Джулия Джеймс

В плену страстей

М.: ЗАО Издательство Центрполиграф, 2011. – 158 с.

(Любовный роман – 0127).

ISBN 978-5-227-03120-4

Переводчик: И. Г. Ирская

©2010 by Julia James, "Forbidden or for Bedding?"

Аннотация

Художница Алекса Харкорт получает заказ – написать портрет главы мировой финансовой корпорации Гая де Рошмона. Алекса влюбляется в неотразимого финансиста, но их роману не суждено длиться вечно – Гай вынужден вступить в брак по расчету. Сможет ли Алекса забыть свою любовь и начать новую жизнь без Гая?

Пролог

Неяркое осеннее солнце светило в кухонное окно квартиры Алексы в Ноттинг-Хилл [1]. Полированный столик был накрыт для завтрака на двоих. Простые, но изящные тарелки и чашки кремового фарфора и серебряные приборы Алекса тщательно подбирала по частям в антикварных магазинах. Стол украшала стеклянная ваза с броскими цветами, вкусно пахло свежемолотым кофе.

Но в воздухе повисло напряжение. Никакого предчувствия у нее не было. До сего момента настроение было прекрасное – от занятий любовью сразу после пробуждения она находилась в приятной истоме. Чувство глубокого удовлетворения обычно не покидало ее целый день, даже если вечером ей приходилось ложиться спать в одиночестве.

Но она успела к этому привыкнуть. Привыкла после ночи, наполненной чувственными наслаждениями, о существовании которых она раньше и не подозревала, но вскоре свыклась с этими плотскими радостями, – может последовать полное воздержание.

Алекса стояла у стола с кофейником в руке, в бледно-зеленом шелковом пеньюаре, одетом на голое тело. Длинные, еще не причесанные после сна волнистые волосы спускались на спину. Она прерывисто выдохнула, вспоминая то ощущение чуда, которое поглотило ее словно цунами.

Алекса никогда не показывала своих чувств. Страсть? Да, она предавалась страсти, но чувства оставались глубоко внутри.

Она принимала как должное то, что должна была принять, – сейчас у нее есть счастье, но только сейчас. Эти короткие бесценные часы, когда она сгорает от накала страстей, преобразивших ее жизнь. Сила, которой невозможно сопротивляться, несла ее вперед, помогая преодолеть дни и ночи одиночества. Только бы услышать телефонный звонок… И тогда все уходило на задний план, становилось второстепенным, неважным и неуместным: друзья, работа, вся ее жизнь.

И вдруг на одну ночь – возможно, на две, очень редко на более долгий срок – по телефонному звонку она отправлялась на частный аэродром, где личный самолет уже спустя час доставлял ее в какой-нибудь город на континенте. Или – что бывало совсем редко – на итальянскую виллу, или в Альпы, где можно кататься на лыжах, или в пентхаус в Монако. И там она предавалась очарованию момента, пусть этот момент краток и преходящ.

Неужели она поступала опрометчиво, глупо и импульсивно? Конечно! Она знала, что это так. Ей это подсказывали остатки здравого смысла. Здравый смысл, который должен был смирить, унять накал чувств. Тех чувств, которые сейчас сжигали не только ее повседневную жизнь, но и творчество.

Здравый смысл всегда помогал ей выглядеть сдержанной и хладнокровной. Такой ее воспринимали окружающие. И она старательно поддерживала этот имидж. Лишь несколько друзей в необузданном мире искусства знали, что ее видимая отстраненность и спокойствие на самом деле скрывают внутреннюю пылкость, которую она вкладывает в картины. Эти картины она рисует для себя, а не на продажу. Остальные люди видели невозмутимую красавицу, белокурую, с шелковистыми волосами, – этакую неяркую английскую розу. Мало кто догадывался о том, что глубоко внутри ее горит огонь.

Родители Алексы совершенно не ожидали того, что единственный ребенок оказался художественно одаренным. Это проявилось еще в школе, и родители не препятствовали наклонностям дочери, но Алекса всегда ощущала, что их это немного удивляло. Для рафинированных интеллигентов искусство ассоциировалось с бурными страстями, взрывами эмоций и, что всего хуже, с беспорядочной жизнью.

Возможно, поэтому – и чтобы успокоить родителей – Алекса постаралась стать совсем непохожей на взбалмошных художников. Ей нравилось упорядоченное, спокойное существование. Внешне она всегда выглядела сдержанной и не выказывала своих эмоций. Бесстрастная, воспитанная. Для нее это было естественным состоянием. После окончания художественной школы она начала профессиональную карьеру, и ее работа протекала так же гладко, как и личная жизнь.

Что касается мужчин… Она привлекала их неброской красотой, они появлялись и исчезали, потому что они – и Алекса знала, отчего это происходит – мало для нее значили.

Объяснив себе эту причину, она ограничилась обществом нескольких молодых людей, с которыми приятно было сходить в театр, на концерт или на художественную выставку. Чувств ее эти парни не затрагивали, а физически… Ни один из них не разжег ее сексуальность.

Ни один, кроме мужчины, который стоял в дверях. Мужчины, одного взгляда на которого достаточно, чтобы перехватило дыхание и участился пульс. И так было каждый раз, стоило ей посмотреть на него.

Как сейчас.

Он стоял, довлея над пространством. Вот так же он довлел над ее разумом. Он был высок – метр восемьдесят ростом, – мускулистый, гибкий, одетый в безукоризненный светло-серый костюм от дизайнера. Он обладал врожденной элегантностью, а свою мужественность он унаследовал от небританских предков.

Французская фамилия досталась Гаю де Рошмону в наследство вместе с панъевропейским банкирским домом «Рошмон-Лоренц» – олицетворением богатства, престижа и власти.

И вот теперь глаза с необычно длинными ресницами, от взгляда которых Алекса таяла как воск, были устремлены на нее. Как и прежде, она ощутила их силу, но впервые что-то еще, от чего воздух между ними завибрировал от напряжения и стал осязаем, как натянутая струна.

Она застыла с кофейником в руке, глядя, как он входит в залитую солнцем кухню. Кухня вдруг сделалась не такой светлой, и солнечные лучи уже не были теплыми. Казалось, что напряжение длится вечно, хотя сердце Алексы успело стукнуть всего один раз.

Наконец он заговорил:

– Мне нужно кое-что тебе сказать.

Гай говорил по-английски почти без акцента, с едва заметными иностранными интонациями французского, итальянского, немецкого, да любого из полудюжины языков, на которых он с детства привык разговаривать, общаясь со своими многоязычными родственниками. Его голос прозвучал отрывисто, и Алекса почувствовала внутреннюю дрожь, ей стало страшно. Она не могла точно определить, что это за ощущение, не хотела признавать, что ей страшно, потому что если поддаться этому страху, то он может ее уничтожить. Так бывает, когда знаешь, что нельзя открывать одну дверь.

Те слова, которые он сейчас произнес, прозвучали откуда-то издалека. Его сдержанная манера, отрывистый тон сказали ей намного больше, чем слова, хотя каждый слог был подобен скальпелю, врезавшемуся в голое тело.

– Я собираюсь жениться, – сказал Гай де Рошмон.

Алекса стояла, не двигаясь.

«Как изваяние», – подумал он. Она похожа сейчас на статую и держит в руке кофейник, словно греческую амфору. Какие странные мысли лезут в голову! Наверное, это оттого, что он прилагает неимоверные усилия, чтобы сохранить самообладание.

Он тоже застыл. Во всяком случае, застыл его ум. Он вошел на кухню, зная, что он должен сказать. Зная, что это неизбежно. Двусмысленность исключена. Это ему абсолютно очевидно. «А ей?» – пролетело в мозгу.

Он внимательно смотрел на Алексу. Она по-прежнему стояла неподвижно, словно ноги у нее приросли к полу. В ее глазах, блестящих и ясных, глазах, которые заворожили его с первой встречи, ничего не отразилось. А ее лицо… Даже при его придирчивом отношении к женской внешности, ее лицо было безупречно. И не только лицо. У нее пленительная, стройная фигура. Она сразу притянула его взор и возбудила интерес. А свой интерес к противоположному полу он привык незамедлительно удовлетворять. Некоторые женщины, заметив, что они ему небезразличны, начинали с ним бесполезные игры, чтобы, как им казалось, поощрить его ухаживание или – что еще более самонадеянно – использовать знаки внимания с его стороны в своих целях.

Но Алекса – к его глубокому удовлетворению – не сделала ни малейшей попытки манипулировать им. С первой же встречи она не показалась ему ни лицемерной недотрогой, ни скромницей, ни кокеткой. И даже когда он все-таки обольстил ее и их связь стала развиваться, она, не колеблясь, приняла те условия, на которых зиждились их отношения, и без всяких возражений согласилась с ними.

Согласилась со всем, чего он хотел. С самой первой ночи… той незабываемой ночи.

Памятные моменты вспышкой пронеслись в мозгу. Вот так пламя бежит по сухому подлеску. Он заставил себя не думать об этом. Это пламя надо потушить… надолго потушить. И это ему удалось – помогла привычка к самодисциплине. Сейчас не время для воспоминаний – сейчас время для ясности.

Даже если это прозвучит жестоко.

Ему необходима ясность. Не только для нее, но и для себя самого. Чтобы все было кристально ясным…

Она все еще стояла замерев. Как же невыносимо тяжело это видеть!

Пора.

Холодные и отрывистые слова упали в пропасть, образовавшуюся между ними.

– Я не буду больше видеться с тобой, Алекса.

И снова на долю секунды время застыло, сделалось безмерным. Потом, словно возобновился показ кинофильма, она неторопливым, грациозным жестом поставила кофейник на жаропрочную подставку. Нажав на клапан, она подождала, пока осядет гуща, затем аккуратно наполнила кофе кремовую фарфоровую чашку. Тем же изящным движением она взяла чашку с блюдцем и протянула мужчине, стоявшему так близко от нее.

И так далеко.

– Конечно, – ответила она. Ее голос прозвучал спокойно и негромко. – C'est bien entendu [2]. Я правильно сказала по-французски? – Она произнесла это таким тоном, как будто не произошло ничего особенного. – Ты выпьешь кофе, прежде чем уйдешь?

Ее лицо бесстрастно.

Она не позволит, чтобы по ее лицу можно было догадаться, что она чувствует.

Кофейная чашка в руке не дрогнула. Никакой дрожи. Алекса вдохнула запах кофе. Она не сводила глаз с его лица. Она смотрела на него так, словно он произнес что-то приятное либо ничего не значащее.

Он не взял чашку. Что он думал? Понять по его лицу было невозможно. Но она и не пыталась понять. Для нее сейчас главное – не уронить чашку и не отводить глаз.

Алекса медленно опустила чашку на стол. Она продолжала смотреть на него, но в ее глазах можно было прочитать только одно – вежливое внимание.

– Надеюсь, ты позволишь мне пожелать тебе счастья в предстоящем браке, – сказала она. Ее голос был так же тверд, как и взгляд.

Она плавной походкой прошла к двери, давая понять, что ей ясно – он сейчас должен уйти. Кофе не тронут, то, что он хотел ей сказать, он сказал. Она даже не задержалась, чтобы посмотреть, идет ли он за ней, – просто неторопливо шла к входной двери по узкому коридору, изящная и спокойная. Шелковый пеньюар слегка развевался вокруг голых ног.

Алекса слышала его шаги у себя за спиной. Она открыла задвижки на двери, что было совершенно необходимо иметь в лондонской квартире, даже в тихом, усаженном деревьями районе, где она жила. Отстранившись, она распахнула дверь. Он шагнул вперед, на секунду остановился и посмотрел на нее. По его лицу по-прежнему ничего нельзя было понять.

Потом… потом он произнес:

– Спасибо.

Алекса знала, что он благодарит ее не за поздравление. Он благодарит ее за кое-что большее. За то, что он ценит намного больше. За то, что она без слов приняла сказанное им.

Он продолжал смотреть на нее:

– У нас все было хорошо, non?

Он лаконичен до конца. И она тоже.

– Да, было хорошо.

Она подалась вперед и легонько коснулась губами его щеки.

– Я желаю тебе всего хорошего.

Она отодвинулась от него и сказала в ответ:

– Прощай, Гай.

В последний раз она смотрела в его глаза. А он, кивнув на прощание, вышел из квартиры.

И из ее жизни.

Она не стала смотреть, как он уходит, и закрыла дверь. Казалось, что дверь тяжелая и неподъемная. Потом Алекса прислонилась к двери и пустым взором уставилась в стену. Было совсем тихо. Никаких звуков. Даже звука его шагов на лестнице не слышно.

Гай ушел. Все кончено. Медленно, очень медленно пальцы сжались и впились глубоко в ладони.

Машина Гая ждала его на обочине тротуара. Одеваясь, он позвонил водителю, так как знал, что уедет сразу же после разговора с Алексой. Гай долго откладывал объяснение. Но дальше молчать было невозможно. Он сбежал по каменным ступеням, ведущим от парадной двери дома Алексы, где она занимала квартиру на верхнем этаже, на улицу. Шофер, увидев его, обошел машину и открыл заднюю дверцу. Гай сел и откинулся на мягкое кожаное сиденье.

Итак, дело сделано. Алекса больше не вернется в его жизнь.

Он протянул руку и взял аккуратно сложенную газету «Файнэншл таймс», предусмотрительно положенную шофером, и начал читать. Выражение его лица оставалось все таким же холодным и невозмутимым. И глаза тоже были холодными и равнодушными.

Он не позволит себе никаких эмоций.

Алекса убиралась в ванной. Ей следовало заняться рисованием, но она не могла себя заставить, хотя пыталась: смешала краски, натянула новый холст, окунула кисть в краску и поднесла к холсту.

Но дальше дело не продвинулось. Рука застыла в воздухе. Алекса рывком опустила руку, стряхнула краску и положила кисточку в баночку со скипидаром. Какое-то время она невидящим взором смотрела на холст, потом развернулась и вышла из мастерской.

На кухне она включила чайник, но сил приготовить себе чашку чаю или кофе не было. Даже налить стакан воды из-под крана не было сил. Немного подождав, она пошла в ванную.

Оглядевшись, она решила, что ванну нужно вымыть. После ванны она переключилась на раковину, затем на унитаз, а потом дело дошло до полочек и стен. Алекса ожесточенно терла губкой с пенящимся чистящим средством все поверхности. Терла до изнеможения.

И все это время в голове неотступно стучало. Ощущение было такое, словно ее мозг бомбардируют стайки стрекоз, стремительно пролетающих над прудом. Их радужные крылышки блестят на солнце и слепят ее.

Она знала, что это за стрекозы. Это ее воспоминания. Очень много воспоминаний. Они пронзают ей голову. Обрывки мыслей бегут с бешеной скоростью. Они острые как ножи и уносят ее в прошлое.

Глава 1

Полгода назад.

– Дорогая! Ты не представляешь, кого я тебе откопала!

Восторженный голос Имоджен едва не оглушил Алексу. Она прижала трубку ухом к плечу, стараясь как можно точнее уловить отблески света, падавшего на лепесток цветка.

– Алекса? Ты меня слышишь? Ты слышишь, что я сказала? Ты ни за что не поверишь, кто…

Алекса знала, что если Имоджен что-то вбила себе в голову, ее не остановить. Впрочем, ее ведь тоже не заставить говорить по телефону, когда она рисует. Исключение – ее подруга и менеджер.

– И кто это? – Алекса знала, что Имоджен жаждет, чтобы ее спросили об этом и умирает от желания ответить.

– Он совершенно потрясающий! Он ни в какое сравнение не идет ни с кем.

В телефоне послышался экзальтированный вздох.

«Что там еще задумала эта неугомонная?» – подумала Алекса, продолжая рисовать и рассеянно прислушиваясь к восторженному разглагольствованию Имоджен. Имоджен отличалась способностью фонтанировать идеи, и Алекса привыкла не обращать на это внимания.

Наконец голос в телефоне замолк, но спустя секунду снова послышалось нетерпеливое:

– Ну? Ты рада?

– Чему? – не поняла Алекса.

У нее в ухе раздался раздраженный вздох.

– Милочка, пожалуйста, послушай! Отложи кисть хоть на минуту. Клянусь, что даже тебя это заинтересует. Звонил Гай де Рошмон! Ну, не сам он, конечно, но его лондонская личная помощница. – Имоджен замолкла, надеясь на восторженную реакцию. – Скажи, что ты потрясена. Скажи… – Имоджен перешла на зловещий шепот, – что у тебя поджилки трясутся.

Алекса нахмурилась:

– Поджилки трясутся? Почему?

Последовал тяжелый вздох.

– Алекса, прекрати изображать передо мной непреступную ледышку! Я тебе не бойфренд. И с Гаем де Рошмоном у тебя этот номер тоже не пройдет, учти. От него ты упадешь в обморок, как все остальные женщины.

– А я должна знать, что он за парень? – снова не поняла Алекса.

Имоджен заливисто расхохоталась.

– Милая моя, это игра слов! По-английски его имя звучит как Гай [3], но он, разумеется, француз – ну, почти француз, – поэтому оно произносится как Ги. Звучит более сексуально.

Алекса, не желая попусту тратить время, прекратила эту не совсем понятную тираду:

– Имоджен! Кто он и почему ты на нем помешалась? Что ты конкретно пытаешься мне вдолбить?

Имоджен едва не задохнулась от удивления.

– Ты ни разу не слышала о Гае де Рошмоне?! Да он красуется во всех шикарных журналах! Он трижды попадал в список самых-самых классных особ!

– Я не читаю такие журналы, – ответила Алекса. – Они печатают всякий вздор.

– Ой-ой, только посмотрите на нее. Какие мы гордые! – поддела ее Имоджен. – Если бы твоя чистая художественная натура снизошла до подобной ерунды, то ты знала бы, о ком я говорю и почему. Послушай, даже на той недосягаемой высоте, где ты пребываешь, до тебя наверняка дошли слухи о «Рошмон-Лоренц»?

Кое-что Алекса действительно слышала

– Сказочно богатая и древняя банкирская фирма?

– Да, это они! Одна из самых влиятельных финансовых династий в Европе. Они купаются в деньгах уже двести лет, – трещала Имоджен. – Они финансировали промышленную революцию и торговлю в колониях. Они благополучно пережили обе мировых войны, не говоря уже о холодной войне. Вероятно, потому, что имели семейные связи во всех противоборствующих странах. А сейчас они вознеслись еще выше, невзирая на кризис. И во многом благодаря Гаю де Рошмону. Он восходящая звезда этого банкирского дома в двадцать первом веке. Весь обширный клан просто пускает слюни, восторгаясь им, потому что он гребет для них деньги. – Имоджен перешла на хриплый шепот. – Держу пари, что больше всех умиляются женщины в этой многочисленной семейке. Да и за ее пределами тоже! Я сама почти сюсюкала в телефон, а разговаривала всего-то с его помощницей.

Алекса продолжала оставаться безучастной. Имоджен явно была потрясена этим парнем Гаем, кем бы он ни был, но Алекса действительно ничего о нем не слышала.

– Имми, в чем же все-таки дело? – спросила она.

– А дело в том, моя дорогая, что он хочет, чтобы ты его рисовала! – театрально проворковала Имоджен. – И если он станет тебе позировать, то у тебя, моя ненаглядная, появится шанс общаться со сказочными людьми, птицами высокого полета. Они напыщенны, как павлины, и будут передавать тебя друг другу. Предложения так и посыплются!

Алекса скорчила гримасу. Идея с портретной живописью принадлежала Имоджен. Когда несколько лет назад они обе окончили художественный колледж, подруга без обиняков заявила, что живописца из нее не получится и поэтому она займется менеджментом.

– И ты будешь моим первым проектом! – весело объявила она Алексе. – Я помогу тебе заработать кучу денег. Вот увидишь! Ты не будешь прозябать на задворках – обещаю!

Алекса не сразу согласилась на это.

– Я не стремлюсь делать деньги из живописи, – ответила она.

– Что ж, не все из нас могут себе позволить быть такой гордой, – с осуждением в голосе сказала Имоджен. Но, увидев боль, промелькнувшую в глазах Алексы, тут же спохватилась и кинулась обнимать подругу. – Прости. Мой язык иногда… Простила?

Алекса кивнула и в ответ обняла Имоджен, зная, что та ляпнула, не подумав.

Семья Имоджен – большая, шумная и добросердечная – приютила Алексу во время того первого, ужасного семестра в школе, когда ее родители разбились в авиакатастрофе, возвращаясь из отпуска. Имоджен и ее семья помогли Алексе пережить страшное горе. И не только это – они помогли ей практическими советами, как распорядиться состоянием, доставшимся после смерти родителей. Больших денег у нее не оказалось, но разумно вложенная сумма позволила Алексе купить квартиру, оплатить обучение и содержать себя. Этот небольшой доход давал ей возможность не зависеть только от карьеры художника.

Тем не менее, Имоджен твердо решила, что у ее подруги должны быть честолюбивые помыслы.

– С такой внешностью, как у тебя, успех обеспечен! – восторженно заявила она.

– Я-то думала, что дело в том, хороший я художник или нет, – сухо ответила Алекса.

– Да, конечно. Это само собой. Но послушай – мы же знаем, что управляет миром. А красота точно заставит мир повернуться в твою сторону. Внешность в рекламе не нуждается.

Но Алекса была непреклонна. Она не признавала показного блеска, пестроты, безвкусицы и легковесности в художественном творчестве. Хотя ей было трудно определить, чего она точно хотела. Ее привлекали различные художественные стили и направления, она была эклектиком в своем творчестве и полностью погружалась в работу, которой занималась в данный момент. Следующая работа могла быть совершенно иной, но это ей нисколько не мешало. Она еще не определилась, какому жанру живописи хочет себя посвятить.

Вот поэтому она позволила Имоджен стать ее агентом, когда та сказала, что у Алексы явная склонность к портретной живописи – Алекса нарисовала портреты членов семьи Имоджен в знак благодарности за их доброту. Имоджен была в восторге и сказала, что Алекса просто обязана стать портретистом. Поэтому, когда Имоджен с трудом удалось получить пару заказов, Алекса смирилась с амбициозными проектами подруги-агента. Спустя четыре года все хлопоты полностью окупились – в материальном плане, во всяком случае, поскольку стараниями Имоджен все клиенты были люди весьма обеспеченные.

Наверное, у нее действительно проявились способности писать портреты, потому что она обладала душевным благородством, которое помогало ей подчеркнуть лучшие качества заказчиков. А это было нелегко: эти люди, пожилые и дородные, обладали не очень-то располагающей внешностью. Но Алексе нравилось отображать острый ум, проницательность либо просто силу характера, благодаря которой они достигли в жизни многого и поднялись на верхнюю ступеньку служебной лестницы.

Вот почему Алексу не увлекла перспектива рисовать Гая де Рошмона. Судя по словам Имоджен, это богатый плейбой, занятый тем, что разъезжает по всему миру, чтобы увеличить унаследованное состояние. Скорее всего, он типичный избалованный и самодовольный отпрыск мультимиллионеров. Противно даже вспоминать, как Имоджен млела от счастья! И все потому, что у него репутация сексуально неотразимого мужчины. Богатый, самовлюбленный, тщеславный и сексуальный. Воистину королевский набор достоинств.

Через несколько дней она утвердилась в своем мнении. Имоджен как полоумная из кожи вон лезла, чтобы уладить все формальности, но встреча с легендарным Гаем де Рошмоном была отложена в последний момент по телефону.

Холодный и безразличный голос личной помощницы дал понять Алексе, что она нисколько не лучше сотни прихлебателей, которые добиваются визитов к такому богачу, как Гай де Рошмон.

Алекса разозлилась, так что когда спустя два часа позвонила Имоджен и с придыханием спросила: «Ну как все прошло? Он живьем еще более потрясающий, чем на фотографиях?» – Алекса ледяным тоном сказала:

– Понятия не имею. Мой визит был отменен.

Имоджен тут же начала ее успокаивать:

– Милочка, он ведь ужасно занят. Он может в одну минуту сорваться с места. Но его помощница все равно гадина. А на какое время вы с ней договорились?

– Не знаю и знать не хочу, – отрезала Алекса.

– Если бы ты только знала, чего мне стоило добиться встречи с ним! – завопила Имоджен. – Мне придется снова подлизываться к этой корове помощнице, умасливать ее, чтобы договорится о новой встрече.

Через десять минут перезвонила ликующая Имоджен:

– Полный успех! Он завтра вечером обедает в «Ле Мирей» и согласился встретиться с тобой до обеда в баре без четверти восемь. Ой, это почти свидание! – Слова лились нескончаемым потоком. – Интересно, ты его очаруешь своей красотой? Ты ведь у нас английская роза, и он наверняка потеряет голову. Coup de foudre? [4] Ты должна выглядеть сногсшибательно. Уж постарайся!

Чтобы подругу не хватил удар, Алекса постаралась не попасться ей на глаза, когда с большой неохотой отправилась на следующий день в ультрамодный бар. Едва войдя в помещение, она подумала: «Как хорошо, что я оделась именно так, а не иначе». Наряд каждой женщины буквально кричал: «Посмотри на меня!» Алекса была уверена, что серая блузка и узкая серая юбка, а также туфли на низком каблуке и сумка в тон вкупе с отсутствием макияжа и гладко зачесанными в тугой пучок волосами должны сделать ее незаметной.

Она назвала свое имя – и имя человека, с которым должна встретиться – высокомерной служащей у входа. Женщина удивленно подняла брови, когда Алекса произнесла имя Гая де Рошмона, и окинула скептическим взглядом скромную внешность Алексы. Тем не менее, она направила младшую дежурную в зал для избранных, а когда ей доложили, что такая скучная на вид девушка действительно приглашена Гаем де Рошмоном, то выражение ее лица сделалось еще более скептическим.

– Это деловая встреча, – зачем-то уточнила Алекса и пожалела о сказанном.

Ей должно быть безразлично, что о ней думает эта высокомерная служащая в роскошном заведении.

Алексу провели в бар, где было очень шумно и толпилось огромное множество людей. Она еле заметно усмехнулась. Да она и пенни в таком месте не потратила бы, даже если у нее было бы достаточно денег, чтобы здесь пообедать. Сплошная показуха.

Неужели ее возможный заказчик завсегдатай подобных мест? Быстрым взглядом она окинула зал, ища глазами человека, который соответствовал бы образу, столь красочно описанному Имоджен. Подходящих мужчин было предостаточно. Если самозначимость имеет массу, то общий вес важных особ в этом помещении вполне мог бы потопить «Титаник». И, несомненно, эгоизм Гая де Рошмона составил бы основную тяжесть. Итак, который из них он? Да любой, так как все мужчины выглядели богатыми, лощенными и абсолютно самовлюбленными.

– Месье де Рошмон? – обратилась служащая к мужчине, сидевшему за низким столиком.

То, что прозвучало в ответ, было сказано по-французски и так быстро, что Алекса не смогла уловить смысла. Мужчину она не разглядела, поскольку он сидел к ней спиной. Он кивнул. Алексу жестом пригласили пройти вперед. Она подошла к свободному креслу с другой стороны стола и села, пристроив сумку сбоку.

– Добрый вечер, – произнесла она уверенным тоном.

И подняла глаза на сидящего напротив. Ей показалось, что у нее просто отвисла челюсть.

«О боже, Имоджен, ты права…» – пронеслось в мозгу.

Куда подевался ее скептицизм при виде Гая де Рошмона? Как подобрать подходящие слова, чтобы описать собственное состояние? Зрительное впечатление было ошеломляющим: как может быть, чтобы черты лица, обычные для каждого человека – глаза, нос, рот, – соединились таким образом, что… Алекса не находила объяснения увиденному.

Взгляд скользил по скульптурно вылепленному лицу, вбирая в себя все: разлет бровей, прямой тонкий нос, красиво очерченный рот, резкую линию скул, черные волосы, безукоризненную прическу. Алекса была не в состоянии пошевелиться – она была во власти исходивших от Гая де Рошмона флюидов.

