проиграешь, виноват будешь ты один, и это тебя пугает.

— Я выиграю.

— Все на это надеются. Твой план очень интересен.

— Интересен? Да это шедевр военного искусства!

— Да, но в нем есть один недостаток.

— Какой?

— Это как будто план настольной игры. А на поле боя все будет иначе. Там возникнет тысяча непредвиденных обстоятельств. Согласованность действий, ответные ходы врага и… время, прежде всего время. Как тебе удастся скоординировать операции сухопутной армии, отряда, десанта, городского ополчения, отправляемого на битву за стены, отряда разведчиков, которому предстоит пересечь весь город?

Дионисий усмехнулся:

— Еще один кабинетный стратег. Я и не знал, что ты так искушен в делах войны… Говорю тебе, все сработает. Я уже позаботился о системе сигнализации и о вестовых. Все должно сработать.

Филист молча размышлял над его словами, а западный ветер доносил до них едва слышные песни иберийских воинов Гимилькона, сидевших у костров.

Дионисий отправился на террасу, выходившую на запад.

— Завтра в этот час им уже не так захочется петь. Уверяю тебя.

— Да будет на то воля богов, — ответил Филист. — Да будет на то воля богов. Доброй ночи и удачи.

Дионисий поднял глаза на огромную маску горгоны, расположенную на восточном тимпане храма Афины Линди, после чего взглянул со стены вниз, изучая равнину. Армия Гелорида, вместе с сицилийцами, двигалась широким строем. Двадцать отрядов в два ряда. Он даже рассмотрел самого военачальника, скакавшего рысью впереди всех.

Он велел махнуть красным знаменем с крыши храма Афины и дождался такого же знака от армии, подтверждавшего, что приказ принят к исполнению. Тогда он перешел на противоположную сторону стены, к югу, где в устье Гелы стоял на якоре флот, и трижды взмахнул своим отполированным щитом: тот засверкал, отражая лучи только что взошедшего солнца. Командующий флотом тотчас же ответил ему, водрузив на кормовом флагштоке алый стяг. Вскоре весла опустили на воду, и огромный боевой корабль медленно двинулся вдоль берега на запад. За ним, рядами по четыре в каждом, последовали остальные суда.

В это мгновение в бой двинулась пехота италийских греков, ожидавшая до той поры выступления флота.

Дионисий стукнул кулаком по стене и прокричал, обращаясь к своим полководцам:

— Отлично! Все идет не удивление гладко. Теперь черед за нами, мы должны пересечь город за то время, какое понадобится флоту на то, чтобы преодолеть расстояние между устьем реки и карфагенским лагерем. От этого зависит согласованность дальнейших операций. Вперед!

От южного фасада храма они направились к центру города и очутились в лабиринте улиц, более или менее параллельно друг другу протянувшихся с одного конца Гелы до другого. Но тут начались неприятности.

Дионисий велел всем сидеть по домам до тех пор, пока его отряд не пройдет, однако путь колонне тут же перегородили люди, переправлявшие телеги и какой-то скарб к Восточным воротам, то есть в направлении, противоположном тому, в каком следовали воины. Очевидно, что довольно большое число жителей больше не верило в то, что армия союзников победит. Более того, распространился слух, что верховное командование находится в руках двадцатичетырехлетнего юноши, прежде в жизни своей не имевшего опыта командования крупными подразделениями или даже небольшим отрядом.

Дионисий почувствовал, как его охватывает внезапная тревога: те непредвиденные обстоятельства, о которых говорил ему Филист. Тюхе — капризная и коварная богиня судьбы — уже начала строить козни, чтобы помешать сработать заведенному им идеальному механизму. Он через глашатаев велел освободить дорогу и дать колонне пройти, но одни не слышали, а другие уже не могли двигаться назад, поскольку их толкали оттуда другие. Разумеется, расчищать себе путь среди безоружной толпы посредством мечей в дружественном городе, городе-побратиме, было невозможно…

Тем временем Гелорид продолжал двигаться вперед, но свежевспаханные поля, костры из оливковых поленьев и всякого рода мусор затрудняли и замедляли продвижение. Таким образом, принцип внезапности по большей части не сработал, и к тому моменту, когда наконец сицилийцы смогли выстроиться в боевом порядке, армия Гимилькона их уже заметила и сама бросилась в наступление с большим пылом.

На противоположном фланге италийцы произвели высадку, после чего приступили к формированию отрядов по месту происхождения. Они укрывались за южным мысом, не давая врагу возможности заметить их, но вскоре вестовой сообщил им, что карфагенский лагерь в том месте остался незащищенным, так как вся тяжелая пехота брошена против армии Гелорида. Нужно было немедленно начинать наступление, прежде чем противник обнаружит их присутствие.

— Нет, — ответил на призыв к этому Клеоним, полководец из Локр, — мы договорились ждать, когда Дионисий даст отмашку от Западных ворот! Без моего приказа никому не двигаться!

Войска остановились, однако полководцы понимали, что людей переполняет воодушевление. Ветераны определяли это состояние словом «оргазмос», выражающим некий взрыв эмоционального исступления перед боем, охватывающего дух и тело, благодаря чему все силы напрягаются и концентрируются воедино прежде, чем человек устремляется в сражение. Однако если испытывать его долгое время непрерывно, это наносит большой урон физическому и моральному состоянию человека.

— Мы должны принять наконец решение, во имя богов, — воскликнул один из военачальников, по имени Харилай.

— Нет, — упрямо возразил ему Клеоним. — Я обещал дожидаться знака.

Харилай обернулся к своему товарищу, странно посмотрел на него, и тот вдруг воскликнул:

— Сигнал! Сигнал! Глядите!

— Я ничего не вижу, — промолвил полководец из Локр.

— Говорю вам, я его заметил, вон там. А сейчас — смотрите, вон выступают войска Дионисия!

Действительно, в этот момент из ворот вышел отряд тяжелой пехоты и выстроился на вершине холма.

Но то был не Дионисий. Это воины из Гелы, не дождавшись появления верховного командующего, заняли позиции, пригодные для того, чтобы вмешаться в случае необходимости.

Наконец Клеонима все это убедило, он исходил из того, что товарищи Харилая действительно различили сигнал, и даже если это не так, ждать уже нет возможности. Он отдал приказ к наступлению. Италийцы устремились вперед с боевым кличем, схватили щиты, покинули свое укрытие и побежали к лагерю противника. В короткое время они преодолели расстояние, отделявшее их от цели, и вступили в яростную схватку с защитниками лагеря, пытавшимися преградить им путь.

Им удалось оттеснить карфагенян в глубь лагеря, но вскоре они оказались в меньшинстве перед лицом иберийской и кампанской пехоты, оставленной Гимильконом на обороне укреплений.

В ходе свирепой рукопашной италийцев окружили со всех сторон, и они начали отступление, но их отбросили к берегу. Увидев это, воины Гелы бросились вниз по склону холма, дабы помочь своим союзникам, оказавшимся в трудном положении на самой линии прибоя. К счастью, на кораблях кто-то отдал приказ лучникам вступить в дело, после чего на иберийцев и кампанцев посыпался смертоносный град стрел, что заставило их снова укрыться внутри лагеря.

После провала наступления италийские греки перебрались на корабли, а воины Гелы, оставшиеся один на один с врагом, предпочли вернуться в город, чтобы не оставлять его незащищенным.

Когда наконец Дионисий появился у Западных ворот, он увидел, что Гелорид отступает на север после неудачи на всех предыдущих этапах атаки, вызванных тем, что Гимилькон бросил на него свои численно превосходящие силы. Дионисий едва успел вернуться в город, чудом избежав катастрофы. Италийские союзники потеряли шестьсот человек, Гелорид — более тысячи. Хотя врагу и был нанесен серьезный ущерб, отныне никто не верил, что Дионисий способен возглавить вторую вылазку против карфагенян. Его план, столь долго разрабатываемый и вынашиваемый, провалился. Город оказался на грани гибели.

15

В ту же ночь Дионисий созвал военный совет, прошедший в очень напряженной атмосфере. Со всех сторон на него сыпались крики негодования, упреки и обвинения. Он сам был деморализован и подавлен столь катастрофическим и непредвиденным поражением, но решил, что должен поставить на карту все, не защищаться, но нападать, и тут же начал свою речь — очень громко, чтобы перекричать собравшихся полководцев и призвать их к спокойствию.

— Друзья! — начал он свое выступление. — План, предложенный мною и одобренный накануне этого злосчастного сражения вами, был идеальным. И случившееся можно объяснить лишь предательством.

Среди полководцев поднялся продолжительный гул, а командующие сиракузской конницы, все аристократы, стали переглядываться между собой.

— Я не обвиняю никого из присутствующих, — продолжил Дионисий, — однако как вы объясните случившееся сегодня утром? Откуда взялась толпа именно на той единственной улице, по которой нам предстояло выдвигаться, чтобы вовремя оказаться у Западных ворот? Мой брат Лептин по крайней мере пять раз проследовал по ней с вооруженным отрядом, чтобы высчитать, сколько времени нам потребуется на путь до условленного места. Так вот, полководцы, сегодня утром эта операция прошла в пять раз медленнее, насколько я могу судить, следя за изменением длины тени своего копья!

— Верно! — подтвердил Лептин. — А ведь я заблаговременно отдал приказ очистить дорогу!

— Что делали все эти охваченные паникой люди в тот момент, в том месте? Так кто им сказал, что они должны покидать город через камаринские ворота?

Гул негодования смолк.

— Есть еще кое-что, — продолжал Дионисий. — Кто отдал приказ напасть на лагерь? Уж конечно, не я, ведь, когда я прибыл на место, наши италийские союзники уже отступали.

Клеоним непроизвольно обернулся на полководца, сообщившего ему, будто со стороны Западных ворот был подан сигнал, но тот отвел взгляд. Клеоним вспомнил, что незадолго до того этот человек обменялся несколькими словами с одним из командующих сиракузской конницы, и теперь это показалось ему странным.

— Приказ отдал я! — сказал он. — Один из моих людей прокричал, что заметил сигнал, а вскоре после этого из ворот вышел вооруженный отряд. Это оказалась пехота Гелы, но как мне было разглядеть, кто это был, с такого расстояния?

— Я не обвиняю тебя, Клеоним, — ответил Дионисий, — но, если сможешь, выясни, что за человек оповестил тебя насчет сигнала: возможно, на этом пути тебя ждут сюрпризы.

— Бесполезно упрекать друг друга в произошедшем. Увы, нас разбили и… — начал один из командующих сиракузской конницы, некий Гелор, член одного из самых древних родов города, прямой потомок самого основателя — если верить ему на слово.

— Неправда! — воскликнул Дионисий. — Мы знаем, что понесли потери, но сами нанесли врагу значительно более серьезный урон. В сущности, если с другой стороны посмотреть на случившееся, то победили мы. Я не хочу спорить и готов завтра же снова дать команду к наступлению. Да, воины, мы ударим по ним, всего двумя подразделениями армии: одно высадится с моря, второе, более многочисленное, — с суши. Мы атакуем этих гадов и поглядим, кто кого!

Эта тирада не имела успеха. Никто не отреагировал на столь несвоевременный призыв к новой битве.

— Место неподходящее, — заметил Клеоним. — Сегодня мы в этом убедились. Кроме того, мы, италийцы, на своем совете пришли к заключению, что кампания началась слишком поздно. Если погода ухудшится, весьма вероятно, что мы не сможем пересечь пролив. И тогда наши города останутся незащищенными. Нам приходится остерегаться собственных варваров, вам это хорошо известно.

— Я придерживаюсь того же мнения, — согласился с ним Гелор. — Многие наши лошади охромели среди этих оливковых пней, и нам пришлось их добить. Для конницы территория не годится.

Дионисий внезапно почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Он повернулся к своему приемному отцу, Гелориду:

— А ты? Ты тоже так думаешь?

— Здесь дело не в храбрости, мой мальчик. Мы должны принять в расчет все особенности местности, все риски и условия, в каких мы оказались. Предположим, что эти ублюдки, — он указал при этом в сторону моря, — решат засесть в своем лагере и не принимать сражения. Кто их заставит? А у нас тут пятьдесят тысяч человек и еще население города — всех их надо кормить, а если погода переменится, нас ожидает катастрофа.

— Да уж, это точно, — подтвердил Харилай.

— Если ты решишь начать атаку, я с тобой, — возразил Лептин.

— Я тоже, клянусь Зевсом! — воскликнул Дориск.

— И мы, — поддержали, его Битон и Иолай, командовавшие отрядами сиракузской пехоты.

Но Дионисий уже понимал, что моральный дух людей сломлен, воинский пыл сошел на нет. Истинная проблема состояла в том, что в него перестали верить. Его больше не воспринимали как главнокомандующего.

Они сражались — а он нет, они атаковали врага — а он нет, они рисковали жизнью с мечом в руках — а он нет. И когда им потребовалось руководство и поддержка, его не оказалось рядом. Он почувствовал себя одиноким, и тревога охватила его.

Лептин, вероятно, понял, в каком состоянии находится брат, так как трудно было не заметить пот, неожиданно выступивший у того на лбу и над верхней губой. Он подошел к Дионисию и прошептал ему на арго их родного квартала:

— Осторожно, не подавай виду, что произошедшее ввергло тебя в смятение, — или тебя разорвут на части.

Дионисий увидел явные признаки растерянности на лице Филиста. Тот стоял в сторонке, у дверей. И понял, что выбора нет. Мысль о том, что ему вскоре придется сделать, наполнила его душу стыдом, яростью и унынием. Ему предстоял бесчестный поступок — точно такой же, какой до него совершили Диокл и Дафней. Снова улицы заполнят безутешные беженцы, плачущие женщины и дети; храмы и дома города, чья история насчитывала несколько столетий, беря свое начало с пророчеств священного оракула, будут оставлены на разграбление. Он сознавал, что честнее будет удалиться под благовидным предлогом и покончить с собой посредством собственного меча, достойного, безупречного клинка.

Но Лептин схватил его за плечо пальцами, острыми, словно кинжалы, и прокричал:

— Отвечай же, заклинаю тебя богами!

Дионисий очнулся и заговорил. С лицом, перекошенным от волнения, но твердо, с металлическими нотками в голосе, он продолжил:

— Послушайте меня. Главнокомандующий должен предвидеть все, даже предательство, неизбежное в ходе войны, а я ошибся, потому что до такой степени люблю свой город и другие города сицилийских и италийских греков, что ни за что на свете, ни в коем случае не смог бы их предать. Теперь мне остается принять неизбежное и самое горькое решение. Я эвакуирую этот город и уведу его жителей в безопасное место. Да, я обращаюсь к вам, храбрые военачальники Гелы, сегодня вы увидите, как ваши люди толпами побредут по пути в изгнание. Да, сегодняшней ночью. Обращаюсь я и к вам, мужественные полководцы, прибывшие к нам на помощь из Италии, чтобы рискнуть жизнями цвета своей молодежи, и к вам, мои сиракузские друзья. Клянусь вам всеми богами и демонами, варвары не победят нас. Клянусь вам, я изгоню их из всех наших городов, по очереди завоюю их снова, клянусь, я верну вас в ваши дома, и словосочетания «сицилийские греки» и «италийские греки» будут внушать им такой ужас, что они и думать забудут о вражде с нами.

В зале воцарилась глубокая тишина. Военачальников Гелы словно молния поразила, им не удавалось выдавить из себя ни слова. Италийцы вполголоса бормотали что-то друг другу, но никто не смел порицать их, ведь они проявили во время высадки с моря и осады карфагенского лагеря исключительную храбрость, заплатив высокую цену, исчислявшуюся многими человеческими жизнями. Сиракузцы ощущали на себе прямую ответственность за объявленное решение и также за будущее, так как становились неминуемой целью следующей атаки карфагенян. У них был такой вид, словно они видят кошмарный сон и никак не могут проснуться.

Дионисий заговорил снова:

— Мы сделаем единственное, что нам остается, и сделаем это немедленно. Две тысячи легких пехотинцев всю ночь будут оставаться на стенах жечь огни, чтобы неприятель думал, будто мы все еще здесь. Военачальники Гелы немедленно распространят приказ об эвакуации. Ее следует проводить поочередно в одном квартале за другим, чтобы не разжигать в городе панику. Воинов, ответственных за сопровождение беженцев, мы распределим по их родным кварталам, чтобы они внушали своим домашним, друзьям и соседям уверенность и спокойствие. Самое позднее через час первые колонны должны приступить к выходу из города через Западные ворота, под покровом темноты, в строжайшей тишине. Между тем в карфагенский лагерь отправится посольство, чтобы вести переговоры о перемирии и возможности забрать тела павших. Это тоже поможет нам выиграть время. Перед рассветом оставшиеся на стене войска подбросят дров в костры и поспешно покинут город, стараясь завершить это до рассвета. Я благодарю наших союзников за оказанную нам помощь и, прощаясь с ними, хочу заверить в том, что мы скоро снова увидимся, и на сей раз никто нас не остановит. Больше мне нечего добавить. Ступайте, и да хранят вас боги.

Сказав это, он по очереди обнял италийских полководцев, отправлявшихся в путь, и военачальников Гелы. Последние сначала прощались с ним холодно, потом — все с большим чувством, видя во взгляде верховного командующего боль и смятение.

Дионисий вернулся в свое жилище, чтобы собрать вещи и приготовиться к дальней дороге. Вскоре появился Филист.

— Ты пришел, чтобы попрекнуть меня своими зловещими предупреждениями, не воспринятыми мною? — спросил его Дионисий.

— Я пришел, чтобы напомнить, что власти самой по себе недостаточно, чтобы выигрывать битвы. Напомнить, что ты только что объявил эвакуацию и уходишь, оставив непогребенными тела своих людей, павших на поле боя. Разве не так? Ведь история с посольством — всего лишь фарс, верно? Ты уйдешь с первым отрядом, а они останутся лежать там, как воины Диокла в Гимере, как воины Дафнея в Акраганте!

— Я не хуже тебя знаю это! — воскликнул Дионисий. — Я знаком с историей! Избавь меня от этих речей!

— Ты просил меня о дружбе и о слепой преданности. Я имею право знать, кому предан!

Дионисий отвернулся к стене, закрыл лицо локтем и издал какой-то хрип, после чего проговорил:

— Что ты хочешь знать?

— Можно ли верить тем словам, что ты сказал военному совету.

— Каким словам?

— Всем этим прекрасным рассуждениям о греках, о реванше, о юношах, павших в битве… Я хочу знать, были ли то искренние слова, шедшие от сердца, или лицемерная тирада ради спасения своей шкуры — чтобы тебя не побили камнями, как это случилось с военачальниками в Акраганте.

— И тебе этого будет достаточно?

— Думаю, да.

— Но ведь ты не сможешь проверить, правду ли я говорю.

— Нет. Полагаю, нет.

— Тогда верь в то, во что тебе больше нравится верить. А теперь пошли, нам предстоит долгая ночь.

Он повесил себе на пояс меч, перекинул щит через плечо, взял копье и покинул свой дом.

Филист хотел остановить его и продолжить разговор, но не смог выдавить из себя ни звука. Он остался один в пустой комнате, слушая приглушенные рыдания женщин Гелы, оглашающие сумерки.

Камарину окружали мощные стены, а с востока ее защищало болото, препятствующее использованию военных машин. Значит, ее можно было защитить, если бы Гимилькон надумал остаться в Геле. Но этого не произошло. Как только он сообразил, что город пуст, он оставил его на разграбление своим наемникам, велел перебить всех старых и больных, оставшихся в своих домах, и снова двинулся в поход. Зима его не пугала, морские бури, способные причинить серьезный ущерб флоту, его не беспокоили. Теперь он был уверен, что никто не может оказать ему сопротивление, другие греческие города Сицилии падут один за другим, словно в причудливой настольной игре.

Каждый день перед закатом вестовые, отправляемые Дионисием в оставленные земли, сообщали ему, где именно находится армия преследователей.

А та не останавливалась. Она не собиралась останавливаться — во всех смыслах, ни перед чем.

Италийские греки уже отделились от армии союзников и отправились кратчайшим путем к проливу, так что об их участии в дальнейшей борьбе не могло быть и речи.

Камарину тоже придется покинуть.

Несмотря на заметное очевидное недовольство в войсках, приказы Дионисия исполнялись, ему по-прежнему подчинялись как верховному главнокомандующему сиракузской армии.

На следующий день после эвакуации Гелор, один из командующих сиракузской конницей, сообщил, что на расстоянии примерно пятидесяти стадиев перед ним замечены странные перемещения, и вызвался выехать вперед, дабы расчистить путь, если потребуется.

Дионисий разрешил, и Гелор галопом поскакал прочь вместе со своим отрядом, состоявшим примерно из тысячи человек.

Лептин подошел к брату:

— Куда это они?

— Обнаружены какие-то подозрительные передвижения примерно в пятидесяти стадиях отсюда. Я бы не хотел, чтобы это оказалась обошедшая нас легкая конница карфагенян. Они отправились вперед, расчистить путь.

— Расчистить путь? Или расставить тебе ловушку? Они мне не нравятся. Все эти надменные и заносчивые аристократы нас презирают за то, что мы не принадлежим к их сословию, и выговор у нас как у обитателей народных кварталов. Уверен, что они радуются твоим неудачам. Им наплевать на беды этих несчастных… — продолжал он, указывая на колонну беженцев, двигающуюся по тропинке. — Им нужно лишь твое поражение. Помни об этом.

Дионисий промолчал. Обвинения в наивности злили его больше прочих. Он бы предпочел, чтобы его считали преступником, а не простаком.

— Где Филист? — спросил он.

— Не знаю. В последний раз я видел его где-то позади колонны, он помогал старушке, которая не могла сама идти.

— Не знаю, что и думать. В конце концов, я…

— Зачем ты женился на дочери Гермократа? Забудь об этом. Многие из этих мерзавцев праздновали и даже напились в ту ночь, когда тебя ранили, а ее…

— Хватит! — воскликнул Дионисий, да с такой яростью, что кое-кто из беженцев, проходивших в это мгновение мимо них, в ужасе обернулся.

— Как хочешь, — ответил Лептин, — но все именно так, как я тебе говорю, даже если тебе это неприятно.

— Откуда ты знаешь? — спросил Дионисий через некоторое время.

— Такое всплывает рано или поздно. Филисту тоже это известно. Если хочешь — он может подтвердить.

— Он заверил меня, что все виновники и заказчики… наказаны.

— О да, конечно. Эти жалкие ублюдки, которых мы кастрировали, убили, поджарили живьем. Но аристократы, благородные, потомки героев и богов — такие не марают своих рук. Им даже приказов отдавать не нужно, а только намекнуть, что кое-какие вещи доставили бы им удовольствие. Иногда даже этого не надо. Достаточно полуслова, косого взгляда в сторону того, кто им не по душе.

— Садись на коня, — велел Дионисий. — Возьми с собой человек двадцать самых расторопных воинов и отправляйся за ними, так чтобы они тебя не заметили. Потом вернешься и доложишь. Давай.

Лептину не потребовалось повторять дважды. Он прокричал что-то на своем жаргоне, и вокруг него тут же собрался отряд конных разведчиков, они подтянулись со всей колонны. По его знаку они галопом бросились вперед, быстрые как ветер.

Через пару часов Лептин вернулся. Конь блестел от пота и чуть не валился от усталости. Тем временем к Дионисию присоединился Филист, с той самой ночи, как началось отступление, не заговаривавший с ним.

— Ну и?.. — спросил Дионисий.

— Ничего. Никаких следов — ни карфагенян, ни тех, — ответил Лептин.

— А конница?

— Исчезла. Однако следы ведут в Сиракузы.

Филист подошел поближе, мрачный, и обратился к

Лептину:

— Что ты, гром тебя разрази, говоришь?

— Чистую правду. Я бросил за ними в погоню дюжину своих ребят, велев проследить их до конца и сообщить о результатах по цепочке. Если мы будем продолжать двигаться, каждые двадцать стадиев нас ожидают свежие сведения.

— Они двигаются в Сиракузы, чтобы поднять народ, — сказал Дионисий. — Я уверен.

— Несомненно, — согласился Филист. — И нам надо поторопиться, или все будет кончено. Ты должен идти вперед со всеми воинами, имеющимися в твоем распоряжении.

Дионисий оглядел длинную вереницу беженцев, бредущих по дороге, и почувствовал, как сердце его учащенно, яростно забилось — словно в первый раз перед сражением, когда ему было восемнадцать лет.

— Мне хватит всего нескольких человек, — ответил он. — Оставшейся конницы и разведчиков. Лептин, ты заменишь меня здесь…

— Даже и думать забудь. Я еду в Сиракузы вместе с тобой.

— Тебе приказывает верховный главнокомандующий, — сурово напомнил ему Дионисий. — Исполняй мое распоряжение.

Тут в разговор вмешался Филист:

— Он тебе нужен, Дионисий. Положение крайне опасное. Доверь командование Иолаю. Он всегда хранил тебе верность и уже руководит одним из подразделений фаланги.

— Хорошо. Поступим так. Но давайте шевелиться, во имя богов!

Срочно вызвали Иолая, чтобы передать ему соответствующие распоряжения. Прежде чем вскочить на коня, Дионисий обнял его и прошептал на ухо:

— Они не должны пострадать больше, чем уже пострадали. Защищай их ценой собственной жизни, если потребуется. — Он отстранился от своего друга и проговорил уже громко: — И скажи им, что в следующем году я отведу их домой.

— Скажу, гегемон. Увидимся в Сиракузах.

Дионисий сел на коня, беглым жестом попрощался с

Филистом и во всю прыть поскакал прочь вместе со своими кампанскими наемниками, Лептином и разведчиками. Отряд тяжелой пехоты быстрым шагом последовал за ним.

Через двадцать стадиев их встретили первые вестовые. Трое всадников, все в пыли и в поту, соскочили на землю.

— Гегемон, — поприветствовали они его, — у нас нет сомнений. Конница направляется в Сиракузы.

— Хорошо. Возвращайтесь к армии, пусть вас накормят, напоят и дадут отдохнуть.

— Разреши нам отправиться с тобой. Мы тебе пригодимся, и мы вовсе не устали.

— Тогда возьмите себе свежих лошадей и двигайтесь за мной.

Так они продолжали свой путь до встречи не далее чем в пятнадцати стадиях от Сиракуз с последним отрядом вестовых.

— Ворота закрыты, — сообщил командир отряда, — и мы понятия не имеем о том, что творится в городе.

— Их охраняет вооруженный караул?

— Нет, насколько мне известно.

— Вероятно, это значит, что они не подозревают о нашем присутствии здесь. Вперед, скорее.

Но один из всадников остановил его:

— Гегемон…

— Богами заклинаю! — воскликнул Дионисий. — Говорите все, что имеете сказать, и давайте поторапливаться, ну же!

— Они совершили нечто, что тебе не понравится…

Дионисий попытался представить себе, каким образом они могли на таком расстоянии нанести ему удар, но ему ничего не приходило в голову.

— Они вскрыли гробницу твоей супруги, гегемон… — продолжал воин.

— Нет! — вскричал Дионисий.

— И надругались над ее телом… Собаки его…

Дионисий заорал еще громче, охваченный такой яростью, что воин умолк и замер; он же тем временем вскочил на коня и бросился вперед, размахивая мечом, словно видел перед собой врагов.

— За ним! — воскликнул Лептин. — Он вне себя!

Но в гневе Дионисий сохранил предельную ясность ума. Проезжая мимо корабельных верфей Большого порта, он велел взять оттуда вара и поджег ворота, чтобы через них могли проехать его люди.

Конница расположилась на агоре. Спешившись, аристократы держали совет. Было решено назавтра созвать Народное собрание и объявить низвергнутым «тирана». Так они отныне условились называть своего политического противника.

Появление последнего застало их врасплох. Дионисий же, памятуя о том, как его самого, вместе со сторонниками Гермократа, окружили в этом самом месте, распределил своих воинов по улицам и переулкам вокруг площади, чтобы блокировать все входы и выходы. Затем он отдал приказ о начале атаки и сам первый бросился вперед, в ярости размахивая мечом, не забывая прикрываться щитом, отдаваясь схватке неистово, без остатка.

Не спасся никто. Жизнь не сохранили ни одному из заговорщиков — даже тем, кто с плачем бросался к его ногам, умоляя о пощаде.

Среди ночи он сам, при участии Лептина, сжег подвергнутые осквернению останки Ареты на наскоро устроенном погребальном костре, собрал пепел и захоронил его в тайном месте, одному ему известном. И в ту же ночь в еще более тайном, сокровенном месте своего сердца он похоронил всякое милосердие и всякую жалость.

16

Встреча самых проверенных соратников произошла в доме Филиста в Ортигии. Помимо Дионисия, на ней присутствовали хозяин дома, Иолай, Дориск и Битон; позже к ним присоединился Гелорид, раскрасневшийся от спешки. Лептин явился последним и, по знаку Дионисия, приступил к докладу:

— Они разграбили Камарину, но на этом не остановились. Идут сюда.

— Ты уверен? — спросил Дионисий, не выказывая особого замешательства.

— Пожалуй, да. Дорога, по которой они движутся, ведет в наши края; не думаю, что они намерены просто нанести нам визит вежливости.

— Пусть даже они доберутся сюда — здесь и остановятся. Наши стены не поддались даже афинянам. Наш флот цел и невредим, армия тоже. Зачем им идти на предприятие, заведомо обреченное на неудачу?

— Они уверены, что победят, — вмешался в разговор Филист. — Их наемники — первоклассные воины, а если они погибнут, никто не станет жалеть, никаких публичных похорон, никаких речей, никаких надгробных надписей. Их тела сбросят в ров, сверху насыплют две лопаты земли — и все дела. Мы же держим ответ за каждого, кого теряем, — перед его семьей и перед городом.

— И это кажется мне правильным, — заметил Дионисий. — Ведь мы греки.

— У каждого из нас есть семья, — добавил Битон.

— Верно, — подтвердил Дионисий. — Но тогда каким образом семьдесят лет назад Ферону, тирану Акраганта, и Гелону Сиракузскому удалось уничтожить карфагенскую армию в Гимере? Я скажу вам как. Они получали всякого рода ресурсы, материальные и людские, с обширной территории. А мы представляем собой лишь скопления домов на прибрежных утесах, которые они по очереди атакуют. И потому смогут захватить — один за другим. Теоретически наши войска превосходят их в вооружении и они лучше обучены, но в нашей армии нет истинной согласованности в командной цепочке. Кто угодно в любой момент решает, что пора уходить, — и уходит. И никто его не может остановить. Внезапно тебя покидают пятнадцать, двадцать тысяч человек — и вот уже у противника серьезное численное превосходство. А все почему? Потому что им нужно возвращаться домой, на сев. На сев, понимаете? Геракл свидетель, война — это ведь серьезное дело! Это дело для профессионалов.

— Я не согласен, — возразил Иолай. — Наемники ведь продаются тому, кто им лучше платит, и в любой момент готовы бросить тебя, если им это удобно. Помните, как случилось в Акраганте? Ведь именно из-за ухода кампанцев город остался без защиты.

— Не совсем так, — ответил Дионисий. — Наемники остаются с тем, кто выигрывает, а не с тем, кто проигрывает или кому суждено проиграть. Они держатся тех, кто предлагает им богатое вознаграждение, возможность грабежа, кто умеет вести их на бой и не рискует их жизнями понапрасну. Они тоже дорожат своей шкурой и хорошо знают себе цену.

— Ты хочешь создать армию из наемников? — не без удивления спросил Гелорид.

— Да, по крайней мере ядро. Из тех, кто занимается только войной, все свое свободное время тренируется, упражняется в искусстве обращения с оружием, владения мечом. У них нет ни полей, требующих возделывания, ни лавок, нуждающихся в присмотре, их единственный источник дохода — собственные меч и копье. В идеале это должны быть греки, не важно откуда, но греки.

Лептин встал:

— Ушам своим не верю. Варвары подступают к нашим стенам, а мы обсуждаем то, чего у нас нет, но должно быть. У кого-нибудь есть соображения касательно того, как нам выпутываться из сложившейся ситуации?

— Будь спокоен, — ответил Дионисий. — Они себе рога пообломают о наши стены, а если двинутся с моря — так мы выставим против них весь свой флот и потопим их. Но я не думаю, что это потребуется. Вот увидите: они остановятся. Мы для них — слишком крепкий орешек. Пока что следует охранять стены, денно и нощно, чтобы они не застали нас врасплох и не заблокировали внутри. И ждать.

— Ждать? — удивленно переспросил Лептин.

— Ждать, — повторил Дионисий.

Все разошлись исполнять распоряжения. Филист вернулся домой и сел за письменный стол. Уже довольно давно он понял, что события, свидетелем которых он является, заслуживают того, чтобы о них поведали другим. Он был убежден, что грядущие события должны стать предметом для исторического труда, так как готовится самая жестокая схватка между греками и варварами из всех, когда-либо виданных прежде, во всяком случае, не менее важная, чем персидские войны, описанные Геродотом в его «Истории». Он также предполагал, что Дионисий в дальнейшем планирует построить сиракузскую империю, не считаясь ни с кем — ни с греками, ни с варварами, создать новую армию, полностью подвластную ему, и вступить в смертельную, беспощадную битву с карфагенянами и вести ее до последней капли крови.

Он достал из ящика чистый свиток папируса, развернул его на столе и начал писать новую главу, посвященную своему другу Дионисию. Филист не диктовал, как делали все, кто занимался какого-либо рода литературным трудом, а предпочитал записывать все лично, словно смиренный писец. Ему нравилось слушать, как шуршит смоченная чернилами тростниковая трубочка, скользя по папирусу, видеть, как рождаются слова и начинают догонять друг друга на белом поле листа. В это мгновение он наслаждался властью большей, чем кто-либо в мире. Ведь он запечатлевал события и человеческие деяния для тех, кто будет читать эти строки через годы, а может быть, через века. Властью изображать людей, их пороки и добродетели, руководствуясь собственным непререкаемым мнением. В этот момент он был гистором — тем, кто повествует, потому что знает, а знает потому, что видел и слышал, — суждения которого подчиняются лишь категориям его собственного сознания, а не чьего-либо еще.

А писал он о Дионисии.

«Он стал свидетелем разрушения великолепного города, гибели тысяч людей, женщин и детей, переселения целых народов и, наконец, изнасилования и убийства своей горячо любимой супруги своими же согражданами во время междоусобных беспорядков — когда был еще очень молод. И как это часто случается в подобных случаях, две очень сильные идеи запечатлелись в его душе. Согласно первой, демократия неэффективна, когда нужно быстро принимать решения и осуществлять действия, приводящие к радикальным переменам, она также не способна остановить бесчинства толпы и преступных элементов; в соответствии со второй любой карфагенянин на сицилийской земле представляет угрозу существованию греков и, следовательно, должен умереть. Что до греков, то Дионисий судил о них, наблюдая неутешительную картину происходящего в метрополии. Восьмьюдесятью годами раньше союз между всеми главными городами Эллады разгромил империю великого царя персов, самую могущественную из всех, когда-либо существовавших на земле, а теперь эти же самые города увязли в бесконечной братоубийственной войне, предрешая собственный крах. Дионисий был убежден, что всего этого следует неукоснительно избегать, по крайней мере на западе, для чего необходимо объединить греков Сицилии и Италии в единое государство. Автократический режим в его представлении являлся единственным средством для этого. Полагаю, он знал, какое одиночество ждет человека, решившегося править в одиночку, сколько опасностей и интриг встретится на его пути. Но он рассчитывал, по крайней мере в первое время, на друзей, известных ему с детства, и на своего брата Лептина. Родителей он потерял, будучи еще почти ребенком.

Дориск был сыном торговца зерном, мать его — сицилийка из Медмы. Одного с Дионисием возраста, он отличался редкой храбростью. В юности он участвовал в Олимпийских играх в качестве кулачного бойца и стал чемпионом среди своих ровесников. Он принимал участие во всех военных кампаниях последнего времени, получил множество ран и с гордостью показывал шрамы.

Иолай — чуть старше, внимательный, склонный к задумчивости. Эту добродетель он развил во время занятий у различных учителей. Поговаривали, что он даже посещал пифагорейские школы в Италии, Сибарисе и Кротоне и там узнал многое о тайнах не только человеческого духа, но и тела.

Битон — единственный выживший из двух близнецов, названных в честь легендарных Клеобиса и Битона, героев, которые, впрягшись в колесницу, доставили свою больную мать из Аргоса в храм Геры, заслужив тем самым бессмертие. Он был очень сильным и уравновешенным. Потеряв брата, как две капли воды похожего на него, он потом перенес свои чувства на Дионисия, коему хранил слепую преданность.

Лептин был ему не только братом, но и другом, а это наибольшее, чего можно желать в жизни. Однако порывистый характер, склонность к вину и женщинам, внезапные вспышки гнева мешали во время войны, где храбрости и мужества, присущих ему в избытке, не всегда хватало для достижения благоприятного исхода операции.

В любом случае Дионисий рисковал, формируя свое правительство на личных и семейных отношениях, привлекая людях, обладающих уникальными качествами. Когда такие уходят — по воле случая, пав в битве или из-за болезни, — одиночество единоличного правителя растет, душа черствеет и начинает напоминать пустыню…»

Гимилькон появился под стенами Сиракуз в начале осени. Он разбил лагерь на заболоченной равнине возле истоков Кианы, поскольку она оказалась единственным местом, где могло разместиться его многотысячное войско. Вскоре в город был отправлен посланец с предложением о перемирии. Стало очевидным, что при таких условиях речь идет скорее о демонстрации силы со стороны карфагенян, чем о реальной угрозе. В их цели, видимо, входило не столько начать реальное наступление, сколько внушить страх.

Дионисий принял посла Гимилькона в Ортигии, в лагере своих наемников. Он уже некоторое время назад покинул свой дом в Акрадине, поскольку не смог вынести сопряженных с ним воспоминаний, и виноградные лозы разрослись там повсюду. Они ползли даже по земле, не принося больше плодов, так как никто их не обрезал.

Он встретил гонца в помещении для упражнений в обращении с мечом — просторной, пустой комнате, на всех четырех стенах которой висели копья и мечи, сидя на скамье, босой, но в доспехах и наколенниках, с мечом. На шесте перед ним висел коринфский шлем, и сам он казался холодной и бесстрастной маской войны.

— Чего хочет от меня твой хозяин? — спросил он у главы делегации, когда тот вошел. Это был киренский грек, маленький, с вьющимися волосами, в бытность свою — торговец пурпуром.

— Благородный Гимилькон, — начал тот, — хочет проявить великодушие. Он намерен пощадить твой город, хотя мог бы в короткий срок завоевать его, как все прочие…

Дионисий промолчал и смерил его ледяным взглядом, острым, словно наконечники копий.

— Он хочет предоставить сицилийским грекам право вернуться в свои города, жить там и заниматься торговлей и прочими своими делами. Однако им не будет позволено отстроить стены, и они должны будут платить дань Карфагену.

«Подлый ублюдок, — подумал Дионисий, — ты хочешь заселить города, потому что тебе нужны их деньги, их подати».

И проговорил сдержанно, стараясь, чтобы в голосе звучало безразличие:

— Есть другие условия?

— Нет, — ответил посол. — Больше ничего. Но благородный Гимилькон предлагает тебе также выкупить пленников, захваченных им в ходе последних кампаний.

— Понятно, — тихо промолвил Дионисий.

Посол ждал ответа и, не получая его, начал испытывать досаду. Дионисий молча смотрел на него, так что бедняга начал покрываться холодным потом, ощущая на себе этот ледяной взгляд. Он хотел о чем-то спросить, но не осмеливался. У него создавалось впечатление, что, если он нарушит тишину, мир разлетится в прах. Наконец, собравшись с духом, он произнес:

— Так что… что мне передать благородному Гимилькону?

Дионисий взглянул на него, словно внезапно пробуждаясь ото сна, и сказал:

— Тебе не кажется, что я должен все это немного обдумать? Ведь решение непростое.

— О да, конечно, — поспешно согласился посол. — Конечно… конечно.

Почти час тянулось гробовое молчание, Дионисий ни единым движением не выдавал своих мыслей, ни один мускул на его лице не дрогнул, словно он представлял собой статую, а посол тем временем то и дело вытирал платком лоб, все сильнее покрывавшийся потом, переминаясь с ноги на ногу, так как в комнате не на что было присесть.

Наконец Дионисий едва слышно вздохнул и пальцем поманил к себе посла. Тот подошел — легкими, осторожными шагами, и Дионисий проговорил:

— Можешь передать благородному Гимилькону от меня…

— Да, гегемон…

— …что, если бы я мог выразить то, что у меня на душе, я бы предложил ему…

— Да? — словно бы помогал ему с ответом посол.

— …убираться в задницу.

Посол выпучил глаза:

— Ты бы ему предложил?..

— Убираться в задницу, — повторил Дионисий. — Тем не менее, — продолжил он, — мои обязанности правителя заставляют меня подыскивать более мягкие слова. Так что передай ему, что на данный момент я настроен подписать мир на изложенных им условиях и выкупить столько пленников, сколько будет возможно, — как только он снимет осаду и прекратит военные действия.

Посол кивнул, довольный тем, что наконец-то получил внятный ответ, потом тихонько, шаг за шагом, попятился к двери и улизнул.

Гимилькон, желавший безоговорочного принятия своих мирных предложений, решил без промедления приступить к началу военной операции. Некоторое время он колебался, выбирая, как именно ее провести. Позиция была неблагоприятной, стены внушали ужас своей неприступностью, блокировать порты казалось невозможным, так как они охранялись самыми боеспособными соединениями сиракузского флота. Попытки проломить стены при помощи осадных машин потерпели неудачу, а давящий зной того лета, тянувшийся до самой осени, поднимал из болот невыносимую сырость, от которой по ночам ломило кости и нападала хандра. Смрад от экскрементов многих тысяч человек витал над заболоченной низиной, делая воздух удушливым; вскоре вспыхнула чума. Сотни трупов каждый день сжигали на погребальных кострах, в войске росло недовольство, ставшее наконец угрозой для главнокомандующего и его полководцев. Гимилькон продолжал надеяться на то, что, как в Акраганте, случится какое-нибудь событие, которое коренным образом изменит ситуацию. Он был уверен в том, что сиракузцы устроят вылазку — на суше или на море, — но дни шли, и ничего не происходило.

Дионисий сидел за прочными городскими стенами и продолжал получать пополнения припасов через Лак-кий, северный порт, поэтому жители не несли никакого ущерба и не страдали от голода.

Наконец Гимилькон, подсчитав умерших и выживших, понял, что сил для осады у него больше не осталось, и решил снять ее. Он отправил кампанских наемников в западную часть острова, чтобы охранять расположенные там города, а сам, погрузившись на корабли со своими африканскими воинами, отправился в Карфаген.

В те дни Дионисий получил известие о том, что во Фракии спартанский флот под командованием Лисандра застиг врасплох афинские корабли на стоянке, когда почти весь экипаж был отпущен на берег, и уничтожил его в местечке под названием Козья речка — столь же нелепым, сколь и само событие. Афинский стратег Конон спасся с восемью кораблями и укрылся в Пирее. Афины оказались заблокированными с земли и с моря, положение их стало безнадежным.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Филист Дионисия.

— Для нас это мало что меняет, — ответил тот. — Теоретически у спартанцев теперь появилось больше возможности оказать нам помощь, но на практике я предпочитаю, чтобы они держались от нас подальше. Мы должны решать свои проблемы сами.

— Ты не понял, я имел в виду — что теперь, по-твоему, будет с Афинами.

— Ты хочешь знать, что бы я сделал на месте Лисандра?

— Да, если не секрет.

— Афиняне — лучшие из всех нас. Они научили мир думать и хотя бы поэтому заслуживают право на жизнь, какие бы преступления они ни совершили за тридцать лет войны.

— Значит, важна лишь острота ума? А поступки не в счет?

— Ты хочешь развернуть философский диспут? Мы ведь уже это обсуждали. Твой вопрос имел бы смысл, если бы существовал высший судья, прощающий и осуждающий, некая сила, защищающая невинных и наказывающая злодеев, но такого судьи нет, а сила эта воплощается лишь в слепом произволе, подобном бурям и ураганам, наносящим удар наугад, несущим смерть и разрушения куда придется.

— И все же судья, о котором ты говоришь, существует.

— Ах вот как? И кто же он?

— История. История и есть судья. Она помнит, кто сделал добро людям, и осуждает тех, кто их притеснял и заставлял страдать беспричинно.

— Ах, история… — ответил Дионисий. — Понятно. Значит, по-твоему, человек должен соизмерять свои поступки с тем, что скажет о нем история, когда сам он станет лишь горсткой пепла и ему уже будет все равно? А история — кто ее пишет? Уж конечно, люди, не более достойные, чем я… Историю творю я, мой друг. Понимаешь? Я знаю наверняка, что могу изменять ход вещей по своему усмотрению, даже если все, казалось бы, противоречит этому. Помни, ты еще ничего не видел… ничего, понимаешь? Самое главное еще впереди.

— Ты заблуждаешься. История — это события, происходящие с человечеством, пропущенные через призму восприятия людей, обладающих даром понимания. И история идет туда, куда ей заблагорассудится, Дионисий, она — как огромная река, то стремящаяся вперед с безудержной силой, сметая все на своем пути, то медленно струящаяся и лениво изгибающаяся. При этом иногда кажется, что обуздать ее и управлять ею могут даже посредственности. История — это тайна, сплетение страстей, страхов, надежд, волнений, коварства; это судьба и случайность, но также, конечно, и результат упрямой воли и целеустремленности таких людей, как, например, ты. История — это желание превозмочь наше человеческое бессилие, единственный памятник, все переживающий. И даже когда наши храмы и стены превратятся в руины, наши боги и герои станут призраками, образами, поблеклыми от времени, а статуи начнут разрушаться, теряя целые фрагменты, история сохранит наши деяния, память о них переживет нас, и это — единственное отпущенное нам бессмертие.

— Отлично, — ответил Дионисий, — тогда записывай, Филист. Я ведь знаю, что ты уже давно делаешь заметки. Я свой выбор уже сделал и готов оставить о себе дурную память на века. Пусть меня считают чудовищем, совершающим любые гнусности, но также и настоящим человеком, человеком, способным менять ход событий по собственной воле. Лишь такие люди похожи на богов. Лишь если ты действительно велик, люди простят, что ты ограничивал их свободу, в противном случае они порвут тебя на куски и растопчут — как только ты проявишь хоть малейшую слабость.

Филист умолк, пораженный этими высокомерными, дерзкими речами, а также слепой верой Дионисия в собственное предназначение, угадываемое в его голосе, в лихорадочном блеске глаз.

— Так что ты намерен делать? — спросил он друга спустя какое-то время.

— Я должен завербовать еще наемников, построить в Ортигии крепость — она станет моей резиденцией. Там разместятся верфь и портовые сооружения, так что никто не сможет блокировать меня с моря. Будет построена поперечная стена на перешейке, ведь мои враги способны явиться с любой стороны: снаружи и изнутри. Причем те, что явятся изнутри, могут оказаться самыми ужасными и жестокими, ведь злодейство братьев — самое страшное из всех.

Филист взглянул на него пораженно:

— Колоссальный проект. Где ты возьмешь деньги?

— Успокойся, у тебя просить не стану.

Филист проговорил обиженно:

— Кажется, я никогда…

— Я не это хотел сказать. Ты уже и так слишком много для меня сделал. Не хочу тащить тебя за собой в пропасть, если мне самому суждено там оказаться. Я хочу, чтобы ты был счастлив насколько возможно. В любом случае даже всего твоего состояния, истинная величина которого мне, правда, неизвестна, не хватит, чтобы покрыть такие расходы.

— Так как же ты в таком случае поступишь?

— Не знаю, — ответил Дионисий, — но я найду решение. Для человека, у которого хватает смелости мыслить по-крупному, решение всегда найдется. А теперь мне нужен свежий воздух, морской. Составишь мне компанию?

— С большим удовольствием, — согласился Филист.

— Тогда накинь плащ, нам ни к чему возбуждать нездоровое любопытство жителей города.

Они вышли из помещения через потайную дверь, в плащах с капюшонами, и побрели по темным улицам Ортигии.

Дионисий и Филист подошли к гавани, где стояли на ремонте большие корабли сиракузского флота. Оттуда они двинулись по улице, ведущей на север, к торговой пристани.

— Смотри, там что-то странное, — дернул друга за рукав Филист. — Вон там, у второго причала.