Он привстал при ее появлении, но тут же сел, когда села она, и небрежно, но грациозно откинулся в мягком низком кресле, заложив ногу за ногу. Руки лежали на подлокотниках, и вся поза говорила о том, что он вполне доволен обстановкой и приятно проводит время.

Его поза… Именно таким следует запечатлеть Гая де Рошмона на портрете. Она слегка прищурилась, изучая его. Ее охватило волнение. Такое обычно случалось, когда она начинала работать, но сейчас с ней творится что-то особенное. Она все ощущала по-другому… более глубоко…

Да, совершенно по-другому. Она это сразу поняла. Она никогда в жизни ни на кого так не реагировала, но сейчас не время об этом размышлять. Позже она все обдумает. А сейчас… Сейчас она должна внимательно вглядеться в это необычное лицо. Такое необычное, что она просто поедает его глазами.

Вдруг до нее дошло, что это неприлично. Усилием воли она заставила себя прекратить разглядывание. Но как трудно это сделать, когда хочется одного: смотреть и смотреть на него, впитывая в себя удивительные черты.

Какого цвета его глаза? Невероятно, но понять это она не смогла. Она вновь впилась в него взглядом. Что она делает? Сеанс портретной живописи у них еще не начался.

Алекса выпрямила спину и заставила себя вежливо и по-деловому улыбнуться.

– Насколько я поняла, вы хотели бы заказать свой портрет? – спросила она, чувствуя, к своему огромному облегчению, что голос у нее тверд.

Гай де Рошмон не сразу ей ответил. Он продолжал сидеть, не меняя позы, и с таким видом, словно не считал, что ее долгое разглядывание, по меньшей мере, странно. Но возможно, пауза длилась всего несколько секунд, затем его губы дрогнули в такой же вежливой, как у Алексы, улыбке, и он сказал:

– Да, меня убедили проявить подобное тщеславие. Портрет будет подарком моей матери, чтобы сделать ей приятное.

В его голосе слышался не только легкий иностранный акцент, но и некоторая насмешка.

И еще. От тембра его голоса Алексу охватили непонятные ощущения. Она постаралась не придавать этому значения, кивнула в ответ и снова вежливо улыбнулась.

– Господин де Рошмон, я обычно предупреждаю клиентов – конечно, если вы пожелаете поручить мне этот заказ – относительно времени, которое необходимо посвятить позированию. Я, разумеется, сознаю, что это вас озадачит, но тем не менее…

Он поднял ладонь. Длинную, узкую, с ухоженными ногтями.

– Что бы вы хотели выпить, мисс Харкорт?

Алекса замолкла, не договорив.

– Нет-нет, благодарю, но боюсь, что вынуждена отказаться.

Гай де Рошмон удивленно поднял брови. Алекса поймала себя на том, что снова не может отвести от него глаз. Такое простое, едва заметное движение бровями мгновенно изменило выражение лица – он был не только удивлен, но ее отказ показался ему забавным.

– Dommage [5], – пробормотал он и посмотрел на нее.

«У него зеленые глаза. Зеленые, как вода в глубоком лесном пруду, в котором можно утонуть», – подумала Алекса и заставила себя вынырнуть из этого изумрудного пруда.

– Работа над портретом полностью зависит от количества и частоты сеансов. Я понимаю, что для вас это может быть утомительно, но…

И снова Гай де Рошмон прервал ее. Его, видно, совсем не интересовали практические стороны того, как он будет позировать, чтобы его облик наилучшим образом был увековечен на портрете, предназначенном для подарка матери.

– Мисс Харкорт, скажите мне, почему, по вашему мнению, я выбрал именно вас для этой работы?

До сего момента предметом изучения был он, а наблюдателем была она. А сейчас неожиданно они поменялись ролями.

Гай де Рошмон пристально смотрел на нее своими изумрудными глазами. У Алексы перехватило дыхание. Слова роились в голове, а горло сдавило. Господи, он такой…

Определить, какой же он, она не смогла. Все, на что она сейчас способна, это позволить Гаю де Рошмону смотреть на нее.

И не просто смотреть, а оценивать. Эти мысли как в тумане пронеслись в голове.

Внутри зрел протест. Одно дело, когда она изучает его внешность – ей это необходимо для портрета. Но совершенно другое дело, когда он точно так же разглядывает ее. Ей, конечно, понятно, почему он это делает. Человек такой значимости, финансовый олигарх, да еще с внешностью кинозвезды… Он считает, что имеет на это полное право.

Она сжала губы, и глаза у нее засверкали. Но она подавила эмоции. Она ни за что не покажет ему, как он на нее действует. Нет, он нисколько ее не волнует – просто у него такая необычная внешность, а ей, как художнику, необходимо получше его изучить. Вот и все. Но так ли это?

Алекса взяла себя в руки, подавила волнение, которое породили в ее душе эти потрясающие глаза.

– На этот вопрос отвечать не мне, месье де Рошмон, – сказала она. – Выбор художника полностью зависит от вас. Заказчик вы. А моя задача в том, чтобы мои планы совпадали с вашими.

Голос звучит твердо. Алекса была собой довольна. Да, Гай де Рошмон такой… Нет, не стоит подбирать определение, и без этого все ясно. Но она не станет мириться с тем, что он старательно ее изучает. Правда, ей это безразлично. Что он увидел? Скромно одетую, ненакрашенную женщину, которая не приложила ни малейших усилий к тому, чтобы хоть чуть-чуть понравиться. Таким образом, она всем своим видом показывает, что мужчины ее не интересуют. Даже такой представитель сильного пола, который может выбирать самых красивых женщин во всем мире.

«А если его обидел мой ответ?» – подумала Алекса. Но она не нуждается в этом заказе, а если возьмется написать его портрет… Не торопится ли она? Получит ли она этот заказ? Такой человек, как он, не привык, чтобы ему отвечали небрежно и бесцеремонно. В общем, если он все же захочет, чтобы она писала его портрет, то она не станет ему потворствовать. Сеансы, несомненно, будут отменяться и переноситься – так поступали все ее заказчики. Это понятно, учитывая его высокое положение в финансовом мире. С этим она смирится. Но ни в коем случае не допустит, чтобы он ею помыкал. И уж точно она не станет выпрашивать у него этот заказ. Нет уж, увольте! Она предлагает услугу, свое искусство художника. Если клиент хочет это купить – прекрасно. Если нет – на нет и суда нет.

Алекса хладнокровно встретила его взгляд. Он молчал, а она, как ей казалось, держалась спокойно и уверенно. Его блестящие глаза заволокла дымка, словно он что-то прятал от нее.

«То ли он сердится, то ли равнодушен. Я не могу его понять», – подумала Алекса.

Для нее это не было необычным, учитывая значительность ее клиентов. Влиятельные люди часто закрыты для общения, уклончивы и непонятны окружающим. В их манерах чувствуется сдерживаемая властность. Все это она старалась отразить в портретах. Алекса позволяла себе немного польстить им, придавая их облику некоторую загадочность.

Но в случае с Гаем де Рошмоном все сложнее – он очень умело маскирует свои чувства. Узнать что-либо по выражению его лица невозможно. Эта таинственность притягивала. Но Алекса не могла не почувствовать, что он держит дистанцию и показывает окружающим только то, что считает необходимым в данный момент.

Тут он снова заговорил, и на его лице отразилось… оживленное внимание. Алекса не могла обмануться – это именно так. Пусть не явный, но тем не менее интерес очевиден. Она увидела это в прищуре его глаз, в изгибе твердо очерченных губ. И еще – она увидела едва заметное удивление.

Понятно почему – он не привык, чтобы ему так отвечали, да к тому же женщина.

Она ощутила удовлетворение, но лишь на секунду. Господи, не все ли ей равно, привык этот человек к подобным ответам или нет?

– Вы не любите обмениваться мнениями, мисс Харкорт?

Алекса пожала плечами:

– Зачем? Если вам нравятся мои работы, вы делаете заказ. Либо нет. Все очень просто.

– Разумеется, – несколько холодно пробормотал он.

Длинные пальцы обвили ножку бокала с мартини. С задумчивым видом он поднес бокал ко рту, затем снова поставил на стол. Взгляд, устремленный на Алексу, был по-прежнему бесстрастен. Потом, словно придя к какому-то решению, он встал.

Алекса сделала то же самое.

«Понятно, – подумала она. – Никакого заказа. Ну и что? Имоджен рассердится на меня, но я рада, что так получилось».

Но почему в глубине души зреет едва различимое совершенно противоположное чувство? Сейчас не время в этом разбираться, но что это?

Сожаление.

«Не будь дурочкой, – строго приказала себе Алекса. – Это всего лишь заказ. У тебя их были десятки и будет даже больше. То, что в отличие от остальных клиентов этот молод и до невозможности красив, ничего не значит. Абсолютно ничего».

Он заговорил, и она прекратила пустые размышления.

– Итак, мисс Харкорт, полагаю, что мы закончили необходимый обмен мнениями?

Гай де Рошмон протянул руку, и она заставила себя ответить рукопожатием, но поскорее отняла свою руку.

– Да, конечно.

Алекса взяла с кресла сумочку, собираясь уйти.

– Я поручу своей помощнице позвонить вашему агенту и договориться о первом сеансе, как только это совпадет с нашими с вами планами. Вас это устраивает, мисс Харкорт?

Неужели ей опять послышались насмешливые нотки? И при этом совершенно непроницаемый взгляд.

– Да… благодарю вас, – ответила она, радуясь тому, что, несмотря на волнение, голос не дрогнул.

– Хорошо, – произнес он таким тоном, словно считал вопрос исчерпанным.

Вдруг взгляд его устремился куда-то в сторону, как будто Алекса перестала существовать.

– Гай! Милый!

Не замечая присутствия Алексы, к Гаю, источая запах тяжелых духов, подплыла женщина и обняла его изящными загорелыми руками в браслетах. Еще Алекса успела заметить узкое облегающее платье из черного шелка и длинные пышные черные волосы. Лицо женщины было ей знакомо. Кто она? Да ведь это Карла Креспи! Итальянская кинозвезда, роковая женщина. Правда, Алекса не видела ни одного из ее фильмов, так как они не в ее вкусе, но не знать об этой актрисе было просто невозможно.

Алекса развернулась, чтобы уйти. Разумеется, у такого мужчины, как Гай де Рошмон, должна быть соответствующая поклонница: популярная и модная особа. И обожающая его. Приз для первоклассных мужчин.

Актриса разразилась потоком слов на итальянском. Она говорила слишком громко, явно для публики. Еще бы! Ей надо показать себя, показать, с каким она мужчиной. Алекса решительно сунула под мышку сумку и направилась к выходу. Почему-то она расстроилась. Какая ерунда!

Но она смутилась и пришла бы в замешательство, если бы увидела, что Гай де Рошмон освободился от объятий Карлы Креспи и, задумчиво прищурившись, смотрел ей вслед, когда она пробиралась к выходу. В зеленых, как изумруды, глазах застыло едва заметное удивление.

Имоджен ликовала. У подруги триумф! Правда, Алекса так это не воспринимала, несмотря на гонорар, о котором договорилась Имоджен и который был намного выше тех, что Алекса до сих пор получала.

– Ну, разве я не говорила, что тебя ждет грандиозный успех? – торжествовала Имоджен. – Ты сможешь сама назначать любую цену. Ты становишься модным портретистом!

– Спасибо, – сухо поблагодарила подругу Алекса. – Но я думала, что дело не в моде, а в моем таланте.

– Да, да, да. Но блестящих художников хоть пруд пруди, и они дохнут от голода на чердаках среди своих шедевров. Алекса, не забывай, что искусство – это рынок. И ты должна работать на этот рынок. Держись меня, и в один прекрасный день ты будешь стоить триллионы! И я тоже!

Но Алекса лишь покачала головой, отказываясь обсуждать предмет, относительно которого у нее с подругой были прямо противоположные мнения. И своего последнего клиента она тоже не стала обсуждать, хотя Имоджен изо всех сил пыталась выжать из нее все подробности встречи.

– Послушай, он на самом деле такой, как ты говорила. Довольна? Фантастически красивый и богатый как Крёз. И что из этого? Я его рисую, и это все. Он будет опаздывать на сеансы, отменять их, но, так или иначе, я закончу портрет, получу гонорар, и конец этой истории. Ему нужен портрет, чтобы подарить матери. Возможно, он будет висеть в ее будуаре или в холле родового замка. Я этого не знаю, и мне все равно. Я никогда больше не увижу этого портрета, так что давай закончим.

– М-м-м… – промычала Имоджен, не обратив внимания на последние слова Алексы, и мечтательно закатив глаза. – Все эти сеансы один на один с ним… Близкое общение, пока он тебе позирует…

– Никакого близкого общения. Исключительно профессиональное, – уточнила Алекса.

– Ох, Алекса, перестань! – воскликнула подруга. – И не говори мне, что ты не рухнешь без чувств, если он за тобой приударит. Даже ты не устоишь. Даже ты! Но имей в виду… – Она окинула Алексу критическим взглядом. – Хотя в таком виде у тебя нет шансов.

«Точно, – подумала Алекса. – В любом случае мужчина, по которому сохнет Карла Креспи, никогда не взглянет ни на какую другую женщину. В Гае де Рошмоне меня интересует только одно: удастся ли мне похоже изобразить его на портрете».

До сих пор ей удавалось передать характер клиентов, не акцентируя внимания на физических недостатках, если они имелись. А здесь другое. Она воспроизводила в памяти его лицо и спрашивала себя, сможет ли она уловить и запечатлеть сущность этого потрясающе красивого человека.

С самого начала ее мучили сомнения. Как она и предполагала, первый сеанс он пропустил, а на следующий опоздал на полтора часа. Когда наконец прибыл, то вел себя так, словно находился в офисе, бесконечно разговаривая по мобильному телефону на всевозможных иностранных языках. Тем не менее Алекса сделала несколько предварительных набросков.

– Я могу взглянуть? – спросил он, и по его тону было ясно, что это не просьба.

Алекса молча протянула ему альбом и, пока он бегло просматривал рисунки, наблюдала за ним.

Она использовала карандаш и уголь, сочтя, что это лучше передает его сущность. Правда, боялась, что когда начнет писать маслом на холсте, как бы он не стал выглядеть нереально красивым. Люди подумают, что она беззастенчиво ему польстила.

Но разве возможно польстить Гаю де Рошмону? То необычное впечатление, которое он на нее произвел при первой встрече, не уменьшилось ни на йоту. Стоило ему появиться в ее мастерской, как она не смогла оторвать от него глаз. Ей хотелось впитать в себя каждую его черту.

Когда зазвонил его мобильник и он, бросив отрывистое «простите», начал быстро говорить по-французски, она даже обрадовалась возможности незаметно понаблюдать за ним. Хотя рука инстинктивно потянулась к альбому и карандашу.

Проглядывая позже плоды ее усилий, он не выказал своего отношения к наброскам, так что она понятия не имела, одобряет он то, что она сделала, или нет.

«Если ему не нравится то, как я рисую, пусть откажется от моих услуг!» – подумала она. Странно, такие вызывающие мысли ее не посещали, когда она работала над портретами других клиентов.

Но такого клиента, как Гай де Рошмон, у нее никогда не было.

Сеансы продолжались, скачкообразные и прерывистые, как она и предполагала, поскольку его график мог радикально меняться каждый день. Алекса вдруг поняла, что он начал ее волновать. Ее охватило раздражение, поскольку это нарушало душевное равновесие. Но к счастью, он этого не мог заметить – во время сеансов она по-прежнему держалась отстраненно, была неразговорчива. Впрочем, как и он.

Обычно он приезжал с личной помощницей или секретарем и почти постоянно разговаривал с ними на языке, которого Алекса не понимала. Секретарь и помощница записывали сказанное им под диктовку или делали заметки. Он отвечал на телефонные звонки и звонил сам. Один раз он извинился перед Алексой, когда приехал второй помощник с лэптопом. Поработав на компьютере, Гай защелкнул крышку и снова принял заданную позу. Алекса ничего на это не сказала. Она вообще предпочитала с ним не разговаривать и сводила общение только к самым необходимым репликам.

Но это не помогало. Совсем не помогало.

Гай де Рошмон волновал ее, но она не хотела этого признавать.

Зато об этом догадалась Имоджен.

– Конечно, он тебе нравится! – ликовала она. – Признавайся! Почему же тогда ты огрызаешься на меня, когда я произношу его имя? Верный знак. – Она шумно выдохнула. – Увы. Он влюблен в Карлу Креспи. А она от радости распушила перышки и позирует вместе с ним перед каждой камерой, какую только может найти. Или купить. Даже с твоей красотой – если ты озаботишься тем, чтобы представить себя в выгодном свете – ты не могла бы с ней соперничать.

Алекса упрямо сжала губы и не поддалась на провокацию. У нее хватало проблем и без того, чтобы заводиться из-за приставаний Имоджен.

Портрет не получался.

Алекса не сразу это поняла. Предварительные наброски вышли неплохо, ей казалось, что удалось уловить особенности удивительного лица Гая де Рошмона. Но когда она начала писать маслом, ей перестало что-либо удаваться. Алекса решила, что все дело в краске – масло не подходит для такого типа лица.

Затем спустя какое-то время до нее дошло – и это ее ужаснуло, – что дело не в краске, а в ней.

«Я не могу понять его сущность!»

Она стала изучать то, что уже нарисовала. Внутри зрела досада и раздражение.

«Почему я не могу выполнить эту работу? Почему? В чем дело?»

Ответа не было. Она попыталась сделать все заново, на свежем холсте, и всю ночь провела в мастерской, используя первоначальные наброски. Вторая попытка тоже провалилась. Алекса безнадежно вглядывалась в работу, сердилась, пока наконец не поняла, что у нее ничего не получится, как бы она ни старалась. Она не может написать портрет Гая де Рошмона.

Ни с натуры, ни с набросков, ни по памяти.

Ни при помощи сновидений.

Вот это-то и было самым страшным – то, что он начал ей сниться. Ей снилось, как она его рисует. Беспокойные сны нарушали ее душевное равновесие. Сначала она уговаривала себя, что это естественная реакция мозга найти выход из тупика, поскольку наяву ее художественное творчество зашло в тупик.

Но потом, когда он приснился ей в третий раз, а у нее снова ничего не получилось, она поняла, что потерпела неудачу и ничего не остается, как признать это.

Гордость была уязвлена. Неужели придется отказаться от заказа? Она никогда прежде так не поступала. Это абсолютно непрофессиональный подход, но разве профессионально представить некачественную работу? Это не в ее правилах. Выходит, у нее нет альтернативы – придется признать, что она не может написать портрет.

Придя к такому выводу, она долго мучилась, каким образом сообщить об этом Гаю де Рошмону. Подождать, когда он появится на следующем сеансе, и тогда извиниться? Но ей придется извиняться в присутствии его помощницы или секретаря. Или – что намного хуже – попросить его о встрече наедине? Трусливая мысль – перепоручить это Имоджен – тоже ее посетила. В конце концов, Имоджен – ее агент. Но Алекса знала наверняка, что Имоджен не допустит, чтобы она сдалась. Нет, ей придется стиснуть зубы и самой решить эту проблему, потому что нечестно заставлять человека, у которого практически нет свободного времени, приезжать к ней и позировать, а потом объявить ему, что она аннулирует заказ.

И Алекса позвонила ему в офис.

Помощница в свойственной ей высокомерной манере сообщила, что мистера де Рошмона нет в Англии и что до следующего сеанса маловероятно договориться о личной встрече с ним.

Алекса очень удивилась, когда помощница позже перезвонила ей с сообщением, что Гаю было бы удобно принять Алексу через неделю в шесть вечера. Алекса уже хотела сказать, что ее это время не устраивает, но воздержалась. Чем скорее с этим покончить, тем лучше.

Когда она появилась в лондонском отделении банка «Рошмон-Лоренц», то ей пришлось добрых полчаса ждать в вестибюле. Наконец в сияющем бронзой лифте она поднялась на двадцатый этаж. Алекса прошла через двойные двери красного дерева в кабинет Гая.

Заходящее солнце светило в зеркальные оконные стекла. Гай де Рошмон встал из-за письменного стола размером с автомобиль. Расстояние от стола до двери было не меньше теннисной площадки.

– Мисс Харкорт.

Он шел ей навстречу, мягко ступая по толстому пушистому ковру, подобно леопарду. Голос звучал ровно, костюм сидел безукоризненно, облегая худощавую фигуру, как перчатка.

И опять Алекса не могла отвести от него глаз. Она упивалась им. Кровь стучала в жилах, когда она смотрела, как он пересекает комнату. Мысли, обгоняя друг друга, смешались в голове.

«Вожак стаи… Здесь он верховный правитель. Здесь деньги, власть, богатство и привилегии».

Он подошел к ней и протянул руку с длинными пальцами. Она машинально взяла его ладонь. Лучше бы она этого не делала! Лучше бы не ощутила силу этого рукопожатия!

Он смотрел на нее, сверля глазами. Зелеными как изумруды глазами. А ресницы? Эти невероятно длинные ресницы… И поволока на глазах, сквозь которую она не может проникнуть.

– У вас проблема?

Откуда он знает? Она же ничего – совсем ничего! – не сказала о том, что ее мучит.

Прямота Гая поставила ее в тупик. Но тем не менее она ответила. Правда, немного отодвинувшись от него. Так она чувствовала себя увереннее.

– Боюсь, что проблема есть. – Голос прозвучал натянуто. А могло ли быть по-другому? Она собирается отказать богатому и влиятельному клиенту, чей портрет – как без устали ей напоминала Имоджен – обеспечивал художнику невиданный финансовый успех.

Он слегка приподнял бровь, но ничего не сказал.

Как он воспримет то, что она собирается ему сообщить? Ведь он потерял попусту свое драгоценное время. И что из этого вышло? Ничего. Неудивительно, если он разозлится.

Впервые ей стало страшно. Но не оттого, что придется признать свою несостоятельность, а потому, что Гай де Рошмон может погубить ее карьеру, объявить, что она ненадежная художница.

Алекса сделала для храбрости глубокий вдох. Она обязана сказать ему правду. И незамедлительно. Он ждет от нее объяснений. И получит их.

– Я не могу написать ваш портрет.

Выражение его лица не изменилось. Он секунду помолчал. Затем, внимательно глядя на нее, произнес:

– Почему?

– Потому что не могу. – Алекса понимала, что это звучит глупо, но как объяснить? Она снова глубоко вдохнула и отрывисто сказала: – Я не могу вас рисовать. Я пыталась изо всех сил, но ничего не получается. Мне очень жаль, но я должна отказаться от заказа. Я не могу допустить, чтобы вы тратили свое время.

Она ждала ответа. Ответ будет неприятный, но кто же его в этом обвинит? Он ценит свое время, а она и так злоупотребила им. Алекса почувствовала, как напряглись от ожидания грозы ее плечи.

Но его реакция оказалась совершенно не такой, к чему она приготовилась. Он вернулся к письменному столу, жестом указал на громадное кожаное кресло наискосок от стола, затем уселся в еще более громадное кресло за столом.

– Творческий кризис, – равнодушно произнес он. – Ne vous inqiétezpas. [6]

Алекса уставилась на него:

– Вы не поняли. Я действительно не могу написать ваш портрет. Мне очень жаль.

Он улыбнулся:

– Pas de tout. [7] Пожалуйста, присядьте. Кофе или, может, что-то спиртное, поскольку уже вечер?

Она стояла, не двигаясь.

– Месье де Рошмон, я вынуждена настоять на том, чтобы аннулировать заказ. Я не могу написать ваш портрет. Это невозможно! Абсолютно невозможно!

Она почти перешла на крик. Вот ужас! Ей хотелось убежать, но как? Гай де Рошмон ждет, что она подойдет к столу и сядет. Не помня себя, Алекса именно так и поступила. Она буквально плюхнулась в кресло, сжимая в руке сумку.

Он пристально смотрел на нее, и она, как и прежде, не могла ничего понять по взгляду этих непостижимых глаз.

– Хорошо. Если вы пришли к такому решению, то у меня нет причин его не уважать. А теперь скажите мне, мисс Харкорт, сегодня вечером вы свободны?

Алекса непонимающе уставилась на него. Какое это имеет отношение к портрету?

Он расценил ее молчание как отказ.

– А я подумал, – продолжал он, не сводя глаз с ее лица, – не согласились бы вы стать моей гостьей. Уверен, что это вас заинтересовало бы. Это открытие выставки «Революция и романтизм: искусство в период правления Наполеона». Компания «Рошмон-Лоренц» является одним из основных спонсоров.

Алекса замерла. Потом произнесла первое, что пришло в голову:

– Я не одета для приема.

И снова на губах Гая де Рошмона проскользнула вежливая улыбка.

– Pas de probleme, [8] – сказал он.

Да, проблем не было. И это Алекса поняла в течение следующего часа, когда произошло чудесное превращение Золушки в принцессу. Ее провели в апартаменты, занимающие большую часть административного этажа. Там появились стилист с двумя помощницами, парикмахер и визажист с передвижным гардеробом вечерних нарядов.

Когда спустя час она вошла в приемную, Гай де Рошмон разговаривал по телефону за пустым столом секретаря. Он поднял голову и сказал только одно слово.

Его глаза, эти зеленые загадочные глаза остановились на ней всего на одно мгновение. Он увидел стройную фигуру в шелковом желто-коричневом платье с глубоким вырезом, но без рукавов. Высокая прическа, макияж, от чего глаза сделались бездонными как океан.

Он подошел к ней и сказал:

– Наконец.

И он имел в виду вовсе не то, что она заставила его ждать.

Гай с удовлетворением смотрел на стоящую перед ним женщину. Во время сеансов у него было достаточно времени, чтобы внимательно ее изучить. А в вечернем наряде Алекса Харкорт оправдала все его ожидания.

Superbe. [9]

Это, и только это определение к ней подходило. С того первого момента, когда он ее увидел, он понял, что если убрать аксессуары строгой учительницы, которую она зачем-то изображала тогда, то он откроет для себя красавицу, достойную его внимания.

Да, действительно superbe. Высокая, стройная, грациозная. У нее классическая английская изысканность, она сдержанная и при этом соблазнительная. Она в точности такая, какой он хотел ее видеть. На его губах заиграла едва заметная улыбка, когда он вспомнил серую мышку, представшую его взору в их первую встречу. Сначала он решил, что она оделась так специально, поскольку женщины шли на изощренные хитрости, лишь бы разжечь его интерес. Но когда он начал ей позировать, то пришел к убеждению, что Алекса Харкорт вовсе не заинтересована в том, чтобы затеять с ним любовную игру. Ее равнодушие дразнило и влекло, добавило пикантности к ситуации – ведь он намеревался ее завоевать. «Завоевание» заняло намного больше времени, чем он предполагал. Обычно, когда дело касалось женщин, которых он выбирал на роль своих спутниц, получалось быстрее. Но он находил, что это fort amusant [10] – сидеть и позировать подобно принцу во дворце эпохи Возрождения, чтобы его портрет остался потомкам или, как в его случае, любящей матери. Он позировал, а глаза скользили по тонким чертам лица Алексы. Ему было приятно ее разглядывать, в то время как она изо всех сил старалась не обращать на это внимания. И тем самым она со всей очевидностью показывала, что ей вовсе не безразличен его интерес. Лишнее тому доказательство – ее визит со столь драматическим заявлением, что она не может дальше работать над портретом. А может, она проверяет, заинтересован он в ней или нет? Но тут же с облегчением и удовлетворением понял, что его первоначальное мнение о ней правильное и она абсолютно искренна в своем решении отказаться от заказа.

Прекрасный знак! Прекрасно, что она не попыталась интриговать, но еще прекраснее то, что у нее не получилось передать на его портрете сходство с оригиналом. Потому что причина вот в чем: он для нее не просто клиент. Она не может написать его портрет, потому что… она его хочет.

И он тоже ее хочет. Он почувствовал это в тот самый момент, когда понял, что прячется за строгой внешностью и сдержанностью. Он доставил себе удовольствие наслаждаться медленным развитием своего желания. И сейчас, когда она стояла перед ним в роскошном обрамлении своей красоты, он ощутил, как растет желание. Предвкушение восторгов, которые готовит ему вечер – и ночь, – охватило его.

Но по ее виду нельзя было предположить, что она догадывается о том, что может случиться. Внутренний голос подсказывал ему, что она действительно этого не сознает. Возможно ли такое? Он ни разу не встречал ни одну женщину, которая не сознавала бы того, что он ею заинтересовался. Наверное, в этом заключается привлекательность Алексы. И это, разумеется, сделает обольщение еще более заманчивым.

А пока что вечер только начался.

– Прошу.

По пустой приемной он провел ее к двери. Она двигалась с удивительной грацией, хотя Гай не мог не заметить легкую скованность в плечах.

Но она ведет себя так, словно ожидала, что ее оденут в модное платье, сделают прическу и повезут на званый вечер. Неужели хваленое английское хладнокровие помогает ей так спокойно держаться?

Пока они спускались на подземную парковку в его личном лифте, он непринужденно говорил о предстоящем приеме, а она вежливо и вполне уместно отвечала. Они подошли к лимузину, Гай помог ей сесть, сел рядом и сделал знак шоферу ехать.

Поездка заняла не более четверти часа. Они ехали в сторону Уэст-Энда, и всю дорогу Гай не переставал вести ничего не значащую беседу. Ему нравилось, что она не принадлежит к тем утомительным женщинам, которые трещат без умолку. Она изредка вставляла замечание или отвечала на его слова. И при этом не казалась угрюмой.

Да, она определенно ему нравится. К тому же ее спокойная сдержанность давала ему возможность – пока она смотрела в зеркальное окно на пробегавшие мимо лондонские улицы – любоваться ее профилем и грациозной фигурой.

Она стоит того, чтобы ради нее пожертвовать своим временем. Гай с довольным видом откинулся на кожаном сиденье. Вечер сулил приятные минуты.

А ночь… О, ночь обещает быть особенной.

Приглушенный дневной свет заставил Алексу открыть глаза.

Спальня в отеле. В отеле, одно название которого является синонимом шикарного стиля, избранности и роскоши и где номер больше, чем вся ее квартира. Отель, где она обедала прошлым вечером. Стол блистал сервировкой: серебряными приборами, белоснежной скатертью и салфетками. За столом разместилось шесть пар – все они присутствовали на открытии престижной художественной выставки и были приглашены на обед Гаем де Рошмоном. Так же, как и она.

Алекса не совсем поняла, каким образом все произошло – Гай де Рошмон взял ее под локоть, когда закончился прием, и посадил в лимузин. Они подъехали к отелю, вошли в фойе, а затем все приглашенные на обед гости поднялись в эти апартаменты, расположенные в пентхаусе.

У нее не было никакой возможности уйти, и она очутилась за обеденным столом вместе с остальными гостями. Алекса расценила свое присутствие рядом с Гаем де Рошмоном как замену его постоянной спутнице – а это, несомненно, Карла Креспи, – которая по какой-то причине не смогла быть с ним, а он, вероятно, решил, что выставка заинтересует Алексу как художницу. Объяснение приемлемое, но как быть с тем, что Гай де Рошмон ее волнует?

Да, волнует. Она изо всех сил старалась не реагировать на него, но Гая де Рошмона трудно игнорировать, а особенно когда он так неотразимо выглядит в темном, облегающем фигуру смокинге. Она остро ощущала его присутствие и приказывала себе подавить волнение. Какими бы ни были причины, по которым она не смогла закончить его портрет, она должна оставаться хладнокровной.

Во время обеда и позже, когда подали кофе с ликером в гостиной, ей это удавалось. Но когда гости стали расходиться, она не смогла найти подходящий момент, чтобы сказать, что тоже уходит. Поэтому, когда ушла последняя пара гостей, она, к своему ужасу, осталась наедине с Гаем де Рошмоном. Ей пора уйти. Пора вернуться в свою квартиру и забыть о своем кратком знакомстве – всего лишь профессиональном! – с этим человеком.

Алекса, набравшись решимости, с вежливой улыбкой и не дрогнувшим голосом произнесла:

– Мне пора.

И встала, ощущая, как скользит по телу шелковое платье.

Гай де Рошмон тоже встал.

– Конечно, – сказал он.

Помимо воли Алекса подняла на него глаза… и не смогла оторваться от его лица. Она застыла, казалось, что тело ей не повинуется. Потом заставила себя направиться к двери.

Она успела сделать лишь пару шагов. Гай де Рошмон опередил ее, и Алекса, чувствуя, как деревенеет ее позвоночник, повернулась и протянула ему на прощание руку.

– Благодарю вас за вечер, месье де Рошмон. Я получила огромное удовольствие. Вы были очень добры, пригласив меня.

Ее голос звучит спокойно, манеры вежливы, как требует этикет. Она – гостья. И она благодарит хозяина за гостеприимство.

В его потрясающих глазах промелькнула веселая искорка. И еще что-то такое, от чего у нее внутри все завибрировало.

– Мне было очень приятно, – услышала она в ответ. – А вот это еще более приятно…

Она почувствовала мягкую ладонь у себя на затылке. Другая рука сжала ей пальцы. Он притянул Алексу и, наклонив голову, коснулся губами ее рта. Ее прострелил страх, сменившийся мгновенно совершенно иным ощущением.

Такого с ней не было! Конечно, ее и раньше целовали, но не так…

Легкое, бархатное прикосновение губ, едва осязаемое поглаживание пальцев по чувствительным местам на макушке… Что с ней? Слабость во всем теле, сердце колотится, сознание затуманилось.

Медленно, очень-очень медленно его поцелуй становился тверже, требовательнее.

Она не помнила, сколько прошло времени, прежде чем поняла, что уже находится не около двери, а каким-то таинственным образом переместилась в комнату, большую часть которой занимала широкая кровать с парчовым покрывалом. На эту огромную кровать ее бережно опустил Гай де Рошмон. А потом… потом последовала ночь. Ночь, наполненная любовью. Она была бессильна противостоять искусным ласкам, потому что испытывала наслаждение каждой клеточкой своего тела. До сих пор она не подозревала, что существует подобный чувственный восторг.

Теперь, вглядываясь в обстановку гостиничной спальни, она постепенно приходила в себя.

Как это случилось? И случилось ли вообще? Она не могла этому поверить. Она была в постели Гая де Рошмона? Просто невозможно!

Оказалось, что возможно. И доказательством тому стало ее тело, которое все помнило. Помнило утонченные и восхитительные ласки. Невероятно! Но это было.

Его руки, прохладные, быстрые… Кончики длинных пальцев скользили по обнаженным плечам. Губы, мягкие как бархат, целовали ее тело, даря самую настоящую симфонию ощущений, раньше не изведанных. Легкие пальцы прижимались ко всем потаенным местам, поцелуи вызывали прилив желания. Грудь у нее налилась, коралловые кончики напряглись. Когда он развел ей бедра, она уже была готова к тому, что он сейчас овладеет ею. И он сделал это нежно и умело.

Мысли эти возбуждали, и по телу разливалось тепло.

Господи, неужели такое чудо возможно? Это трудно было вообразить, это выше понимания.

«Я и мечтать не могла о чем-то подобном!» – пронеслось в мозгу.

Она все еще не могла поверить в произошедшее, но подсознательно понимала, что совершила безрассудный поступок – легла в постель с Гаем де Рошмоном. Глупость и безответственность. По-другому не назовешь. Но сейчас, лежа, прижавшись к нему, она могла лишь это признать. Убежать отсюда не было сил, хотя остатки сознания призывали сделать именно это: вскочить с постели, нацепить на себя одежду – его одежду, в которую он сначала ее облачил, а потом снял – и бежать как можно скорее из отеля. Но она не сможет убежать, потому что разум ее покинул и потому что тело, томное и вялое, ее не слушалось.

Сонное расслабление смешалось с ощущением чего-то нового и прекрасного. И еще. Захотелось повернуть голову и посмотреть на мужчину, подарившему ей чудо.

Алекса медленно повернула голову к лицу Гая, лежавшего рядом. Внутри что-то шевельнулось, словно ветерок пробежал по спокойной водной глади и вызвал к жизни какие-то непонятные силы. Что это? Течение, которое унесет ее в неизвестность? Снова ее охватило изумление. И не только изумление. Великий боже, он – само совершенство! Она сделала множество рисунков этого лица, но она ни разу не видела его так близко. И к тому же их тела все еще касаются друг друга. Какой интимный момент! Ей стоит лишь приподнять руку и убрать упавшую ему на лоб прядь блестящих волос. Длинные ресницы легли на щеки, словно вылепленные скульптором.

Он крепко спал – она поняла это по ритмичному дыханию, по размеренно пульсирующей жилке на шее. Она дотронулась до него, но он не пошевельнулся. Хорошо. Значит, она может насладиться счастливыми минутами, глядя на подаренный ей волею случая на одну ночь образец мужской красоты.

Она знала, что эта ночь – единственная. Какая бы ни была у Гая де Рошмона причина, чтобы не отсылать ее домой, а привезти сюда, она знала, что его желание – преходящее. Ему просто понадобилось на одну ночь заполнить пустующее место кем-то более-менее подходящим. Но для нее это подарок.

«Я сошла с ума, если позволила этому случиться! Но это случилось, и я не сожалею. Позже – завтра и все последующие дни – у меня будет время для сожалений. Я буду казнить себя за слабость и глупость. Но сегодня, сейчас я ни о чем не сожалею».

Алекса улыбнулась. Как она может о чем-то сожалеть сейчас, когда тело каждой клеточкой напоминает ей о том, как она изменилась за эту ночь. Она не могла отвести глаз от прекрасного лица Гая де Рошмона.

– Ma belle…

Он проснулся, и их глаза встретились. Она снова начала тонуть в зеленой глубине этих потрясающих глаз.

Он поцеловал ее, и тело Алексы захлестнуло теплой, сладостной волной.

– Hélas, [11] я не смогу остаться, как бы мне этого ни хотелось. Je suis désolé. [12]

Быстрым движением он поднялся с постели, нисколько не стесняясь своей наготы. От смущения покраснела Алекса.

– Я бы много отдал, ma belle, чтобы остаться. Но это невозможно. Прошу меня извинить.

Он отвернулся и исчез в ванной, откуда через секунду раздался шум бьющей из душа воды. Ощущение одиночества сдавило Алексе грудь.

Нет!

Неужели ей послышалось предостережение? Но откуда? Не важно. Важно то, что она должна воспользоваться тем, что осталась одна. Алекса откинула простыни и встала. Торопливо подобрав свои вещи, она оделась. Какая нелепость снова надевать вечерний наряд, но ничего не поделаешь! Она застегнула молнию на элегантном платье, стоимость которого намного превышала ее финансовые возможности. Ей стало невыносимо грустно. Она зажмурилась. От досады горели щеки. И вдруг ее осенило: она – партнерша на одну ночь! Вот мерзость. Покладистая женщина, вовремя подвернувшаяся под руку мужчине, который привык к кинозвездам. Он и одел ее в соответствии со своими требованиями. Теперь же, когда его цель достигнута, ей остается только прикрыть наготу и исчезнуть.

Нет! Все не так! Не так! По крайней мере, для нее. Она не хочет извращать пережитое ею чудо. Не хочет, чтобы оно превратилось во что-то отвратительное, о чем можно лишь пожалеть. Неужели она просто преходящий каприз? А может ли она быть кем-то еще для такого человека, как Гай де Рошмон? Но это не означает, что все было гнусно. Все было по-другому, и это помнило ее тело.

Алекса с глубоким вздохом распрямила плечи. Платье красиво облегало фигуру, напоминая ей о вчерашнем вечере. Алекса расчесала спутанные волосы и собрала длинные пряди в хвост. Посмотревшись в большое зеркало в дверце шкафа, она осталась довольна своим видом: вполне аккуратно и пристойно. Лишний макияж она стерла косметической салфеткой, сунула ноги в мягкие кожаные туфли и взяла в руку вечернюю сумочку. Теперь она готова уйти. К ней вернулись выдержка и самообладание.

Дверь ванной распахнулась, и появился Гай де Рошмон в белом махровом халате. Черные волосы были мокрые, а на длинных ресницах блестели капли воды, словно утренняя роса. Алексе стало трудно дышать. Как же он сказочно красив!

Но наступило утро, и начинается обычная, не сказочная жизнь. И у него, и у нее.

– Chérie, тебе не стоит торопиться, – сказал он, окинув ее взглядом. Он подошел к шкафу и открыл дверцы. Алекса увидела целый гардероб мужской одежды. – Ты могла бы еще полежать… позавтракать. Это я должен так рано уйти, к сожалению!

– Нет-нет, все в порядке. – Алекса была горда тем, что ее голос звучит спокойно и ровно, словно нет ничего особенного в том, что она стоит в лондонском номере отеля, а Гай де Рошмон продолжает одеваться в ее присутствии. – Я должна уйти. Мне необходимо отдать в чистку, а потом вернуть платье и все остальное. Отослать в ваш лондонский офис или…

– Тебе не нравится платье? – спросил он, надевая чистую рубашку. – Почему же ты не сказала об этом вчера вечером? Стилист подобрал бы что-то другое. Но смею тебя уверить – оно тебе очень идет. Ты выглядела в нем superbe. – И уточнил: – Как я и предполагал.

– Это не мое платье, – ответила она.

– Не говори ерунды.

В его голосе послышалось то ли надменность, то ли раздражение.

– Месье де Рошмон… – начала Алекса.

Она не собиралась называть его так, но французское обращение вылетело у нее машинально, скорее по привычке.

Зеленые глаза удивленно блеснули.

– Месье? – повторил он, застегивая рубашку. – Алекса, я знаю, что ты англичанка, а англичане очень чопорны, но мы уже настолько знакомы, что можем называть друг друга просто по имени!

Алекса развела руками.

– В общем, это не имеет значения, – сказала она, – так как мы больше не увидимся. Поэтому…

– Comment? [13]

Он нахмурился.

Алекса чувствовала себя до крайности неловко.

– Боюсь, что не смогу заниматься вашим заказом…

Как закончить? Сказать: «Потому что я с вами спала»?

Продолжая хмуриться, он произнес:

– Не имеет значения. Мой портрет, chérie, мы обсудим позже. Однако, как я понимаю, по какой-то причине ты, кажется, подумала, что мы больше не увидимся. Прошлая ночь тебе не понравилась?

Каким тоном это было сказано! Словно он удивляется тому, что ей не по вкусу отменное коллекционное шампанское.

Алекса с трудом справилась с дыханием.

– Дело не в этом.

Она не знала, что еще сказать, и замолчала.

Но ее ответ нисколько не обескуражил Гая де Рошмона – он продолжал застегивать рубашку. Алекса помимо воли следила за движением гибкой кисти, любовалась мускулистой шеей. Она должна уйти! Но тут Гай де Рошмон произнес слова, которые ее остановили.

– Bon. Значит, мы договорились. Прошлая ночь была исключительной, и мы устроим так, чтобы следующие были не хуже. Как я уже сказал, мне жаль, что я вынужден через час улететь на неотложную встречу. Но я постараюсь вернуться пораньше. Надеюсь, что сегодня вечером. Если не сегодня, то в крайнем случае завтра. Позвони в мой лондонский офис, и секретарь сообщит, как со мной связаться.

Привычными движениями он застегнул запонки, затем, продолжая говорить, начал завязывать галстук.

– Я постараюсь извещать тебя о своих поездках, но прошу понять – уверен, что ты поймешь, – что у меня есть дела, которыми я не могу пренебречь, как бы я этого ни хотел. И поэтому неизбежно, что какое-то время мы не будем видеться. Так что заранее должен просить о твоем снисхождении. – Он снял со специальной вешалки пиджак и надел его. – Тем не менее я полагаю, что мы сможем проводить вместе достаточно времени и что это не нанесет ущерба твоей работе. А пока что не стоит ни о чем беспокоиться. Все будет устроено. А сейчас… – Он закончил завязывать галстук, пересек комнату и, взяв со столика золотые часы, небрежным движением защелкнул их на запястье, словно это безделушка, а не изделие за несколько десятков тысяч фунтов. – Сейчас я должен лететь в Женеву. Ничего не поделаешь - le temps presse, [14] поэтому прошу извинить меня за столь неподобающую спешку.

Он подошел к Алексе, на ходу застегивая пиджак, и взял ее за руку.

– Не стоит так смущаться, ma belle. Все будет хорошо. Вот увидишь.

Он быстро поцеловал ее в губы и направился к двери. Алекса наконец обрела дар речи.

– Я не понимаю!

Он задержался и, обернувшись, удивленно взглянул на нее:

– Но все очень просто, ma belle, – теперь мы любовники, non [15]?

С этими словами он вышел. Алекса стояла, уставившись на закрытую дверь. В голове не было никаких мыслей.

Глава 2

Алекса села в такси около отеля. В голове по-прежнему царила пустота. Когда она с независимым видом шла по мраморному фойе, то ей казалось, что все взгляды направлены на нее и что все ее осуждают. А что можно подумать о женщине, покидающей отель рано утром, одетой в вечернее платье, которое было на ней накануне? Она была уверена, что водитель такси тоже все понял, глядя на нее в зеркало. Она уставилась в окно, а когда подъехали к ее дому, то поспешно отдала шоферу десятифунтовую купюру и вышла из машины. Почти бегом она поднялась по лестнице, опасаясь, что попадется на глаза кому-либо из жильцов. Никогда в жизни ей не было так стыдно. Никогда!

Наконец Алекса очутилась у себя в спальне и сняла вечернее платье, потом без сил опустилась на кровать. Перебирая в уме все моменты произошедшего, помимо недоумения она физически ощущала присутствие Гая.

Его последние слова…

«Теперь мы любовники, разве нет?»

Мысли путались. Что он имел в виду?

Она узнала это через час. Едва успев принять душ и переодеться в домашнюю одежду, она услышала звонок домофона. Алекса сбежала вниз к двери в подъезд – там стоял посыльный с таким огромным букетом цветов, что она с трудом дотащила до квартиры это подношение.

Внутри лежала записка.

«À bientôt». [16]

Вот и все, что было написано. А больше ничего и не нужно. Остальное сказали по телефону. Спустя пять минут раздался телефонный звонок от личной помощницы Гая де Рошмона. Все тем же казенным тоном она сообщила Алексе номер мобильного месье де Рошмона, уточнив: «По его распоряжению». Алекса могла только отвечать на звонок от владельца и ни в коем случае этот номер не может быть доступен кому-либо еще.

– Прошу вас, мисс Харкорт, не звонить мне по поводу поездок месье де Рошмона. Я не владею такой информацией. Когда мистер де Рошмон сочтет нужным это вам сообщить, то он даст мне соответствующие указания.

Алекса молча слушала. Она с трудом могла поверить своим ушам.

После звонка Алекса стала расставлять цветы в различные вазочки и банки, так как у нее не нашлось подходящей вазы, в которую можно было бы поместить такой огромный букет, запах которого заполнил всю квартиру.

Занимаясь цветами, Алекса пыталась собраться с мыслями. Вообще-то в голове не было никаких мыслей, поскольку все произошло так стремительно, что она растерялась.

«Я не знаю, что мне делать», – стучало в голове.

«Тогда ничего не делай», – последовал совет.

На душе стало немного легче. По крайней мере, сейчас ничего не надо делать. Вот разве что расставить цветы. Состояние у нее было неподходящее, чтобы поработать в мастерской. Тем более что там ее поджидал незаконченный портрет Гая де Рошмона. И дописывать его она в любом случае – независимо от невероятной ночи с ним – отказалась. Алекса села за письменный стол и занялась разбором счетов за коммунальные услуги и чеков на покупки. Потом прошлась с пылесосом по квартире, убралась на кухне, постирала. После легкого завтрака она отправилась по магазинам, но сначала отослала с посыльным вечернее платье в офис «Рошмон-Лоренц» с извинительной запиской, так как не успела отдать его в чистку.

Заполнив продуктами холодильник, она решила, что неплохо пойти на парочку часов в фитнес-клуб. Физические упражнения помогли успокоиться и забыться. Вернувшись домой, она весь вечер, пока не легла спать, читала и смотрела по телевизору документальные фильмы.

Но уже в постели на Алексу нахлынули воспоминания о предыдущей ночи. Ее бросило в жар. Она натянула одеяло, взяла в руки книгу по итальянскому искусству – это было ее чтение на ночь. Картины средневековых мучеников должны стать действенным противоядием для предательски чувственной плоти, которая помнила ласки мужчины.

Последней отчетливой мыслью было: «Я не понимаю…»

Четыре следующих дня эта мысль ее не покидала. Алекса пришла к выводу, что полное отсутствие вестей от кого-либо, хотя бы отдаленно связанных с Гаем де Рошмоном, а тем более с ним самим, могло означать только одно: его прощальные слова, громадный букет и номер мобильного – все это ничего не значит. Все это выше ее понимания. Так было до того момента, когда как-то в воскресенье утром раздался звонок домофона.

Это был Гай де Рошмон. Ошеломленная, Алекса впустила его в подъезд, затем – в квартиру. Как в полусне, услышала свой собственный голос:

– Я не понимаю…

Зеленые глаза с длинными ресницами смотрели на нее немного насмешливо.

– Я говорил тебе, ma si belle Алекса, что все очень просто. Так же просто… – он прижался губами к ее губам и обнял, – как это.

И это продолжалось недели и месяцы. Алекса приняла ситуацию такой, какая она есть. Гай де Рошмон стал частью ее жизни. Она не искала слов, чтобы определить, как это получилось, да и не хотела никаких определений, не хотела в это вдумываться.

Просто так получилось, и все.

Было проще бездумно принять эту необъяснимую связь. Проще не задавать ему вопросов или удивляться тому, как же все-таки это произошло. По известным лишь ему причинам Гай де Рошмон хотел, чтобы все происходило именно так. Но Алекса не вникала в подробности, поскольку Карла Креспи больше не появлялась с ним вместе. Алекса увидела в глянцевом журнале фотографию итальянской кинозвезды под руку с пузатым пожилым кинорежиссером, судя по подписи – женихом Карлы. Неужели она отступилась от Гая? Или он устал от актрисы? Этого Алекса не знала, а спрашивать не хотела.

Она вообще воздерживалась от того, чтобы расспрашивать Гая о его жизни. Почему? Одна причина ясна – его существование кардинально отличается от ее собственного. А вторая причина заключалась в том, что она интуитивно чувствовала, что Гай не хочет говорить о своей жизни.

Иногда эта жизнь вторгалась в те часы, когда они бывали вместе. Звонок по мобильному и разговор на одном из нескольких европейских языков, которыми он владел, в том числе и на английском. Алекса улавливала обрывки разговора и обычно в такие минуты занимала себя чтением книги или газеты.

Порой его голос, на каком бы языке он ни говорил, звучал нетерпеливо и раздраженно, жестикуляция становилась резкой и властной. Когда же телефонный разговор заканчивался, он снова становился прежним – спокойным, внимательным, а в постели – страстным и щедрым на ласки.

Но Алекса угадывала в нем внутреннюю сдержанность. И это совпадало с ее собственным настроем. Она была рада, что Гай не выражает желания бывать с ней в свете, так как ей совсем не хотелось, чтобы о ней думали как о последней любовнице Гая де Рошмона и сверлили ее любопытными взглядами. Да и совместные часы, которые им выпадали, были настолько краткими, чтобы ей хотелось куда-то идти. Она предпочитала, чтобы он был наедине с ней в ее квартире или в тех апартаментах, которые он в данный момент занимал. Часы, проведенные с Гаем, были бесценны… и редки.

И не могли длиться вечно. От этих мыслей Алексу бросало в холодную дрожь. И еще. Ее посещали и другие мысли, проникавшие в душу подобно льдинкам. Мысли о том, как все случилось и почему. Ответа на эти вопросы у нее не было. А душевная боль чередовалась с чувством восторга.

Вдруг, совершенно неожиданно – когда, в какой момент? – Алекса поняла, что полюбила Гая де Рошмона.

Безнадежная, обреченная на неудачу любовь. С Гаем де Рошмоном у нее нет будущего. Однажды их связь закончится так же необъяснимо, как и началась, и Гай де Рошмон больше не будет частью ее жизни. Он устанет от нее и уйдет.

А она останется со своей любовью. Безнадежной и безответной.

Алексу это пугало, но ее чувство к нему ни на каплю не уменьшилось. Эту правду она должна скрыть от него и от себя тоже, хотя удастся ли? Ей остается лишь одно, и это ее единственная защита, – носить маску спокойной сдержанности. Это непрочная и хрупкая маска, но она будет носить ее до последнего момента, который – и она это знала – должен наступить.

И вот Гай уходит от нее. Разрывает их отношения.

Все кончено.

Глава 3

Алекса очень долго убирала ванную и наконец заставила себя остановиться. Она вышла на кухню и включила чайник, стараясь не смотреть на накрытый для завтрака стол и не думать о том, что произошло утром. Ей лучше вообще не думать.

Но чувства захлестнули ее подобно океанской волне.

Спустя какое-то время – несколько минут, а может, час? – Алекса все же собралась с мыслями и соединила их в осознанные слова. И произнесла эти слова, хотя бы в уме: «Ты знала, что этот день настанет. Ты не понимала, почему он захотел этих отношений, почему он выбрал тебя, а ведь у него был огромный выбор. Да весь мир лежит у его ног. Ты ничего не понимала, не понимала, почему длится ваша связь. Должны же быть тому причины, но эти причины так и остались для тебя загадкой. Ты всегда знала, что в какой-то момент – в подходящий для него момент – он решит оборвать ваши отношения. Ты знала, что это неминуемо произойдет. И сейчас это произошло. Ты приняла это с достоинством, самообладанием, ты не дрогнула. Поэтому он никогда не узнает правды. Правды, которая не может его интересовать. Зачем ему знать правду? Кем бы он для тебя ни был, он не тот человек, в которого следует влюбляться».

«Не следовало», – звенело в ушах.

Не следовало влюбляться в Гая де Рошмона. Это неразумно. Это ужасная глупость. И за эту свою глупость она теперь должна заплатить сполна. И она заплатит.

Она согласилась с тем, что он разорвал их… что это было – любовная связь, интимные отношения? Приняла это сдержанно, с достоинством, не потеряла самообладания. Это очень важно.

Алекса стояла посреди кухни и думала только о том, насколько это важно и существенно.

Зазвонил телефон.

Алекса с секунду непонимающе смотрела на него.

«Это Гай», – стучало в голове.

Затем сообразила, что это невозможно. Зачем ему звонить сейчас, если он только что внезапно оборвал их отношения? Впрочем, он так же внезапно их и начал. Она взяла трубку.

– Алекса! Я узнала такое! Я должна тебя предупредить. Послушай…

У Алексы не было сил на разговоры, но избежать Имоджен не удастся.

– В чем дело? – спокойно спросила она.

– Не хочется тебе это говорить… Право, не хочется, но я не могу не сказать. Это касается Гая.

Когда Имоджен узнала о том, что Алекса уступила ухаживаниям Гая, то сначала не поверила, а затем разразилась восторженными восклицаниями и едва не задушила подругу в объятиях.

– Господи! Ты серьезно? Да это восхитительно! Bay! Потрясающе! Грандиозно! Ты просто везунчик!

Но, узнав нюансы их отношений, возмутилась:

– Да он тебя прячет! Нигде вместе с тобой не появляется!