Дионисий пригляделся и увидел корабль, успевший причалить в последних лучах заката и теперь сгружавший на берег рабов. Они прошли мимо, и главнокомандующий заметил, что один из них очень светловолос, почти блондин. На нем не было совершенно никакой одежды, и потому, видимо, кожа его покраснела и обгорела на солнце. Если не считать небольшой татуировки на груди, его украшало только жесткое ожерелье, напоминающее по форме шнур, спереди оканчивающийся двумя маленькими змеиными головами, вырезанными из дерева.

Дионисий несколько мгновений рассматривал его, а потом сказал Филисту:

— Спроси, сколько он стоит.

Филист подошел к торговцу:

— Мой друг интересуется, сколько стоит вон тот кельт с обгоревшей на солнце кожей.

— Передай своему другу, пусть завтра утром приходит на рыночную площадь и поторгуется за него с другими покупателями, — ответил торговец, даже не обернувшись.

Дионисий шепнул что-то на ухо Филисту, сделал условный знак и удалился. Филист снова подошел к купцу:

— Мой друг весьма заинтересован в покупке твоего раба и намерен заплатить за него хорошую сумму.

— Не сомневаюсь. А ты знаешь, сколько старых педиков завтра явится на рынок, чтобы посостязаться за достоинство этого светловолосого северного Аполлона? Ты ведь не думаешь, что твой друг лучше их всех? Я же сказал, если он хочет приобрести этот замечательный товар, ему придется под звон серебряных статеров соревноваться с другими претендентами.

Филист сдвинул капюшон на плечи, открывая лицо.

— Моего друга зовут Дионисий, — тихо объявил он. — Тебе это имя ничего не говорит?

Выражение лица торговца и его поведение мгновенно переменились.

— Ты хочешь сказать, тот самый Дионисий? — спросил он, тараща глазищи.

— Именно, — ответил Филист, многозначительно поглядывая на него. — Если хочешь совет, на твоем месте я бы назначил ему хорошую цену.

— А что такое, по-твоему, хорошая цена?

— Пять мин — мне кажется, это честно.

— Пять мин? Но он стоит как минимум втрое больше.

— Верно. Именно столько я тебе хотел предложить, но ты упустил свой шанс. Теперь тебе придется довольствоваться меньшим, если, конечно, у тебя нет желания играть в опасные игры с непредсказуемым исходом.

— А откуда мне знать, что ты надо мной не потешаешься?

— Действительно, ты не можешь быть в этом уверен. Гебе решать, верить моим словам или нет. Если тебе повезет, завтра на рынке ты получишь двойную цену. Если нет — останешься ни с чем. Ну как, что ты решил?

— Ну хорошо, разрази тебя гром, — с досадой ответил торговец.

Филист отсчитал ему означенную сумму, изложил условия доставки и отправился вслед за Дионисием, догнав его в морском порту.

— Как все прошло? — спросил тот.

— Пять мин. Наличными монетами.

— Хорошая цена.

— В самом деле.

— Я завтра верну тебе.

— Почему тебя заинтересовал этот раб?

— Ты заметил его ожерелье?

— Да, но…

— А татуировку на груди?

— Мне кажется…

— Этот человек состоит в своего рода воинском братстве, довольно грозном. Более того, в сущности, самом грозном из всех существующих. Речь идет об отрядах кочевников, которые ведут себя подобно волчьим стаям в поисках добычи, однако иногда они за плату нанимаются к кому-нибудь на службу. Их сила такова, что на битву они идут голыми, защищаясь лишь мечом и щитом. Они совершенно не боятся смерти, единственная цель их жизни — проявить храбрость при любом удобном случае. Не знаю, каким образом удалось захватить его живым. Он говорит по-гречески, ты не знаешь?

— Нет.

— Постарайся это выяснить и спроси, откуда он родом и как он попал в плен. В общем, узнай о нем все, что можно. Если он не говорит по-гречески, возьми в помощь кого-нибудь из наших наемников.

— Ты еще не сказал мне, что намерен с ним делать.

— Он будет моим телохранителем, — ответил Дионисий. И быстро зашагал прочь.

17

Кельт, освобожденный от цепей, неуверенным шагом вошел в просторный оружейный зал, слабо освещенный всего двумя светильниками, висевшими на стенах. Перед ним на скамейке неподвижно сидел человек. Воин подошел ближе, босиком, совершенно бесшумно передвигаясь по каменному полу. Остановился совсем рядом с незнакомцем, тот походил на статую.

Он затаил дыхание и в этот миг разглядел в противоположной стене комнаты приоткрытую дверь — путь к бегству. Легко, словно тень, он переместился к длинному стеллажу, где были выстроены десятки блестящих копий и мечей, потом молниеносно схватил один из них, повернулся, готовый нанести удар, но взгляд его голубых глаз тут же омрачился, в нем выразилось смятение, ибо скамья оказалась пуста. Инстинктивно он повернулся обратно — и как раз вовремя. Прямо перед ним молча стояла грозная фигура, противник опередил его в темноте. Меч опустился мгновенно, он едва успел отвести удар. Два клинка скрестились, полетели искры, и их внезапный лязг разорвал тишину, заполнявшую огромную пустую комнату, отозвался от голых стен и потолка; звон за звоном, эхо за эхом — грохот стал страшным, оглушительным.

Кельт обладал невероятным проворством, его нагое, блестящее тело скользило и извивалось, словно тело зверя, а энергия, как казалось, после каждого выпада будто не расходовалась, а только прибавлялась.

Вдруг противник целиком вошел в полосу света от ламп и снова замер в неподвижности. Он тоже был бос и наг, но лицо его полностью закрывал коринфский шлем, лишь глаза блестели во мраке комнаты. Дышал он ровно, но грудь оставалась неподвижной, загорелое тело казалось отлитым из бронзы. Внезапно он поднял меч горизонтально, приставил лезвие к груди противника и медленно двинулся на него. Кельт сгруппировался, согнул колени, собирая силы перед лицом неизбежного нападения, и, в свою очередь, приготовил свой меч к удару, который должен принести ему победу. Он сверху обрушил его на выставленный против него клинок, но противник в последний момент молниеносно отдернул меч. Пока кельт восстанавливал равновесие, прогнувшись вперед, безликий соперник ударил его под колено, потом еще раз — в спину, и тот тяжело рухнул, растянувшись на полу. А спустя мгновение ощутил острие меча у себя между лопаток.

— Смерть холодна, — раздался голос, искаженный шлемом, — не так ли?

Острие отодвинулось, и светловолосый воин тут же воспользовался этим. Он схватил свой меч, словно змея, обернулся вокруг себя, но на сей раз почувствовал клинок противника у собственного горла. Он давил, разрезал кожу.

Кельт по-прежнему держал оружие в руке, но был уверен, что стоит ему хоть малейшим образом шевельнуться — и меч неприятеля поможет ему переступить хрупкую грань между жизнью и смертью, пресечет его дыхание и остановит ток крови. И он откинулся на пол, бросив свой меч.

— Вставай, — раздался голос, и перед кельтом обозначилось лицо его обладателя. Шлем переместился на затылок. Стали видны темные глаза с пронзительным взглядом, мясистые, хорошо очерченные губы и щетина на щеках — совсем короткая, но очень черная.

— Мне известно, что ты понимаешь по-гречески, — снова заговорил незнакомец. — Как тебя зовут?

— Аксал.

— Из какого ты племени, из инсубров или кеноманов?

— Бойи.

— Встань.

Кельт поднялся, он был выше своего собеседника почти на целую голову.

— Бойи в Галлии. Как ты оказался в Италии?

— Многие из наших приходят Лигурию.

— Куда именно?

— Горы.

— Кто взял тебя в плен?

— Этруски. Засада. Потом продали.

— Почему ты пытался меня убить?

— Чтобы Аксал свободен.

— У тебя есть лишь один способ стать свободным — служить мне. Я Дионисий, я глава этого очень могущественного племени, оно называется Сиракузы. Многие из твоих собратьев уже сражаются за меня. — Он указал на ожерелье кельта и на его татуировку, пояснив: — Я знаю, что они означают.

Воин попятился, словно к его горлу снова приставили острие меча. Дионисий продолжал:

— Я тоже глава братства, подобного твоему. Воины, состоящие в нем, поклялись помогать друг другу, как братья, и никому не уступать в искусстве владения оружием и в храбрости. Мы — лучшие, поэтому я тебя победил. Но я также сохранил тебе жизнь. А теперь решай: хочешь быть моей тенью или предпочитаешь вернуться к своему хозяину?

— Твоей тенью, — без колебаний ответил кельт.

— Хорошо. Ступай вон в ту дверь. Тебе предоставят одежду, оружие и жилье. И кто-нибудь тебя научит говорить… Со временем. А еще сбрей усы. Ты похож на варвара.

Аксал двинулся к двери — широкими, бесшумными шагами — и исчез за ней.

Дионисий набросил на плечи хламиду и, выйдя с противоположной стороны, отправился к себе домой. Там он лег на матрас из конского волоса, жесткий, словно железо, и уснул.

Разбудил его среди ночи Лептин.

— Что происходит? — спросил Дионисий встревоженно, садясь на постели.

— Успокойся. Все хорошо.

— Что ты здесь делаешь в такой час?

— Иду с собрания Братства. Мы все были у Дориска. Когда я вышел от него, ко мне приблизился старик, похожий на нищего, и сказал: «Мне ничего не нужно. Отнеси это своему брату и скажи ему, что прочесть это можно при помощи семерки». — С этими словами Лептин протянул ему кожаную ленту.

Дионисий встал, вышел в коридор и при свете лампы стал рассматривать полученный предмет. На нем были нанесены какие-то загадочные фрагменты слов.

— Скитала, — проговорил он. — Как выглядел старик?

— Довольно плотного телосложения, почти лысый. Точнее — волосы только вокруг затылка и на висках. Мне кажется, черноглазый, но было темно… Ночью все кажется черным.

— Он в самом деле больше ничего не сказал тебе?

— Нет.

— А акцента у него не было? То есть он говорил, как мы? Или как селинунтец? Как житель Акраганта? Или Гелы? Как чужестранец?

— Он что-то пробормотал вполголоса, дал мне эту штуку и исчез. Единственное, что могу утверждать: он грек, а не варвар.

Дионисий несколько мгновений молча размышлял, потом сказал:

— Подожди меня здесь, никуда не уходи. Я скоро.

Он вернулся в спальню, открыл потайной ящик в

полу, достал оттуда бронзовую пластину — одну из десятка таких же, находившихся внутри. Обернул вокруг нее кожаную ленту, после чего вернулся в коридор и прочел послание при свете лампы.

— Что там? — спросил Лептин.

— Ничего интересного для тебя, — ответил Дионисий. — Извини за беспокойство. А теперь иди отдыхай. Завтра явишься сюда и займешься обучением новобранца — кельта, купленного в порту. Никаких копий, только короткое оружие и лук, но в этом он наверняка уже опытен. И попроси Филиста подыскать для его учителя греческого: он говорит, как дикарь. А потом приходи сюда, займешь мое место на некоторое время. Я должен ненадолго отлучиться.

— Отлучиться? А куда ты собрался?

— Не могу тебе этого сказать, но ты будь осторожен. Смотри в оба. Никто не должен узнать о моем отсутствии. Это может привести к катастрофе. Для всех.

— Когда ты вернешься? — не унимался Лептин.

— Постараюсь поскорее, — пообещал Дионисий и скрылся в своей комнате.

Рассвет застал его уже в седле. Он двигался в сторону от моря, вверх по долине Анапа. Растительность здесь была почти полностью выжжена из-за длительной засухи, земля вдоль русла реки растрескалась. Стада объедали жнивье там, где еще могли его найти, животные бродили в плотном, туманном воздухе, покачивая головами. Вскоре долина перешла в ущелье, поток постепенно стал сужаться — и к вечеру перед Дионисием заблестели воды источника. Ему показалось, будто он заново переживает короткий период между жизнью и смертью. Ближе к смерти, чем к жизни, — и все же это было колдовское, волшебное время.

Он опять ощутил, как в сердце возвращается боль, просыпаются давно забытые, похороненные чувства, и ощутил взгляд дикого создания на спине и на затылке. От источника исходила чудесная жизненная сила, над берегом витал аромат водяной мяты, высушенной на солнце, сверху доносился свист хищных птиц, вылетавших из своих гнезд, обустроенных в скалистой стене.

Внезапно над долиной раздался голос:

— Подойди.

— Кто ты? — спросил Дионисий, кладя руку на рукоять меча.

— Оставь, это ни к чему. Иди сюда.

Дионисий обернулся и увидел чью-то тень за масличным деревом. Двинулся к ней. Тень остановилась и смешалась с прочими, покрывавшими скалу.

— У тебя есть имя? — спросил Дионисий.

— Нет. Но есть послание.

— Какое?

— Кое-кто оставил тебе сокровище.

— Кто?

— Если ты сам не знаешь, то, уж конечно, я не смогу тебе этого сообщить.

— Тогда скажи мне, где оно.

— В Акраганте, в пруду, на уровне второй колонны портика. Тебе понадобятся вьючные животные. Три, может, четыре.

— Кто послал тебя?

— Тот, кого больше нет.

И тень исчезла, словно стена поглотила ее.

Дионисий вернулся к берегу источника и попытался вобрать в себя эти чудесные жизненные силы. Он уже собирался нырнуть в холодную воду, как вдруг увидел кого-то на глубине… нимфу источника?

Внезапно она выплыла на поверхность: блестящие волосы спадали на плечи, капли, словно слезы, стекали по смуглому лицу, длинные ресницы скрывали черные глаза, губы имели цвет граната. Как такое возможно? Она ли — то дикое создание, что посещало его во снах и в горячечном бреду?

Она продолжала выходить из воды навстречу ему. Сначала показались плечи, потом грудь, твердая, крепкая, как мускулы воина, плоский, втянутый живот, наконец, лобок и прямые, блестящие, словно отлитые из бронзы, бедра. Теперь она стояла совсем близко, и он чувствовал запах ее кожи. Терпкий, но легкий запах, похожий на аромат кислого вина.

Он мысленно произнес стихи Гомера:

Кто ты? Смертная женщина

Или одна из богинь, обитающих на высоком Олимпе?

Он выронил меч, как Менелай при виде обнаженной груди Елены, как Одиссей перед Цирцеей, а потом нагнулся', сорвал маленькую дикую лилию, последнюю уцелевшую в это бесконечное раскаленное лето, и протянул ее девушке. Та на мгновение словно окаменела, попятилась к воде, потом приняла цветок, взяла его в рот и медленно прожевала. Дионисий сбросил хламиду и погрузился в источник. Он взял ее без какого-либо сопротивления в чистейших струях воды, она обвила его ногами, кусая и царапая, мыча, словно маленький зверек, крича в экстазе — пока наконец ее хриплый, страстный вопль не утих, превратившись во вздох умиротворения. Они легли рядом на прибрежный песок, предоставив теплому ветру сушить их тела.

Прошло некоторое время, и снова послышался голос:

— Возьми ее с собой.

Дионисий вздрогнул. Он почти забыл о причине, что привел а его в это место.

— Что ты такое говоришь? Она ведь никогда отсюда не уходила, она не сможет жить за пределами этой долины.

— Возьми ее с собой, — повторил голос. — Она за тобой последует.

— Зачем?

— Потому что она может находиться под водой так долго, как никто другой. Это нимфа источника. Ты завоевал ее, и теперь она будет защищать тебя, как Афина защищала Одиссея. Я сказал тебе все, что должен был сказать. Прощай.

Дионисий бросился к скале, откуда доносился голос, но никого не обнаружил.

Он разговаривал с эхом.

Прорезав мечом круглое отверстие в своем плаще, он надел его на девушку через голову и подпоясал ивовой лозой: она послушно позволила проделать над собой эту процедуру. Как будто она ждала его все это время, на все готовая, лишь бы быть с ним. Долина еще тонула во мраке, но солнце уже начинало золотить края скал в вышине. Неподалеку раздалось приглушенное конское ржание, и Дионисий увидел трех лошадей, привязанных к тамариску. Тогда он взглянул на девушку и сказал ей:

— Если ты хочешь поехать со мной, то должна сесть верхом, вот так.

Он вскочил на своего коня и взял под уздцы первого из тех трех. Девушка какое-то время следовала за ним пешком, потом остановилась и со странным выражением осмотрела свое импровизированное платье.

Дионисий тоже остановился и обернулся, чтобы в последний раз, на прощание, взглянуть на нее, думая, что она не посмеет покинуть пределы долины, укрывшейся среди скал, но она вдруг припустилась бежать, одним прыжком вскочила на первого из трех коней, с нечеловеческой ловкостью и чудесной легкостью. Животное ее нисколько не испугалось, словно она была невесомым созданием без запаха, и спокойно продолжало брести по дороге, а она подгоняла его двумя маленькими босыми ножками, огрубевшими от камней.

В тот же день, с наступлением вечера, он обрезал ей волосы мечом на уровне шеи, и тогда выражение ее лица снова переменилось, на мгновение она превратилась в мрачного юношу, а потом — на миг, на один только кратчайший, скоротечный миг — стала Аретой. И посмотрела на него ее глазами.

Они снова отправились в путь еще до рассвета, им пришлось ехать по безлюдным, одиноким землям, опустошенным войной. Все это время они двигались молча. Он порой поднимал на нее глаза, и его охватывало неясное беспокойство. Ее безмолвное присутствие в определенной степени усиливало его одиночество; в то же время заброшенные территории, которые им приходилось пересекать, казалось, придавали этому созданию какие-то особые черты, возвеличивали ее, делая подобной божеству.

Восемь дней они скакали через горы, спали ночью всего по несколько часов, — до тех пор, пока однажды перед ними на возвышенности не показался Акрагант в призрачном предрассветном блеске.

Он тоже был пуст, и дикие звери — бродячие собаки, лисы, вороны — устроили себе жилище в нем. Повсюду на улицах виднелись следы разрушения, а также останки тех, кто остался в городе и принял здесь свою смерть.

Он не посмел подняться на акрополь, но отправился к дому Теллия и вошел внутрь. Его встретили облупленные стены, сожженная мебель, осколки драгоценных ваз на полу, почерневшие потолки. Он прижался лбом к стене, и слезы потекли из его глаз. Девушка приблизилась и погладила его рукой по голове. Она инстинктивно чувствовала, какую боль он испытывает, и старалась частично принять ее на себя.

Дионисий обернулся, пристально посмотрел ей прямо в глаза и сказал:

— Пойдем к пруду.

Вода оказалась теплой, почти горячей, но рыб он не увидел. Вероятно, захватчики переловили их еще прошлой зимой. Он нырнул, однако пришлось проделать это не раз, чтобы достать до дна. Наконец он разглядел два ящика, перевязанных пеньковой веревкой. Однако все попытки поднять их оказались напрасными. В какой-то момент он распустил веревки и заглянул внутрь. Там лежали сотни золотых и серебряных монет. Сокровище Теллия!

В легких Дионисия больше не оставалось воздуха, он оттолкнулся ногами, чтобы подняться на поверхность, но что-то мешало ему: перерезанная им веревка обмоталась вокруг ступни и тянула его на дно.

Неужели он погибнет? Неужели все кончено? Вдоль его тела проносились вверх пузырьки воздуха, образы всей его жизни меркли в призрачной зеленой пучине, кожей он будто ощущал стоны умирающих, огонь пожаров жег его легкие, заплаканные девичьи глаза глядели на него из иного мира…

Потом он ощутил сильный рывок, и тело его стремительно вынырнуло на поверхность, как будто сверхъестественная сила вытащила его на берег. Дикарка коленями давила ему на грудь, пытаясь исторгнуть рвоту из его желудка, воду — и огонь — из легких. Он закашлялся, сплюнул, судороги прошли по его телу, и наконец он начал дышать.

Огляделся — и никого не увидел. Потом услышал всплеск воды и заметил девушку: она бросила на берег две большие горсти золотых и серебряных монет, а потом снова исчезла в пруду.

Так она неутомимо ныряла и возвращалась, ни на миг не останавливаясь, чтобы отдохнуть, — целый день, а Дионисий тем временем складывал сокровище в сумки, чтобы потом погрузить их на лошадей.

К вечеру все сокровище было извлечено из-под воды: огромное богатство.

— Пойдем, — сказал он, отправившись к лошади, чтобы водрузить на нее последний мешок, и тут вдруг, услышав какой-то шум, остановился. Сильнейшее волнение, испытанное на протяжении этого невероятного дня, столь великое количество серебра и злата, то обстоятельство, что он и дикое создание находились в призрачном городе, — все это словно погрузило Дионисия в состояние некого колдовского сна, но внезапный звук быстро вернул его к реальности. Дрожь пробежала по его спине. Безумием было вести себя так — одному — в таком месте.

— Кто там? — крикнул он.

Ответа не последовало, но какие-то тени скользнули вдоль стен из одного дома в другой.

— На коня, скорее! — приказал он девушке, жестами поясняя ей значение своих слов. Ему показалось, что она нюхает воздух, показывая зубы, словно зверь, и пятится.

Дионисий схватил лошадей и потащил их к Восточным воротам.

Но звуки, оклики настигли его и там, и вот он увидел, как к нему приближаются какие-то высокие фигуры. Они в ловушке!

Двое выдвинулись вперед/сжимая в руках палки. Одежда их представляла собой лохмотья, у них были длинные бороды и волосы: разбойники? Дезертиры? Уцелевшие жители? Они больше походили на животных, чем на людей. Дионисий остановился и вынул меч из ножен. Девушка же подобрала два камня и швырнула ими в преступников с убийственной точностью. Обоим она попала прямо в лоб, они рухнули на землю один за другим, не издав ни единого стона. Однако со всех сторон раздались новые крики, и толпа примерно из пятидесяти человек устремилась к ним, размахивая палками и ножами.

— Скорее, бежим! — закричал Дионисий, беря девушку за руку и бросая лошадей. Но преследователи, очевидно, хотели отомстить за своих товарищей и продолжали нестись за ними.

Дионисий первым свернул за угол дома, но при этом лицом к лицу столкнулся еще с одним, двигавшимся ему навстречу. Он хотел ударить его мечом, но тот прокричал по-гречески:

— Стой, проклятие. Ты что, хочешь мне горло перерезать?

— Лептин?

— Кто же еще? — И обернулся: — Давайте, разберитесь с этим сбродом, скорее.

Человек шестьдесят наемников, и в их числе сам Аксал, бросились вперед, убивая не в меру воинственно настроенных бродяг, а после из луков добивая обратившихся в бегство. Не спасся ни один.

— Я ведь отдал тебе предельно ясные распоряжения, — заметил Дионисий, когда все закончилось.

— Ради Геракла, я только что спас тебе жизнь. Смелости тебе не занимать… — начал Лептин.

— Я отдал тебе четкие распоряжения! — повторил Дионисий.

Лептин опустил голову и прикусил губу.

— Я бы и сам справился, — продолжил Дионисий, — Это всего лишь жалкое отребье, а твое непослушание могло все испортить. Понимаешь?

— Я оставил в Сиракузах Дориска. Он отличный воин и всегда был членом Братства. Все будет в порядке. Я подумал, что одному тебе будет слишком опасно отправляться в путь, и двинулся вслед за тобой. В следующий раз позволю тебе сдохнуть, хорошо?

— В следующий раз ты будешь делать то, что тебе приказано, иначе я забуду о том, что ты мой брат, и велю казнить тебя за неповиновение. Я ясно выражаюсь?

Явился Аксал с двумя отрубленными головами в руках.

— Аксал — твоя тень, видеть? — И поднес их Дионисию прямо под нос.

Тот скривил губы.

— Да, да, хорошо. Возьмите вон тех лошадей и давайте скорее убираться отсюда.

— Это кто такая? — спросил Лептин, указывая на девушку.

Дионисий повернулся к ней, но она отбежала прочь и вскоре исчезла среди улиц пустынного города, погруженного в сумерки.

— Подожди! — закричал он. — Подожди! — И бросился за ней, но вскоре понял, что это бесполезно. Найти ее он все равно не сможет.

— Кто она? — снова спросил Лептин.

— Я не знаю, — сухо ответил Дионисий.

Они двинулись в путь, проехали по восточным кварталам, добрались до Гельских ворот и вышли со стороны западного некрополя. За их спинами вставала луна, заливая бледным светом храмы на холме. Дионисий взглянул на брата, молча следовавшего за ним. Копье его бряцало в такт шагам.

Ему показалось странным, что Лептин сам отважился на подобную авантюру.

— Скажи мне правду, кто тебя подучил поехать за мной? Филист?

Лептин остановился и обернулся к нему.

— Нет. Филист тут ни при чем.

— Кто же тогда?

— Тот человек. Крепкого телосложения, с лысиной, передавший мне послание. Он явился в лагерь и сказал мне: «Твой брат в опасности. Ты должен немедленно отправиться вслед за ним, по дороге на Акрагант». Я и слова не успел выговорить, как он уже исчез. Что я мог поделать?

Дионисий не ответил. Он снова молча пошел дальше, и никто не заметил, как глаза его заблестели в потемках, и не услышал слов, которые он взволнованно произнес, внезапно догадавшись:

— Теллий… друг мой.

18

Вернувшись в Сиракузы, Дионисий начал масштабные работы — возведение резиденции, совмещенной с кораблестроительной верфью, в сердце старого города. Не забыл он и про стену, отделявшую перешеек от Ортигии.

Кроме того, он велел построить тридцать триер. Эти проекты он принялся осуществлять самостоятельно, не созывая Народное собрание, тем самым ясно дав понять, что не желает ограничивать свою власть. Подобное поведение вызвало мощную реакцию протеста со стороны его недоброжелателей, особенно семейств, сохранивших связи с аристократами, сосланными в окрестности Этны. Они открыто заявляли об установлении в городе тирании и призывали народ к восстанию.

Ответ Дионисия был жестким и безжалостным. Он велел своим наемникам провести массовые облавы, прочесать дом за домом, арестовать всех противников и отправить их в крепость Ортигии. Там, в ходе ускоренного судебного заседания, их приговорили к изгнанию, а имущество изъяли и распределили среди наемников, вследствие чего те почувствовали себя вдвойне связанными со своим господином и благодетелем, подарившим им новый, роскошный образ жизни.

На протяжении всего этого времени он не видел девушку с истоков Анапа и не ездил туда ввиду нехватки времени, но иной раз, по ночам, когда он отдыхал в большой, пустой комнате своего дворца, где жили вместе с ним лишь наемники, он вспоминал о ней и о том, как они занимались любовью в источнике. Как она появилась — удивительная, совсем другая, как последовала за ним в Акрагант и участвовала в необыкновенных событиях, случившихся внутри его стен. Он вспоминал также голос, доносившийся к нему из скал, приглушенный, словно звучавший для него одного.

С наступлением весны в порт стали прибывать корабли, а с ними и новости. Афины пали, истощенные голодом и тяготами длительной осады, заблокированные с суши и с моря. У могущественной метрополии, поставленной на колени, не оставалось иного выбора, как только безоговорочно сдаться. Рассказывали, что союзники Спарты, особенно фиванцы и коринфяне, настойчиво требовали сровнять высокомерную столицу с землей, но Лисандр воспротивился этому. Разрушить Афины — все равно что лишить Грецию глаз. Проигравшим навязали жесткие условия. Они должны были разобрать Длинные стены, мощное оборонительное сооружение, защищавшее дорогу из города в порт Пирей, расформировать военный флот, за исключением восьми кораблей, и, наконец, что было самым унизительным, — смириться с присутствием спартанского гарнизона на акрополе.

Дионисию подумалось о том, что начало этого необратимого процесса упадка было положено под стенами Сиракуз, где погиб цвет афинской молодежи. Ему также показалось, что настал подходящий момент для осуществления его плана, и он созвал совет, пригласив Гелорида, Филиста, Лептина, Дориска, Иолая и остальных друзей из Братства.

— Война в Греции завершилась, — начал он. — Афины проиграли. Тысячи людей, годами привыкшие лишь к тому, чтобы сражаться, и неспособные больше ни к чему, готовы поступить на службу к тому, кто больше заплатит. Ты, Лептин, немедленно отправишься в Спарту и наймешь всех, кого сможешь. Постарайся встретиться с Лисандром и, если удастся, вступить с ним в сговор. Говорят, он человек практичный и умеет пользоваться ситуацией.

— А Коринф? — спросил Лептин. — Коринф — наша метрополия, он всегда интересовался нашими внутренними делами, оказывал то помощь, то давление.

— Отвези какое-нибудь подношение в храм Посейдона на перешейке. Формальной дани уважения будет вполне достаточно. Мы сильнее Коринфа, они нам не нужны. Сейчас всем заправляет Спарта — истинная сила, выигравшая войну. А в Спарте самый могущественный человек — Лисандр, он имеет больше веса, чем цари. А мы пока что предпримем кое-какие действия тут. Ты, До-риск, поведешь армию в поход и окончательно подчинишь сикулов. Наша первая цель — Гербесс. Если этот город падет, остальные разделят его судьбу. Ты возглавишь сиракузские войска. Я вскоре последую за тобой с наемниками.

— А карфагеняне? — спросил Филист. — Все эти действия их насторожат…

— Они не двинутся, — ответил Дионисий. — Я узнал, что чума еще свирепствует в тех местах, город ослаблен, а Гимилькон больше уже не пользуется прежним авторитетом. Они не двинутся. По крайней мере сейчас.

Дориск с армией выступил три дня спустя и отправился к сикульскому городу Гербессу, в глубь Сицилии. С полпути он отправил к сикулам посольство, напоминая, что они всегда подчинялись Сиракузам и должны вернуться на сиракузские земли. Жители города ответили, что не намерены соглашаться на подобные требования, и противостояние без особого успеха затянулось на много дней. Дориск старался выиграть время, ожидая прибытия Дионисия с наемниками, чтобы приступить к решительным военным действиям.

Однажды ночью, когда он обходил с дозором посты часовых по границам лагеря, его окружили вооруженные всадники, прятавшиеся за оградой, и убили. После чего расправились также с верными Дионисию военачальниками, а остальные полководцы собрали совет армии, глашатаям же велели объявить, что тирания пала и изгнанники отныне возвращаются на родину. Теперь им надо было очистить город от верных Дионисию варваров, а также схватить самого тирана и приговорить его к заслуженному наказанию.

Армия, поставленная перед фактом, одобрила соответствующее решение и двинулась на Сиракузы. Вскоре к ней присоединились многочисленные отряды конницы. По всей видимости, их заранее предупредили о готовящемся.

Филист первым узнал о перевороте и сразу же понял, что речь не идет о каком-то внезапном, импульсивном действии. Прибытие конницы с Этны, неожиданный мятеж высшего военного состава, прямое нападение на Ортигию — все это являлось элементами заранее продуманной стратегии, и, возможно, худшее еще было впереди. Он сразу же выслал подразделение конницы, рассчитывая предупредить Дионисия, и тщательно разработал план защиты Ортигии — до последней капли крови. Он также задействовал верных ему осведомителей, и через три дня поступили новые известия.

Плохие.

Конница, находясь в изгнании на Этне, связалась с Регием и Мессиной, и те предоставили мятежникам свой флот, чтобы блокировать оба порта города. Но этим их участие не ограничилось. Их посольство, прибывшее в Коринф, метрополию Сиракуз, убедило правительство отправить на усмирение колонистов полководца с особыми полномочиями, дабы восстановить законность. С военной точки зрения эта акция не представляла особой угрозы, но вот в идеологическом отношении была равносильна смертельному удару. Хотя метрополии ни в чем не ограничивали независимость и политическую жизнь колоний, все же прямое вмешательство их посланцев во внутренние дела последних проводилось либо с целью оказать безоговорочное доверие, либо безоговорочно осудить происходящее. Коринф прислал в Сиракузы полководца по имени Никотел, человека жесткого, ветерана Великой войны, открыто симпатизирующего олигархии.

Говорили, что у него лишь одна слабость: он любит неразбавленное вино. Привычка, опасная для греков, и особенно для воинов, по обыкновению разводящих его водой в соотношении один к трем или даже один к пяти.

Дионисий со своими наемниками спешно вернулся в Сиракузы и засел в крепости. Он велел заблокировать перешеек, а ночью перекрыть цепью вход в порт Лаккий. Аксал сопровождал его повсюду и спал при этом на земле, расположившись у порога комнаты хозяина. Смерть Дориска, друга детства, повергла Дионисия в уныние и наполнила мраком его душу.

Вскоре противник перешел к осаде стены на перешейке. Он занимался этим много дней подряд, без остановки, подвергая суровому испытанию оборонительные сооружения и способность наемников сопротивляться.

Дионисий созвал на совет самых преданных: Филиста, Лептина, Иолая, Гелорида и еще двоих или троих членов Братства. Атмосфера была тяжелой.

— Критичность сложившегося положения очевидна всем, — начал Филист. — Не думаю, что нам удастся справиться.

Действительно, никто не видел выхода. Выдвигавшиеся предложения касались лишь вопросов о том, когда бежать, куда и где потом прятаться.

У Гелорида, заметившего, что Дионисий неподвижно сидит на своей скамейке и молчит, создалось впечатление, что тот смирился с неизбежным; он хотел разрядить обстановку удачной остротой, но получилась неудачная фраза, после которой их отношения стали постепенно портиться.

— Помните, — сказал он, — тиран может покинуть свой трон, только если его стащат оттуда за ноги.

Филист опустил глаза, Лептин скривил лицо. Навряд ли слово «тиран» и этот образ — как его, мертвого, волокут прочь из дворца, словно тушу убитого животного, — понравились Дионисию. Он побледнел от ярости и взглянул на отчима так, что друзья испугались: не схватится ли он за меч, но ничего этого не случилось. Дионисий заговорил твердо и спокойно, как ни в чем не бывало:

— Ты, Лептин, отправишься в путь немедленно, прежде чем явятся войска из Регия и Мессины и присоединятся к осаде. Ты. поедешь в Спарту, к Лисандру, и заключишь с ним договор. Коринфяне — его союзники, однако они всегда доставляли ему неприятности, кроме того, они слишком богаты и могущественны по сравнению со спартанцами, а это почва для зависти и недоверия, что играет нам на руку. Война закончилась, в их распоряжении имеется несколько тысяч человек, за долгие годы разучившихся делать что-либо, кроме одного: сражаться. Они представляют проблему для общества, способны посеять в нем смуту. А мы способны решить эту проблему, по крайней мере отчасти. Ты примешь их на службу, сколько получится, и вернешься как можно скорее. Тебе ясно?

— Думаю, да, — ответил Лептин.

— Мне не нужны сомнения. Я хочу быть абсолютно уверен в том, что ты сделаешь то, что я тебе сказал. Так что?

— Будь спокоен. Считай, что эти люди уже здесь.

— Никаких писем я тебе не дам, это слишком опасно. Передашь все Лисандру лично, от моего имени. Ты мой брат — все равно что я сам обращаюсь к нему.

— Хорошо, — снова согласился Лептин.

— Отлично, — заключил Дионисий. — Филист… — Да.

— Тебе предстоит не менее трудное задание. Сегодня же ночью ты отплывешь на торговом судне на восток. Высадишься на берег в безлюдном месте и продолжишь путь верхом на муле, чтобы никому не бросаться в глаза, — и так доберешься до границы территории, захваченной карфагенянами…

Филист боязливо заерзал на стуле, но Дионисий сделал вид, что не заметил этого, и продолжал:

— Ты отправишься к кампанским наемникам на службе у Гимилькона, охраняющим карфагенские провинции, и предложишь им поступить ко мне…

— Что? Ты об этих зверях, истребивших жителей Селинунта и Гимеры, кровожадных тварях, которые…

— Они — военные машины, а не люди. То же самое они бы сделали с карфагенянами, если бы работали на нас. Мы это уже обсуждали, я тебе излагал свои мысли по данному поводу. А теперь слушай меня внимательно. Они наверняка до смерти скучают там, охраняя эти провинции, им не терпится размяться. Так вот, мы предоставим им такую возможность. Предложи им все, что они пожелают, только приведи их к нам. Как только договоришься с ними, дай мне знать, и я вышлю к тебе своего полководца, чтобы он принял командование. Сейчас же иди готовиться к отъезду. Не сомневайтесь, мы выберемся из этой ловушки и переменим положение дел в свою пользу еще до конца зимы.

— А если оба данных тобой поручения потерпят неудачу? — поинтересовался Гелорид.

— Тогда я буду биться до последнего — так яростно и беспощадно, что, когда я погибну, у врага не останется причины для веселья, так как слишком много покойников ему придется оплакивать, сжигать и хоронить в этом городе. Никто из вас не обязан следовать за мной. Кто хочет уйти — пожалуйста, я и сам сумею справиться, особенно если ситуация станет еще хуже.

Филист кивнул с серьезным видом. В душе он считал предложенные меры бесполезными и не сомневался, что все они погибнут, однако вслух произнес:

— Я выеду, как только смогу. Мне нужно лишь время на то, чтоб собрать деньги и приготовить корабль к отплытию.

Лептин отправился в путь три дня спустя, Дионисий проводил его в порт.

— Ты еще видел того человека? — поинтересовался он у брата, поднимавшегося на борт.

— Какого человека?

— Велевшего тебе последовать за мной в Акрагант.

— Нет. Больше не видел.

— Как ты думаешь, кто он такой?

— Понятия не имею. Я считал, что вы договорились и ты его знаешь. Я больше не пытался что-либо о нем разузнать. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что это тайна, которую я не могу себе объяснить, а я никогда не верил в существование тайн, считая, что есть только проблемы, проблемы, требующие решения… А теперь ступай. Сделай то, о чем я тебя просил, и сделай хорошо. Желаю тебе счастливого пути.

Лептин ступил на сходни, потом обернулся:

— Послушай…

— Что?

— Ты действительно думаешь, что мы справимся? Я хочу сказать, не лучше ли…

— Эй, ты о чем это? Проклятие, что ты такое говоришь?

— Мне кажется, все бесполезно.

Дионисий схватил его за плечо.

— Послушай, ради Геракла. Помнишь время, когда мы были детьми и шайка мальчишек из Ортигии осадила нас в портовом складе и готовилась избить нас до смерти?

— А как же! — ответил Лептин.

— Не ты ли в тот раз сказал, что мы ни в коем случае не должны сдаваться?

— Верно…

— И чем дело кончилось?

— Ты подсадил меня к себе на спину, и я вылез через крышу. Я побежал за помощью, и…

— А теперь что?

Лептин покачал головой:

— Да… Боюсь, сейчас ситуация несколько иная.

— Точно такая же. Изменились лишь масштаб и география. Сейчас мы — хозяева Ортигии… и мы победим, как победили тогда. Я докажу всем, что мне суждено возглавить не только жителей Сиракуз, но и всех сицилийских греков в борьбе против их смертельного врага. Однако мне нужно знать, что и ты в это веришь. Каждый день и каждую ночь, какие я проведу в этой крепости, наблюдая за происходящим внизу со стены, я должен быть уверен, что ты едешь ко мне с подкреплением. Что ты с минуты на минуту появишься, понимаешь? Так что? Что ты мне ответишь?

— Ах, проклятие, да хоть на край света! — воскликнул Лептин, использовав то же самое жаргонное выражение, какое выкрикнул тогда, когда их шайку забрасывали камнями противники из верхних кварталов.

— На край света, — ответил Дионисий. — А теперь проваливай. — Он сам отвязал причальный канат, триера скользнула прочь от пристани, гребцы ударили веслами, она развернулась и пошла в открытое море.

Филист отправился на следующий день на небольшом торговом судне, увозя в трюме достаточно монет для вербовки пяти тысяч человек.

И как раз вовремя. Вскоре появился объединенный мессинский и регийский флот, выстроил в боевом порядке свои военные корабли и блокировал Малый и Большой порты.

На следующий день через Катанские ворота, под ликующие крики толпы, в Сиракузы вошла армия и заняла перешеек между городом и Ортигией.

Дионисий остался один. Гелорид больше не пользовался его расположением, а молодые воины из Братства были недостаточно опытными, чтобы разговаривать с ним на равных. Он целыми днями бродил по темным залам и коридорам крепости и часто спускался в портовые склады, чтобы оценить количество запасов, день за днем пугающим образом сокращавшихся; осаждающие же ни на миг не ослабляли хватки, атаки следовали одна за другой — от рассвета до заката.

Наемники начинали дезертировать — сначала по одному, затем небольшими группами. Дионисию удалось поймать двоих с поличным при помощи Аксала. Он велел трубить сбор, зажег на внутреннем дворе несколько десятков факелов и приказал распять беглецов на глазах у всего войска. Но он уже понимал, что не сможет долго удерживать их запугиванием и ничтожной малости хватит, чтобы его армия начала разваливаться. Тогда они разорвут его на куски — его, тирана. Его убьют и вытащат из крепости за ноги, как говорил Гелорид, и бросят на всеобщее поругание, оставят непогребенным, на милость собак и воронов.

Однажды ночью он шел вдоль стены, возведенной на перешейке, закутавшись в толстый шерстяной плащ, и ему показалось, будто он видит перед собой человека плотного телосложения и лысоватого. Тот шел в направлении порта. Дионисий вздрогнул.

— Эй, ты! — крикнул он. — Остановись!

Но человек продолжал свой путь, словно ничего не слышал, а после пропал во мраке. Он растворился, словно его никогда и не было. Дионисий рассудил, что ему померещилось: усталость, напряжение и бессонница сыграли над ним злую шутку. Он подумал об Арете, о Теллии, о Дориске и о других, кого он любил. Все они умерли. А теперь, возможно, настал его черед. Он снова вспомнил девушку-дикарку: наверняка она вернулась в свое убежище в скалах, у истоков Анапа, и, конечно же, уже забыла о нем. А может, она заблудилась на обратном пути, или же ее поймали и продали в рабство…

Все эти размышления помогали ему отвлечься от реальности, становившейся все более враждебной и суровой, однако теперь приходилось смотреть ей в лицо. Всадники по ту сторону стены продолжали охранять перешеек, уверенные в том, что отныне поражение противника — вопрос времени… а оно шло, и ничего не происходило. Время поджимало, день за днем…

Однажды утром, на рассвете, он получил послание от Филиста, обернутое вокруг древка стрелы. Он тут же узнал почерк, загогулины гаммы и сигмы. Оно начиналось так: «Ты должен вступить в переговоры с конницей о капитуляции…» У Дионисия немедленно возникло желание порвать письмо, но он продолжил читать, все больше и больше пленяясь изложенным в нем безумным планом… совершенно безумным. И все же… ведь он может сработать. В конце концов, что ему терять? Он позвал глашатая и отправил его к представителям конницы с предложением начать переговоры.

— Скажешь им, что я готов обсудить капитуляцию.

— Капитуляцию, гегемон? Я правильно понял?

— Ты правильно понял. Имеются в виду переговоры о капитуляции. Сообщишь им, что я согласен покинуть город и прошу лишь пять кораблей и пятьсот человек сопровождения. И никакой охраны на борту.

— Я исполню все, что ты велишь, гегемон, — ответил глашатай. Он приказал открыть ворота и выехал из них со знаменем мира, направляясь к посту часовых на перешейке. Дозорный вышел ему навстречу и сразу же отвел к своим командирам.

Так начались переговоры, продолжавшиеся много дней, а усталость тем временем ощущалась и в лагере противника. Погода была особенно немилосердной: часто шел дождь, однажды ночью даже посыпал снег. Трудности, тяготы и лишения длительной осады постепенно сеяли напряжение и разногласия среди полководцев. В частности, аристократическое высокомерие командующих конницей с каждым днем становилось все более невыносимым для их соратников, происходивших из среднего сословия мелких землевладельцев, торговцев и мореплавателей. Так, однажды они отправились к коринфскому главнокомандующему Никотелу и попросили распустить конницу, уверяя, что она гораздо более полезна на поле боя в открытой местности и ее можно будет вновь призвать, когда настанет подходящий момент.

Никотел, уже долгое время вынужденный находиться в бездействии, снова начал пить. Он тут же, без обиняков, передал аристократам из конницы мнение остальных сиракузских военачальников. Те, в обиде и ярости от нанесенного оскорбления, покинули лагерь и двинулись обратно на Этну. Оставшиеся полководцы, продолжая занимать непримиримую позицию в переговорах, решили, что Дионисий намерен уехать из города, и начали постепенно ослаблять дозор, тем более что главнокомандующий из метрополии, уж конечно, не являлся примером дисциплины и стойкости.

В последний месяц зимы многие гоплиты попросились домой, дабы готовить поля к севу, и их отпустили. Перешеек был таким узким, что для его защиты не требовалось многочисленного войска.

Именно этого и ждал Дионисий. На следующее утро он поручил одному из своих людей, переодетому рыбаком, на лодке выйти из порта. Регийский и мессинский флот пропустил его, предварительно обыскав небольшое суденышко. Он же, обойдя мыс Племмирий, нашел удобное место для причала на его южной оконечности. После чего добрался до расположенного неподалеку поместья, переговорил с хозяином, сел на коня и ускакал на север.

Еще до наступления вечера Филисту сообщили, что перешеек охраняется плохо и Западные ворота города открыты каждый день до заката. Ему также передали, что, по достоверной информации, действие вина особенно сильно сказывается на Никотеле именно к заходу солнца.

Филист вызвал к себе командующего кампанскими наемниками — отчаянного головореза, наполовину этруска, наполовину неаполитанца, левый глаз которого скрывала кожаная повязка, и тот немедленно начал действовать. По совету Филиста он оставил все транспортные повозки и весь скарб в небольшом селении и стремительно двинулся к Сиракузам, практически с одной только конницей.

Ворвавшись совершенно неожиданно в город через Северные ворота, он галопом пересек его и так неистово обрушился на осаждавших перешеек, что опрокинул в море большую их часть. Никотела обнаружили в его жилище с перерезанным горлом. Кто совершил это злодеяние — так никогда и не узнали.

Филист встретился с Дионисием во дворе крепости.

— Все прошло именно так, как ты предполагал, — сказал он, обнимая друга. — Невероятно.

— Невероятно? — возразил Дионисий. — А я никогда не сомневался в успехе.

— Я сомневался, — промолвил Филист.

— Знаю. У тебя на лице было написано… Есть новости от Лептина?

— Он должен вернуться со дня на день.

— Прорвать осаду с моря будет непросто.

Филист улыбнулся.

— Посмотрим. Насколько мне известно, Лисандр лично приедет с ним.

— Что?

— Если мои сведения верны, дело обстоит именно так. Этот сукин сын справился. Лисандр направляется сюда, чтобы вести с тобой переговоры. А еще с ними прибудет около тысячи наемников, все пелопоннесцы, самые лучшие. Не думаю, что регийцы и мессинцы захотят тягаться со Спартой. Мы снова владеем положением, друг мой. Мы выиграли.

— Я выиграл, — повторил Дионисий, словно до сих пор не мог поверить в эти слова. Его охватило необоримое воодушевление, он сбросил плащ на землю и устремился по лестнице на самую высокую башню крепости.

Оттуда он во всю глотку прокричал ту же фразу — пронзительно, будто то был клич сокола, громогласно, словно Ахилл у Скейских ворот.

Наконец он умолк, с трудом переводя дух. Потом поглядел в небо, постепенно темневшее, и на город, притихший у его ног.

19

Небольшая эскадра Лисандра и три корабля Лептина прибыли через несколько дней и беспрепятственно вошли в гавань, поскольку объединенный флот Мессины и Регия к тому моменту уже снялся с якоря. Никому не хотелось конфликтовать со спартанцами, даже с небольшим числом, даже с одним-единственным человеком, особенно если речь шла о победителе в Великой войне.

Дионисий отправился на пристань встречать их. Первым на берег сошел Лептин, он двинулся навстречу брату, чтобы обнять его.

— Наконец-то! — воскликнул Дионисий. — Если бы я до сих пор ждал тебя сложа руки, меня бы уже убили и похоронили.

— Я торопился, как мог, но дело оказалось непростым. Кроме того, я знал, что ты в любом случае справишься.

— Я чуть не проиграл… Как он?

— Лисандр? Не спрашивай. Понять, что он думает, невозможно. Он… как бы это сказать? Все время ускользает. Это великий полководец, но характер у него — совсем не как у воина.

— В общем, прохвост.

— Да, именно так.

— Ну, тогда мы договоримся.

— Осторожно, вот он сходит на берег.

Лисандр в это мгновение как раз покидал свою триеру. Ему было за шестьдесят, волосы с проседью, с залысинами и при этом с хвостом на затылке — на спартанский манер, серо-зеленые глаза, больше серые, чем зеленые. Безоружный, в гражданской одежде, он щеголял перстнем, слишком броским и крупным для спартанца. Вероятно, это был сувенир, напоминавший об азиатских походах и знак того, что он достаточно силен, чтобы на родине бросить вызов эфорам, ревностным хранителям строгих обычаев Спарты.