– Менее всего я бы хотела, чтобы на нас глазели, – невозмутимо ответила Алекса. – Кроме того, мы нечасто бываем вместе. Так зачем тратить время на выходы в свет? Я предпочитаю побыть с ним наедине, когда есть такая возможность. – Она посмотрела подруге прямо в глаза. – Имми, это долго не продлится. Я это знаю. Была бы дурой, если бы этого не знала. Но пока…

Имоджен молча смотрела на нее, что испугало Алексу больше, чем если бы та начала кричать.

Наконец Имоджен безжизненным тоном спросила:

– Ты в него втюрилась?

– Нет, – ответила Алекса, но ответ прозвучал слишком поспешно.

Имоджен все поняла и покачала головой:

– О, черт.

Она с тяжелым вздохом обняла подругу и жалостливо посмотрела на нее.

Теперь в трубке тоже послышалась жалость. И еще – Имоджен не решалась что-то сказать. Алекса сказала за нее сама:

– Он женится. Я знаю.

Имоджен молчала. Потом ее прорвало:

– Вот негодяй! Вот подонок! Я узнала из веб-сайта светской хроники – я на нем только что зарегистрировалась. Там громадная фотография Карлы Креспи, и его тоже. Сказано, что Карле ничего не обломится, потому что он вот-вот объявит о своей помолвке. А ниже – биография невесты твоего драгоценного Гая, черт бы его побрал! Она – его кузина или что-то в этом роде. Из этих Лоренцев. Откопали ее фото рядом с каким-то замком. Похожа на размалеванную куклу. У ее папочки один из семейных банков, так что денежки никуда не утекут. Как удобно!

Голос Имоджен звучал зло и едко.

– Да, таким образом они всегда сохраняют свое богатство, – равнодушно ответила Алекса, но слова Имоджен все равно застряли в мозгу.

Она хотела их забыть, выкинуть из головы. Ей ни к чему знать, кого выбрал в жены Гай де Рошмон. Но ничего не получилось. Остается лишь не думать об этом.

А Имоджен уже занимало другое: то, что Алекса знала о помолвке.

– Значит, он соизволил-таки сообщить тебе? Или ты сама узнала так же, как и я?

Разумеется, она узнала не по веб-сайту! Она никогда не смотрела ни подобные сайты, ни гламурные журналы, где отслеживалась жизнь богатых и известных особ, а Имоджен усердно штудировала скандальные источники информации.

– Поверь мне, Алекса, если этот человек такой любвеобильный, то надо держать ухо востро. И я уж за этим прослежу, – заявила тогда Имоджен. – Карла Креспи твердо решила снова с ним закрутить. Ясно как божий день.

Но бдительность Имоджен оказалась ненужной. Да Алексе и в голову не приходило, что это ей понадобится. Зачем Гаю что-то от нее скрывать? Их связь продолжалась, хотя она знала, что в один прекрасный день…

– Он сказал мне сегодня утром, – пояснила она Имоджен.

Подруга аж задохнулась, а Алекса поспешила продолжить, чтобы предотвратить новый всплеск возмущения:

– Я, естественно, пожелала ему всего хорошего, поздравила и попрощалась. Мы расстались вполне по-дружески.

Подруга молчала. Алекса изо всех сил сжимала телефон. Только бы хватило сил говорить спокойно!

– Имоджен, я знала, что этот день настанет. И он настал. Я не собираюсь устраивать по этому поводу истерику. Гай де Рошмон появился в моей жизни и исчез. Конец романа. Со мной все в порядке. Честно. Абсолютно все в порядке.

Алекса так сильно сжимала телефон, что пальцы свело. И горло тоже свело.

Она слышала в трубке свое имя.

– Я сейчас приеду, – сказала Имоджен и в сердцах добавила: – Подонок!

* * *

– Гай! Servus. [17] Wie geht's, wie geht's? [18]

Голос, приветствующий Гая, звучал весело и радушно. Гай стиснул зубы. Но Генрих фон Лоренц знал, что делал. А делал он то, что было выгодно его проклятому инвестиционному банку. Гибнущему банку, находящемуся на грани банкротства.

Гая душил гнев, но он сумел это скрыть. Почему, черт возьми, Генрих не обратился к нему раньше? Почему обманывал его не один месяц, а тем временем затягивался в трясину долгов? Гордость, вот почему. Недопустимая гордость, которая обходится слишком дорого.

Затем свой гнев Гай обратил на себя. Ему следовало вникать более детально в проблемы инвестиционного банка Лоренца. Черт, это же его работа – следить за всем, держать в поле зрения абсолютно все, весь сложный механизм банкирского дома «Рошмон-Лоренц».

Интересно, сколько людей ему завидуют? И не только те, кто обитают вне семейной банковской империи Рошмон-Лоренц, но и внутри этого монстра? Сколько из них считают его положение завидным и жаждут занять его место?

Формально и фактически он – глава обширной, влиятельной и безмерно богатой финансовой династии. Когда после преждевременной кончины отца на его плечи легла тяжелая ноша, ему было двадцать с небольшим. С тех пор прошло почти десять лет, и его жизнь превратилась в сплошную череду забот и обязанностей. Да, это престиж, богатство, власть – все это имеется в изобилии, а в сочетании с родовыми корнями придает блеск его имени. Но плата за все – груз ответственности.

Эта плата неожиданно стала давить его.

«Но у меня нет выхода! Никакого!»

Он сжал губы и взял себя в руки, здороваясь с Генрихом и его женой Анна-Лизой в холле их альпийского замка. Раньше этот замок принадлежал эрцгерцогу, и над камином все еще висел герб Габсбургов, намекая на связь с королевскими особами. Генрих любил это подчеркнуть, хотя его собственный род насчитывал всего лишь полтора века. Гай снова подавил вспышку гнева. Генрих вот так же чрезмерно – и как выяснилось, совершенно неоправданно – гордился своей финансовой проницательностью.

«Правильно сказано в Библии о том, что падению предшествует гордыня», – пришло Гаю в голову.

Инвестиционный банк Лоренца находится на краю банкротства, но по оживленному приветствию Генриха и манерам добродушного дядюшки было невозможно догадаться, как опасно его положение. У Гая потемнели глаза.

Он изучил отчет по балансу банка «Инвестиции Лоренца» и другие операции, находящиеся в бедственном положении из-за глобального кризиса. Ему удалось восстановить платежеспособность в многоступенчатых подразделениях и корпорациях Рошмон-Лоренц и спасти основной капитал. Но возможность сделать этот процесс менее болезненным для инвестиционного банка Генриха была упущена.

И Генриху пришлось сделать то, что ему следовало бы сделать полгода назад – раскрыть настоящее положение дел и попросить о комплексе мер по изъятию расходов.

Это не только вывело бы его банк из затруднительного положения, но и приблизило бы к осуществлению заветной мечты. А не задумал ли Генрих это с самого начала? От него всего можно ожидать. Гай всегда знал, что в амбиции Генриха входит – любыми способами – расширить влияние своей семейной ветви. А Гай никогда на это не шел. И не только из-за деловых качеств Генриха – явное доказательство, что он был прав, плохое управление инвестиционным банком, – но и по более веским причинам. Мания величия Генриха распространялась не только на любовь к королевским замкам, но и на династические браки.

Гай не один год игнорировал прозрачные и не совсем прозрачные намеки. Что из того, что у Генриха нет сыновей, а только дочь? Она вполне может унаследовать его место в банкирском доме «Рошмон-Лоренц». На дворе двадцать первый век. Но Генрих считал это невозможным, хотя уже появились весьма компетентные молодые бизнес-леди среди и Рошмонов, и Лоренцев, которые поднялись на высшие ступени семейной корпорации, так что нет причин, почему бы Луизе, если у нее обнаружатся к этому склонности, со временем тоже не попробовать свои силы на этом поприще.

Хотя, судя по тому, какой он помнит Луизу, она не проявляла никаких финансовых талантов. Она изучала, кажется, экологию, и к тому же у него сложилось впечатление, что она застенчива.

Но какой бы застенчивой она ни была, она, несомненно, появится сегодня вечером. Правда, пока что он ее не видел, но заметил, что Анна-Лиза несколько раз поднимала глаза на лестницу, ведущую в верхние этажи замка. А вдруг Луиза вообще не появится? Хорошо бы.

Время шло, хозяева занимали его светской беседой, пустой и скучной. У Гая росло раздражение и злоба на Генриха с его финансовыми махинациями. Терпению Гая пришел конец.

– Где Луиза? – напрямик спросил он и получил уклончивое объяснение, что разозлило его еще сильнее.

– Ты должен принять во внимание ее волнение, Гай, – ангельским голосом сказала Анна-Лиза. – Она конечно же хочет произвести на тебя самое лучшее впечатление, зная, какой у тебя тонкий вкус. Да и твоя репутация внушает определенный страх. А вот и она!

Гай обернулся – по лестнице спускалась Луиза.

Его предполагаемая невеста.

Представить себе девушку менее подходящую на роль будущей мадам Гай де Рошмон, было бы трудно.

На мгновение, словно вспышка, в мозгу возник портрет совершенно другой женщины – элегантной и холеной. Он моргнул, отгоняя яркий образ. С этим покончено.

А рядом с ним мать Луизы в ужасе еле слышно охнула. И понятно почему – ее дочь не утрудила себя тем, чтобы одеться соответствующим образом к обеду. На ней были джинсы, джемпер и кроссовки, волосы завязаны в хвост, а на лице никаких признаков макияжа.

– Луиза, о чем ты только думаешь? – потребовала объяснения мать, а отец побагровел от гнева.

В широко раскрытых карих глазах Луизы промелькнул испуг.

– У меня не было времени, чтобы переодеться, – ответила она. – И вообще… какое это имеет значение? Я же знаю Гая всю жизнь, – оправдывалась Луиза, и Гаю даже стало ее жалко.

Каждодневная одежда Луизы могла не отвечать его собственным вкусам или представлениям света о том, как должна выглядеть его жена, но она не виновата в амбициозных планах своего папочки.

Гай бесился. Если бы был хоть какой-то выход, чтобы разоблачить дьявольский блеф Генриха и не дать себя обмануть! Но, черт подери, Генрих оказался прав – любой видимый знак поддержки «Инвестициям Лоренца», доказывающий консолидацию семейного банкирского дома, насторожит финансовый мир. И это может иметь разрушительные последствия, в худшем случае произойдет эффект домино, который сметет не только банк Генриха. Будь у Гая достаточно времени, он смог бы предотвратить любую угрозу, уберечь банк Лоренца от краха, но времени ни у него, ни у банка не было. Вот почему Генрих – будь он проклят! – придумал этот воистину макиавеллиевский выход из положения в виде архаичного, династического брака.

– Мой дорогой мальчик…

Таким обращением, от которого Гай заскрежетал зубами, Генрих предварил сообщение о своем плане по спасению банка и собственной шкуры.

– Это превосходный выход! Союз между двумя семейными ветвями обеспечит замечательную возможность для более близких финансовых связей. Что может быть разумнее? Мы избежим сплетен и чрезмерного внимания со стороны прессы и финансовых аналитиков. Любое финансовое… урегулирование… – выбор Генрихом синонима срочным мерам, которыми спасают прогоревшие фирмы, взбесил Гая, он чувствовал, как вокруг него захлопывается ловушка, – может пройти совершенно безболезненно, – заключил как ни в чем не бывало Генрих. Он не заикнулся о затратах, которые придется понести, чтобы защитить его инвестиционный банк от разрушительных долгов, возникших исключительно из-за его необузданной жадности. А теперь он расценивает брошенный ему «спасательный круг» как благоприятную коммерческую возможность! – Ну, сто лет назад такое… вложение рассматривалось бы как выкуп за невесту! Разумеется, скрепленное, – Генрих весело улыбался, глядя на будущего зятя, – положением твоей правой руки в совете директоров.

Ответ Гая был краток и категоричен.

– Генрих, ты забываешь, что это срочные меры по спасению твоего банка. И ничего более. Надеюсь, что ты сознаешь – очень надеюсь, – что я сделал это ради всех нас. Крах – дело твоих рук, а единственное вознаграждение, на которое ты можешь рассчитывать, – это возможность выжить.

Генрих решил не обижаться и дружелюбно продолжил:

– А ты, мой мальчик, получаешь в качестве вознаграждения мою дочь. Идеальный брак!

Слова прозвучали фальшиво, а теперь, когда Гай смотрел на Луизу, он еще сильнее ощутил всю фальшь ситуации.

Образ, о котором он запретил себе думать, остался в прошлом. Алекса…

А теперь, нравится ему или нет, придется смириться с тем, что готовит ему будущее. Будущее с Луизой фон Лоренц. Она стоит перед ним, хорошенькая брюнетка в спортивной одежде, подходящей к ее мальчишескому облику, но не такую внешность он ценит в женщине. Ей бы жить где-нибудь в шале, а не быть хозяйкой огромного замка.

Отец Луизы быстро подошел к ней и схватил за руку.

– Немедленно поднимись наверх и переоденься, – зашипел он на свою своенравную дочь.

– В этом нет необходимости, – вмешался Гай.

Он чувствовал, как закипает, но не изливать же раздражение на злополучную Луизу.

– Может быть, пойдем обедать? – сказала хозяйка, чтобы разрядить обстановку.

Гай молча взял Луизу под локоть, обтянутый шерстяным рукавом джемпера, и повел в необъятных размеров столовую.

Железная воля помогла ему справиться с досадой и гневом.

Глава 4

Алекса рисовала. Рисовала без остановки всю неделю. Она получила новый заказ на портрет и изнуряла себя работой, а Имоджен договорилась о еще двух заказах. Алекса была ей благодарна – она знала, что подруга сделала это умышленно. До сих пор ей удавалось держать себя в руках, хотя в тот первый вечер после расставания с Гаем, когда к ней пришла Имоджен, Алекса едва не расплакалась. Имоджен уговаривала ее поплакать, но Алекса не показала своей слабости. И она не позволила Имоджен называть Гая ублюдком и рассказывать подробности его предстоящей свадьбы.

– Но ты должна знать! – не унималась Имоджен.

– Зачем? – оборвала подругу Алекса, но заставить Имоджен замолчать было нереально.

– Судя по Интернету и прессе – а там цитируют мать девушки, – это кузина Лоренц с детства была предназначена Гаю де Рошмону! И еще там всякая глупость о том, как дочку с малых лет приучали к тому, чтобы она со временем заняла свое место во главе этой проклятой династии. Вообразили себя королевской семьей!

– Ну, титулы все еще существуют, – ответила на это Алекса. – С приставками «де» и «фон» перед фамилиями. Так что они считаются аристократами.

– К тому же они вырождаются, – мрачно пробормотала Имоджен, – раз женятся на родственниках.

На это Алекса ничего не ответила. В памяти возник Гай, выходящий из душа. Его мускулистый, в капельках воды торс, такой же точеный, как и его лицо. Разве к нему могут относиться слова Имоджен?

Вдруг она уловила слова, которые ее насторожили.

– …их единственная дочь… ей только что исполнилось девятнадцать…

– Что ты сказала?

Имоджен обрадовалась, что наконец-то вывела Алексу из состояния равнодушия.

– Да его драгоценной невесте всего девятнадцать!

Алекса побледнела.

– Не может быть. Гаю тридцать с лишним. Она почти на четырнадцать лет его младше. Это целое поколение!

Имоджен ядовито ухмыльнулась.

– Выходит, он не только негодяй, а к тому же совратитель малолетних.

– Имми, пожалуйста, перестань, – поморщилась Алекса. – Но я не могу поверить, что он женится на такой молоденькой…

– Вероятно, юная жена ему подходит. Наивная, которой легко управлять. И которую можно одурачить. – Имоджен смерила Алексу мрачным взглядом. – Впрочем, хотя тебе не девятнадцать, тебя Гай де Рошмон надул-таки.

Но Алекса была слишком потрясена, чтобы ответить на насмешку.

– Не может быть, что ей только девятнадцать, – повторила она.

– Да, так и есть. И не говори мне, что у него нет расчета – он сможет прикарманить ее приданое. Прибавит к своим доходам папочкин банк, а затем, лишив ее девственности, заведет взрослую любовницу – вот как тебя, Алекса, нравится тебе или нет это слово – и станет получать удовольствие с опытной женщиной, а не с тинейджером!

– Имми, не надо. Твое обвинение абсолютно необоснованно! Гай никогда так не поступит!

Имоджен презрительно расхохоталась:

– Да ну? Хочешь пари? Честно, Алекса, ты такая наивная, как будто это тебе девятнадцать! Просмотри правде в глаза – Гай де Рошмон использовал тебя! Он отвратительно с тобой обошелся. Появлялся, когда хотел, а тут ты – покорно ждешь. Или если секс с тобой вписывался в его бизнес-план, то требовал тебя к себе… словно ты проститутка! – Имоджен была вне себя от злости. – Алекса, он использовал тебя, как девушку по вызову!

– Нет!

– Да!

Алекса закрыла глаза и отвернулась. Ужасные слова Имоджен жгли и терзали душу. Ей хотелось снова и снова кричать: «Нет! Это было не так!»

А Имоджен все не унималась:

– Гай гнусно с тобой обошелся. Так почему он не поступит точно так же со своей женой?

– Перестань, я не позволю тебе говорить о нем гадости! Ты его не знаешь, Имми. А я знаю.

– Неужели?

Алекса зажмурилась. Тысячи картин пробежали перед ней.

– Да, я знаю, – повторила она и, открыв глаза, посмотрела на свою негодующую подругу. – Гай не такой. Я это знаю. Знаю также, что тебе не нравилось то, как развивались наши отношения, но говорю тебе снова и снова, что меня это устраивало. Нас обоих устраивало.

– Хорошо, – кивнула Имоджен. – А тебя устроит, когда он к тебе вернется и предложит начать все сначала, потому что медовый месяц у него закончился?

Алексе показалось, что ей в горло вонзили нож, и говорить было невозможно. Наконец, тщательно подбирая слова, она ответила:

– Это несвойственно Гаю. Какими бы ни были причины, почему он женится, – а судя по всему, он любил ее всю жизнь и просто ждал, когда она подрастет. – Алекса не обратила внимания на насмешливое фырканье Имоджен, которая, разумеется, не поверила в эту волшебную сказку. – Он будет честен по отношению к ней. Зачем ему поступать иначе?

– Да потому, что он не был честен с тобой, – отчеканила Имоджен. – Вот почему. Алекса, ты не Карла Креспи. Ее ничем не прошибешь, для нее главное в жизни это амбиции. И он это знал. А какое оправдание было у него, когда он так подло с тобой обошелся? Какое оправдание помимо того, что ты покорно со всем соглашалась? Говоришь, что тебе это нравилось? Ладно, ладно, я умолкаю. Сама разбирайся, что хорошо, а что плохо и в чем правда. Держу пари, что эта куколка, на которой он женится, не удержит его у себя под одеялом. Ставлю сто фунтов – наличными, учти, – что он побежит к другой женщине, и ему плевать, женат он или нет.

– Ты не права, – выдавила Алекса.

Имоджен лишь печально на нее посмотрела.

– Сто фунтов. Наличными. И я их выиграю.

Дорога крутыми поворотами петляла среди гор. Гай ехал в сторону Швейцарии к перевалу. Только бы подальше от эрцгерцогского замка и будущей невесты!

Он гнал свой спортивный автомобиль, внимательно следя за обрывистой альпийской дорогой. Это отвлекало ум от досадных мыслей.

Как, черт подери, его угораздило попасть в такую передрягу?

Вопрос чисто риторический. Он прекрасно знал, почему это произошло, так как тысячу раз проигрывал все в голове. Как ни крути, но брак на дочке Генриха – это самый надежный способ защитить весь клан Рошмон-Лоренц. А защита банковского дома была его обязанностью. Так же как его отца и деда вот уже двести лет. Груз династии давил на Гая. От судьбы не уйти. Для некоторых представителей семейной династии все закончилось намного хуже. Двоюродный прадедушка Лоренц ликвидировал свои активы за неделю до аншлюса Германии с Австрией, а остатки перевел в швейцарский банк, чтобы ничего не досталось нацистам. Но ему это не сошло с рук, и двоюродная прабабка стала вдовой после того, как муж исчез в концлагере. А ее невестка развелась с любимым мужем и вышла замуж за сподвижника Гитлера, которому льстило иметь такую престижную жену. Этот брак предотвратил дальнейшие «исчезновения» в семье, и она смогла уберечь деньги в польском банке сначала от нацистов, а потом от коммунистического грабежа. После войны еще один кузен обхаживал Сталина, финансируя советскую промышленность, несмотря на то, что его тесть был отправлен в ГУЛАГ как инакомыслящий. Во все времена личное всегда отступало на задний план ради процветания клана Рошмон-Лоренц.

Отец Гая хотел стать профессиональным спортсменом, но какая польза семье от олимпийского чемпиона по гребле? И он стал банкиром, проталкивая интересы семьи в коридорах ЕС в Брюсселе и Страсбурге и в бывших странах Варшавского договора. Он женился на женщине, которую не любил, но этот брак был выгоден с точки зрения банкирского клана. Мелочные, скоротечные эмоции не принимались во внимание и пресекались. Чувства считались такими же мелочными, как и страсть.

«Этот каскад светлых волос, тонкое, грациозное тело, белоснежная кожа и эти серые сверкающие глаза…»

Он миновал перевал. Рука сжала переключатель скорости. Какой смысл вспоминать время, когда он был свободен… свободен для Алексы? Это все осталось в прошлом. А в будущем… Он пойдет по стопам родителей. Повторит их опыт. Он ехал на большой скорости, быстрее, чем следовало, словно быстрая езда могла укрыть его от неизбежного. Он думал о браке родителей. Они не любили друг друга, но все же поженились, и их совместная жизнь оказалась удачной. Уважение и предупредительность – вот залог успешной семейной жизни.

Получится ли у него так же?

Кто знает. Ответа на этот вопрос у него не было.

Он посмотрел вверх и увидел орла, парящего в воздухе, и с грустью подумал о том, что такой свободы, как у орла, у него никогда больше не будет.

Впереди на дороге раскрыл темную пасть тоннель, готовый проглотить всех, кто попадал в него. Гай снизил скорость и обреченно въехал внутрь.

* * *

– Хорошо, что она так молода. – Это было произнесено прекрасно поставленным голосом, по которому нельзя было определить, что на самом деле думает его владелица.

– Слишком молода.

Ответ Гая выдал его тревогу.

Мать на минуту оторвалась от вышивания. За окном кружились осенние листья. Над луарским замком нависло серое небо, но декоративные деревья, растущие в этой части сада, все еще сохраняли листву. По посыпанной гравием дорожке, подобрав хвост, печально вышагивал павлин.

– Это преимущество, – сказала Клодин де Рошмон. – Для нее будет лучше, Гай, если она в тебя влюбится. Тебе же не составит труда влюбить ее в себя.

Зеленые глаза, такие же, как у Гая, остановились на нем.

А он, нахмурившись, произнес:

– Господи, как ты можешь такое говорить? Последнее, чего бы я хотел для нее, это любовь без взаимности! Она ни в чем не виновата и не стремится выйти за меня. – Он с горечью усмехнулся. – Ее появление на обеде убедило меня в этом. Она даже не потрудилась переодеться – так и осталась в джинсах. Генриху и Анна-Лизе это крайне не понравилось.

– Представляю себе, – ответила мать. – Но, Гай, Луиза очень хорошенькая. Анна-Лиза прислала мне ее фотографии, сделанные летом в студии. Несколько вычурные, но Анна-Лиза никогда не отличалась вкусом.

– Хорошенькая? – ухмыльнулся Гай.

Ему не нужна «хорошенькая». Он отвернулся, чтобы по глазам нельзя было понять, что он думает.

– Не все женщины столь очаровательны, как синьорина Креспи, – сухо заметила мать.

Гай пожал плечами и ничего не сказал. Он посмотрел на часы – пора кончать этот разговор. Он был обязан отдать дань уважения матери и выслушать ее мнение.

– Какие планы относительно свадьбы?

– Понятия не имею. Никакой срочности нет, несмотря на нетерпение Генриха!

Мать кивнула:

– Разумно. Спешить не стоит. Я свяжусь с Анна-Лизой. И конечно, Луиза должна приехать сюда.

– Да, наверное, – с тяжелым вздохом согласился Гай и снова посмотрел на часы. – Мама, прости, но у меня обед в Париже. Вертолет уже ждет.

Мать окинула его внимательным взглядом:

– Это личная встреча?

– Нет, деловая. – Помолчав, Гай уточнил: – Мама, я знаю, что должен соблюдать приличия! А теперь, прости, но я должен уйти.

Поцеловав мать в надушенную щеку, он ушел.

Сидя на софе времен Людовика пятнадцатого, Клодин де Рошмон смотрела ему вслед. Смотрела с тревогой. Долгая помолвка для такого мужчины, как ее сын, избалованному женщинами, не представлялась ей удачным решением. Луиза фон Лоренц, юная новобрачная, влюбленная в красивого и опытного мужа… Такой брак вполне может стать счастливым. Кто знает? А может, юной жене в конце концов удастся сделать то, что ее сыну необходимо, – влюбиться.

Клодин снова взялась за вышивание. У нее появилась надежда. Больше всего она желала для сына брака, основанного на любви. Пусть вначале это и выглядит как брак по расчету.

Глава 5

Панегирик Имоджен в адрес человека, который пригласил Алексу провести с ним вечер, явился подтверждением тому, что она уже о нем знала.

– Алекса, это то, что тебе необходимо. Ричард Саксонби очень милый человек. К тому же он хорош собой, богат и ты ему очень нравишься. Чего еще надо?

Ричард на самом деле очень приятный. Он ей нравился, у него привлекательная внешность, каштановые волосы, карие глаза и крепко сбитая фигура. И умный, что для нее немаловажно. Правда, его материальному положению и увлечению ею она не придавала такого большого значения, как Имоджен. Но означает ли все это, что ей следует принимать его ухаживания?

– Ты не можешь вечно вытирать слезы! – заявила Имоджен.

– Я не вытираю слез, – спокойно ответила Алекса.

– Ну, живешь как монашенка, – язвительно заметила Имоджен и закатила глаза. – Прошло уже четыре месяца, как этот гад Гай де Рошмон тебя бросил. И с тех пор, – тут она отмахнулась от Алексы, видя, что та, как обычно, когда слышала такие слова подруги в адрес Гая, хочет ей возразить, – с тех пор ты работаешь, работаешь, работаешь, и больше тебя ничто не интересует. Если бы я тебе не надоедала, то ты не видела бы перед собой ни одной живой души, кроме своих клиентов! Послушай, Алекса, Гай в прошлом, так что пора найти нормального человека с нормальными чувствами, а не болвана, который думает, что его триллионы позволяют ему пользоваться женщинами как игрушками для секса на время отдыха, когда он не чахнет над своим золотом. Черт возьми! Ричард Саксонби – спасение для тебя! Он хороший человек.

– Слишком хороший, – уклончиво ответила Алекса. – Я не хочу…

Она не договорила и мысленно закончила: «Я не хочу подавать ему ложную надежду».

И тут же заныло сердце. Это была знакомая боль, которую она вот уже четыре месяца пыталась унять. А что ей еще остается? Она влюбилась – глупо и опрометчиво – в мужчину, в которого нельзя было влюбляться ни в коем случае. Этот мужчина и не ждал от нее любви, и знай он это, то пришел бы в ужас. Разве он виноват в том, что она в него влюбилась? А ей остается крепиться. И как-то утром она проснется и поймет, что любовь ушла. И тогда – только тогда – она будет готова к тому, чего требует от нее Имоджен: заинтересоваться другим мужчиной.

Но загвоздка в том, что пока ей и в голову не могло это прийти. Одна эта мысль казалась невозможной. И по этой самой причине она не хотела, чтобы кто-то заинтересовался ею. Особенно такой хороший человек, как Ричард Саксонби.

Она познакомилась с ним на одной из вечеринок, которые частенько устраивала Имоджен. Алекса старалась избегать таких сборищ, но как-то Имоджен все-таки удалось ее заманить. Алекса сразу догадалась, ради кого ее пригласили, когда за столом Ричард оказался рядом с ней. Она не могла не признать, что Ричард действительно приятный в общении, веселый и хорош собой.

Но он не Гай де Рошмон!

«Никто с ним не сравнится!»

Но Гая никогда не будет с ней рядом. Ее будущее – без него, и ничто на свете не в силах это изменить.

«Я должна преодолеть свою любовь к нему! Должна!»

Сердце сжималось от боли. До тех пор, пока она не сделает над собой усилие, чтобы по-иному устроить свою жизнь, она неизбежно будет продолжать «вытирать слезы».

Алекса подняла голову.

– Хорошо, – сказала она. – Я стану встречаться с Ричардом.

– Наконец-то. Слава богу! – с жаром воскликнула Имоджен.

Гай здоровался с гостями. Как все это знакомо! Привычные приветствия, гладко обкатанные фразы… А подсознательно он боролся – вот уже четыре месяца боролся – со своими страстями.

Самообладание всю жизнь было его оружием, давало ему возможность работать и было так же необходимо, как дыхание. Благодаря железному самообладанию ему удавалось управлять монстром под названием «Рошмон-Лоренц», нести груз ответственности, доставшийся ему в наследство. Он улаживал не только бесконечные проблемы, связанные с выживанием и процветанием банкирского дома в неустойчивом новом столетии, но и более утомительные – личные, – которыми его заваливали почти все представители клана.

Господи, сколько же у него родственников! Он мог бы всю жизнь разъезжать по Европе – да и не только по Европе – и постоянно присутствовать на днях рождения, свадьбах, крещениях и похоронах. Его присутствие рассматривалось как само собой разумеющееся. Это было непреложным правилом, и если он несколько раз пропускал подобные «мероприятия», то на него обижались. Он поощрял тех родственников, которых считал успешными, и они строили дальнейшие честолюбивые планы, что вызывало досаду у тех, кто, по его мнению, не проявил достаточной эффективности в своей деятельности.

А что говорить о бесконечных стычках между разными ветвями клана, каждая из которых стремилась занять главенствующее место? К тому же не всем нравилось, что бразды правления перешли в руки столь молодого человека, пусть он и сын представителя самой старой семейной ветви. Ведь есть кузены и постарше! Но преданность Гая интересам клана, его трезвый ум и удивительная способность предвидения доказали, что он достойный сын своего отца, и теперь его место как главы финансовой династии ни у кого не вызывало сомнения. Также считалось непреложным то, что он будет продолжать защищать благосостояние Рошмон-Лоренцев, где и когда это потребуется.

В том числе и при помощи женитьбы.

Он скосил глаза.

Луиза стояла рядом с ним – стояла неподвижно. Поток людей в большом зале то прибывал, то убывал. Гай то и дело здоровался со знакомыми, а Луиза выглядела смущенной, почти ничего не говорила. Гай принимал во внимание ее молодость и неопытность, понимал, что она не привыкла к официальным приемам, но это не означало, что ей не придется научиться искусству общения и приобрести уверенность, поскольку ей предстоит стать его женой.

Луиза, несомненно, вызывала живейший интерес у всех, кто его знал, так как это было ее первое появление в Лондоне как его невесты, и впервые без родителей. Гаю удалось от них избавиться, и Луиза остановилась на уик-энд у подруги по колледжу. Гай предпочел бы, чтобы она вообще не появилась на приеме – ясно, что для нее это испытание, – но, с другой стороны, ей надлежит привыкать к новой жизни, раз уж она выходит за него замуж, привыкать к нескончаемой круговерти приемов, которые ей придется посещать, а также давать самой. Так что будет лучше, решил Гай, если сразу покончит с опекой Генриха и Анна-Лизы. Лучше и для нее, и для него.

В глазах Гая промелькнуло уныние. Приезд в Лондон еще раз напомнил ему, от чего он отказался. Перед глазами возник орел, парящий над величественными вершинами Альп. Тогда он был охвачен тоской оттого, что не может вот так же, как орел, воспарить ввысь, свободный и ни от кого не зависимый.

И вот что он вынужден делать вместо этого.

Рядом с ним Луиза неуверенным голосом, еле слышно, повторяла за ним приветствия, когда он здоровался с подходящими гостями. Он подавил раздражение. Анна-Лиза присутствовала здесь если не лично, то вполне зримо. Достаточно было взглянуть на платье дочери, которое она, разумеется, сама для нее выбрала. Платье слишком пышное и претенциозное, из какой-то жесткой материи. В нем Луиза должна была выглядеть старше, не такой юной и неопытной. Но вместо этого оно, наоборот, подчеркивало ее молодость и неловкость.

«Ей намного больше подошли бы джинсы, как в тот вечер», – в сердцах подумал Гай.

Но с тех пор мать подбирала ей одежду, которая ее только портила. Гай взял себе на заметку, что, как только они поженятся, он препоручит Луизу кому-нибудь, кто знает, как одеть ее должным образом, чтобы подчеркнуть ее достоинства.

Память жалила подобно осе, напоминая, кого он считал superbe… Ее образ возник перед ним как живой: стройная фигура в желто-коричневом шелковом платье. Обнаженные изящные руки, мягкие очертания груди и бедер…

На скулах у него заходили желваки. Зачем он вспоминает Алексу? Его будущее – это Луиза. Он обязан это помнить. Он должен вычеркнуть из памяти мысли о своей потерянной свободе.

Он заметил, что Луиза испуганно на него взглянула, и ободряюще ей улыбнулся. Она ни в чем не виновата, но он с трудом мог себя заставить проводить с ней больше времени, чтобы лучше узнать ее и, что очень важно, донести до нее значимость предстоящего союза.

Ее родители – так же, как и его, – поженились по расчету. Гая заверили, что Луиза с пониманием отнеслась к этому браку, затеянному ради спасения отцовского банка. Когда они поженятся, он уделит Луизе необходимое внимание, узнает ее поближе и поможет преодолеть неуверенность и застенчивость.

Юная, обожающая его жена… Он нахмурился. Он этого хочет? Ответ, разумеется – «нет».

Но может, хотя бы Луиза, которая, как и он, не стремилась к этому браку, обретет счастье? Для него же счастье маловероятно.

И снова железная воля помогла ему совладать с собой.

– Еще шампанского?

Алекса покачала головой:

– Пока нет. Я и без шампанского чувствую себя превосходно.

Это действительно было так. Ей было приятно быть здесь вместе с Ричардом.

Алекса долгое время не могла преодолеть трусость уже после того, как поддалась на уговоры Имоджен. Но не проводить же всю оставшуюся жизнь в затворничестве, поэтому надо переломить себя!

Когда Ричард пригласил ее на этот благотворительный прием, она едва не отказалась. Для их первого совместного выхода в свет она предпочла бы что-нибудь не столь броское. Правда, с другой стороны, благотворительный вечер лучше, чем интимный tête-à-tête после обеда. И все-таки ей нелегко далось решение пойти на этот прием под руку с Ричардом.

Ричард – замечательный спутник, но Алекса все же ощущала напряжение и скованность. Этот благотворительный прием спонсировала фирма по недвижимости, которую Ричард консультировал как архитектор. За столом собралась смешанная компания его друзей-архитекторов, а также деловых партнеров. Алекса чувствовала себя не совсем в своей тарелке не только из-за незнакомого окружения – ее смущала слишком шикарная публика, поскольку благотворительный прием привлек огромное количество богатых людей.

Менее всего Алекса хотела бы испортить Ричарду этот вечер, поэтому пусть и сдержанно, но присоединилась к общему разговору за столом. Вечер продолжался.

Обед, речи и сбор пожертвований закончились, и Алекса, улыбнувшись Ричарду, приняла его приглашение на танец. Она подумала, что в будущем для нее не составит труда позволить поцеловать себя. И со временем почувствовать к нему желание. А потом… потом, когда они получше узнают друг друга, полюбить его.

Музыка затихла, и пары стали расходиться. Алекса с Ричардом направились к своему столику, пробираясь среди публики, заполнившей огромное пространство танцевального зала. Вдруг она остановилась и замерла на месте.

И в ту же секунду поняла, что никогда и ни за что на свете не сможет полюбить Ричарда, да и вообще любого другого мужчину.

Потому что мужчина, которого она до сих пор любит, стоит перед ней и смотрит на нее.

Это была Алекса.

Гай видел только ее – высокая, стройная, в платье винно-красного цвета. Он не видел никого вокруг, для него существовала она одна. Затем его взгляд переместился на ее руку, лежащую на рукаве смокинга ее спутника. И этот мужчина смотрел на Алексу взглядом… собственника.

Гай инстинктивно шагнул вперед. Алекса продолжала неподвижно стоять, изменилось только выражение ее лица – из потрясенного взгляд сделался непроницаемым.

– Добрый вечер, Алекса.

Он произнес это недрогнувшим голосом. Но внутри у него все дрожало.

Алекса не могла отвести от него глаз. Ноги были словно ватные и едва держали ее. Но она не должна показать свою слабость. Не должна поедать глазами высокую, элегантную фигуру мужчины, от присутствия которого все остальные мужчины в зале выглядели тяжеловесными и неуклюжими. Не должна восхищаться красотой его точеного лица, черными блестящими волосами и – что самое основное – не утонуть безвозвратно в этих бездонных зеленых глазах, от взгляда которых у нее кружится голова, нечем дышать и слабость во всем теле.

«Господи, что же это такое? Не допусти, Господи…»

Она совершенно к этому не готова, он застал ее врасплох.

Она не должна так реагировать на него. Только бы не потерять самообладание! Целых четыре месяца она пыталась примириться с тем, что между ними все кончено. Четыре месяца она выстраивала для себя новую жизнь, далекую от той, что была у нее с Гаем де Рошмоном. Пыталась забыть его. И оказалось, что достаточно одного мгновения, чтобы понять – все ее попытки тщетны.

Алексу охватил ужас и сковал ее. Она была не в состоянии выговорить в ответ его имя. Им нужно просто обменяться вежливыми приветствиями, и он отошел бы от нее. Вернулся бы в свою жизнь, свой мир. И к той женщине, на которой собирается жениться.

Ей тоже следует отойти от него. Но она стояла и молчала. На помощь пришел Ричард.

– Алекса? – произнес он.

Его голос привел ее в чувство. Она с трудом разомкнула губы и даже смогла улыбнуться.

– Ричард… это Гай де Рошмон. Я имела удовольствие писать его портрет.

Зеленые глаза сверкнули.

– Это я имел удовольствие. – После секундной паузы он продолжил: – Я не предполагал, что вы будете здесь…

Она снова заставила себя улыбнуться.

– Я тоже не предполагала. – И взглянула на Ричарда. – Меня пригласил Ричард.

В глазах Гая промелькнул вопрос, и Ричард протянул руку.

– Ричард Саксонби – Гай де Рошмон, – представила их Алекса, наконец обретя самообладание.

Гай пожал протянутую ему руку. Она была твердой, это рука солидного человека. Нельзя отрицать, что он хорош собой, у него умные глаза, он улыбчив. Понятно, почему Алекса выбрала его. В Ричарде Саксонби нет ничего неприятного, все вызывает симпатию. Но почему он борется с желанием смахнуть ладонь Алексы с рукава Ричарда, взять ее за руку и уйти с ней вместе?

Увести ее, усадить в машину, уехать с ней в ее квартиру или в свой отель – да куда угодно, главное, чтобы там была кровать, но не было ни Ричарда Саксонби, ни любого другого мужчины. А потом… потом снять с Алексы вечернее платье, вынуть заколки из волос, чтобы светлый каскад подобно шелковому пологу упал ей на плечи, и припасть к ее приоткрывшемуся рту. И завладеть ее восхитительным обнаженным телом. Полностью насладиться им.

Он подавил прилив желания. Этого не произойдет. Алекса Харкорт осталась в прошлом. Все связанное с ней в прошлом. Он осознанно принял решение и порвал с ней, поэтому если она хочет завязать отношения с другим мужчиной – с таким, как этот Ричард Саксонби, – то какое ему дело? Никакого.

Привычным усилием воли он выбросил опасные мысли из головы и спокойно обменялся необходимыми при знакомстве фразами с мужчиной, которому, несомненно, принадлежит Алекса. Алекса больше не его, он сам так решил, и поэтому, если она хочет связать свою жизнь с другим мужчиной, его это не касается.

А что остается ему? Да все очень просто: отпустить руку мужчины и вежливо кивнуть Алексе. И не обращать внимания на то, что она касается плечом плеча этого Ричарда Саксонби, такого приятного, мужественного, уверенного в себе. А почему бы этому Саксонби не держаться уверенно? Он ведь спит с Алексой. Любой мужчина может ему позавидовать. Гай слегка улыбнулся Алексе, отошел от нее и ее любовника и вернулся к своей компании.

Гай был рад, что Луизы не было с ним рядом в тот момент, когда он увидел Алексу, – она, извинившись, упорхнула, как он понял, в дамскую комнату. Он не хотел, чтобы Луиза столкнулась в свете с кем-либо из его прежних спутниц, занимавших в его жизни то место, которое она – и как невеста, а затем как жена – никогда не займет. Эти орбиты никогда не пересекутся.

Он вернулся к банальным разговорам. На мгновение он снова увидел орла, парившего высоко над горными вершинами. А перед ним раскрыл пасть тоннель, ведущий в каменную бездну.

– Ричард, прости, я на минуту отлучусь.

Голос Алексы прозвучал ровно, и выглядела она так же спокойно, как и пять минут назад.

Но это только внешне – она была в полном смятении.

Алекса протиснулась сквозь толпу и направилась к дамскому туалету. Ее мутило. В туалете она поспешно скрылась в кабинке и привалилась спиной к дверце. Она не помнила, сколько времени так простояла. Чувствовала только дикое биение сердца, в голове проносились обрывки мыслей. Постепенно потрясение улеглось. Не надо придавать значения встрече с Гаем! Это абсолютно не важно, и она не допустит, чтобы все повторилось!

Сделав глубокий вдох, Алекса вышла из кабинки, машинально открыла кран и стала мыть руки. Взгляд упал на кольцо, лежащее на краю раковины. Это было большое дорогое кольцо, со сверкающим камнем. Рядом никого не было, даже служащей. Алекса огляделась. Такое кольцо нельзя просто так оставить. Что ей делать? Забрать кольцо? Но это смахивает на воровство. В эту минуту за спиной раздался облегченный возглас:

– Gott seie Danke! [19]

Алекса повернулась и увидела молоденькую женщину, которая кинулась к кольцу и поспешно надела его на палец.

– Я не привыкла его носить, – сказала девушка и, посмотрев на Алексу, улыбнулась ей.

Она говорила с легким немецким акцентом.

Алекса тоже улыбнулась в ответ:

– Я рада, что вы вспомнили о кольце. Я уж и не знала, кому об этом сказать. Такое кольцо, как это, жаль потерять.

Девушка поморщилась:

– У меня были бы большие неприятности. Это фамильное кольцо. Его носили невесты не одну сотню лет.

По тому, как это было произнесено, нельзя было сказать, что кольцо – предмет ее гордости.

– Кольцо великолепное, – вежливо заметила Алекса.

Девушка снова скорчила гримасу. Смуглая, с темными волосами, она была очень миловидная. А вот платье на ней вычурное, из плотной шелковой ткани лимонного цвета, с широкой юбкой, отделанной декоративными вставками, и слишком узким лифом.

– Мне это кольцо не идет, – сказала девушка, глядя на бриллианты в роскошной оправе.

– Ну, вероятно, вам придется носить его только в торжественных случаях, – тактично заметила Алекса. – Может быть, ваш жених купит вам что-то попроще, по вашему вкусу.

Судя по количеству драгоценных камней в кольце, жених очень богат и купить второе обручальное, на каждый день, его не разорит.

Девушка изменилась в лице.

– Нет, он этого не сделает. Я должна все время носить это кольцо, хоть оно мне и не нравится. – Она посмотрела на свой наряд. – Как и это платье. Оно мне тоже не идет.

Алекса нахмурилась. Зачем заставлять девушку носить то, что ей не нравится? Ей подойдет что-то молодежное, из более легкого материала.

– А вот ваше платье очень красивое! – воскликнула девушка и, сморщив нос, уточнила: – Хотя оно мне тоже не подойдет – я маленького роста. Да я вообще не люблю вечерние наряды – в них я выгляжу такой неуклюжей.

– Что вы! К вам это не относится, – поспешила заверить ее Алекса.

– Да нет, относится. Моя мама все время это твердит. И мой жених думает так же – я знаю.

– Неужели?

– Точно знаю. А если даже не считает неуклюжей, то уж неловкой и скучной – наверняка, хотя он и старается этого не показать. Он привык к изысканным женщинам. Таким, как вы, – простодушно объяснила она и обреченно вздохнула. – Но это не важно, потому что он все равно женится на мне – так решено.

Алекса в душе возмутилась. Конечно, ей не следует вести подобный разговор, но как не пожалеть наивную и не уверенную в себе девочку?

– Видите ли, – сказала Алекса, осторожно подбирая слова, – в наше время женщины не обязаны выходить замуж лишь потому, что за них это решили.

Девушка пожала плечами:

– Уж лучше это, чем тебя будут «доставать» родители. Они впервые в жизни мной довольны, хотя мама постоянно меня пилит – то это не так, то другое… А мой жених не станет обращать на меня внимания – он и сейчас не обращает, – когда мы поженимся. Он заведет себе любовницу – красивую, элегантную – из тех женщин, которых он предпочитает. А мне наплевать.

Девушка подняла решительно подбородок – ее глаза смотрели совсем не весело.

Алекса хотела еще кое-что сказать, но не успела, так как в туалет вошла женщина средних лет и голосом великосветской дамы произнесла:

– Луиза! Вот ты где! А мы уже собрались отправлять поисковую экспедицию!

Девушка вздрогнула, словно ее застали за неприличным занятием.

– Я уже иду, – торопливо ответила она и смущенно улыбнулась Алексе, прежде чем ее увели.

Алекса, задумавшись, медленно вытерла руки и опустила использованное полотенце в корзину. Ей было жаль девушку, пусть и совсем незнакомую. Не ее это дело, но невесты не должны быть такими подавленными – они должны сиять счастьем и радостью. А бедную девочку никак не назовешь сияющей.

Алекса вздохнула. Жизнь редко приносит желаемое счастье. Вот как у нее, например. Как ей ни тяжело, но нужно вернуться в зал. Какая же она несчастная! Но почему, о господи, она снова увидела Гая? Хватит ли у нее сил сделать то, что подсказывал рассудок, – освободиться от бесплодных надежд, в которых она завязла, и начать жить заново, оставив в прошлом Гая де Рошмона?

Выходит, что это пустая надежда. Всего несколько мгновений – и надежда на избавление разбилась в пух и прах.

Сердце сжалось от боли. От бесполезной мечты о том, чему никогда не суждено сбыться.

Гаю кто-то что-то сказал, но он ничего не слышал. Да он едва заметил Луизу, снова появившуюся около него. Он был охвачен лишь одним чувством, и оно сжигало его. Злость.

Эта злость клокотала и билась в нем. Он машинально поддерживал беседу, а внутри росло нетерпение.

Он должен вырваться отсюда. Освободиться от этих людей, в том числе и от Луизы. Он понимал, что несправедлив к ней – ведь она ни в чем не виновата. Не виновата, что стоит около него, неловкая, смущенная, молчаливая. Разве она виновата в том, что отец загнал свой банк в омут? И не ее вина, что она дочь Генриха. И в том, что выходит замуж за Гая де Рошмона, тоже не виновата. И помимо всего этого – от гнева он совсем рехнулся! – не ее вина, что она не Алекса.

Сквозь завесу гнева проникла еще одна мысль, еще одно чувство, как бы он ни старался подавить его, отделаться от него.

Он словно нырнул в тоннель, и тоннель поглотил его, затягивая в брак, избежать которого невозможно, и обрекая на семейную жизнь такую же, как у его родителей, родителей Луизы и еще у огромного числа родственников на протяжении столетий.

Гнев внутри рос и рос, сгущался, давил. Но другое чувство тоже росло, оно разгоралось подобно тлеющему огню, который он хотел затушить, когда въезжал в тоннель. Это было желание. Желание того, чего испытать он уже не сможет.

Но хотя бы один-единственный, последний раз…

Глава 6

Стараясь придать своему голосу теплоту, Алекса сказала:

– Ричард, спасибо за чудесный вечер.

Получилось немного натянуто, но, кажется, Ричард этого не заметил. Хотелось надеяться, что ее рассеянность в конце вечера он тоже не заметил.

Она изо всех сил старалась быть приятной спутницей Ричарда – он это заслужил. Но обуздать свои мысли ей не удалось. Какое мучение знать, что Гай где-то здесь, в этом бескрайнем зале, где огромное количество столов и сотни гостей. Ей безумно хотелось отыскать его глазами, прорваться взглядом сквозь эту массу людей, чтобы испытать радость от того, что она его видит. Но она не должна этого желать!

«Ты должна быть сильной! Должна! – приказана себе Алекса. – Не ищи его глазами, оставь его в покое. Ты ему больше не нужна!»

Но одно дело приказать, а совсем другое – сделать.

Когда компания Ричарда стала расходиться, Алекса почувствовала облегчение. Вся под впечатлением от появления Гая, она не думала о том, какие могут быть планы у Ричарда относительно того, как этот вечер закончится. Он помог ей сесть в такси и спросил:

– Мне проводить вас домой?

Это было произнесено безо всякого подтекста, за что Алекса была ему благодарна. Он не собирался торопить события, что говорило в его пользу. Зная, что он живет в Хайгейте – противоположном направлении от Ноттинг-Хилл, где жила она, – Алекса заверила его, что прекрасно сама доедет до дома, снова поблагодарила за вечер и помахала ему в окно. Стоило ей остаться одной, как на нее нахлынули мучительные мысли. Она закрыла глаза. Если бы вот так же отгородиться от всех неприятностей!

Это невозможно. Невозможно подавить вихрь чувств, охвативших ее. Господи, ну почему она снова увидела Гая?

«Я-то думала, что переболела им, что наконец забыла его… Надеялась, что преодолела свою любовь к нему…»

Надеялась… Достаточно было одного взгляда на него, чтобы понять, как тщетны оказались все ее попытки его забыть.

Сердце, как лезвием бритвы, пронзила острая боль, а мозг сверлила мысль: «Я все еще его люблю. И ничего с этим не поделаешь…»

Такси остановилось у ее дома, Алекса вышла, открыла дверь подъезда. Ноги у нее были словно свинцом налиты. Она подхватила подол узкой юбки и с тяжелым сердцем стала подниматься по лестнице. Никогда еще жизнь не представлялась ей такой никчемной. Казалось, что ее окутала какая-то пелена. А куда ей спешить? В пустую квартиру, где она проведет одинокую ночь?

Желание – пусть и безнадежное – выстрелило в сердце, как будто отпустили сжатую пружину. Образ Гая – такой осязаемый – появился перед глазами. Но Гая здесь нет. И никогда больше не будет. Никогда…

У двери в квартиру Алекса задержалась, собираясь с силами, чтобы войти. А когда вошла и захлопнула за собой дверь, то поежилась, ощущая вокруг себя пустоту. Опустив сумочку на столик в прихожей, она сняла вечерний жакет из искусственного меха и медленно, через гостиную, направилась на кухню, чтобы приготовить чашку травяного чая на ночь. И застыла.

В комнате был Гай.

У Алексы остановилось сердце. Она попыталась что-то сказать, но из гортани вырвался сдавленный хрип.

– Где он? – услышала она вопрос.

Голос, подобно удару хлыста, рвал душу.

– Кто? – с трудом выдохнула Алекса.

У нее все завертелось перед глазами.

Казалось, через комнату пролетел электрический разряд.

Ошеломленная, она вросла в пол и не могла продохнуть, грудь сдавило.

«Гай… Гай здесь… здесь!»

– Любовник, – ответил Гай.

Алекса смотрела на него, остолбенев. Смотрела на человека, который сидел напротив, в полумраке комнаты. Что ответить? Она не понимала, о чем он говорит. Она вообще ничего не понимала – она просто физически ощущала его присутствие.

Вдруг он резко поднялся и очутился рядом с ней. Выражение его лица было угрожающим.

– Разве он не приехал с тобой?

Этот вопрос терзал его всю дорогу, пока он сюда ехал, после того как отвез Луизу в дом ее подруги и пожелал спокойной ночи. Мысли его витали далеко от невесты. Наконец он принял решение и дал указания шоферу.

Ключи от квартиры Алексы у него остались. В голове стучало: вернулась она к себе или уехала с мужчиной, который занял его место? Или приехала вместе с ним?

Но сейчас интуитивно понял, что она здесь одна.

Алекса не сводила с него глаз, а его зеленые глаза жгли ее своим огнем. Он что-то говорил, но она ничего не понимала. Не понимала ни слов, ни языка. Все происходящее было выше ее понимания. Он схватил ее за плечи – она чувствовала его железные как тиски пальцы. Губы его зловеще изогнулись, глаза пылали. Он хотел ее! Хотел страстно, безумно.

А она… У нее не было сил говорить, но глаза ее выдали – она тоже его хочет и не может это скрыть.

Время остановилось. Алексе казалось, что за эти несколько секунд она не сделала ни единого вдоха.

Очень медленно он опустил голову к ее лицу.

– Никакого мужчины, кроме меня, ma belle Алекса, – произнес, а скорее, выдохнул он. – Никакого…

И его губы обожгли ей рот.

Наконец-то его напряженное, сжавшееся в железный ком тело расслабилось, непробиваемая броня самообладания дала трещину, сквозь которую улетучилась злость.

Прошло много времени. Сколько, Алекса не знала. А может, время остановилось?

Но она жила. Чувства, подавляемые целых четыре месяца, вырвались наружу. Словно открыли запертую шкатулку.

Их тела переплелись, руки и ноги искали прикосновений, губы впивались в губы. Они сливались, растворялись друг в друге. Они были одно целое.

Потом оба застыли. Алекса лежала в кольце обмякших рук, волосы рассыпались по его плечу, щекой касалась гладкой мраморно-белой груди Гая. Она слышала лишь стук собственного сердца и больше не ощущала ничего – все было отдано Гаю.

Голос Гая нарушил тишину и донесся откуда-то издалека, слова тяжело падали в застывшую между ними тишину:

– Я не смогу без тебя жить. – У него вырвался вздох. – Но будет трудно. Я не смогу часто бывать с тобой. Это будет даже реже, чем раньше. Ты должна это понять и принять. Буду с тобой, когда смогу. Как сейчас. – Его рука стиснула ей бедро. – По-прежнему не получится. Ты должна это понять. То, что я смогу, я обязательно сделаю. – Он прерывисто выдохнул. – Я буду сам приходить к тебе – по-другому не получится. Необходима осторожность – это очень важно. Прости, но это существенно. Никто не должен знать, что я снова с тобой. Никто ничего не должен заподозрить. – Она чувствовала, как под ее щекой поднимается и опадает его грудь. Он снова заговорил, отрывисто и несвязно: – Потом… позже… все станет проще. Это поймут. И все это примут и с этим смирятся. – Он замолчал. – В том числе и Луиза. Моя невеста.

Алексе казалось, что кровь больше не течет по жилам, а он продолжал говорить:

– А пока что… пока что возможно только так.

Он замолк. Алексу охватил озноб, ужасный озноб, но она не пошевелилась. Под ладонью – его плоский, мускулистый живот, руки обнимают ее.