— Гегемон… — обратился к нему Дионисий. — Добро пожаловать в Сиракузы.

— Гегемон, — ответствовал Лисандр, — рад видеть тебя.

Дионисию было приятно слышать от него такое обращение, что-то вроде официального одобрения. Знак того, что Спарта признает его власть в городе. Он повел гостя в крепость, где велел приготовить ужин. Аксал следовал за своим хозяином, вооруженный до зубов, внешне он теперь ничем не отличался от греческих воинов; Лисандр же, напротив, шел один, без единого охранника. Очевидно, он считал себя столь могущественным, что не нуждался в них.

Дионисий велел проводить его в свою комнату, чтобы он мог умыться и переодеться, если пожелает, однако Лисандр спустился оттуда в том же платье, какое носил на корабле. Хозяин усадил гостя во главе стола, а сам разместился напротив. Лептин устроился на равном расстоянии от обоих. Здесь не было ни изысканной мебели, ни диванов. Стол представлял собой струганую дубовую доску, расположенную на высоте полупяди, стулья больше походили на скамейки.

— Здесь как в Спарте, — немедленно заметил Лисандр, и непонятно было, что звучит в его голосе: довольство или плохо скрытое неодобрение.

— Мы люди простые, — ответил Дионисий, — и ведем строгую жизнь, полную воздержания. Однако ваша черная похлебка — это слишком даже для нас. Мы приготовили для тебя рыбу. — И он указал на блюдо, которое в этот момент подавали к столу вместе с хлебом и мисочкой с горячей водой — чтобы ополоснуть руки.

— Так и должно быть у настоящих воинов, — проговорил Лисандр, и снова присутствующие не поняли, похвала это или сарказм.

«Хитрый прохвост», — подумал Дионисий. Потом, решив, что с формальностями можно покончить, он перешел к сути дела:

— Мне бы очень хотелось знать о цели твоего прибытия сюда, в Сиракузы.

Лисандр пристально посмотрел ему в глаза, внезапно становясь серьезным, почти холодным.

— Спарта выиграла эту войну, но причин радоваться у нее нет. Мы потеряли много людей и понесли великий ущерб, то же случилось и с нашими союзниками. Сейчас наши отряды снова находятся во всех городах прежней афинской лиги, под командованием военачальников, обладающих также и политическими полномочиями, однако мы понимаем, что поддерживать такой порядок будет непросто. Персы помогали нам лишь потому, что Афины всегда представляли для них угрозу, и в любой момент они могут переменить свою линию поведения. Посему нам нужны друзья и союзники повсюду. Спарта всегда поддерживала дружественные отношения с Сиракузами. Более того, быть может, именно Сиракузам она обязана своей окончательной победой. Ведь как раз под этими стенами афинскому могуществу нанесли сокрушительный удар… С другой стороны, вы бы не справились без нашей помощи.

— Однако здесь… — ответил Дионисий, постепенно понижая голос, — речь идет не о Сиракузах, ведь это я… их представляю.

На лице Лисандра появилась ухмылка, вероятно, означавшая улыбку.

— Буду с тобой откровенен, гегемон: иметь дело с одним человеком гораздо проще, чем с Народным собранием. Это понятно?

— В высшей степени. Разумеется, я с тобой согласен. Мой брат сказал, что нам позволят завербовать наемников на Пелопоннесе и первые отряды уже направляются сюда.

— Верно, однако он действовал исключительно по своей воле. Мы к этому не имеем отношения. Мы тут совершенно ни при чем.

— Понимаю, — ответил Дионисий. — Большего мне и не надо.

— Мы помогли тебе остаться у власти, потому что на данный момент нам это выгодно. Надеюсь, я выражаюсь ясно.

— Более чем.

— Если же обстоятельства переменятся…

— Мне придется выпутываться самому.

— Именно.

— И что же я могу предпринять, дабы все оставалось по-прежнему?

— Займись Сицилией.

— Я это сделаю.

Лисандр вздохнул, словно внезапно ощутил усталость от путешествия.

— Может, ты хочешь уйти со своей должности? — поинтересовался Дионисий.

— Да, скоро, — ответил спартанец. Взгляд его упал на Аксала, чья огромная фигура возвышалась на фоне стены, у которой он неподвижно стоял за спиной своего хозяина. Он носил доспехи на греческий манер — панцирь и наколенники, — однако оставил ожерелье и усы: лишить его их оказалось делом невозможным.

— Это кто? — спросил Лисандр.

— Мой телохранитель.

— Но из какой он страны? Похож на фракийца, но слишком большой.

— Он кельт, — ответил Дионисий. — Я купил его на рынке.

— Кельт, да? Они все такие?

— Он говорит, что его братья — еще больше.

— Да, я слышал, что они живут на берегах Северного океана, а когда прилив накрывает их деревни, входят в воду и толкают ее щитами, словно пытаются остановить… Вероятно, они весьма кичатся своей силой. Если однажды они обратят внимание на красоту и богатство наших земель, то станут для нас большой проблемой. Их трудно будет сдержать… — Он снова украдкой поглядел на Аксала. — Зевс свидетель. Он похож на титана! Тебе известно, есть у него какое-нибудь слабое место?

— Да, солнце. Он не переносит солнца. Оно сжигает его кожу. Однако мои врачи выяснили, что смесь из оливкового масла и зеленых орехов помогает избежать ожогов.

— Интересно, — вполголоса заметил Лисандр, — в самом деле интересно… Твоя рыба была вкусной. А теперь, если позволишь, я пойду отдохну. Тяготы войны ослабили меня. Я уже не тот, что прежде.

Явился раб и убрал пустое блюдо. Затем проводил гостя в спальню. Дионисий сделал знак Аксалу, и тот удалился.

Остался один Лептин, до сих пор не проронивший ни слова.

— Мне кажется, все прошло хорошо, не так ли? Он выразился достаточно ясно. Сказал, что…

— Он ничего не сказал, — перебил его Дионисий. — Он пришел лишь для того, чтобы посмотреть, что я за человек.

— Ты думаешь, теперь он это знает?

— Мне кажется, да.

— Однако ой заинтересован в союзе с нами.

— Вовсе нет.

— Что тогда?

— У него есть лишь одна цель — ослабить Коринф, слишком могущественный и строптивый для них в качестве союзника. Коринф вышел из кампании на Сицилии сильно потрепанным, и это Спарту устраивает. Этим все сказано. Если же мы еще и избавим их от некоторого количества неприкаянных вояк, завербовав их в свою армию, они еще больше обрадуются. В глубине души спартанцы не являются большими любителями непредвиденных обстоятельств и приключений, но прежде всего, как истинные воины, они не любят войну. Лисандр явился сюда лишь для того, чтобы проверить, все ли спокойно, не вынашиваю ли я каких-нибудь безумных идей. Вот увидишь, он скоро уедет.

Он действительно уехал три дня спустя и больше не показывался на Сицилии.

Дионисий же занялся приготовлениями к претворению в жизнь своей основной затеи — плана по уничтожению карфагенян на Сицилии и мести за их зверства в Селинунте, Гимере, Акраганте и Геле. Чтобы осуществить это предприятие, он провел за последующие три года ряд кампаний, опираясь при этом как на городское ополчение, так и на наемников.

Он захватил Этну, оплот верховной аристократии — своих самых яростных противников, и сровнял весь город с землей. Оттуда он двинулся в глубь суши, чтобы подчинить сикулов. Занял Гербиту, потом пошел на Генну, расположенную высоко в горах, средь лесов, в центре острова.

Там находилось святилище в честь Деметры и Персефоны — девушки, ставшей женой Аида, самого почитаемого бога на Сицилии. Девой ее похитили именно на здешних лугах, пока она играла с подругами, и унесли в мрачное царство теней, в унылое обиталище мертвых.

Все сторонились этого места, даже пастухи. Там открывался проход в потусторонний мир — грот, где исчезла увозящая Персефону колесница Аида, запряженная вороными жеребцами, извергающими пламя. Именно туда спускался Орфей в поисках Эвридики, своей возлюбленной супруги. Своим пением он тронул душу повелительницы царства теней, прекрасной, но бесплодной Персефоны. И она поставила ему лишь одно условие: Эвридика вернется в мир живых, следуя за Орфеем, на шаг позади, но он, великий поэт, не должен оборачиваться до тех пор, пока они не окажутся на поверхности земли, пока не увидят свет солнца. Если он это сделает — она исчезнет навсегда.

Орфей стал подниматься наверх, прислушиваясь к легчайшим шагам возлюбленной, пытаясь ощутить ее холодное дыхание за спиной, и думал о том времени, когда солнце согреет его и эти бескровные губы опять станут гранатовыми, мечтал о влажной красоте ее губ, которые раскроются, словно цветок, под его поцелуями. Но ему никак не верилось, что любимая следует за ним, в нем росло подозрение в том, что его обманули, и наконец, когда перед ним уже забрезжили солнечные лучи, он оглянулся.

Он увидел ее — восхитительную, печальную — на одно лишь мгновение, а потом услышал лишь ее крик ужаса, и Эреб вновь призвал ее к себе.

Дионисию захотелось добраться до этого легендарного места, несмотря на то что все старались его обойти, — чтобы приобщиться к тайнам, испить алой жидкости, происхождение коей знали лишь жрецы. Лептин отправился вместе с ним, как некогда Тесей с Пирифоем, но в нескольких шагах от пещеры он, ничего не боявшийся, со спокойным сердцем шедший на битву и на смерть, побледнел и весь покрылся ледяным потом.

— Остановись, — только и смог он выдавить из себя. — Не ходи. Там ничего нет, не на что смотреть.

Однако Дионисий не послушался его и один отправился дальше, до самого входа в грот. Садилось солнце, и тени вокруг начинали вытягиваться. Тонкие языки тумана выползали из лесов, подобные тонким пальцам, постепенно заволакивая зелень лугов.

Он стал спускаться туда, где, по преданию, один раз в году, в ночь весеннего равноденствия, возникает восковое лицо Персефоны. Она приходит навестить мать.

Дионисий, ни во что не веривший, надеялся на то, что Арета, быть может, увидит его из своей печальной обители. Он подумал, а вдруг она услышит, как он выкрикивает ее имя — все громче и громче, столь отчаянно, что вся пещера вскоре наполнилась эхом этих звуков.

Наконец, устав, почти полностью обессилев, он умолк и в то же мгновение испытал легкое томление, неясное ощущение холода, медленно растекавшееся по всему его телу начиная от рук и ног. Может, это поцелуй Ареты? Так она пытается приблизиться к нему, дать ему почувствовать себя? Он не обладал даром Орфея, ему никогда бы не удалось смягчить сердца Персефоны и Аида в его черном одеянии, однако он все же вспомнил одну песню — тот мелодичный старый напев, гимн певца из Акраганта, так нравившийся ей, наполнивший нежностью его душу в их брачную ночь. О, как же он не подумал об этом раньше? Почему он не привел с собой того чудесного певца, искусного в игре на лире, чтобы его музыка достигла ее слуха, пройдя через узкое ущелье?

Он чувствовал, как его сковывает ледяной сон, он забывал дышать — словно это больше не имело значения, и сознание его постепенно предалось сну. Арета приняла обличье девушки-дикарки, любившей его в истоках Анапа, она обретала ее глаза и ее кожу, тот же вкус губ.

Потом сердце его подпрыгнуло в груди, и он увидел ее!

Дикарка стояла прямо перед ним, в прекрасном одеянии — удивительно тонком, прозрачном пеплосе, вроде тех, что девушки из Ортигии каждый год преподносят в дар богине в ее храме на акрополе. Волосы ее были собраны на затылке и повязаны кроваво-красной лентой. Красные, влажные губы, глубокие, как ночь, глаза. Какая чудесная перемена! Разве это могло бы случиться, не будь она существом из другого мира? И он забылся в ее объятиях, холодный, как никогда прежде, и одновременно горячий, словно пламя. Он услышал ее голос — впервые за столь долгое время, — и она наконец назвала его по имени.

— Возьми меня с собой, если не можешь вернуться, — попросил он ее, и слова эти раздались внутри его, словно он произнес их не вслух, а лишь мысленно, словно их сказал человек, каким он хотел бы быть и каким больше не был. Ее пеплос колыхался, словно туман в вечернем воздухе.

Он проснулся среди ночи в каком-то тихом месте, возле потрескивавшего костра. Открыл глаза и различил черты Лептина.

— Я видел ее. Уверен, это она. Я всегда это знал. На сей раз она хотела вселить в меня уверенность.

Лептин не ответил. Он помог брату сесть и долго разминал ему плечи, шею и руки — пока они снова не порозовели и не потеплели. Потом он промолвил:

— Пойдем. Звезды, покровительствующие тебе, вот-вот начнут клониться к упадку.

Подчинив сикулов, как много лет назад это сделал Гелон, разбивший карфагенян в Гимере, Дионисий обратил свой взор на катанские колонии Наксос, Катанию и Леонтины. Он пребывал в твердом убеждении, что сицилийские греки должны объединиться в единую коалицию против своего естественного врага, забыв о внутренних распрях. Однако, зная, что это невозможно, он решил добиться желаемого результата силой, подобно тому как уже поступил в своем собственном городе. Он позвал Филиста и сказал ему:

— Я не хочу кровопролития — в час, когда мы стоим на пороге великого для всех эллинов события. Эти города должны пасть вследствие предательства.

Филист, уже ко всему привычный, взглянул на него с недоумением:

— Что ты такое говоришь?

— Ты не согласен?

— Предательство отвратительно — и тому, кто совершает его, и тому, кто к нему побуждает.

— Ты не перестаешь меня удивлять, друг мой. Ты продолжаешь взращивать в своей душе бесполезные этические принципы, почерпнутые от этого старого софиста с мясистым носом и свинячьими глазками, вбивающего странные идеи в головы молодых афинян.

— Сократ не софист.

— Нет, софист. Разве не он сказал: «Настоящий мудрец — тот, кто знает, что он ничего не знает»? И разве это не есть самый обманчивый и одновременно самый ловкий из софизмов? Старый пройдоха наверняка уверен не только в том, что он мудрец, но и в том, что он умнее всех.

— Скажи, чего ты хочешь, — прервал его Филист.

— У всех людей есть своя цена. Выясни, кого проще всего купить в Катании и Наксосе, заплати им, сколько они попросят, и пусть они сдадут тебе свой города. Потом они будут нам благодарны. Должен ли я напоминать тебе, что некоторым для предательства нужны оправдания, вследствие которых они выглядят менее мерзкими, чем являются? Ты предоставишь им наиболее подходящие.

Например, дело объединения греков кажется мне отличным оправданием. Что касается денег — представь их как компенсацию убытков, средство умилостивить богов, наследие древнего договора о гостеприимстве, в общем, как сочтешь нужным. В конце скажешь мне, во сколько тебе все это обошлось. Никакой крови, Филист, если можно.

Через месяц Аркесилай сдал без боя Катанию, а Прокл — Наксос, древнейшую колонию греков на Сицилии, столь древнюю, что статуя «основателя» в порту стала едва узнаваемой из-за многовековой разрушительной работы ветра и соли.

Леонтины, оставшись в одиночестве, сдались, не оказав сопротивления, и Дионисий решил переселить всех их жителей в Сиракузы.

Год спустя Регий и Мессина, тоже халкидские колонии, побоявшись, что вскоре настанет и их черед, снарядив флот и армию, отправили их на юг, на битву с войском Дионисия. Лептин предложил встретиться с ними на открытой местности и истребить, чтобы коренным образом решить проблему, но Дионисий вовремя остановил его и снова призвал к себе Филиста:

— Как думаешь, с армией такое тоже сработает?

Филист пожал плечами.

— Не увиливай. Сработает или нет?

— Полагаю, да.

— Тогда действуй. Через год эти воины, возможно, будут в наших рядах сражаться против карфагенских провинций. Я не хочу, чтобы они погибли, и не хочу смерти наших. А теперь скажи мне, если это сработает, то как поступить этичнее — по-моему, основываясь на подкупе, или так, как велит твой философ, следующий строгой морали?

— Я не думаю, что можно рассуждать таким образом, — возразил Филист. — Просто вопрос поставлен некорректно. Исходя из ошибочных предпосылок, несомненно…

Дионисий покачал головой:

— Ох уж эти философы! Я стараюсь обходить их стороной — как собачье дерьмо на улице.

Филист вздохнул.

— У тебя есть кто-то на примете, или я сам должен найти подходящего человека?

Дионисий протянул ему листок с несколькими именами, записанными углем, и, когда Филист пробежал список глазами, провел поверху пальцем и размазал все до черноты, чтобы никто больше не смог прочесть. А потом, когда советник уже удалялся, добавил:

— Сейчас пора сева. Это играет тебе на руку.

Филист отправился к себе домой и созвал своих верных людей. Через три дня как в регийской, так и в мессинской армии двое из высших военачальников потребовали созыва военного совета и так пылко выступили в пользу прекращения боевых действий, обличая авантюризм двух главнокомандующих, что на момент голосования предложение о немедленном окончании похода получило подавляющее большинство.

Дионисий торжествовал. Теперь он был безоговорочным главой своего полиса, надеясь стать тем же самым для всего своего народа. Он вернулся в Сиракузы, окруженный ликующей толпой, и вскоре снова призвал к себе Лептина, Филиста и еще пару друзей из Братства. Старика Гелорида к тому моменту уже оттеснили более молодые воины, и он уже какое-то время не принимал участия в совещаниях в крепости Ортигии.

— Мне пора жениться, — начал он.

Филист и остальные переглянулись. Заявление Дионисия прозвучало для них совершенно неожиданно. На их лицах застыло одинаковое удивленное выражение. Для всех оно оказалось новостью.

— И кто она? — спросил Филист.

— Ты хочешь сказать «они».

— «Они»? То есть?

— То есть я решил жениться сразу на двух.

Лептин хихикнул, кое-кто из друзей — тоже.

Филист вскочил.

— Что тут смешного? Мне кажется, это дурацкое кривлянье. Зачем? Если тебе так неймется — наверняка у тебя нет недостатка в возможности совокупляться.

— Ты не понимаешь. Мой двойной брак будет иметь символический смысл…

— Послушай, — перебил его Филист. — До сих пор народ, так или иначе, следовал за тобой. В сущности, тебя уважают за твой ум и решительность, за твое героическое воинское прошлое, но если ты начнешь совершать подобные поступки, тебя поднимут на смех, ты станешь персонажем комедии.

Лептин и остальные захихикали.

Дионисий стукнул кулаком по столу и воскликнул:

— Хватит!

Все умолкли.

— Если вам интересно знать, почему я намерен жениться на двух женщинах в один и тот же день, я вам скажу. Если нет — я все равно это сделаю, но первый, кто позволит себе еще хоть намек на идиотскую улыбку, не успеет даже пожалеть об этом. Я ясно выражаюсь?

Филист пошел на попятную.

— Я не хотел тебя обидеть, но остаюсь при своем мнении: ты совершаешь ошибку. Однако мне все же любопытно будет услышать, по какой причине ты собираешься так поступить.

Дионисий успокоился.

— Я женюсь на двух девушках, на сицилийке и италийке. Это будет означать то, что я являюсь главой обеих территорий. Сицилийка, разумеется, должна быть родом из Сиракуз. Касательно италийки — я предполагаю взять девушку из Регия, чтобы протянуть им руку дружбы. В этом городе наверняка нет недостатка в красивых девственницах из хороших семей. Ты, Лептин, отправишься сватать сиракузку, а ты, Филист, — италийку из Регия.

Лептин поднял вверх палец:

— Можно вопрос?

— Если он не дурацкий.

— Зависит от того, с какой стороны посмотреть.

— Тогда говори и не морочь мне голову.

— Допустим, что жены будут ладить между собой и одна согласится делить тебя с другой. Как ты собираешься вести себя, когда останешься с ними наедине? Ну, в этом смысле. Велишь сколотить ложе на троих, или что? И какую из них ты рассчитываешь отыметь первой — италийку или…

Дионисий ударил его кулаком прямо в лицо, и тот покатился по полу. После чего встал и устремился прочь из комнаты, хлопнув дверью.

— Мне кажется, ты сам на это напросился, — проговорил Филист, помогая Лептину подняться.

20

Регийцы долго обсуждали в Народном собрании предложение Дионисия жениться на одной из их девушек; Филист, официально заявивший о намерениях своего друга, тем временем терпеливо ждал.

Мнения разделились. Одни указывали на то, как важно заручиться союзом со столь могущественным правителем, как сиракузский тиран, другие, напротив, считали, что это слишком опасно — именно потому, что он тиран и авантюрист, и если он падет, то утащит за собой всех членов своей семьи. Кроме того, участь Наксоса и Катании казалась всем ужасной, а речь ведь шла о халкидянах, таких же, как и они, в один давний день явившихся из метрополии, из Халкиды, с острова Эвбеи.

Иных подобное предложение привело в ярость. Они сочли его наглым и непристойным и предлагали отправить к тирану в качестве невесты уличную девку, чтобы он понял, как относятся к нему жители города. Наконец верх одержали сторонники более умеренного решения, предлагавшие отказать, но так, чтобы это не выглядело оскорблением.

На обратном пути Филист был занят нелегкими размышлениями о том, какими словами передать Дионисию подобный ответ, который его, разумеется, не удовлетворит. Возвратившись, он с облегчением заметил, что Лептин тоже явился — а значит, братья примирились и буря миновала.

Дионисий как будто не выразил особенной досады. Сказал только:

— Они об этом пожалеют.

— Мне жаль, — только и сказал Филист.

— Это не твоя вина. Уверен, ты старался изо всех сил… Ты сказал, что я намереваюсь жениться и на другой девушке тоже?

— У меня не было выбора.

— Действительно, не было.

— Ты в самом деле уверен, что тебе не хватит одной жены? Существует столько девушек, способных удовлетворить тебя в постели… ты ведь самый могущественный человек к западу от Ионического пролива.

— Дело не в этом. Я принял решение и никогда не поверну назад, ты ведь знаешь. Мне нужны две жены — италийка и сиракузка. Ты снова отправишься в путь, и как можно скорее.

— Куда?

— В Локры. Как тебе Локры?

— Да уж, город женщин…

— Они всегда были нашими друзьями. Вот увидишь, они согласятся.

— Надеюсь. А если они предложат мне на выбор нескольких? Ты какой тип предпочитаешь?

— Светленькую, темненькую? — подсказал Лептин.

Дионисий опустил голову и промолвил про себя:

«Арету…» — после чего поднял глаза и заглянул в лицо Филисту со странным выражением.

— Темноволосую… да, лучше пусть будет темноволосая…

— И все? Уверен, жители Локры предоставят мне своих самых видных девушек.

— Высокие бедра, красивая грудь… — добавил Дионисий. — Я должен тебе все подробно описать? Но… это не слишком важно. Достаточно, если она будет из хорошей семьи и с подходящим приданым.

— Разумеется, — согласился Филист.

— Ты отправишься ровно через двадцать дней.

— Двадцать дней? Почему? Что такого случится через двадцать дней?

— Случится то, что кое-что будет готово… Иди сюда, я хочу, чтобы ты сам увидел.

— Подарок? Особое подношение? — спрашивал Филист, спускаясь за своим другом вниз по лестнице вместе с Лептином и неизменным Аксалом.

— Погоди — сам все увидишь.

Дионисий решительно направился в сторону верфи, Филист тем временем пытался по выражению лица Лептина понять, что же они хотят показать ему в этом месте, наполненном дымом и шумом. Они добрались до дока, скрытого за оградой и охраняемого вооруженными людьми. Двое из них открыли ворота и пропустили посетителей. Филист замер, разинув рот от изумления.

— Пентера, — сказал Дионисий, указывая на величественный боевой корабль, стоящий на опорах посреди дока и почти готовый к спуску на воду.

— Пентера? Что это значит? — поинтересовался Филист.

— Судно с пятью ярусами весел, то есть на нем на сотню гребцов больше, чем на триере, и нос с тремя таранами, с железными наконечниками весом по двадцать талантов — это вдвое больше, чем те, что использовались до сих пор. Красивая, не так ли? Я сам спроектировал ее.

— Это самый большой корабль, когда-либо построенный в мире, — заметил Лептин. — Он называется «Буварида».

— Ты отправишься на нем в Локры за моей невестой, — добавил Дионисий, двигаясь вдоль борта чудо-корабля. — Только представь себе изумление людей, видящих, как она входит в порт, с кормой и фигурой на носу, украшенными золотом и серебром, с развевающимися на ветру знаменами. Представь, как поползет слух о ней, рассказы моряков распространятся по многим другим портам, рождая сплетни и преувеличения, усиливая удивление и любопытство. Я продумал уже и церемонию встречи. Как только «Бувариду» заметят с берега, от дома моей невесты-сиракузки отъедет колесница, запряженная четырьмя белыми конями. И ровно в тот миг, когда италийка сойдет с корабля, сюда, к верфи, вторая прибудет с другой стороны дворца на своей сияющей квадриге…

Филист тяжело вздохнул.

— Чудная церемония, ничего не скажешь.

— Но это еще не все, — добавил Дионисий и повел своего гостя на платформу, откуда просматривалась значительная часть верфи. — Смотри, здесь строятся еще двадцать девять таких же судов, как это.

— О боги… — воскликнул Филист, не находя других слов и оглядывая гигантские остовы, вокруг которых трудились сотни корабелов, конопатчиков, плотников, канатчиков, оружейников, кузнецов.

— И это еще не все, — продолжал Дионисий. — Есть другие чудеса, на которые стоит посмотреть. Следуй за мной. — Он спустился с платформы и отправился туда, где имелась маленькая дверца, ведущая в один из внутренних дворов.

Филист шел за ним, стараясь не отставать, и по пути беседовал с Лептином:

— «Буварида»… забавное название… Где ты его откопал?

— Я его придумал, — скромно ответил Лептин. — Знаешь, в детстве у нас была утка, такая большая и тяжелая, что мы прозвали ее «Буварида», то есть «тяжелая, как бык».

— Утка… — повторил Филист, качая головой. — Утка… ну и ну!

Они вошли во двор, и новое зрелище поразило, ошеломило Филиста еще больше. Посреди двора стояли три гигантские машины, и вокруг каждой суетилось человек десять канониров. Они приводили в движение рычаги лебедки, соединенной с тетивой огромного лука, заметно натягивавшейся при каждом повороте. Потом, по приказу старшего в этой команде, тетиву отпустили, и тяжелый дротик с массивным железным наконечником с глухим звуком вонзился в доску толщиной в десять пальцев, проткнув ее насквозь.

— Мы назвали ее баллистой. Если из нее выстрелить по ряду пехоты, она всех перебьет, если в борт корабля — она может потопить его, даже пройдя под водой, причем с расстояния в сто пусов. А посмотри-ка вот на эту штуку. — И он указал на машину, длинное плечо которой, из гибкой древесины, оканчивалось ковшом, в котором лежал камень весом, быть может, в сотню мин. Система лебедок привела плечо в состояние предельного натяжения, после чего он был резко отпущен. Камень полетел в стену из крупных валунов и тут же превратил ее в пыль.

— А эту мы назвали «катапульта».

— Их тоже ты придумал? — спросил изумленный Филист.

— Да, — ответил Дионисий, — я работал день и ночь. Сначала над чертежами, затем над масштабными моделями. Их строили архитекторы. Ну а перед тобой окончательный вариант. Они действуют безотказно. Мы строим пятьдесят таких. Тараны Гимилькона покажутся игрушечными в сравнении с ними!

— Ты готовишься к войне, — проговорил Филист.

— Да, наконец-то я прогоню карфагенян со всей территории Сицилии. Я соберу под своими знаменами тех, кто выжил после падения Селинунта, Акраганта, Гимеры и Гелы, а также наемников отовсюду и дойду с ними до Моти, до Панорма.

— Невероятно… — пробормотал Филист, снова рассматривая машины, плечи которых сгибались со зловещим скрипом.

— Ты еще ничего толком не видел, — вмешался в разговор Лептин. — Если ты не слишком устал, поброди по городу — глазам своим не поверишь. Мы достраиваем стену: она станет длиннее на семь стадиев и захватит Эпиполы, всегда прежде бывшие нашей ахиллесовой пятой, — и возводим на вершине неприступную крепость-дворец под названием Эвриал. Перед этой линией укреплений бледнеют афинские Длинные стены. Они станут самыми внушительными из всех, когда-либо существовавших.

— Так пойдем, — согласился Филист, — я пока что даже представить себе не могу, что вы на самом деле создаете в этом городе.

— Лептин составит тебе компанию, — сказал Дионисий. — А мне предстоит заняться испытанием своих машин. Хочу, чтобы они работали идеально, когда настанет момент отправить их на поле боя.

Они прошли по перешейку Ортигии и двинулись по улицам Акрадины вдоль стены, разраставшейся прямо на глазах. Филист с трудом верил тому, что представало его взору. За те два месяца, пока он отсутствовал, протяженность стены увеличилась более чем в три раза, а город представлял теперь собой одну большую стройку. Тысячи каменотесов, грузчиков, разнорабочих, каменщиков одновременно работали на ней.

— Дионисий изобрел систему, способную творить чудеса, — пояснил Лептин. — Он разделил весь периметр на сектора длиной по сотне пусов каждый и доверил возведение каждого из них отдельной бригаде под руководством одного мастера, отвечающего за исполнение и продвижение работ. Каждой бригаде платят в соответствии с длиной сектора стены, какую им удастся построить, и награда растет обратно пропорционально времени, затраченному на ее возведение. Так что каждый работает с максимальной отдачей. Рабам даже пообещали свободу, и это побуждает их творить невероятное. Они работают по очереди, день и ночь, не останавливаясь ни на миг, под наблюдением надсмотрщиков, отвечающих непосредственно перед Дионисием, причем собственной жизнью, за качество работы.

Они шли почти час и наконец достигли Эпипол и крепости Эвриал, окруженной рвом. Оттуда открывался вид на весь город, в том числе и на новые кварталы, на длинную змею стены, на два порта Ортигии.

— Через три месяца все кольцо стен и крепость будут закончены. Сиракузы станут неприступными.

— Не сомневаюсь, — ответил Филист, — но ведь все это не может проходить незамеченным. В Карфагене узнают и тоже примутся за приготовления, соразмерные с нашими.

— Не обязательно. Мы велели наемникам окружить карфагенский квартал. Никто не может войти туда и выйти без особого разрешения. При малейшем подозрении мы их арестовываем и отправляем в тюрьму. Если необходимо, прибегаем к пыткам.

— Вот первые пагубные следствия войны. Эти люди всегда жили рядом с нами, торговали и вели дела к взаимной выгоде. А теперь они вдруг стали ненавистными, опасными врагами, которых нужно сажать в заключение и преследовать…

— Они ведь первыми начали, разве нет? — возразил Лептин.

— Никто не знает, кто начал первым, поверь мне. А эта война превратится в схватку между двумя народами и не утихнет до тех пор, пока один из них не будет уничтожен.

— Ты странный, — проговорил Лептин. — На чьей ты стороне?

— Зачем ты спрашиваешь? Просто дело в том, что меня беспокоят приготовления, виденные мною. Дионисий бросает в горнило войны колоссальные ресурсы. Он уверен в победе, но по ту сторону моря находится хитроумный и коварный враг, обладающий могущественным флотом, способным блокировать нам поставки продовольствия и торговлю…

— Дионисий также хочет жениться… иметь наследников. А это означает жизнь, будущее — тебе так не кажется?

— Ага, на двух женщинах сразу. Могу я по крайней мере узнать, кто его нареченная в Сиракузах?

— Аристомаха, — произнес Лептин, внезапно становясь серьезным.

— Дочь Гиппарина? Поверить не могу.

— Он с самого начала состоит в Братстве, являясь его немаловажным членом.

— Да, но он всегда был противником Гелорида, приемного отца Дионисия.

— Гелориду придется с этим смириться. У него, помимо всего прочего, дочери — одна страшней другой. Аристомаха же великолепна. Знаешь, я знаю ее с детства, мы вместе играли на улице. Я ездил сватать ее и сумел хорошенько разглядеть, она прекрасна, как Афродита, грудь у нее высокая и твердая, руки словно созданы для того, чтобы ласкать тело мужчины, а…

— Хватит, — прервал его Филист. — Не желаю слышать этих слов. Более того, я их и не слышал. Твой брат тебе горло перережет, если узнает.

— Да… — согласился Лептин. — Вероятно, он перережет мне горло.

С наступлением весны «Бувариду» спустили на воду, и, величественно разрезая морскую гладь, словно пахарь — землю, подняв по бокам две высокие волны, она стремительно понеслась под туго натянутым парусом. Дионисию не терпелось испробовать ее в деле; он заранее велел притащить сюда же карфагенский корабль, захваченный в окрестностях Селинунта, чтобы он послужил мишенью. На борт поднялись Филист и Лептин, был также приглашен будущий свекор, Гиппарин.

По знаку наварха барабанщик задал ритм гребли — все быстрее и сильнее. «Буварида», размачтованная, устремилась под легким попутным ветром вперед по волнам, поражая всех своей мощью.

По приказу наварха весла абсолютно синхронно втянулись, острый наконечник тарана с ужасающим грохотом вонзился в цель и разрубил карфагенский корабль надвое. Дионисий и его друзья крепко держались за поручни, но сила удара оказалась чудовищной. Канатами всем разорвало одежду и кожу, а Филист чуть не получил тяжелые переломы.

Две половинки судна затонули через несколько мгновений. «Буварида» прошла мимо, потом рулевые развернули посредством нескольких поворотов штурвал, и весла снова погрузились в воду.

Члены команды разразились ликующими криками, а Дионисий побежал на корму, чтобы поглядеть на жалкие остатки мишени, все еще плававшие на пенистых волнах.

— Ника[21]! Ника! — воскликнул он. — Мы победили! Пентера — самый грозный корабль из всех, что бороздят моря.

Все поздравляли друг друга, а Филист думал о том, что карфагеняне, уж конечно, не стали бы стоять неподвижно, как эта обреченная мишень, и ждать, пока двадцать талантов железа на чудовищном носу «Бувариды» раздерут их корабль на части, и что в битве все выглядит совсем по-другому. Однако он предпочел не портить людям праздник и тоже присоединился к всеобщему ликованию. Тем более что именно «Бувариде» всего через несколько дней предстояло доставить его в Локры и привезти оттуда италийскую невесту Дионисия.

— Почему ты назвал Локры «городом женщин»? — поинтересовался Лептин на обратном пути. — Помнишь? После того как вернулся из Регии.

— Конечно, помню. Если бы ты не был таким невежественным, мне не пришлось бы тебе объяснять. История гласит, что, пока локрийцы из метрополии воевали, женщины, уставшие сидеть дома в одиночестве, легли в постель с рабами и родили от них детей. Когда мужья вернулись с войны, они отреклись от своих жен, и те вышли в море вместе с детьми и основали Локры. Поэтому родоначальниками всех локрийских семей считаются женщины, а наследство и имена передаются по женской линии. Вот почему Локры называют городом женщин…

Лептин ухмыльнулся:

— В свете этой истории об основании Локр намерение жениться на локрийке не кажется мне слишком удачной мыслью, впрочем, лишь бы был доволен…

— Да-да, лишь бы был доволен… — согласился Филист.

«Буварида» вернулась в гавань, и построившие ее корабельщики проверили все до последнего гвоздя, чтобы выяснить, не появились ли на несущей части носа трещины, не ослаб ли хоть немного натяжной канат на нижней палубе. Все оказалось в полном порядке, и киль, удлиненный почти на двадцать пусов, отлично выдержал удар. Это непревзойденное в своем роде судно имело все шансы стать повелителем морей.

Через несколько дней пентера снова вышла в море, чтобы доставить Филиста в Локры, где Дионисию уже подобрали невесту. Самая влиятельная семья полиса решила отдать ему в жены свою самую красивую и благородную дочь — Дориду.

Она вовсе не была темноволосой, как хотел того Дионисий. Напротив, белокурая, с голубыми глазами, тонкими волосами, блестевшими, словно золотые нити; на упругой груди изящно держался пеплос — ионический, легкий как воздух и такой нежный, что сквозь него просвечивало тело.

Она отлично знала, что ей придется делить мужа с другой, и все же радовалась предстоящей поездке в Сиракузы — как девочка в ожидании праздника. Филист подумал, что семья у нее, должно быть, очень суровая и строгая, до такой степени, что сменить власть отца на власть мужа для нее — в любом случае избавление, но потом вспомнил о том, что в Локрах главы семей — женщины, и изменил свое мнение. Быть может, именно благодаря женским традициям в воспитании ей неведома была эта идея исключительного обладания, столь свойственная мужчинам, одержимым жаждой доминирования. Может, ее делала счастливой перспектива иметь детей или же разделить ложе с человеком, о котором рассказывали чудеса, а об отрицательных сторонах она и не думала. В конце концов, за Дионисием закрепилась такая слава, что можно было заключить, будто он действительно стоит двоих.

На протяжении трех дней Филист участвовал во всевозможных празднествах и церемониях; в ходе одной из них он вручил невесте подарок жениха — очень старое золотое ожерелье с каплями янтаря, искусно вставленными в него великим мастером. По окончании торжеств он посадил на корабль невесту с ее матерью и погрузил туда же всевозможные атрибуты приданого: деньги, одежду, мебель, драгоценности, домашних животных, ткани, благовония, картины, статуи, старинную и новую посуду, реликвии и культовые принадлежности для отправления домашних религиозных служб.

Среди прочего Филиста поразила небольшая статуэтка Афины, довольно грубая и примитивная, вовсе не отличающаяся изяществом, но обладавшая какой-то особой притягательной силой и почему-то изображавшая богиню с закрытыми глазами.

— Что это? — спросил он у девушки.

— Это палладиум, священное изображение Афины, обеспечивавшее непобедимость Трои до того, как оно было похищено Одиссеем и Диомедом. У ног ее в ночь падения города Аякс Оилид, наш национальный герой, силой взял царскую дочь Кассандру. Богиня закрыла глаза, чтобы не видеть этого надругательства. С тех пор каждый год во искупление этого древнего насилия наш город посылает в Трою двух девственниц из лучших семейств, чтобы они служили в храме Афины Илионской.

— Ты тоже побывала там, госпожа? — спросил Филист.

— Нет, но мне очень хотелось поехать. Посмотреть на доспехи Ахилла, на могилы его и Патрокла…

— Ты очень образованна…

— Знаю, для вас, дорийцев, образованная женщина — это что-то почти возмутительное, но у нас тут это обычное дело. Ведь мы, женщины, диктуем нормы жизни в нашем городе, и наше общество — более справедливое и уравновешенное.

— И ты не боишься оказаться в постели самого ужасного из этих дорийцев, того, кого все называют тираном?

— Нет, — ответила девушка, улыбаясь лучистыми голубыми глазами. — Более того, мне любопытно узнать, действительно ли он соответствует тому, что говорят о нем.

Они долго и неоднократно беседовали на протяжении путешествия, так что даже подружились, и Филист счел необходимым рассказать девушке, что за жизнь ей предстоит вести в Сиракузах.

— Дионисий велел установить в своей спальне два смежных брачных ложа и собирается по очереди спать с каждой из вас. Однако обедать и ужинать вы будете все вместе, если только одной не занеможется и не захочется остаться в своих покоях. Но я не советовал бы вам болеть больше раза или двух в году.

— Понятно, — промолвила Дорида и, опершись о фальшборт корабля, подставила лицо ласковому бризу. Из задумчивости ее вывел оклик Филиста:

— Смотри, Сиракузы!

Аристомаха прибыла на колеснице, запряженной четырьмя белоснежными жеребцами, управляемыми возницей, чью тунику украшали вплетенные в нее пурпурные нити. У нее были черные, словно перо ворона, волосы, с лиловым оттенком, что эффектно сочеталось с пеплосом огненного цвета с золотым поясом.

Дориду несли из порта на носилках восемь рабов, один из коих — эфиоп — возбудил всеобщее любопытство. Но симпатии людей оказались на стороне сиракузки, и все в душе желали, чтобы именно она подарила Дионисию наследника — народ уже воспринимал своего правителя как монарха, основателя династии.

Обе девушки одновременно въехали в цитадель Ортигии — одна через Восточные ворота, другая — через Западные, согласно многократно отрепетированному сценарию церемонии.

Дату подобрали так, чтобы ни у одной из девушек не выпадал на данный день менструальный период.

На женихе был очень простой белый хитон длиной до пят и железный браслет, украшенный рубином. Поговаривали, что его выковали из кинжала, которым он убил убийц своей первой жены, Ареты.

Состоялся двойной свадебный обряд, после чего устроили пир на десять тысяч человек. На него пригласили как иностранцев — воинов и полководцев из числа наемников, — так и граждан всех чинов и сословий. Все заметили отсутствие приемного отца новобрачного, старика Гелорида, до такой степени оскорбившегося тем, что Дионисий не выбрал одну из его дочерей, что отправился в изгнание в Регий. Прибыв туда, он возглавил то, что осталось от сиракузской конницы после взятия Этны, к этому формированию примкнули и те, кто сбежал еще до начала приступа. Они и организовали в этом городе что-то вроде вооруженного сопротивления тирану.

По окончании официального пира служанки отвели обеих жен в опочивальни — каждую в свою, — раздели и причесали. Оркестр сыграл сначала сиракузский свадебный гимн, а затем локрийский.

Сначала Дионисий отправился в комнату Дориды и долго рассматривал ее при свете лампы. Новобрачная лежала на постели совершенно нагая, открыв взору мужа свои великолепные формы. Мать научила ее, как вести себя, а также рассказала, каким образом двигать бедрами, чтобы доставить супругу удовольствие или чтобы вынудить его излить ей в лоно все свое семя, чтобы сиракузке ничего не досталось.

Но Дорида присовокупила к наставлениям матери то, что подсказывало ей собственное невинное и не ведающее стыда сладострастие девственницы, и надолго затянула процесс соития, очаровывая мужа льстивыми словами и всячески ублажая его, поощряя его тщеславие.

Когда настал черед сиракузки, Дионисий уже знал, что найдет ее раздосадованной вследствие длительного ожидания и, возможно, ее раздосадует мысль о том, что семени для нее не осталось. Поэтому он, как мог, старался окружить ее лаской и удовлетворить ее желания выше всякой меры. Он целовал ее губы, потом грудь и живот, потом все тело, а после проник в нее, однако ему не удалось получить от нее ожидаемой страсти. Дорида, подслушивавшая из своей комнаты, была поражена и в каком-то смысле удовлетворена этой странной тишиной. Быть может, Аристомаха застенчива, как все дорийки?

Дионисий пообещал сиракузке, что на следующую ночь ляжет с ней первой; он еще сжимал ее в своих объятиях, как вдруг дверь тихонько отворилась, и на пороге показалась Дорида, с лампой в руке. Она улыбнулась обоим и проговорила:

— Можно мне к вам? Я боюсь спать одна. Аристомаха собиралась было возразить, но, увидев любопытство в глазах Дионисия, передумала. Дорида забралась в постель и стала ласкать сначала Дионисия, будя его мужественность, изможденную после долгой ночи любви, а потом и саму Аристомаху. Сиракузка оцепенела, но не оттолкнула ее, чтобы не раздражать супруга, которого эта игра, казалось, очень веселила. Локрийка Дорида забеременела первой.

21

Дионисий решил дождаться завершения уборки урожая зерна и только потом начать военные действия, чтобы избежать дезертирства, обусловленного необходимостью участия в сельскохозяйственных работах; тем временем он отправил посольство в Карфаген с ультимативными требованиями: вернуть всех пленников без выкупа и признать независимость греческих городов, разрушенных в ходе предыдущих войн. Дионисий знал от своих осведомителей, что пуническая столица весьма ослабла в результате чумы, однако он недооценил гордыню, присущую его заклятым врагам.

В Карфагене правители собрались на совещание и почти сразу решили отвергнуть дерзкую ноту сиракузского тирана. Гимилькона снова назначили верховным главнокомандующим и поручили ему вести войну любыми средствами. Масштабные приготовления Дионисия не остались незамеченными и вызвали у карфагенян опасения, что он, завоевав Сицилию, вознамерится высадиться в Африке. Необходимо уничтожить его прежде, чем он станет слишком опасным.

Тем временем в Сиракузы прибыли италийские союзники, при этом регийцы и мессинцы колебались между нейтралитетом и враждебностью. В Сиракузах даже побаивались, что Регий объединится с Карфагеном, чтобы попытаться положить конец опасному могуществу соседа. Уже были готовы двести боевых кораблей, среди коих тридцать пентер, только что покинувших верфь, поступили под командование Лептина. Он поднялся на нос «Бувариды» и провел смотр флоту, снимавшемуся с якоря, чтобы двинуться в направлении Дрепан, к западному побережью Сицилии. За ними следовали пятьсот транспортных судов с продовольствием, водой и новыми боевыми машинами в разобранном виде.

Сухопутная армия состояла из сорока тысяч пехотинцев и тридцати тысяч всадников, морская — примерно из такого же количества человек. Среди них находилось значительное количество тех, кто выжил после событий в Селинунте, Акраганте, Гимере, а также в Геле и Камарине.

Никто из них ничего не забыл.

Дионисий собрал их всех, выстроил перед Западными воротами и обратился к ним с речью.

— Воины! — воскликнул он. — Сицилийцы и италийцы из западных греческих полисов! Наконец настал для вас час мести. Прошло много времени — почти десять лет — с того дня, когда вы стали свидетелями падения своих городов, гибели своих сыновей, насилия над вашими женами и их гибели! — Пока он произносил эту последнюю фразу, голос его слегка дрожал. — Тогда я пообещал многим из вас, что отведу обратно домой, вновь отстрою города, отомщу за погибших.

Поверьте, я хотел сделать это гораздо раньше; мне хорошо известно, что вы чувствовали, потому что сам испытал то же самое. Я первым пришел на помощь жителям Селинунта, я был в Гимере и в Акраганте и стал свидетелем трагического падения Гелы — не по нашей вине, но из-за превратностей судьбы и из-за предательства.

Тем из вас, кому тогда было двадцать лет, теперь уже тридцать, кому было тридцать, стало сорок, но я уверен, что ваша ненависть и жажда мести за это время не ослабли, а только возросли. Знаю, вы будете сражаться, не жалея сил, и ничто не остановит вашего натиска, когда вы возьмете в руки щит и копье.

Это не такая война, как многие другие кровопролитные схватки между братьями из-за мелкого соперничества, из-за мелких торговых интересов. Это будет война греков против варваров, как при Марафоне, как в Фермопилах и при Саламине. Как в Гимере и в Кумах восемьдесят лет назад! Вся Сицилия станет греческой, ведь так должно быть по справедливости. Наши предки, прибыв из-за моря, терпя нужду и голод, изменили ее облик, создали здесь удивительные города, оборудовали побережье портовыми сооружениями, открыли рынки, посадили оливковые деревья, посеяли зерно, возвели величественные храмы в честь богов. Эти святилища разграбили и разрушили, могилы наших предков осквернили, наши семьи разорили и истребили, сыновей обратили в рабство.

Но теперь довольно! Настал день, о котором я говорил вам. Дайте волю вашей ярости, люди, вспомните, что вы пережили, вспомните крики ваших насилуемых жен, муки ваших детей, истребляемых на улицах и в собственных домах, зарезанных в колыбелях… Отомстите за вашу поруганную честь!

Мы не остановимся до тех пор, пока тело последнего из наших врагов не сбросят в море, до тех пор, пока не уничтожим проклятое племя, разрушившее наши города.

Я буду рядом, пройду вместе с вами весь этот путь, питаясь той же пищей, что и вы, терпя те же лишения, что и вы, и клянусь вам богами подземного царства и своими самыми священными воспоминаниями: я не успокоюсь, пока не доведу до конца это дело, пусть даже мне придется поплатиться жизнью!

Рев раздался в ответ на слова Дионисия, грохот копий, соударяемых с бронзовыми щитами, ритмично, с какой-то одержимостью.

Но он жестом показал, что ему еще есть что сказать, и шум постепенно смолк.

— На службе у варваров, — продолжил он, — состоит горстка предателей-греков, наемников, согласившихся сражаться против своих единокровных братьев в обмен на деньги. Я говорю им: покиньте ваших хозяев, присоединяйтесь к нам, свободным людям, и смойте свой позор. Если вы не сделаете этого немедленно, вас постигнет ужасная кара — гораздо более страшная, чем та, что ожидает варваров! Бойтесь, мы уже идем!

При этих словах — очевидно, они являлись условным знаком — пронзительно зазвучали трубы, и барабанная дробь дала сигнал к выступлению.