Больше он ничего не сказал и лежал, глядя в темный потолок. Потом поднял руку, взглянул на золотые часы на запястье, с тяжелым вздохом отодвинулся от Алексы и встал. Подняв разбросанные вещи, он молча оделся. Алекса, тоже молча, смотрела на него. Она не ощущала своего тела, ни рук, ни ног. Одевшись, он взглянул на нее сверху вниз:

– Прости, я должен уйти прямо сейчас. Мне не следовало к тебе приходить. Луиза в Лондоне. Весьма вероятно, что она может узнать, что ей сообщат, куда я уехал после приема. – Он удрученно вздохнул. – Мне необходимо обсудить с тобой, как все будет устроено в дальнейшем… Но сейчас я должен уйти. А завтра я возвращаюсь в Париж. Одну-две недели мы не сможем видеться. Потом, скорее всего, такая возможность появится. – Его голос звучал ровно, без каких-либо эмоций. – Я позвоню тебе, как только смогу. Ты не сможешь мне звонить. Ты должна это понять. – Он на секунду замолк. – Это чертовски трудно, но другого выхода нет. Только так! Прости, но в данный момент ничего другого придумать невозможно…

Он стоял и смотрел на нее. Долго смотрел. Затем наклонился над ней и ладонью закрыл ей рот, предотвращая какие-либо возражения.

– …пока я снова не смогу приехать сюда, – закончил он.

Выпрямившись, он вышел из комнаты.

Алекса слышала, как захлопнулась дверь.

На улице, промозглой от дождя, Гай почти бежал вперед. Он увидел то, чего уже не надеялся увидеть, – свет в конце тоннеля и свободное пространство, где легко дышится и куда манят орлы.

* * *

– Алекса? – удивилась Имоджен.

Увидев подругу в такой ранний час с чемоданом в руке, она не на шутку встревожилась.

Было восемь утра, но сегодня выходной, поэтому Имоджен позволила себе поспать подольше. Звонок в дверь был долгий и настойчивый. Она накинула халат и пошла открывать.

Войдя, Алекса протянула Имоджен пачку банкнот.

– Сто фунтов, – безжизненным голосом сказала она.

Имоджен все поняла. Не взяв денег, она затолкала Алексу на кухню, усадила и тяжело опустилась на стул напротив.

– Черт! – вырвалось у Имоджен, когда Алекса выложила на стол десять бумажек по десять фунтов каждая. – Ублюдок.

У Алексы вырвался сдавленный стон.

– Я не верила тебе, – сказала она. – Не верила ничему, что ты говорила о нем, – не хотела верить. А теперь, – Алекса перевела дух, – теперь верю. – Она пустым взглядом смотрела на подругу. – Ты поставила сто фунтов на то, что он вернется, чтобы продолжить наши отношения, несмотря на такую мелкую неприятность, как его предстоящий брак. – Она проглотила комок в горле. – Он вернулся. Прошлой ночью. Он был на благотворительном вечере. Потом он вошел ко мне в квартиру. Мы… – Она замолчала и сглотнула слюну. – Потом он… сообщил о своих планах в отношении меня. И в отношении той несчастной девочки, на которой собирается жениться! – Алекса изменилась в лице. – Я видела ее прошлым вечером. Я не знала, что это она. Слава богу, что она не знала, кто я. Но ясно как божий день, что она представляет себе, что ей сулит брак с ним. Я не знала, что она говорит про него, – просто она упомянула своего бесчувственного жениха, который считает ее неуклюжей и неловкой, собирается завести любовницу и забыть о своей новобрачной! Ему безразлично, что тем самым он ее унижает. Мне стало ее ужасно жалко. Но я не… не… – Алекса болезненно сморщилась. – Я не представляла, что это касается меня, что удобной любовницей буду я. Как сказала эта девочка, он найдет красивую, элегантную любовницу, потому что ему неинтересна инженю, наивная невеста-тинейджер! – Алекса перевела дух. – Имми, я считала тебя циничной, но ты была права – права от начала до конца! Я думала, что какими бы… странными тебе ни казались мои с Гаем отношения, но ты зря считала, что он плохо со мной поступает, и я не была девушкой по вызову, как ты выразилась. – Голос Алексы звучал глухо. – Но ты оказалась права – я была именно такой. И он хочет, чтобы я такой оставалась впредь. Единственное отличие на этот раз… – Алекса горько рассмеялась, – в том, что я должна стать еще более невидимой! На этот раз я не должна даже звонить ему, должна быть абсолютно невидимой, чтобы никто ничего не заподозрил. – Голос у нее дрогнул. – Так будет, по крайней мере, до тех пор, пока он не осуществит свой брачный «проект», который его жена вынуждена принять. А она, бедная девочка, конечно, примет, потому что чего же еще ей ждать. – Алекса сжала ладони. – Ох, Имми, как я могла быть такой дурой?

Имоджен лишь тяжело вздохнула, сочувственно погладила по руке и попыталась утешить:

– Легко не видеть того, чего мы не хотим видеть. – Потом осторожно спросила: – Ты сказала, что Гай сам вошел к тебе в квартиру? Выходит, у него до сих пор есть ключи? Может, будет лучше сменить замок?

Алекса пристально смотрела на подругу:

– Я собираюсь сделать кое-что кардинальное.

Гай пребывал в хорошем настроении. Даже в прекрасном. Он давно такого не испытывал. Это заметили все: персонал, друзья, семья. Он знал, чему они приписывали его хорошее настроение. Забавно. Ведь к предстоящему бракосочетанию это не имело никакого отношения.

Как раз наоборот – женитьба на Луизе больше не нависала у него над головой подобно грозовой туче. Теперь, к счастью, перед ним открылись и другие перспективы, абсолютно другие. Он буквально купался в радостных чувствах. Как ему могло прийти в голову, что он должен отказаться от Алексы? Зачем он порвал с ней лишь оттого, что Генрих ради спасения тонущего банка связал его по рукам и ногам женитьбой на своей дочке? Такая жертва на деле оказалась совершенно ненужной.

О, он знал, разумеется, что будет непросто справиться с этой задачей, потребуется скрупулезно просчитать время их встреч. Да, придется обманывать Луизу. Но она выросла в семье, где подобное не является исключением, поэтому с какой стати ей возражать против его действий? Она ведь понимает, в каком мире они живут, какие у них привилегии и обязанности. К тому же она его не любит – так же, как и он ее, – поэтому зачем ей переживать? Она, конечно, вправе счесть его поступок нелестным для себя, но о ревности не может быть и речи. Почему бы ей не проявить сговорчивость и понимание?

Что касается Алексы, то в ее тактичности он не сомневался – предыдущий опыт его в этом убедил. Она будет такой же сговорчивой, как и Луиза, понимая необходимость какое-то время находиться в тени.

В голове созревал дальнейший план.

«Когда я снова смогу быть с ней?»

Страсть, сжигавшая его на благотворительном вечере, когда он увидел. Алексу после четырех месяцев одиночества, искала выхода. Он убедил себя, что разрыв их отношений был необходим, что избежать этого он не мог. Но стоило ему сегодня увидеть ее, как он понял – Алекса должна принадлежать только ему.

«Никакой другой мужчина, кроме меня».

И так будет всегда. В ее жизни есть место только ему. Так и будет.

Теперь остается осуществить свой план. Он это сделает. Он в этом абсолютно уверен.

Гай откинулся в кресле, протянул руку к клавиатуре компьютера, и на дисплее высветился ежедневник. Он бегло просмотрел расписание на ближайшие недели, ища в нем «окно», когда бы он смог вернуться в Лондон… вернуться к Алексе.

И лечь с ней в постель.

Он остановил курсор. Вот. Он нашел возможность, которую искал. Через десять дней. Остается подождать всего десять дней, прежде чем она опять окажется в его объятиях. В приподнятом настроении он достал мобильный телефон и набрал ее номер. Ответа не последовало. Он сунул телефон обратно в карман пиджака. Что ж, он повторит звонок позже. Из-за соображений осторожности он не хотел посылать ей SMS-сообщение – только прямой разговор. По прошлому опыту он знал, что, когда она занята рисованием – и независимо от того, работает она над заказом или пишет для себя, – она не любит отрываться на телефонные звонки. Время у него еще есть.

Но дни шли, а он так и не дозвонился до нее. За три дня до прилета в Лондон раздражение у него достигло предела, и он отослал сотрудника службы безопасности сообщить ей о своем приезде.

Оказалось, что сообщать некому. Алекса Харкорт, как ему доложили, больше не проживает по указанному адресу. Он не мог этому поверить и настоял на дальнейших розысках, но Алекса исчезла. И никто не знал, где она.

Глава 7

Алекса сжимала и разжимала пальцы, пытаясь их согреть, но бесполезно. Ее так сильно знобило, что было трудно держать в руке кисть. Электрообогреватель в мастерской – это была всего лишь пристройка к кухне – не давал достаточно тепла, а температура за окном была низкой.

Но это место устраивало ее, потому что находилось далеко от Лондона. И здесь она могла спрятаться от человека, который хотел иметь ее под рукой, чтобы сдобрить ею, как гарниром, свой пресный брак. Она была готова бежать куда угодно, лишь бы не видеть этого человека. Человека, который ожидал ответа «да» на все, что хотел от нее получить.

Наконец – наконец-то! – она научилась говорить «нет».

Тугой обруч, так долго стягивающий ей сердце, затянулся еще туже. Но ей так было даже легче – сердце словно в корсете и не могло распасться на части.

Она черпала силы в ненависти к мужчине, которого когда-то любила.

Да, она его ненавидит – в этом нет сомнения. Умом, во всяком случае, ненавидит.

В голове стучали слова и доводы, сказанные в тот кошмарный день, когда она прибежала к Имоджен с ужасной новостью. Имоджен дала ей возможность выговориться, излить свой гнев и свою боль, потом приготовила ей кружку горячего крепкого чая и предложила план действий.

Этот убогий коттедж, снятый в середине зимы, не числился в списке первоочередных дел, составленном Имоджен. Первым была смена замков в квартире Алексы, затем – новые телефонные номера, затем – уведомление Гая де Рошмона через адвоката о том, чтобы он не предпринимал никаких попыток с ней связаться. Последнее предложение – и идеальное лекарство – это встречи с Ричардом Саксонби, плавно перерастающие в роман, а потом – что самое лучшее – в брак с ним.

Тогда она сможет выкинуть Гая из головы. И – что самое важное – из своего сердца.

– Слава богу, что он показал свое истинное лицо. Я не сомневалась, каков он на самом деле, – кипела Имоджен. – Но теперь даже ты прозрела.

Для Имоджен ясно, что единственный способ заставить подругу забыть Гая де Рошмона, – это заменить его Ричардом. Но для Алексы все было не так просто.

– По отношению к Ричарду это было бы нечестно, – сказала она, тяжело вздохнув. – И в любом случае… я не хочу оставаться в Лондоне. Это слишком…

Опасно. Вот что она хотела сказать. Она может сменить замки и номера телефонов, но в безопасности себя не почувствует.

Память обжигала подобно пламени. Это агония… хуже, чем агония. Она закрыла глаза, стараясь отгородиться от воспоминаний, но ее мозг, ее тело были наполнены ими.

Она заставила себя открыть глаза. А Имоджен продолжала говорить:

– Я согласна, сменить обстановку – это то, что тебе нужно. Отдохни, ты же сто лет не отдыхала. Поезжай куда-нибудь в тропики… на Карибы, на Мальдивы, на Сейшельские острова! – Увидев кислое выражение лица Алексы, поспешно предложила: – Поедем вместе. Я перепланирую свои дела… у меня ничего срочного, и мы поищем подходящий вариант. Да мы завтра сможем вылететь!

– Я не думаю… – заколебалась Алекса. То, что предлагала Имоджен, ее совсем не прельщало. – Я вообще хочу уехать из Лондона.

– Ты что, хочешь сбежать? С какой стати? – возмутилась Имоджен. – Из-за этого типа? Почему ты должна уезжать из Лондона? А как же твои заказы?

– Текущий я почти закончила, а если ты о чем-то еще договорилась, то откажись.

– Я не позволю тебе поломать карьеру из-за этого животного!

– У меня нет сил. И вообще я устала от этого мира влиятельных богачей. Слишком много… воспоминаний.

– Хорошо. – Имоджен почувствовала, что у Алексы дрожит голос, и решила зайти с другой стороны. – Почему бы тогда не устроить себе каникулы на пару месяцев до конца зимы? К примеру, в Марокко или Бразилии, где ты сможешь рисовать для души. Я отложу заказы, объясню, что ты уехала в теплые края поправить здоровье.

Алекса едва заметно кивнула и, чтобы Имоджен успокоилась, пробормотала, что согласна.

Но Имоджен пришла в ужас, когда узнала, что придумала Алекса.

– Нет, нет и еще раз нет! – кричала она. – Зарыться в какую-то богом забытую лачугу где-то в пустоши Девоншира, да еще в середине зимы!

Возражения Имоджен не достигли цели. Алекса сложила вещи в чемодан, упаковала краски, кисти и холст. Поручив риелтору сдать ее квартиру на полгода, она уехала, ничего не объяснив ошарашенной Имоджен. Сказала лишь:

– Мне это необходимо.

Ей действительно это было необходимо. Безрадостный сельский пейзаж: голые без листьев деревья, холодная промозглая погода, серое нависшее небо и грязные поля – все это было созвучно ее настроению. Одинокая и покинутая. В сердце – пустота.

Но ей было еще хуже, чем раньше.

«Тогда я думала, что влюбилась в человека, который меня не любит. Я смирилась с этим… так же, как смирилась с тем, что наши отношения закончились. Но я ни разу не подумала о нем плохо».

Сердце сжало тисками.

Теперь она узнала правду. Узнала, что влюбилась в человека, который хотел исключительно тайных сексуальных отношений. И ее он рассматривал как подходящую для этого партнершу. Он был готов использовать и свою невесту, и ее, презирая и унижая обеих. Он способен лишь удовлетворять свой сексуальный аппетит. Любви для таких людей не существует. О своей любви она должна забыть. Вырвать с корнем из сердца, пусть сердце и будет кровоточить. Не важно. Она должна очиститься от любви. К этому человеку можно испытывать совсем другое.

Ненависть. Ненависть, которая ее очистит. И освободит. Освободит из рабства, из тюрьмы одиночества и отчаяния.

Но ненависть надо куда-то направить, а иначе она ее поглотит.

С решительным, окаменевшим лицом Алекса достала мольберт, краски и кисть.

Она даст выход своей ненависти на холсте.

– Ну? – Голос Гая в телефонной трубке звучал резко и требовательно.

– Готово, – получил он лаконичный ответ.

От говорившего требовалась лаконичность. Ожидаемый ответ был получен.

В телефоне раздался следующий приказ:

– Теперь предоставьте мне следующую информацию. Мне это нужно сегодня к вечеру.

В своем лондонском офисе Гай положил трубку на полированную поверхность письменного стола красного дерева. Зеленые глаза смотрели куда-то вдаль. Взгляд был жесткий и твердый как камень, цвет которого напоминали эти глаза.

Когда же он получил требуемую информацию, то взгляд сделался еще более жестким. А на следующее утро после бессонной ночи – таких ночей у него теперь было много – он сел в новый автомобиль и выехал из Лондона в западном направлении, сверяясь со спутниковым навигатором.

Всю ночь, не прекращаясь ни на минуту, шел дождь. Небо было затянуто свинцовыми тучами. Дождь превратил поля в болота, да и незаасфальтированная узкая улочка, ведущая к коттеджу, выглядела ненамного лучше. Алекса была рада, что ей не надо идти за покупками. С тех пор как она здесь поселилась, у нее выработался определенный распорядок: раз в неделю она ездила за десять миль на городской базар, закупала бакалею и другие необходимые продукты. Больше ее ничто не интересовало, жизнь протекала однообразно и незатейливо. Главное, чтобы был запас дров в сарае для топки печи в гостиной, поскольку основной источник тепла помимо электрообогревателя – печь. Если не бывало перебоев в подаче электричества, то Алекса чувствовала себя вполне комфортно.

Одиночества она не ощущала. Она вообще любила тихую жизнь, любила побыть одна и даже в Лондоне не стремилась к развлечениям. Редкие обеды и ланчи с друзьями, театр, концерты и художественные выставки – вот и все, что ей было нужно. Если бы не работа и художественные галереи Лондона, она предпочла бы жить в деревне. Хотя не в таком удаленном и безлюдном месте, как это. Для летнего отдыха здесь блаженство, но сейчас, когда стоит высунуть нос на крыльцо, с крыши на голову льет вода, из-под дверей постоянно дует, а по вечерам ветер завывает в трубе. В спальне от ветра дрожали окна, и Алекса была уверена, что под обоями бегают мыши. Правда, она их пока не видела, и они ее особенно не беспокоили. Как и пауки, которые появлялись из корзины с дровами и, разбегаясь по гостиной, прятались под диваном.

Если дождь был не очень сильным, она надевала прочные резиновые сапоги, купленные на базаре, непромокаемую куртку, голову повязывала шарфом от пронизывающего западного ветра и шагала по грязным тропинкам и полям, где понурые коровы щипали траву, а мокрые овцы поднимали головы и, не мигая, смотрели ей вслед.

Унылый пейзаж был созвучен унынию в душе. Сколько времени она здесь? Дни сливались в недели. Должно быть, прошло четыре или даже пять недель. Время не играло никакой роли. Она жила как в коконе, но она сама этого хотела.

Она опустилась на колени перед печкой, чтобы заложить туда дрова. Сейчас, в середине дня, в маленькой гостиной было тепло, несмотря на холод и промозглость на улице.

Закрыв заслонку, она встала и вдруг услышала шум приближающегося автомобиля.

Точно. Она не могла ошибиться – это грохочет не трактор местного фермера, когда тот проезжает мимо коттеджа по пути в поле. Алекса подошла к окну и оглядела переулок. К дому приближался, разбрызгивая колесами воду на колеистой дороге, заляпанный грязью внедорожник.

Неужели это риелтор? Или все-таки какой-то фермер? Из автомобиля вышли – она услышала звук захлопнувшейся дверцы, но разглядеть из окна, кто вышел, не смогла. Алекса подошла к. входной двери и, раскрыв ее, застыла, не веря своим глазам.

«Это не может быть он… Это немыслимо! Как он мог сюда попасть? Нет-нет-нет!»

Но это он. И он идет прямо к ней.

У Алексы все поплыло перед глазами, и она уцепилась за косяк, чтобы не упасть. Он остановился. Высокая и зловещая фигура нависла над ней.

Она не поняла, испугалась ли. Нет, это не страх, но ей не хватало воздуха.

– Алекса.

Вот и все, что он произнес.

– Как… как ты…

Она не смогла договорить.

А он, не отвечая, прошел мимо нее в коттедж.

Алекса, потеряв дар речи, последовала за ним. Из-за низких потолков Гай казался еще выше. В гостиной он встал перед печкой и обвел глазами комнату. Затем его взгляд переместился на Алексу, застывшую в дверях. Глаза его сверкали.

– Почему?

Он произнес всего лишь единственное слово, но сколько в нем было требовательности и непонимания.

Алекса все еще не могла опомниться от потрясения. Противоестественно спокойным голосом она тоже спросила:

– Что – почему, Гай?

– Почему ты убежала?

Его голос звучал жестко и глухо, а зеленые глаза метали стрелы.

Алекса вскинула голову:

– А зачем мне было оставаться? Твое… предложение не показалось мне заманчивым.

Он прищурился, сверля ее глазами:

– Не показалось? Но твое тело в моих руках говорило совсем другое, Алекса.

Она чувствовала, как полыхают у нее щеки. Голос Гая бил подобно удару хлыста.

– Алекса, я требую объяснений. Что, черт возьми, ты затеяла?

Он был вне себя от бешенства. Алекса, потрясенная тем, что видит его в том самом месте, куда она от него сбежала, изо всех сил старалась совладать со своими чувствами.

– Как ты меня нашел? Никто не знает, что я здесь.

– Знает риелторское агентство, которое я нашел через жильцов в твоей квартире.

– Я дала указания агентству никому не сообщать моего адреса! Как они посмели сказать тебе?

Он усмехнулся:

– Со вчерашнего дня агентство принадлежит мне.

– Что?!

– Я купил агентство, Алекса. Это был единственный способ узнать, где ты находишься.

Алекса уставилась на него.

– Ты купил агентство, чтобы узнать мой адрес? – И выкрикнула: – Ты зря старался и тратил свои деньги! Не знаю, о чем ты думал…

– Я думал о том, что я должен был сделать в ту ночь – объяснить тебе все!

Она бросила на него гневный взгляд:

– О, ты все мне объяснил. Не волнуйся – я все поняла. Но, как я тебе уже сказала, предложение мне не понравилось, поэтому я его отклонила. А теперь… теперь убирайся отсюда… убирайся из моей жизни!

Он изменился в лице.

– Ты не можешь говорить такие вещи серьезно.

Как он уверен в себе! Это стало последней каплей.

– Боже мой! – в ярости воскликнула Алекса. – Ты на самом деле думаешь, что Гаю де Рошмону все позволено? Я была дурой, когда легла с тобой в постель, и поэтому ты полагаешь, что я сделаю все, что ты захочешь? Да? Ты думал, что будешь спать со мной, а затем в один прекрасный день спокойно скажешь мне, что женишься, а затем – спустя месяцы – появишься снова и начнешь все сначала, не заботясь о таком пустяке, как твоя невеста? Я права? Потому что…

– Замолчи, Алекса, и послушай меня.

Он властно поднял руку.

– Почему я должна молчать? Чтобы ты рассказал мне о том, каким ты будешь осмотрительным, когда вновь сойдешься со мной?

Он обжег ее взглядом.

– Алекса, неужели ты думаешь, что я по доброй воле собирался таиться? У меня нет выхода. Ты только послушай меня, и я объясню тебе, почему…

– О, уверена, что объяснишь! Для тебя это очень просто. И для меня тоже. Я больше не желаю иметь с тобой никаких дел. Учти – никакие твои слова не в силах этого изменить. Поэтому уходи. Уходи!

Сердце у нее готово было выскочить из груди. Это невыносимо… невыносимо, что Гай пришел сюда.

– Уходи! – повторила она, поскольку он не сдвинулся с места, а стоял с таким видом, словно он – владелец поместья и находится в убогом жилище одного из своих бесчисленных крестьян. Богатый, надменный и самонадеянный, он думал, что сможет снова диктовать ей свои условия. – Немыслимо! Ты купил риелторское агентство лишь для того, чтобы найти меня. Твой эгоизм чудовищен! Только потому, что ты Гай де Рошмон, рожденный с целым набором серебряных ложек во рту, и потому, что женщины падали к твоим ногам, ты считаешь, что можешь делать все, что захочешь, получить кого угодно. Любую женщину, какую пожелаешь. Что ж, меня ты больше не получишь! Ничто – слышишь, ничто! – не заставит меня передумать!

У него окаменело лицо и на скулах пролегли две белые линии.

– В таком случае я не стану тратить время на слова.

Он очутился перед ней и схватил за плечи. Алекса отшатнулась от него:

– Нет! Не прикасайся ко мне. То, что было, кончено. Все кончено. Я этого больше не повторю. Никогда. И мне безразлично… – злые, жестокие слова выплескивались на него сквозь прерывистое дыхание, – безразлично, есть у тебя послушная невеста или нет. Я не хочу иметь с тобой ничего общего. – У нее исказилось лицо. – Знакомство и общение с тобой не сулит ничего хорошего. Так было тогда, и сейчас так будет. Ты никогда не изменишься. Я тебя не хочу. Ни на каких условиях не хочу.

Ее голос замер. Она овладела собой, справилась со шквалом чувств.

Он продолжал по-прежнему стоять с побелевшим и окаменевшим лицом. По его глазам ничего нельзя было понять. Он закрыт для нее.

«Он был таким всегда. Я так его и не узнала. Я любила его, но не знала, кто же он на самом деле. Какой же глупой должна быть женщина, чтобы полюбить мужчину, которого так и не узнала?»

Алексу пронзила боль. А он стоял и смотрел на нее. На его лице – маска. Как же невыносима боль, смешанная с желанием потянуться к нему и позволить обнять себя. Позволить его губам припасть к ее рту, позволить ему… все. Позволить сделать то, что хочет каждая клеточка в ее теле. И чтобы разум замолчал, чтобы она забыла то, чего не должна забыть.

– Алекса…

Она расслышала в его голосе что-то такое, против чего поставила заслон. Что-то опасное для себя.

– Нет. – Она покачала головой. – Нет. Все кончено, Гай.

Она отошла от него и направилась в пристройку на кухне.

– Возможно, ты не совсем зря потратил время. Правда, я не уверена, что тебе все еще это надо, – ледяным голосом сказала она.

В пристройке находились ее принадлежности для рисования, а на стуле стояло то, за чем она сюда пришла. Пусть забирает сейчас, чтобы ей не пришлось отсылать это с курьером, когда она найдет в себе силы не прятаться бог знает где.

Это был портрет Гая, завернутый в бумагу. Портрет она закончила, когда к ней вернулась способность это сделать. Она знала, почему смогла: лишь после того, как портрет был написан, она освободилась от его страшного воздействия на нее.

Он прошел в пристройку вместе с ней и теперь стоял, глядя не на нее и не на предмет у нее в руках. Он смотрел на холст на мольберте. Смотрел на второй свой портрет. Он изменился в лице.

– Этот я оставляю себе, – сказала она безжизненным голосом. Зачем что-то объяснять? Объяснение она вложила в портрет. В лицо человека, которого когда-то любила. В демоническое лицо. – Это напоминание о тебе, – уточнила она.

На секунду он перевел взгляд на нее. Но что было у него на душе, понять невозможно. На лице непроницаемая маска.

Он взял завернутый портрет, где был изображен Гай де Рошмон таким,- каким он выглядел в глазах окружавших его людей. И каким его видели женщины в его постели.

Он еле заметно кивнул:

– Я больше не стану беспокоить тебя, Алекса.

Пустота. И в его голосе, и в его глазах.

Он отвернулся и ушел. Снова ушел из ее жизни. А ей остался на память лишь мрачный портрет на мольберте.

Гай мчался по автостраде в Лондон. По обеим сторонам дороги – безрадостный и однообразный зимний пейзаж.

Так же уныло и пусто было у него на сердце. И его жизнь будет такой же. Она поглотит его. У него мелькнула надежда – почти осязаемая. Казалось, достаточно протянуть руку и схватить ее.

А вместо этого…

Он получил моментальный и сокрушительный, как в боксе, удар. Всего одна секунда – и он смят, раздавлен. Одной секунды хватило, чтобы понять это. Одного взгляда на квадрат холста на мольберте.

На нем он увидел себя, увидел свое зеркальное отражение. И в ту же секунду понял, что Алекса потеряна для него безвозвратно. Она никогда не вернется к нему.

Он нажал на газ, чтобы скорее унестись от нее. Руки крепко сжимали руль. Алекса не вернется к нему ни при каких условиях. Она дала ему понять это рисунком на холсте.

Тяжесть и усталость навалились на него. Что ему остается в будущем? Идти тем путем, который он выбрал. Его ждет невеста. Он обещал на ней жениться, и он выполнит свой долг перед ней. Ничего другого ему не остается. Ничего… раз Алексы у него больше нет.

Только Луиза.

Глава 8

Наступила весна, нежные свежие побеги пробивались между прошлогодними увядшими стеблями. В саду и в живой изгороди тянулись к свету примулы, на голых ветвях распускались новые листочки. Природа возвращалась к жизни.

Едва вернувшись в Лондон, Алекса снова уложила вещи и уехала в аэропорт Хитроу. Она отправилась в африканскую пустыню. Это был тяжелый тур: переезды на джипе по бескрайним просторам саванны, сон в мешках под открытым бездонным небом, усыпанным звездами.

Днем солнце нещадно палило и слепило так, что было невозможно понять, движется джип вперед или нет. И тем не менее каждый день они продвигались немного дальше. Наконец добрались до цели путешествия – развалин древнего города.

Алекса стояла и смотрела на остатки жилищ, когда-то заполненных людьми, каждый из которых жил своей жизнью, своими ожиданиями, надеждами и мечтами, переносил невзгоды и потери. Эти мысли стучали в голове и слагались в строки стиха:

«Ведь этот мир… не знает, в сущности, ни света, ни страстей, ни мира, ни тепла, ни чувств, ни состраданья…»

«Дозволь нам, о любовь, друг другу верным быть…» [20]

Она тоже не знает сострадания и может лишь позавидовать поэту, у которого был кто-то, кому он хранил верность, и кто был верен ему.

За городскими руинами расстилались пески. Алекса стояла, глядя на бескрайнюю пустыню, и думала о том, как она одинока и несчастна.

Вдруг у нее возникло новое решение. Одиночество не должно длиться бесконечно, иначе она умрет. Она должна найти силы и вырваться из замкнутого круга. Однажды, когда погибли родители, она смогла это сделать. Она нашла силы начать новую жизнь. И сейчас сможет, чего бы ей это ни стоило.

Поэтому к концу тура, когда джип вернулся на базу, она не поехала в аэропорт с остальными путешественниками, а нашла маленький пансион, недорогой, но вполне приличный, и остановилась там. Каждый день, взяв альбом, краски и карандаши, она отправлялась рисовать. Чтобы не привлекать к себе внимания и укрыться от любопытных мужских глаз и от солнца, она надевала просторное длинное платье, а голову повязывала платком. Местные считали ее ненормальной, но не одолевали.

Она рисовала застывшие очертания безжизненной пустыни, и постепенно непроходящая боль отпускала, пока не исчезла совсем.

Неужели боль совсем ушла? Кто знает? Может, помогли рисунки, сделанные в пустыне? Алекса была довольна своей работой. Рисунки, сдержанные и неприкрашенные, получились хорошие.

И лишь после этого она упаковала вещи и отправилась домой. Жильцы, которым она на полгода сдала квартиру, съехали, но Алекса решила туда не возвращаться, опасаясь, что ее затянет водоворот воспоминаний. К тому же она знала, что не сможет вести прежнюю жизнь. Она продаст квартиру, уедет из Лондона и посвятит себя работе.

Оказалось очень тяжело войти в квартиру, увидеть знакомую обстановку, заставить себя не думать о том, что она здесь пережила. Не распаковывая багаж, она оставила чемодан и папку с рисунками в спальне и быстро приняла душ, чтобы освежиться после долгого перелета. Затем переоделась в серые брюки и нежно-голубую трикотажную блузку, собрала волосы в обычный аккуратный пучок, взяла сумку и спустилась вниз.

Нужно заполнить продуктами пустой холодильник, а на обратном пути она зайдет в риелторское агентство – но не в то, которое купил Гай – и договорится о том, чтобы немедленно выставить на продажу квартиру. Вечером она определится со своими финансами, чтобы понять, на что может рассчитывать в будущем. В какой-то момент ей придется сообщить Имоджен, что она вернулась, но вначале она решит, как ей жить дальше. Задумавшись, она вышла из подъезда и стала спускаться по лестнице, ведущей к тротуару.

– Мисс Харкорт…

У дома на обочине стоял автомобиль, и из него вышел мужчина. И автомобиль, и мужчина были ничем не примечательны.

– В чем дело? – удивилась Алекса.

– Я работаю в охранном агентстве, – сказал мужчина и показал удостоверение известной фирмы. – Моя клиентка просит вас с ней встретиться.

– Какая клиентка?

Алексу охватил страх.

– Мадам де Рошмон, – прозвучало в ответ.

Алекса похолодела. Мадам де Рошмон. Жена Гая.

Господи! Неужели она попусту потратила столько времени, освобождаясь от прошлого, чтобы ее подкосило первое же напоминание о том, что уже не является частью ее жизни?

Почему несчастная жена Гая просит о встрече? Зачем?

«Как она узнала о моем существовании? Как могла узнать, что сегодня я буду выходить из дома?»

– Каким образом, – холодно осведомилась Алекса, – мадам де Рошмон узнала, где я живу?

Мужчина с невозмутимым видом – вероятно, он привык к «неудобным» вопросам – ответил:

– Когда ваши жильцы уехали, мисс Харкорт, то квартира была взята под наблюдение на случай, если вы вскоре вернетесь. Так и случилось – вы вернулись.

Алексу передернуло. В общем, не важно, каким образом жена Гая нашла ее. Вопрос в другом: почему Луиза де Рошмон хочет с ней встретиться.

Алекса похолодела – ее вдруг осенило: «А если она думает, что, вернувшись в Лондон, я снова сойдусь с Гаем? Она этого боится?»

Неужели эта бедная девочка каким-то образом узнала, кто была последняя любовница ее мужа? И, зная, что собой представляет ее муж, решила, что он вполне может продолжать связь с этой женщиной и после свадьбы?

Алексе казалось, что она провалилась в ледник. Вдруг у всех этих «наблюдателей», охранников и частных детективов была ее фотография? Весьма вероятно. А это значит, что Луиза узнала в ней ту самую женщину, случайно встреченную ею на благотворительном приеме.

Но независимо от того, видела Луиза фотографию Алексы или нет, Алекса точно знала – она не допустит, чтобы новобрачная Гая плохо о ней думала. Гай сколько угодно может изменять жене, но она здесь ни при чем! И кто бы из них ни шпионил за ней, она сейчас же положит этому конец.

– Где ваша клиентка? – спросила Алекса мужчину.

– Мадам де Рошмон сейчас в Лондоне, мисс Харкорт, – бесстрастным тоном исполнительного служащего, ответил он. – Она высказала пожелание увидеться с вами сегодня днем.

Что ж, надо покончить с этим раз и навсегда. И забыть.

– Хорошо.

Она села в машину, и они поехали в сторону Холланд-парка, мимо Кенсингтона, затем дальше к фешенебельным площадям Белгрейвии. Машина подъехала к большому особняку с террасой. Алекса знала, что в этом районе жили исключительно самые богатые люди. Но ведь Гай де Рошмон принадлежал к когорте избранных.

«Я знала, что он богат, но едва ли давала себе в этом отчет», – подумала Алекса, выходя из машины.

И еще подумала о том, каким потрясающим любовником был Гай. Вспомнила, как он нежно обнимал ее, как засыпал и просыпался рядом с ней. Как улыбался ей, как они разговаривали об искусстве, истории, культуре. Как они сидели у нее в комнате: он проверял электронную почту и просматривал деловые бумаги, а она в это время смотрела по телевизору документальные фильмы или читала книгу. Все было обыденно, но какими же бесценными казались эти минуты и часы.

Знакомая боль полоснула сердце. Она должна заставить себя по-другому думать о Гае, оценивать его таким, каков он в действительности. Прежде всего, он женатый мужчина, чья жена – юная и наивная – наверняка страдает, думая, что ее муж вновь сошелся с прежней любовницей. Она заслуживает того, чтобы ее разуверили. И сделать это может только Алекса.

Алекса поднялась по широкой лестнице, вошла в огромный холл. Как тяжело сделать то, что ей сейчас предстоит! Но решение принято, и отступать нельзя. Высоко подняв голову, Алекса прошла за прислугой по изящной лестнице на второй этаж.

Ее пригласили в просторную гостиную, обставленную в стиле Людовика пятнадцатого. Она остановилась, и глаза сами заскользили по стенам. Какие картины! Фрагонар, Ватто, Буше, Клод, Пуссен… Какое буйство живописи рококо! Дамы в пенах шелка и атласа, кавалеры, также пышно разодетые. Фантазия вычурности в сочетании с тонкостью деталей, позволяющих почувствовать богатство материи, оттенки фруктов и цветов.

Сзади раздался голос:

– Рококо больше не в моде, но, признаюсь, мне оно очень нравится. Отражает все самое прелестное в живописи.

Голос, произнесший эти слова, был безукоризненно смодулирован, с легким французским акцентом. И не похож на голос молоденькой девушки, с которой Алекса столкнулась в дамском туалете на благотворительном вечере. Она повернулась.

Женщина средних лет, но с фигурой тридцатилетней, модно одетая, стояла у огромного мраморного камина на обюссонском ковре между двумя обитыми шелком диванчиками. Платье на ней от кутюрье – это Алекса сразу разглядела, – на шее перламутровое, в несколько ниток, ожерелье. Подкрашенные волосы уложены в изящную прическу, на лице – безукоризненный макияж.

А глаза… Глаза зеленые как изумруды.

Алекса, не мигая, смотрела на нее.

– Да, – сказала дама, заметив удивление Алексы, – мой сын унаследовал цвет глаз от меня.

Ее сын? Алекса нисколько не сомневалась, что мадам де Рошмон – это жена Гая.

Женщина, которая была не женой Гая, а его матерью, – да и могла быть только его матерью – сделала несколько шагов навстречу Алексе и протянула руку. Алекса, тоже шагнув вперед, пожала ее.

– Садитесь, пожалуйста, мадемуазель Харкорт.

Мадам де Рошмон указала на шелковый диван, а когда Алекса села, опустилась на диван напротив. Зеленые глаза окинули Алексу быстрым, пытливым взглядом – наружность гостьи произвела на хозяйку благоприятное впечатление.

Алекса терялась в догадках. Что происходит? Зачем матери Гая понадобилось ее увидеть?

– Благодарю вас за то, что пришли, мадемуазель Харкорт. Я давно хотела с вами познакомиться.

Алекса в замешательстве молчала, не зная, что сказать. Спустя секунду она наконец поняла, зачем ее пригласили.

– Я хотела лично поблагодарить вас, – продолжала мадам де Рошмон, – за портрет Гая. Он подарил его мне в прошлом месяце на день рождения, и я осталась очень довольна.

– Я… я рада, – выдавила из себя Алекса.

– Я весьма благодарна вам за это.

В голосе матери Гая послышалась странная и непонятная интонация.

Наступила пауза. Мадам де Рошмон молча смотрела на Алексу, а у Алексы создалось впечатление, что ее оценивают.

– Вы ведь путешествовали, не так ли? – прервала молчание мадам де Рошмон. – На Востоке? Неожиданный маршрут для молодой женщины.

– Я… я хотела чего-то нового, – снова выдавила Алекса.

Странно, что мать Гая озаботилась тем, чтобы узнать, где Алекса провела несколько недель.

– Обычно в эти места молодые женщины не стремятся, – заметила мадам де Рошмон.

– Ко мне относились с уважением, мадам. Я постаралась не привлекать к себе внимания, а люди, у которых я жила, были ко мне очень добры.

– Вы долго там пробыли?

– Я работала, мадам. Рисовала. У пустыни своя особая красота.

– Конечно. Вы собираетесь выставляться?

Алекса покачала головой:

– У меня весьма скромные способности. Занятие портретной живописью обеспечивало меня материально.

Алексу удивляло, как ей удалось, преодолевая сумятицу в голове, поддерживать нормальный разговор.

– Вы недооцениваете себя, мадемуазель.

Голос мадам де Рошмон прозвучал немного загадочно.

Алекса по-прежнему ничего не понимала. Она перевела взгляд на картину Клода над камином, изображавшую мифологическую сценку на лоне природы.

– Видите ли, мадам, перед одним-единственным шедевром все остальное меркнет.

Мать Гая кивнула и сказала:

– Тем не менее скромности может сопутствовать весьма основательный природный дар. Портрет Гая, написанный вами, это подтверждает. Вы очень удачно уловили сходство.

Алекса с трудом сглотнула слюну, вспомнив все, что было связано с этим портретом.

– Спасибо, – тихо ответила она, опустив глаза, у нее не было сил смотреть на мать Гая.

– Мадемуазель, а не согласились бы вы написать и мой портрет?

Алекса подняла голову:

– Я… простите меня. Нет.

Ответ прозвучал отрывисто.

– Нет?

Выгнутые брови мадам де Рошмон слегка приподнялись.

Алекса покраснела. Больше всего ей хотелось встать и уйти.

– Простите, – повторила она.

– Может быть, мадемуазель, вы мне объясните – почему.

Это было сказано вежливо, но с надменностью в голосе.

Ясно. Такая великосветская дама, как мадам де Рошмон, не привыкла к неприкрытым отказам, особенно если предложение настолько лестно.

Алекса сжала губы. Что ответить?

– Мадам, я больше не рисую портретов. Мне очень жаль.

– Понятно. Я права – портрет моего сына был последним, написанным вами портретом?

У Алексы перед глазами возник, как живой, демонический портрет – двойник того портрета, который Гай подарил на день рождения матери.

– Да. Это так, – ответила она. – Это был коммерческий заказ.

– Разумеется. Зачем еще вы стали бы писать портрет моего сына, мадемуазель?

Алекса перевела взгляд на картину Клода – маленькие фигурки на широком лугу. Одна из фигур сливалась с пейзажем. Это Дафна в тот момент, когда она превращалась в лавровый куст, чтобы спрятаться от Аполлона.

«Я тоже убежала, стала затворницей, прячась от жизни. От Гая. От того, чего он хотел от меня».

Алекса отвернулась от картины и встретилась глазами с матерью Гая. И – о, ужас! – поняла: его мать знает… знает, кем она была для ее сына. Она побледнела, ее охватила паника. Она вскочила. Ей надо скорее уйти. Прямо сейчас.

– Простите, мадам де Рошмон, но я должна уйти.

Мать Гая продолжала сидеть.

– Прежде чем вы уйдете, я бы хотела попросить вас оказать мне любезность.

Как странно звучит ее голос! Но нужно уходить. Бежать!

– Простите, но я действительно не смогу согласиться на заказ, о котором вы говорили… – торопливо произнесла Алекса.

Мадам де Рошмон повелительно приподняла руку, заставив Алексу умолкнуть.

– Это не любезность, а скорее просьба, – сухо произнесла она. – Я бы хотела, чтобы вы полетели во Францию. И поговорили с Гаем.

Алекса оледенела. Не ослышалась ли она? Неужели мать Гая это сказала? Но почему, о господи?

Слова застряли в горле. Те слова, что невозможно произнести. В особенности перед этой внушающей благоговение дамой – матерью Гая, которая знает все об их с Гаем отношениях. Но надо что-то сказать…

– Это невозможно, – наконец сказала Алекса безжизненным, каменным голосом.

– Почему?

– Полагаю, мадам, что вы согласитесь со мной – это было бы не comme il faut. [21]

Зеленые глаза, так похожие на глаза, в которых она когда-то тонула, удивленно расширились.

– Я вас не понимаю, – сказала мать Гая.

Алекса сжала руки и посмотрела прямо ей в глаза:

– Но ваша невестка поняла бы, мадам.

Мадам де Рошмон тоже смотрела прямо в лицо Алексы.

– Вы должны простить мою настойчивость, – сказала она, – но это совершенно необходимо. Вы должны поговорить с Гаем.

– Я уже сказала все, что сочла необходимым.

Алекса отвернулась. Это сюрреализм какой-то! Она стоит перед матерью Гая, а та почти приказывает поговорить с ее сыном.

– Но всего, что следовало вам сказать, мой сын не сказал вам, – продолжала мадам де Рошмон. – Вот почему вы должны полететь во Францию и поговорить с ним.

Алекса забыла об официальности.

– Простите, если я покажусь невежливой, но я вообще ничего не понимаю. Зачем я сюда пришла? Что вы от меня хотите? И почему? Буду с вами откровенной. Вы ведь знаете о моих отношениях с вашим сыном – они вышли за рамки «клиент-художник». В прошлом году у нас с Гаем была непродолжительная связь. И все. Для него это мало значило. Он сообщил мне о своей помолвке и в тот же день оборвал наши отношения. – Алекса удержалась и не упомянула, что Гай попытался их возобновить. – Мадам, наши отношения закончились. Смею вас уверить, что с моей стороны…

И снова повелительный жест заставил ее замолчать.

– Все, о чем я вас прошу, это уступить моей просьбе и поговорить с моим сыном.

– Зачем?

Алекса с вызовом вскинула подбородок.

– Ради будущего счастья моего сына, – ответила мадам де Рошмон.

– Его счастье, мадам, не имеет ко мне никакого отношения. Я надеюсь… я надеюсь, что он будет счастлив в браке.

– И я тоже надеюсь, мадемуазель Харкорт. Любая мать желает этого для своего ребенка. Вот почему очень важно, чтобы вы поговорили с Гаем.

Она встала и направилась к двери, и Алекса последовала за ней.

– Это не отнимет у вас много времени. Машина доставит вас в аэропорт, а через два часа вы уже будете в замке.

– Мадам, я не могу…

Мать Гая остановилась и повернулась к Алексе.

– Пожалуйста, – произнесла она.

Что-то в ее лице, глазах заставило Алексу остановиться и сказать:

– Хорошо, раз вы настаиваете. Я не понимаю, почему вы так решили… и не могу предположить, к чему это приведет.

– Я думаю, что жена Гая сочла бы, что это поспособствует ее браку.

Понятно. Теперь Алекса все поняла. Мадам Гай де Рошмон необходимы уверения Алексы в том, что она не представляет угрозы ее семейной жизни. И, чтобы ее успокоить, женщина, которая подозревается в любовной связи с ее мужем, должна прилететь к ним и по просьбе Гая сказать жене – которая каким-то образом узнала об Алексе, – что она не любовница ее мужа.

– Я сделаю это, мадам, – заявила Алекса, – но лишь при условии, что у меня в дальнейшем не будет никаких контактов с кем-либо из вашей семьи. Простите, если это звучит грубо, но моя жизнь изменилась и возврата к прошлому нет.

– Как пожелаете, мадемуазель. Пойдемте.

В коридоре их ждал слуга, которому мать Гая что-то сказала по-французски. Затем протянула руку Алексе:

– Благодарю вас.

Алекса нехотя пожала ей руку и в оцепенении последовала за слугой вниз по мраморной лестнице.

Глава 9

Оцепенение не прошло и когда она уже сидела в личном самолете де Рошмонов. Самолет был ей знаком – в нем она летала к Гаю.

Самолет летел над Ла-Маншем, и она вновь и вновь повторяла, хотя на душе скребли кошки: «Господи, помоги мне пережить все это и вернуться к другой жизни, которую я для себя выбрала»

– Мисс Харкорт? Капитан просит передать, что мы начинаем снижаться и приземлимся вовремя, – раздался голос стюардессы.

Стюардесса улыбнулась, и Алекса пробормотала в ответ что-то вежливое.

Пока самолет приземлялся на небольшой частный аэродром к западу от Парижа, Алекса словно заклинание повторяла слово «должна». Ее провели к поджидавшему лимузину, который повез ее сначала по главной автостраде, а затем свернул на сельскую дорогу. Погода была великолепная. Чудесный день начала лета клонился к закату, но солнце еще дарило свое тепло пробудившейся природе. Автомобиль замедлил ход и свернул на другую, узкую, дорогу, проехал через витиеватые железные ворота высокой, в два метра, ограды. Алекса вся сжалась. Лимузин ехал по длинной подъездной аллее, окруженной ухоженным лесопарком.

Луарский замок Рошмонов словно появился из волшебной сказки. Светло-серые каменные стены, заостренные башни в окружении регулярного парка. Лимузин подъехал к парадному входу, и Алекса вышла. Она огляделась, вполне ожидая увидеть дворцовую знать в нарядах с картин мадам де Рошмон.

Ее провели в огромный вестибюль, где сверкали канделябры и зеркала в позолоченных рамах. Широкая двойная лестница поднималась наверх. От такой роскоши могла закружиться голова, но Алекса призвала на помощь всю свою силу воли.

Она проследовала за дворецким по длинной анфиладе комнат, протянувшихся справа от вестибюля, и оказалась в отдельной части замка. Звук ее шагов эхом отдавался от паркетного пола и от деревянных панелей стен. Алекса не разглядывала ни картин на стенах – а их было очень много, – ни статуй в нишах. Все ее мысли были направлены на то, что ей сейчас предстоит. Наконец она очутилась у массивных дверей в конце коридора. Дворецкий негромко постучал.

– Entrez, [22] – послышался приглушенный ответ.

Двери раскрылись, и она вошла.

Перед ней и слева от нее – огромные окна с подъемными рамами. А за необъятных размеров резным письменным столом сидел Гай. На долю секунды, прежде чем он понял, кто вошел, она увидела выражение его лица: унылое, с потухшим взором. Ей сделалось больно. Но когда он понял, что это она, то лицо изменилось – оно окаменело. Очень медленно он встал. Алекса слышала, как за ее спиной закрылись двери.

– Алекса.

Он назвал ее имя. И это все. Никаких эмоций, даже таких злых и тягостных, как тогда в коттедже в Девоншире. Пустота. Абсолютная пустота.

Алекса смотрела на него и, казалось, не видела. Отказывалась впускать в себя его облик, высокую, худощавую фигуру в элегантном, отлично сидящем костюме. Широкие плечи, узкие бедра. Отказывалась видеть совершенное в своей неподражаемости лицо, красиво падающие черные волосы, резко очерченную линию рта, скул. И изумрудные глаза с длинными ресницами…

Только бы не утонуть в них.

На ее лице тоже ничего не отразилось. Ей было трудно дышать, грудь стеснило, в животе – тяжелый ком.

– Мне сказали, что ты хотел со мной поговорить, – отрывисто произнесла она.

– Кто сказал?

Он нахмурился.

– Твоя мать.

– Моя мать?

Маску безразличия сменило изумление.

– Да. Сегодня днем она пригласила меня к себе и сказала, что ты хочешь со мной поговорить. Она сказала, что это важно. И вот я прилетела.

Гай явно был в растерянности.

– Я… я с трудом могу этому поверить. – Он впился в нее взглядом. – Когда я в последний раз тебя видел, ты дала понять, что… что не хочешь иметь со мной никаких дел. – Его взгляд вонзался в нее подобно ножу. – Я знаю, какого ты обо мне мнения, Алекса. – Его лицо исказила мучительная гримаса. – Тот портрет на мольберте рассказал мне все. Рассказал о твоей ненависти. – У него потемнели глаза. – Мне следовало сказать матери об этом. Тогда она не потратила бы столько усилий, чтобы ты прилетела сюда.

Алекса с трудом выдохнула.

– Она сказала… что это важно для твоего брака. Вот почему я прилетела. Только по этой причине.

Гай замер.

– Мой брак… – Он непонимающе сдвинул брови. – Мама говорила с тобой о моем браке?

– Не волнуйся – это не моя идея, – с долей сарказма ответила Алекса. – Эту тему затронула она. Она сказала, что это важно… важно, чтобы я сюда прилетела и поговорила с тобой. И я прилетела. Могу лишь догадаться… – Как трудно это произнести, но придется! – Я могу лишь догадаться, что она считала важным… чтобы твоя жена… услышала от меня, что я не представляю для нее никакой угрозы… что я не согласилась на адюльтер, предложенный тобой.

– Моя жена.

Он повторил это безо всякого выражения.

– Да. – Как ни трудно, но надо продолжать. – Не знаю, есть ли у нее хоть какой-то шанс на счастье, но ту малость, которая зависит от меня, я ей дам. Я желаю ей счастья… хоть немного.

Он смотрел на нее, и опять по его глазам ничего нельзя было понять.

– Это… великодушно с твоей стороны, – медленно произнес он, продолжая стоять за столом, положив руку с ухоженными ногтями на блестящую поверхность.

Он снова заговорил, и Алекса заставила себя посмотреть ему в глаза.

– Я могу заверить тебя, Алекса, что Луиза очень счастлива в браке. Очень.

Алекса покачнулась. Казалось, что дикий зверь вцепился ей в горло. Она разжала губы и заставила себя сказать:

– Я… рада. Очень рада за нее.

– И я, – сказал Гай. – Она безумно счастлива со своим… мужем.

Боль не отпускала, но эмоции вырвались наружу, и Алекса импульсивно произнесла:

– Гай, будь добр с ней! Не сделай того, что ты собирался сделать. И ни с кем так не поступай. Пожалуйста. Если она тебя любит, не обижай ее… не причиняй ей такую же боль, как…

Она замолчала. А он как-то странно посмотрел на нее:

– Алекса, разве я причинял тебе боль?

Неужели он раскаивается в этом? Алекса хотела отвести глаза, но не смогла. Потом она заговорила – ее голос звучал грустно и безжизненно.

– Ты не хотел этого, Гай, – я знаю, что не хотел. Я знаю, что наша связь… была такой, какой была. И ты не обязан отвечать за мои чувства. Это мое дело. Мне не следовало в ту ночь после благотворительного вечера позволить тебе…

Продолжать не было сил, во рту пересохло, но она все-таки закончила:

– В моих чувствах ты не виноват. И даже когда я осудила то, что ты предложил – этот адюльтер, – ты все равно не ответствен за меня. – Она нервно сжала ладони. – Когда ты появился в коттедже, рассчитывая, что я вернусь лишь потому, что ты этого захотел, я была рада, что ты увидел свой второй портрет. Он все сказал за меня. Все!

Гай не сводил с нее глаз, но их выражение изменилось – он смотрел на нее совсем по-другому.

– Я больше не могла дать тебе то, чего ты так желал. И дело не в адюльтере. Я и без этого не согласилась бы. – У нее исказилось лицо. – Когда я летела сюда на твоем самолете, то вновь окунулась в воспоминания. Вспомнила, как прилетала к тебе, стоило поманить меня пальцем. А затем возвращалась домой. Как ты приходил ко мне, когда тебе было удобно, а потом уходил. И все это повторялось, повторялось… Я этого не хочу.

Он скривился:

– Ты же знала с самого начала, под каким прессингом я находился.

– Да, знала. – Она подняла подбородок. – И долгое время с этим мирилась. Но после… того твоего предложения я поняла наконец, кем была для тебя все это время…

– А кем для тебя был я? – спросил он и, обогнув стол, мгновенно очутился перед ней.

Он стоит слишком близко, а у нее нет сил отодвинуться.

– Ты знаешь, кем ты была для меня, Алекса? Знаешь? – Он говорил быстро, словно боялся не успеть. – Кажется, ты всего не понимала. Я-то думал, что понимала. – Он поморщился и снова заговорил. Зеленые глаза горели. – Оглянись и посмотри. – Он жестом обвел кабинет: компьютеры и факсы по одной стороне, широкий стол красного дерева у него за спиной, богатое убранство комнаты, огромная замковая территория за окнами. – Что ты видишь? Ты видишь роскошь, да? Луарский замок, где полно ценных вещей и произведений искусства в таком количестве, что можно заполнить ими целый музей. А это всего лишь один из многих замков, которыми владеют де Рошмоны! У нас десятки других особняков, разбросанных по разным странам! Ты знаешь, что позволяет всем Рошмонам и Лоренцам жить в роскоши? Деньги. Деньги, которые моя семья делала на протяжении двух столетий. Две сотни лет накопления, оборота капитала, сделок, займов и других банковских операций. Мы – олицетворение выживания. Мы пережили все! Потому что мы стоим на страже того, что имеем, и не важно, какой вызов нам бросает история, все эти войны, революции, конфискации, опала и конкуренция. Нам все равно! – У него вырвался хриплый вздох. – Но за все это следует заплатить цену. О, цена ничтожна по сравнению с той ценой, которую массы людей вынуждены платить за выживание, но тем не менее это цена. – Он посмотрел Алексе прямо в глаза. – Я плачу своим временем. Время – это моя роскошь. – Он обвел взглядом кабинет, больше похожий на дворцовые покои. – Да, смейся, если хочешь, но это правда. Моя величайшая драгоценность – это время. И еще кое-что. – Он перевел дух. – Алекса, ты знаешь, сколько всего людей вокруг меня? В моей семье? – У него вырвался резкий смешок. – Слишком много. Слишком. И все они чего-то хотят от меня. Больше всего они хотят моего времени. Делового и личного. Родственники – моя погибель. И всем им нужно мое время. Всем.