Огромная армия прошествовала среди толпы горожан и других сицилийцев, собравшихся со всего Средиземноморья, чтобы стать свидетелями этого грандиозного зрелища. Дионисий лично, верхом на черном коне — точно таком же, на каком восседал в первом своем бою с карфагенянами, — возглавил ее, в сверкающих доспехах, а по бокам от него скакали великан Аксал и свекор тирана, Гиппарин, на гнедом жеребце с блестящей гривой.

За ними следовала тридцатитысячная конница, колонной по пятеро в ряд, потом — тяжелая пехота, разделенная на отряды по городам, каждый со своим собственным знаменем и гербом; их сопровождали оглушительные овации, радостные возгласы, пение.

А на заднем плане, по пенным волнам, двигался флот, возглавляемый гигантскими пентерами, разрезающими воду огромными носами с тремя таранами, острыми, словно наконечники стрел.

Гимилькон вскоре осознал, что на этот раз ему предстоит схватка до последней капли крови, и первым делом он попытался вынудить флот Лептина вернуться на защиту Сиракуз. Он отправил десяток легких кораблей ночью атаковать порт Лаккий и гавань. Они появились неожиданно, подожгли верфи и строящиеся суда и попытались осадить крепость в Ортигии, но пелопоннесские наемники, оставшиеся на охране укреплений, дали им отпор с великой храбростью и решимостью и вынудили их отступить. Сиракузцы тут же отправили быстроходный корабль, чтобы сообщить Лептину, что нападение отбито и никакой помощи им не требуется.

Дионисий тем временем добрался до того места, откуда намеревался атаковать Мотию, остров с карфагенской крепостью в лагуне Лилибея, соединенный с основной частью суши дамбой.

Между лагуной и открытым морем находился еще один остров, вытянутый и низкий, забавной формы, откуда происходило его название — Эгифаллос, «Козья йога»; два узких морских рукава отделяли его от Сицилии. Дамбу строили с юга на север, чтобы не препятствовать судоходству, и жители Мотии, едва узнав о прибытии вражеского войска, начали разбирать ее, чтобы лишить противника легкого доступа к стенам.

В залив было относительно легко попасть с юга, где глубина являлась достаточной для больших военных судов, но с севера осада представлялась, в сущности, невозможной. Лишь местные финикийские и карфагенские моряки досконально знали все отмели тамошнего мелководья. Лептин остановился в Дрепанах — в порту Эрике, в городе элимов, привыкших принимать у себя всех тех, кто был не в состоянии дать отпор, — после чего разделил флот на две части: транспортные корабли встали на якорь на юге, со стороны мыса Лилибей, военный же флот вошел в залив и стал вблизи северного мыса, неподалеку от основания дамбы, соединявшей Мотию с Сицилией, уже отчасти разобранной жителями.

Дионисий велел своим морякам заняться восстановлением дамбы и сборкой военных машин, а сам, во главе сухопутных войск, напал на территорию Панорма и Солунта, опустошая деревни и грабя поместья. Он также попытался осадить элимские города Сегесту и Энтеллу, находившиеся в союзе с карфагенянами, но успеха не имел. Тогда он решил вернуться к Мотии и взять на себя командование операцией.

Тем временем Гимилькон, стоявший в открытом море со своим флотом, постоянно получал сведения о развитии событий от мотийских моряков. Ему сообщили, что воины Лептина покинули корабли, чтобы работать над восстановлением дамбы, и он тут же бросил свой флот в атаку.

По пути ему попались грузовые корабли, стоявшие у Лилибея, и он потопил множество их, но тем самым ослабил эффект неожиданности. Когда Лептину и Дионисию доложили о приближении вражеского флота, те велели трубить тревогу, а морякам — срочно занимать свои места. Суда поспешно спустили на воду, и командам удалось вернуться на борт прежде, чем Гимилькон обрушился на них.

Лептин выслал вперед два легких корабля, чтобы выяснить обстановку. Новости, принесенные ими, никого не обрадовали.

— Они стоят веером, носовыми частями к северу, блокируя вход в лагуну. Мы в ловушке, — доложил один из разведчиков.

— Еще нет, — ответил Лептин. — Где мой брат?

— Он на командном посту.

— Так доставьте меня туда.

Лептин сел в одну из шлюпок «Бувариды», добрался до командного поста, располагавшегося у входа в северный рукав пролива, и описал ситуацию.

Дионисий помрачнел.

— Надо было держать флот подальше от этой проклятой лагуны. А теперь что нам делать?

— Пустим в ход пентеры и разломаем корабли противника пополам.

— Ну уж нет. Именно этого они и хотят. Они перегородили эту кишку именно для того, чтобы мы не смогли воспользоваться своим численным превосходством. А я не хочу рисковать новыми кораблями в столь невыгодном положении. Пентерам нужно пространство для маневра.

— Ты мне это говоришь? Между прочим, я командую флотом, — огрызнулся Лептин.

— А я верховный главнокомандующий. Ты забыл? — рявкнул на него Дионисий. — Можно ли постоянно переть вперед лбом, как бык? Одно неверное движение — и мы пропали. Ты забыл, как было в Геле? Мы все спланировали, все рассчитали — и в конце концов проиграли. Сейчас в нашем распоряжении самый мощный флот и самая большая армия, какие когда-либо собирали греки, и мы не можем проиграть, понимаешь? Именно сейчас, когда дамба уже почти готова…

— Ну, тогда расскажи, как ты намерен выбираться из итого, гегемон, — парировал Лептин, с иронией произнося это обращение, — учитывая, что с севера выход перекрыт, и если хоть один корабль будет потоплен, он загородит путь всем остальным.

Дионисий некоторое время молчал, потом объявил:

— Мы выберемся по суше.

— Что?

— Да. Построим желоб, смажем его жиром и протащим по нему корабли, один за другим, а после спустим на воду с другой стороны мыса.

Лептин покачал головой:

— И тебе эта мысль кажется удачной? Мы можем спустить лишь один корабль за раз. Если карфагеняне заметят нас, они потопят их по очереди, по мере того как корабли будут выходить в море.

— Нет, — ответил Дионисий. — Поскольку их ожидает сюрприз.

— Сюрприз?

— Вели построить заслон из лозы и ветвей на берегу открытого моря — в триста пусов длиной и двадцать высотой, — и все сам увидишь.

Работы начались тотчас же. Пока отряд моряков возводил заслон, сотня плотников принялась за сооружение желоба — канала, образованного двумя параллельными сосновыми балками, тянувшимися от лагуны через весь мыс до моря с другой стороны. Топили в огромных котлах свиной и бычий жир и мазали им направляющие, чтобы облегчить скольжение. Корабли сначала поставили на эти полозья, после чего команды стали перетаскивать их посредством канатов, которые тянули по сто пятьдесят человек с каждой стороны.

Из Мотии строительство желоба не было видно, но, когда корабли стали перемещать через мыс, дозорные сообразили, в чем дело, и сообщили Гимилькону, что мышь пытается сбежать из мышеловки. Пунический флотоводец велел поднять паруса, опустить весла на воду и выступить к северу, держась слева от острова Козья нога. Таким образом они до последнего оставались скрытыми от глаз противника, и сиракузцы заметили их появление слишком поздно.

Гимилькон с головного корабля приказал своим судам держаться вместе и не разбредаться. Он хотел нанести по флоту врага концентрированный удар. Когда около шестидесяти кораблей противника показались перед ним, Гимилькону стало ясно, что соотношение сил в его пользу. Уничтожив их, он высадится на берег, разрушит желоб и парализует остальные, оставшиеся в лагуне, — и им придется либо постепенно сгнить, либо принять сражение.

Обогнув северную оконечность острова, он резко развернулся и двинулся прямо к берегу, а приблизившись на оптимальную дистанцию, велел своим людям идти на таран, а барабанщикам бить соответствующий ситуации марш. В этот момент корабли противника, стоявшие до той поры кормой к востоку, легли на правый галс, словно намеревались уйти на север; Гимилькон приказал осуществить тот же маневр. Поступив так, он оказался боком к берегу и только теперь разглядел на нем странное сооружение — что-то вроде изгороди из тростника, рогожи и даже корабельных парусов. И тут случилось непредвиденное: изгородь рухнула по частям, открывая взору вереницу механических чудовищ, никогда прежде не виданных, — машин, уже готовых к бою, с десятками оружейников, занявших свои места. Зазвучала труба, и огромные механизмы, один за другим, пришли в действие. На флот Гимилькона обрушился град камней из катапульт, а баллисты, приспособленные к стрельбе по корпусам ниже ватерлинии, осыпали его ливнем дротиков из цельного железа, легко пробивавших кили под водой, разносили в щепы мостики, сея смерть и ужас.

Машины запускали по очереди. После баллист пустили в ход катапульты, а первые тем временем перезаряжались.

В то же самое время флот, перебравшийся через мыс, совершил широкий разворот, чтобы пойти на таран противника, а Лептин с тридцатью пентерами и еще другими кораблями вышел из южного крыла лагуны, сметя на своем пути остаток сил врага, стремясь заключить в ловушку суда Гимилькона.

Однако карфагенский флотоводец, своевременно предупрежденный жителями Мотии, велел своим кораблям лечь на другой галс, уклонился от смертоносного обстрела и таким образом избежал опасности оказаться запертым между войсками Дионисия и эскадрой Лептина.

Поступив так, он оставил Мотию на произвол судьбы — своеобразно отблагодарив тех, кто спас его от полной катастрофы.

С верхних палуб греческих кораблей и с берега, где оружейники только что с успехом продемонстрировали мощь своих боевых машин, раздались крики-ликования.

А защитники Мотии с тревогой смотрели с городских башен на то, как карфагенский флот пропадает за горизонтом, а с противоположной стороны перетаскивают гигантские машины, обратившие его в бегство, к дамбе, снова связавшей их островок с Сицилией. Они уже знали, что погибнут все до единого. Это был лишь вопрос времени.

Дионисий распорядился начать атаку в конце лета, утром, чистым и прозрачным, как это бывает после ветреной ночи, и боевые машины двинулись по дамбе со скрипом и треском.

Баллисты и катапульты первыми вступили в дело, уже с последнего отрезка дамбы, обстреливая оборонительные сооружения города и истребляя его защитников, после чего заняли позиции в северной части острова, где было больше возможностей для маневра, уступив свое место таранам и осадным башням.

Жители Мотии хорошо сознавали, что их ждет. Многие из них являлись участниками кровавых событий в Гимере и Селинунте и теперь приготовились защищаться до последнего. Они, в свою очередь, приняли эффективные контрмеры. С некоторых башен вниз опускались длинные складные брусья с бадьями на концах, откуда воины кидали в осадные машины сосуды с горючими жидкостями. Противник догадался обернуть орудия свежесодранными шкурами и тушить очаги пожара морской водой, передаваемой в ведрах от человека к человеку.

Пять дней подряд машины обстреливали стены. Наконец одному из таранов удалось пробить брешь в северо-восточной части. Туда направили осадные башни, откуда скинули лестницы, и греки через пролом устремились в город. Однако мотийцы оказали им ожесточенное сопротивление, особенно на узких улицах. Они сражались с яростной решимостью за каждый дом, за каждый переулок, возводя препятствия и сбрасывая с крыш зданий, возвышавшихся на три, а то и на четыре этажа, подобно башням, всякого рода предметы.

Схватки продолжались день за днем, становясь все более свирепыми и кровопролитными. Атаки начинались на рассвете, длились до самого вечера и прерывались лишь с наступлением сумерек. Однако, несмотря на это, успехи нападавших оставались весьма скромными. Внутри этого лабиринта узких и извилистых улочек, меж высоченных домов грекам практически не удавалось воспользоваться своим численным преимуществом и силой своего оружия.

Наконец у Дионисия появилась идея. Он собрал в своей палатке военачальников Селинунта, Гимеры, Гелы и Акраганта, а также своего брата Лептина и командующего морскими пехотинцами, своего старого друга Би-тона.

— Воины, — начал он, — мотийцы уже привыкли к нашим ежедневным атакам, они весьма изобретательны в применении новых форм оборонительной тактики. Заслоны в узких переулках средь высоких стен домов практически невозможно преодолеть. Однако жители города знают, что мы всегда нападаем днем, с осадных башен и всякий раз через один и тот же пролом, поскольку у других частей стены мест для башен нет. Значит, мы должны их удивить… — Он велел одному из своих охранников принести ему копье и острием начертил на песке план. — Мы двинемся на них ночью, воспользовавшись лестницами, с совершенно иной исходной позиции. Вот отсюда. Операция поручается вам. Оказавшись наверху, вы наверняка с легкостью справитесь с малочисленными часовыми, обыкновенно находящимися в этой зоне, после чего притащите еще лестницы и перекинете их на манер мостиков на крыши домов, расположенных ближе всего к стене. Проникнув внутрь через слуховые окошки, вы застигнете жителей врасплох во сне. За вами последуют другие воины, они постепенно будут захватывать новые. Стрела с горящим наконечником будет знаком того, что вам удалось задуманное, и тогда мы с нашими основными силами развернем атаку через пролом. Мотийцы не поймут, с какой стороны им защищаться, поддадутся панике, и город окажется в наших руках. Ну как, идет?

— Лучшего и не придумаешь, — ответили военачальники.

— Отлично. Лептин перевезет вас на небольших плоскодонных судах, окрашенных в черный цвет. Тяжелое оружие вам не понадобится: все снарядятся как пельтасты: кожаные панцири и щиты. Атаку проведем сегодня же ночью, ведь сейчас новолуние. Кроме того, так мы сведем к минимуму риск того, что слух о наших планах просочится. Настал момент осуществить вашу месть. И пусть боги помогут вам.

— У них получится? — спросил Лептин, когда остальные ушли.

— Я уверен, — ответил Дионисий. — А теперь ступай. Я останусь тут, буду ждать вашего сигнала.

Лептин добрался до корабельной стоянки, подготовил суда и лестницы, после чего взял на борт морских пехотинцев в полном боевом снаряжении. Ими командовал Битон, друг Дионисия и член Братства.

Лептин высадил их в том месте, где море практически касалось стен, очень далеко от пролома: следовательно, охраны здесь было немного. Первый отряд морских пехотинцев приставил лестницы и бесшумно поднялся наверх. Через некоторое время двое, перегнувшись через стену, знаком сообщили остальным, что те могут последовать их примеру. Путь был открыт. Вскоре около пятидесяти воинов оказались на стенах. Разделившись на две группы, они истребили малочисленных часовых на участке в сотню пусов. Некоторые надели доспехи убитых мотийцев и заняли их места. Эту задачу выполнили беженцы из Селинунта, говорившие на языке местных жителей.

Остальные продолжали помогать своим товарищам подниматься по приставным лестницам. Таким образом на стене собралось около двухсот человек. Примерно пятьдесят из них остались охранять маршрут, по которому они все пробрались сюда: через него по-прежнему прибывали воины, высадившиеся с судов Лептина. Остальные перекинули лестницы на крыши близлежащих домов и начали перебираться туда как по мостикам. Потом они пробили слуховые окна и проникли внутрь.

Жителей, застигнутых врасплох во сне, перебили. Человек двадцать караулили крыши, после лестницы перекинули на другие дома и продолжили свою смертоносную миссию. Когда наконец раздался сигнал тревоги и вооруженные мотийцы выстроились на улицах, сжимая в руках факелы и громко крича, чтобы разбудить своих товарищей, несколько домов уже пылало, многие другие оказались заняты врагом, продолжавшим удерживать перевал через стену, посредством которого в город проникали их товарищи.

Битон послал условный знак Дионисию, стоявшему на дамбе. Тот сразу приказал пустить в дело осадные башни и послал в город через пролом тысячи воинов. Они легко опрокинули несколько сотен защитников крепости.

Вскоре противоречивые слухи об атаках неприятеля в разных частях городской стены посеяли среди жителей панику, и мотийцы бросились в разные стороны. Значительное число из них заняли баррикады, перекрывавшие доступ в переулки, где жили их семьи. Когда противник сметал внутригородские оборонительные сооружения, они бросались на защиту какого-нибудь бастиона местного масштаба, до тех пор пока многие, подобно жителям Селинунта много лет назад, не оказались в положении защитников дверей собственных домов. Именно беженцы из Селинунта истребляли мотийцев наиболее ожесточенно, и с ними — воины из Гимеры. Крики боли, звучавшие теперь в их ушах, напоминали им другие — те, что издавали их погибающие жены и дети, истребляемые и подвергаемые пыткам товарищи. Кипя от ярости, опьяненные кровавым вдохновением битвы, воодушевляемые блеском пламени, они учинили ужасную бойню и разорение этого города, еще вчера процветавшего, богатого и оживленного центра торговли между Африкой и Сицилией.

Дионисий, надеявшийся захватить множество пленников, чтобы потом продать их в рабство и тем самым отчасти возместить издержки войны, понял, что слишком темпераментно натравливал своих воинов на врага, и поспешил принять надлежащие меры к их сдерживанию. Он разослал повсюду глашатаев, которые по-финикийски предлагали населению укрыться в храмах Геракла-Мелькарта, Геры-Танит и Аполлона-Решеф, почитаемых также и греками. Таким образом многие спаслись. Дало свои результаты и то, что полководцы начали приказывать своим людям сохранять жизнь пленникам.

На закате город оказался полностью во власти победителей, пленников собрали на площадях, связанных, закованных в цепи, чтобы отвезти в греческий лагерь на Сицилии. Среди них находилось большое количество эллинов, сражавшихся на стороне мотийцев. По большей части это были люди, долгое время мирно сосуществовавшие с жителями города, ведшие здесь свои дела, в коих преуспевали, — ремесленники, архитекторы, скульпторы, мастера по бронзе, художники, ткачи. Одному из них, скульптору-италийцу из Медмы, некоторое время назад один богатый купец заказал величественную мраморную статую возницы в типичном пуническом костюме. Он, видя, что греки яростно набрасываются на все картины и статуи, изображавшие карфагенян или финикийцев, в пылу битвы утащил ее из своей мастерской за пределы городских стен и наспех закопал под грудой отбросов, не будучи в силах вынести мысль о том, что его чудесное творение разобьют на куски воины, одержимые неистовством войны.

Вскоре его схватили и отправили вместе с остальными в лагерь.

Среди этих мотийских греков особо выделялся их военачальник, некий Деимен. Его отвели к Дионисию.

Сиракузский правитель велел присутствующим выйти, после чего предложил пленнику сесть. Многочисленные раны посетителя кровоточили, лицо его почернело от дыма, кожу покрывали ожоги, полученные в пожаре, ступни были изъязвлены.

— Что мне делать с тобой и твоими людьми? — начал Дионисий. — С греками, пожелавшими сражаться бок о бок с варварами против своих единокровных братьев?

— Мы сражались за свой город, — ответил Деимен слабо.

— За свой город? — с издевкой спросил Дионисий.

— Да, ведь мы долгое время жили здесь в мире и процветании. Здесь родились наши дети. Здесь наша работа, дома и друзья. Наши жены — из местных, а с их семьями нас связывают глубокие чувства. Родина — это то место, где мы живем, к которому испытываем привязанность. Мы никого не предавали, гегемон, мы лишь защищали свои семьи и дома. А как бы ты поступил на нашем месте?

— А жители Селинунта и Гимеры? — возразил Дионисий. — Разве они тоже не жили мирной жизнью, когда на них напали твои варвары и поубивали? А ведь это — люди, говорящие на твоем языке, верящие в тех же богов, что и ты…

Раны Деимена постоянно кровоточили, и от этого у ног его образовалось большое пятно алой крови; он произнес еще слабее, чем прежде:

— Восемьдесят лет назад Селинунт сражался вместе с карфагенянами против Акраганта и Сиракуз… Общих богов, язык и обычаи мы вспоминаем, лишь когда нам удобно, ты ведь хорошо знаешь… А когда другие интересы на первом месте, никто больше не говорит о них… Пощади нас, гегемон, прояви милосердие, и останешься в памяти потомков великодушным человеком.

Дионисий некоторое время молчал, а пятно крови на полу продолжало увеличиваться в размерах, превращаясь в ручеек, стекавший, вследствие рельефа местности, к ногам правителя.

— Не могу, — ответил он наконец. — Нужно, чтобы вы стали предупреждением для других. И предупреждением устрашающим.

Деимена распяли на дамбе вместе с остальными греками, защищавшими Мотию. Остальных продали в рабство.

22

Дионисий вернулся в Сиракузы еще до наступления зимы. Битона с частью наемников он оставил в Мотии, а Лептину со ста двадцатью кораблями поручил следить, не появится ли какое-нибудь карфагенское судно, и при попытке причалить немедленно топить его. План Дионисия состоял в том, чтобы на следующий год организовать новый поход, вернуться и атаковать другие пунические города острова — Панорм и, быть может, Солунт.

Филист встретил его у ворот Сиракуз с делегацией, состоявшей из влиятельных лиц государства, но истинный прием ему оказал народ на улицах и на агоре, пока он двигался в Ортигию. Его приветствовали громкими возгласами, как героя, и он наконец испытал глубокое удовлетворение, получив то, чего много лет желал и к чему стремился.

— Все прошло, как ты хотел, — сказал ему Филист вечером, входя в его покои.

— Пока да. Надеюсь, Лептин там не натворит бед. Он слишком вспыльчив, порывист, не взвешивает обстановку как следует, прежде чем действовать. А на войне малейшая ошибка может обойтись очень дорого.

— Верно, но Лептин так устроен, и ты сам доверил ему верховное командование флотом.

— А кому еще? Он мой брат.

— Действительно. Это проблема для единоличного правителя. Он почти никому не может доверять, посему ему приходится надеяться на то, что его ближайшие родственники, становящиеся по воле судьбы и его ближайшими соратниками, окажутся на высоте возложенных на них задач.

— Есть еще друзья из Братства, такие как Битон, возглавляющий сейчас наши войска в Мотии…

— Как Иолай… и как Дориск, — добавил Филист, — он тоже выступал в этом качестве, пока его не убили.

— И ты тоже, если не ошибаюсь, — добавил Дионисий. — Если ты хотел произнести для меня речь об одиночестве тирана, можешь быть доволен. Да, кое-кто из моих лучших друзей погиб, и все же я не один: у меня осталось много других, а еще ты сам видел, какой прием оказал мне народ.

— Народ… он разорвет тебя на куски и скормит собакам, как только удача повернется к тебе спиной или у тебя закончатся деньги на оплату наемников. И тебе это прекрасно известно.

— Но ведь это отличная саморегулирующаяся система, разве ты не понимаешь? Наемники знают, что размер их жалованья и вознаграждения зависит от меня, а я знаю, что моя безопасность зависит от них. Эта связь основана на совпадении интересов. Она самая прочная.

— Поэтому ты последним назвал меня в списке своих друзей? — спросил Филист насмешливо.

— Потому что ты здесь, рядом со мной, — ответил Дионисий. — Разве это не очевидно?

— Конечно, конечно… Но я вижу, что ты с каждым днем меняешься, и не в лучшую сторону. Ты велел убить мотийских греков.

— Они не оставили мне выбора! — оправдывался Дионисий. — Я сообщил им, что они могут перейти на нашу сторону. Они сами этого захотели!

— Нет, этого захотел ты, — спокойно возразил Филист.

— Проклятие! — сорвался Дионисий. — Опять влияние этого твоего афинского софиста.

— Сократ умер, — сухо заметил Филист. — И он не был софистом.

— Умер?

— Да. И уже давно. Ты не знал? Его приговорили к казни, заставили выпить цикуту.

— А, — ответил Дионисий. — И в чем же состояло обвинение?

— В том, что он совращал юношество и почитал новые божества. Это случилось после того, как к власти в Афинах пришел Фрасибул.

— Странное обвинение. Очевидно, под ним кроется что-то иное. Однако твоего философа приговорило демократическое правительство. Как видишь, демократия может оказаться столь же нетерпимой и так же попирать свободы, как и единоличная власть. Нет, даже больше. Я не убиваю философов, хотя терпеть их не могу.

Филист промолчал, и Дионисий перевел разговор на другую тему:

— Что-нибудь случилось, пока я отсутствовал? Есть какие-нибудь новости?

— Все по-прежнему. Строительные работы завершены, в том числе в крепости Эвриал; люди довольно спокойны, мятежников в Регии сейчас особо всерьез не воспринимают.

— Больше ничего?

— К тебе кое-кто приехал.

— Кто?

— Один афинянин по имени Ксенофонт. Ему примерно столько же лет, сколько тебе. Он ученик Сократа…

— Тогда гони его в шею.

— Он совершил невозможное… Он возглавил отступление Десяти тысяч.

— Он? Тот самый, что дошел до Вавилона, а потом…

— Именно.

Дионисий вздохнул.

— Я предполагал провести этот вечер со своими женами. Полагаю, им хочется со мной увидеться, а я желаю увидеться с ними.

— Ты можешь это совместить. Твоих женщин, несомненно, развлечет рассказ о столь невероятных приключениях. У них не много развлечений…

— Ради Зевса, у них есть я!

— Ты не развлечение.

— Ладно. Однако тогда и ты останешься.

Филист кивнул:

— Разумеется, останусь. Не хочу пропустить столько интересного. Это самое великое свершение за все времена, насколько мне известно.

— Афинянин, живущий в Спарте, личный друг царя Агесилая. Спартанцы разгромили и предали унижению твой город. Что я должен о тебе думать? — спросил Дионисий.

Ксенофонт внимательно посмотрел на него своими светлыми, невыразительными глазами. Он был красив, атлетического телосложения, широкоплеч, с аккуратной, ухоженной бородой, густыми и очень темными волосами, не слишком длинными и не слишком короткими, уложенными изящно, но без претензии. Одним словом, консерватор.

— Демагоги и авантюристы довели мой город до катастрофы. А консерваторы всегда стремились к союзу со Спартой, и если бы их послушали, этой войны не случилось бы. Я восхищаюсь спартанцами и разделяю их принципы: умеренность, достоинство, воздержание.

Дионисий любезно кивнул, потом взглянул на Аристомаху и Дориду и понял, что они скучают, слушая разговоры о политике. Тогда он перешел к делу:

— Кажется, ты пережил необыкновенные приключения. Нам бы хотелось о них узнать, хотя я понимаю, что многие уже просили тебя об этом.

Ксенофонт сделал глоток вина и начал так:

— Когда демократы во главе с Фрасибулом пришли к власти в Афинах, устроив военный переворот, я оказался на стороне проигравших. В возрасте двадцати восьми лет для меня закрылось будущее политика в моем городе, так что я принял приглашение своего друга, полководца, завербовавшегося наемником к Киру, младшему брату персидского царя. Кир хотел свергнуть последнего и стать на то место и попросил помощи у спартанцев. Искушение было велико. Спарта выиграла войну против Афин благодаря деньгам, постоянно предоставляемым Киром. Если бы он стал царем вместо своего брата, троном он был бы обязан тем, кто помог ему. С другой стороны, официально спартанское правительство состояло в союзе с персидским царем и не могло допустить, чтобы он узнал об их сговоре со своим младшим братом, пытающимся захватить власть. В общем, они нашли способ действовать втихаря, как говорится.

Дионисий перебил его:

— Позволь сделать предположение. Итак, спартанцы, сообщив Киру о местонахождении армии наемников, готовой поступить к нему на службу, находились в стороне от дела, пока он вербовал их.

— Примерно так, но этим они не ограничились. Командующий этой наемной армией, человек жесткий и несгибаемый, по имени Клеарх, официально разыскивался в Спарте за убийство, но в действительности являлся спартанским агентом.

— Гениально… — промолвил Дионисий. — А еще говорят, что спартанцы простодушны.

— Однако когда мы добрались почти до самой Сирии, они морем прислали к нам полководца регулярной армии, военачальника по имени Хирисоф.

— Я слышал о нем от своих наемников. Кажется, он был отличным полководцем.

— И моим близким другом… Лучшим из всех, какие у меня когда-либо были.

Аристомаха и Дорида о чем-то перемолвились вполголоса, возможно, обсуждая внешность гостя, продолжавшего свой рассказ.

— Цель нашей экспедиции держалась в строгой тайне, но когда мы добрались до сирийской пустыни, воины уперлись, заявив, что и шагу не ступят дальше, если им не сообщат, куда и зачем они направляются. Киру пришлось раскрыть карты. Он поведал им правду и пообещал всем богатство, какого им хватит до конца жизни. Убедить их не составило труда, и мы продолжили свой путь по той бесконечной земле. Часто охотились: страусы, газели, антилопы, дрофы. Там водились всякие разные звери…

— И львы тоже? — поинтересовалась Дорида.

— Они там есть, но нам не встретились. Их почти полностью истребили в ходе постоянных охот. Мы видели необыкновенные вещи: битумный источник в Карман-де, текущий до самого Евфрата, высокие-высокие пальмы с огромными вкусными финиками и множество других фруктовых деревьев.

— А Вавилон вы видели?

— Нет, — ответил Ксенофонт, — но мы подошли к нему совсем близко… Однажды утром, в окрестностях деревни под названием Кунакса, перед нами внезапно появилась армия великого царя. Их было сотни тысяч, конница и пехота, представители множества народов: персы, эфиопы, египтяне, кардухи, ассирийцы, мидийцы, моссиники, армены. Они подняли над долиной целую тучу пыли — белое облако шириной в четыре или пять стадиев. Потом, когда они начали приближаться к нам, мы увидели ряды воинов: блеснули оружие и щиты, раздались дикие крики на всевозможных языках, загремели барабаны. На нас двигались серпоносные боевые колесницы, созданные для того, чтобы косить людей, как пшеничные колосья… Жуткое зрелище…

— А вы? — спросил Дионисий, подливая гостю вина.

— А вы? — повторила Дорида.

— Кир хотел, чтобы мы атаковали их центр и убили царя.

— То есть его брата, — заметил Дионисий.

— Именно. Для них это нормально, речь идет о династических распрях. А Клеарх отказался и повел наступление на позиции, находившиеся прямо перед ним. Нам удалось прорвать их фронт, под вечер мы вернулись на поле боя, думая, что победили, но обнаружили обезглавленное тело Кира, посаженное на кол.

Дориду и Аристомаху, по всей видимости, поразил этот образ.

— Может, лучше, если женщины покинут нас, — предположил Филист, до той поры хранивший молчание. — Думаю, отныне в рассказе появится множество впечатляющих сцен, а одна из слушательниц беременна.

Аристомаха, к которой последнее замечание не относилось, опустила голову, а потом горделиво сказала:

— Я могу остаться.

Дионисий кивнул в знак согласия, и служанки отвели Дориду в ее покои.

Ксенофонт продолжил свое повествование, живо описывая бесконечное отступление армии посреди зимы, по территории Армении и Кавказа.

Перед глазами потерявших дар речи слушателей проходили величественные и ужасные пейзажи, мертвые города, бурные реки, крутые вершины, покрытые снегом, упирающиеся в самое небо, битвы до последней капли крови со свирепыми дикарями, сцены пыток, грабежей, казней, стремительного бегства…

Ксенофонт оказался замечательным рассказчиком. Пока он говорил, выражение его глаз и даже, казалось, их цвет менялись, словно он заново переживал все то, что описывал. Он говорил о бесконечном, бесцельном блуждании по бескрайней снежной пустыне, о людях, замерзавших насмерть, о мертвецах, оставшихся непогребенными, о раненых и больных, брошенных на произвол судьбы.

Наконец он добрался до завершающих сцен этой безнадежной эпопеи:

— Я находился в арьергарде колонны со своим конным отрядом, как вдруг услышал шум: крики, доносящиеся спереди. Решив, что на нас напали, я вскочил на лошадь, погоняя ее изо всех сил, и мои люди последовали за мной. По мере того как мы продвигались, я видел, как мои товарищи ревели, плакали, подбрасывали в воздух оружие, словно обезумев от радости. А крики становились все громче и ближе, эхом отдаваясь от заснеженных вершин: «Море! Море!» — Ксенофонт вздохнул. — Мы были спасены. Ну, или по крайней мере так думали.

Присутствующие допоздна слушали его, после чего разошлись, устав от длительного бодрствования. Дионисий велел проводить гостя в его жилище, после чего отправился к Аристомахе. В ту ночь была ее очередь.

На следующий день он обедал вместе с Ксенофонтом и Филистом.

— Мне сказали, что вы едите три раза в день, — промолвил гость, — но я думал, это слухи.

— И никогда не спим в одиночестве, — добавил Дионисий. — Это восточный обычай. Я знаю, что в Спарте довольствуются знаменитой черной похлебкой на ужин — и все. И спрашиваю себя, как же они при этом находят силы совершать долгие переходы и сражаться?

— Их организм веками привык выжимать всю возможную энергию из скудной, простой пищи. Таким образом их содержание обходится довольно дешево. Кроме того, никому не известен рецепт черной похлебки. Никто не знает, что в ней.

— А еще мне рассказывали, что они спят со своими женами всего пару раз в месяц. Это правда?

— Истинная, — подтвердил Ксенофонт.

— Ах! Это не жизнь. У меня две жены, как ты мог заметить, я общаюсь с обеими, и ни одна не жалуется.

— Правильнее было бы сказать, что ни одна не осмеивается пожаловаться, — с иронией заметил Филист.

Ксенофонт изобразил на своем лице гримасу, которую можно было бы принять за улыбку.

— Знаю, вы, в метрополиях, считаете нас, жителей колоний, полуварварами. Но вы ошибаетесь. Будущее греков — здесь, где есть ресурсы, люди, новые идеи. Видел бы ты наши корабли, наши военные машины. Филист сегодня покажет тебе наши укрепления… По возвращении в Спарту расскажи о том, что видел у нас.

— Непременно, — ответил Ксенофонт. — Конечно, ваши обычаи могут показаться удивительными кому угодно, но только не мне. Я столько всего повидал, что вы и представить себе не можете. Мессинцы, например, делают прилюдно то, что мы делаем подальше от чужих глаз: совокупляются, опустошают желудок… А уединяются они как раз для того, что мы обычно совершаем публично. Так они разговаривают сами с собой.

— Любопытно, — заметил Филист.

— Что нового ты расскажешь мне об Агесилае? — прервал их Дионисий, переводя разговор на интересующую его тему.

— Это храбрый и честный человек, близко к сердцу принимающий судьбу греков, где бы они ни находились.

— Значит, он должен высоко ценить мои усилия в борьбе с варварами на востоке.

— Конечно. В этом можешь не сомневаться.

— И если мне потребуются еще наемники…

— Их так много на Пелопоннесе — людей, не умеющих ничего иного, кроме как сражаться. Я хорошо их знаю. При этом они лучшие: храбрые до безрассудства.

Они не привязаны ни к одному конкретному месту, готовы следовать за любым, кто пообещает им деньги, приключения, опасности. После того как человек испытывает столь сильные эмоции, он уже не может приспособиться к обычной жизни.

В беседу вмешался Филист:

— А ты? Ты как себя чувствуешь? Ты можешь снова приспособиться к нормальной жизни?

— О да, конечно, — ответил Ксенофонт, некоторое время в молчании обдумывая этот вопрос. — Я ведь не искал приключений. Они сами меня нашли. Я заплатил свою дань. А теперь хочу посвятить себя науке, своей семье, охоте и сельскому хозяйству. Конечно, я мечтаю вернуться на родину с почетом, но сейчас это, разумеется, невозможно. Моего учителя убили… быть может, меня тоже там убьют.

— Ты напишешь дневник своей экспедиции? — поинтересовался Филист.

— Во время путешествия я делал кое-какие заметки. Кто знает, может, однажды, когда у меня будет время…

— Он задает тебе этот вопрос, потому что сам пишет историю, — пояснил Дионисий. — Верно ведь, Филист? Историю Сицилии, в которой говорит и обо мне также. Я еще не понял, в каком ключе.

— В свое время узнаешь, — сказал Филист.

Афинский гость задержался еще на несколько дней,

на протяжении коих посещал городские достопримечательности. Ему не показали каменоломен и пещер, где умерло столько его соотечественников. Хоть он жил в Спарте и был изгнанником, но в душе всегда оставался афинянином.

Остаток зимы прошел спокойно. Лептин регулярно присылал скучные донесения, сообщая Дионисию о делах в западной Сицилии, находившихся в состоянии застоя. Карфагеняне не показывались, и представлялось маловероятным, что они появятся раньше лета, если верить шпионам.

Осведомители Дионисия докладывали ему, что Лептин проводит время, развлекаясь с красивейшими девушками, вкушая изысканные блюда и вина, устраивая празднества и оргии. Однако, в конце концов, таков уж характер Лептина.

В конце весны Дорида родила.

Мальчика.

Кормилицы и няньки немедленно показали его отцу. Это был красивый мальчик, здоровый, без каких-либо врожденных дефектов.

В Спарту, Коринф, Локры — на родину молодой матери — сразу же послали донесения о случившемся. Мир должен знать, что у Дионисия теперь есть наследник, носящий его имя.

В Сиракузах начались оживленные споры о главенстве жены-италийки. Ведь она являлась матерью наследника, а значит, в силу свершившихся событий, поднималась до положения первой жены. Особенно плохо говорили о ее матери, италийской теще Дионисия, так как именно эта старая ведьма устроила так, что Аристомаха отошла на второй план. Возможно, она даже без чьего-либо ведома поставляла бедняжке какие-нибудь снадобья, мешавшие ей забеременеть. Во всяком случае, не сразу, не раньше чем ее собственная дочь.

Тем не менее Аристомаха, в свою очередь, понесла и тоже родила мальчика: его назвали в честь деда Гиппарином.

Лептин прислал брату письмо с поздравлениями.

«Лептин — Дионисию.

Хайре!

Ты стал отцом!

А я — дядей. Я теперь дядя Лептин!

Как меня будут называть эти обормоты, как только научатся говорить? «Дядя Лептин, купи мне это, купи мне то! Отведи меня на бега, отвези меня на лодке на рыбалку. Вели убить для меня карфагенянина».

Жду не дождусь. А ты как себя чувствуешь?

У тебя появились наследники, потомство — слава Гераклу! Что-то после тебя все равно останется, даже если не слава.

Как ты будешь воспитывать своего первенца, ребенка, которого назвал своим собственным именем? Сделаешь из него воина, подобного нам? Истребителя врагов? Думаю, нет. Не строй далеко идущих планов, он не будет таким же.

Мы выросли на улице, брат, босые и полуголые. А он — нет.

Мы забрасывали камнями и осыпали тумаками мальчишек из Ортигии. Возвращались по вечерам, все в синяках и ссадинах, и получали еще порцию от папы с мамой. Помнишь? Улица — великая школа, это несомненно, но ведь он Дионисий II, видит Зевс!

Им будет заниматься целая армия кормилиц и воспитателей, наставников, тренеров, преподавателей, учителей верховой езды, учителей греческого, учителей философии.

Они станут хвалить его, наказывать, объяснять ему, как он должен поступать, а как — нет. У тебя не останется на это времени: ты будешь слишком занят попытками уберечь свою задницу от собственных сограждан на родине и стремлением надрать оную карфагенянам за ее пределами. Занят строительством статуй в свою честь — там и сям, тайными переговорами с союзниками и врагами, выколачиванием налогов, вербовкой наемников.

Но если все же у тебя когда-нибудь появится немного времени, посади его к себе на колени, твоего малыша. Хоть он и не сын Ареты. Посади его на колени и расскажи ему историю о мальчике, верившем в верность, честь, в храбрость и славу; о мальчике, захотевшем пройти трудный и полный препятствий путь к величию, а потом потерявшем собственную душу в лабиринтах власти, в злобе и ненависти. Он до такой степени забыл самого себя и окружающих, дошел до такой степени высокомерия, что женился на двух женщинах одновременно, — и тем не менее они обе сумели стать для него любящими и верными супругами.

Дорида — мать наследника. Аристомаха — нет. Ей лучше всех известно, что ни одна женщина не способна стереть из твоего сердца память об Арете. Но подари же и ей немного любви.

Я почти что пьян, иначе не написал бы тебе то, что собираюсь написать дальше. Помнишь о той, кого ты видел в пещере в Генне? О девушке в пеплосе, прежде встреченной тобой у истоков Анапа?

Она — не Арета. Эта девушка каждый год изображает Персефону на празднике весны, а в остальные месяцы года жрецы прячут ее в том некрополе в скалах, у истоков реки. Когда она постареет, ее заменят другой, более молодой.,

Арета мертва.

Ты отомстил за нее.

Хватит.

Посвяти же остатки своего разума или своей души — называй как хочешь, — тем, кто у тебя остался.

Многие из наших друзей погибли, сражаясь в твоих войнах. И другие еще погибнут… Подумай о них — и сам станешь другим. Ты почувствуешь себя лучше при мысли о тех, кто так сильно любил тебя, нежели чем в окружении своих кампанских наемников.

Если это письмо когда-нибудь окажется на твоем столе, ты велишь своим головорезам отрезать мне яйца. Поэтому, быть может, я не стану отправлять его тебе. Если же ты все-таки получил его — значит, однажды, будучи трезвым, я подумал в точности так, как когда бываю пьян. Береги себя».

23

Встречу назначили в Мотии, в доме Битона, командовавшего крепостью. Дионисий прискакал верхом по дамбе, Лептин приехал на одной из шлюпок «Бувариды». Корабль выглядел еще более впечатляющим, чем в прошлый раз. На носу красовалась голова быка, покрытая серебром, парус был украшен пурпуром и головой горгоны с окровавленными клыками, свирепым оскалом и высунутым языком. Уключины весел отделали сверкающей, словно зеркало, бронзой, топ главной мачты — золотой пластиной. Вдоль бортов выстроились блестящие от жира баллисты, заряженные смертоносными стрелами.

— Разве оно не великолепно? — проговорил Лептин, спрыгнув на сушу перед братом и указывая на огромное судно у себя за спиной.

— Несомненно. Но не слишком ли бросается в глаза?

— О, я хочу, чтобы эти ублюдки наложили в штаны, едва увидев ее. Они должны понять, что от стальных челюстей моей «Бувариды» им никуда не спастись.

Явился Битон с дюжиной наемников и поздоровался с обоими.

— Есть новости? — спросил Дионисий, покуда они шли к жилищу правителя.

— Пока все спокойно, — ответил Битон, — но расслабляться не стоит. Мне известно, что в Карфагене ведутся масштабные приготовления. Речь идет о сотнях боевых кораблей — трех или четырех, но некоторые утверждают, что пяти. Верфи заставлены ими. И сдается мне, что грузовых судов еще больше.

Лептин, казалось, на мгновение утратил свое расположение духа.

— Мне нужны еще пентеры, — заявил он. — По крайней мере столько же. Сколько у нас их строится?

— Десять, — сухо ответил Дионисий.

— Десять? И что мне делать с десятью?

— Устрой так, чтобы их хватило. Пока я не могу дать тебе больше. Где остальной флот?

— В Лилибее, — сообщил Лептин. — Там удобное место для засады. Как только неприятель появится, я его потоплю.

— Будем надеяться, — произнес Дионисий, — но осторожно! Гимилькон хитер. Он нападает только тогда, когда уверен в победе. Ты понимаешь? Не дай себя обмануть.

— Как поживают мои невестки? — поинтересовался Лептин.

— Хорошо. А почему ты спрашиваешь?

— Так просто. В последний раз, как я видел Аристомаху, она показалась мне немного грустной.

— У женщин это бывает… Беспокоиться не о чем.

— А маленький Дионисий? И второй мальчонка?

— С ними все хорошо, растут быстро. — И он перешел к другому предмету: — А ты, Битон, как ты намереваешься удерживать эти позиции в случае нападения?

— Я создал целую систему оповестительных сигналов отсюда до Лилибея, через нее мне сообщают об опасности. Пролом заделали, провизии на складах хватит на три месяца осады.

— Отлично. Это будет самая великая схватка в нашей жизни. Мы не должны и не можем ее проиграть. Вы хорошо меня поняли?

— Я тебя понял, — ответил Лептин, — но если бы ты выслал мне пентеры, о которых я тебя просил…

— Упреки бессмысленны. Будьте начеку. А я должен убедить местных, сиканов, что мы — самые сильные и им лучше сражаться на нашей стороне. Так что сейчас я отправляюсь в глубь острова.

Они вместе поужинали, а потом, с наступлением вечера, Дионисий отправился дальше, на Сицилию, а Лептин вернулся на борт «Бувариды».

Гимилькон выступил очень поздно, почти в самом конце лета. Он отплыл ночью, с погашенными огнями, чтобы его не заметили, и шел открытым морем, невидимый с берега.

Лептину в качестве приманки он отправил головные корабли своего грузового флота, и тот проглотил наживку. Увидев их, медленные и тяжелые, на рассвете на фоне мыса Лилибей, он вскочил на «Бувариду», словно всадник на своего коня, и на большой скорости устремился вперед, ведя за собой суда, экипажи которых удалось собрать на месте в столь ранний час. Он потопил около пятидесяти вражеских кораблей, четыре из них — при помощи таранов все той же «Бувариды», и захватил еще штук двадцать, но, кроме них, весь огромный флот карфагенян целым и невредимым добрался до Панорма, где соединился с боевыми судами, прибывшими туда после долгого пути по открытому морю.

Узнав об этом, Дионисий пришел в бешенство:

— Я ведь предупреждал его, проклятие! Я же велел ему быть начеку!

Посланец, сообщивший ему о случившемся, был родом из Селинунта. Он стоял молча, не зная, что отвечать.

— Гегемон, — попытался он возразить, но Дионисий шикнул на него:

— Молчи!.. А теперь он где?

— Командующий флотом? В Лилибее.

— Слишком рискованно. Передашь ему мое письмо, немедленно. — И Дионисий продиктовал текст, тотчас же доставленный по назначению. Сам он тем временем двигался в глубь острова, к территориям сиканов.

Гимилькон, успевший завербовать новых наемников, напал с суши и с моря. Он захватил Дрепаны и Эрике и установил там, в самом высоком пункте гор, сигнальный фонарь, по ночам передававший сообщения в Карфаген. Его огонь отражали два металлических щита на плавучих платформах, в свою очередь, доставлявшие его дальше, на остров Коссиру.

Лептин хотел выйти в море, чтобы атаковать вражеский флот, но, к счастью, шифрованное послание брата достигло его раньше.

«Дионисий, гегемон всех греков Сицилии, — Лептину, командующему флотом. Приветствую тебя!

Поздравляю тебя и твоих людей по случаю потопления пятидесяти вражеских кораблей.

У меня есть сведения из первых рук, из Панорма. Флот Гимилькона имеет по сравнению с нами огромное численное преимущество — по меньшей мере три к одному. Нет никакой надежды на успех, ты только бессмысленно подвергнешь наши суда опасности.

Убирайся оттуда. Повторяю, убирайся оттуда.

Отправляйся в Селинунт и оставь на месте разведчиков, чтобы докладывали тебе о передвижениях карфагенян.

Это приказ. Ты не имеешь права не подчиниться ему.

Всего наилучшего».

— «Всего наилучшего»? — взревел Лептин, прочтя письмо. — Ради Зевса, откуда мне взять это «наилучшее»? Мы должны смываться от этих гадов и оставить лагерь этому сукину сыну? А Битон? Бросим его там, одного посреди лагуны, как идиота? Что я скажу Битону, проклятие! Что вынужден подчиниться приказу?

Посланец набрался храбрости и высказал свои соображения:

— Верховный главнокомандующий сказал мне, что ты непременно должен выполнить это требование, наварх, и…

— Молчи! — рявкнул Лептин столь яростно, что тот больше не посмел открыть рта. — А теперь вон! — закричал он еще громче. — Все вон!

Весь остаток дня он не притронулся ни к пище, ни к вину. Потом, уже глубокой ночью, позвал своего помощника:

— Вели приготовить мою шлюпку. Мы отчаливаем.

— Отчаливаем? В такой час?

— Шевелись, мое терпение на исходе.

Тот послушался, и вскоре Лептин, надвинув на голову капюшон, сел в лодку и приказал рулевому двигаться на север.

Среди ночи он высадился в Мотии и заставил Битона подняться с постели.

Тот вышел к нему навстречу, обернутый в простыню, под которой спал.

— Ты с ума сошел шляться в такой час в этой ореховой скорлупке? А если бы тебя поймал карфагенский разведчик? Знаешь, чего стоит такая рыбка в их сетях?

— Дело в том, что я должен был рассказать тебе обо всем лично. Ненавижу тех, кто лишь отправляет послания и не имеет достаточно храбрости, чтобы самому показать нос и высказаться…

— Но… о ком ты говоришь? — Битон взял со стола кувшин и два керамических кубка. — Немного вина?

Лептин покачал головой:

— Ах нет, я ничего не хочу.

— Так о ком речь? Что это за люди прячутся за посланиями?

— Он.

— Дионисий?

Лептин кивнул.

— И что он пишет?

— Он велит мне убираться, покинуть Лилибей. Утверждает, что оставаться там слишком опасно. Хочет, чтобы я укрылся в Селинунте, но, поступив таким образом…

— Ты оставишь меня совершенно одного. Поэтому ты явился ко мне среди ночи?

Лептин снова кивнул.

— Тебе он ничего не сообщил? — спросил он.

Битон покачал головой.

— Вот видишь? Он даже не потрудился предупредить тебя. Это уже слишком! Говорю тебе, это уже слишком!

Битон попытался его успокоить:

— Может статься, гонец уведомит меня завтра или послезавтра. На войне связь работает весьма ненадежно, ты же знаешь.

— Может статься, но это не меняет сути.

— А какова причина?

— Он говорит, что они имеют перед нами численное преимущество три к одному.

— Это веская причина.

— Поэтому я должен оставить друга с неприкрытой задницей?

— У тебя нет выбора, Лептин. Мы прежде всего полководцы сиракузской армии и лишь потом друзья. А Дионисий наш верховный главнокомандующий.

— В Братстве мы привыкли всегда прикрывать друг другу спину, поддерживать друг друга по-всякому. В детстве, когда на одного из нас нападали мальчишки из другой банды, мы бежали на помощь ему, не боясь, что нам набьют морду. Таково всегда было наше правило, и я его не забыл.

Битон отхлебнул немного вина, поставил кубок на стол и откинулся на спинку стула.

— Сейчас иные времена, друг мой, — вздохнул он. — Иные времена… Мы прошли долгий путь. Находясь рядом с Дионисием, мы многое имели: красивых женщин, красивые дома, красивую одежду, изысканную еду, власть, почет… А теперь он просит от нас внести свой вклад в удачный исход войны, и мы обязаны подчиниться. Он прав. Если ты останешься здесь, тебя разобьют. Ты должен спасти флот, сохранить его для другого, более благоприятного случая. Это справедливо. Ведь мы воины, Геракл свидетель!

— Но почему этот ублюдок не велел мне забрать с собой и тебя тоже?

— Потому что завоевание этого островка стоило нам больших денег и большой крови, и если мы оставим его без боя, это будет выглядеть как проявление полного бессилия. Дионисий не может себе этого позволить. Мотия падет, но после героического сопротивления. Нас победят ее жители — нас, кто их разгромил. Ты не веришь?

Лептину не удавалось выдавить из себя ни слова, он лишь кусал губы.

— А теперь уходи, уже светает. И скорее уводи отсюда флот. Чем раньше, тем лучше.

Лептин мешкал и никак не мог решиться на отъезд.

— Проваливай отсюда, наварх, — подгонял его Битон, — и дай мне поспать еще хоть пару часов, у меня завтра много дел.

Лептин встал.

— Удачи, — сказал он. И вышел.

Гимилькон прибыл к Мотии через неделю со ста пятьюдесятью боевыми кораблями и тридцатью тысячами воинов. У Битона было лишь двенадцать кораблей и две тысячи человек. Его разгромили после отчаянного сопротивления. Тело его посадили на кол на дамбе.

У Дионисия, рисковавшего попасть в окружение, оставался лишь один выход: отступить. Через две недели он добрался до Сиракуз. Флот стоял на якоре в Большом порту. Лептин, находившийся там уже довольно долго, оставался на борту «Бувариды».

Наконец Дионисий категорическим приказом вызвал его в крепость Ортигии.

— Говорят, в мое отсутствие ты навещал Аристомаху. Это правда?

— Если ты для этого вытащил меня, то я и сына твоего навещал.

— Это правда?

— Да, — признал Лептин. — Ты мне не доверяешь?

— Я никому не доверяю.

— Ах вот как? А Битону? Ему ты тоже не доверял? А он остался в той вонючей дыре и сдох, охраняя там твои завоевания. Его посадили на кол, ты знаешь? Его оставили там гнить, пока вороны и чайки не общипали его мясо до самых костей. Даже ему ты не доверял? Отвечай, ради Геракла! Отвечай, проклятие!

— Не смей больше подходить к моим женам в мое отсутствие.

— Больше тебе нечего мне сказать?

Дионисий проигнорировал его вопрос и продолжил:

— Гимилькон отплыл из Панорма прямо на восток, к Мессине. Мне кажется, он хочет перебраться через пролив и атаковать нас с севера. Бери флот и веди его к Катании. Держись подальше от берега и не поддавайся на провокации. Нападешь только по моему приказу.

Лептин встал и направился к выходу.

— Я построил для тебя еще десять пентер.

Лептин остановился и замер на мгновение, не оборачиваясь, потом открыл дверь и вышел.

Дионисий закрыл лицо руками и сидел так один, молча, посреди огромной комнаты.

В порту Лептин встретил Филиста. Тот провожал делегацию иностранных гостей, отплывавших на родину. Наварх едва поприветствовал друга кивком головы.

— Куда ты так спешишь? — окликнул его Филист.

— Оставь меня в покое, — ответил Лептин.

— Если ты затаил на меня зло, говори.

— Не на тебя. На этого ублюдка, моего брата. Ты создал чудовище.

— Ну, уж тогда «мы создали». Мы все помогли Дионисию получить власть. Однако не думаю, что ты захочешь порассуждать о пагубном влиянии власти на человека.

— Нет, я есть хочу. Он даже не пригласил меня поужинать.

— Я тебя приглашаю.

Лептин мгновение колебался.

— Ты сказал ему, что я виделся с Аристомахой?

— Да, — ответил Филист.

— И вот так мне об этом сообщаешь?

— Ты задал мне вопрос. Я ответил.

— А зачем ты ему об этом сказал?

— Потому что, если бы он узнал об этом от других, было бы хуже.

— Я бы сам ему сказал.

— Сомневаюсь. У тебя на лице отображается такое смущение, когда ты произносишь ее имя.

— Я больше не хочу об этом говорить.

— А на ужин хочешь прийти?

— Если ты больше не станешь задавать мне подобных вопросов.

— Хорошо.

Они отправились в дом Филиста, рабы принесли им воды, чтобы умыться, и молодого вина. Ужин подали на балконе: погода стояла еще довольно теплая, несмотря на глубокую осень.

— С каждым днем он становится все хуже, — промолвил Лептин в какой-то момент.

— Мне так не кажется, — ответил Филист.

— Не кажется? Что ты такое говоришь? Он оставил Битона одного в Мотии, не имея к тому никаких причин. Наши жизни для него больше ничего не стоят, он дорожит только своей властью. А что до Аристомахи…

— Ты же сказал, что не хочешь ее обсуждать…

— Я передумал. Что до Аристомахи… Я нахожу, что жениться на двух женщинах одновременно — это исключительная самонадеянность, их обеих унижающая, огорчающая и…

— Не знал, что ты такой нежный и чувствительный, однако мне жаль разочаровывать тебя, но я так не считаю, — возразил Филист. — Дионисий очень привлекательный мужчина, он силен как бык, он — один из самых могущественных людей в мире. Женщины падки на такие вещи, поверь мне. Если хочешь моего совета…

— Не хочу.

— Я все равно тебе его дам. Послушай меня. Женщины скучают в гинекее, в затворничестве, и то, что происходит, — нормально. Представь себе, что тебя заперли в четырех стенах на большую часть жизни… Так что они инстинктивно ищут развлечений, а в разговорах преувеличивают свои впечатления, чувства, проблемы, раздувая их до невероятных размеров. В действительности же за всем этим обычно скрываются сущие пустяки. У этих двух женщин есть все, чего только можно пожелать: великолепный дом, муж, похожий на бога, обладающий силой и энергией, более чем достаточными для обеих; у них есть драгоценности, дети, еда, служанки, чтение, музыка. Появляясь на людях они оказываются в центре внимания тысяч людей, ими восхищаются, словно они — богини… Ничто так не прельщает женщину, как восхищение окружающих.

— Аристомаха несчастна, — проговорил Лептин и отвернулся в другую сторону, делая вид, что разглядывает две триеры, становившиеся на якорь в гавани.

Филист молчал, притворно сосредоточившись на только что поданном жареном лавраке. Лептин тоже некоторое время хранил молчание.

— Скажи мне кое-что, — наконец произнес Филист. — У тебя ведь было что-то с Аристомахой, прежде чем Дионисий посватался к ней?

— Думаешь, я бы тебе признался, если бы это было правдой?

— А почему нет? Я когда-нибудь сделал тебе что-то плохое?

— Мы вместе играли в детстве, во дворе между нашими домами. Дионисий в то время находился в горах у нашего дяди Демарета, лечил там никак не желавший проходить кашель.

— И все?

— Все.

— Сколько вам было лет?

— Мне одиннадцать, ей девять.

— И вы поклялись друг другу в вечной любви.

— Что-то в этом роде.

Филист вздохнул.

— Ради Зевса, ты ведь второй человек на Сицилии, ты командуешь флотом из ста двадцати боевых кораблей, под твоим началом находится двадцать пять тысяч человек. Ты за свою жизнь убил сотни людей и множество ранил, у тебя были сотни женщин всех сословий и цветов, и…

— Оставь, — прервал его Лептин. — Пусть будет так… Мне пора. Спасибо за ужин.

— Рад был пообщаться с тобой, — ответил Филист. — Мы еще увидимся?

— Не скоро. Я ухожу вместе с флотом.

— Это хорошо. Не так опасно, как взращивать в себе определенного рода мысли.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Лептин.

— Ты отлично знаешь. Удачи.

Лептин едва заметно кивнул, после чего добрался до порта и велел доставить себя на борт «Бувариды».

Гимилькон явился в Гимеру, и ее жители в панике сдались ему. Их не осталось и пятой части от прежнего числа, и они и не пытались оказывать сопротивление столь свирепому и неумолимому врагу.

Карфагенская армия двинулась дальше, по направлению к Мессине, и стала лагерем примерно в двадцати стадиях от города. Мессинцы вывезли оттуда своих детей и жен, отправив их в горы к родственникам и друзьям или в свои поместья в других частях острова, после чего выстроились в полной боевой готовности между морем и горами — в том месте, где дорога сужалась, — намереваясь преградить врагу путь. Но Гимилькон прошел стороной, по морю, и высадил свою армию непосредственно в порту. Город, оставшийся почти без защиты, пал без сопротивления, после чего враг разграбил его и истребил жителей. Из дееспособных мужчин спаслось от силы человек пятьдесят. Они вплавь пересекли пролив и добрались до Регия. Тем самым они совершили столь небывалый подвиг, что в честь его с тех пор стали устраивать аналогичные соревнования по плаванию — каждый раз в годовщину события, — кроме того, в память о случившемся устраивали празднества в честь Посейдона, бога моря.

Гимилькон, встав во главе сухопутной армии, двинулся на юг, держа путь в Катанию, доверив командование своим огромным флотом военачальнику по имени Магон.

Даже сильное извержение Этны не остановило его. Грозный поток лавы докатился до самого моря, подняв столб пара, столь же впечатляющий, что и облако дыма, выходившее из вулкана. Но Гимилькон доказал, что ничего не боится, и провел свою армию за охваченной пламенем горой, после чего, уже на подступах к Катании, снова вернулся на прибрежную дорогу. Там он воссоединился с флотом.

Дионисий решил выступить ему навстречу и собрал все имевшиеся в его распоряжении силы. Он также вызвал к себе Лептина с флотом. Но сначала он отправился попрощаться со своими женами. С обеими сразу, как обычно, чтобы не возбуждать ревности. Однако он знал, что Аристомаха, сиракузка, снова беременна, и потому обратился к ней с ласковыми наставлениями:

— Береги себя, мне не терпится увидеть ребенка, когда он родится.

— Правда? — спросила она с улыбкой. — Ты действительно хочешь его увидеть? А он уже начал шевелиться.

— Когда предполагаются роды?

— Через шесть месяцев — самое позднее.

— Значит, он родится в мирное время. Да услышат меня боги.

Дорида, вторая жена, принесла ему малыша Дионисия, чтобы отец поцеловал его, и шепнула мужу на ухо:

— Уверена, сын Аристомахи будет так же похож на тебя, как наш ребенок.

Дионисий странно посмотрел на нее, и Дорида опустила глаза.

Он поцеловал обеих в губы, потом попытался поцеловать младенца, но тот заплакал.

— Почему он плачет всякий раз, как я подхожу к нему? — воскликнул Дионисий рассерженно.

— Потому что редко видит тебя, — ответила Дорида. — Потому что у тебя борода и доспехи.

Дионисий молча кивнул и ушел, сопровождаемый своими наемниками.

Первый военный совет он созвал в своей палатке, на небольшом расстоянии от позиций противника. В нем участвовали его тесть Гиппарин, Иолай, командовавший отрядами особого назначения, Филист, полководцы италийских союзников и Лептин, вернувшийся из Катании.

— Я решил пойти в наступление, — начал Дионисий. — Мы должны причинить им такой ущерб, чтобы им пришлось вернуться в Карфаген и зимовать там. Ключевой момент — флот. Без кораблей, обеспечивающих противника провиантом, столь огромная армия не выстоит. — Он обернулся к Лептину: — Ты нападешь на них с моря, плотным строем, и постараешься затопить как можно больше судов. Не впадай в исступление. Тщательно продумывай каждый свой шаг и атакуй только тогда, когда будешь уверен в успехе. Мы же выстроимся на берегу, чтобы у Магона сложилось впечатление, будто он зажат между нашими сухопутными и морскими силами. На этом этапе ты один будешь сражаться с врагом. И у него численное превосходство, не забывай об этом.

Лептина возмутили подобные распоряжения и советы. Он ведь верховный наварх, и он знает свое дело.

Дионисий настаивал:

— Держи свои корабли плотно друг к другу: у противника значительное численное преимущество.

— Я понял, — ответил Лептин с досадой. — Я понял.

— Так-то лучше, — сухо заметил Дионисий. — Удачи.

На следующий день Лептин, во главе эскадры из

тридцати пентер, уже бороздил море к югу от Катании. Остальная часть сиракузского флота, сто десять триер, следовала за ним широким фронтом, по пять кораблей в ряд. Наконец они увидели передовые суда карфагенского флота. Всего их было около пятидесяти. Они двигались вдоль берега в противоположном направлении. Издалека видно было, как сверкают копья воинов Дионисия, выстроившихся вдоль берега на протяжении почти целого стадия.

Лептин вызвал второго по старшинству наварха и велел ему подать знак кораблям флота, чтобы те приготовились к бою, разместившись в два ряда. Командиры кораблей, получив сигнал с «Бувариды», приступили к выполнению маневра, становясь рядом друг с другом, носом к суше.

Лептин, тем временем видя, что суда противника находятся достаточно далеко друг от друга и им явно трудно перемещаться из-за неблагоприятного течения, решил, что это как раз подходящий случай, чтобы потопить их и оставить врага в меньшинстве. И велел пентерам следовать за собой.

Его помощник побледнел от ужаса:

— Но, наварх…

— Ты слышал мое распоряжение, — отрезал Лептин. — Мы атакуем. Остальные двинутся за нами.

— Наварх, остальные еще не выстроились, а приказ был держаться плотно. Я…

— Мы на море, и приказы здесь отдаю я! — заорал Лептин. — На таран!

Помощник подчинился и подал знак барабанщику. Тот принялся яростно бить булавой по своему инструменту, задавая ритм гребле, ускоряя его. «Буварида» устремилась вперед, разрезая волны своим носом с тремя таранами, за ней последовали другие суда.

Вскоре к Дионисию, находившемуся на левом крыле сухопутной армии, явился дозорный.

— Гегемон, — прокричал он, — Лептин атакует карфагенян пентерами!

— Нет, ты ошибся. Этого не может быть, — ответил Дионисий, белея от гнева.

— Взгляни сам, гегемон. Отсюда отчетливо видно.

Дионисий поскакал вслед за ним, подгоняя своего

коня, они галопом добрались до вершины холма. Оказавшись там, верховный главнокомандующий утратил последние сомнения.

— Ублюдок… — прохрипел он сквозь зубы.

24

Пентеры Лептина на огромной скорости обрушились на карфагенские корабли и разнесли их на куски. «Буварида», возглавлявшая атаку, разрубила находившееся перед ней судно надвое, прежде чем ей удалось снова опуститься на воду, потом она описала широкий круг и вернулась обратно, срезав по пути все весла с левого бока еще одного корабля, и тот в результате остался полностью обездвижен в ожидании следующего удара, который со всей силой обрушился на него спереди, начисто обрубив все несущие конструкции. Через несколько мгновений он затонул, утянув с собой всю команду.

Сиракузские воины на берегу, наблюдавшие за этой беспощадной схваткой, словно зрители в театре, разразились ликующими криками. Но Дионисий был в ярости. Слева от себя он видел флот Магона, двигавшийся вперед с попутным ветром и определенно намеревавшийся вклиниться между эскадрой Лептина и основной массой сиракузского флота, по-прежнему остававшейся позади. Он подозвал к себе Иолая:

— Отправь ему сигнал: пусть проваливает, проклятие! Вели передать ему сигнал, чтобы он убирался!

Снова крики на берегу, безумное ликование войск, аплодировавших «Бувариде», в третий раз успешно и мощно протаранившей противника. Лептин шел в атаку, словно бык, в своей обычной манере, больше ни о чем не думая.

Несколько раз блеснуло бронзовое зеркало, передавая ему распоряжение Дионисия, но его, вероятно, ослепили исступление схватки, сверкание оружия и блики солнца на волнах. Или же он попросту не хотел подчиниться и делал вид, что не видит сигнала.

— Трубы! — приказал Дионисий. — Пусть трубачи трубят тревогу, он поймет!

Заиграли трубы; на суше их звук казался пронзительно громким, но, вероятно, в грохоте сражения его не могли услышать.

— Проваливай оттуда! — заорал Дионисий вне себя, стоя на вершине холма. — Проваливай, ублюдок! Прочь! Прочь!

Но было уже слишком поздно. Корабли Магона всей своей огромной массой вошли между атаковавшими противника передовыми отрядами сиракузцев и остальной частью флота, все еще занятой построением.

Карфагенский флотоводец располагал таким количеством кораблей, что смог разделить свои силы надвое. Одна половина атаковала сиракузские суда, продолжавшие оставаться в открытом море, другая устремилась к пентерам Лептина, яростно топившим последние суда из передового отряда карфагенян.

В это мгновение Лептин, в свою очередь, заметил ловушку. Круг вражеских кораблей уже замыкался, стремясь сплющить его пентеры. Пространства для маневра больше не оставалось, и морское сражение превратилось в сухопутное. Воины перепрыгивали с одного корабля на другой, ввязываясь в яростные схватки с командами противника и находившейся на борту пехотой. Лептин сражался как лев, мечом и топором, сбрасывая в море любого, кто пытался пробраться на «Бувариду».

— Прочь с моего корабля, грязные ублюдки! — ревел он. — Прочь с моего корабля!

Отчаянный бой продолжался долго и исступленно. И хотя часть эскадры не смогла вырваться из окружения, Лептину все-таки удалось пробиться. Его люди, захватив вражеское судно, стоявшее поперек, потопили его, разрубив топорами киль, так что «Буварида» смогла пройти через образовавшееся пространство и в короткое время набрать скорость. Остальные уцелевшие корабли последовали за ней, умудрившись при этом даже потопить еще три вражеских судна. Но исход битвы был уже предрешен. Остаток сиракузского флота боролся с противником, явно превосходившим его численно, отсутствие верховного наварха и головного корабля, который руководил бы их маневрами, деморализовало команды.

Лептин, в свою очередь, чудом избежал плена, выйдя в открытое море и описав широкий круг, оставаясь вне видимости карфагенян. Последние одержали решительную победу, но, не удовольствовавшись достигнутым успехом, отправили целую тучу легких судов с людьми, вооруженными трезубцами, приказав добивать оказавшихся в воде греков, пытавшихся вплавь добраться до берега.

Дионисий наблюдал за катастрофой, бессильный что-либо предпринять. На его глазах погиб флот, а воинов истребляли, пока они барахтались среди окрашенных кровью волн. На закате весь берег покрылся трупами и обломками.

Потери были огромны: сто кораблей и двадцать тысяч человек.

Лептин прибыл среди ночи, его отвели в палатку брата, где проходило совещание военачальников — весьма в бурном ключе.

Дионисию хотелось задушить его, но, когда тот вошел, весь покрытый кровью, раненный в правое плечо и в левое бедро, с распухшим лицом, заплывшим, почти не открывающимся глазом, с кожей, почерневшей от дыма и огня, с рассеченными губами, с обезумевшим взглядом, почти не узнаваемый, он не сумел ни шевельнуться, ни выдавить из себя хоть слово.

Все присутствующие полководцы тоже молчали, и на несколько мгновений в палатке главнокомандующего воцарилась гробовая тишина. Филист подошел к Лептину с кувшином в руке, предлагая утолить жажду. И только тогда все вдруг осознали, что никто даже не предложил глотка воды верховному наварху, который целый день сражался как герой и вернулся среди ночи, чтобы занять свое место рядом с товарищами.

Лептин принялся пить большими глотками, после чего рухнул на пол. Тогда Дионисий сделал знак Аксалу. Тот поднял несчастного и отвел его в его палатку.

Еще до рассвета Дионисий навестил его. Брат лежал и лихорадке, лицо его по-прежнему оставалось распухшим, но он сумел произнести:

— Мне жаль… я хотел… хотел…

— Знаю, — ответил Дионисий. — Ты всегда был таким и никогда не изменишься. Это я дурак, раз продолжаю полагаться на тебя. Я должен был бы убить тебя, казнить за неповиновение…

— Так исполни это, — с трудом ответил Лептин. — Я не боюсь умереть.

— Я уже потерял Дориска и Битона, — сказал Дионисий, — и не могу потерять и тебя тоже. А сейчас спи. Постарайся прийти в себя…

— Что вы решили? прохрипел Лептин.

— Союзники хотят атаковать армию Гимилькона.

— Они правы.

— Они ошибаются. Если нас разгромят, Сиракузы падут. Мы вернемся в пределы городских стен.

Лептин промолчал, но, выходя, Дионисий слышал, как он плачет.

Возмущенные намерением своего командира уклониться от сражения, италийские союзники решили вернуться в свои города. С другой стороны, трудно было предположить, что многотысячное войско сможет находиться в стенах Сиракуз на протяжении многих месяцев.

Филист в ту ночь не спал, он уединился в своей палатке и до рассвета писал свой дневник.

Город встретил Дионисия трауром. Из многих домов раздавались рыдания женщин, оплакивавших павших в бою сыновей, на многих окнах висели черные флаги и ветви кипариса. Стены домов украшали оскорбительные надписи, поносившие тирана. Всего за несколько часов воспоминание о блистательной прошлогодней победе стерлось из памяти людей. Теперь в их душах царила лишь горечь поражения, страх перед будущей неопределенностью, жгучая боль из-за понесенных потерь.

Филист, вернувшись в Сиракузы, заперся в своем доме, расположенном неподалеку от моря, откуда вскоре увидел, как флот Магона беспрепятственно подступил к городу и блокировал оба порта и гавань. Он сел за стол и продолжил свои записи.

Это была самая большая катастрофа, когда-либо случавшаяся с Сиракузами на протяжении всей их истории. Полис потерял большую часть флота, многие жители погибли ужасной смертью среди волн, проткнутые трезубцами, словно рыбы, один за другим. После возвращения Дионисия все стали судачить, будто он намеренно подвергал столь великой опасности городские войска против заведомо превосходящих сил противника, при этом не рискнув жизнью ни одного из своих наемников. В самом деле, ведь первые оставались свободными людьми, способными рано или поздно потребовать восстановления демократии. Вторые же составляли опору власти тирана.

Дионисий отреагировал на распространение подобных сплетен безжалостно и жестко. Он велел арестовывать всех, кого подозревали в их распространении, в том числе на основании простого доноса. Несмотря на военные поражения и огромные жертвы, которые по его вине несли его сограждане, он по-прежнему пребывал в твердом убеждении, что является незаменимым вождем в борьбе против их смертельного врага — карфагенян и что в столь ключевой для выживания родины момент внутренние распри следует искоренять без колебаний. В ходе этих жестоких чисток пострадало также немалое число членов Братства. Могущественное общество, всегда поддерживавшее Дионисия в его восхождении к власти, не преминуло послать ему свое предупреждение: восемь из его наемников были обнаружены мертвыми в разных частях города, еще двое — в самой крепости Ортигия. Всех восьмерых поразили в сердце стрелами с изображением дельфина на древке. Как бы для того, чтобы показать ему: Братство вездесуще. Кроме того, количество убитых наемников в точности равнялось числу уничтоженных членов Братства.

Не кто иной, как Иолай, обратил на это обстоятельство внимание Дионисия.

— Смотри, — сказал он, — они хотели дать тебе понять, что ты не можешь их трогать, или они заставят тебя заплатить. Они продемонстрировали тебе, что способны нанести удар, как им угодно и когда угодно.

Дионисий ответил только:

— Я сведу с ними счеты в другой раз.

Он пребывал в слишком плохом настроении и не желал обсуждать произошедшее. Кроме того, он понимал, что Иолай прав, но не хотел это признавать. Единственную голику надежды в тот период принесло ему рождение второго ребенка Аристомахи. Это тоже оказался мальчик, его назвали Нисей.

На следующий день с наступлением ночи Филист покинул свой рабочий стол и отправился в Ортигию, чтобы нанести визит Лептину, все еще не поправившемуся и лежавшему в лихорадке.

Он прошел по коридорам крепости, едва освещенным несколькими лампами, и добрался до маленького уединенного жилья в южном крыле. Достигнув двери в комнату Лептина, он увидел, что та приоткрыта. Осторожно подобрался поближе и услышал приглушенный женский голос.

— Почему ты всегда вот так подвергаешь себя опасности? — спросила женщина.

— Потому что это мой долг, а еще я должен доказать ему, что не нуждаюсь в нем, чтобы…

— Но ты ведь мог умереть, — перебила она его с тревогой.

— Лучше бы так. Мои люди погибли в море, стали кормом для рыб.

— Нет, прошу тебя, не говори так… — попыталась успокоить его гостья.

Филист удалился от двери и отправился в соседнюю пустую комнату, служившую складом, и через щелку в двери вскоре увидел, как от Лептина вышла Аристомаха. Он узнал ее, несмотря на капюшон. Подождал немного и отправился к Лептину.

— Как ты сегодня? — начал он.

— Лучше, — солгал Лептин.

— Я рад. Ты нам нужен.

Лептин скривил губы:

— Флотоводец без флота? Не думаю, что буду очень полезен.

— Перестань жалеть себя. То, что случилось, — исключительно твоя вина. Может, подчиняться приказам брата неприятно, но ведь часто их следует исполнять. Однако, если тебе интересно знать, твоя «Буварида» почти не пострадала. Ее собираются снова спустить на воду.

— Сколько у нас осталось кораблей? — спросил Лептин.

— Около тридцати, из них шестнадцать пентер, включая твою.

— Практически ничего.

— Увы, да… Врач сегодня осматривал тебя?

— Да, он довольно долго меня пытал. Мне кажется, он меня ненавидит.

— Он хороший врач, быть может, вскоре он сумеет поставить тебя на ноги, и ты будешь способен творить новые беды.

— У меня нет охоты шутить.

— У меня тоже, но нам не стоит отчаиваться. У нас еще есть шансы. Никому никогда не удавалось взять Сиракузы.

Он остановился на пороге: хотел еще что-то добавить, но не решился. Подумал, что это бесполезно. И проговорил только:

— Постарайся быть осторожным, если получится, — и вышел.

Флот Магона прибыл на рассвете следующего дня, и весь город устремился на стены поглядеть на него. Он был огромен. Сотни кораблей проплывали вперед словно на параде, весла вспенивали воду, паруса развевались на ветру, знаменами трепетали на корме, а от судна к судну передавались световые сигналы, словно таинственный язык, удерживавший эту огромную стаю вместе, в идеальном порядке, словно шеренгу воинов. Самый большой военный флот в мире демонстрировал свою силу, чтобы повергнуть осажденных в уныние, показать им: всякое сопротивление бесполезно.

Они обошли Ортигию, потом повернули на восток и направились к Большому порту.

Дионисий, Гиппарин и Иолай вместе находились на самой высокой башне, облаченные в доспехи. Явился и Филист.

— Они собираются стать на якорь между Племмирионом и Дасконом, — сказал он. — Это означает, что и сухопутные войска обоснуются с той стороны.

— Да, — согласился Дионисий и подмигнул ему, — там могила всех армий, какие когда-либо осаждали Сиракузы.

— Я бы не стал слишком на это уповать, — заметил Иолай. — Они безраздельно владеют морем и могут снабжать сухопутную армию всем необходимым когда и как захотят. Их армия превосходит нас числом в соотношении три к одному, флот — в пропорции сто к одному.

— У нас есть стены, — возразил Дионисий. — Они нас никогда не подводили.

— Верно, — сказал Иолай, — но самое мощное наше оружие другое — Аретуза.

— Аретуза?

— Да. Как вы думаете, почему оракул велел нашим предкам основать город у этого источника? Потому что именно из него мы черпаем наше здоровье…

Разговор прервало прибытие вестника.

— Гегемон, Гимилькон со своей армией обогнул Эпиполы с севера и направляется к Анапу.

— Что я тебе говорил? — усмехнулся Дионисий. — Они намереваются расположиться там же, где и в прошлый раз.

В беседу вмешался Филист:

— Скажи мне, почему они так поступают? По глупости?

— Не думаю. Гимилькон хитер как лис, — ответил Дионисий. — Просто у них нет выбора. В окрестностях нет другой долины, где могло бы разместиться такое количество людей. На самом деле им отлично известно, что однажды, десять лет назад, афинские военачальники стали свидетелями гибели своей армии. Полагаю, они собираются взять Сиракузы приступом зимой. Вот почему они не боятся становиться лагерем в этом проклятом месте.

Возражать ему не стали: никому никогда не приходило в голову, что армия может держать осаду на протяжении всей зимы, невзирая на суровую погоду.

Иолай подошел к Дионисию:

— Как чувствует себя Лептин?

— Жар по-прежнему держится, не знаю, удастся ли ему выкарабкаться, — ответил тот, и в голосе его звучало глубокое огорчение.

— Могу я навестить его?

— Конечно. Друзья всегда могут к нему приходить.

Иолай кивнул и спустился во двор, после чего направился к южному крылу, где находился Лептин. Он отправил врача прочь и лично занялся больным, после чего тот стал поправляться день ото дня — сначала очень медленно, потом более заметно, и наконец жар полностью исчез.

— Как ты этого добился? — спросил его Филист некоторое время спустя.

Иолай ответил с улыбкой:

— Я не могу открыть тебе этого.

— Ты знаком с местным целительством, тем, благодаря которому выздоровел Дионисий у истоков Анапа?

— Нет.

— Тогда ты искушен в пифагорейской медицине. Ты ведь учился в Кротоне, верно? Всегда задавался вопросом: каким образом век назад кротонские атлеты выигрывали все олимпиады?

— И какой ответ ты на него нашел?

— За этим кроется какая-то тайна. Тайна особой медицины для посвященных, знающей, как лечить тело при помощи энергии духа и сил природы.

Иолай промолчал.

— Я считал, что ее секрет утрачен, но, очевидно, кто-то все еще владеет им.

— Может быть. Все зависит от учителей и от счастливой встречи учителя с учеником. Как бы там ни было, с Лептином пришлось нелегко. Он находился ближе к смерти, чем к жизни.

— Я тоже так считаю. И как ты думаешь, какова причина?

— Вопрос праздный. Он ведь потерпел поражение в великой битве, целая армия погибла на его глазах и на глазах его брата, что особенно важно. Его люди остались без руководства, и их перебили… И все же было что-то еще, ускользнувшее от меня… что-то вроде…

— Вроде безнадежной любви? — спросил Филист.

Иолай посмотрел на него загадочно и кивнул:

— Да… вероятно, что-то в этом роде… Иногда оказывается, что у самых сильных и мужественных людей — душа ребенка, чувствительность, какой нельзя было в них предполагать… Но больше ничего не говори, ни слова, Филист. Ни слова.

И он ушел.

Намерения Гимилькона оказались именно такими, как предполагал Дионисий.

Жители Сиракуз с высоты своих стен наблюдали за осуществлением этого плана. Первым делом карфагеняне заняли расположенное за пределами города святилище Деметры и Персефоны — богинь, более других почитаемых на Сицилии, — и вынесли оттуда всю утварь и все драгоценные предметы. Они забрали даже две культовые статуи из золота и слоновой кости, после чего разбили их на части, чтобы продать по отдельности. Это святотатство повергло народ в ужас, традиционно в высшей степени благоговейно поклонявшийся этим божествам, и даже самого Дионисия, несмотря ни на что не забывшего о своей встрече в пещере Генны.

Потом Гимилькон начал строить крепость на мысе Даскон, чтобы контролировать доступ к тому участку берега, где — частью на суше, частью на якоре — стояли его корабли.

Тем временем иберийские и мавританские наемники разрушали огромные монументальные гробницы, высившиеся вдоль Камаринской дороги, а материал использовали для возведения укреплений вокруг второго морского лагеря, возле Племмириона, южного мыса залива.

Попытка заблокировать Северный порт провалилась, поскольку катапульты, установленные Дионисием на дамбе, мешали кораблям приближаться более чем на сто пусов, не рискуя быть затопленными. Таким образом, у сиракузцев по-прежнему оставался канал для поддержания связи с внешним миром.

Масштабные приготовления противника вселяли в жителей Сиракуз великое беспокойство, чувство бессилия. Им казалось, что каждый новый день, каждый этап осадных работ приближает их к катастрофе.

Дионисий понял, что должен что-то сделать, дабы побороть эту убийственную готовность смириться со своей участью. Необходимо было поднять моральный дух людей и собственный авторитет. Поэтому он вызвал к себе Филиста.

— Ты должен отправиться в путь, — объявил он другу. — Поезжай просить помощи у спартанцев, а также в Коринфе, нашей метрополии. Мне не много нужно, но люди должны осознать, что мы не одни, что нам еще оказывают поддержку, что у нас есть союзники. Когда афиняне осаждали Сиракузы, достаточно оказалось прибытия небольшого отряда спартанцев, чтобы поднять моральный дух людей и убедить их в возможности победы. Нам нужны корабли. С теми, что у нас есть, мы не сумеем провести достаточно эффективные операции. Ты отправишься завтра же. Лептин будет держать для тебя открытым коридор, пара его пентер сопроводит тебя до выхода в открытое море.

— Я сделаю все, что смогу, — ответил Филист и отправился в порт, чтобы договориться с Лептином и распорядиться о погрузке его багажа, включавшего между прочим весьма увесистый ящик с книгами.

Лептин принял его в своем кабинете командующего флотом.

— Неплохо выглядишь, — заметил Филист.

— Ты тоже, — ответил Лептин.

— Ты ведь знаешь, я еду в Грецию.

— Знаю. Он сподобился мне сообщить.

— Ты не должен так говорить. Дионисий любит тебя и уважает.

Лептин переменил тему:

— Когда ты будешь готов к отплытию?

— Завтра ночью.

— Отлично. Они нас не заметят.

Филисту действительно удалось покинуть город, ускользнув от внимания карфагенян благодаря отвлекающему маневру Лептина; он целым и невредимым добрался до Греции и отправился сначала в Спарту, затем — в Коринф. Спарта выделила ему лишь одного военачальника в качестве военного советника, Коринф же послал в Сиракузы эскадру из тридцати кораблей с командами в полном составе и пехотой на борту; они добрались до осажденного города весной.

Лептин отправился навстречу подкреплению на маленьком судне и предложил войти в порт ночью, в полнолуние. В гавани он велел оборудовать причалы, надежно укрытые и незаметные с моря и даже из города, чтобы спрятать там небольшой коринфский флот. Только так они могли достигнуть эффекта внезапности.

Первое совещание верховного командования он собрал в своей резиденции верховного наварха и, поприветствовав спартанского военачальника, начал так:

— Я получил известия сегодня утром о том, что отряд из девяти карфагенских триер завтра вечером доставит в лагерь противника провиант и жалованье наемникам. С вашей помощью я надеюсь осуществить перехват.

Присутствующие переглянулись с недоумением и тревогой. Они спрашивали себя: Лептину ли лично принадлежит эта идея, или она получила одобрение Дионисия, но никто не осмелился поинтересоваться вслух.

Спартанский военачальник, по имени Эвридем, заметил:

— Мне кажется, это хорошая мысль, но необходимо претворять ее в жизнь очень осторожно.

— Верно. Поэтому мне нужны лоцманы и моряки, способные водить корабль ночью, — сказал Лептин.

— Все наши лоцманы это умеют, — ответили коринфские флотоводцы. — Мы выходили в море по ночам уже тогда, когда вы еще и днем этого делать не умели.

Лептин не поддался на издевку: жители метрополии всегда вели себя высокомерно, но ругаться с ними не следовало ввиду создавшегося положения. Он ответил только:

— Отлично. Именно это нам и надо. Мне нужно двадцать кораблей: десять наших, десять ваших. Пусть гребцы и команды будут готовы начать маневрирование, когда протрубят вторую стражу. Цель экспедиции им сообщат командиры, когда корабли выйдут в открытое море. Я сам буду прокладывать путь. Следуйте за «Буваридой».

На следующий день, в полночь, эскадра покинула гавань с погашенными огнями и бесшумно вышла в море.

25

Лептин устроил все так, чтобы ночное предприятие прошло успешно: в море спустили несколько лодок на расстоянии одного стадия друг от друга, с флотским начальством на борту, переодетым в рыбаков, намеревающихся при свете ламп заняться своим ремеслом. Как только с первой из них заметили силуэт карфагенского корабля, оттуда послали сигнал, и сиракузский флот выстроился веером, носом в открытое море, кормой к ветру. Еще один световой сигнал с головного судна — и операция началась.

Карфагеняне были так уверены, что перед ними корабли своих, явившиеся проводить их в порт, что, осознав реальную ситуацию, они даже не успели среагировать. Каждую из их триер атаковали два неприятельских корабля и наводнили сотни воинов. Многие из членов экипажей попросту спали, а проснувшись, обнаружили, что враги приставили им к горлу мечи.

Тех, кто пытался сопротивляться, убили, остальных лишь разоружили; корабли на буксире оттащили в гавань, а ценную добычу спрятали на складах.

Дионисий, ожидавший на дамбе, лично отправился навстречу брату и обнял его.

— Хорошо сработано, клянусь Зевсом! Нам была нужна победа, пусть даже маленькая. Завтра тебя будут чествовать как героя!

— Маленькая? — удивился Лептин. — Погоди и увидишь, мы еще и половины работы не сделали.

— Что ты такое говоришь?

Пришел запыхавшийся Филист в ночном хитоне.

— Что здесь происходит? Вы могли бы предупредить меня, что…

— Гимилькон ждет свои корабли сегодня ночью, верно? — проговорил Лептин.

— Да, это так… — согласился Дионисий.

— И он их получит. — Он повернулся к другим военачальникам, стоявшим вокруг: — Вы переоденетесь в платье пленников, гребцы пересядут на карфагенские корабли и подготовятся к скорейшему выходу в море!

— Блестяще, — одобрил Филист, — абсолютно блестяще: план, достойный великого стратега.

— Я с тобой, — сказал Дионисий.

— Лучше не надо, — возразил Лептин. — Это все-таки очень опасная затея. Одного из нас двоих вполне достаточно, и лучше, чтобы ты остался в городе. Кроме того, у тебя семья, а у меня никого нет. До сих пор все шло гладко, так? Дай мне самому этим заняться.

Дионисий пристально посмотрел ему в глаза.

— Я готов был убить тебя в Катании…

— Знаю.

— И допустил бы чудовищную ошибку. Иногда я спрашиваю себя, кто из нас на самом деле лучший.

— Разумеется, я, — ответил Лептин. — Скажи мне пароль, ублюдок!

— На самый край света! — рассмеялся Дионисий.

— На край света! — повторил Лептин и взбежал на мостик карфагенского корабля.

Филиста тронуло это грубое прощание. Он-то знал, что самые глубокие чувства по-прежнему живы в душе Дионисия под коркой власти, затвердевавшей с каждым проходящим днем. Он продолжал надеяться, быть может, обманывая себя, на то, что человек в конце концов одержит верх над тираном.

Эскадра вышла из Лаккия и двинулась, держась, насколько возможно, ближе к Ортигии, и так добралась до Племмириона, с противоположной стороны от Большого порта. Потом повернула к Даскону, где сверкали огни карфагенского лагеря и виднелись дозорные суда.

Часовые отдали честь знаменам Танит, проходившим мимо них, и получили ответ на своем языке. Одному карфагенскому военачальнику приложили меч к горлу, убедив его таким образом успокоить их, подав знакомый голос. Теперь маленькая флотилия могла продолжить движение, и Лептин повел ее в глубь гавани, где стояло на якоре около пятидесяти боевых кораблей.

Удар был столь внезапным, сколь и мощным. Десяток судов протаранили и потопили сразу же, не дав даже сдвинуться с места; остальные подожгли при помощи стрел с горящими наконечниками.

Вторая их волна обрушилась на палатки и склады. Тем временем повсюду раздавались крики и протяжные звуки рога, скоропалительно сигнализировавшие тревогу.

Началась такая суматоха, что Лептину удалось захватить около дюжины вражеских кораблей и на буксире вывести их из гавани. На рассвете его эскадра с триумфом вошла в порт Лаккий, встреченная торжествующей толпой.

Лептин почувствовал, что словно возрождается к жизни, когда толпа приняла его в свои объятия, и брат тоже, но потом он поднял глаза на стену крепости и на вершине башни увидел хрупкую женскую фигуру. Ему почудилось, будто она машет ему рукой в знак приветствия, и он в душе подумал, что это Аристомаха, кажущаяся маленькой с такого расстояния, далекая, недоступная.

Осмелев от успеха, сиракузский флот под командованием Лептина предпринял ряд вылазок, потопив множество транспортных судов и немало боевых кораблей. Карфагеняне, разозленные понесенными потерями, вскоре решили выманить из норы своего неуловимого противника, засевшего в Лаккие, и разрушить его лагерь в ходе скоординированной и сконцентрированной атаки.

На сей раз сам Дионисий тоже взошел на борт «Бувариды», и люди видели, как в яростной схватке, произошедшей вскоре после этого, два брата бьются бок о бок с невероятной храбростью, ведя на абордаж воинов, — в точности как тогда, когда им было по двадцать лет.

При поддержке катапульт, простреливающих вход в порт, сиракузский флот занял выгодную позицию в узком пространстве Лаккия и нанес врагу тяжкий урон, под конец вынудив его уйти. Греки захватили около десяти кораблей, после чего численность находящегося в их распоряжении флота достигла пятидесяти единиц.

На суше конница ничем не уступала своим товарищам, действовавшим на море. Она совершила несколько десятков вылазок, нападая на отряды карфагенян, рыскавшие по окрестностям в поисках провианта и фуража, уничтожая лазутчиков, бродящих по окрестностям, а также создавая угрозу для передовых частей Гимилькона в долине Анапа.

Таким образом, в постоянных стычках, прошла весна и настало лето — раскаленное, влажное, душное.

Оно принесло в карфагенский лагерь чуму. Мертвых сбрасывали в болото, привязывая к ногам камень, и от этого зараза распространялась еще больше, передаваясь по подземным водным артериям.

Удушливая жара высушила множество колодцев в пределах городских стен, но источник Аретузы продолжал бить, чистый и прозрачный. Филист вспомнил слова Иолая, сказавшего, что именно в нем кроется спасение Сиракуз, и отдал распоряжение пить воду только из святого ключа — до тех пор, пока война не окончится и снова не польют дожди.

В бесконечные дни, под лучами слепящего, немилосердного солнца, Дионисий часто ловил себя на мысли о дикарке, обитавшей в скалистой долине у истоков Анапа, и о том дне, когда занимался с ней любовью на берегу, обнаженный и счастливый. Он спрашивал себя, жива ли она еще и помнит ли о нем.

Ни супруга-италийка, всегда готовая дарить свои ласки, чтобы что-то получать взамен, искусная блюстительница своей красоты, ни сиракузка, часто грустная и замкнутая в себе, никогда не доставляли ему столько удовольствия. Даже рождение сыновей, Гиппарина и Нисея, не стерло с лица Аристомахи тень печали, почти постоянно омрачавшей его.

Вот уже некоторое время Дионисий избегал встреч со случайными женщинами, боясь поставить под угрозу собственное здоровье, и с друзьями стал видеться реже. Вследствие этого его одиночество усилилось, и все мысли сосредоточились на военных действиях, на политическом проекте создания Великого греческого государства на западе, которому он посвящал всю свою энергию. Он спрашивал себя, сколько человек в городе любят его, сколько — ненавидят и сколько — боятся.

Среди этих размышлений в нем с каждым днем росли подозрения, а вместе с ними страх перед покушением на его жизнь, способным свести на нет все потраченные усилия, огромные человеческие потери, цену огромной крови, заплаченную за мечту о величии, в которую, быть может, продолжал верить лишь он один. Столько раз в голове его звучали слова приемного отца Гелорида: «Тиран покидает свое место, только если его стащат оттуда за ноги». И образ, сопряженный с этой фразой, угнетал его сердце и разум, а он ни с кем не мог поговорить по душам. Ему нельзя было показывать свою слабость и уязвимость даже последним из оставшихся в живых друзей: Иолаю, Филисту и все тому же Лептину.

Лишь великан Аксал, неотступный телохранитель, внушал ему ощущение спокойствия, подобно доспехам защищавший его грудь в бою. Таким было это могучее и слепо преданное ему существо, готовое исполнить любое приказание, по первому знаку.

Однажды, обсуждая план нападения с военачальниками во дворе крепости, Лептин взял копье у одного из кампанских наемников, чтобы острием начертить на песке оперативный план, и Дионисий вздрогнул. На мгновение на его лице Лептин прочел гнев и ужас и не поверил своим глазам, но вернул копье стражнику и молча пошел прочь.

Дионисий догнал его и остановил:

— Куда ты идешь?

— И ты еще спрашиваешь?

— Ты не понял… Воины не должны позволять кому-либо обезоруживать себя, и я не могу допустить, чтобы…

— Ты еще способен отвечать искренне? — спросил Лептин, пристально глядя ему в глаза.

— Что ты хочешь сказать?

— Так способен или нет? — переспросил он. — Да.

— Тогда отвечай, ты подумал, что я хочу тебя убить?

Дионисий молчал несколько бесконечных мгновений,

понурив голову, потом проговорил:

— Да, я так подумал.

— Почему?

— Не знаю.

— Тогда я скажу тебе почему. Потому что, будь ты на моем месте, ты оказался бы на это способен.

— Нет, — возразил Дионисий. — Это неправда. Причина, быть может, состоит в том, что я ненавижу себя больше, чем кто-либо другой.

Оба умолкли. Они смотрели друг другу в глаза, не в силах выдавить из себя ни слова.

— Что мне делать? — наконец спросил Дионисий.

— Нападать. Веди своих людей в бой, в первом ряду. Сиракузцев, не наемников. Этих отправь в бой одних. Покажи им, что ты — один из них, что ты готов умереть за то, во что веришь. — Больше он ничего не сказал и двинулся прочь по коридору. Дионисий стоял и слушал, как звук его шагов замирает вдали.

К наступлению было решено перейти, лишь когда войска Гимилькона действительно обессилеют, а смрад от трупов станет невыносимым. В такой ситуации Дионисий рассчитывал воплотить в жизнь свой былой план, провалившийся в Геле.

— Мы атакуем их тремя армейскими корпусами, — заявил он на собрании высшего командования. — Я возглавлю центральный отряд, который двинется непосредственно на Даскон. Эвридем поведет второй, состоящий из наемников, с запада. Лептин, ты будешь руководить действиями с моря, откуда высадится третий отряд войска. Решение о том, когда начинать штурм, примем на месте, когда исход схватки будет ясен и все три подразделения займут свои позиции у укрепленного лагеря. Пароль — «Аполлон».

Два сухопутных корпуса вышли под покровом сумерек, после того как Лептин вывел флот из порта, и Дионисий устремился прямо к крепости Даскон, захватив ее врасплох. После этого он устроил там командный пункт своей армии и подал знак Эвридему на введение в бой наемников как раз в тот момент, когда Лептин огибал южный мыс Ортигии. Спартанец велел начать атаку.

Несмотря на губительные последствия чумы, иберы и кампанцы Гимилькона проявили храбрость в бою, дав решительный отпор наемникам Эвридема и нанеся им серьезные потери. Тем временем Лептин высадил на берег свои отряды, а Дионисий подошел к лагерю с основной массой своих войск, оставив лишь часовых в долине перед крепостью Даскон.

Вскоре выяснилось, что лагерь Гимилькона обнесен слишком мощными укреплениями, практически непреодолимыми для фронтальной атаки, а потому Дионисий решил не рисковать. Вместо этого он бросил своих людей на оборонительные сооружения вокруг морского лагеря. Зажатые между людьми Лептина и двумя подразделениями сухопутной армии, мавры и ливийцы, поставленные на защиту кораблей, были опрокинуты и разгромлены. Многие из легких карфагенских судов находились на берегу, и Дионисий велел поджечь их, превратив тем самым лагерь в огромный костер. Сильный ветер со стороны суши сдул пламя в море, и значительное число транспортных кораблей тоже поглотило пламя. Оставшиеся без своих команд триеры, стоявшие на якоре третьим рядом, частью уничтожили, частью оттащили на буксире в порт Лаккий. Лишь менее трети ушло в открытое море, численность же их экипажей заметно сократилась.

На стенах города собралась огромная толпа, привлеченная зрелищем столь масштабного пожара, и люди, вне себя от радости при виде того, как происходит уничтожение вражеского флота, испускали громкие одобрительные крики в адрес воинов, чьи фигуры четко выделялись на равнине внизу. Многие, особенно старики и юноши, видя большое количество судов противника в гавани, оставленных без присмотра, выходили в море — кто на чем, — чтобы захватить их и притащить на буксире в порт. Число захваченных судов оказалось столь значительным, что в конце концов в гавани не осталось свободного места для них и пришлось поставить их на якорь прямо посреди пролива или вдоль северного берега.

Вечером Дионисий вернулся в город во главе своего победоносного войска, приветствуемый рукоплесканиями исступленной толпы, и совершил торжественное благодарственное жертвоприношение в храме Афины на акрополе. На нем присутствовали обе его жены, Дорида и Аристомаха, в самых красивых своих одеяниях. Одна держала за руку маленького Дионисия, вторая пришла с Гиппарином и младенцем Нисеем, еще в свивальнике.

Тем не менее карфагенский лагерь по-прежнему оставался на месте, целый и невредимый, как и армия Гимилькона, хотя флот по большей части был уничтожен. Уцелело только сорок кораблей из более чем пятисот, считая боевые и транспортные суда, из коих состояла гигантская армада.

Ход войны коренным образом переломился.

Два дня спустя, после наступления темноты, к крепости Ортигия со стороны открытого моря причалила шлюпка, лодочник окликнул часовых:

— Послание для вашего начальника.

Немедленно сообщили Иолаю, находившемуся в караульном помещении, и он вышел навстречу прибывшему. Потом отвел его к Дионисию, ужинавшему с Лептином и Филистом. Ночной гость привез послание от Гимилькона.

— Говори, — повелел ему Дионисий. — Это мой брат, а остальным я доверяю, как себе самому.

Тот снял капюшон, скрывавший его лицо, и выяснилось, что это тот же самый посол, что уже приезжал к ним во время прошлой войны вести мирные переговоры.

— Все изменилось с тех пор, как мы в прошлый раз встречались, — заметил Дионисий довольно милостиво. — Чем могу быть полезен благородному Гимилькону?

— Мой господин делает тебе весьма разумное предложение, надеюсь, ты его примешь.

— Зависит от того, насколько оно разумно.

— Для начала он предлагает тебе триста талантов серебром, восемьдесят процентов — монетами, остальное в слитках.

— Начало многообещающее, — признал Лептин.

— Взамен благородный Гимилькон просит тебя дать ему возможность уйти вместе с армией. В общей сложности речь идет о десяти тысячах человек.

— А наемники? Местные войска? — поинтересовался Иолай.

— У нас не хватает для них кораблей. Делайте с ними что хотите. Деньги вам передадут завтра же в месте, которое я вам укажу, недалеко от Племмириона. Что скажете?

— Оставь нас на время, — ответил Дионисий. — Мы должны подумать. Потом я дам тебе знать.

Аксал вывел гостя из комнаты, и все четверо приступили к обсуждению.

— Ты ведь не намерен соглашаться на это, — сразу же выпалил Лептин. — Он должен сдаться безо всяких условий. Самое большее — ты можешь позволить ему самому смыться и спасти свою шкуру. А их добро все равно окажется у нас в руках, когда все они сгниют в этом болоте. У них нет выбора. На суше мы отрежем их конницей, с моря закроем путь к отступлению флотом. Мы сейчас на равных. Нет, даже больше, у нас есть пентеры.

Дионисий поднял руку, чтобы остановить этот поток слов.

— Отчаяние иной раз творит чудеса. Случается так, что те, кому нечего терять, находят в себе такие силы — ты даже представить себе не можешь.

— Верно, — согласился Иолай. — В любом человеческом существе есть скрытый запас энергии, что-то вроде зарытого сокровища, и в случае опасности он дает о себе знать. Запасы на крайний случай, которыми природа снабдила его, чтобы выжить.

— Одно могу сказать наверняка, — проговорил Филист. — Триста талантов нам нужны: военные издержки огромны, мы уже задержали жалованье наемникам, а еще мы должны компенсировать ущерб семьям граждан, павших в бою, восстановить флот и расплатиться с отрядами, присланными из метрополии.

— Не только, — добавил Иолай. — Чем дольше эти люди остаются поблизости от нас, тем больше риск того, что чума и до нас доберется. Если же мы позволим им вернуться домой, они занесут ее к себе на родину. Такое ведь уже было прежде. Я знаю, как распространяются болезни подобного рода.

— Я тоже так считаю, — одобрил его слова Филист. — Так что будем делать?

Лептин был вне себя:

— Вы сошли с ума. Наконец-то нам представилась возможность истребить их всех до единого, а вы их отпускаете за триста талантов?

— Это неплохая сумма, — возразил Филист.

— Послушайте, если вы хотите это сделать из-за денег, то клянусь вам: я их найду и принесу вам. Я заблокирую лагерь так, что оттуда даже муха не вылетит.

— Я выслушал ваши мнения, — наконец вмешался в разговор Дионисий. — Пусть посол войдет.

Аксал снова провел в комнату гонца Гимилькона.

— Мы обдумали твое предложение; в свою очередь, я хотел бы изложить тебе свое… — начал Дионисий.

— Прости меня, главнокомандующий, — осторожно перебил его посол, — некоторое время назад, ожидая у дверей, я нечаянно слышал слова одного из вас, произнесенные довольно громко…

Дионисий с досадой взглянул на младшего брата, все еще пунцового от гнева.

— Мне показалось, что речь шла о намерении заблокировать лагерь, чтобы не дать увезти из него сокровище. Но дело в том, что деньги… находятся не в лагере, и, если нам с вами не удастся договориться, их немедленно опустят на морское дно, на такую глубину, что никто не сможет их оттуда достать. Это ведь транжирство, вы не находите? В то время как разумное решение удовлетворит и нас, и вас.

Дионисий вздохнул.

— Так я могу знать твое решение?

— Скажи своему господину, что я согласен. Обмен совершим в море, на полпути между вашим лагерем на Анапе и южным мысом Ортигии. Как только я увижу деньги, первые корабли могут отправляться восвояси. Все произойдет ночью, в величайшем секрете.

— Нас это устраивает, — заявил посол. — Когда ты хочешь провести операцию?

— Завтра будет новолуние, — ответил Дионисий. — Вы принесете нам деньги в начале второй стражи. Три световых сигнала с нашей стороны и три с вашей…

— Очень хорошо, гегемон. А теперь, если позволишь, я сообщу моему господину о счастливом исходе моей миссии и успокою его касательно твоих добрых намерений.

— Вот видишь? — обратился Дионисий к Лептину, как только посол ушел. — Думаешь, можно надуть карфагенян? Тем более если речь идет о деньгах. Я принял верное решение. А теперь пойдемте спать, завтра нас ждет долгий день, и не из самых простых.

Гости стали прощаться с хозяином, но Дионисий задержал Лептина.

— Что ты хочешь?

— Я поразмыслил над твоим предложением. В том, что ты говорил, есть разумное зерно.

Лептин с удивлением взглянул на него:

— Ты смеешься надо мной?

— Вовсе нет. Послушай, представь, что, как только состоится передача денег, кто-нибудь в Ортигии заметит странные передвижения у входа в Большой порт…

— Такое возможно, — ответил Лептин, — но это значит, что в будущем мы с ними никогда не сможем заключить соглашения на основе доверия.

— Отнюдь, если, например, их атакуют коринфяне. Мы ведь не имеем права отдавать приказы флоту метрополии. И карфагеняне тоже это знают.

— Я бы предпочел, чтобы ты мне этого не говорил. Я не люблю обман, даже если речь идет о моем злейшем враге. Если я нужен тебе для чего-нибудь другого, ты знаешь, где меня найти. Желаю тебе спокойной ночи.

И он вышел.

На следующую ночь в условленный час Дионисий покинул город на лодке и добрался до триеры, ожидавшей его на расстоянии одного стадия в открытом море. Потом корабль медленно двинулся в сторону порта. По сторонам от него, чуть впереди, примерно в полустадии, шли два маленьких судна-разведчика, следя за тем, чтоб не было никаких сюрпризов и засад.

Все прошло гладко. В оговоренном месте после обмена сигналами к кораблю приблизилось судно карфагенян, и передача денег началась.

На борту находился посол, проводивший переговоры.

— Прошу тебя, гегемон, — попросил он поспешно, — вели произвести пересчет как можно скорее. Наш флот уже находится вблизи Племмириона, снаряженный к отплытию.

Дионисий кивнул своим чиновникам, державшим наготове весы, те в короткий срок взвесили деньги и сообщили, что все в порядке.

— Скажи своему господину, что он может уходить, — обратился Дионисий к послу, — и пусть больше никогда не возвращается. Вот видишь, Сицилия — как сладчайший плод, но внутри у него очень твердая косточка, о которую любой сломит зубы. Так вот, эта косточка — Сиракузы. Прощай.

Лодка стала удаляться, Дионисий увидел, как она подает сигналы светом — вероятно, в сторону Племмириона, где ожидал Гимилькон со своим флотом.

— Как ему удалось обмануть наемников? — спросил Иолай.

— Это наверняка было несложно. Он, видимо, сказал им, что готовит ночную вылазку. Карфагеняне единственные, кто может хорошо справляться с навигацией ночью, и никто не удивился, что они погрузились на корабли одни. А теперь в путь, скоро здесь будет заварушка.

Иолай кивнул и знаком велел рулевому поворачивать к Ортигии.

Сокровище сгрузили под утесами Ортигии, куда вел тайный ход из подземелий крепости. Дионисий и Иолай пробрались внутрь именно через этот коридор и вскоре оказались в своих комнатах.

Прошло еще некоторое время, и трубы затрубили тревогу. В дверь главнокомандующего забарабанили часовые:

— Гегемон, гегемон, карфагеняне пытаются улизнуть! Коринфяне заметили это и выходят в море на своих кораблях. Что нам делать?

— Как это — что вам делать? — закричал он. — Труби тревогу, ради Зевса! Позови моего брата, все команды на корабли, шевелитесь!

Поднялась всеобщая суматоха, но вовремя в море вышли одни коринфяне. Им удалось напасть на арьергард флота карфагенян и потопить с десяток кораблей.

Гимилькон спасся. Добравшись до родины, он, по семитскому обычаю, публично покаялся в своих ошибках перед народом и советом, после чего покончил с собой.

26

Смерть Гимилькона и распространение чумы в Африке подтолкнули к мятежам народы, находившиеся в подчинении у Карфагена, то есть ливийцев и мавров. Городу пришлось бросить весь остаток сил на обеспечение собственного выживания.

Таким образом, на Сицилии у Дионисия были развязаны руки. Он занялся северным побережьем острова и даже захватил Солунт, старейшую карфагенскую колонию, расположенную на небольшом расстоянии от Па-норма, а также упрочил свою власть над сикулами. Он понимал, что для превращения Сицилии целиком и полностью в греческую территорию, ресурсов у него недостаточно. Ведь сначала ему предстояло расширить собственные владения, создать Великое греческое государство на западе, о котором он уже давно мечтал, упрочить свои личные владения с опорным центром в Сиракузах, распространить их до самой Сциллы, отделяющей Ионическое море от Тирренского. Таким образом, он бы получил контроль над Мессинским проливом, водным путем, посредством которого в эти края часто попадали самые опасные враги.

Камнем преткновения стал Регий, находившийся так близко, что из Мессины видны были его храмы, а по ночам — огни. Город всегда занимал по отношению к нему враждебную позицию. Там жил Гелорид — его приемный отец, отрекшийся от него и вот уже много лет остававшийся его непримиримым недругом, — и опальная конница. Старые аристократы воспитали своих сыновей в самой что ни на есть злейшей ненависти к тирану, лишившему Сиракузы свободы, а их самих — родины. Они не упускали случая заниматься порочащей пропагандой на его счет, а также распространять о нем постыднейшую клевету и позорящие его честь сплетни.

Дионисий со своей стороны не обращал на это внимания и продолжал готовиться к войне, договорившись с италийскими союзниками из Локр, с коими его связывали семейные узы.

Прежде чем двинуться на Регий, предстояло осуществить последнюю операцию: взять Тавромений, великую «Цитадель Быка», принадлежавшую сикулам, состоявшим в союзе с карфагенянами. Они считали этот город чем-то вроде святая святых своего народа. Находился он в почти неприступном месте на вершине обрывистой скалы. Оттуда они контролировали прибрежную дорогу, связывавшую Сиракузы с Мессиной и с проливом. Сюда доходили ужасные судороги Этны во время извержений. Зимой же, в ясные, безветренные дни, на закате, можно было наблюдать, как белоснежный пик вулкана заливается красным цветом перед наступлением ночи.

Дионисий предпринял против города ночную вылазку в середине зимы, в разгар неистовой снежной бури. Лично возглавив войско, он вместе со своими пехотинцами полез на скалу с той стороны, где склон ее был наиболее отвесным, а посему — наименее охраняемым.

Первое время все шло успешно, но как только сикулы поняли, что подвергаются нападению, они все сбежались туда, вступив с нападавшими в яростную рукопашную, вскоре показав врагу, что имеют над ним значительное численное превосходство.

Дионисия, сражавшегося во главе своих людей, ранили, и лишь благодаря могучему Аксалу ему удалось избегнуть смерти. Великан-кельт обезглавил его противника ударом топора, швырнул голову в гущу ошеломленных врагов, после чего сразу же набросился на них с дикой яростью, рыча, словно зверь, и истребил их огромное количество. А Дионисия на руках отнесли к крепостной стене. Иолай же возглавил отступление, выстроив людей плотными отрядами в том месте, через которое они проникли в цитадель.

Аксал отправил своего раненого господина вниз при помощи веревки, а другие воины тем временем спустились на первый уступ, чтобы принять его там. Им удалось спасти его, но они потеряли многих товарищей во время этого поспешного бегства вниз по склону скалы, под градом камней, обрушенных сикулами на них с городских стен.

Карфаген между тем не забыл о перенесенном унижении и, едва оправившись от чумы, завербовал новых наемников: иберов и балеарцев, сардов и сиканов. За несколько месяцев было сломлено сопротивление ливийцев, и они снова оказались в его подчинении. После чего флотоводцу Магону поручили проучить сиракузцев за их дерзость.

Карфагеняне располагали весьма скудными средствами, флот заметно уменьшился, и все же Магону удалось беспрепятственно добраться до Кефалоидиона. Оттуда он устремился на юг, в направлении Агиры, где правил местный тиран, дружественный Сиракузам. Дионисий вышел ему навстречу вместе с армией и дважды разбил в незначительных схватках. Однако когда высшие военачальники и союзники стали подвигать к тому, чтобы добить неприятеля, он отказался, полагая, что уже является победителем и не стоит рисковать людьми в лобовой атаке. Помыслы его уже занимало нападение на Регий, и он не хотел терять ни единого человека в сражении, полагаемом им бесполезным, в одном из тысяч столкновений с карфагенянами ничего не решавшем.

Однако его сограждане возмутились этим отказом, не в силах допустить мысль о том, что варвары сочтут их трусами, и, поскольку речь шла по большей части о сиракузских войсках, решили вернуться домой и оставить его одного.

Иолай последовал за ними, чтобы сохранить контроль над положением, которое в любой момент могло усугубиться при отсутствии верховного военачальника, а Филист и Лептин остались с Дионисием, его личной охраной и отрядом пелопоннесских наемников.

Им удалось без проблем добраться до Сиракуз, но Дионисий до последнего момента пребывал в тревоге, боясь, что без него город поднимется на мятеж и войска займут Ортигию. Однако ничего подобного не произошло, и это показалось ему почти чудом.

Со своей стороны Магон остался доволен тем, что ему удалось заставить греков убраться восвояси, и он вернулся в границы карфагенской провинции. А оттуда выслал посольство для ведения мирных переговоров.

Дионисию предлагалось сдать Солунт и другие города на севере, не так давно им завоеванные, а в обмен Магон изъявлял свою готовность признать его власть над сикулами, включая и тавроменийцев. Условия удовлетворили обоих, и мир был заключен.

С наступлением мира снова расцвела торговля, транспорт, и товары потекли рекой из Понта Эвксинского в Адриатический залив, из Испании в Африку, из Греции в Галлию, в Азию, в Египет. Оба сиракузских порта были буквально переполнены судами со всех частей света, ремесленниками и купцами, рабочими и грузчиками, перетаскивавшими на берег дерево из Италии, железо из Этрурии, медь с Кипра, папирус из Египта, сильфий из Кирены, а на корабли грузили зерно, оливковое масло, ремесленные товары всех видов, лошадей, оружие.

Дионисий оправился от своей раны и снова подивился силе Аксала.

— Если бы у нас было несколько тысяч таких наемников, как он, — сказал он однажды Филисту, — никто бы нас не остановил. Они наверняка неукротимы в битве.

— Осторожно, — ответил Филист, — со временем они могут стать опасными. Сейчас на севере — нашествие. Я узнал об этом от одного из наших венетийских осведомителей, прибывших из Адрии с грузом янтаря. Множество племен движется из-за Альп, с семьями. Самое настоящее переселение народов. Они устроили жесточайшую схватку с этрусками, живущими между Апеннинами и По, и те обратились за помощью к своим собратьям с прародины — территории, простирающейся между Арно и Тибром.

— Если они все, как Аксал, то у этрусков нет надежды дать им отпор, — заметил Дионисий.

Предлог для нападения на Регий представился благодаря пограничному конфликту между этим городом и Локрами, вскоре переросшему в открытую войну. Дорида, супруга-локрянка стала сильно тревожиться: ведь на родине у нее осталось много дорогих сердцу людей.

— Твоему городу нечего бояться, — успокаивал ее Дионисий. — Более того, из войны он выйдет еще более великим и богатым. Тот, кто друг мне, знает: от меня он может получать лишь благо.

— Тогда не забудь, когда высадишься в моем городе, совершить жертвоприношение нашему легендарному герою, Аяксу Оилиду.

— Я это сделаю, хотя и не верю в то, что ваш Аякс поможет мне выпутаться из трудной ситуации, если я в ней окажусь.

— Это неправда. Тебе известно, что жители Локр всегда оставляют одно место в первом ряду незанятым, чтобы он встал на него и принял участие в битве?

Дионисий улыбнулся и некоторое время, казалось, с интересом наблюдал за движениями своего сына, игравшего с деревянной лошадкой.

— Правда? — спросил он рассеянно. — Я не знал.

— Конечно. Более полутора веков назад наши сражались в страшной битве против воинов из Кротона, у реки Сагры. Командир кротонцев, видя это пустое место в нашем первом ряду, бросился туда, чтобы разбить наш строй, но был поражен невидимым оружием, и его тут же отнесли в тыл. Несмотря на усилия врачей, несколько раз прижигавших рану, она не желала рубцеваться, более того, она источала невыносимо тошнотворный запах и причиняла ему острую боль. Он решил посоветоваться с Дельфийским оракулом, и тот ответил ему:

Копье героя нанесло эту рану, копье героя ее и залечит.

— Жрецы, толковавшие это пророчество, сказали, что он должен отправиться к Меотийскому болоту, на северном берегу Понта Эвксинского, где на острове хранится копье Ахилла. Кротонский полководец отправился в длительный поход и, добравшись до этого святилища, расположенного на краю света, приложил к ране ржавое копье героя, после чего чудесным образом выздоровел.

— Очень красивая история, — признал Дионисий. — Ты должна рассказать ее нашему сыну.

— Возьмешь меня с собой? — спросила Дорида.

— Даже и не думай, ни за что. Ребенок мал, ты ему нужна, а война есть война. Быть может, однажды, когда все кончится, когда настанет долгий период мира и процветания, я отвезу тебя в Локры. Мы построим там великолепный дом и будем время от времени жить в нем.

— Ты серьезно? — воскликнула Дорида. — И мы поедем туда одни?

Дионисий помрачнел.

— Ты ведь знаешь, что тебе не следует так говорить. Аристомаха должна быть тебе как сестра. Более того, тебе самой бы попросить взять ее с нами.

— Я старалась подружиться с нею. Я даже делила с вами ложе, в первую ночь, — помнишь? И я бы снова это сделала, но она ревнива, часто грустит… даже сейчас, когда у нее есть дети. Не знаю, как ты ее выносишь…

— Хватит! — резко прервал ее Дионисий. — Я знаю, куда ведут эти речи. Будь довольна своим положением: любая женщина в мире позавидовала бы ему и не мечтая о большем.

Дорида повернулась к служанке:

— Уже поздно, уложи ребенка спать. А ты, малыш, поцелуй папу.

Мальчик робко поцеловал родителя, продолжая держаться рукой за кормилицу, и та унесла его.

— Сегодня ночью ты будешь спать со мной? — спросила Дорида, как только они покинули комнату.

— Ты ведь знаешь: сегодня очередь Аристомахи.

— Но у Аристомахи месячные, а у меня нет.

— От тебя ничего не ускользает.

— А тут много искусства не надо. Достаточно один раз выяснить — когда, а потом держать в памяти. — Произнося эти слова, она расстегнула застежки платья и осталась перед ним нагая. Ее гармоничные формы пленили: она находилась в расцвете своей женственности.

— Ты ужасна, — проговорил Дионисий, скользя взглядом по чувственному телу супруги, по ее белоснежной коже, отражавшей золотистое сияние ламп.

Она подошла к нему и обняла, прижимаясь к нему грудью.

Дионисий страстно поцеловал ее-и отнес на постель.

— Но после, — сказал он с усмешкой, — я пойду спать с Аристомахой.

* * *

— Кельты захватили Рим! — воскликнул Филист, вбегая в комнату Дионисия.

— Что?

— Да, это так: римляне пытались оказать им сопротивление, но, едва лишь они увидели врага, их охватил такой ужас, что они обратились в бегство — только пятки сверкали. Многие бросились в реку, другие скрылись в соседнем городе, союзническом.

— Откуда ты знаешь?

— Мне рассказали этрусские купцы из Кум, в свою очередь, получившие эти сведения от своих соотечественников из Тарквинии. Это было настоящее бедствие. Город разграблен, сенаторов, решивших остаться, перебили. Форум некоторое время держался, но потом сопротивлявшимся пришлось сдаться и заплатить за свою свободу огромный выкуп.

Дионисий обернулся к Аксалу:

— Ты слышал, что учинили твои братья? Они сожгли один из самых могущественных этрусских городов на Тирренском море.

— Нам никто не может противостоять, — кратко охарактеризовал услышанное кельт.

— Я и сам начинаю так думать. Более того, мне хотелось бы однажды послать тебя к ним, вместе с Филистом, и предложить им сражаться за меня.

— Если ты прикажешь, Аксал идет.

— Хорошо. Но видит Зевс: ведь я годами прошу научить это создание греческому!

— Дело в том, — ответил Филист, — что ни один учитель еще не выдержал больше нескольких минут. Боюсь, тебе придется принять его таким, какой он есть. В конце концов, тебе ведь не нужен высокообразованный человек — тебе нужен бесноватый, способный очистить место вокруг тебя. И мне кажется, он отлично подходит для этой роли.

— Что тебе известно об этих кельтах? — спросил Дионисий. — Ты ведь уже говорил мне о них, но, полагаю, сейчас ты о них узнал что-то еще.

— Не много: они живут на севере, делятся на племена, подчиняющиеся вождям, некоторые считают, что это и есть гипербореи, о которых говорят мифы. Иные полагают, что они — потомки некого Галата, порожденного Гераклом на свет после возвращения из Испании с быками Гериона.

— Сказки… — неуверенно возразил Дионисий.

— Живут они в укрепленных деревнях, почитают Аполлона, Ареса и Гефеста, как мы, у них в ходу человеческие жертвоприношения, они хранят верность данному слову, всегда говорят правду…

— В общем, варвары, — заключил Дионисий.

— А чего ты ждал? Яркий пример находится рядом с тобой уже много лет.

— По моему разумению, чем больше они варвары, тем лучше. Но я хотел бы, чтобы ты кое над чем поразмыслил… Если мне когда-нибудь удастся завербовать их в большом количестве, я хочу выяснить: нет ли какого-нибудь мифа, который связывал бы их с Сицилией.

— Полагаю, нет.

— Тогда тебе придется его изобрести. Людям, перемещающимся в чужие края, нужно найти там для себя что-то знакомое.

— Эти кельты — элемент нестабильности, они уже сильно продвинулись на юг. Будь осторожен,

— Никто и ничто не будет представлять для меня опасность, когда я осуществлю свой план, воздвигну стену от Ионического до Тирренского моря и мой флот безраздельно будет владычествовать над проливом, когда Сиракузы станут самым великим городом мира, и сильным мира сего придется считаться с нами и соревноваться за нашу дружбу.

— А сейчас ты намерен напасть на Регий.

— Они осадили моих союзников и родственников в Локрах…

— По твоему наущению.

— Это не меняет дела.

— Надеюсь, ты учел, что Регий состоит в Союзе, объединяющем значительную часть италийских греков. Если нападают на один город, остальные обязаны прийти ему на помощь.

— Знаю. И также знаю, как поступить. А ты пока что останешься здесь и примешь на себя командование крепостью Ортигия.

Филист едва заметно кивнул, как будто его смущала оказанная честь.

— Лептин, как всегда, займет место верховного наварха. Тебе известно, где он сейчас?

— А где ему быть? На «Бувариде», начищает до блеска уключины, фигуру на носу, орнамент на корме, верхушки мачт. Если бы у него была жена, он, разумеется, любил бы ее не больше, чем этот корабль.

— Тогда передай ему, что я буду его гостем во время всех операций на море.

Дионисий явился к Регию в конце лета того же года с могущественной армией. Двадцать тысяч человек, тысяча лошадей и сто двадцать боевых кораблей, из которых тридцать — пентеры. Он высадился к востоку от города и принялся грабить и разорять эту территорию. Однако Союз не заставил ждать с ответом. Шестьдесят судов выступили из Кротона и вошли в пролив, чтобы оказать поддержку находящемуся в опасности городу, но Лептин не терял бдительности и обрушился на эту эскадру всем своим флотом.

Воины из Кротона, видя значительное численное превосходство врага, попытались спастись на суше, затащить туда корабли и защитить их. Им содействовали отряды жителей Регия, в большом количестве высланные городом им на подмогу.

Лептин подошел к берегу так близко, что корабли его чуть не касались дна килями, велел выбросить гарпуны и попытался таким образом взять на абордаж вражеские суда. Началось забавное перетягивание каната между экипажами кротонцев, с суши пытавшихся удержать свои корабли, прикрепляя их к земле швартовыми и кольями, и сиракузскими, силившимися утащить их в море при помощи весел.

Это соревнование прервала буря, разразившаяся внезапно и предшествуемая мощным порывом северного ветра, развернувшего сиракузские суда и подвергшего их опасной бортовой качке. Лептин отдал приказ все бросить и отправляться в мессинский порт, но ветер продолжал усиливаться с каждым мгновением, волны становились все выше, бурлили и пенились, издали слышались угрожающие раскаты грома. Военачальники приказали убрать паруса и размачтовать корабли, но не все успели выполнить распоряжение, и многие суда были опрокинуты. У воинов, оказавшихся в воде, не оставалось иного выбора, кроме как плыть к италийскому берегу, где их тут же захватили в плен регийцы.

Остальной флот долгими часами упорно боролся с бурей. «Бувариде» удалось войти в мессинский порт последней, лишь в полночь, при этом многие весла оказались сломаны, а трюмы — полны водой.

Время было потрачено напрасно, и Дионисий вернулся в Сиракузы, в ярости от понесенной неудачи.

Долгое время он сидел, запершись, в крепости, не подпуская к себе даже самых близких друзей, которые со своей стороны старались его не беспокоить, ожидая, пока буря пройдет. Потом однажды он позвал к себе Филиста.

— Ты мне нужен, — начал Дионисий, едва тот вошел.

Филист посмотрел на него искоса. Синяки под глазами — признак бессонницы, землистый цвет лица.

— Я здесь, — ответил он.

— Тебе предстоит отправиться в путь с дипломатической миссией. Договориться для меня о союзничестве.

— С кем?

— С луканами. Я должен сломить Регий, и Союз италиотов тоже, если понадобится. Все это я планирую завершить в текущем году. В следующем пройдут Олимпийские игры, я хочу довести до конца свой проект и стать…

— С луканами? — перебил его Филист. — Я не ослышался? Ты хочешь заключить союз с варварами против греческого полиса? Ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь?

— В полной мере. И не досаждай мне этими националистическими глупостями. Спартанцы заключали союз с персами против Афин, чтобы выиграть Великую войну, а регийцы как-то раз объединились с карфагенянами против нас, во времена Гелона…

— Однако когда персы пожелали распространить свою власть на греческие города в Азии, спартанский царь Агесилай высадился в Анатолии и атаковал их… Однако все это не столь важно. Ужасны перемены в тебе, они огорчают меня и причиняют душевную боль. Куда подевался тот юный герой, которого я знал? Заступник бедных перед аристократами. Бесстрашный воин, защитник эллинов, неумолимый враг карфагенян. Мститель за Селинунт и Гимеру.

— Он здесь, перед тобой! — воскликнул Дионисий. — Может, я не сражался с варварами всего несколько месяцев назад? Не ноет ли до сих пор мое тело от ран, полученных в Тавромении? Может, я не служил родине? Не сделал ее более великой и могущественной, заставив всех бояться ее и уважать? Афиняне заискивают перед нами, спартанцы тоже. Нам завидуют в связи с нашим богатством и силой, а кто этого добился? Отвечай, ради Зевса! Кто всего этого добился?

— Ты, конечно, но еще и твой брат Лептин, тысячу раз рисковавший жизнью, чтобы выполнить твои приказы, и Иолай тоже, никогда не покидавший тебя и всегда в тебя веривший, и Дориск, убитый в своей палатке, и Битон, ужасной смертью погибший в Мотии, и я тоже. Да! Знаю, я поклялся последовать за тобой даже в царство мертвых, если потребуется. Но не проси меня об этом, Дионисий, не проси меня заключать союз с варварами против греков. Это противоречит моей природе, тому, во что я верю. И твоей тоже — разве ты не понимаешь? Твоя единоличная власть для греков — это вопиющая несправедливость. До сих пор с ней мирились, потому что ты выступал как защитник эллинов от варваров. Но если ты заключишь союз с луканами против Регия и Союза италиотов, тебя покроют бесчестьем, тебе станут плевать вслед, в глазах всех ты будешь выглядеть чудовищем.

— Ну и пусть! Я не нуждаюсь в их одобрении.

— Ошибаешься. Никто не может жить без уважения себе подобных, помни об этом!

Дионисий, меривший пол комнаты огромными шагами, резко остановился посреди нее и посмотрел на него бешеными глазами.

— Я отлично могу продолжать двигаться вперед и один. Важно лишь победить. Если добьюсь успеха — меня станут восхвалять, потому что я всем буду нужен. А я сумею победить — с твоей помощью или без нее. Я жду ответа.

— Без нее, — ответил Филист. — Ты победишь, если сможешь, без моей помощи.

— Отлично. Значит, я знаю, на кого могу рассчитывать. Прощай.

Филист склонил голову, потом взглянул на него с нежностью.

— Прощай, Дионисий, — промолвил он. И направился к двери.

— Погоди.

Филист обернулся, словно надеясь на то, что что-то может еще измениться.

— Лептин не должен ничего знать пока. Ты дашь мне слово?

— Слово? Ты уже давно не веришь ни в слово чести, ни в клятвы.

— Если их приносят друзья, верю, — возразил тот тихо.

— Я даю тебе слово, — сказал Филист и вышел.

27

Союзнический договор, о котором отказался вести переговоры Филист, все же заключил мессинский посол Дионисия, и на следующее лето луканы огромной армией высадились у Фурий, греческой колонии, полвека назад воздвигнутой на месте разрушенного Сибариса. Лептина тем временем отправили вместе с флотом в Тирренское море, наказав ему курсировать вблизи Лаоса. Дионисий обещал ему, что его войска прибудут с востока через горы, чтобы атаковать силы Союза, захватившие территории дружественных Локр.

Жители Фурий дали луканам весьма решительный отпор; видя, что противник удаляется в горы, они, вместо того чтобы ждать армию Союза, выступившую из Кротона, бросились в погоню.

Они поднялись вверх по долине Каракса до горного хребта и, обнаружив, что путь свободен, спустились с другой стороны и двинулись к Лаосу, возвышавшемуся на берегу. Но когда они достигли неглубокой равнины между горами и морем, их ждал неприятный сюрприз. Луканы оказались не перед ними, а позади них. Их было десятки тысяч — все при оружии, коим в достатке располагали их племена. Они спускались в долину с боевым кличем, потрясая мечами и копьями. Фурийцы поняли, что попали в ловушку, и построились в каре, готовясь сопротивляться до последнего. Но численное превосходство врага было столь огромным, что вскоре битва превратилась попросту в резню.

Отряду из примерно четырех тысяч воинов удалось взобраться на вершину холма, откуда они продолжали отражать атаки варваров. Остальные несколько тысяч, со всех сторон окруженные на берегу, не имея возможности спастись, увидели, как позади них внезапно появился греческий флот, и, бросив оружие, устремились вплавь к кораблям.

Но вопреки их надеждам это оказался не регийский флот, а сиракузский, прибывший туда как раз для того, чтобы захлопнуть ловушку с моря. Однако вид этих несчастных, истекавших кровью, барахтавшихся в воде и отчаянно искавших спасения, потряс Лептина. Он понял, что это варварская армия истребляет греков из Фурий на берегу, на мгновение перед глазами его снова пронеслась ужасная картина произошедшего у берегов Катании, когда карфагенские моряки протыкали трезубцами его воинов, пока те пытались вплавь достигнуть берега, и он закричал что было силы:

— Спасите этих людей! Скорее!

Его навархи посмотрели на него ошеломленно:

— Но, гегемон, ведь это враги…

— Они греки, ради Геракла! Спасите их, затащите их сюда, я приказываю вам!

Распоряжение передали Иолаю, командовавшему правым крылом, и остальной эскадре. У военачальников не осталось сомнения, когда они увидели, как головной корабль подбирает на борт всех выживших, обнаруженных в воде.

Едва ступив на борт «Бувариды», фурийский полководец попросил встречи с верховным навархом. Его отвели на нос, к Лептину.

Он имел ужасный вид вследствие полученных ранений и нечеловеческих усилий, которые ему пришлось выдержать. Дрожа от натуги, он не мог произнести ни слова.

— Дайте ему сухую одежду, — велел Лептин. — Шевелитесь, ради Геракла, чего вы ждете?

— Гегемон… — наконец с трудом выдавил из себя прибывший. — Что ты с нами сделаешь?

Лептин взглянул на него, и последние сомнения покинули его.

— С вами будут обращаться почтительно, как подобает храбрым воинам. И вы… вернетесь к своим семьям.

Второй по старшинству наварх посмотрел на него изумленно: у него возникло впечатление, словно он попал куда-то не туда и участвует не в той войне. Голос командира привел его в чувство:

— А теперь к берегу.

Помощник отдал соответствующий приказ, и, пока другие корабли продолжали заниматься спасением утопающих, «Буварида» устремилась в сторону суши — пока чуть ли не зарылась носом в песок. Лептин со своего места в полной мере наблюдал, что происходило на поле боя, и это зрелище привело его в замешательство. Перед ним шла самая ужасная резня, какую он когда-либо видел за всю свою жизнь, массовое истребление чудовищного масштаба. Горы трупов лежали повсюду, земля полностью пропиталась кровью, стекавшей вниз ручьями и окрашивающей волны. Десять или пятнадцать тысяч человек нашли свою смерть в узком пространстве между горами и морем, словно животные на бойне. Большую часть их уже раздели, зияли раны, ясно виднелись увечья. Многие тела разрубили на куски, чтобы удобнее было снимать доспехи — луканы сложили их в отдельное место рядом с лагерем.

Лептин шел среди этого ужаса, шатаясь, словно в кошмарном сне: он видел нежные тела юношей, лишь недавно выросших из детства, и другие — крупные, мускулистые, принадлежавшие зрелым мужчинам, — обескровленные и окаменевшие, мертвые. Отрубленные головы бородатых ветеранов, насаженные на пики, глядели на него остекленевшими глазами, раскрыв рты в безмолвном, гротескном смехе. Мухи жужжали повсюду, настойчиво, тревожно.

Вдруг отголоски битвы, все еще продолжавшейся на вершине холма, пробудили Лептина, и он крикнул Иолаю, остававшемуся на корабле, чтобы тот прислал переводчика. После чего отправился к тому месту, где главы племен ожидали окончания схватки, чтобы приступить к новым убийствам.

Он обратился к тому, кто походил на главнокомандующего.

— Я Лептин, брат Дионисия, владыки Сиракуз и вашего союзника, я прошу тебя прекратить битву. Ты уже победил, — сказал он. — Позволь мне уговорить этих людей сдаться.

— Нет, — ответил вождь. — Мы давно ведем войну с ними, они заняли наши территории без какого-либо на то права. Мы хотим, чтобы они исчезли совсем, мы должны истребить их.

— Ты получишь гораздо больше пользы, если ты их пощадишь. Я намерен выкупить их по одному. Даю тебе… двадцать драхм серебром за каждого, хорошо? Тридцать… мину, вот, я дам тебе мину серебром за каждого. Ты согласен?

В это мгновение к нему подошел помощник и, услышав эти слова, схватил его за плечо:

— Гегемон, ты знаешь, во что это тебе обойдется? По меньшей мере сто пятьдесят талантов — а это больше половины всего, что у нас есть на борту. А ведь деньги нужны нам, чтобы покрывать военные расходы…

— Это и есть военные расходы, — возразил Лептин, потом обернулся к переводчику и спросил: — Проклятие, ты собираешься выяснить у этого козла, намерен ли он принять мое предложение?

Тот перевел, и вождь важно кивнул, с достоинством, словно делал великое одолжение.

— Наконец-то! — воскликнул Лептин. — А теперь скажи ему, что мне нужно добраться до тех людей на холме.

Вождь прокричал что-то, и луканское войско прекратило бой, а потом стало отступать. Наконец оно расступилось, чтобы пропустить сиракузского наварха, который стал медленно подниматься по склону — до тех пор, пока не обнаружил прямо перед собой четыре тысячи фурийских воинов, обессиленных тяжким боем, раненых, тяжело дышащих, страдающих от жажды, покрытых кровавым потом, — они пораженно и безмолвно смотрели на него. Лишь оглушительный стрекот цикад раздавался в это мгновение над выжженным солнцем холмом.

Лептин заговорил так:

— Я — верховный наварх сиракузского флота, я ваш враг, но до сих пор я не знал, что этим варварам приказано истребить вас всех до единого. Катастрофа уже произошла, ужасное кровопролитие свершилось. Но хотя я ваш враг, я все же грек, мы с вами говорим на одном языке и почитаем одних и тех же богов, посему я сделаю все возможное, чтобы вас спасти. Я предложил выкуп за ваши жизни и, если вы сдадитесь, даю вам слово: вам не причинят никакого вреда, и вы вернетесь к ожидающим вас семьям. Ваших товарищей, пытавшихся спастись вплавь, думая, что перед ними регийский флот, мы подобрали и позаботились о них, они отправятся в свой город вместе с вами.

Люди глядели на него пораженно, не зная, что и думать. Некоторые выкрикивали отдельные фразы, не будучи в силах рассуждать здраво, иные падали на колени, прочие начинали навзрыд плакать.

— Бросайте оружие и следуйте за мной, — приказал Лептин. — Вам не причинят никакого вреда. Если кто-нибудь нападет на вас, я лично отдам приказ своим войскам защищать вас.

При этих словах воины, находившиеся на холме, один за другим, начиная с самых пожилых, стали бросать на землю мечи и щиты, а потом отправились вслед за Лептином, пройдя мимо рядов вооруженных варваров, все еще охваченных жаждой битвы.

Они двигались молча, пристально глядя в пустоту, и так добрались до берега и упали там на песок.

Вождь лукан велел пересчитать их всех, потом поднялся на корабли, чтобы там сосчитать остальных, и назвал Лептину сумму.

Тот глазом не моргнув выплатил сто семьдесят талантов серебряными монетами, а затем лично провел мирные переговоры между варварскими племенами и самыми старшими по званию военачальниками из выживших, способными представлять город Фурии. Он также добился для них позволения собрать тела погибших и сжечь их на погребальных кострах.

На закате он вернулся на «Бувариду» и велел двигаться на юг, в направлении Мессины, где ждал его Дионисий и, быть может, самое тяжелое в его жизни дело.

Дионисию уже все доложили, он принял брата в мессинском лагере, стоя к нему спиной.

— Я знаю, что ты думаешь… — начал Лептин, — но тебе следовало быть там; ты не видел этой резни, этой горы трупов, разодранных на части, разрубленных на куски, крови, окрасившей землю и море…

— Я что, мало наблюдал резни? — огрызнулся Дионисий, резко оборачиваясь. — Всю жизнь я сражаюсь. И ты тоже, ради Зевса! Не говори мне, что ты видел кровь впервые.

— Но они же греки, проклятие! Греков истребляли варвары, действовавшие от нашего имени. Ты говорил мне о соглашении с луканами, о стратегической поддержке, о всякого рода вылазках, но ты не сообщил мне, что предоставил им свободу уничтожить целый город!

— Хватит! — заорал Дионисий еще громче. — Хватит, я сказал! Ты совершил серьезнейший акт неповиновения. Ты подписал мир, противоречащий моим политическим планам и военной стратегии. Ты растратил огромную сумму денег, приготовленную на нужды ведения этой кампании. Ты понимаешь, что это значит? Государственная измена, неподчинение, сговор с врагом на поле боя!

Лептин склонил голову, словно раздавленный столь жесткой реакцией брата, как будто не предвидел ее. Когда он поднял глаза, встретился с ним взглядом и увидел перед собой налитые кровью белки, покрасневшее от гнева лицо, вздувшиеся вены на шее тирана, выкрикивавшего обвинения и ругательства, ему показалось, что перед ним стоит кто-то чужой, жестокий и бесчеловечный. Он дождался, пока Дионисий закончит свою речь, и, пока тот переводил дух, запыхавшись вследствие этой неподконтрольной вспышки гнева, ответил так:

— Я все это знаю и готов принять на себя последствия. Но сначала я хочу сказать тебе вот что: увидев весь этот ужас, я вдруг вспомнил, что такое греческий полис, а ведь я уже и забыл об этом. Я не говорю о Сиракузах, Селинунте или Катании, о друзьях и врагах, я говорю о любом городе, жители которого происходят от несчастных, вынужденных много лет назад покинуть родину и искать счастья за морем. Они прибыли сюда, не имея ничего, кроме собственных жизней и надежд. И не для того, чтобы создавать империи, а лишь некое подобие прародины — город с портом, чтобы вести торговлю, с холмом, где можно почитать богов, полями, чтобы сеять пшеницу, и оливковыми рощами. Лишь небольшое количество из этих городов обрели будущее, многим не суждено было родиться, лишь некоторые из переселенцев достигли своей цели, а огромное их число погибло на дне морском, и тела их съели рыбы. Верно, мы много раз вели бесполезные войны из глупого соперничества, но я больше не позволю дикарям уничтожить греческий город по моей вине. Я сделал то, что сделал, потому что посчитал это правильным.

Дионисий снова повернулся к нему спиной и сказал:

— С этого момента ты отстранен от командования флотом и находишься под арестом. Тебя переправят в Сиракузы и посадят под замок в твоих комнатах в Ортигии, в ожидании моего окончательного решения. А теперь избавь меня от своего присутствия. Я больше не желаю тебя видеть.

Лептин молча вышел; как только он переступил порог, два воина взяли его под стражу и отвели в порт.

Он попросил позволения в последний раз взглянуть на «Бувариду», и ему позволили. Он попрощался с ней, погладив своей шершавой ладонью начищенный до блеска фальшборт на носу, откуда столько раз руководил сражениями, — в последний раз приласкал подругу.

Те, кто стоял рядом, видели на его глазах слезы.

Дионисий поручил командование флотом Иолаю и продолжил кампанию, словно ничего не произошло. Он собрал внушительных размеров армию, насчитывавшую двадцать тысяч пехотинцев, три тысячи пятьсот лошадей, пятьдесят новехоньких боевых кораблей, добавленных к остальным, стоявшим на якоре в мессинском порту. Они вышли в море, как только подул попутный ветер, войска высадились на ионическом побережье Италии, на небольшом расстоянии к северу от Регия, и начали продвигаться на север.

Тем временем Союз италиотов собрал силы и доверил управление ими Гелориду, старому аристократу и некогда приемному отцу Дионисия, а теперь его злейшему врагу. Они шли пять дней кряду и наконец достигли берега речушки под названием Эллепор, струившейся меж голых, выжженных солнцем холмов. Здесь они остановились, но Гелорид пожелал двинуться дальше с передовыми отрядами, полностью состоявшими из конницы, которой не терпелось поближе подобраться к врагу и, быть может, предпринять ряд вылазок. Таким образом, они почти на два стадия отдалились от основной части армии.

Дионисий уже повсюду расставил разведчиков из местных, пеших и конных, они прятались среди кустарника, в дубовых и сосновых рощицах и немедленно доложили обстановку командованию.

Дионисий не ждал ни минуты: он лично во главе отборных войск отправился в атаку, выстроив людей плотно друг за другом: сначала лучников, потом пехоту и, наконец, тяжелую пехоту. Гелорида и его воинов разгромили и уничтожили прежде, чем их зов о помощи достиг армии, собиравшейся стать лагерем по ту сторону реки.

Полководцы различных подразделений союзнической армии решили все же дать неприятелю бой, но без высших военачальников, деморализованные известием об истреблении командования, вскоре потерпели поражение. Значительной их части — примерно половине всей армии — удалось отступить в полном боевом порядке, плотными рядами, и занять вершину холма, стоявшего над Эллепором.

Дионисий велел окружить его, перекрыв им доступ к воде. Оставалось только ждать, пока жгучее солнце и острая нехватка воды доделают остальное. Иолай высадился на берег еще до заката, велел подать коня и добрался до поста командования сухопутной армией прежде, чем солнце скрылось за горами. Он оглядел поле боя, покрытое трупами, и жалкий холм, на котором засел остаток армии Союза италиотов. Ему показалось, будто время остановилось. Он наблюдал сейчас ту же самую картину, что уже лицезрел несколько дней назад вместе с Лептином, в Лаосе.

Дионисий заметил, насколько он потрясен этим зрелищем, и сказал:

— Кажется, ты обескуражен — но ведь ты не в первый раз видишь перед собой поле боя.

— Действительно, нет, — промолвил Иолай. — Дело в том, что я уже был свидетелем такой же сцены.

— Знаю, — ответил Дионисий.

— Полагаю, ты уже принял решение.

— Верно.

В этот момент вошел один из стражей.

— Гегемон, — объявил он, — италийцы хотят вести переговоры. Они тут, снаружи.

— Пусть войдут.

Четверо кротонских полководцев вошли в палатку и приблизились к Дионисию; тот принял их стоя — знак того, что встреча будет краткой.

— Слушаю вас, — произнес он.

Заговорил самый пожилой из них, мужчина шестидесяти с лишним лет, с глубоким шрамом на лице:

— Мы пришли сюда, чтобы договориться. Нас десять тысяч, мы хорошо вооружены, занимаем выгодное положение и можем еще…

Дионисий поднял руку, прерывая его речь.

— Моя точка зрения, — промолвил он, — очень проста. На этом голом, выжженном холме у вас нет шансов спастись; как только солнце покажется над горизонтом, жара станет невыносимой. У вас нет ни пищи, ни воды. А значит, нет и выбора. Я могу согласиться лишь на безоговорочную капитуляцию с вашей стороны.

— Это твое последнее слово? — спросил полководец.

— Последнее, — ответил Дионисий.

Тот с серьезным видом кивнул, после чего сделал знак своим товарищам, и они двинулись в обратный путь.

Иолай молча склонил голову.

— Иди спать, — сказал ему Дионисий. — Завтра будет долгий день.

Солнце встало над этим пустынным краем, осветив пространство вдоль Эллепора, все еще покрытое горами трупов. Стаи зеленых мух жужжали над окоченелыми телами, однообразное пение сверчков сменилось пронзительным стрекотом цикад.

Ни единого дуновения ветра. Прибрежные скалы быстро раскалялись, воздух дрожал, и создавалось впечатление, будто вода, подобно зеркалу, сверкает там, где находились лишь песок и камни. На вершине холма не росло ни деревца, которое могло бы отбрасывать хоть немного тени, и негде было искать укрытия от безжалостно палящих солнечных лучей.

В полуденном мареве слышались крики воронов, явившихся устроить пир на этом поле смерти, а чуть дальше, на ветвях деревьев, уже уселись крупные грифы с черно-белыми крыльями и длинными голыми шеями.

Внизу, в своем шатре, Дионисий сидел и читал донесения своих осведомителей и ждал. Раб обмахивал его опахалом и подливал ему воды в кубок и в таз, куда он время от времени опускал руки, чтобы освежиться.

Иолай сидел поблизости, в тени мастикового дерева.

Так прошла большая часть дня, и ничего не случилось. Потом, ближе к вечеру, стало ясно, что на вершине холма что-то происходит. До сиракузцев донеслось эхо голосов, быть может, криков, а потом группа безоружных людей начала спускаться в долину, двигаясь по направлению к шатру. Это были те самые, кого Дионисий принимал накануне, они явились заявить о безоговорочной капитуляции своих войск.

— Я доволен, что вы приняли верное решение, — ответил Дионисий.

— Мы взываем к твоему милосердию, — начал человек со шрамом на щеке. — Сегодня удача на твоей стороне, но однажды ты можешь оказаться в нашем положении и…

Дионисий прервал его своим привычным жестом, подняв вверх руку.

— Скажи своим людям, что они свободны и могут возвращаться в свои дома без какого-либо выкупа и без страха: я им не причиню никакого вреда. Единственное, о чем я прошу, — это мирный договор между нами, подписанный руководителями Союза италиотов.

Собеседник посмотрел на него с изумлением, не веря в происходящее.

— Ты можешь поручиться мне, что Союз его подпишет?

— Могу, — заверил его полководец.

— Тогда ступайте. Возвращайтесь в Фурии и больше не обращайте против меня оружия.

Полководец не знал, что отвечать. Он молчал, пытаясь прочесть в глазах сидящего перед ним человека объяснение этому поведению, противоречащему всему, что он слышал о тиране.

— Иди, — повторил Дионисий. — Я позабочусь о ваших мертвецах.

И человек со шрамом ушел.

Они прошли с оружием меж рядов сиракузских воинов, выстроившихся в полном боевом порядке и опустивших в землю копья, в знак приветствия.

Десять дней спустя фурийцы отправили Дионисию подписанный договор и золотую корону.

Иолай взял ее в руки:

— Символ их благодарности. Такое случается редко. Милосердие — самый великий дар вождя, особенно если он победил, и этот подарок выражает признательность за нее.

Дионисий не ответил: казалось, он сосредоточенно читает документ, присланный ему Союзом. Иолай дождался, пока он закончит, и снова заговорил:

— Ты действительно не можешь понять Лептина? Ты ведь сделал то же самое, уверен, что ты его поймешь.

Если вид этой жестокости внушил тебе милосердие, неужели ты не можешь понять своего брата?

Дионисий положил свиток с договором на стол и ответил:

— При помощи этого жеста я обеспечил себе нейтралитет Союза, если не его дружбу. Значит, мои руки развязаны, и я могу захватить Регий: он теперь остался без какой-либо поддержки.

Иолай не сумел скрыть разочарования.

— А ты как думал? — спросил его Дионисий. — Что я откажусь от своего плана по столь сентиментальной причине? Неужели ты так плохо меня знаешь?

— Мало кто знает тебя лучше меня, но мне трудно смириться с мыслью о том, что человека, которого я всегда любил в тебе, больше не существует.

— Время кого угодно изменит, — ответил Дионисий без выражения. — Впрочем, ты ведь мог и отказаться от этой должности. Но ты ее принял и теперь занимаешь место Лептина.

— Верно, я стал верховным навархом, но тому есть причина…

— Конечно. Ты тоже жаждешь власти и знаешь, что получить ее можешь лишь в случае, если моя будет прочна. Если я потерплю крах, вы все последуете за мной в моем падении. Посему меня лучше поддерживать, не слишком предаваясь бессмысленной печали.

— В том, что ты говоришь, есть доля правды, — промолвил Иолай, — и все же причина не в этом. Ты забываешь, что я всегда могу найти в своей душе веские основания для жизни, я усвоил их благодаря своим учителям и от них никогда не отказывался.

Дионисий испытующе посмотрел на него.

— Причина, заставившая меня принять эту должность, — продолжил Иолай, — не в том, что ты меня об этом попросил. А в том, что об этом попросил меня Лептин.

Ответа не последовало. Иолай вышел из шатра, сел на коня и поскакал в сторону моря, где ждала его готовая к отплытию «Буварида».

28

Филист вошел в восточное крыло крепости и приблизился к комнатам Лептина, охраняемым двумя аркадскими наемниками.

— Отоприте, — приказал он.

— Никто не может туда войти: приказ верховного главнокомандующего.

— Я являюсь начальником Ортигии в его отсутствие; под мою ответственность. Отпирайте, или я вызову охрану.

Воины переглянулись, ища друг у друга совета, потом один из них отодвинул засов и открыл дверь, пропуская Филиста внутрь.

Лептин лежал на койке, прислоняясь спиной к стене, сложив руки на груди и уставившись в стену прямо перед собой. Он ничего не сказал и даже не повернулся. Глаза у него были красные, губы — сухие, борода и волосы в беспорядке.

— Так дальше нельзя. Ты довел себя до того, что вызываешь жалость.

Лептин не ответил.

— Я знаю, что ты испытываешь, и мне не лучше, чем тебе, но то, что ты вот так над собой издеваешься, никому не приносит пользы. Ты должен бороться. Я собрал Братство. Они возмущены тем, как обращается с тобой твой брат, и, мне кажется, они даже намерены…

Лептин как будто очнулся. Он медленно повернулся к Филисту и проговорил:

— Напрасно ты это. Причин к тому нет. Я не подчинился приказу и теперь терплю последствия этого.

— Я не согласен. Ты был прав, я считаю так же, как ты. Мы годами следовали за ним, помогая ему осуществить план, согласно которому Сицилия должна была стать целиком и полностью греческой. Мы сносили от него всякие гнусности, вроде взятия Мессины и Катании, ради будущего мира и процветания, но теперь он открыто ведет военные действия против италийских греков, и этого уже нельзя терпеть. Я отказался вести переговоры с луканами.

— Почему ты не сказал об этом мне? — спросил Лептин.

Филист подошел к нему поближе, взял скамейку и сел рядом с койкой.

— Потому что он мне не дал. Может, он думал, что мне удастся тебя убедить, и он не хотел, чтоб это произошло. Он послал на переговоры людей, всегда поддакивающих ему, а тебе открыл лишь часть правды, поставив перед свершившимся фактом. Ты столкнулся с ордой варваров, истреблявших греков, и отреагировал на это так, как поступил бы на твоем месте любой цивилизованный человек. Если это хоть что-нибудь значит, знай: я глубоко уважаю тебя и испытываю к тебе искреннюю дружбу. И не только я… — Он понизил голос и добавил: — Люди устали от постоянных войн, устали видеть, как иностранные наемники богатеют без меры и получают блага, коих не имеют даже наши граждане. Он продолжает требовать жертв во имя лучезарного будущего, которое отдаляется все больше, вместо того чтобы приближаться. С каждым днем он становится все более мрачным, подозрительным, невыносимым в общении. У него есть наследник, но он едва смотрит на него — в те редкие моменты, когда ненадолго появляется дома. Он говорит, что ребенок дрожит, как только видит его, что это маленький трус. Ты понимаешь?

Лептин вздохнул.

— Я предполагал забрать ребенка с собой в деревню, научить его ухаживать за пчелами и курами. Я хотел водить его на рыбалку, но Дионисий ревнив, он не хочет, чтобы на его сына оказывал влияние кто-то помимо избранных им самим воспитателей. Людей без мозгов и без сердца. Они сделают из ребенка несчастное существо, которое будет бояться даже собственной тени…

Филист достал из кармана яблоко и положил его на стол рядом с постелью Лептина:

— Поешь. Тебе надо хоть немного подкрепиться.

Лептин кивнул и откусил от плода.

— Чем он теперь занимается? — спросил он, жуя.

— Осадил Регий, но город не сдается. Иолай возвращается с частью флота, а он остался. Так мне сообщили.

— Иолай — хороший воин.

— Да, и сдается мне, Дионисий хочет доверить ему также работу, касающуюся нашего участия в Олимпийских играх следующей весной.

— Мне кажется, это хорошая мысль.

— Отвратительная. По крайней мере для Иолая. По тому, как организуется это участие. Нас поднимут на смех. Кроме того, Олимпийские игры — это общегреческий праздник, но он отмечается как раз тогда, когда персы заявили свои права на греческие города в Малой Азии. А мы явимся туда, имея в своем багаже союз с варварами против греков. Тебе кажется, все это хорошо?

Лептин не знал, что ответить.

— Я провел встречу с главами Братства, как уже говорил тебе, — продолжил Филист. — Они хотят решительных перемен. Они устали от этой вечной неопределенности, от атмосферы, царящей в городе, от невозможности обсудить что-либо с правителем. Любой, кто высказывает точку зрения, отличную от его собственной, тут же становится его врагом, подозреваемым, за ним устраивают слежку, надзор, а то и вовсе сажают под арест. При этом многие с одобрением смотрят на тебя. То, что ты сделал в Лаосе, рассматривается как проявление человечности, которую твой брат, в отличие от тебя, утратил.

Лептин выбросил огрызок и повернулся к другу:

— Я не предам его, если ты это пытаешься мне предложить.

Филист склонил голову.

— Ты считаешь меня предателем?

— Ты политик, литератор, философ, рассматривать разные варианты свойственно твоей природе. А я воин: я могу не соглашаться, могу быть недисциплинированным, но моя преданность не обсуждается.

— Мы ведь говорим также и о преданности народу. Для тебя она ничего не значит? Власть Дионисия оправдана лишь в том случае, если в конце концов народ получит компенсацию за все эти жертвы, слезы, кровь.

Лептин не ответил.

Филист направился к двери, но, прежде чем покинуть комнату, промолвил:

— Тебя кое-кто хочет видеть.

— Я не располагаю большой свободой передвижения.

— Она сама к тебе придет.

— Когда? — спросил Лептин, вскакивая на ноги, он был заметно взволнован.

— Сегодня ночью, во вторую смену часовых. Снаружи дверь будут караулить два верных мне человека, и ты можешь быть спокоен… Помни: я тоже его люблю. В этом отношении ничего не переменилось. Я… до сих пор готов отдать за него жизнь, если потребуется. Прощай, подумай о том, что я тебе сказал.

29

Послышался легкий шелест шагов, приглушенные голоса, потом звук отодвигаемого засова, и дверь отворилась.

На пороге показалась женская фигура, голову и лицо ее скрывала ткань.

Лептин снял со стены лампу и поднес к ее лицу.

— Аристомаха… — пробормотал он, как будто не веря собственным глазам. — Это ты.

Женщина откинула вуаль: бледное лицо, большие черные глаза, идеальной формы нос.

— Зачем ты пришла? Это опасно, это…

— Меня мучила мысль о том, что ты сидишь тут один, взаперти, словно вор. Ты, столько раз рисковавший жизнью, получивший столько ран, всегда находившийся рядом с ним…

— Он мой брат, он мой верховный главнокомандующий.

— Он не стоит тебя. Он превратился в нелюдя, стал бесчувственным. Единственное, что заботит его, — это сохранение власти.

Лептин отвернулся к стене, словно желая отгородиться от этих слов.

— Однажды ты сказал, что любишь меня, — пробормотала Аристомаха.

— Мы были детьми… совсем детьми.

— Я говорила правду, и ты тоже. Я никогда этого не забывала, и ты не забыл.

— Ты жена моего брата.

— Поэтому ты презираешь меня?

— Нет, ты ошибаешься. Я глубоко уважаю тебя… я едва ли не преклоняюсь перед тобой, как перед божеством, как…

— …перед несчастным человеком. Я согласилась на бессмысленный брак, потому что мне навязала его моя семья, все из тех же соображений близости к власти. Ни одна женщина из свободного сословия, пусть даже самая жалкая, не должна терпеть подобного унижения. Но я всегда чувствовала на себе твой взгляд. Всякий раз, как ты находился рядом, и издалека тоже… взгляд хорошего человека, храброго мужчины, который любит меня и уважает.

— Это было невозможно, Аристомаха. Жизнь распорядилась иначе, и мы должны это принять, смириться с этим.

— Но я люблю тебя, Лептин, всегда любила — с того момента, как впервые увидела: со взъерошенными волосами и ободранными коленками, во время драки с мальчишками из Ортигии. С тех пор ты мой герой… Я мечтала, что ты станешь моим будущим, Лептин. От тебя я хотела родить сына, похожего на тебя, с таким же светом в глазах…

— Прошу тебя, — перебил ее Лептин. — Ничего больше не говори. Ты ведь знаешь: теперь это невозможно.

Аристомаха на несколько мгновений умолкла; казалось, она не находит нужных слов, или ей не хватает храбрости, чтобы продолжить разговор.

— В чем дело? — спросил ее Лептин.

— Есть выход… Знаю, это кажется безумием… Филист ничего не сказал тебе?

Лептин посмотрел на нее в недоумении, испытующе.

— Он начал что-то излагать мне, но я не дал ему закончить, однако у меня создается впечатление, что ты до конца выслушала его. О чем идет речь?

— Многие в городе относятся положительно к мысли о том, что власть перейдет к тебе. А для меня это единственная надежда… ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Отлично понимаю, — ответил Лептин. — Но увы, я не одобряю твоих мыслей, хотя и люблю тебя. Поверь мне, это безумие. Все окончится кровопролитием, катастрофой. Я не гожусь для таких вещей. И я никогда не стану участвовать в заговоре против своего брата. Знаешь почему? Потому что заговор всегда оканчивается физическим устранением противника. Ты можешь себе представить, что я убью своего брата?

— Неправда. Ты сохранишь ему жизнь и снова сделаешь из него человека.

— Нет. Мятежом трудно управлять, мы столько раз наблюдали это. Одна только мысль о предательстве мне отвратительна. В одном ты можешь быть уверена: в моей любви, в моей преданности, в моем уважении. Я отдал бы что угодно, чтобы ты была со мной, но только не это: так я поступить не могу. А теперь иди. Пока никто не застал тебя здесь.

Он осторожно взял ее под руку, словно собираясь проводить, но она обернулась к нему и с плачем бросилась ему на шею.

В то же самое мгновение послышался звук отодвигаемого засова, и в дверном проеме нарисовался силуэт человека в доспехах: Дионисий!

— Она ничего не сделала, — поспешно проговорил Лептин. — Не причиняй ей зла.

Дионисий посмотрел на него рассерженно, но не промолвил ни слова. Свет лампы делил его лицо на две части, четче прорисовывая его черты, выделяя морщины на лбу. Он сделал знак одному из стражей, тот взял Аристомаху под руку и увел ее прочь. Еще один жест — и дверь затворилась.

Лептин забарабанил по ней кулаками, крича:

— Постой, послушай! Выслушай меня, не уходи!

Ответом ему был лишь лязг железа: наемники шли по

коридору.

На следующий день двух стражников, пропустивших к Лептину Аристомаху, казнили во дворе крепости, в присутствии всего гарнизона, выстроившегося в полном боевом порядке. Лептина отвезли в порт, где посадили на триеру.

Капитан корабля, Архелай, оказался членом Братства, Лептин хорошо его знал.

— Куда вы меня везете? — спросил он.

— Мне это неизвестно, — последовал ответ. — Один из моих людей сообщит мне пункт назначения, когда мы выйдем в море. Однако кто это будет — держится от меня до той поры в тайне. Сожалею.

Корабль отчалил и двинулся на запад.

В тот же день Дионисий заглянул к Филисту.

— Меня предали мой брат и мой лучший друг, человек, которому я доверял безопасность своей семьи и ключи от своей крепости.

— Ты сам себя предал, Дионисий. Своим безграничным честолюбием, своим авантюризмом, своим беспредельным эгоизмом. Сколько людей погибло за тебя, пытаясь последовать за тобой в твоих безумных предприятиях? Нет, я тебя не предавал, а Лептин — первая из твоих жертв. Он любит тебя, он слепо предан тебе. Что до Аристомахи, то между ними была лишь невинная детская любовь. Лептин — благородный человек, он даже не прикоснулся к ней. А теперь ты отправил его бог весть куда. Скажи мне: на том корабле — наемный убийца? И у него приказ прикончить Лептина и бросить тело в море, когда они отплывут так далеко, что его уже не выбросит на берег течением и не опознают сограждане? Я прав?

Дионисий не ответил.

— Если это так, ты совершаешь самое жестокое злодеяние, чудовищное преступление. Вели немедленно догнать этот корабль и помешать этому зверству, если еще есть время. Что до меня, то я лишь пытался спасти тебя от тебя самого, от разрушительной силы, которой ты одержим, словно злым духом. Я бы никогда не смог причинить тебе зло. Да, я пообещал следовать за тобой даже в царство мертвых, но при этом мне рисовались славные деяния, а не бесконечная резня, не бесконечная чреда кровопролитных ужасов.

— Молчи, — приказал Дионисий, — я больше не желаю тебя слушать.

— Нет, ты меня выслушаешь. Тебе разве не интересно знать, почему твой лучший друг больше не хочет следовать за тобой в твоем самоубийственном безумии? Вели и меня тоже убить, если ты так решил. Мне все равно. Но кому ты тогда сможешь доверять? У тебя остался один Иолай, но и он колеблется, даже его обуревают сомнения. Такова беда твоего положения: ты создаешь вокруг себя пустоту. Ты больше ни на кого не сможешь рассчитывать, никому не сможешь верить. Так вот, я хотел помочь тебе избежать этого, потому что одиночество — худшее из наказаний. Не знаю, какую судьбу ты мне уготовил; наверняка скоро узнаю. Но наши дороги разошлись уже довольно давно, Дионисий, — с тех пор как я отказался вести переговоры с варварскими народами о союзе против греческих городов. Увы, теперь наши разногласия дошли до предела. На твоей стороне — сила, оружие, власть, а на моей — лишь слова, да и их тоже нет, учитывая, что мне больше нечего тебе сказать. Исход столь неравного противостояния кажется мне предрешенным. Прошу тебя лишь об одном: не ищи других виновных — их нет. Накажи меня, поскольку больше наказывать некого.

— Я так и сделаю, — промолвил Дионисий. — Прощай.

Тем не менее пострадали многие, в особенности члены Братства: их разыскали, допросили, арестовали. По слухам, некоторых тайно предали смерти. Однако на сей раз никакого насильственного ответа не последовало. Казалось, Братство никак не отреагировало на случившееся. Кое-кто думал, что и оно тоже боится Дионисия, но те, кто хорошо знал это тайное общество, понимали, что едва ли оно откажется от мести. Это всего лишь вопрос времени.

Филист же вскоре заметил за собой слежку, но более — ничего. До тех пор, пока однажды к нему не явился посланец из крепости Ортигия с предписанием готовиться к отъезду.

На следующий день его посадили на торговый корабль, перевозивший груз вина и масла; капитаном являлся сам судовладелец, богатый купец по имени Сосибий.

Путешествие длилось почти месяц и окончилось далеко-далеко, в самой крайней точке Адриатического залива, в глубине большой лагуны. В местечке, давшем имя заливу, — в Адрии, поселении венетов, в котором со временем появилась и греческая община, а потом еще этрусская. Там было влажно и душно, вокруг располагались болота и обитали комары, не знавшие покоя даже днем. Дионисий учредил там торговую колонию, поставлявшую продукты сельского хозяйства и металлургии в обмен на янтарь и боевых коней.

Филиста поселили в домике недалеко от побережья, в сиракузском квартале. Охрану к нему не приставили, но он был уверен, что кругом полно шпионов и осведомителей и за каждым его движением пристально наблюдают.

В первое время ему приходилось очень трудно, поскольку Адрия по большей части была застроена хижинами из стволов деревьев и соломы и полностью лишена тех черт, что делают столь привлекательными греческие города. Ни театра, ни библиотеки, ни школы, ни портиков, ни фонтанов, никаких памятников. Даже храмы выглядели жалкими и голыми и не слишком отличались от прочих хижин — почва тут была мягкой и вязкой, она не выдерживала веса каменных строений.

С наступлением зимы положение стало еще хуже, так как из окрестных болот и из лагуны поднялся густой туман, покрывавший и поглощавший все вокруг; влага пробирала до костей, от нее часто болели суставы.

Сам унылый город, неуверенность в завтрашнем дне и полное отсутствие сведений о судьбе Лептина повергли Филиста в состояние глубокой подавленности. Он часами бродил по берегу моря, слушал печальные крики чаек и злился на одиночество и на жалкое положение, в каком оказался. Иной раз он подумывал о том, чтобы попросить прощения у Дионисия, умолить прежнего друга забрать его из этого ужасного места на краю света, но потом находил в себе силы сопротивляться, стиснув зубы. Он рассуждал, что мудрый не прогибается перед властью и в силе своего разума должен найти источник собственной независимости и достоинства. Таким образом ему удалось, пережить самое суровое время — зиму, — а с наступлением весны он начал находить для себя в местности, в которой жил, некоторые приятные черты. Он принялся бродить по окрестностям — никто ему в том не препятствовал, — и вдруг осознал, что Дионисий не заключил его в настоящую тюрьму. Он приговорил его к горькому изгнанию, но оставил ему некоторую свободу передвижения.

Этот край очень сильно отличался от Сицилии: низины и равнины, много лесов и воды. Филист заметил, что в лагуну заходили многочисленные корабли — в основном с востока, но и с запада тоже. Он обратил внимание на большую реку, называемую местными жителями Паду-сом, — для греков это был легендарный Эридиан.

С течением времени к нему стали поступать известия: друзья из Братства не забыли о нем и умудрялись передавать ему послания, исключительно устные.

Таким образом он узнал, что Лептина не убили, а отвезли на островок у иллирийского побережья под названием Лиссос, где Дионисий учредил еще одну колонию.

В начале следующего лета в Адрию вернулся Сосибий, купец, привезший Филиста в изгнание, и сообщил ему другие новости:

— Наше участие в Олимпийских играх окончилось полным провалом. Сиракузский шатер был слишком богатым, слишком роскошным: золоченые опоры, сама ткань — пурпур, веревки из египетского льна, — и это оскорбило чувствительных к таким вещам греков.

Филист, принимавший его у себя дома, помог ему устроиться поудобнее и спросил:

— Неужели никто не мог дать ему верного совета? Греки из метрополии высокомерны, они считают себя почти что богами. А об афинянах и говорить нечего. Они любят красоту, но в сочетании с простотой. Ради Зевса, неужели никто не читал Фукидида? Любые чрезмерности кажутся им проявлением варварства.

— Это еще не все, — продолжил Сосибий. — С литературными состязаниями дело обстояло не лучше. Полагаю, Дионисий пожелал участвовать в них, чтобы произвести на всех впечатление человека утонченного и чувствительного. Один из лучших актеров, какого он только смог найти, прочитал его стихотворения, но их освистали и осмеяли — говорят, по причине их низкого качества.

Филист невольно испытал удовлетворение, услышав об этом.

— Если бы я был рядом с ним, — сказал он, — этого бы не случилось. Я посоветовал бы ему не участвовать в состязании или же заказал бы стихи хорошему поэту. К сожалению, сейчас он окружает себя лишь льстецами, которые наверняка нахваливали ему его творения, и он, видимо, поверил им.

— Что-то в этом роде, — подтвердил его собеседник.

— А спортивные состязания?

Сосибий фыркнул:

— Катастрофа… Наши две квадриги столкнулись в ходе состязания колесниц, что стало причиной всеобщей давки: трое возниц погибли, двое остались инвалидами до конца своих дней. И это еще не все: великий афинский оратор, Лисий, публично произнес речь, призывая греков свергнуть сиракузского тирана, объединившегося с варварами ради уничтожения греческих городов Италии и до сих пор осаждающего Регий, открыто нарушающего традицию священного перемирия, согласно которой греки не ведут войн на протяжении всех Олимпийских игр. Толпа буквально взяла приступом шатер: люди жаждали прогнать сиракузцев прочь. А теперь, — продолжил он, — самое худшее: Иолай, руководивший их возвращением домой, попал в шторм в Тарантском заливе и утонул вместе со своим кораблем.

— Он… погиб? — спросил Филист.

Сосибий кивнул.

И Филист заплакал: он потерял последнего из друзей, пережившего золотые годы восхождения Дионисия, в глубине души всегда хранившего ему верность — до самого конца.

— Когда ты едешь обратно? — поинтересовался он наконец у купца.

— Через три дня, как только закончу погрузку.

— Ты сможешь передать мое послание Лептину? Он по-прежнему на Лиссосе?

Сосибий ответил уклончиво:

— Это слишком опасно. Но если я вдруг узнаю, что кто-нибудь отправляется туда, я попрошу его передать Лептину, что ты жив и находишься в добром здравии. Так пойдет?

Филист поблагодарил его:

— Я признателен тебе за это. Мы с ним большие друзья, думаю, он будет рад получить известия обо мне.

Они снова встретились через три дня, в порту. Сосибий уже одной ногой находился на борту своего корабля и тут вдруг обернулся.

— Я забыл о самом интересном, — сказал он. — Об истории с Платоном.

— С Платоном? — повторил Филист, вытаращив глаза. — Ты имеешь в виду великого философа?

— Его самого. Этой весной он посетил Италию и побывал на Сицилии, в том числе в Сиракузах. Как ты понимаешь, многие приглашали его в гости — представители высших кругов города; думаю, также и кое-кто из членов Братства. Сначала он заявил, что наши привычки к роскоши достойны сожаления: есть три раза в день, каждый день спать с женой, иметь слишком богатые дома. Не удовлетворившись этим, в одной из бесед он начал обличать пороки, — продажность и разврат, царящие в государственных учреждениях при тирании, уточнив, что, коль скоро нет способа бороться с этой чумой, иной путь состоит в том, чтобы философы обучали наследника тирана, дабы превратить и его в философа, а следовательно, сделать из него достойного правителя. Ты понимаешь? Он напрашивался в наставники к Дионисию-младшему.

— Довольно смело, — заметил Филист.

— Смело? Я бы назвал это безумием.

— Но эти двое — я имею в виду Дионисия и Платона — встречались лично?

— Вот еще. Когда Дионисию сообщили обо всех этих высказываниях, он велел капитану корабля, которому предстояло везти Платона обратно в Грецию, продать его пиратам.

— Ради Геракла! — воскликнул Филист, бледнея. — Пиратам?

— Именно. Его ученикам пришлось выкупать его на рынке в Эгине, иначе бы он сгинул бог весть где.

Филист невольно усмехнулся, вспомнив, как Дионисий сказал однажды: «Философы! Я стараюсь обходить их стороной — как собачье дерьмо на улице».

Сосибий уехал, а Филист вернулся к своим занятиям — к написанию истории Сицилии, продвигавшемуся теперь особенно тяжело по причине скудости сведений.

В течение следующего года жители Адрии, проникшиеся к нему большим уважением, поручили ему огромный труд — возглавить работы по строительству канала, который должен был соединить самый северный рукав Падуса с их лагуной, чтобы она стала еще более богатым и оживленным центром обмена и средоточием торговых путей. И Филист принялся за дело.

30

Филист провел в Адрии еще пять лет — в положении, ненормальном во многих отношениях. Несмотря на изгнание, он пользовался почти полной свободой. Единственное, что ему запрещалось, — это возвращаться в Сиракузы. Это ограничение он принял болезненно, но потом осознал, что Дионисий послал его в это место со своего рода негласной миссией: руководить зарождавшейся здесь сиракузской колонией.

Тем временем продолжались работы по сооружению большого канала, призванного связать северный рукав Падуса с лагуной Адрии, и Филист часто лично наблюдал за их ходом, на целые дни, а то и месяцы поселяясь на стройках. Он похудел, загорел и даже, кажется, помолодел. Когда этот огромный труд завершился, запруды сняли и вода потекла по новому руслу, — картина оказалась впечатляющей.

Канал обуздал поток воды, отвел воды великой реки и превратился в новый транспортный путь, связавший город со всей внутренней частью суши, богатой всевозможными природными ресурсами и продуктами: скотом, кожами, зерном, древесиной и даже вином, оливковым маслом и металлургическими товарами из Этрурии. Труд, направленный на дело мира и в конечном счете процветания. Жители Адрии, благодарные его вдохновителю, посвятили ему надпись в местном храме и назвали новый канал каналом Филиста. Тот, тронутый, подумал, что, может, если не исторический труд, коим он продолжал упорно заниматься, то хоть это название увековечит его славу.

Сиракузское поселение в Адрии было не единственным. Еще одну колонию основали на западном побережье, на мысе, имевшем форму локтя, — отсюда она получила имя Анкона. Тем временем кельты, которые восемь лет назад сожгли Рим, окончательно обосновались на территории умбров, недалеко от новой колонии на мысе, и она стала базой их вербовки.

Однажды весной в Адрии причалил боевой корабль, триера под названием «Аретуза»: Филист много раз прежде видел ее в гавани Лаккия; теперь ее использовали исключительно для дипломатических миссий. Вскоре ему сообщили о том, что к нему приехал гость — это оказался не кто иной, как Аксал, кельтский телохранитель Дионисия. На голове у него появились седые волосы, он заметно раздобрел, зато в результате приобрел некоторую важность.

— Аксал! — поприветствовал его Филист. — Вот уж не ожидал увидеть тебя здесь. Что привело тебя в это место, затерянное на краю света?

— Хозяин хочет мои братья наемники и говорит, ты идет со мной, чтобы делать договор.

— Собственно, я не получал от него никаких распоряжений или послания на этот счет, а посему не считаю нужным предпринимать какие-либо действия. Но мне кажется, ты и сам отлично справишься. Твой греческий не стал заметно лучше, но, полагаю, на своем языке ты говоришь превосходно.

Аксал стал настаивать:

— Хозяин говорит, что, если ты не хочет ехать, я все равно берет тебя с собой. — С этими словами он потянулся к своему собеседнику двумя огромными ручищами, похожими на медвежьи лапы.

— Хорошо, хорошо, — успокоил его Филист. — Я поеду. Дай мне хотя бы время собраться…

— Завтра мы едет.

— Понятно. Но я должен найти человека, которому смогу доверить свои книги и личные вещи…

— Ты берет все, — сказал Аксал.

Сердце подскочило у Филиста в груди.

— Все? Что это значит? Объясни-ка хорошенько, чудовище.

— Все твой вещи. Ты больше не вернется в эта дыра.

— Нет? И куда ты меня теперь отвезешь?

— Это Аксал не говорит.

— Я понял, — смиренно ответил Филист. Но представить себе конечную цель их путешествия ему не удавалось. Он предполагал, что Анкона — это уже огромный шаг вперед. В самом деле, это хотя бы город в истинном смысле этого слова.

Они добрались до места через шесть дней: первые два шли по лагуне — это был настоящий отдых, — остальные четыре выдались не столь спокойные, из-за восточного ветра, постоянно стремившегося вытолкнуть их в открытое море и раскачивавшего уже не молодую «Аретузу» довольно опасно. Аксал, выходивший в плавание не в первый раз, был весь натянут и напряжен; когда поднималась особенно высокая волна, он испускал гортанные вопли — возможно, таким образом пытаясь снять напряжение.

Анкона в самом деле оказалась настоящим городом, с какой стороны ни посмотреть. Здесь находился прекрасный порт, надежно укрытый от северного ветра, с местами для стоянки грузовых судов и боевых кораблей, а также внушительный акрополь на вершине горы, возвышавшийся над проливом. Там Дионисий велел построить величественный храм, заметный с большого расстояния, а внизу — агору с портиками, доминировавшую над портом с многочисленными судами. Рынок поражал многообразием красок: греки из колоний и из метрополии, пицены с внутренней части полуострова в своих живописных одеждах из шерсти с вышивкой, умбры, этруски и кельты в большом количестве, как мужчины, так и женщины. Филиста поразила красота кельтских женщин: высоких, тонконогих, пышногрудых, с очень светлыми косами, доходившими им до талии. Некоторые несли на шее детей и делали покупки у прилавков, расплачиваясь сиракузскими монетами превосходного качества. Мужчины впечатляли: очень высокого роста, мускулистые, с гривнами на шее, в шерстяных штанах, штанины которых сужались у щиколоток, но при этом с голым торсом; на красивых поясах из колец или чеканных пластин у них висели длинные мечи.

Пункт вербовки находился в одной из частей порта — там, где встречались греческие купцы, говорившие по-кельтски, но преимущественно — кельты, говорившие по-гречески, примерно как Аксал. Филисту показалось, будто он возрождается к жизни: наконец-то он снова вдыхал воздух полиса, хотя и населенного не только эллинами.

По истечении недели они завербовали человек двадцать наемников, заплатили им задаток, и «Аретуза» поплыла дальше.

Филиста повергло в восхищение сознание того, насколько густо здешние места заселены сиракузцами: очевидно было, что, поскольку торговля в восточных морях для греков закрыта ввиду присутствия там карфагенян, Адриатика стала для Дионисия важным районом распространения своего торгового влияния, а также создания колониальных поселений.

От капитана корабля он узнал много интересного. Благодаря открытию новых рынков и стабильности последних лет во всех владениях Дионисия настало процветание, а жены его родили ему еще сыновей и дочерей. Самая младшая из них, девочка Аристомахи, получила имя Ареты, по настоятельному требованию отца.

Услышав это имя, Филист решил, что в самой глубине сердца тирана, должно быть, еще остались чувства. Еще он подумал об Аристомахе, вынужденной рожать ему детей, несмотря на любовь к другому мужчине, но потом рассудил, что время лечит многие раны и помогает нам свыкнуться с необходимостью с большим мужеством переносить все неудачи и тяготы жизни.

Однажды Филист заметил, что корабль повернул к востоку, и счел, что конечный пункт назначения — еще какой-нибудь дальний город, затерянный среди бесконечных островов и бухт иллирийского берега, где Сиракузы устраивали новые поселения. Потом вдруг озарение: Лиссос! Может, они едут на Лиссос?

Действительно, именно там они и причалили, не без некоторого труда, к вечеру третьего дня после отплытия из Анконы. И вскоре, под мрачным взглядом Аксала, Филист обнаружил перед собой своего старого друга, дорогого и давно оплакиваемого.

— Лептин! — воскликнул он, едва увидев последнего.

— Филист!

Они крепко обнялись со слезами на глазах.

— Сукин ты сын! — усмехнулся Филист. — Ты все такой же! Как я рад тебя видеть, клянусь Зевсом, как я рад!

— Это действительно ты, старый всезнайка? — воскликнул Филист с дрожью в голосе. — Только поглядите: хорош, как эфесская путана! Климат Адриатики заставил тебя помолодеть! Где ж ты пропадал?

— Если быть точным, то в Адрии.

— Адрия… а где это?

Филист указал пальцем куда-то на север:

— В самой дальней точке залива. В первые дни комары жрали меня живьем, потом оставили в покое, или же я к ним привык. Сколько времени прошло… О боги, сколько времени!

Один взял другого под руку, и они побрели в золотистых лучах заката по красивой мощеной улице, ведущей в городок, и наконец добрались до жилища Лептина — небольшого дома из серого камня с внутренним двориком, с трех сторон окруженным портиком с колоннами. В центре виднелся колодец, украшенный восточными мотивами.

— Ты хорошо устроился, — промолвил Филист.

— Не жалуюсь.

— В общем, твой брат не так уж плохо с тобой обошелся.

— Да, — ответил Лептин довольно сухо. — А ты? Как ты поживал?

— Мне оставили возможность передвижений. В определенном смысле я даже выполнял правительственное поручение. Одним словом, находился, скажем так, в условиях частично ограниченной свободы. Ты не заметил, куда подевался Аксал?

— Нет, не обратил внимания.

Филист обернулся.

— Он же стоял у меня за спиной… Знаешь, твой брат поручил мне вербовать кельтов на рынке в Анконе. Точнее, об этом сообщил мне Аксал, а лично от него я не получал вестей — ни единого слова. А ты?

— Я тоже.

— Аксал велел мне погрузить на корабль все свои вещи, я больше не вернусь в Адрию. Может, они решили переселить меня сюда. Мне тут нравится. Климат, вижу, хороший, и комаров нет. Можем время от времени играть в бабки, вместе ходить на рыбалку. Знаешь, теперь, когда я привык находиться далеко от политики, должен сказать, что не очень-то по ней скучаю. Это был сумасшедший мир… А ты?

— Я? — спросил Лептин. — Ну… — И умолк.

— Ясно, — произнес Филист, — ты боевой конь. Вероятно, чувствуешь себя как «Буварида» в доке.

— Что-то вроде того, — подтвердил Лептин. — Будь моим гостем, — пригласил он, чтобы сменить тему разговора. — На ужин у меня рыба. Годится?

— Годится ли? Да я и на сухую хлебную корку согласен, лишь бы побыть в обществе старого друга.

Они ужинали вместе, во внутреннем дворике, лежа на обеденных диванах; на столе стояло множество блюд, несколько рабов прислуживали им. Они бодрствовали допоздна, пили вино и вспоминали прежние времена. Филист заметил, что Лептин ничего не знает о событиях в Сиракузах и в метрополии за последние годы. Видимо, его держали в некоторой изоляции.

— Твой брат совсем не писал тебе? — поинтересовался он в какой-то момент.

Лептин покачал головой.

— Устных сообщений не передавал?

— Нет.

— Понятно. А ты как считаешь: меня оставят здесь?

— Понятия не имею. Будем надеяться. Я был бы рад этому.

Они встали из-за стола глубокой ночью; Филист остался любоваться полной луной, освещавшей гавань и несколько кораблей вдали. Великолепное зрелище. Даже сюда дотянулась Греция. Воздвигли храм, построили площадь, порт, на окрестной территории распространялись язык, обычаи, религия эллинов.

Проснулся он рано утром, разбуженный криками чаек, и вскоре услышал стук в дверь. Пошел взглянуть и увидел Аксала.

— Что случилось?

— Мы отправляемся, — ответил кельт.

— Кто — мы?

— Мы: Аксал, ты и наварх Лептин.

— Ради Зевса, только не говори мне, что… куда мы едем?

— В Сиракузы. Корабль идет с прилив. Быстро.

Филист бросился вниз по лестнице, едва переводя

дух, и ворвался в комнату Лептина.

— Мы отправляемся! — закричал он.

— Что ты такое говоришь?

— Мне Аксал сообщил: мы возвращаемся домой, друг мой, возвращаемся домой!

Услышав эти слова, Лептин словно окаменел и не знал, что отвечать. Он ходил взад-вперед по комнате, выглядывал из окна.

— Ты должен пошевеливаться, — заметил Филист. — Аксал сказал, что хочет отчалить с приливом.

— Аксал ничего не понимает. Порт такой глубокий, что прилив не имеет никакого значения. Времени у нас сколько угодно.

— Эй, ты доволен или нет? У тебя такое лицо…

— О да, конечно… Но я думаю о той минуте, когда предстану перед ним.

На пристани их никто не ждал; казалось, их даже никто не узнал, когда они сошли на берег с «Аретузы», словно были призраками. Они смотрели по сторонам, дивясь произошедшим переменам: в зданиях, в людях. Все выглядело по-новому, иначе в каком-то смысле, они чувствовали себя чужаками. Лептин вдруг глянул в сторону ремонтных доков и не смог сдержать слез.

— В чем дело? — спросил Филист, заметив происходящее.

— Ни в чем, — ответил Лептин и двинулся дальше, но Филист, в свою очередь, посмотрел туда же и увидел расснащенную «Бувариду». Ее огромный остов, который по-прежнему ни с чем нельзя было спутать из-за фигуры на носу, напоминал собой скелет кита, высушенный солнцем.

Они продолжали следовать за Аксалом, а гул оживленного порта в этот вечерний час походил на смутное жужжание улья.

Ортигия.

Суровая крепость Дионисия осталась прежней, как и лица его наемников, словно вылепленные из глины. Они пересекли двор, поднялись по лестнице — по-прежнему ступая позади безмолвного Аксала — и наконец оказались в зале для аудиенций. Дверь была приотворена, и кельт знаком пригласил их войти.

Дионисий сидел на скамье в углу, спиной к ним. Ни один из троих не мог выдавить из себя ни слова, и зал казался от этого в сто раз больше, чем был на самом деле.

— Ты за нами посылал… — наконец проговорил Филист. Как будто они пришли пешком из соседнего квартала, а не прибыли с самого края света после долгих лет разлуки.

— Да, — ответил Дионисий. И снова воцарилось бесконечное молчание.

— Нет… я хотел сказать, что твой брат и я — мы рады этому, — снова промолвил Филист. Он пытался разрядить тяжелую обстановку какой-нибудь остроумной фразой. — По правде сказать, я скучал в той лагуне в окружении комаров.

— А ты? — спросил Дионисий.

Лептин стоял, опустив голову и уставившись в пол.

— Ты даже не поздороваешься со мной? — настойчиво продолжал Дионисий.

Лептин подошел ближе.

— Здравствуй, Дионисий. Ты хорошо выглядишь.

— Ты тоже. Видимо, тебе пришлось не так уж худо.

— Нет. Не слишком.

— Мне нужна твоя помощь.

— В самом деле?

— Я готовлюсь к последней войне против карфагенян. К последней, понимаешь? И ты мне нужен. Иолай погиб.

— Я знаю. Бедный парень.

— Парень… мы по-прежнему говорим это слово многолетней давности.

— Да.

Филист смотрел на них, и внутри у него что-то раскалывалось; от волнения на глаза наворачивались слезы. Он понимал, что этих двух людей, прошедших непростую, тяжелую жизнь, все еще связывает сильное чувство, столь могучее, что сметает на своем пути весь осадок затаенной злобы, подозрения, страх, соображения государственной важности, политики, власти. То была крепкая, настоящая дружба, раненая, оскорбленная и потому, возможно, еще более глубокая.

— Что ты ответишь мне? — торопил его Дионисий.

— Чего ты от меня ждешь? Ты на пять лет изгнал меня на этот утес, за все это время не сказал ни слова, не передал ни единой весточки. Пять лет…

— Может, прошлое лучше не ворошить, — неудачно вмешался в разговор Филист и тут же умолк, сообразив, что сморозил глупость.

— Я не мог простить тебе того, что ты сделал.

— Я и сейчас сделал бы то же самое, один в один, — если бы оказался при тех же обстоятельствах, — решительно возразил Лептин. — Так что можешь немедленно отправить меня обратно.

Дионисий вздохнул. В душе его боролись остатки давнего гнева и радость от того, что он снова, спустя столь долгое время, видит перед собой самого честного и великодушного человека из всех, кого знал за свою жизнь. И этот человек — его брат.

— Мне нужна твоя помощь, — повторил он и приблизился еще на шаг.

Они стояли совсем рядом, пристально смотрели друг другу в глаза, и ни один не отводил взгляда. Филисту захотелось куда-нибудь спрятаться.

— Давай проясним кое-что, — ответил Лептин. — Это ты за мной послал. Я не просил у тебя позволения вернуться.

— Хорошо, — согласился Дионисий. — Что еще?

Напряжение между ними было столь велико, что у

Филиста мурашки бегали по коже, но на сей раз он не проронил ни слова.

— А! — воскликнул Лептин. — Да пошло оно все! — И вышел из комнаты.

Дионисий ждал, что он хлопнет дверью, и повторил с ухмылкой:

— Да пошло оно все…

— Я тоже тебе нужен? — поинтересовался Филист.

— Да, — ответил Дионисий, — садись. — Он подвинул ему скамейку и заговорил так, словно прошло всего несколько часов с того момента, как они в последний раз виделись. — Послушай. Мирный договор с карфагенянами признавал за ними право собирать подать с Акраганта, Селинунта и Гимеры.

— Верно.

— А теперь эти города отправили ко мне своих послов, заявляя, что они согласны перейти на нашу сторону, если мы готовы их защитить. Однако они ясно дали мне понять, что не желают менять одно рабство на другое.

— Понимаю. И что ты хочешь от меня?

— Ты встретишься с правительствами этих городов и обсудишь с ними возможность… присоединения, которое бы сохраняло их независимость и не оскорбляло их достоинства. Ты уяснил?

— Вполне, — ответил Филист.

— Это все.

— Все? — повторил Филист.

— А что? Нам еще что-то нужно обсудить?

Филист склонил голову.

— Нет, — ответил он. — Полагаю, нет.

И он покинул зал; Аксал ждал его снаружи, чтобы проводить домой.

Войдя, он увидел, что все находится в идеальном порядке: стены покрыты свежей краской, мебель и обстановка выглядят так, словно он никогда не уезжал отсюда.

Он сел, взял дощечку и стилос, тяжело вздохнул и произнес:

— А теперь — снова за работу.

Лептин пришел навестить его через несколько дней. Мрачный и в угрюмом настроении.

— А чего ты ждал? — спросил Филист, отодвигая записи. — Что он бросится тебе на шею?

— Даже и не надеялся.

— И зря: ведь он по-своему именно так и поступил. Он попросил тебя помочь ему — это все равно как если б он стал перед тобой на колени.

— Потому что он остался один, как пес. Он больше никому не может доверять.

— Именно. Теоретически он не может доверять даже нам. Когда мы с ним расставались, положение было весьма туманным.

— В твоем случае, не в моем.

— Верно. На самом деле я уверен, что его чувства к тебе ничуть не изменились. Что до меня, я не думаю, что он когда-либо меня простит, — и знаешь почему? Ты отступился от него сердцем, а я — умом… Однако я ему нужен. Я лучше кого бы то ни было умею вести дипломатические переговоры и единственный, кто может хорошо сделать для него эту работу. И мне этого достаточно. Вынужден признать: мне достаточно просто находиться рядом с ним.

— А все эти речи, все эти планы преобразований, в которые ты хотел меня вовлечь? Мы больше не будем о них вспоминать? Теперь все хорошо?

Филист вздохнул.

— Литераторам не следует предпринимать активных действий. Они для этого не годятся. Моя неуклюжая попытка была чудовищной ошибкой, тем более — старание вовлечь в это тебя. Но я сделал это от чистого сердца, клянусь тебе. Ты немного погулял по городу? Видел, как тут все обстоит? Никто больше не интересуется политикой. Властные органы работают хорошо, городской совет может совещаться по ряду вопросов, касающихся экономики, общественного порядка, градостроительства, границы надежно охраняются, экономика развивается успешно, огромное количество денег находится в обращении. Сиракузы — великая держава, на равных общающаяся с Афинами, Спартой и даже Персией. Я не сразу понял. Говорят, он даже добился неплохих результатов в стихотворстве. Настоящее чудо — если правда, конечно.

Он построил вполне эффективную систему, и факты подтверждают его правоту. Век героев остался в прошлом, мой друг. Сейчас перед нами человек средних лет, слишком строгий со своим первородным сыном — мне сообщают, что последний становится все более робким и слабым, — он вспыльчив, с ним часто невозможно общаться, однако он все еще способен строить невероятно смелые планы. По сути, если бы он захотел, то мог бы спокойно наслаждаться своей старостью: принимать иностранных послов, присутствовать на народных празднествах и театральных представлениях, ездить на охоту, заниматься разведением собак. А он готовит поход против карфагенян. Последний, по его словам. После чего вся Сицилия станет греческой и превратится в пуп земли, в новую метрополию. В сущности, если хорошенько поразмыслить, она ведь расположена среди моря, на равном расстоянии от Геллеспонта и Геркулесовых Столпов, и таково ее естественное предназначение. Ты понимаешь, насколько он прозорлив? К сожалению, подо всем этим кроется одна проблема, которая делает всю операцию бесполезной.

— Какая же? — спросил Лептин.

— Все очень просто: второго Дионисия не будет. Все держится на нем, как небо на плечах Атланта. Лучшего тирана нельзя предпочесть худшей из демократий. Он незаменим, и когда он падет, все, что он построил — насколько бы великим и мощным оно ни было, — падет вместе с ним. Это лишь вопрос времени.

— Но тогда, — осторожно начал Лептин, — если все это бесполезно, зачем же мы вернулись?

— Потому что он нас позвал, — ответил Филист. — И потому что мы его любим.

31

Кто-то постучал в дверь.

— Войдите, — сказал Лептин и открыл.

Перед ним стояла Аристомаха, столь же прекрасная, как в тот день, когда он видел ее в последний раз, но более бледная. Ему понадобилось некоторое время, чтобы взять себя в руки, словно ему явился призрак.

— Входи, — сказал он ей.

Аристомаха сняла покрывало.

— Рада тебя видеть. Разлука была долгой.

— Я тоже рад тебя видеть. Мыслями в дни изгнания я все время находился рядом с тобой. А теперь ты здесь… Я и не надеялся. Это он тебя послал?

— Нет. Я спросила у него разрешения повидаться с тобой, и он дал согласие.

Лептин не знал, что отвечать.

— Это великодушный жест, — промолвила Аристомаха.

— Ты считаешь?

— А ты как думаешь?

— Может, ему кажется, что тебе удастся убедить меня помочь ему в предстоящей войне.

— О нет. Это не так. Ты волен делать что хочешь. Он вернул тебе твое имущество. Твоя собственность цела и невредима и поддерживалась в порядке. Ты можешь избрать спокойную жизнь, и никто тебя не станет упрекать за это. Меньше всех — он.

— Откуда ты знаешь?

— Он так сказал мне.

— Вы говорили обо мне?

— Каждый день с тех пор, как ты вернулся. Иногда… и раньше тоже. Он не хотел признаваться в этом, но твое отсутствие причинило нам больше всего страданий.

Лептин провел рукой по лбу.

— И что… что вы говорили?

— Ты самый главный человек для него. Важнее меня, важнее сыновей, важнее второй жены.

— Слова…

— Это больше чем слова. Это чувства, — возразила Аристомаха с дрожью в голосе. — Драгоценный дар, ради которого только и стоит жить в этом мире. Если бы я могла, я бы хотела уговорить тебя избрать спокойную жизнь. Ты больше ничем не обязан ни правительству, ни армии. Ты заплатил высокую цену за свою храбрость, мужество и честность.

Лептин долго молча смотрел на нее, слушая биение собственного сердца. Он отвык от столь сильных эмоций.

Однако чувствовал, что подобные доводы, хоть и из уст любимой женщины, идут вразрез с его естественными склонностями. Он ответил:

— Боюсь, такая жизнь не для меня. Я пять лет поднимался на скалу, обдуваемую ветром, и глядел на море, каждый день. Бездействие для меня — невыносимая мука. У меня будет целая вечность, чтобы отдохнуть, когда я окажусь в могиле. Скажи моему брату, что я готов взять в руку меч и сражаться за него, но только против нашего старинного врага. И только ради этого я буду ждать, пока он позовет меня.

Аристомаха посмотрела на него, глаза ее блестели.

— Значит, ты вернешься на поле боя?

— Да, если понадобится.

— Я стану молить богов, чтоб они защитили тебя.

— Спасибо тебе, хоть я и не думаю, что богам есть до меня дело. Гораздо в большей степени меня защитит то, что ты будешь думать обо мне.

— Всегда, каждый день и каждую ночь, каждое мгновение. Мне было отрадно повидаться с тобой. Береги себя.

Она коснулась его губ своими и ушла.

Больше они не встречались наедине.

Подготовка заняла три года, на протяжении которых Дионисий подчинил своей власти Кротон, главный город Союза италиотов, — несмотря на то что последний состоял в союзе с карфагенянами. Победу ему обеспечило большое количество кельтских наемников в армии.

На самом деле сотрудничеству между Союзом и пунами не суждено было принести практические плоды, так как Карфаген снова поразила чума и ему опять пришлось заниматься подавлением мятежа среди ливийцев. Тем временем Дионисий, дабы пополнить опустевшие хранилища своей казны в преддверии новой войны, а также преподать урок этрусским пиратам, все дальше продвигавшимся на юг, предпринял смелую вылазку на побережье Тирренского моря, его воины захватили и разграбили этрусское святилище в Агилле, которое греки, ввиду его внешнего вида, называли Башнями.

Этот набег принес ему более тысячи талантов и ненависть философов: они снова заклеймили его как чудовище, не почитающее даже богов.

Филист тем временем заключил новые договоры с Акрагантом, Селинунтом и Гимерой, и в результате они стали частью Великой Сицилии Дионисия. Карфагенские владения теперь ограничились западной оконечностью острова, где еще оставалось несколько городов под контролем пунов.

Лептин не последовал за братом в походе против этрусков, как и обещал, но он всесторонне готовился к решительной схватке с карфагенянами. Каждый день он тренировался в спортивном зале вместе с Аксалом, часами упражняясь в борьбе и искусстве владения мечом и щитом. Когда эти двое выходили на середину помещения, присутствующие бросали все дела и собирались около них в круг, чтобы понаблюдать за сражением между двумя титанами. Движение мускулов, блеск пота, затрудненное дыхание, исходящее из широко раскрытых ртов, — все это придавало бою удивительно реалистичные черты, и не хватало лишь крови для полного тождества со схваткой не на жизнь, а на смерть.

Когда Дионисий вернулся из Италии, он пригласил своего брата и Филиста отужинать с ним.

Больше никого не было, обстановка напоминала воинский лагерь: струганый стол и складные скамьи.

— Ты видел? Союз италиотов вступил в сговор с карфагенянами. Им щепетильность не мешает заключать договор с варварами.

— И не надо пытаться хитрить: тебе ведь отлично известно, как обстоят дела. Есть люди, считающие свободу высшим благом/более значимым, чем общность крови и языка. И я их понимаю.

Дионисий кивнул с серьезным видом.

— Однако ты согласился сражаться вместе со мной в грядущей войне.

— Да.

— Могу я спросить — почему?

— Нет.

— Хорошо. Я могу тебе доверять? — Да.

— Как… в старые времена?

Лептин склонил голову. Этой фразы оказалось достаточно для того, чтоб в нем пробудилась целая чреда воспоминаний и сильных чувств.

— Я отправил тебя далеко-далеко, в изгнание, потому что видеть тебя и знать, что ты можешь предать меня, — невыносимое страдание для меня.

— Ты все еще способен страдать? — спросил Лептин. — Ни за что бы не подумал.

— Как любой человек, как любой смертный. А теперь, когда я стою на пороге старости, я бы хотел, чтобы все между нами стало как прежде.

— А мое предательство?

— У меня была возможность подумать… На все нужно время, а у меня его становится все меньше, день ото дня. Мне надо сказать тебе кое-что: если мне предстоит… погибнуть на этой войне, то ты будешь моим наследником, и, если захочешь, ты можешь жениться на Аристомахе. Она тебе не откажет. Я уверен. Ты — лучший человек из всех, кого я знаю. Таких людей, как ты, всегда было мало, и не думаю, что в будущем станет больше. Если я паду на поле боя, пусть мой прах соединят с прахом Аре-ты. Обещайте мне.

Филист и Лептин понимающе переглянулись, и первый ответил:

— Будь спокоен, мы выполним твою волю. — И ушел.

Дионисий встал и подошел к Лептину. Не дав брату времени подняться, он прижал его голову к своей груди, а тот мгновение спустя крепко обнял его за талию.

И они беззвучно заплакали.

Первой высадкой карфагенян руководил Магон: летом того же года он выдвинулся из Панорма в направлении Мессины. Дионисий созвал военачальников на совет и изложил им свой план. Флот останется в порту. Выступят лишь сухопутные войска: они перехватят армию врага на севере и уничтожат ее. Кельтские наемники в середине, под непосредственным командованием Дионисия, городское ополчение — справа, под началом Лептина, кампанские и пелопоннесские наемники — слева, со своими полководцами. Конница будет обеспечивать подкрепление, чтобы потом бросить ее на преследование врага.

Битва свершилась через десять дней после описанных событий, в местечке под названием Кавалы, в центре острова, и секретное оружие Дионисия сработало. Вид кельтских воинов — огромных, с гривами длинных светлых волос, с татуировками на руках и на груди, посеял среди противника панику, и, когда греческая армия устремилась на карфагенян, они потерпели сокрушительное поражение. Лептин справа бросил на них городское ополчение, лично поведя его в бой, с неудержимым натиском; уклон земли в том месте благоприятствовал ему. При помощи ловкого маневра он окружил врага, оттесняя его к центру; то же самое сделали слева кампанцы и пелопоннессцы.

Пуническая армия была уничтожена. Десять тысяч погибло, в том числе верховный главнокомандующий, Магон; пять тысяч попали в плен. Оставшиеся пять тысяч, почти все карфагеняне, сумели укрыться за старой стеной и окопаться там на ночь. Их возглавил сын павшего в бою полководца, храбрый юноша, носивший роковое имя Гимилькон.

Еще до захода солнца они отправили к грекам посольство на переговоры о сдаче, но Дионисий, чувствовавший себя непобедимым, выдвинул им жесточайшие условия: немедленно освободить всю территорию Сицилий и покрыть весь ущерб от войны.

Посланцы Гимилькона заявили, что для принятия столь важного решения им нужно отправить гонца в Па-норм, чтобы доложить об условиях своему правительству, и по истечении четырех дней те дадут ответ. Покуда же они просили о пятидневном перемирии.

Дионисий и Лептин, все еще покрытые кровью и потом сражения, удалились в палатку и держали там совет.

— Что будем делать? — спросил Дионисий.

— Пять тысяч их воинов у нас в руках, это верно, но ты выдвинул требование, которое они вряд ли примут. Они будут пытаться выиграть время, именно этим они сейчас и занимаются. Давай замкнем кольцо вокруг холма, таким образом наверняка обезопасив себя от их хитрости. Выпустим только гонца.

— Правильно. Так и сделаем. А теперь пускай войдут.

Послы выслушали условия перемирия, потом почтительно простились с греческими военачальниками и отправились в свой лагерь.

Вскоре Лептин отправил пелопоннесскую конницу под руководством сиракузских полководцев замкнуть кольцо окружения и зажечь повсюду огни. С наступлением сумерек гонец явился к одному из дозорных постов, его пропустили. Он пустил коня галопом и через несколько мгновений исчез в темноте.

Остаток ночи и весь следующий день прошли спокойно. Лептин время от времени получал донесения с постов охраны: ничего нового. На третий день, с наступлением вечера, в голову его начали закрадываться подозрения, вызванные тем, что гонец не возвращался. Кроме того, то обстоятельство, что на вершине холма не наблюдалось никакого движения, показалось ему совершенно необъяснимым. Тогда во главе отряда легкой пехоты, построенного веером, он стал взбираться наверх. По мере того как они поднимались, в душе его возникало страшное предчувствие. И уже уверенный в том, что не ошибся, он приказал своим людям бегом бежать за стену, а когда сам, еле переводя дух, добрался туда, разразился издевательским смехом: местность оказалась пуста.

— Ищите повсюду! — приказал он. — Переверните каждый камень! Не могли же они просто исчезнуть. Ищите, я сказал!

Вскоре явился Дионисий. Он словно окаменел при виде этой пустынной площадки. Бледный, со сжатыми челюстями, он дрожал от ярости и огорчения.

— Гегемон! — вдруг прокричал один из воинов. — Сюда, скорее!

Лептин и Дионисий бросились на его голос и обнаружили там вход в пещеру, одну из многих в здешних голых краях, — этот естественный туннель змеился в недрах земли на протяжении примерно трех стадиев, после чего выходил на равнину через отверстие, скрытое густым кустарником и зарослями ежевики. Кровь на шипах и примятая ногами трава не оставляли никаких сомнений.

— Проклятие! — выругался Дионисий. — За ними!

— Они уже слишком далеко ушли: наверняка двинулись так быстро, как только могли. Мы никогда их не догоним. Судьба поглумилась над нами, отняв у нас окончательную победу. Однако мы все-таки выиграли сражение и можем быть довольны этим. Вернемся назад.

Через три дня к ним явился карфагенский гонец и передал им послание Гимилькона: он сожалеет, но вынужден отклонить условия капитуляции.

Он еще издевается! — раздраженно воскликнул Дионисий.

Мне кажется, он в своем праве, — философски заметил Филист, выехавший к ним навстречу.

— Да, да пошли они! — воскликнул Дионисий и, ударим коня в бока, поскакал вперед во всю прыть.

Вторую половину года Дионисий готовился к продолжению войны: по данным осведомителей, карфагеняне определенно намеревались продолжить ее. Действительно, в начале лета армии снова выступили.

Дионисий и Лептин, в сопровождении Филиста, двигались с юга; Гимилькон с севера. Два войска долго изучили друг друга, провоцируя мелкие стычки и мнимые атаки, издалека наблюдали друг за другом при помощи отрядов разведки, после чего сошлись на поле боя в западной Сицилии, в местечке, которое греки называли Кронион. Дионисия ждал горький сюрприз: карфагеняне тоже завербовали большое число кельтских наемников — го ли непосредственно в самой Галлии, то ли через свои базы и Лигурии.

Сражение началось поздним утром. Сиракузская армия под звуки труб, услышав пароль, с огромным рвением устремилась в атаку, окрыленная прошлогодним успехом. Первоначально исход схватки был неясен, каждая из двух армий то сдавала позиции, то снова отвоевывала их под палящими лучами солнца. К полудню кельты, размещенные Дионисием в центре, утомившись от жары, начали потихоньку отступать, оставляя открытым правое крыло, где с невероятной храбростью сражался Лептин. Дионисий, заметив происходящее, крикнул своему помощнику, чтоб тот выслал подкрепление и прикрыл таким образом его брата, но кельты и балеарцы Гимилькона уже вклинились в образовавшееся пространство, почти полностью отрезав правое крыло сиракузцев, и оно в результате оказалось в явном численном меньшинстве.

Окруженный полчищами врагов, Лептин не потерял присутствия духа: он бросился в самую их гущу, рыча, словно лев, нанося смертельные удары и разя одного противника за другим, покуда оставались силы, а после рухнул на землю, раненный в грудь, в живот, в шею.

Когда он упал, ряды карфагенян огласились ликующими криками, а сиракузцы растерялись и начали отступать, стараясь сохранить боевое построение. Новость почти сразу же сообщили Дионисию, и ему показалось, будто он сам умирает. Он увидел, как повсюду падают замертво его люди: враги, устремившись в погоню, не жалели никого из тех, кого успевали настигнуть. Он уже почти готов был совершить самоубийство собственным мечом, как вдруг к нему подскакал на коне Аксал, рыча, словно дикий зверь, и размахивая огромным топором. Сначала он уложил всех, кто находился перед ним, потом, перегнувшись в сторону через круп коня, схватил своего господина за руку, посадил его верхом и на огромной скорости двинулся на холм, расположенный на расстоянии стадия оттуда, где находился тыловой наблюдательный пункт под командованием Филиста и развевался сиракузский флаг.

Добравшись туда, он спешился, передал Дионисия малочисленной охране и протрубил в свой рог. Протяжный, жалобный звук огласил долину, наполнил небо над полем боя, призывая разбежавшихся во все стороны воинов собраться.

Дионисий долгие часы стоял под знаменем, встречая своих людей, подбадривая их, строя их квадратом для того, чтобы держать оборону. Лишь с наступлением темноты окончилось побоище, в этот момент, как ни странно, карфагенские трубы протрубили отступление, и армия победителей стала покидать поле боя.

Только тогда он позволил себе расслабиться и рухнул на землю без чувств.

Придя в себя, он стал звать Аксала, но никто не знал, куда тот подевался. Филист велел повсюду искать его. Его громко окликали, оглашая звуками его имени окрестности, но безрезультатно.

Он явился незадолго до рассвета, пеший, на нем лица не было от усталости, а на руках он держал труп Лептина.

Два человека бросились к нему навстречу и помогли ему положить бездыханное тело полководца на землю перед братом, застывшим, словно окаменевшим.

Аксал подошел к Дионисию и сказал:

— Карфагеняне уходят прочь.

— Что ты говоришь? — спросил Филист. — Это невозможно.

— Да. Уходят.

Это оказалось правдой. Армия Гимилькона, одержав сокрушительную победу, отступала. Необъяснимо!

Тогда Дионисий велел соорудить погребальный костер, омыть тело брата и положить его туда. Потом он приказал воинам выстроиться и отдать герою последние почести.

Когда их крики стихли, он услал их прочь.

— Ступайте, — произнес он твердо. — Оставьте меня одного.

Воины образовали колонну и двинулись в обратный путь. Лишь один небольшой отряд под командованием Филиста остался на некотором расстоянии от правителя, охраняя его.

Тогда Дионисий взял факел и зажег костер. Он наблюдал, как огонь лижет дерево, пожирая сухие ветки, треща все сильнее, пока наконец вихрь пламени не вспыхнул вокруг тела павшего воина.

Филист, поначалу не смевший смотреть в ту сторону, взглянул на погребальные носилки, ярко пылавшие во мраке. В отблесках пламени он заметил раздвоенную тень коленопреклоненного человека, рыдавшего в пыли.

32

Двадцать дней спустя посланец из Панорма доставил Филисту условия мирного договора. Текст был составлен на греческом и завершался подписями Гимилькона и членов совета старейшин Карфагена. Он гласил следующее:

«Гимилькон, главнокомандующий карфагенской армией и правитель Панорма, Лилибея, Дрепан и Солунта, приветствует Дионисия, архонта Сицилии.

Наши два народа вели между собой слишком много войн, не принесших ничего, кроме кровопролития и опустошения. Ни у кого из нас не хватает сил, чтобы уничтожить противника, а посему нам следует смириться со сложившимся положением вещей. Мы выиграли последнее сражение, а у вас в руках — пять тысяч наших сограждан. Мы просим, чтобы, как и прежде, город Селинунт и территория Акраганта были нашими, в то время как сам город останется вашим.

Кроме того, вы вернете нам пленников и заплатите тысячу талантов в компенсацию ущерба, нанесенного войной.

Вы признаете наши границы, а мы признаем ваши и власть Дионисия и его потомков над землями, обозначенными в этом договоре».

Филист отправился с этим посланием в крепость Ортигию, где вот уже несколько дней взаперти сидел Дионисий, отказываясь кого-либо принимать.

Аксал загородил ему путь:

— Хозяин никто не хочет.

— Скажи ему, что это я, Аксал, и что мне необходимо переговорить с ним. Дело исключительной важности.

Аксал скрылся за дверью и вскоре вынырнул оттуда, знаком приглашая войти.

Дионисий сидел на своем троне для аудиенций: с синяками под глазами, с землистым лицом, небритый, взъерошенный. Создавалось впечатление, будто он постарел на десять лет.

— Прости, что беспокою тебя, — обратился к нему Филист, — но не могу поступить иначе. Карфагеняне предлагают нам мир.

Эти слова, казалось, подействовали на Дионисия.

— По собственной воле? Ты сам к ним не обращался первым?

— Я бы никогда не позволил себе этого, не сообщив тебе. Нет, инициатива исходила от них самих.

— И чего они хотят?

Филист прочел ему послание и, видя, что тот внимательно слушает, продолжил:

— Это предложение представляется мне весьма разумным, учитывая, что сейчас наша армия в меньшинстве. Ущерб, нанесенный войной, можно обсудить отдельно. Переговоры с карфагенянами по денежным вопросам всегда удаются. Но самое важное — официальное признание твоей власти, а также твоего права и права твоих наследников на указанные территории. Это принципиальный момент, ты не должен упускать такого случая. Подумай о своем сыне. Ты ведь хорошо знаешь: он пошел не в тебя и не в своего дядю. Если ты оставишь ему прочное государство, с признанными границами, ему будет гораздо легче жить, ты так не считаешь?

Дионисий протяжно вздохнул, встал и пошел навстречу Филисту.

— Да, может, ты и прав. Дай-ка я сам прочту еще раз.

Они сели за стол, Филист положил перед ним текст и стал ждать, пока тот пробежит его глазами.

— Ты прав, — сказал наконец Дионисий. — Я последую твоему совету. Подготовь официальный протокол и начинай переговоры об ущербе. У нас нет таких денег.

— Мы могли бы поступиться частью территорий. Например, во внутренней части острова — отдать им какой-нибудь кусок земли сикулов, не являющийся жизненно важным для нашей экономики.

— Да, пожалуй.

— Хорошо.

Дионисий молчал, поглощенный своими мыслями.

— Так… я пойду, — проговорил Филист и, не получая ответа, свернул лист и направился к выходу.

— Погоди, — окликнул его Дионисий.

— Да…

Ничего… ничего. Ступай.

Филист кивнул и покинул комнату. На мгновение ему показалось, что Дионисий хочет сказать ему что-то личное. Но может, время для этого еще не настало…

Прошло три года. Дионисий понемногу вернулся к своим привычкам, занялся делами государства и политическим воспитанием своего первенца — по правде сказать, без особых успехов. Юноша предпочитал устраивать празднества с друзьями, приглашая на них художников, гетер и поэтов, и всегда испытывал заметное стеснение, когда отец вызывал его к себе.

Его мать Дорида, формы которой от возраста и от недостатка подвижности сильно округлились, старалась защитить его:

— Ты всегда так суров с мальчиком — ты его пугаешь.

— Ради Зевса, я пытаюсь сделать из него мужчину и государственного мужа, если, конечно, у меня получится, — отвечал Дионисий.

— Да, но как? Ни одного любезного слова, ни одной ласки.

— Для телячьих нежностей существуешь ты. Я ему отец, ради Геракла, а не мать. Ты сделала из него тряпку и рохлю.

— Неправда! У него есть характер, и если ты доверишь ему какое-нибудь поручение, ответственное дело, он сумеет тебе это доказать. Кроме того, все же видят, что ты даришь свою любовь Арете, дочери этой…

— Молчи! — раздраженно гаркал Дионисий. — Больше ни слова. Арета — мой ребенок, как и все остальные. Она самая младшая, и она чудесная девочка. Я тоже имею право получать какую-нибудь радость от собственного потомства.

Такие споры неизбежно кончались ссорами: Дорида начинала рыдать и на несколько дней запиралась в своих покоях со служанками и компаньонками.

Филист же, напротив, стал ему ближе — как советник, и, хоть он сам никогда не признавался себе в этом, как друг тоже. Единственный друг, оставшийся у него на свете.

Окончательно определив западные границы и характер дальнейших взаимоотношений с Карфагеном, Филист занялся переговорами со Спартой, всегда покровительствовавшей Сиракузам, и во время новой войны, которую та начала против Афин, с одобрения самого Дионисия выслал ей десять кораблей для участия в военных операциях в Эгейском море. Это было что-то вроде долга чести, а вовсе не вмешательство во внутренние дела с целью распространения своего влияния.

Дионисий, казалось, снова заинтересовался литературой — своей юношеской страстью, — при этом продолжая упорно не любить философию. Он велел перестроить театр, увеличив его в размерах, и ставить там свои произведения: обычно их награждали овациями. Зная, кто является их автором, публика не решалась обижать его неодобрением.

Экспедиция в Эгейское море окончилась провалом: афиняне затопили девять из десяти сиракузских кораблей, и наварх, командовавший эскадрой, предпочел самоубийство возвращению в Лаккий tfa одном-единственном корабле.

Политические отношения в Греции на тот момент стали настолько сложными, что трудно было предположить, во что они выльются — не то что в следующем году, но даже через несколько месяцев.

Тем временем фиванцы придумали новый тип воинского построения и назвали его «косым клином»: его создали их полководцы Пелопид и Эпаминонд, и он оказался столь эффективным, что им удалось разгромить непобедимых спартанцев, своих прежних союзников, в местечке под названием Левктры. Испуганные подобным успехом, которого они совсем не ожидали, афиняне перешли на сторону Спарты, своего давнишнего врага, чтобы дать отпор фиванцам, но беда уже нависла над ними, и спасло их лишь вмешательство Дионисия.

Большое количество кельтских наемников и военные машины сделали свое дело и коренным образом изменили положение. Афины даже прислали ему золотой венец. Рассказывали, что спартанский царь Агесилай, впервые увидев катапульты и баллисты Дионисия в действии, воскликнул:

— О боги, человеческая храбрость на сегодняшний день уже ничего не стоит!

Вручение золотого венца было явлением исключительным: вместе с ним Дионисий получил афинское гражданство и при помощи Филиста заложил основы договора, связавшего его государство союзом с Афинами, таким образом положив конец противостоянию, формально длившемуся пятьдесят лет, со времен Великой войны, когда афиняне осаждали Сиракузы.

Теперь в метрополиях его принимали со всеми полагавшимися почестями, признавая его и славя как поборника греческой идеи на западе, защитника эллинов от варваров. О том, что он добивался своих целей не слишком честными средствами, предпочитали умалчивать или забывать. Он вернулся в Сиракузы осенью того же года, шестидесятого года своей жизни, и на сей раз решил усердно и последовательно заняться подготовкой сына к ожидавшему его наследству.

Дионисию II исполнялось двадцать два года, он уже был взрослым мужчиной. До того момента он никак не проявлял себя с положительной стороны. Он вырос на всем готовом, наслаждаясь вином, яствами и женщинами, и отец ни во что его не ставил. Он получил хорошее воспитание и образование, но при этом был слабым и нерешительным.

Филист тоже пытался встать на его защиту.

— Ты не можешь судить его слишком строго, — сказал он Дионисию как-то раз. — Непросто быть сыном такого отца, как ты: личность родителя давит на него. Он все равно будет чувствовать себя негодным и недостаточно успешным и оттого производит еще худшее впечатление. Он это понимает и оттого чувствует в себе еще меньше сил показать, чего он стоит. Это порочный круг, из которого нет выхода.

— И что мне, по-твоему, делать? — спросил его Дионисий. — Осыпать его поцелуями и ласками? Ради Зевса, если он не хочет становиться мужчиной, я заставлю его, по-хорошему или по-плохому!

Но это были лишь слова. В действительности Дионисия не покидала уверенность в том, что никто не сможет наследовать ему, никто не способен справиться с такой задачей. Иной раз Филист силился убедить его вернуть власть народу, но потом отказался от этих попыток. Он слишком хорошо понимал, что, если демократия способна править городом, она никогда не сможет управлять государством таких размеров, простирающимся до Эпира, Иллирии, Умбрии и Падузы.

Лишь уважение и страх перед единоличным правителем удерживали вместе такого рода образование. Выборное правительство не смогло бы внушить к себе столь же сильный страх и уважение со стороны других выборных правительств в подчиненных городах.

Вероятно, в государстве продолжалась бы обстановка политического, экономического и культурного равновесия, созданная Дионисием, если бы не известия из Африки, повергшие его в большое волнение.

Он срочно вызвал к себе Филиста, и тот поспешил в крепость.

— Что случилось? — спросил он, едва войдя.

— В Карфагене вспыхнула чума.

— Опять?

— На сей раз, кажется, она выкосила огромное количество этих ублюдков.

— Понимаю: это должно радовать тебя.

— Это еще не все. Ливийцы подняли мятеж.

— Это тоже не новость. Почему ты так нервничаешь?

— Потому что нам представляется случай навсегда изгнать их с Сицилии.

— Ты же сказал, что больше не станешь пытаться.

— Я солгал. Я намерен попробовать снова.

— Ты заключил договор.

— Лишь для того, чтоб выиграть время. Люди, подобные мне, никогда не отказываются от своих планов. Никогда, понимаешь?

Филист склонил голову.

— Полагаю, бесполезно напоминать тебе о том, что в Карфагене уже была и чума, и мятежи, но в конце концов он всегда давал мощный и решительный отпор.

— На сей раз все иначе.

— Почему иначе?

— По двум причинам: во-первых, эти псы убили моего брата, и теперь они будут харкать кровью, до тех пор пока я не скажу: «Хватит». Во-вторых, мне шестьдесят лет.

— Это веская причина для того, чтоб образумиться и заняться делами управления государством. Война — дело дурное.

— Ты не понял. Я хочу сказать, что если мне сейчас не удастся осуществить свой план, то уже не удастся никогда. Что до моего сына, лучше не будем о нем говорить. Я уже принял решение. Мы нападем на них следующей весной, при помощи армии, флота и боевых машин. Бросим на них самое большое войско из всех, когда-либо существовавших, и разнесем их на куски.

— И где ты рассчитываешь достать столько денег?

— Об этом позаботишься ты. Я что, постоянно должен указывать тебе, как поступить? Одолжи на время храмовые сокровища: боги назначат мне разумный процент, я в этом уверен. А еще касса Братства. Нашего, сиракузского, и тех, что в других городах. У них тоже достаточно денег.

— На твоем месте я бы даже пробовать не стал. Это будет расценено как святотатство, а что до Братства — тебе ведь известно, насколько они могущественны. Существует опасность, что они заставят тебя поплатиться. Даже наше. Может, они простили тебе чистки, или временно простили, но, когда речь идет о деньгах, они никому не спускают.

— Ты мне поможешь найти эти деньги или нет?

— Хорошо, — согласился Филист. — Но не говори мне, что я тебя не предупреждал.

— Нам представляется редкий случай, настал решающий момент, и поверь мне: на сей раз у нас все получится и вся Эллада будет воздавать мне почести. Мне воздвигнут статуи в Дельфах и Олимпии…

Он грезил. Его принимали в высших кругах метрополии — его, жителя колонии, с которым долгие годы обращались презрительно и высокомерно, осмеивая его неуклюжие литературные потуги, — и он хотел, чтоб его жизнь увенчалась еще одним свершением — намеревался стать первым человеком в эллинском мире.

Ничто не могло его разубедить. В начале лета он собрал огромную армию: тридцать тысяч пехотинцев, триста боевых кораблей, четыреста транспортных судов.

Успехи его были сокрушительными: Селинунт и Энтелла встретили его как освободителя, Эрике сдался ему на милость; затем настала очередь Дрепан, там он разместил флот. Но перед Лилибеем ему пришлось остановиться. Карфагенские укрепления оказались столь мощными, а жители были намерены защищаться столь воинственно, что любая попытка нападения неизбежно закончилась бы неудачей, если не хуже — провалом.

Лето подходило к концу, и Дионисий готовился к возвращению. Он намеревался оставить почти весь флот в Дрепанах, чтобы предотвратить возможные атаки из Африки, но потом получил известие, заставившее его передумать: в тайном послании говорилось о том, что в Карфагене разразился пожар — на острове, где они держали свои корабли, — почти полностью уничтоживший все верфи.

Этот остров, искусственно достроенный, являлся одним из чудес света, единственным сооружением великого соперника Дионисия, которому он по-настоящему завидовал. Он имел форму идеальной окружности и располагался посреди большой лагуны, в его крытых гаванях могли одновременно разместиться более четырехсот боевых кораблей. В центре острова высилось здание командования флотом, в котором хранились самые главные секреты карфагенского мореплавания: схемы торговых путей, по которым в государство поступали золото и олово, и тех, что вели к далеким Гесперидам, к самому краю Океана.

Во дворце содержались чудесные трофеи, привезенные из самых смелых морских экспедиций, доставленные караванами, пересекавшими моря песка вплоть до земель пигмеев. Одни утверждали, что в его архивах находятся карты затерянных миров; иные заверяли, что конструкция большинства карфагенских портов лишь копирует основную схему планировки столицы древней Атлантиды.

Если остров действительно сгорел, это означало, что Карфаген лишился своего сердца и памяти.

— Боги с нами, — сказал Дионисий Филисту, — ты видишь? Я оставлю в Дрепанах сотню кораблей — этого будет достаточно. А следующей весной, как только потеплеет, мы вернемся и нанесем им решительный удар.

Мы сосредоточим здесь все наши боевые машины, я велю спроектировать новые… — Он говорил так, и глаза его блестели от воодушевления, и даже Филист всерьез начинал проникаться верой в то, что предприятие, коему он посвятил сорок лет своей жизни, близко к счастливому завершению.

Дионисий был настолько уверен в себе, что зимой занялся составлением окончательного варианта своей новой трагедии, «Выкуп Гектора». Он велел актеру читать отрывки из нее в присутствии Филиста, чтобы последний высказал свои впечатления. Тем временем он отправил посольство в Афины, чтобы заявить о своем желании участвовать в соревновании трагиков во время грядущих Леней, торжественных празднеств в честь Диониса. Он сам был назван в честь этого бога, и это казалось ему добрым предзнаменованием.

Когда настал назначенный день, он пожелал, чтобы Филист сопровождал его.

— Ты тоже должен туда поехать. В сущности, ты оказал мне огромную помощь в завершении моего труда.

— С удовольствием, — ответил Филист. — Но кто будет заниматься подготовкой нового похода?

Дионисий вздохнул:

— Я долго размышлял над этим, но я считаю, что у карфагенян сейчас полно работы по восстановлению верфей; кроме того, у меня хорошие навархи, и они знают свое дело. В-третьих, я решил наделить своего сына некоторыми, ограниченными, полномочиями по поддержанию порядка, чтобы посмотреть, как он с этим справится. В общем, я думаю, что ты можешь ехать вместе со мной. Не думай, что я участвую в этом ради одной лишь литературной славы. Больше всего меня волнуют политические отношения с афинянами и подписание договора, который позволит нам занять место среди самых могущественных держав мира: нашим слабым местом всегда был флот, в то время как опытность афинян в этом вопросе равна карфагенской или даже превосходит ее, и они могли бы поделиться с нами своими навыками и знаниями в области военного мореходства.

Соображения Дионисия показались Филисту убедительными, и он отправился в путь вместе с другом, хоть и с неспокойной душой. Он испытывал какое-то неясное волнение, тревога не покидала его, не давала ему уснуть среди ночи: он предавался раздумьям и нервничал. Слишком высока была ставка в игре, слишком велик риск, слишком много загадок принесла им та зима — удивительно милосердная и даже благоприятная для навигации.

Они достигли Афин в середине месяца гамелиона. Город был охвачен волнением в связи с подготовкой к театральным представлениям. Они купили в квартале Керамик великолепный дом с садом, поселились там и занялись репетициями, не жалея денег: нанимали актеров и хор, заказывали костюмы, выбирали маски, строили сценические машины. Афиши уже висели в театре, на акрополе и на агоре, но Дионисий, за свой счет, велел разместить их во многих других частях города, в самых людных местах, под портиками, в библиотеках. Он был уверен, что его имя, во всяком случае, привлечет внимание людей.

Он лично присутствовал на репетициях и без колебаний выгонял актеров, не справлявшихся со своими ролями, чтобы нанять вместо них других. Так же точно он поступал с хором и музыкантами, которых заставлял бесконечное количество раз повторять мелодии танцев и песнопений, коими сопровождалось представление.

И наконец настал великий день.

Театр был полон битком, Дионисий и Филист сидели на специально отведенных для них местах, среди городских архонтов, верховных жрецов и жреца Диониса, руководившего празднеством. Трагедию сыграли безупречно, в ней даже было несколько довольно сильных мест, отражавших опыт, полученный автором в ходе многочисленных войн, изнурительных переговоров об освобождении заложников и пленников. Сцена, в которой старик Приам становится на колени и целует руки Ахилла, умоляя о выдаче тела Гектора, а мрачный хор троянок вторит его просьбам словно плач, потрясла публику. Сам Филист с удивлением обнаружил, что глаза его влажны от слез. Возможно ли, что автор способен на чувства? Причем столь сильные, что он сумел донести их до зрителей, смотревших спектакль?

Вопрос праздный. Дионисий был и останется загадкой без разгадки, сфинксом — до конца своих дней. И все же Филист, следивший за этой сценой, узнал в ней столько черт характера Дионисия, перед глазами его пронеслось множество эпизодов прошлой жизни, мгновения славы и унижений. Дионисий всю жизнь играл свою роль подобно актеру; он часто таил, скрывал, прятал свои человеческие чувства, если только их имел, под непроницаемой маской тирана.

По окончании представления раздались аплодисменты — не оглушительные, конечно, но и холодным приемом это тоже не являлось, учитывая, что в этом театре ставились произведения Эсхила, Софокла и Эврипида и что публика тут была самая взыскательная в целом мире.

А когда празднество завершилось, трагедия, к некоторому удивлению самого автора, получила первую премию. Многие говорили, будто к участию в соревновании специально допустили поэтов со столь скромными дарованиями, что даже такой посредственный сочинитель, как Дионисий, смог одержать победу на их фоне.

Как бы там ни было, Дионисий отметил свой триумф весьма торжественно и пышно, устроив пир в саду у подножия Гиметта, куда пригласил всех представителей афинских высших кругов.

Незадолго до начала ужина Филисту сообщили, что прибыл посланец с новостями из Сиракуз. Он лично принял гонца, подозревая, что новость может испортить праздник. И он не ошибся.

— Карфагенские верфи не сгорели, — заявил прибывший, как только Филист попросил его рассказать, в чем дело.

— Что это значит: не сгорели?

— К сожалению, нас обманули. Карфагеняне — мастера в таких делах. Нам следовало догадаться.

— Это невозможно, — возразил Филист. — Наши осведомители уверяли, что видели, как над островом поднимаются языки пламени и дым.

— Верно. Но все это тоже было лишь постановкой. Они сожгли старые, негодные обломки, а флот в это время прятался в разных потайных гаванях вдоль северного побережья.

— Переходи к главному. Что толку тянуть? Что произошло?

— Новый карфагенский наварх ворвался в порт Дрепан с первыми лучами утренней зари, ведя за собой двести боевых кораблей. Наши оказались в слишком очевидном меньшинстве: их разгромили.

Филист отправил гонца восвояси и некоторое время размышлял о том, что делать дальше. Наконец он решил ни о чем не сообщать Дионисию — пока, чтоб не огорчать его. Он возлег на свое ложе и стал есть и пить, стараясь выглядеть непринужденно.

В ту же ночь, после того как гости ушли, примерно во время третьей смены часовых, Дионисий почувствовал себя плохо. Аксал побежал будить Филиста:

— Хозяин болит.

— Что ты говоришь, Аксал?

— Он очень плохо, пойдем скорей.

Филист поспешил в покои Дионисия. Тот находился в ужасном состоянии: тело его содрогалось от судорог и рвотных позывов, он вспотел, но при этом оставался холодным как лед, кожа приобрела пепельный оттенок, ногти потемнели.

— Беги за его врачом, Аксал, скорее, он живет в трех кварталах отсюда, в сторону агоры. Беги, ради богов! Беги!

Аксал устремился на улицу, а Филист попытался приподнять Дионисия, усадить, чтобы тот дышал; он вытер другу лоб, смочил водой сухие губы. Постель пахла потом и мочой.

Дионисий как будто на время пришел в себя, силы вернулись к нему.

— Все кончено, — пробормотал он. — Все кончено, друг мой.

Филиста тронуло это обращение, которого он вот уже столько лет не слышал, и он крепко сжал руку Дионисия.

— Что ты такое говоришь, гегемон, что ты говоришь? Сейчас придет врач. Ты поправишься. Ты просто слишком много выпил — вот и все. Крепись, вот увидишь…

Дионисий прервал его, устало подняв руку в своем привычном повелительном жесте:

— Нет, я не ошибаюсь. Смерть холодна… чувствуешь? Какая нелепая судьба! Я всегда сражался в первых рядах, меня пять раз ранили, а умереть мне уготовано в собственной постели, мочась под себя… как ничтожество… Я никогда не увижу зарю новой эры, о которой всю жизнь мечтал… Сицилию… ставшую центром мира…

— Нет же, ты увидишь ее. Мы вернемся домой и закончим эту войну, раз и навсегда. Ты победишь… Ты победишь, Дионисий, потому что ты — самый великий.

— Нет… Нет. Я послал на смерть стольких друзей: Дориска… Битона… Иолая… и моего Лептина. Я пролил столько крови — ни за что.

На улице раздались одинокие шаги. Лицо Дионисия просветлело.

— Арета… — проговорил он, напрягая слух. — Арета… это ты?

Филист опустил глаза, влажные от слез.

— Она здесь… — ответил он. — Она здесь, она идет к тебе.

Дионисий впал в забытье и захрипел. А потом прошептал еще:

— Помни, что ты мне обещал. Прощай, хайре… — и больше ничего.

Вскоре в комнату, запыхавшись, вбежал врач, сопровождаемый Аксалом, но было уже слишком поздно. Он смог лишь засвидетельствовать смерть.

Аксал оцепенел при виде случившегося. Лицо его превратилось в каменную маску. Он затянул траурную, жалобную песнь, душераздирающий плач своего народа, каким его собратья провожали в путь великих воинов. Потом он смолк и уже не нарушал тишины. Он с оружием в руках нес караул возле останков своего господина — день и ночь, не прикасаясь к еде и питью, и не покинул его даже тогда, когда гроб погрузили на корабль, чтобы доставить на родину.

В Сиракузах Филист лично занялся похоронами. Он велел соорудить гигантский погребальный костер во дворе крепости Эвриал, на вершине Эпипол, чтобы весь город мог видеть душу Дионисия в вихре огня и искр, уносящем ее на небо. Тело, в самых великолепных доспехах, положили на костер в присутствии всей армии, выстроившейся в полном боевом порядке, и десятикратно двадцать тысяч воинов разных народов прокричали его имя, а пламя тем временем, рокоча, поднималось к зимнему небу.

Глубокой ночью Филист в сопровождении Аксала явился собрать его пепел, и вместе они отправились к захоронению Ареты и положили останки Дионисия в ту же урну.

Исполнив этот простой ритуал, он отер глаза и повернулся к кельтскому воину, пугающему своей заметной худобой, приобретенной в результате воздержания, с лицом, осунувшимся от горя, с черными кругами под глазами.

— А теперь возвращайся к себе, Аксал, — сказал ему Филист, — и хватит поститься. Своему хозяину ты больше не нужен… А нам нужен.

Они ушли, и захоронение погрузилось во мрак и тишину.

Но когда шум их шагов окончательно затих, в темноте раздалась одинокая песнь — пронзительный гимн, звучавший в первую ночь любви Ареты и Дионисия.

И в последнюю.

Эпилог

Никому так и не удалось выяснить причину его смерти. Поговаривали, что Филист заметил изображение дельфина под кубком, из которого его друг и господин пил в ту ночь на пиру. Вспоминали о том, что Дионисий послал на казнь многих членов Братства во время последней большой чистки, а также о том, что он бесцеремонно конфисковал кассы Братств в других городах, чтобы покрыть расходы на надвигающуюся войну, не обращая внимания на предупреждения.

Некоторые попросту объясняли все кутежом, последовавшим за победой в соревновании трагиков на Линнеях. Прочим казалось, что длинная рука Карфагена нанесла этот удар: ведь только так они могли уничтожить врага, иными способами не устранимого.

— Я подписал мир, как только смог это сделать, и старался сохранять его. Но я никому не внушал страха, и даже философы пытались учить меня, как нужно править… Через десять лет великое творение моего отца пришло в упадок, и больше уже оно никогда не возродится. Старый полководец, присланный из метрополии, Тимолеонт, разбил карфагенян и отнял у меня власть.

Потом он изгнал меня сюда, в Коринф, откуда много веков назад отплыли в поисках лучшей жизни наши отцы-основатели…

— Учитель! Что ты? Ты разговариваешь сам с собой?

Учитель протер глаза и осмотрелся. Ослы и погонщик исчезли, а у стены сидел один из тех троих, что помогли ему в драке накануне ночью, один из неотступных телохранителей, выделенных городом, дабы они заботились о его безопасности.

Перед ним стоял хозяин и держал в руках чашку с молоком, над ней поднимался пар.

— Пей, — проговорил он, — оно поможет тебе прийти в себя.

Учитель посмотрел на него, потом взглянул на солнце, в этот момент показавшееся над горизонтом и осветившее улицу, еще блестящую от ночного дождя, тысячей золотистых бликов. Он сунул руку в свою сумку, нащупал там свитки. Они оказались на своем месте, и он с облегчением вздохнул.

Потом с трудом встал, потянулся, превозмогая боль, и снова провел рукой по глазам, словно ему не удавалось пробудиться ото сна.

— В другой раз, — промолвил он. — В другой раз.

И двинулся в путь нетвердым шагом, а хозяин смотрел на него пораженно, до тех пор пока его фигура не растворилась в ослепительном сиянии рождающегося солнца.

От автора

История Дионисия I, тирана Сиракуз, столь сложна, что мне пришлось в некоторых местах упрощать ее — не только в том, что касается описываемых событий, но и применительно к персонажам.

Многочисленных детей тирана я намеренно обошел молчанием, не считая первых двоих, Дионисия II и Гиппарина, а также маленькой Ареты. Его юный двоюродный брат Дион и вовсе исключен из повествования, хотя фигуре его древние источники уделяют большое внимание: так, Плутарх посвятил ему одну из своих биографий. Если бы я ввел его в сюжет и развил его образ, в ущерб основной цели романа, это создало бы весьма серьезную проблему, решить которую было бы сложно. Образ Иолая включил в себя также и черты младшего брата Дионисия, Феорида, не появляющегося в нашей книге.

Если не считать всего этого, история Дионисия I рассказана в основном в соответствии с источниками, особенно много я почерпнул из труда Диодора Сицилийского, в котором задействованы также сочинения Тимея из Тевромении и самого Филиста, уже замеченного читателем среди главных героев романа.

Тема Братства, весьма недвусмысленно намекающая на современную сицилийскую мафию, не является вымышленной: речь идет о так называемых гетериях, обществах граждан, отчасти тайных, существование коих подтверждают основные источники; нередко они добивались своих целей при помощи методов устрашения и даже физического устранения противников. Подобные организации имелись и в самой Греции, но мне показалось, что на Сицилии это явление, имеющее столь древнюю историю, может иметь особое значение.

Что касается ономастики, я сохранил более поздние варианты названий там, где они прочно вошли в обиход, и использовал греческие (или карфагенские) в случае, если они редко, употребляются или малоизвестны или же там, где итальянское звучание резало слух[22].

Кое-кого удивит, что я говорю «италийцы» и «сицилийцы» вместо «италиоты» и «сицилиоты», но мне хотелось избежать узкоспециальной, академической терминологии в пользу более понятной, учитывая, что адаптированные мною наименования — по сути, не что иное, как буквальный перевод оригинала. Разумеется, слова «Италия» и «италийский» относятся здесь к южной части полуострова, той, что мы сегодня называем Калабрией.

Жаргонные выражения, ругательства и просторечье в диалогах почерпнуты в основном из комедий, сохранивших для нас эти выражения[23].

С точки зрения политической я как бы рассматриваю события глазами главных героев — иначе и быть не могло, хотя во многих случаях второстепенные персонажи возвеличивают иные ценности, отличные от ценностей греческой цивилизации и противоречащие политике греков на Сицилии.

Дионисий предстает в книге великим героем — таким он и был в действительности, и его главная неудача, по-видимому, в самом деле стала результатом принципиальной ошибки, допущенной в управлении государством, — установления единоличной власти.

Примечания

1

Северный ветер (гр.). — Здесь и далее примеч. пер.

2

Рыночная площадь в греческих городах.

3

Древнегреческая мера длины, равная 150–190 м.

4

Скульптурные украшения, в форме статуй или флористического орнамента, расположенные по углам и на вершине фронтона здания

5

Балочное перекрытие пролета, образуемое фризом и карнизом.

6

Битва богов с титанами.

7

Фронтальное балочное перекрытие.

8

Треугольная поверхность фронтона.

9

Легендарный правитель Лидии (колонии Древней Греции в Малой Азии), обладатель несметных богатств.

10

Женская половина в доме.

11

Флотоводцы у древних греков.

12

Тяжеловооруженные пехотинцы в Древней Греции.

13

Одна из четырех фаз Луны, характеризуемая отсутствием ее освещенности Солнцем.

14

В настоящее время — Реджо-ди-Калабрия.

15

В Древней Греции женская верхняя одежда из легкой ткани в складках, без рукавов, надеваемая поверх туники.

16

Высшие должностные лица в Древней Греции.

17

Наружное обрамление (наличник) пролета арки, часто профилированное.

18

Род растений семейства лилейных с крупными цветками.

19

В древнегреческой мифологии — загробный мир теней умерших.

20

Треугольное поле фронтона.

21

Победа (гр.).

22

Я везде давала греческие названия. — Примеч. пер.

23

Я просто подбирала более или менее нейтральные, вне-исторические и внегеографические русские аналоги. — Примеч. пер.

Content

Валерио Массимо Манфреди

Тиран

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Эпилог

От автора

Примечания