В его лице промелькнуло что-то непонятное Алексе. Что-то такое, от чего ей стало трудно дышать.

– Вот почему мои часы с тобой – краткие, ускользающие – были так ценны. Ты была моим прибежищем, передышкой, отдохновением. Когда я приезжал к тебе или ты ко мне, я мог забыть о семье и просто быть с тобой. Только с тобой, Алекса. Никаких просьб ко мне – только мы вдвоем, вместе, скрытые от всего мира. У меня тогда было все, чего я хотел, – это ты со мной. Я думал… – голос у него на секунду замер, – я думал, что ты тоже этого хотела. Просто быть со мной. Все выглядело так хорошо… так легко. Никаких усилий, никаких трудностей. Все так естественно, словно было предопределено. Ты… такого человека в моей жизни не было. Женщина, которая не собиралась меня заловить. Ты обращала на меня ровно столько внимания, сколько необходимо для написания моего портрета. Эта женщина даже не замечала… – его голос прозвучал сухо, – что я ее хотел. – Он замолчал. – Алекса, я хотел тебя. Просто хотел тебя, и все. И в постели, и не в постели. Чего еще может желать мужчина? Вне постели ты была… Была тишиной, покоем, уютом. И я подумал…

Голос у него замер. Алекса тоже молчала. Горло сдавило, но теперь не от боли, а от чего-то еще, о чем она не осмелилась думать.

– Я полагал, что с тобой происходит то же самое. Что ты понимаешь: то, что ты мне даешь, бесценно. Я надеялся, очень надеялся, что давал тебе в ответ не менее ценный дар. Я надеялся, что ты поняла… – Голос Гая прозвучал резко, но эта резкость была направлена не против нее, а против его самого, – поняла, почему я должен оборвать наши отношения. – Он посмотрел на нее. – Алекса, я сделал это не очень-то тонко. Я знаю это, и мне жаль, что так получилось. То утро, когда я вычеркнул тебя из своей жизни, грубо и безжалостно… Я заставил себя так поступить, сказать эти слова! Я боролся с собой!

Она обхватила себя руками. Неужели таким образом можно остановить кровь в ране, в очень глубокой ране, которую он заново открыл? Алекса опустила глаза и стала смотреть на золотисто-голубой рисунок дорогого ковра. Зачем ей все это слушать? Невыносимая мука слушать, как он обо всем этом говорит. Но разве ей не важно знать, кем она была для него? И кем никогда уже не будет.

Алекса подняла голову, посмотрела на него и тихо сказала:

– Тебе надо было оставить все как есть, когда мы расстались.

– Я пытался, но у меня ничего не получилось. Я снова тебя увидел. Увидел с другим мужчиной. И тогда я понял, что не смогу допустить, чтобы ты была с кем-то еще. Понял, что не смогу отпустить тебя от себя. – Он не сводил с нее глаз. – Не смогу.

– А я не смогла согласиться с тем, что ты предлагал, – с адюльтером. – Слова прозвучали ясно и четко, хотя одному Богу известно, чего ей это стоило. – До того момента я не испытывала к тебе ненависти. А потом возненавидела. Кроме ненависти, ничего не осталось.

Это была ложь, но все уже рухнуло, он навсегда для нее потерян.

Он очень долго смотрел на нее, потом отвернулся к окну, выходящему в парк. Было видно, как напряжены его плечи. Вдруг он резко развернулся к Алексе.

– Ты знаешь, – уже более спокойно произнес он, – сколько людей работает в инвестиционном банке Лоренца? Сколько у него вкладчиков? Сколько проводится займовых операций? И скольким фирмам? И вообще – ты когда-нибудь слышала о таком банке, как «Инвестиции Лоренца»?

– Это ведь банк, которым владеет отец Луизы?

– Да. Этот банк довел до грани банкротства ее отец. И из-за него каждый работник банка, каждая фирма, которая делала займы, каждая организация, которая ссужала банк деньгами, оказались перед риском остаться без работы, риском краха, разорения! Генрих Лоренц, отец Луизы, буквально взял меня на прицел. Он знал, что я не смогу допустить крушения инвестиционного банка. Он знал, что единственный способ свести на нет подозрения, – это чтобы у меня появилась убедительная причина инвестировать в его банк. – Гай тяжело вздохнул. – Например, стать его зятем.

Он смотрел на Алексу, такую далекую от него… от этого мира, где деньги текут рекой.

– Я не хотел жениться на Луизе. Но… – его глаза затуманились, – но странного в этом ничего не было. Уже две сотни лет, Алекса, мы женились и выходили замуж таким образом. Подобный брак был у родителей Луизы, и она выросла в такой обстановке, что для нее это не стало чем-то необычным. Да и мои родители не горели желанием вступить в брак, но поженились и жили счастливо. Когда привыкаешь к подобным вещам, то это кажется… нормальным.

Он замолчал. Ей было слышно только попискивание настольного компьютера. И стук собственного сердца. Сердце подсказывало ей то, о чем она не хотела ни слышать, ни знать.

Тихим голосом он снова заговорил:

– Я продолжал думать, что в моем браке нет ничего необычного, что это в порядке вещей. Так было до того, как я опять не обнял тебя в ту ночь после приема. В меня словно молнией ударило – я понял, что должен быть с тобой, потому что жить без тебя для меня невозможно. – У него на щеках задвигались желваки. – Но я не мог допустить разорения «Инвестиций Лоренца». На карту поставлено слишком многое.

Теперь заговорила Апекса:

– И ты не допустил разорения. Я понимаю, Гай. Правда понимаю. – Голос ее зазвенел. – Я также понимаю, почему ты счел возможным соединить спасение банка династическим браком и адюльтер со мной. Понимаю, но… смириться с этим я не могу. Никогда. Вот почему… – она перевела дух, – вот почему я здесь. Просто чтобы заверить в этом твою жену. А иначе зачем было твоей матери все это устраивать?

– А, да, мою жену, – рассеянно произнес Гай.

– Да. Ты сказал… – Боже, как же тяжело это говорить! Но надо. – Ты сказал, что она любит тебя, что она счастлива в браке. Поэтому, если ей необходимо узнать обо мне – о том, что я больше не твоя любовница, – то я ей об этом скажу. – Силы Алексы были на исходе, но она заставила себя закончить: – Где… где же она?

У Гая в глазах промелькнуло удивление.

– У Луизы медовый месяц. Я сказал тебе, что она очень счастлива и любит своего мужа. Мужа, которым я не являюсь.

Глава 10

Алекса отчетливо слышала слова Гая. Но смысл не уловила.

Гай подошел к ней, осторожно взял за локти и разомкнул скрещенные руки. Комната вокруг закружилась.

– Я сказал тебе, что Луиза согласилась выйти за меня. Не возражала против этого. Но, как выяснилось, возражал один ее хороший знакомый. Он сказал ей, что династический брак без любви – это проклятие. И этот знакомый убедил ее выйти за него, потому что он любит ее. И когда он раскрыл ей глаза, она поняла, что тоже любит его. – Зеленые глаза сверкнули. – Таким образом, она дала мне отставку.

– А как же банк? «Инвестиции Лоренца»?

Это было все, что Алекса смогла сказать.

– Все вернулось на свои места, – ответил Гай. – Как я и планировал.

– Но ты был должен жениться на Луизе…

– Нет. – Он не сводил с нее глаз. – Я должен был заставить всех поверить в то, что я женюсь на Луизе. Все изменилось после благотворительного бала. Я понял, что должен вернуть тебя. Что не смогу жениться на Луизе.

Его ладони сжали ей локти.

– Я понял, что мне предстоит сделать: спасти банк и вернуть тебя. Я понимал, что если потяну время с помолвкой, то сумею принять меры по спасению банка. Я знал, что рискую, но сделаю это. Знал, что все сделаю!

Он отпустил ее и стукнул костяшками пальцев по столу.

– Я знал, что не вынесу, если проиграю. В ту ночь… когда я снова спал с тобой… После той ночи я понял, что никогда – никогда! – не отпущу тебя. И я думал, что ты тоже так думаешь. Что ты согласишься с тем, что я предлагаю. Я испугался, Алекса, что ты свяжешь свою жизнь с другим мужчиной… Например, с тем, кто был тогда с тобой. Поэтому я должен был тебя удержать – любой ценой! – пока утрясал проблемы с банком и с помолвкой.

Он продолжал говорить, и голос его звучал отрывисто:

– Я собирался все тебе сказать… и оправдаться перед тобой, чтобы ты поняла, в какую западню я попал. Но ты исчезла.

Гай замолчал. Его глаза жгли Алексу.

– Когда я нашел тебя, то понял, какой же я самонадеянный дурак… Я увидел портрет… и осознал, что опоздал. Я заставил тебя возненавидеть меня. И я тебя потерял.

В комнате, несмотря на кондиционер, вдруг стало душно. Алекса задыхалась и не могла говорить.

– Я… мне надо на воздух, – слабым голосом произнесла она.

Он кинулся к большим французским окнам по обеим сторонам своего письменного стола и распахнул их. Алекса вышла в сад и опустилась на резную скамейку – ноги ее не держали, а в голове все смешалось в диком вихре. Она ничего не соображала. В отчаянии она пыталась остановить этот круговорот мыслей. За одну мысль ей все же удалось ухватиться: Гай не женился на Луизе. И никогда не собирался жениться. Не собирался с того момента, когда снова уложил ее в постель.

Осознание этого ударило в нее подобно цунами. Даже сидя, она пошатнулась, но сильные руки Гая обхватили ее. Он сел с ней рядом и обнял за плечи.

– Алекса…

– Я тебя совсем не знаю, – сказала она.

Он снял руку с ее плеча и ошеломленно, посмотрел на нее.

– Я не знаю тебя, – повторила она. – И никогда не знала. – Алекса немного отстранилась. – Но… я и не пыталась узнать за те месяцы, что мы были вместе… хотя если посчитать, то вместе мы были, наверное, немногим больше чем несколько недель. Но ты создал вокруг себя столько барьеров, отгораживая меня ото всех. Я уважала твои принципы, понимала, почему ты это делал – ты ведь не любил внимания к своей личной жизни. Я тоже такая. Я никого к себе не пускаю. Держу свои чувства при себе. Как и ты. Вот почему я не была против того, чтобы наши отношения были такими… не публичными. Только потом, когда ты снова пришел ко мне, я по-другому на это взглянула. Заставила себя посмотреть на это по-другому. И увидела, что… это унизительно, что ты просто использовал меня как удобную партнершу по вызову.

Она увидела боль в зеленых глазах Гая.

– Но это было не так. Мне следовало… доверять тебе. А я… – говорить было тяжело, – я просто убежала и не дала тебе возможности поговорить со мной, рассказать о своих намерениях.

Он смотрел в сад. Последние лучи солнца отражались в каменном пруду. Поверхность воды покрылась рябью от легкого ветерка.

– Я ни разу так и не поговорил с тобой. О нас не поговорил. Я просто принимал все как есть. И радовался. Радовался тому, что нашел женщину, которая для меня словно оазис. А когда мне пришлось оборвать наши отношения, когда согласился жениться на Луизе, все, что я смог тогда сделать, – это уйти, оставить этот оазис и уйти в пустыню. Увидев тебя снова… – на его лице появилось измученное выражение, – я словно увидел мираж, который манил меня… обещал все то, чего мне так хотелось и чего у меня больше не было. Я потянулся к этому миражу и понял… понял, что это всего лишь игра моего воображения.

Он подался вперед и сидел, сгорбившись, с безвольно повисшими руками, уставившись на журчащую воду в пруду. Солнце постепенно садилось за деревьями парка, где-то пели птицы. Алекса молча сидела рядом. Шквал чувств в ее душе утих.

Она сидела и смотрела на то, что ее окружает. Как здесь чудесно! Перед ней раскинулся парк, за спиной – древний замок, уходящие солнечные лучи касаются верхушек высоких деревьев. Заповедная красота. Тишина. Покой.

И на сердце тоже покой.

Алекса протянула руку, дотронулась до руки Гая и сплела пальцы с его пальцами. Он сжал ей ладонь. И ничего не сказал.

Но сказал все.

Повернувшись к Алексе, он увидел, как по ее лицу текут слезы. Он вздрогнул. Обняв за плечи, он притянул ее к себе. Они сидели, прижавшись друг к другу, а слезы все струились у нее по щекам.

Слова были не нужны. Видя, что она продолжает молча плакать, он стал поцелуями стирать слезы с ее лица, целовать дрожащие губы, руки.

– Ma belle Алекса, – шептал он. – А я-то думал, что ты меня ненавидишь.

– Я и ненавидела, – призналась она. – Но я ошибалась. – Она поцеловала его в губы. – Очень ошибалась. Я… продолжала тебя любить.

– Продолжала? – неуверенно спросил он.

– Это произошло давно. Я даже не знаю, как давно. Я просто полюбила тебя, зная, что не должна любить, что это… неразумно. Folie d'amour. [23] На что я могла надеяться? Ты принадлежишь к совершенно иному миру, тебе от меня нужно только одно, да и то на краткий миг. А потом я узнала о твоей помолвке, потом ты вернулся, потом я от тебя убежала и отказалась слушать твои объяснения… После всего этого смысл в любви вообще пропал. Осталась только ненависть. И я излила всю свою ненависть в том портрете, который ты увидел.

Сзади, от раскрытых окон, раздался голос:

– Так же, как вы излили всю свою любовь в тот портрет, который Гай подарил мне.

Гай вскочил, потянув Алексу за собой.

– Мама?

На террасу вышла мадам де Рошмон. Как она сюда попала? Хотя для Рошмонов не проблема прилететь на втором частном самолете.

– Мой мальчик, – кивнула Гаю мать. Затем подошла к Алексе и расцеловала ее в обе щеки. – Как вы думаете, – спросила она Алексу, – почему я позаботилась узнать, когда вы возвращаетесь в Лондон? Когда я абсолютно уверилась в том, что мой сын не должен сделать то, что сделали его отец и я, то есть жениться без любви, я поняла, что обязана приложить максимум усилий, чтобы этого не случилось. Я не знала, как сделать это деликатно. Иногда такие браки бывают удачными. Видишь ли, Гай, мой брак был таким, потому что я в результате полюбила твоего отца, а он – меня. – У нее слегка дрогнул голос. – Я знала, что ты уже влюблен… и что тебя любят. – Она встретилась глазами с Алексой. – Вот почему я сказала вам, что благодарна за портрет Гая. Этот портрет объяснил мне все, что я хотела узнать. – Ее лицо смягчилось. – Я смогла понять, кто любит моего сына так же сильно, как и я. И я могу определить, – она ласково взглянула на Гая, – когда мой сын глядит на кого-либо с такой же любовью, с какой он – время от времени! – глядит на меня. Оставалась только одна последняя загадка: почему вы оба не вместе. Загадка была разгадана три часа назад, – закончила она, театрально взмахнув рукой. – Вы, дорогая, упомянули мою невестку, когда я, в полном отчаянии от неспособности разрубить этот запутанный узел, упросила вас полететь к Гаю. – Мать сердито посмотрела на него. – Как ты мог не сказать ей, что Луиза ушла к другому и тем самым очень просто разрешила твою проблему?

– Мама, это было совсем непросто, – хотел объяснить Гай, но мадам де Рошмон величественным жестом остановила его.

– Любовь всегда проста. Вы мужчины – глупцы, раз так не думаете! Вы со мной согласны, ma chérie Алекса?

– Я думаю, мадам, что женщины тоже могут быть глупыми… как я, например.

– Уверена, что Гай дал вам повод. Но теперь, как я вижу, все наконец разрешилось, и для меня это огромное облегчение. А… как раз вовремя.

Гай и Алекса обернулись. К ним, вдоль фасада замка, приближалась целая процессия во главе с важного вида особой в бархатном пиджаке, который обеими руками нес серебряный поднос. На подносе в ведерке со льдом возвышалась бутылка шампанского рядом с тремя фужерами. За главным персонажем следовали не менее торжественные особы в количестве трех человек тоже с подносами, где стояли блюда с канапе и другими закусками. За ними десять слуг в униформах несли позолоченный антикварный стол и три стула. Вся эта мебель с большой осторожностью была установлена на террасе. Подносы один за другим опустились на стол, шампанское было откупорено и разлито по фужерам с точностью до миллиметра.

После этого слуги отошли назад и замерли, глядя поверх головы хозяев, но Гай знал, что на самом деле их глаза прикованы к Алексе. Ее неожиданное появление, а также прилет его матери – и то, что он до сих пор не отпустил руку Алексы, – свидетельствовало о том, что эта молодая женщина станет новой хозяйкой замка.

Гай вежливо всех поблагодарил, и слуги гуськом удалились.

– Прости, – извинился он перед Алексой за эту помпезность.

– Твои извинения ни к чему, – заявила мать. – Мы с Алексой уже обсуждали мое увлечение искусством рококо, и я с нетерпением жду возможности показать ей картины в замке. Огромное удовольствие говорить о живописи с профессиональным художником. Их взгляд совершенно отличается от того, как это видят такие любители, как я. Но об этом позже. У вас еще будет много времени, моя дорогая, чтобы дать мне совет и, конечно, самой пополнить коллекцию. Гай в этом отношении просто варвар, поэтому к его вкусу я не прислушиваюсь.

С этими словами мадам де Рошмон направилась к столу.

Она заняла место в конце стола, дав возможность Гаю сесть во главе как хозяину дома. Гай передал один бокал с шампанским матери, другой – Алексе.

Алекса была как в тумане – в тумане невероятного счастья. Счастья такого огромного и полного, что ей казалось, будто она по переливающейся красками радуге поднимается к небу. Она пыталась осмыслить происходящее, но это было невозможно. Все, что было возможно, это позволить Гаю через стол взять ее за руку и держать. Они подняли бокалы, и мадам де Рошмон произнесла тост:

– За вашу любовь. И за долгую, и счастливую семейную жизнь.

Заходящее солнце окрасило шампанское в золото. Такое же яркое, как их счастье.

Эпилог

Прижавшись спиной к нагретой солнцем скале, Гай замер.

– Не двигайся.

Он смотрел на захватывающую дух панораму Альп. Кое-где, несмотря на разгар лета, все еще лежал снег. Покрытые зеленью нижние склоны круто спускались в глубокие долины, воздух был хрустально-чистым и свежим.

Гай посмотрел на небо – над термальным источником парил орел. Такой же свободный, как ветер. И как он сейчас. Свободный жить той жизнью, какой хотел. Жизнь теперь представлялась ему подобной драгоценному камню, и эта драгоценность была здесь, так близко, что он мог протянуть руку и погладить стройную лодыжку. Алекса сидела, подобрав под себя ноги и пристроив альбом на коленях. Она сосредоточенно сдвинула брови, а карандаш так и летал по бумаге. Гай с любовью наблюдал, как она рисует.

Алекса… его Алекса! Его несравненная, любимая красавица! Сердце было наполнено любовью. Он думал, что лишился ее, но она к нему вернулась и подарила ему свое сердце и любовь. Всю жизнь он будет дорожить этим сокровищем. На мгновение он увидел ее такой, как в первую встречу, когда она серьезно посмотрела на него. У него тогда закружилась голова, его прострелило молнией. И сейчас эта прекрасная женщина точно так же смотрит на него, поглощенная рисунком. Непередаваемое выражение любимого лица значило для Гая в этой жизни все. Но вот их взгляды встретились, и между ними прокатилась волна любви – сильная, всеобъемлющая.

– Ты меня отвлекаешь, – строго сказала она.

Он с улыбкой потянулся и закинул руки за голову.

– Ma belle, отвлекайся на меня, я не против.

Она улыбнулась и отложила альбом.

– Ничего не получается. Хочу нарисовать тебя и не могу. Лучше я тебя поцелую.

Она наклонилась к нему, погладила по щеке и поцеловала в губы.

А он притянул ее к себе, прижал к груди, и они оба молча смотрели на потрясающую панораму, расстилавшуюся перед ними.

– Какие молодцы Луиза и ее замечательный муж. Позволили нам провести медовый месяц у них в шале, – сказала Алекса.

– Замечательный?

Гай шутливо нахмурил брови.

Алекса подняла к нему сияющие глаза.

– Ну да. Если кому-то нравятся такие мужчины. Как Луизе. – И тоже шутливо уточнила: – А я вот подпала под обаяние зеленых глаз, так что, к сожалению, юный Стефан меня нисколько не взволновал.

– Так-то лучше. Я рад, что тебе симпатична Луиза. Она милая девочка.

– И хорошенькая. Особенно сейчас, когда мать не заставляет ее носить дурацкие платья.

Алекса по-настоящему познакомилась с Луизой, когда они с Гаем после роскошного свадебного приема в замке приехали в альпийское шале Стефана. Юная пара, показав им шале, отправилась на противоположную сторону горной цепи. Узнав в Алексе даму, встреченную случайно в туалете отеля, Луиза вначале была поражена, потом пришла в восторг, потом немного смутилась.

– Разве я вам не сказала, что вы именно тот тип женщины, который привлекает Гая? Элегантная и холеная… в отличие от меня! – Луиза засмеялась. – И это кольцо на вас смотрится намного лучше, чем на мне.

Алекса посмотрела на огромное кольцо, сверкающее у нее на пальце.

– Признаюсь, что я сделала то, что посоветовала вам, – попросила купить мне другое. На каждый день. Это я держу для торжественных случаев.

Сейчас у нее на пальце было простое обручальное кольцо. Алекса бросила взгляд на кольцо и спросила:

– Неужели мы действительно поженились?

– Ты сомневаешься? – улыбнулся Гай. – Разве наша свадьба тебя не впечатлила? Переполненный кафедральный собор, свадебный завтрак в духе празднеств эпохи Ренессанса, а сколько шампанского? Вполне можно было потопить целый военный корабль! А родственники? Я даже не знаю, сколько у меня вообще родственников. И сотни гостей. Сколько людей не смогли отказать себе в удовольствии увидеть ту, которая сделала меня счастливейшим из мужчин?

Алекса поудобнее устроилась в кольце его рук. Ей казалось, что она не способна вместить переполнявшее ее счастье.

– Твоя семья простит тебя за то, что выбрал жену не из вашего окружения?

– Мне это не важно, – пожал плечами Гай. И усмехнулся. – Поскольку мы заговорили о прощении, то скажи – твоя подруга Имоджен простила меня? Когда я в отчаянии пытался найти тебя и связался с ней, она… не очень-то была со мной любезна.

Алекса хитро улыбнулась:

– Ты убедил ее в своих благородных намерениях. А сейчас она сама влюблена и поэтому великодушна к другим.

Гай рассмеялся:

– А, понятно. Это тот человек, которого я по ошибке принял за претендента на твою руку? Оказывается, его интересовала Имоджен! Вот уж воистину слепой!

– Ричард ухаживал за мной исключительно по доброте душевной – его попросила Имоджен, чтобы отвлечь меня от тебя. Но сейчас она мне призналась, что ухаживать по-настоящему он хотел за ней. До нее наконец это дошло.

– Ох уж эти упрямые женщины! Скажи… – он пригладил светлую прядь волос, упавшую ей на плечо, – ты согласилась провести медовый месяц в скромном шале не вопреки своему желанию?

– Что ты! Мне нравится жить в глуши, – заверила его Алекса. И с лукавой улыбкой спросила: – А ты? Ты сможешь свыкнуться со здешним скромным бытом после дворцового великолепия?

– Я наслаждаюсь здесь, – ответил Гай. – Неужели ты до сих пор не веришь, что я обожаю тишину, а не ту цирковую арену, где мне приходится крутиться? – И уже серьезно добавил: – Теперь, когда банк Генриха в безопасности, я намерен не столь активно заниматься делами Рошмон-Лоренцев. Уверен, что мой отец преждевременно сошел в могилу из-за того, что лично во все вникал. Я не хочу повторения, Алекса. Нашего богатства вполне достаточно, и я собираюсь установить федеративную систему управления, чтобы нагрузка распределялась более равномерно. Банк стоил мне многого. Я едва не потерял самое драгоценное – тебя. – Он заключил в ладони ее лицо. – Алекса, ma belle, я не смогу прожить без тебя ни одного дня, а что уж говорить про всю жизнь…

Гай с нежностью поцеловал ее и в ответ получил не менее нежный поцелуй.

Они стояли, прижавшись спиной к скале. Вокруг – тишина, только изредка слышался звон коровьего колокольчика да шум ветра среди горных вершин.

– Сколько величия в горах, – задумчиво произнес Гай.

– Они будут счастливы – Луиза и Стефан? – спросила Алекса.

– Уверен, что будут, – ответил Гай.

– А родители Луизы простят ее, как ты думаешь? Ну, за то, что она сбежала от тебя со Стефаном?

– Простят, – сухо произнес Гай. – Анна-Лиза и Генрих жуткие снобы. Луиза рассказала мне, что вначале они были вне себя от ярости, узнав, что она сбежала с каким-то недоучкой из партии зеленых, с которым она познакомилась, пока гостила у подруги в Лондоне. Все амбициозные планы в отношении будущего внука, который унаследует всю империю Рошмон-Лоренц, рушились. Но потом, – глаза Гая насмешливо сверкнули, – они поняли, что урвали больший куш за свою своенравную дочь. Так что снобизм был удовлетворен. Жаль, что я не видел, как Луиза представляла им своего жениха, когда наконец удалось привести его в герцогский замок!

– Еще бы – принц Стефан Андоварский, – засмеялась Алекса.

– Да. Правда, он младший сын в семье, но чего стоит титул, – не удержался от сарказма Гай. – Стефан может быть каким угодно зеленым и жить в любом экологически чистом шале, поскольку он владелец собственной горы, а его кузен – монарх. Так что Генрих и Анна-Лиза безумно довольны дочерью, поскольку она поднялась на ступень, недосягаемую для остальных родственников.

– А я рада, что твоя мать, Гай, не возражает против того, что я вышла за тебя.

– Ты ей очень нравишься. И не только потому, что ты сделала меня самым счастливым из всех мужчин. Ты равнодушна к нашему богатству, но коллекция картин произвела на тебя большое впечатление. А что самое главное, – он чмокнул ее в нос, – это то, что ты тактично отнеслась к приторной живописи рококо!

– Ну, она имеет свою прелесть, – защитила картины Алекса.

– Так же, как и ты, мадам Гай де Рошмон. Твоя прелесть настолько соблазнительная, дразнящая, что… мне остается лишь одно…

Изумрудные глаза смотрели прямо в душу. В сердце.

– Вот это, – сказал Гай, и она ощутила прикосновение мягких губ.

Его любовь к ней… Она бесконечна, как жизнь.

И ее любовь к нему такая же нежная и бесконечная.

[1] Ноттинг-Хилл – район в западной части Лондона. (Здесь и далее примеч. пер.)

[2] Конечно, само собой разумеется (фр.).

[3] По-английски «гай» – парень.

[4] Любовь с первого взгляда (фр.).

[5] Жаль (фр).

[6] Не беспокойтесь (фр.).

[7] Вовсе нет (фр.).

[8] Без проблем (фр.).

[9] Великолепная (фр.).

[10] Очень забавно (фр.).

[11] Увы (фр.).

[12] Я сожалею (фр.).

[13] Как? (фр.)

[14] Время поджимает, опаздываю (фр.).

[15] Разве нет? (фр.)

[16] До скорого свидания (фр.).

[17] Привет! (нем.-австр.)

[18] Как поживаешь? (нем.)

[19] Слава богу! (нем.)

[20] Строки из стихотворения английского поэта Мэтью Арнольда «Берег Дувра» (1867) в переводе И. Оныщук.

[21] Приличный (фр.).

[22] Входите, войдите (фр.).

[23] Безумие любви (фр.).

Content

Джулия Джеймс
В плену страстей

Аннотация

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог