Рачунь Алексей Борисович

Перегной

ПЕРЕГНОЙ

С Божьей помощью и во имя моей семьи

Пролог

В окна – высокие и светлые, с аркой под самым потолком, бил свет. Такие окна устраивали в купеческих особняках 19 века, дабы добавить зданию легкости, а помещению – уюта. К этим окнам так и просились воздушные, перехваченные, бантом тюли, да веселые шторы старомодной расцветки.

Вместо них, омрачающим декором, свисали тяжелые, темной ткани, пропыленные портьеры, по нижнему краю уже истертые в бахрому, а до высоты человеческого роста прожженные сигаретами. Вероятно обитатели этого помещения, несмотря на то, что за прошедший век оно неоднократно меняло статус и уже позабыло и шумные веселья и вообще первоначальное назначение свое, все так же любили стоять с сигаретой у окна, смотреть на наркотически завораживающий танец снежинок, и предаваться думам.

Однако сейчас был день и двум людям, находившимся в описываемом помещении, было вовсе не до долгих и отвлеченных раздумий. Эти двое готовились к разговору.

Несмотря на то, что каждый из них втайне желал к разговору приступить, делать этого они не стремились. Во всяком случае, таково было бы впечатление со стороны, случись за этими двумя кому-то наблюдать.

Но в большой, скудно обставленной зале они были одни. Первый что-то писал. Это был начинающий полнеть рыжий молодец лет тридцати пяти, с умными, но усталыми глазами на типично рязанском красноватом лице. Толи ему тер шею ворот дешевой рубахи, то ли нервы были не в порядке, но он то и дело дергал головой, отрывался от писанины и поглядывал на второго.

Второй же, в противовес Рыжему, имел темные волосы, темные же глаза и почти правильные, европейские черты лица. Их лишь немного портили азиатские, рельефные скулы. Его лицо выглядело бы притягательным, если бы из-за своей неподвижности не напоминало точеную скульптуру. Лишь изредка, совершая естественный процесс, опускались и поднимались на этой маске веки.

Впрочем, на этом различия не заканчивались. Забота и озадаченность угрюмой крысой шмыгала по лицу того, кто сидел за столом. Плечи его вздымались кверху, словно бы он пытался сбросить с себя атмосферный столб, что давит на каждого как отчаянье. Весь его вид, несмотря на цвет лица, говорил о крайней болезненности и напряженности, что сопутствует людям, тянущим рутину умственного, смертельно надоевшего труда. Этот малый часто вздыхал, словно знал и о собеседнике, и обо всех людях вообще что-то такое, отчего ему было тошно. А может и не тошно, а скучно. Что-то в нем было от рентгена, в этом озабоченном столоначальнике. Что-то такое, отчего его болезненность и усталость воспринимались всеми, кто встречался с ним как невысказанная фраза, как пантомима, обозначающая, что он всех насквозь видит и всё про всех знает.

Спокойствие, на грани атараксии отображалось на лице второго человека. В этом спокойствии тоже угадывалось тайное знание. Это спокойствие, если внимательно присмотреться, сообщало окружающим о его способности знать все и обо всех. Правда, знание это было другого толка. Это было знание Сакья-будды, постигшего суть и в любой момент готового оказаться в нирване, но до сих пор удерживаемого в миру по каким-то своим причинам. Или, скорее всего, знание пофигиста, забившего на всё потому лишь, что это всё он уже видел и ничем его не удивить. И оттого этому незаметному, почти ничем не обозначаемому знанию хотелось верить больше, нежели выставляемой напоказ браваде его визави.

Разговор они начинать не спешили. Тот, кто сидел за столом читал бумаги, перекладывал их из стопки в стопку, принимался за новые, мельком их просматривал и распределял по серым картонным папкам.

Тишину кабинета изредка нарушали лишь уханье тяжелого дырокола, да стремительный скрип авторучки по некачественной обрезной бумаге. Там первый незнакомец время от времени размашисто ставил какие-то росчерки.

Наконец эти занятия ему надоели, он сложил все бумаги в кучу и вперился долгим, немигающим взглядом во второго. Второй никак не отреагировал.

Первый вздохнул, опустил взгляд и полез в ящик стола. Оттуда он вынул перьевую ручку, тюбик чернил, и не спеша, казалось ни на что не отвлекаясь, погрузился в заправку. На самом же деле, раскручивая, заправляя, собирая ручку и делая это нарочито медленно, он то и дело украдкой поглядывал на второго. Тот не реагировал.

Это, наконец, вывело из себя рыжего, он бросил паясничать, убрал перьевую ручку и достал обычную, вынул лист бумаги, положил перед собой и, наконец, спросил:

- Фамилия?

Как уже догадался вдумчивый читатель в комнате с высокими, арочными окнами начинался допрос.

Часть первая. Побег.

1.

Каждое утро я просыпаюсь под пение райских птиц. Их сладкие голоса наполняют собой дивные сады с причудливыми цветами. Солнце бьется сквозь ветви и листья, благословляя эти места на новый день. Теплый ветер лижет верхушки южных деревьев, никогда не знавших мороза, расслабленных и вечно юных. Они подставляют свои листья под ветер, под солнце, сладостно перешептываются, напитываются новой жизнью.

Эти божественные звуки: и ветер, и шелест листьев, и пение птиц, и журчание чистых прохладных ручьев смешиваются в диковинную, неземную мелодию.

Она будит меня каждое утро, высвобождаясь и разливаясь вокруг, доносясь из моего мобильного телефона. Полифония сердца, заключенная в маленький, бездушный аппарат. Сама природа, пожалуй, не сможет произвести эти звуки так ярко и реалистично. Я просыпаюсь, и вместе со мной в каменные джунгли Прёта приходит новый день.

После недолгого завтрака я покидаю обманчивую тишь своего убежища. И вот я уже спешу на работу. Толчея обвивает меня как удав жертву. Я влезаю в переполненный автобус и даю кондукторше деньги. Сонная кондукторша сует деньги в бесформенное чрево сумки. Зевнув, отрывает билет. У меня льгота, но льготы - это проза жизни, а мне хочется еще чуть-чуть побыть в поэзии сказки. Я хочу продлить тот очаровательный миг пробуждения в райских кущах, задержать в себе запах настоянного на росе воздуха. Но город сжимает вокруг меня кольца удушья. Да и плевать. Прорвемся.

Кондукторша уползает дальше, в свои тернии, позевывая и бубня на ходу сущую абракадабру. "Задняяплощадканапроездпередаемвошли". "Кто еще не обилечен". Женщина, уберите ноги - обращается она к стокилограммовому усатому мужику - дайте пройти, не видите, я иду. Весь салон смеется. Ничего не понимающая кондукторша сонно бредет дальше, продолжая свой монолог, а улыбка не слезает с моего лица. Но вот змеиной чешуей скребут о меня пассажиры, по мере утрамбовки и движения по маршруту все сильнее и сильнее давя со всех сторон, и теперь моя улыбка, это лишь следствие зажатости мышц. Подобие посмертной маски. Доехав до нужной остановки, я вываливаюсь, продравшись сквозь затор тел, на улицу и вдыхаю воздух. Пускай не райские кущи, но все одно - лучше, чем спертый угар автобусной давки. И еще, сквозь частокол антенн на крышах многоэтажек, восходя и утверждаясь над миром, приветствует меня и одобрительно размахивает флагом солнце.

От остановки, мимо расхлябанного, как дембельский строй ряда ларьков, дохожу, спеша до перекрестка. Поворачиваю налево, вливаюсь в каменные джунгли. Здесь нет солнца, все тускло и блекло. Тускнеют в тоннеле унылой улицы дома, тускнеют деревья. И настроение тускнеет. Беззаботность сменяется угрюмостью. Ожидание нового дня как чуда сменилось осознанием труда, как необходимости. В чем, впрочем, нет ничего плохого. Но и ничего хорошего.

Воздуха опять не хватает. Я в тисках толпы качусь под уклон по узкому тротуару. Слева неподвижный камень зданий, справа ревущий металл автомобилей. Чешуящаяся толпа несет меня вниз, еще к одному перекрестку. Перебирая ногами, я лавирую в толпе, словно в змеином чреве. Постоянно перестраиваюсь, пытаюсь обойти кого-то и, только набрав ход, снова его сбрасываю, уткнувшись в чью-то спину. Я спешу исторгнуться из змеиного нутра, но у меня не получается. Я нервничаю и завожусь.

Наконец, разогнавшись и ловко обойдя нескольких человек, добираюсь до перекрестка и останавливаюсь на светофоре. Светофорные столбы, как змеиные клыки, а красные сигналы светофора, как свисающие с этих клыков капли яда. Они дрожат, грозя сорваться, но, в последний момент, как и всегда, змея делает вдох и яд, одновременно с зеленым сигналом, испаряется.

Исторгнувшись из змеиного чрева, я бегу через дорогу. Прочь. Вон. Там, на той стороне, за торговым центром, чуть в глубине от основных транспортных потоков, в огромной утробе коридоров находиться редакция моей газеты. Моя работа. Так я и перебегаю каждое утро из одного чрева в другое. Разница лишь в том, что одно чужое, враждебное, и неуютное, а другое знакомое, обжитое и более-менее благорасположенное. Но и для того и для другого - я пища.

Это ли то, о чем я мечтал, растя и мужая? Это ли то, ради чего я просыпаюсь каждое утро?

Ежедневная задача минимум – по пищеводам улиц, давясь и маневрируя добраться до цели, чтобы на последнем отрезке спринтерски рвануть, отделиться, срыгнуться из пасти, заползти в другую шкуру и заняться работой – бесполезным занятием. Ибо основная его цель обеспечить тебя некоторым количеством денежных знаков, необходимых лишь только для того, чтобы жить. И быть своим в этом городе, в этой толпе, от которой ты ежеутренне пытаешься убежать. Замкнутый круг. Слепая лошадь, крутящая водяное колесо.

По правде сказать – мне еще повезло. Я нормально устроился. Кто-то скажет – ну уж, повезло – журналист в заштатной цеховой газетенке. Как посмотреть?! С тех пор как давным-давно прежнюю власть сдуло вместе с дымом горящих автопокрышек столичных баррикад и все взяли себе столько свободы, сколько смогли унести, в нашей стране многое изменилось. Пережив бандитизм, разруху, коррупцию, глад и мор мы опять пошли своим путем. Общество, следуя инстинкту самосохранения, самоорганизовывалось как могло и все это вылилось в давно позабытые, архаичные средневековые цеховые устройства. Теперь каждый, с рождения до смерти, был зажат в тисках этих своеобразных профсоюзов. Для кого-то это было благом, а для кого-то узами и колодкой. Зато общество стабилизировалось.

Моя принадлежность к цеху общественного транспорта не сулила никаких особенных шансов. Потолок для меня – старший смены. До монотонности ишачья трудовая жизнь. Но родители расстарались, уперлись, включили блат, залезли в мошну и в долги по уши. В общем вылезли вон из кожи. Так после школы попал я в автотранспортный техникум. Я, чьи родители – обыкновенные кондукторы, дети которых по лимитам попадают в техникум раз в несколько лет. Это давало мне шанс, призрачный конечно, но все-таки шанс стать автомехаником, и отчаянно толкаясь по жизни, вырваться в диспетчеры. А на деле получилось еще лучше.

Меня, как неплохо рисующего и обладающего более-менее сносным почерком с первого же курса определили писать стенгазету. Я и писал. Даже увлекся со временем, и вместо вырезок с погодой и карикатурами стал осваивать жанры. Фельетоны, репортажи... Получалось бойко. Видя, что к делу я отношусь с душой, директриса, имевшая кое какие связи в высших цеховых кругах, прониклась, приняла во мне участие и, вместе с дипломом я получил распределение не в ремонтный цех автопарка, а в цеховую газету общественного транспорта губернского города Прёта. Правда, в цех журналистов меня не приняли. Они там белая кость, а я рылом не вышел. Да и плевать я на них хотел.

Пусть они проводят свои журналистские расследования, пишут статьи, берут интервью. Пусть пиарят предвыборные кампании. В конце концов, кто кем родился, да кто на что учился. Наше дело – гороскоп, колонка анекдотов, столбик криминальной хроники, блок заплесневелых новостей, некрологи и поздравления с юбилеем. Все то, что нужно равнодушным пассажирам общественного транспорта – прочел и забыл. И еще реклама. Много-много рекламы. Ибо газета наша хоть и отраслевая, и выпускаться должна на Цеховые деньги, но она бесплатная. И она одна монопольно распространяется во всем общественном транспорте, перевозящем сотни тысяч пассажиров в день. Гигантская рекламная аудитория, которую нельзя не учитывать. Вот так вот. И пускай я не белая кость, не настоящий журналист, пусть в паспорте, в графе цеховая принадлежность у меня написано – кондукторы, но бабки за рекламу заносят мне.

***

Перелетая через дорогу, я улавливаю встречь себя приятный запах. В нем есть что-то от ландышей, от морозного утра, от невесомых клочков тумана, от сахарящихся инеем трав. Так пахнет воля бескрайних просторов, а еще - хорошенькие девушки. И я лечу, закатив глаза, сквозь дорогу, навстречу этой увлекающей в свою бескрайность дали. И получаю грубый тычок в плечо.

- Куда, прешь, жеманно кривится передо мной загорелый спортивный парень в обтягивающей майке.

- Ваще! Пройти нельзя! Несутся как бизоны!

Это от парня пахнет дивными далями и хорошенькими девушками. Только вблизи к запаху еще подмешиваются отдушки парфюмерного продукта.

- Извини. - Только и могу, что растерянно пробормотать я и медленно бреду дальше, растерянно волоча по пыльному асфальту поникшие крылья.

Вот так. Мы живем в ненастоящем мире. Вместо пения птиц нас будит чириканье мобильника, а девушками пахнет от мужчин.

- Гомики совсем обнаглели, да Марат?

Я оборачиваюсь и вижу Серегу, менеджера из фирмы поставляющей запчасти для троллейбусов. Их офис на том же этаже, что и наша редакция.

– Людям уже через дорогу перейти нельзя, чтобы с гомиком не столкнуться.

Вообще-то Серега хороший парень. Но я растерян. Я не понимаю, шутит он или нет. Нас опять начинает обтекать, заглатывая, змея толпы. Я посылаю подальше ни в чем не виноватого Серегу и бегу на работу.

2.

- Марат, тебя Сергей Антонович...

Это Люся, белокурая девочка с ангельской улыбкой и лучезарными глазами, секретарь главного редактора нашей газеты, Сергея Антоновича Пыреева.

- Сейчас буду, детка – бросаю я в трубку как можно небрежнее и потягиваюсь, качаясь на продавленном стуле.

Поразительная перемена – только что мое настроение было сквернейшим и пакостным и вмиг, от хриплого, как будто простуженного голоса Люсеньки преобразилось. Будто пришла она сюда лично, разжала свои губки ангельские, и позвала, поманила меня куда-то. А глаза её, словно солнце ясное, осветили этот унылый и обшарпанный кабинет, обогрели и обожгли меня. И растопили в моем сердце озлобленность на этот несовершенный мир. И стал он обустроен, чист и идеален.

А может и не осветили, а облучили и отравили меня её глаза, будто радиоактивный яд. Всего то и голос только прозвучал из трубки, а какие уже во мне расшевелились чувства.

Марат, тебя там шеф – пискляво и хрипло, подражая Люсенькиному голосу сказал я игриво. Расправил плечи, подмигнул себе в зеркало – старое, облупленное, повидавшее на своем веку и не таких чудаков как я и двинул, в отличном настроении, на встречу с шефом. Надеясь на мимолетную встречу с Люсенькой.

С этой девушкой у меня беда. Втемяшилась она в мою голову крепко и оттого теперь все мои страдания. По правде говоря, через голову-то и терплю я в жизни все неудобства. Что в неё попало не вытащить никакими клещами. Вечно будет сидеть. Другое дело, что полезное или, как говорит моя бабушка «путнее» попадает туда редко, испытывая огромные трудности, проникая окольными путями, через дырки и лазейки, кусты и заросли. Оцарапываясь и раздирая на заднице штаны. И, все-таки попав, в таком неприглядном виде остается навеки, ничем почти не отличаясь от удобно угнездившейся косматой дури.

Дурь же лезет туда "по зеленой", в распахнутые ворота, ломиться на ошалелых тройках с бубенцами, как по накатанному тракту купцы на ярмарку. Пошлые стишки и анекдоты, дурацкие загадки и всевозможная чушь составляют основное содержимое моей башки.

Эта моя придурь была подмечена давно, ещё в детстве. Всевозможные воспитатели и учителя, с годами прибавившиеся к ним тренеры и инструкторы, старшие по подъезду, цеховые старосты и участковые милиционеры, в общем целая система, призванная сделать из меня полноценного члена общества с горечью констатировала – парень сообразительный, но ленивый. Бестолочь и охламон.

И родители мои, выслушав наверное в тысячный раз оглашаемый, один и тот же приговор, соглашались и со вздохом кивали – что поделаешь, такой вот он у нас поперёшный.

Не сказать что я совсем уж пропащий. С детства, сколько себя помню, меня влекло к книгам. Читать я выучился в три года. И когда в школе мои одноклассники зубрили букварь, меня отсаживали отдельно и вываливали ворох детских книг. Сказки, потешки – всякую рухлядь, которую тащил в школу родительский комитет.

С тех пор так и повелось, что чтение мое было запойным и бессистемным и никаким краем не соприкасалось с программой предмета «литература». Из всего этого замечательного в кавычках предмета осилил я, да и то в старших классах, только стих Блока о некой прекрасной даме. И то из корыстных побуждений. Прогуляв весь год литературу, встал я однажды перед выбором - либо любым способом получать по ней годовую отметку, либо переходить в шестуху, как называли у нас, в городке по порядковому номеру шестую вечернюю школу. Прозвище шестуха прочно прикреплялось и ко всем её выпускникам и служило синонимом, с оттенком презрительности, к определению придурок. "Он же шестуха, что с него взять" - небрежно говорили горожане о любом пропащем. В общем, для меня это был не вариант.

Тогда-то у меня и созрел коварный план очаровать и обаять нашу учительницу по литературе, Владу Натановну, старую романтичную деву в толстых линзах и шерстяных, в любую погоду одетых чулках.

"Мы встречались с тобой на закате,

Ты веслом рассекала залив,

Я любил твое белое платье,

Утонченность мечты разлюбив"

Прочел я нараспев в гулком и пустом кабинете литературы перед потрясенной Владой Натановной. Со стен на меня изумленно пялились классики, я волооко, склонив голову, глядел на педагогиню и часто вздымал щуплую грудь. У училки тоже сбоило дыхание.

- Мааальчик мооой – с пристоном протянула она. Но тут же поправилась и уткнулась в журнал. Потом вскинув голову глянула на меня повлажневшими глазами и всплескивая руками, хватая воздух, с экспрессией выпалила – Галеев! Я поставила тебе три, вот так вот закрыв глаза!

И показала как закрыв глаза она поставила мне три: затрясла головой, как это делают увядающие женщины, пускающиеся в последний в жизни, осенний разгул.

Тогда то я, совсем еще мальчишка, и понял, что если иметь дело с бабами, то только не с училками. И еще - для того чтобы творить с бабами все, что тебе заблагорассудится, нужно не так уж и много. И решил на них здорово не растрачиваться. У меня всегда так – только пойму что под силу мне что-либо, как тут же теряю к нему интерес.

Было конечно несколько первых любовей, с прилагаемыми к ним страданиями – все надуманные и взращенные искусственно, как и любые юношеские чувства. Потом были и настоящие романы, которые только подтвердили мою догадку. И отовсюду я выходил без потерь. Как с гуся вода. Влюблял, покорял, бросал. А вот с Люсенькой у меня вышел облом. И что самое обидное, долгое время длящийся облом.

Марат Галеев – повеса, сердцеед и везунчик влюбился. И уперся, как говорят в пошлых романах, в глухую стену непонимания. Впервые ему отказали в возможности подарить объекту обожания свой богатый внутренний мир. И вот я с горечью констатирую этот факт, но долго печалиться я не привык. Тем более что с детства свято верю в отсутствие неприступных крепостей.

Вот и сейчас, заходя в приемную, я опять готов к штурму.

- Здравствуй Люсенька – начинаю я – ты все еще наивно думаешь, что принцы на белом коне могут выглядеть не так, как я? Это метафизика, детка. Я совершенство формы и содержания. Так сказать объективная реальность, которую ты никак не хочешь познать в ощущениях.

Люсенька улыбается мне своей ехидной улыбкой и хлопает кроткими глазками. Какое коварство в этой напускной наивности!

- Иди давай, тебя уже Дед заждался, –отмахивается моя зазноба и достает из сумочки зеркальце.

- Люсенька, золотце, это тебе совершенно ни к чему – продолжаю я уже занеся одну ногу к Деду в кабинет – поверь мне, зеркало ничего не скажет о твоей красоте сверх того, что могу сказать я. А я вот сверх зеркала могу нагородить с три короба… - я осекаюсь, поняв, что брякнул что-то не то и начинаю оправдываться – не со зла, моя госпожа, а токмо по недостатку ума и состоянию крайней влюбленности и обожательности касательно вас начинаю нести всякую чушь...

Далее я делаю попытку встать на колени и преклонить голову, как на плаху, на люсенькину юбку, но она с притворным возмущением пресекает мои попытки. В её глазах стоит задорный смех. И еще в этих глазах не проскальзывает даже намека на ответные чувства.

***

Главный редактор нашей газеты, Сергей Антонович Пыреев по прозвищу Дед, нестарый впрочем еще, высокий и статный мужчина, сидит, откинувшись в кресле и читает какой-то журнал.

- Здравствуйте, Сергей Антонович.

-А?! – Дед подается вперед правым плечом. Он глуховат и при нём надо говорить громко.

- Здрасьте, говорю.

- Здорово, коль не шутишь. Ты чего, опять к Люське приставал? – произносит он строго, одновременно лучась хитрыми глазами. И я в который раз уже убеждаюсь, что не такой уж он и глухой, этот Дед.

- Смотри, испортишь мне девку, я с тобой поступлю хуже чем с врагом народа. Женю и дело с концом. Вот тогда нюхнешь пороху.

- Я хоть сейчас. А вас в посаженные отцы приглашу, Сергей Антонович. Чтобы вы совет да любовь нам пропели.

- Ну, это без проблем, всегда, как говориться, готов. Я могу и в медовый месяц тебя заменить. Даром что Дед.

Он акцентирует на своем прозвище внимание, давая понять, что прекрасно о нем осведомлен. Ох, и не простой у меня шеф. Только косит под дурачка.

- Тут вот какое дело, Марат, - бросив шутить, начинает Киреев – на носу у нас выборы и кандидат во Всенародное Вече Коновалов, ну этот, правозащитник, который сейчас там от Пищевиков сидит, желает дать интервью. Объяснить народу как он будет за его нужды и интересы бороться сидя в просторном и удобном кабинете. А так как он нынче заявлен от нашего конца, то интервью выйдет в нашей газете.

- Да какие проблемы, Сергей Антонович, разместим. Пусть его штаб пришлет текст, а я со следующего номера его поставлю на нужную полосу.

Я говорю так уверенно о размещении текста в газете потому-что Дед, ленивый в принципе человек, уже давно свалил на меня большую часть своих обязанностей. Сам он только подписывает номер в печать. Решаю же, что ставить в номер я. Конечно Дед мне иногда ненавязчиво подсказывает, кого и на какой полосе прорекламировать. Это значит, что к Деду заходил крупный рекламодатель и у него лежит в кармане пиджака конверт «детишкам на молочишко». Я его не осуждаю. Все хотят хорошо жить. Мне тоже заносят. У каждого свой гешефт. Это в принципе никому не интересно – стоит ли тогда об этом долго говорить?

Но сейчас шеф со мной не согласен.

- Ты не понял меня, Маратик. Готовое интервью любой дурак может поставить. Для этого образование иметь не нужно. И уж в штате редакции состоять - тем более. К тому же такие номера уже не проходят. Цех общественного транспорта сам по себе ничего не решает, а голосует за кандидата только в составе Конца. В нем же единого мнения по кандидату нет. Разброд, Марат, и шатание. Нет, это думать надо было, я не знаю, в один конец связать Цех транспорта, мануфактурный цех и деревообработчиков. Для этого специальное высшее образование надо иметь, я не знаю, чтоб цеха со столь разными интересами повязать в один узелок. Еще бы врачей нам сюда всунули, я не знаю. Или этих твоих, журналистов. Ты же журналистом хочешь стать?

В общем серьезная тебе ставиться политическая задача – взять у Коновалова интервью. Потом творчески его обработать, согласовать и на вторую полосу. И так сделать, чтоб всех этих дровосеков и сапожников проняло, ты понял. Чтоб они, взяв в наших трамваях газету в руки все фамилии, кроме Коновалова забыли, ты понял! Понял? Давай, Маратик, я на тебя надеюсь.

- Понял, Сергей Антонович, - говорю я вздыхая, показывая тем самым как мне неохота делать за предвыборный штаб их, в сущности, работу.

Дед решил отработать очередное «молочишко», чего тут непонятного.

– Когда приступать?

- Сейчас.

- Сергей Антонович, мне еще к заказчику надо заехать, за макетами, потом договор завести. Не успею.

- А ты успей! Как говорится, бешеной собаке семь вёрст не крюк. Давай, Маратик, булки в горсть, но интервью сделай.

- Ладно, исключительно ради вашей порядочности и доброты.

- Ты тут зубы мне не скаль. Я о тебе, дураке, думаю. Про потуги твои на журналистском поприще я не зря упомянул. При удачных выборах считай, что вечернее отделение журфака у тебя в кармане. Невзирая на твою цеховую принадлежность. Мне Коновалов лично обещал.

Вот это новость! Вот это я понимаю. Я покосился на Деда – не похоже на розыгрыш. Да и не шутят с мечтой, это слишком жестоко. Антоныч же, несмотря на грубоватость манер, мужик чуткий.

Со времени устройства в цеховую газету пытался я сотворить что нибудь существенное на журналистском поприще. Я набивался во все газеты внештатником, был готов на любые условия, подшил в папку все свои заметки и носился с ними, как с писаной торбой.

Я участвовал во всяких конкурсах, но везде, впрямую не издеваясь, высокомерные собратья по перу, «чистые» цеховые журналисты находили причины для отказа. Мол, так и так, парень, задатки у тебя конечно есть, но надо ещё много работать, самоотверженнее относится к делу и под конец, когда запас высокопарных слов иссякал, - да и по цеховой принадлежности, сам понимаешь, многие нас не поймут. Вот если бы у тебя был диплом журфака. Ну или хотя бы ты там учился – тогда будет совсем другой разговор. Так что давай, Марат, удачи тебе. Поступай и приходи. Жали руки, улыбались, а в глубине глаз читалось – ну куда ты, право слово, со свиным рылом, да в калашный ряд? Получил синекуру в многотиражке, сиди и не рыпайся.

Я же рыпался постоянно. Четыре года подряд подавал документы на журфак и все четыре года повторялась одна и та же история. Со мной любезно беседовали, узнавали цеховую принадлежность и резко охладевали. Брезгливо принимали документы, тщательно, на предмет мельчайшей ошибки изучали их и ничего не найдя допускали до экзаменов. Каковые я всегда не сдавал. Ещё бы – детки из Цеха журналистов и так ломились туда толпой, да плюс блатные из детей руководства других цехов. Уже на этапе "своих да наших" получался перебор. А тут еще такая деревенщина как я и мне подобные. Наивные сельские дурачки с не нужной никому верой в справедливость и объективность конкурса. С какими-то идиотскими идеалами.

Стоит ли говорить, что разговор с Дедом меня окрылил.

Ну что, Маратик, ухватил за крылья птицу-удачу? Если долго мучиться, что нибудь получится. Бился я, бился, как рыба об лед и на тебе, когда жаркий майский полдень совсем спек башку, когда в закоулках мыслей все перепуталось и слиплось, когда положено думать о чем угодно, кроме карьеры, в общем тогда, когда ни за что догадаешься, судьба преподносит весьма приятные сюрпризы. Ай да Дед. Ай да старый хрен. Ну, удружил!

Да я сотворю такое интервью, что этого Коновалова на руках в Вече занесут. Я его так очеловечу, что он сам удивится. Да за билет на журфак.… Да я....

Ошеломленный, я растерянно собирался на интервью, непредсказуемо, как муха, метаясь по кабинету. В разверзнутую пасть жабьеподобного моего рюкзачка летели диктофон, блокноты, ручки – всё, что попадалось под руку. Изредка, в минуты кратковременного успокоения, я подходил к столу и проверял его содержимое. Среди необходимого мне в ратном журналистском подвиге хлама находились любопытные предметы, например пульт от редакционного телекомбайна.

Постояв, и озадаченно почесав репу, я опять начинал собираться. Заглядывал на верхние полки шкафа, потом лез под стол, озабоченно шуршал пластинами жалюзи на окне, чего-то там за ними разыскивая. Опять подбегал к рюкзаку, выискивал в нём диктофон и проверял батарейки. Батареек в нем не оказывалось и я остервенело выдирал их из пульта. В результате пульт опять оказывался в рюкзаке, а батарейки – одна вышвырнутой в урну, другая засунутой в карман джинсов. После я опять метался по кабинету, причем в возбуждении пытался, как цирковой мотоциклист, забежать на стену.

Наконец, слегка уняв мандраж, я решил закурить. Когда я вместо зажигалки защелкал пальцем по батарейке, то понял – нужен резкий ход. Иначе у меня от радости случиться истерика или я, еще чего доброго, напружу себе в штаны. Тогда уж точно конец всем моим помыслам и устремлениям. Ибо с мокрыми штанами я для Люсеньки превращусь в пустое место. Даже не в пустое, а в бывшее пустое, мол было у Люсеньки пустое место, про запас, да и в то нагадили хулиганы. Далее, даже если я, воняя обмоченными штанами и смогу каким-то чудом взять у кандидата Коновалова интервью, то журналистом я точно не стану. Даже в вестнике секты народных целителей «Лечение энуреза уринотерапией».

Резкий ход надо было предпринимать срочно. Я вспомнил, что у меня в загашнике где-то «было» и извлек это «было» на свет божий. Было оказалось половиной бутылки коньяку и оно тотчас же наполовину сплыло из горлышка прямо в желудок.

Сразу же потеплело в груди, в голове пронесся и исчез мини-ураган, оставив после себя чуть содранную и посвежевшую кору мозга. Нашлась зажигалка, сигарета легла фильтром в губы. Зажевать, чтоб не пахло, пришлось листом какого-то живого дерева - непонятного растения поставленного Люськой ко мне в кабинет. И от убийственной горечи живого дерева я совсем успокоился.

Рюкзак остался в кабинете. Диктофон со вставленными батарейками лежал в одном кармане джинсов, блокнот и ручка в другом, коньяк толчками загонялся в мозг и оттуда, тоненькими струйками, понемногу всасываясь, стекал обратно в кровеносную систему. Что еще нужно профессионалу? Да чего там профессионалу, непризнанному гению журналистского цеха. Ничего, скоро все изменится!

Я шел по длинному коридору редакции и затрапезный вид его, был необычен. Раньше я не замечал этих плохо окрашенных стен, их неопрятную кривизну, замызганность и равнодушие. Как и они, уверен, не замечали меня, вечные и статичные, безразличные ко всему, обо всех вытирающие свой усталый и обреченный, как у нищего, взгляд. Ну ничего, скоро взглянете на меня по иному. Я буду первым, кто вырвется отсюда сам, не на пенсию и не вперед ногами. Я буду первый, кто решив свою судьбу, покинет ваше бессмысленное сиропитальное убожество. Скоро все заговорят обо мне.

Площадка между лестничными пролетами – курятник. Курятник потому, что здесь курят бестолковые курицы-секретарши из бесчисленных цеховых фирм-присосок, этих однотипных ООО «Откат». Курицы, отклячив жопы, манерно, сверху пальчиком отряхивая с сигарет невидимый пепел, стоят, никого не замечая вокруг и будто бы набитыми под завязку дерьмом ртами, едва ворочая языком кудахчут:

- Этсама, я ему, знычит, гывырю – мне кылготки новые надо, пркинь, гывырю ему, мне зиму надо ще в чем-то хыдить гывырю ему.

- Ага, а он чо?

- А он мне, прикинь, ну незнаю, такой, чо!

- Да ты чо?!

- Ага, пыка, грит, денег нет, прикинь? Я ему тада – да ты выще заебал, поэл, да!

- Ну ты, да! Супер!

- Дак чо супер-то. Н-знаю я, выще. Чо делать н-знаю. Все мужики штоли такое чмо я прям вще н-знаюю... Чо за жысь?

Что ты знаешь, тупое животное, если для тебя мерилом мужественности является наличие денег на колготки? Ты даже не знаешь, если жизнь на Марсе. Ты просто не задумывалась над этим вопросом, куда уж тебе знать о таких далеких и непостижимых материях. Хули вы вообще знаете. Вы же никого вокруг себя не замечаете, прикинь. А вокруг вас жизнь. ЖИЗНЬ, а не "жысь", о которой вы мечтаете! И в этой жизни нет достойного места целлофановому пакетику с блядскими колготками.

***

- К вам Галеев из «Мира транспорта».

- А, корреспондент. Пусть заходит.

Я проскальзываю в тяжелую, дорогой породы дерева дверь, внушающую каждому посетителю уважение к суровым будням номенклатуры и оказываюсь в большом кабинете. На стене портреты Народного Головы и Воеводы-Наместника. Аэродромных размеров письменный стол, на нем монитор компьютера и рядом открытый ноутбук, письменный прибор из малахита, еще какие-то ритуальные чиновничьи предметы.

Окна занавешены плотными портьерами, словно бы отгораживающими хозяина кабинета от жизни. Сквозь щели между портьерами яростно лупит солнечный свет, как бы призывая хозяина вернуться в жизнь, вторгаясь в его отдельный мирок, размывая его, пытаясь уничтожить и смешать народного избранника с самим народом, с его чаяниями и надеждами. Но все напрасно. С потолка жарит другой свет, свет холодных люминесцентных ламп, свет власти, одинаковый что в тюрьме, что в чертоге правителя.

Только в тюрьме галогенный свет отделяет волю от узника, а здесь он делает узником волю. Он размывает солнечные лучи, и они, вломившись в кабинет размываются в метре от подоконника, проигрывая неравную схватку. И только возмущенно переливается на этом стыке летающая в воздухе пыль, словно кипит. И эта мертвая пыль, в толще ампутированного солнечного света есть единственное напоминание о движении сущего в кабинете власти.

А, Марат – бодро подскочил ко мне кандидат, вот ты какой! – Он жал руку и потрясывался, как едва переставший скакать шарик от пинг-понга.

Коновалов оказался на удивление располагающим к себе мужиком лет пятидесяти.

Подтянутый, худощавый, в хорошо пригнанном сером костюме. Темные его, без проседи волосы были коротко острижены и аккуратная челочка едва прикрывала высокий лоб. Профессионально-искренняя улыбка активиста располагала к себе, глаза открыто и честно смотрели из ровно покрывающего лицо загара, уши доверчиво оттопыривались.

3.

Я вышел из подъезда и огляделся. Двор, вопреки ожиданию был пуст.

- Вот блин, вечно так, - подумал я – грёбаные акционеры, организация нафиг. Зачем я только связался с вами, дураками. Закурив я неспешно двинулся вдоль дома к выходу на тротуар, туда, где стоял газетный киоск. Листать по утрам хронику давно вошло у меня в привычку.

- Ты Марат? – обдав меня запахом мерзкой фруктовой жвачки сшамкал сзади заговорщицкий голос. Я обернулся и чуть не столкнулся с высоким молодым парнем.

- Марат, а что?

- Олег, – представился мне парень и сунул для рукопожатия узкую ладонь, – я от Сергея. Пошли быстрее, наши уже все там. Слышишь музыка играет, это шествие собирается. Через полчаса начнут свой "крестный ход".

Мы пошли. Олег, подпржунивая на носках шел впереди, я за ним. Олег выглядел типично для участников различных молодежных организаций, как официальных, так и неформальных. Прыщавый рахитичный юнец. Длинные, собранные в хвост волосы, очки, черный балахон, рюкзачок, штаны заправленные несмотря на жару в тяжелые, с высоким берцем военные ботинки. Я таких ребяток повидал немало и посещая по редакционному заданию организуемые цехами пикеты у управ, и глядя по телевизору на какие-нибудь выступления у посольств зарубежных государств.

На них неизменно присутствовали такие вот очкарики, что-то кричали хором, вздымая кверху щуплые кулачонки, жгли какие-то чучела, рядились, в зависимости от повода для протеста в какую-то бутафорию, - то в костюм дяди Сэма, то в каску и плащ-палатку. Лица у них, один в один были как у этого Олега - безвольные, с одинаковой смесью одухотворения и экстаза от нахождения в толпе себе подобных.

Выглядели они жалко. Как зомби. И, как и любой зомби, стали они таковыми от укуса в голову. Только вместо отравленной слюны их укусили брошюрками идеологов, затем пригласили на лето в молодежный лагерь у озера, где они тотчас засрали все берега, а им окончательно засрали мозги и подарили пейджер. Ну или не приглашали ни в какой лагерь, а просто подтянули в толпу. Мол, если будешь с нами, то и гопники не страшны. Ибо мы - сила.

В общем умело используя тупость и узколобость, вбив в голову что необходимо иметь собственное мнение и под видом его насадив свое, сыграв на комплексах, ловкие циничные дельцы вербовали таких идиотов пачками, формируя новое послушное стадо, карманный гитлерюгенд. «Ваши», «Ихние», «Нынешние», «Молодая поросль» - число карманных стад в последнее время росло в геометрической прогрессии и в телевизоре их, очень даже неспроста, полюбили. С утра в новостях показывали как они борются с наркоманией кося посевы конопли, днем, как они блокируют проходную якобы экологически опасного предприятия, вечером в программе был сюжет, как стадо этих очканов жжёт на площади книги писателя, не постеснявшегося в романе упомянуть ХУЙ. У них самих в обладании естественно была только ПИСЬКА, и, как и положено письке, весьма скромных размеров. От этого бутафорского ханжества тошнило.

* * *

Я бы ни за что не подумал, что могу пересечься с этими барашками иначе, чем случайно забредя к ним на пастбище. Но выпивая в компании менеджера Сереги и парочки едва знакомых девиц с третьего этажа, в одном из близлежащих к офису кабаков традиционное пятничное пиво я вдруг оказался участником внезапной вербовки в эту секту недолеченных придурков.

- А что, Марат, - спросил меня Серега, когда наши спутницы, что называется, поднахлестались, и отчалили к барной стойке трясти телесами в волнах танца, - говорят ты у Коновалова интервью брал?

- Ну да, сегодня Дед с утра отправил. Срочно, говорит. Пришлось нестись во весь опор. Потом еще полдня редактировал, аж устал. В понедельник будет в номере. А что?

- Да так, ничего. Просто Коновалов этот, ну он мутный какой-то вроде, нет?

- Да не особо мутный. Не мутнее всех этих пидарасов.

- Каких таких пидарасов?

- Да всех. Что в Вече, что в Концах, что в Цехах - везде одни пидарасы.

- Это точно. - Засмеялся Серёга. - Хорошо, что ты это понимаешь.

- Ой, Серёга, кто этого не понимает? Ты чего спросил-то? Знаешь, есть такое мнение, что если коллеги типа заговорили на пьянке о работе - значит уже напились. А если ...

- А если о политике, - подхватил Серёга, - значит уже пора по домам! Знаю, знаю. Давай тогда выпьем, что ли.

Мы выпили. Разговор как-то сам собой уполз в сторону и неожиданно выскочил на утреннее происшествие, когда я, переходя дорогу столкнулся с каким-то манерным, пахнущим женскими духами придурком.

- Ты извини, Серёга, - сказал я, когда он мне напомнил про этот, уже забытый мною инцидент, - извини что я там ну это, сгрубил. Просто по утрам я заведенный какой-то в последнее время. Все как-то мне остопизживает потихоньку.

- Да нормально все, Марат, у всех так. Просто я подумал, что эти педики многим в последнее время дорогу стали переходить.

- Ну, - расхохотался я, - тебе то они как дорогу перешли, что ты о них заговорил.

- Не, ну как, вон их это, хотят узаконить типа, не слышал что ли?

Я слыхал, краем уха, про эти дела. Суть была в том, что в нашем обществе во главу угла и управления было поставлено всеобщее цеховое устройство. Цеха, объединявшие людей по принадлежности к профессии и отрасли либо сами выбирали выборных в Вече, либо, при незначительности Цеха, объединялись в Концы по нескольку цехов и двигали выборных уже от Концов. Вече, в свою очередь, назначало правительство и от того, насколько сильные личности представляли в Вече Цеха и Концы зависело, насколько серьезно министерства будут продвигать цеховые интересы.

По началу подобная цеховая система позволила уберечь государство от стремительного посткоммунистического развала. Вместо того, чтобы делится по национальному признаку, страна разделилась по признаку профессиональному, а это уже совсем другие интересы. У профессиональных сообществ цель одна - выгода и во благо этой выгоде они и стали действовать. Страна была спасена, но архаика цеховых обществ мешала ей развиваться дальше. Люди хотели больше свободы, но Цеховые уставы ее сдерживали.

Цеха, через своих представителей, приспособились ушло манипулировать политической системой, научились ловко присваивать излишки, делиться с кем надо и эксплуатировать ресурсы. Бандиты тоже влились в цеха, встроившись, где как посредники, где как поставщики, где как потребители в цепочки производственных отношений. Но современный глобальный рынок требовал отмены всей этой архаики. Реформы назрели.

Об этом много говорилось, это дело обсуждалось, обросло обширной полемикой. Размножились и разрослись различные, ни на что не влияющие общественные организации. Политизация, что называется, зашкалила. Под всю эту говорильню удалось вытрясти у Запада много денег, когда в виде грантов, когда в виде кредитов, когда в виде инвестиций. Деньги были попилены, поделены и припрятаны. Хотелось еще, тем более что ничто так не развращает, как дармовые деньги. Любой, кто выигрывал в лотерею хоть сто рублей вам это подтвердит.

Запад, подумав, подкинул ещё. Потом ещё. Выждав, для приличия, два срока, наконец понял, что его водят за нос и стал требовать уплаты долга. Как ни сладко было жить на халяву, но приходилось идти на уступки. Что ж, решили наши изворотливые умы, вы хотите реформ, вы хотите изменений общества, вы хотите переустройств и обширных демократий - сделаем.

Был придуман великолепный план, по которому главный выборный орган страны, Вече, будет реформирован. Что место в нем получат не только цеховые представители, все как один, будь то сталевары или художники, но выразители профессиональных интересов, но и представители общественных организаций, то есть выразители прихотей и придурей. А чем это не демократия?

Опять началась бурная и долгая полемика, обсуждалось, кто, от каких организаций, как, в каком порядке будет избираться. Цеха противились, видя в этом угрозу своим привилегиям, но процесс, что называется, уже пошёл.

Первыми сориентировались бандиты. Они и так уже были ловко встроены в цеха и получали свою как они её оригинально переназвали из библейской малой толики "долю малую". Теперь же они стремились подмять под себя и нарождавшийся ресурс. Итак, первыми общественными организациями стали ведать бандиты. Силовики в противовес им тоже насоздавали фондов, организаций локальных ветеранов и стали отжимать с едва нарождавшегося общественного поля всех остальных - дурковатых идеалистов-диссидентов, увлеченцев, националистов и прочих филателистов - автолюбителей. Две могучие силы зачищали себе место на свежей поляне, готовясь к схватке.

И вдруг возникла третья сила. Педерасты или, как их политкорректно нужно называть, секс меньшинства. Извращенцы существовали всегда, всю историю человечества и ни один режим их не мог искоренить. Другое дело, что они сидели и не рыпались, но то были времена суровых нравов, суровых действий и решительных мужчин. В те времена если и дозволялось кому попискивать, то только из глубины самых узких щелей. И этого писка никто не слышал в маршевом грохоте строевого шага.

В нынешние же, бабские времена, невозможное вдруг стало возможным. И всякая нежить, всякое ряженое в хохлому бакланьё, вся шушера и шелупонь вдруг полезла изо всех щелей, по базарному, по бабски, по хамски заявляя о своих мифических правах, достоинствах и свободах.

Конечно две уже вступившие на партер и вставшие в стойку силы затоптали бы этот балаган, но он неожиданно понравился спонсору реформ - Западу. Прогнивший с ног до головы, дорогим парфюмом глушащий сифилитическое свое дыхание, слепящим блеском бриллиантов и страз прикрывающим нерубцующиеся уже язвы похоти, богатенький Запад разглядел в этом пошлом цирке истинную демократию. И, отслюнявливая очередной транш, намекнул "туррной рюсски иффан" - что половая свобода это ни в коем роде не распущенность и попрание морали, а наоборот, "ощщень карашё" для готовящихся демократических перемен.

Так для пидарасов была выделена, в ряду других общественных организаций, квота для избрания в Вече. Нечисти была отведена щель посуше, пошире, попросторнее, с хорошими запасами свежего воздуха. Отныне, вместо того, чтобы дышать затхлой плесенью сырых узилищ изгоев, они сами получили право хоть и не сильно, но вонять. И теперь собирались это дело отпраздновать.

* * *

Сам Олег со мной не заговаривал, да я и не имел такого желания. Для моего репортажа этот деятель не мог сказать ничего существенного ибо по всему был не очень важным лицом. Я молча поспешал за ним и не заметил как мы пришли.

Акционеры располагались на крыше реконструируемого торгового центра. Точнее областного универмага постройки полувековой давности. Но новые времена принесли новые названия и теперь на этом полуразрушенном бастионе, местами ободранном от штукатурки как липка от коры уже укоренились огромные неоновые буквы вывески "Торговый центр". Пять этажей, стены с колоннам и вычурной лепниной. Сейчас от постройки того времени остался лишь фасад, выходящий на площадь. Все остальное было снесено и вместо него, за счет дополнительно порушенных во дворе построек детского сада и пожарной части была возведена огромная бетонная коробка современного торгового заведения – поражающая своими размерами огромная и пока пустая утроба.

Поднимаясь по ней на крышу я глядел на неотделанные шершавые стены, валяющиеся по углам обрывки каких-то кабелей, наспех, временно привешенные к потолку, еще не закрепленные как надо огромные короба вентиляции и чувствовал себя ничтожным микробом в пустом и голодном брюхе невиданного зверя, живущего в невероятных размеров зоопарке. Зверя, давно уже прирученного и смирившегося со своей участью. Он лежал на боку и ожидал кормежки. И скоро, очень скоро, с открытием, закипит, забурлит, зачавкает в его утробе пищеварительный процесс под названием торговля и товарооборот. И из пасти будут бесконечно срыгиваться довольные покупатели. Когда нибудь срыгнусь и я, мне как раз диван нужен.

Сегодня, из-за шествия, стройка не работала. Милиция, подстраховавшись, согнала и вывезла отсюда всех строителей и стройка стояла пустая, огороженная забором, прикрытая от глаз строительными лесами с натянутой на них сеткой.

На крыше было человек 15 практически неотличимых от Олега молодых людей. Выделялся пожалуй только крепкий, в черной футболке и бандане парень. Если все вяло бродили, сидели или полулежали на рюкзаках то этот оживленно разговаривал с кем-то по телефону, расхаживал и жестикулировал. Сереги не было видно.

Привет – подошел я к парню в бандане когда он убрал телефон – а где Сергей?

- Какой Сергей – наморщил он лоб – а, Сергей. Слушай ты ведь Марат, журналист? Привет, я Николай, типа старший здесь, ххэээ – он как-то нервно и по-козлиному засмеялся. – Сереги сегодня не будет. У него какое-то личное дело. Он позвонил, сказал что мол то да сё, в общем без него управимся хээээ.

- Ты типа располагайся тут, осматривайся. Скоро педики подойдут, тогда и начнем.

- Что начнете, то Николай?

-Ххээээ, да так, типа «акцию», ничего особенного. Покидаемся типа бутылками с кетчупом, покричим «Пидоры не пройдут».

-А если голову кому-нибудь пробьете?

-Да ты не волнуйся, хххээээ, все продумано. Во-первых бутылки небольшие, пластиковые, во вторых без крышек. И он указал рукой на фронтальную сторону периметра крыши. Там, по бортику, действительно были расставлены кучками маленькие двухсотграммовые пластиковые бутылки с кетчупом. Крышки с них были сняты и валялись тут же, собрать их в пакет никто не удосужился. Все было неопрятно и как-то по-разгильдяйски. Акционеры пили пиво. Захотев в туалет тут же, чуть в стороне мочились, курили, окурки бросали в растекающиеся лужи мочи. Запах их нисколько, казалось, не заботил.

Еще бы, какой нафиг запах, какая нафиг чистота и санитария, если мальчики играют в революцию. Походу они считают, что когда революция свершиться все станет чисто само собой. Или свергнутые и побежденные все быстренько уберут, потом подотрут прыщавым революционерам жопы и эмигрируют? Оглянувшись я увидел Олега, который в компании таких же чмырей и одной девчонки с кольцами в ноздре пил, из горлышка, пиво. Пиво кончалось и судя по унылым лицам купить еще было не на что.

- Ну я тут похожу пока по крыше, посмотрю откуда лучше наблюдать.

- Ага, давай, - заулыбался Николай,- я типа тебе скажу, когда типа это стадо будет подходить, ххэээ.

Я отошел в сторону и стал набирать номер Сереги. Серега не отвечал.

Выбрав удобное место я уселся на рулон рубероида, вынул из кармана фотоаппарат и стал, сквозь видоискатель, определять лучшие точки будущей съемки. Нужно было постараться избегать участков в тени, столбов с проводами и рекламных растяжек.

- А тут вообще-то нельзя снимать, - я опять услышал за спиной голос Олега.

- С чего бы это баня пала?

- Ты пойми, Марат, - назидательно и важно, как умудренный опытом сержант новобранцу начал проповедь Олег – это акция! Слово акция он произнес так значительно, как будто понимал под ним запуск корабля к далеким и неведомым мирам.

- Ты пойми, Олег – еще более назидательно, с издевкой ответил я – я журналист, я сюда не поглазеть пришел, а репортаж делать. Я буду снимать шествие, на вас мне чихать. Вас, если вы этого опасаетесь, уверяю, снимать я не буду. Я еще хотел добавить что фоторяд протестующих дебилов я спокойно могу найти в Интернете в любом фотобанке, и ни один читатель не заметит подмены. Ибо это все равно, что заметить подмену одного десятка инкубаторных яиц на другой.

- Все равно, у нас есть своя пресс-служба – он указал рукой на девчонку с синими губами и кольцами в ноздре – мы потом предоставим тебе фотографии.

- Так у вас еще и пресс-служба есть – искренне изумился я. – Да вы серьезные чуваки, Олег! Вы просто гиганты. Извините, если что не так, ладно? Может вы еще и подпольно какую-нибудь «Революционную Искру» издаете, на деньги германского Кайзера? Конечно, как я раньше то не догнал – «бомбисты-кетчуписты». "Ограбление сберкассы при помощи баклажанной икры". Отличный будет заголовок для сенсационной статьи.

- Ну ты Марат зря ерничаешь, у нас на самом деле серьезная организация. – Олег обиделся и насупился, показывая, что его революционное достоинство унижено.- Газету мы конечно пока не издаем, но пресс-служба есть. Отчеты об акциях пока фиксирует. Придет время – представим их народу. В Интернете там или где.

- Ага, значит снимать мне нельзя? А если я тебя, Олежка, пошлю подальше, интересно найдется ли в вашей серьезной организации служба безопасности, чтобы тихо, без шума и пыли забрать у меня фотоаппарат и прогнать меня отсюда взашей? Профессионально прогнать, чтобы я отсюда и гаркнуть не успел ментам в оцеплении, что здесь хулиганы с кетчупом? – Олег молча сопел.

- Марат, ну чего ты, тебя порекомендовали, Сергей поручился за тебя, а ты мало того, что нарушаешь дисциплину и требования звеньевого акции, так еще и издеваешься над нами…

- Унижаешь наше достоинство, - подхватил я, - ставишь под сомнение моральный облик нашей организации, её значение в истории мировой революции, да? Олег, мне абсолютно чихать, что вы считаете себя борцами-революционерами, а шествие внизу врагами. Я пришел сюда чтобы сделать репортаж о том, как одно дрессированное стадо будет портить наряды другому дрессированному стаду.

Казалось что пламенный революционер сейчас расплачется.

- Слышь, товарищ, или как там тебя, боец, или кто ты там, звеньевой. Давай по хорошему. Сколько тебе надо денег, чтобы ты купил себе и своим товарищам по борьбе пива и отстал от меня.

Ста рублей вполне хватило. Уже гремела бравурная музыка шествия, однако самого его еще не было видно.

Я еще успел покурить. Связался же с дураками. Ей богу, детский сад, ясельная группа. Вот же незадача! Нет, ну это надо было случиться такому нестроевому западлу?!

4.

Дело было в том, что вчера вечером мне позвонил Дед и раздраженно потребовал заменить интервью с Коноваловым на что угодно. Репортаж, хроника, без разницы. Мне было жаль своего труда и я возражал. Дед настаивал, грозил и даже угрожал.

Задействовав все доступные источники информации, я выяснил в чем дело. Дело было до смешного простым. Собиравшимся в Вече педикам лидером нужен был не сирый наплюмаженный ливер, а деловой человек и опытный политик. И они, каким-то макаром подкатили к Коновалову. Он принял предложение, скорее всего потому, что его положение в нашем Конце было не безоблачным. За спиной маячили и другие кандидаты и они могли создать конкуренцию. И добропорядочный отец семейства Коновалов, великий энтузиаст и мыслитель, государственный муж и политик мог, вполне себе, не попасть в Вече. Тогда как педики обещали выстроить ему внутри своей шоблы столбовую дорогу.

Коновалов тотчас переметнулся и перекрасился. Его лицо на фоне бело-сине-красного триколора слегка заголубело. Если раньше в его программе утверждались ценности традиционной морали и семьи, то теперь, в его переметных экспресс-интервью появилась иная риторика.

Ну да фиг с ним, в самом деле. Политика дело такое - там вертеть задницей обычное дело. И Деда тоже можно понять. Коновалов кинул его с размещением интервью и Киреев попадал на деньги. Ему ведь тоже пришлось отжать с первых полос кое-кого из рекламодателей. И черт бы с ним, с Дедом. Но этот прохвост Коновалов кинул и меня. Рухнула в тартарары моя надежда о скором поступлении на журфак. Эх ты, Коновалов, ты ж в мою мечту плюнул, чудак ты политический.

Но мечта, оно конечно мечта. Но все же - мало ли у кого какие мечты. Мечты они тоже всякие бывают - например достижимые и недостижимые. Я вот на субботу запланировал свидание с Люсенькой. Да, да! С ней самой, с несравненной моей зазнобой. Уж не знаю, что щелкнуло в ее сердце, но она согласилась сходить со мной в кино и поесть мороженого.

И вот теперь я, вместо того, чтобы прибирать квартиру, морозить лед для шампанского и резать тщательно вымытые фрукты, вынужден, жалко отмазавшись перед Люсенькой, тусовать на пыльной крыше.

Да-да. Я все это и придумал, в отместку гаду Коновалову. За попранную любовь, за порушенную мечту - получи, гад, свой собственный фотоколлаж в окружении из мерзких рож с готовящегося шествия. Получи, сука и распишись, в понедельник, прямо на первой полосе самой массовой газеты в городе. Держи, урод!

Я решил сделать мрачный, инфернальный фотоколлаж и репортаж с гей-парада, и увязать все это с кандидатом Коноваловым. А попасть на крышу мне помог менеджер Серёга. Он тогда в кабаке и проболтался мне, что является членом экстремистской организации и они готовят акцию. Он пытался меня завербовать, а вышло так, что это я его завербовал на службу скандальной хронике.

* * *

Шествие приближалось. Уже различима была пестрая толпа, катившаяся вниз по бульвару. Она обволакивала какие-то громоздкие конструкции – то ли постаменты, то ли передвижные трибуны, подробнее нельзя было разглядеть из-за мешавших крыш, деревьев, и развешанной повсюду рекламы. Слышался голос, усиленный динамиком мегафона. Голос что-то бодро выкрикивал, то ли лозунги, то ли команды. Издалека шествие напоминало обыкновенную демонстрацию. В скором времени оно должно было прибыть сюда, в место где площадь опять переходила в узкий проспект.

Дураки - дураками, а место выбрали весьма удачно – подумал я про «акционеров». Когда участники шествия, прокричав свои лозунги двинуться дальше и втянуться в узкую горловину проспекта, одна их часть неизбежно приотстанет. Она и попадет под кетчупометание. Возникнет небольшая паника и милиция, не разобравшись что к чему, отсечет голову шествия от хвоста. Голова спокойно уйдет дальше, а милиция, скорее всего, будет рассевать ту часть толпы, что оказалась под обстрелом. Тут то бомбометатели спокойно выйдут со стройки и растворятся в кипящем котле.

Мысли мои прервал какой-то непонятный шум, начавшийся с левой стороны стройки, со стороны перпендикулярно подходившей к проспекту маленькой улочки. Метнувшись вместе с акционерами к краю крыши я увидел чудную картину. Человек 25-30 пожилых людей, судя по орденам и планкам на стареньких выходных костюмах - ветеранов, решило организовать что-то похожее на протестное шествие. Старики и старушки, одевшись понаряднее, схватив какие-то пафосные самодельные плакаты, среди коих было и несколько портретов давно умерших вождей минувшей эпохи, пытались пройти на площадь. Но милиция их уже надежно блокировала.

Старички галдели. Слышались угрозы обратиться в газеты, на радио, телевидение. Да не надо никуда обращаться - я здесь, в самой гуще событий. Это вчера я был продажным газетчиком. А ныне - я свободная пресса. Гуляю где хочу.

Между тем народу прибывало. Спешили на выручку пенсионеры из соседних домов, зеваки, и не вполне трезвые обалдуи, шляющиеся возле местного алкогольного магазина. Гвалт от старичков был невообразимым. Толстый усатый капитан что-то им доказывал, но его уже никто не слушал. Все галдели, кричали, каждый торопился высказать накипевшее. Доносились обрывки фраз капитана:

- А что я сделаю, не положено…

- У вас нет разрешения на шествие...

- Будет разрешение, пущу…

- Да я сам бы этих гнид...

И под конец, поняв, что ему никого не переорать и не переубедить, буркнув что-то типа – что вам дома-то не сидится - капитан махнул рукой и ушел в патрульную машину. Там он принялся, обиженно жестикулируя, общаться с рацией. Вскоре количество нарядов возросло. Милиция выстроилась в живую цепь и перегородила улочку от дома до дома. Пенсионеры наперли на неё и остановились. Только побрякивали об асфальт древки плакатов, да шел оживленный гомон.

Сзади пенсионеров тоже вырос своеобразный заградотряд, но пожиже. Там милиционеры шутили о чем-то с ветеранами, курили, и даже пропускали по нескольку человек в разные стороны. Пенсионеры оказались в горле узкой улочки наподобие пробки в бутылке с шампанским, которая может быть вынута только в одном направлении. В том, где она плотнее всего сидит.

Не успел я подивиться на сноровистых в борьбе со стариками ментов, как меня позвал уже изрядно поддатый Олег. Я вернулся на свою позицию. Шествие накатывало разноцветным пенным валом, точно волна на Крымский пляж – такое же обилие всякого мусора. Уже можно было начинать снимать и я сделал на пробу пару снимков. Потом еще раз проверил видоискателем точки съемки, и неожиданно увидал в объективе соседей. На крыше дома напротив располагалась съемочная группа – оператор с камерой и еще пара человек. Судя по одинаковым легким жилетам и кепкам это были именно журналисты, а не стрингеры и не зеваки. Я хотел было сказать об этом главарю бомбистов, но отвлекся на шествие, боясь пропустить шествие.

Оно уже вваливалось на площадь. Впереди шли барабанщицы-мажоретки, высоко взбрыкивая полными ляжками в коротких белых шортах. На барабанщицах явно сэкономили, предпочтя не нанимать вышколенных девок из модельных агентств, а насобирав по сусекам разноростную шушеру. Ну они и шли соответственно, постоянно сбивая шаг, отчего их многорядная колонна семенила ногами в ботфортах до колена и это заплетание ног было похоже на движение какой-то подгулявшей многоножки. По барабанам, как я заметил, они стучали чисто номинально, а шедший за ними духовой оркестр во все щеки выдувал звуки, да вторил ему, отбивая ритм огромный полковой барабан. Два литаврщика перед оркестром от души лупили по тарелкам не отрывая глаз от двух аппетитных, жопастых барабанщиц, что плелись перед ними и смешно спотыкались.

За оркестром следовал строй жеманных, карикатурных педерастов, впрочем жидкий и немногочисленный. В нем преобладала военная-голубая тематика, та, в которой любят изображать гомиков глянцевые издания. Раскрашенные до омерзения хари, поверх них фуражки с высокой тульей. Присутствовали также френчи, аксельбанты, портупеи. Все это даже с крыши выглядело бутафорски и неправдоподобно. Фуражки и френчи были разномастными, наспех перекрашенными в черный цвет, ремни и портупеи у всех были разными, в спешке наскребенными по сусекам. Ниже талии все вообще были кто-во что горазд. Это стадо двигалось за оркестром хоть и соблюдением какого-никакого построения, но неуверенно. Было видно что участники не в своей тарелке, они пугливо озирались, щерились раскрашенными пастями и изредка робко подбрасывали вверх конфетти.

Далее ехало нечто, издалека показавшееся мне просто огромной кучей дерьма. За ним уже просто текла разноцветная толпа с шарами, какими-то картонными вертушками и плакатами на тему свободной любви. Она состояла из педерастов, им сочувствующих, и простых зевак. Глаз еще изредка выцеплял в ней какого-нибудь экзота со страусовыми перьями в дряблой жопе, но в основном, если бы не тематика агиток, толпу можно было принять за обычный митинг.

Самое же интересное было в казавшемся издали говноподобным сооружении на колесах. Еще когда только шествие вползало в площадь, когда эта мерзкая и дешевая бутафория только начинала распространять из динамиков сладкоголосую вонь содомитских поп-идолов, мне показалось, что это кара небесная, господняя срань, ползет за педерастами вниз по бульвару. Будто бы кто-то сверху так прогневался глядя на на эту полную дешевых понтов попытку влезть раздолбанным очком в калашный ряд, что нагадил на это сверху и огромная масса дерьма ползет, настигая, грешников, накатывает на них и вот-вот потопит, погребет, стерёт их в порошок. Дополняло впечатление изредка взлетавшее конфетти. Оно медленно осыпалось вниз, как будто этот кто-то сверху подтер задницу бумажками и бросил их туда же, в ту же фекальную кучу. И, совершив гигиеническую процедуру, покинул в ярости это мразотное место.

По мере надвигания этого чуда-юда на площадь стали видны его очертания, а вскоре можно было уже в подробностях разглядеть, что же оно из себя представляет.

Это была задрапированная площадка, вроде постамента или трибуны из досок, установленная на прицеп-широковоз. Тянувший её тягач был обит фанерными декорациями и изукрашен цветами. Он двигался медленно, со скоростью человеческого шага. По бокам от площадки вышагивали мускулистые парни. Они были с ног до головы выкрашены в бронзовый цвет, из одежды на них были только золотистого цвета набедренные повязки, да такие же сандалии. Качки несли на плечах серебристую, внушительных размеров цепь, со звеньями размером со среднюю дыню. Цепь судя по виду, с которым они её несли также была бутафорской, из пенопласта или папье-маше. Лица качков были сосредоточены и суровы.

На самой же площадке, у подножия коричневой конструкции, также по периметру, располагались девки, выряженные на манер баскетбольных группиз-чирлидерш – лохмотья из розовой мишуры от колен и до пят и розовые же топики. В руках у них были вееры-мочалки из той - же мишуры, которыми они раскачиваясь, махали во все стороны. Головы их венчали странные розовые конструкции, походившие издали на распущенные павлиньи хвосты, только остриженные на высоте в полметра. Лица их были вульгарно размалеваны, оклеены блестками, обляпаны какой-то позолотой. Девки дрыгали ногами, трясли мочалом, вертели жопами и имели довольный вид ибо привлекали всеобщее внимание.

Далее, за девками и располагалась собственно привлекшая меня конструкция. Это был деревянный, высотой метров 5 конусный постамент, тщательно задрапированный коричневой портьерной тканью. Он сходился от основания вверх конусом и от верха до низу, с расстоянием у основания метра в полтора еще был обтянут красными лентами. На самом верху постамента располагалась площадка, на которой восседало отвратительное нечто, изряженное в пух и прах, напомаженное и наплюмаженное. В синем в блестках платье, обтягивающем костлявую мужскую фигуру, в перьях, в огромном головном уборе из поролона в виде сердца. Впрочем сшитом настолько безыскусно что убор вполне мог сойти и за чью-то огромную, целлюлитную, нахлобученную на башку жопу.

К ногам восседавшего на вершине недоразумения сиротливой кучкой были навалены такие же как у культуристов внизу, но разломанные звенья от цепи, по всей видимости символизирующие освобождение педерастов от векового гнета. На них стояла плетеная корзина, в каких обычно фотографируют котят. Существо время от времени оттуда черпало презервативы и разбрасывало их вокруг жестами сеятеля.

Окончив сев, оно вскакивало и начинало под музыку бесноваться, дрыгать руками и ногами пытаясь, видимо, завести толпу теснящуюся по тротуарам. Толпа изумленно взирала на творящее безумный шабаш уёбище и посмеивалась.

Вообще этот пидорский король был настолько жалок и комичен, что напоминал скорее Отца Федора на скале возле замка Тамары, радующегося бегству и колбасе, нежели представителя людей, ликующих по поводу признания их политической силой. Но беснования его были настолько неистовы, настолько остервенелы и дики, что вместе со всей этой движущейся кодлой – бронзовыми педерастами с цепью, розовыми лесбиянками, коричневой задрапированной горой являли собой некий апокалиптический ужас. И осознав это, я вдруг понял, что передо мной не комическое бродячее шапито и даже не огромная куча дерьма, как казалось ранее – передо мной набухший гноем, гигантских размеров чирей, готовый вот - вот лопнуть, прорваться, выплеснуться наружу и потопить, задушить, затравить все вокруг своим мерзким зловонием. Покрыть мой солнечный город своей липкой, с запахом падали, заразной и ядовитой жижей.

- Марат, – позвал меня Олег, - мы начинаем.

Он протянул мне черную бандану. У всех остальных, как у грабителей из вестернов, такие уже были намотаны на лицо.

- Одень тоже, мало ли.

Я отказался. Вокруг и так слишком много ряженых. Пригнувшись, я побежал к тому краю крыши, под которым 10 минут назад милиция заблокировала несанкционированный ветеранский выход. Команчи лежали за парапетом и смотрели на явление народу гигантского гнойного прыща. Их, похоже, зрелище тоже заворожило. Пресс-секретарша, откидывая челку, прильнув глазом к фотоаппарату, бряцая об него кольцом в ноздре, отщелкивала кадр за кадром, как гильзы из пулемета.

Народу в улочке прибыло, постовые также стояли цепочкой, и навалившийся на неё народ пытался разглядеть, что же происходит на площади. Задние давили на передних, тянули головы, вставали на цыпочки. Те, кому удавалось что- нибудь разглядеть, рассказывали соседям, те передавали дальше в глубь толпы, добавляя от себя подробностей. Отовсюду из толпы торчали руки с мобильными телефонами. Отсняв несколько кадров они исчезали, чтобы разглядеть снимки, и вздымались опять. Одни руки опускались, другие поднимались и сверху казалось, что это множество лебедей, приземлившихся на маленьком, но неспокойном озерке устроили причудливый танец, то ныряли, то выныривали в другом месте, оглядывались и опять ныряли. По толпе, как ветер, гуляли разговоры, тут и там подымались волны шепота.

Милиция вела себя спокойно, позволяя себе изредка отворачиваться от толпы и поглядывать на диковинное шествие. Видно было что им, охранявшим и митинги, и спортивные матчи, и многолюдные рок-фестивали такое нашествие уродов тоже в диковинку.

Я вернулся на свое место. Рядом лежал предводитель.

-Скоро уже – спросил я его.

-Скоро. Сейчас эта повозка встанет, они тут речи произнесут свои, проорутся. И только повозка сдвинется, чтобы барабанщицы с оркестром вышли с площади и мы по ним пульнём. С твоего края зарядим по педикам в униформе, с центра и справа по повозке и тем, кто за ней.

- Там видел, слева, менты митинг заблокировали?

-Да видел, приперлись тоже, старперы... – недовольно пробурчал предводитель. - Но ты не ссы, мы отходим по лестнице справа, там у нас шухер выставлен и пока все чисто. И рассосемся потом дворами...

Все что мне было нужно я уже отснял, сделал необходимые пометки в блокноте и теперь просто лежал, подложив под голову куртку, а под спину кусок картона. Так я и коротал время - просматривал на экране фотоаппарата снимки, да курил, не спеша, сигарету.

Наконец с площади донеслись аплодисменты. Это закончили свои речи официальные лица. Громогласно отрапортовал о наступлении новой эры педокандидат Коновалов, заиграл опять оркестр и послышался шум движения. Выглянув я увидал всколыхнувшееся шествие. Оно вытягивалось гуськом как бы всасываясь с широкой площади в узкую улицу и пока еще не набрало хода. Транспаранты, лозунги и гирлянды шаров нестройно дрожали в воздухе. Выжидая время чтобы выровнять дистанцию, то начинали ход, то замедлялись людские потоки. Отсюда, с высоты казалось, что толпа ежилась и зябла, как девушка, ждущая кавалера на свидании под набегающей тучей, кутаясь и сжимаясь в ожидании еще не хлынувшего дождя.

Акционеры, все как один в намотанных на лицо платках, тоже были напряжены и полны решимости. Они и были той тучей, пока еще неопасной, но абсолютно уверенной в своей миссии пролить на землю дождь и смыть с неё пыль и грязь, сделать ее свежее и чище. Они были прекрасны в этот момент, как прекрасен и полон страшных ожиданий момент надвигающейся грозы, когда еще ни молнии, ни гром, ни дождь и не ветер не заставляет никого в панике искать укрытия, но солнца уже нет на небе. Когда уже есть предчувствие чего-то нового, а в воздухе распространяется новородная свежесть.

Они были прекрасны только один миг – миг решимости и одухотворенности. Потом прозвучала короткая и сухая, как щелчок кнутом команда и прекрасные лица перекосила отчаянная судорога идущего в бой смертника, отступать которому некуда. Ибо отступить, значит спастись.

Вниз летели бутылки с кетчупом. Одни, переворачиваясь в воздухе разбрызгивали кругом содержимое, отчего находившиеся внизу покрывались красными точками, другие долетали до земли и с хлюпаньем выдавливали из себя жижу, в которой тут же поскальзывались и падали люди. Некоторые бутылки попадали в головы, плечи и спины людей и вываливали на них свои внутренности. Покрытые кетчупом люди тотчас становились похожими на скальпированных покорителей Дикого Запада или участников какой-то ожесточенной битвы. Я щелкал фотоаппаратом, спеша запечатлеть эту немыслимую круговерть. Эту безумную кадриль ряженых в женщин мужиков на поле политом соусом.

Там, внизу, царила настоящая паника. Люди, напирающие по инерции сзади попадали под обстрел бутылками, видели вокруг «окровавленные» лица и осознавали происходящее как теракт, не менее. Они начинали метаться взад и вперед, спеша выйти даже не из зоны обстрела, а из круга ужасных, обезображенных пролитым кетчупом людей. Все метались взад и вперед, пытались заскочить под козырек навеса торгового центра, но их оттуда выпихивали успевшие заскочить ранее.

В страхе перед смертью все думали только о себе, никому не было дела до ближнего своего и только животный инстинкт гнал каждого в какое-либо укрытие. Никому даже в голову не приходило, что стекающая со лба прямо на губы жижа имеет сладкий вкус, что в этой консистенции есть кусочки овощей, что боли от ран нет никакой. Повсюду царила бессмысленная и ужасная паника.

Толпа все металась и бесновалась, образуя то тут то там локальные водовороты. Из них, сломя голову, выносились люди и образовывали новые вихри, новые воронки. В них засасывался разум, а на поверхность выходил лишь безотчетный, разрушающий все вокруг страх. Милиция кое-как успокаивала людей, кто-то уже, поняв в чем дело, смеялся и вытирал со лба кетчуп, кто-то просто приходил в себя, как вдруг случилось нечто, вмиг превратившее акцию хоть и в злую, квалифицируемую уголовным законодательством как хулиганство, но шутку, в бессмысленную и безжалостную ко всем участникам трагедию.

Зажатая милицией в прилегающей улочке толпа, образованная стихийным митингом протеста и примкнувшими зеваками, давясь от любопытства все-таки прорвала оцепление и хлынула на площадь, туда где еще продолжала бушевать овощная свистопляска. Наддавшие сзади на передних зеваки выдавили их сквозь едва удерживавших цепь милиционеров на площадь и те вклинились в забрасываемую кетчупом толпу, как ледокол в торосы. Часть пенсионеров с транспарантами и флагами оказалась в роли авангарда копьеносцев и со страху стала молотить инвентарем по толпе. Часть, не удержавшись на ногах под чудовищным давлением задних упала, кто на колени, а кто и плашмя и по ним двинулась наседающая толпа.

Обстреливаемые же на площади, увидев в улочке спасение от летящих сверху бутылок, наддали им навстречу, и началась уже настоящая давка. Бутафорская кровь сменилась настоящей, вопли страха – воплями боли и уже не страх, а настоящий ужас, ужас от настоящей крови заполонил глотки людей. К нему примешивались стоны раненых и раздавленных, хруст костей и истошный визг погибающих в страшном месиве.

Выход с площади в узкую улочку кипел и бурлил, клокотал как чудовищный адский котел с невообразимым варевом из брошенных в него жертв. Над его поверхностью еще крутились и колыхались, уже ненужные, флаги и транспаранты, портреты вождей, лозунги наступавшей и минувшей эпох. Раскрашенные, размалеванные рожи нынешних провозвестников паскудства, со своими новыми отвратными символами и шершавые, сморщенные от старости и пережитого за жизнь горя лица ветеранов сталкивались в этой пене и погибали. Казалось что некий, неслышно явившийся миру в этот час сатана, столкнул их здесь, в последней на земле битве добра и зла.

***

«Помидорная бомбардировка» бессмысленная и безумная, вместе с начавшимся исходом толпы происходила от силы минуту, а мгновения когда переплелись с собой два потока – обезумевший и жаждущий - и началась давка наверное секунд тридцать. Мне же все это зрелище показалось вечностью. Но и вечность имела в этот день свой предел, и когда он подошел, когда я осознал весь кошмар произошедшего и в ужасе отпрянул от края крыши, прозвучала команда предводителя к отходу.

Акционеры отходили, пригнувшись, похватав свои рюкзаки и прочие пожитки к люку в центре крыши. И даже сквозь намотанные на лица платки проступала печать безотчетного страха за содеянное, не боязнь кары, а именно ужас непоправимости произошедшего. Глаза их, только минуту назад сияющие и полные задора, сейчас были тусклы, растеряны, стеклянны.

Уходя одним из последних я окинул взглядом крышу, и сквозь слоившийся воздух жаркого дня увидел на крыше дома напротив, - там, где перед началом шествия, я заметил съемочную группу, - бесстрастный глаз телекамеры, как огромный прицел снайпера, выцеливающий меня для расстрела в упор. Мои руки инстинктивно дернулись к лицу и только тогда я понял, что был единственным человеком на крыше, не имеющем на лице повязки-банданы. Я, уже и не помня о давке внизу, забыв о том, что совсем рядом увечатся и гибнут люди, повинуясь своей подлой, не к месту трусости, в два прыжка оказался у люка и сиганул в его равнодушную, нагретую солнцем до состояния кипящей крови пасть.

Внутри здания было жарко и сухо. Неровно били солнечные лучи сквозь занавешенные рваной защитной сеткой оконные проемы. Казалось что это прожекторы шарят по грудам хлама вслепую, ища преступников сотворивших тяжкий грех.

По стоящей столбом пыли уводящей в сторону дальней лестницы я понял, куда отходили доморощенные недобоевики и побежал следом. Выскочив на лестничную площадку я услыхал топот ног и увидал их самих, стремглав уносившихся прочь по бетонным коридорам лестничных ходов. Они возбужденно гомонили и цветастая их одежда мелькала в разрывах пролетов. Это бегство, всем скопом, вниз, по тесному туннелю напоминало мчащееся под напором воды по унитазному стоку дерьмо. И я присоединился к этому потоку.

5.

Во рту, словно бетон внутри мешалки, бесформенный и комковатый, ворочался язык. Он ощупывал нёбо, десны, зубы, пытался проникнуть к горлу в поисках влаги. Тщетно. Влаги не было ни капли. Не в силах уже совладать с жаждой я вышел из состояния то ли сна, то ли дремы – моего обычного состояния с похмелья. Тотчас в мозгу все взорвалось и заискрилось, точно одновременно зажгли в ней тысячи спичек и селитра зашуршала, затрещала, защелкала. В голове начался пожар.

Не в силах больше терпеть эту дикую боль, когда и в мозгу все горит и снаружи на череп давят, буравят его сотни бормашин, продираются сквозь кость, пытаются проникнуть к глазам и высверлить их изнутри, я встал. Меня покачнуло, повело, я устоял на нетвердых ногах, едва не рухнув на дверной косяк и тяжелым, осторожным, как после долгой лежачей болезни, шагом двинулся на кухню.

Как мне ни хотелось пить, но я сперва достал аптечку, дрожащими руками вынул оттуда упаковку с болеутоляющим, выковырял две таблетки, засунул их в рот и на сухую протолкнул в глотку. Она тотчас отозвалась горечью и я вспомнил, как вчера меня тошнило, сначала содержимым кишок, а потом, когда оно иссякло, какой-то горькой черной желчью.

После я долго пил воду, потом лежал на кровати, прислушиваясь к угасающей боли, и наконец забылся.

Второй раз из забытья меня выдрал телефонный звонок. Он нарастал и нарастал, я все ждал пока он умолкнет, но он умолкал только затем, чтобы секунду передохнув раздаться опять. Мне пришлось, сквозь липкий пот обволакивающих меня рваных видений встать опять, причем в голове немилосердно кольнуло, выудить телефон из груды одежды и нажать прием.

- Что, сокол ясный, отмокаешь? – раздался в телефоне голос Деда.

Я молчал.

- Отходишь от трудов праведных?

Чего ему надо, думал я, сегодня же вроде как воскресенье, бухой он что ли?

- Ну конечно, после таких похождений надо сил набраться, как же – продолжал ворчать Дед и в голосе его слышалось раздражение, злость и разочарование. – Ты, короче, чтоб себя в чувство привести включи-ка новостной канал Маратик, а я тебе перезвоню. – Сказал Дед, и дал отбой.

Какой нахрен канал, он совсем что ли свихнулся, подумал я, но все же отыскал пульт, опять, с обреченным вздохом неизлечимо больного ухнул на диван и трясущейся рукой нажал на кнопку.

В бесстрастном глазе телевизора отражалась картинка. На ней какие-то люди толкались, пихались, разлетались и опять слетались, падали, вставали, выползали друг из под друга, крутились как клубок змей на сковороде.

Подробностей было не разобрать, камера работала не с места событий, а откуда-то с высоты. Ясно было лишь одно – там не обошлось без жертв, там случилась трагедия. Я не совсем понимал, какое это имеет ко мне отношение, мое похмельное, да что там – все еще полупьяное состояние не позволяло мне извлечь из шкатулки памяти что-либо, что могло увязаться с происходящим на экране. Впрочем…

Картинка внезапно сменилась. Теперь показывали крышу какой-то стройки. По ней, по направлению к центру крыши, пригнувшись улепетывала группа людей. Когда они начали исчезать, видимо спрыгивать в проем, от края крыши отделился еще один человек, встал, оглянулся вокруг и в этот момент камера выхватила крупным планом его лицо. Это же лицо, уже обработанное компьютером, экран выдал как картинка в картинке.

Снова раздался звонок.

- Ну что, видел?

- Видел, Сергей Антонович.

- И что теперь?

- Не знаю, Сергей Антонович.

В трубке было слышно, как он с кем-то переговорил и спросил:

- Ты где? В смысле дома, или еще где? Обсудить надо ситуацию. Может машину за тобой прислать. Что молчишь? Что ты там делал? Редакционное задание у тебя было?

Я молчал. Мозг мой, выжженный похмельем, начинал оживать. Я начинал мыслить, а следовательно существовать. И мысли мои были о том, как существовать дальше. Просто существовать, о том, как жить с произошедшим, я пока не думал.

- Марат, почему молчишь? Не дури, слышишь? Ты дома? Я сейчас приеду. – надрывался в телефоне Дед и я почему-то понял, что приедет он не один. Размышлял я не долго. Выбора особого не было. Или суд или спасение. И я выбрал спасение.

* * *

Я сидел с бутылкой теплого пива в руке недалеко от Прётского автовокзала. У меня был билет до Кумарино, городка в котором я родился и жил до переезда в Прёт. А вообще-то мне было все равно, куда ехать. Лишь бы прочь, лишь бы не вспоминать.

До автобуса было еще полтора часа и занять их было нечем. Оставалось бесцельно шататься, но это было опасно. У меня имелись все основания считать, что меня ищут, что в первую очередь будут проверять вокзалы и билетные кассы, поэтому я решил не торчать в зале ожидания, а побродить вокруг. Недалеко, но все-таки не на виду у вокзальных патрулей.

Солнце лупило как из ружья. Мне, и без того находящемуся не в самом лучшем состоянии, оно сейчас казалось карой свыше. Светило пекло мне голову, плавило подо мной асфальт словно хотело сплавить меня в бесформенный сгусток, и затереть его, как обычный плевок.

Наконец я занял место в тени под навесом возле подземного перехода. Теплое, пузырящееся пиво текло из бутылки мне в горло и не приносило никакого облегчения. Похмелье было диким, все части тела казались приставленными друг к другу наспех, и находились слегка не на своих местах. Шевелиться было трудно. Еще труднее было жить.

Я перебирал в памяти подробности вчерашнего дня – отдельные фрагменты вставали в голове целиком и ярко, другие только обозначались, на месте третьих была пустота. Я пытался провести между ними мысленные линии, увязать в цепочку череду событий, но получалось плохо. Кое-где линии четко прорисовывались, кое-где намечались только пунктиром. Четкие линии вели к пустым фрагментам, пунктирные неуверенно связывали между собой яркие картины. Доверия к такой мозаике не было никакого и что самое главное, я знал, что должно произойти от трех до пяти дней, в зависимости от количества выпитого вчера, что бы я более-менее ясно все вспомнил. Обидно было что я не помнил, где, когда, чего и сколько я выпил. Это тоже придет, но придет потом.

Сейчас же оставалось только сидеть и злиться, да лить в глотку мерзкое теплое пиво.

Место, в котором я сидел, находилось на рыночной площади, от которой к автовокзалу, под оживленным шоссе вел подземный переход. Рынок находился в центре города – эту дикую клоаку никак не могли снести или перевести в какой-то более подходящий район. Рынок, вкупе с автовокзалом образовывал в центре города самый настоящий гадюшник - прибежище бродяг, криминала, мнимых калек и подлинных уродов, душевнобольных всех мастей, разного сорта приезжих. Здесь же было автомобильное кольцо, распределяющее потоки транспорта сразу в несколько частей города, поэтому всегда была пробка, какофония автомобильных гудков, рев двигателей, ругань водителей и над всем этим стелился сизый и вонючий дым автомобильных выхлопов.

По ночам здесь не стесняясь шныряли крысы, промышлявшие мусором, без счета вырабатываемым чревом огромного рынка – тысячами палаток, сотнями тысяч посетителей. С крысами бесполезно было бороться и только стаи бродячих собак изредка вступали с ними в схватку. И то скорее от скуки, чем борясь за существование. И тем и другим хватало отбросов. Но сейчас был день, крысы сидели в норах, а собаки, распластавшись, жарились на солнцепеке. Днем здесь царили другие животные.

Смрад автомобильных выхлопов смешивался с вонью многочисленных палаток приготовлявших шаверму, гриль, шашлыки и чебуреки – от них несло перегоревшим, прогорклым маслом, кислым тестом, потом и пролитым пивом. Над ними кружились стаи мух, возле них ошивались нищие и попрошайки. От подземного перехода веяло плевками и ссаками, а также затхлостью запущенного подземелья.

Валяющиеся там и сям, никому не нужные бомжи, воняли всем сразу – гниющей плотью, дерьмом, немытым телом, преющей одеждой, сивушным перегаром и серой. Казалось они только вырвались из страшного подземелья, чудом сбежали из заключавшего их ада, поднялись на поверхность и без сил рухнули здесь. Они не интересовали ни милицию, ни социальные службы, ни примостившихся неподалеку проповедников, обещающих каждому божье царство, спасение, еду и приют. Да и сами себе они были не нужны.

А клоака кипела и пузырилась. И все это нагромождение ларьков и палаток, лотков, ящиков, мусора, кишащая толпа, жулики и мошенники всех мастей, собаки, бомжи и прочий сброд сгорал и плавился на солнце, как гигантская, никогда не подсыхающая блевота.

И с пролетающей где-то высоко в безоблачном небе космической станции наверное виделся наш прекрасный город как яркое и цветное пятно. И отсюда из его центра, расползающаяся все дальше и дальше, видна была на нем ржавчина, разъедающая его крепкое тело. Наверное оттуда казалось просто победить эту ржавчину – взять в руки мелкую наждачку и затереть пятно до сияющего блеска, истребить, вышоркать, заполировать. Но отсюда изнутри, оно казалось непобедимым, живым и постоянно расширяющимся как дерьмо от брошенных в него дрожжей.

Частью дрожжей был и я, такой же теперь, как и многие вокруг нелегал и бродяга, по злой воле уже ставший частью этого диковинного мира, глотнувший легкими его смертельный, как трупный яд, воздух. И осознав это, хлебнув этого воздуха еще несколько глотков я бросился отсюда вон, в дорогу из Прета в Кумарино.

Моё бегство было абсолютным безумием. Я осознавал это даже несмотря на то, что мои мучимые похмельем мозги наверняка были похожи на кусок слипшейся ваты, бесцельно бултыхавшийся в мутной жиже между стенками черепной коробки.

Ну конечно же, допустим я доеду до Кумарино и там, как родного меня уже встретит наряд милиции, которому сообщили ориентировку. А куда еще податься парню, в стране, где цеховая принадлежность является отличительным знаком, тавром, как у коровы. Как только корова с чужой отметкой забредет в другое стадо, её тут же выдернут и вернут, содрав небольшую мзду, хозяину. Ибо свои коровы дороже, свое стадо лучше и зачем заносить в него что-то извне, может быть болезни, а может и иное, непривычное местным животным мычание. Только в Кумарине, где у меня знакомых полным-полно я мог затеряться на время. Да и там постепенно пробьют все мои лежки и обложат, как волчонка, флажками.

Попытаться же выдать себя за представителя другого Цеха обречена на провал – несколько контрольных вопросов типа, вылечился ли староста такого-то конца дядя Миша или, а когда у вас следующее подвечье, что-то я забыл и сразу станет ясно – перед тобой чужак. Его надо если и не гнать, то держаться подальше, а еще лучше сдать властям. Конечно, в обычной ситуации все со всеми дружат, ходят в гости, но у меня-то…

У меня дела были плохи. Я это осознавал еще и до покупки билета, но врожденное упрямство не позволяло мне идти прямо в сети. Мне надо было побегать на воле, мои, только начавшие крепнуть крылья гнали меня вверх, в воздух, я должен был сполна насладиться полетом, накувыркаться в воздушных потоках. Судьба же вела меня в заточение.

Мне моя вина была не очевидна, зато очевидно было, что не замотав вчера на крыше лицо платком я превратился в одного из фигурантов дела. Как я успел узнать из телевизора, важный государственный чин, правозащитник и депутат Коновалов, тот самый, что переметнулся от нас к педерастам назвал произошедшее не «просто выходкой с ужасными последствиями, а самым настоящим терактом, направленным на срыв реформ гражданского устройства». После этих его слов окончательно стало ясно, какую роль мне уготовили в позорном спектакле под названием «правосудие». И я резко, не выключив телевизор, не взяв телефона, прихватив только деньги из заначки и паспорт, даже не закрыв дверь улепетывал куда глаза глядят.

Ну уж нет, рано мне быть, ребята, агнцем на заклание. Побегаю-ка я пока, попрыгаю, пораскину на досуге мозгами, вспомню все, что было вчера, понаблюдаю за новостями, все продумаю, а там глядишь и объявлюсь. Только не надо меня торопить.

Так думал я сидя в автобусе и подумав, принял решение сойти где-нибудь на полпути.

Еще шарахаясь по рыночной площади я был исполнен какого-то странного чувства, что я герой дня, звезда новостей, что меня должны все узнавать и тыкать пальцем – вот он, преступник, террорист, вот он какой, смотрите! Я слыхал, что каждый преступник в глубине души мечтает быть пойманным и никогда в это не верил. Сейчас я испытывал подобные чувства.

Конечно, я сам не считал себя преступником – ни один волос не упал с голов тех людей по моей вине, ни от моей руки, ни от моей команды. И вместе с тем была во мне какая-то уверенность в причастности к их бессмысленной гибели, какое-то подспудное чувство ответственности за произошедшее. И вот я, звезда телеэфира, нахожусь сейчас среди людей, в самой гуще, в центре водоворота и меня никто не узнает. Я ходил с вызовом подняв голову – вот он я, что же вы? Я заглядывал смело в камеры наблюдения в переходе, дерзко, хотя и с замиранием сердца, прошмыгивал среди патрулей, но все напрасно. Город жил своей жизнью, а каждый в этом городе пытался жить своей. И городу и людям было обоюдно по фиг друг на друга. И им обоим было по фиг на меня. Никто из них еще ничего не осознал.

Да и люди в автобусе, а мое место оказалось так, что напротив, лицом ко мне, тоже сидели пассажиры, ничего не заметили. Их равнодушные взгляды были сродни равнодушному сегодняшнему дню.

Даже две бабки – классические пассажирки пригородных автобусов, шуршащие бесконечными целлофановыми пакетами в своих бесформенных торбах, из числа тех бабок, что вечно все знают и никому не дают покоя, хоть и агрессивно взирали на меня, но не более агрессивно, чем на всех вокруг и друг на друга.

Автобус тронулся. Раскаленная лента дороги сначала судорожно, неравномерным темпом бежала под окном, цепляясь за тротуары, перекрестки, дома и улицы, а потом как-то внезапно вынырнула на простор меж полей и заструилась весело и быстро. Она отбрасывала назад линию разметки, то пунктирную и оттого похожую на очередь трассерами, словно бы автобус отстреливался от кого-то сзади, то сплошную, извивающуюся и прыгающую в стороны. В таких случаях мне казалось, что это нить из клубка Ариадны распутывается вслед за мной, дабы в моих предстоящих скитаниях я имел ориентир и надежду вернуться. Но скоро автобус затрясло на кочках и состояние моё ухудшилось. Желудок прилип к ребрам и нить превратилась в длинного, омерзительно белого, выматывающегося из мой утробы глиста. В непрерывный исход гнили и яда.

Всё вокруг растворялось в этой гнили и только две неугомонные бабки бубнили и бубнили неустанно:

- Она ить считай до 89 лет дожила.

- Дак чо, хорошо!

- А потом дома поскользнулась, берцовую кость сломала и все.

- Да чо, хорошо ить!

Впрочем и разметка тоже скоро кончилась. Потянулись веселые холмики и перелески, овраги и ложбинки. Местность стала более выпуклой, более ландшафтной. В просветы между холмами виднелись дальние, незамутненные ничем горизонты и небо придавливало сверху необъятной плюхой безудержно рвущийся во все стороны простор.

Автобус несся по нему, крошечный и какой-то цельный, литой как майский жук и я несся вместе с ним, постепенно растворяясь в окружающей, такой давно не виданной свободе. И я сливался с ней, так же, как сливался натужный рев автобусьего двигателя с широкой песней ветра.

И я покинул этот автобус очень скоро, на простенькой остановке, ровно на полпути из Прета в Кумарино, возле отворота на райцентр Штырин. Со мной сошли два грибника в балахонах-энцефалитках и тут же маньячески растворились в придорожном лесе. А я, закурив, затопал в Штырин, имея целью обнюхаться и осмотреться.

Миновав монументальный бетонный колос, из которого как из коварной пучины торчали две руки и держали ржавый герб с надписью Штырин, я тут же свернул на какую-то дорогу ведущую вдоль серой ленты заборов местной промышленной зоны. У меня были все основания думать что прямо должен быть милицейский пост, и вид одинокого путника вероятно привлек бы внимание скучающих штыринских стражей порядка. Само появление такого путника они сочли бы, скорее всего, непорядком, ибо порядком был исход населения из Штырина в поисках лучшей доли, а не вход в него в надежде на оную, да еще пешком и налегке.

В общем я решил подстраховаться и уже через десять минут бродил в закоулках каких-то мелких, как одна полуразрушенных, запущенных и заросших автоколонн, мастерских, лесопилен, складиков, баз, хранилищ. Никто не обращал на меня внимание ибо вид мой был вальяжен и независим, как у всех встреченных мною редких аборигенов. Тут никто никуда не торопился. Деловой вид и стремительный целеустремленный шаг здесь был не в почете.

Вдоль пыльных дорог здесь росли какие-то окаменелые кусты, покрытые пылью точно раствором цемента. Изредка проезжал, бряцая всеми мощами сразу грузовик. Какие-то трубопроводы угрожающе скрипели над головой насыпая за шиворот труху и ржавчину. И почти ничего не предвещало здесь жизни в разумном её проявлении.

Впрочем вскоре, за очередным поворотом, некие признаки жизни обнаружились. Здесь, на небольшой площадке возле дороги сидело трое мужиков. С виду это были обычные обитатели любых промышленных окраин, неизвестно какого черта сюда занесенные, и что здесь делающие.

Они сидели возле дороги в вечной позе таких обитателей – на корточках, подтянув к коленям обвислые треники, сгрудив на колени вытянутые руки, так что они касались земли, выгнув спину колесом и смотря неподвижно перед собой. У каждого, по заведенной раз и навсегда традиции таких окраин в каком угодно конце страны имелась неопределенного цвета застиранная майка, и по этой же традиции майка была снята, скручена жгутом и переброшена через плечо. Каждый имел болезненного вида кожу, татуировки и шрамы на тщедушном туловище. Как и любые подобные им существа, эти трое сидели неподвижно, глядели перед собой в одну точку и казалось, медитировали. Спины их покрывались ровным слоем пыли, над ними летали мухи, солнце, садясь, уже заходило сбоку и начинало бить им в глаза, но они не шевелились, словно окаменели.

Так как других людей поблизости не было, да и вряд ли могло быть, я решил попытать удачу на них. Будучи взращенным в рабочем районе городка Кумарино, аки дивный цветок на навозной куче, я знал с детства, что у подобных особей, с их нехитрыми культурным багажом, есть целое мировоззрение, не позволяющее им считать за равного человека, о чем либо их просящего. У них от этого резко возрастает, буквально с нуля, чувство собственного достоинства и ты оказываешься «по жизни последний лох», годный лишь на разводку побухать, с обещанием тебе последующих после «за знакомство» всевозможных благ.

Посему устроился я напротив них, на другой стороне дороги, в такой же, приличествующей месту позе сушеного орла и независимо закурил ни на кого не глядя.

Этого мозг окаменелостей не мог долго выдержать. Это было слишком нагло для них. В практически священном месте, где от веку сидели они втроем на корточках, и время текло мимо них, и они текли вместе со временем в лету, как с неба свалился человек и абсолютно наглым образом не ставит никого ни во что.

Ладно бы он сидел где нибудь в другом месте. Но здесь, на глазах у местных истуканов, практически в центре их капища... Это было возмутительно. Чужаку немедля следовало указать на дверь. Но опять же чужак уселся так нагло и независимо, что по-видимому имел на это все права. Это настораживало окаменелостей. В то же время навеки заведенный распорядок рушился и надо было что-то делать.

Титаническая работа мысли отражалась на челе каждого из изваяний. При этом, каждый даже не взглянул на другого и не произнес ни слова. Возможно, они понимали друг друга телепатически. А я все сидел на корточках, склонив голову и меланхолично пускал длинную, до земли слюну.

Наконец один из истуканов решился. Он нехотя встал, щелкнув затекшими коленями, также нехотя пощелкал костяшками пальцев, мотнул головой – один раз к левому плечу, другой к правому, по полублатному передернул плечами и двинул через дорогу, нещадно загребая шлепанцами пыль.

- Дай закурить – лениво произнес он, остановившись передо мной вплотную и глядя сверху вниз.

Я посмотрел на него. Опустил голову и еще раз пустил на землю длинную слюну. Дождался пока один её край достигнет земли, а другой оторвется от губы и только после этого достал сигареты. Пачку я держал на уровне груди, так, чтобы истукану пришлось нагнуться.

Через десять минут подошел второй и процедура повторилась. Остался один и он, тот кто подойдет самым последним, по заведенному в таких местах этикету и окажется самым авторитетным. Самым могущественным богом в пантеоне этих местных идолов.

Пауза с его явлением пришельцу затягивалась и у меня изрядно затекли ноги. Наконец явился и он. Причем подымаясь с корточек и выполняя тот же ритуал с пощелкиванием пальцами и молодецкой поводкой плеч, он еще и вынул из кармана матерчатую кепку – «пенсионерку», выбил из неё о колено пыль и нахлобучил на голову с такой обстоятельностью, будто это был отличительный признак вожака стаи, статусная вещь. Впрочем так оно и было.

В этот раз, на дежурное «дай сигарету» я соизволил ответить - возьми. Пачку я выставил не перед собой, а положил рядом на землю, приглашая этим жестом сесть, пользоваться сигаретами в пачке без счета и выражая готовность начать разговор.

Истукан оценил такое обращение и уважительно присел рядом.

6.

Когда первая порция портвейна выпалила прямой наводкой по печени, Главокаменелость решил, что пора уже и познакомиться. Он вытер ладонь о штаны и протянул её мне, при этом благородно кивнув подбородком.

- ВиктОр! А эти гандошеки мои кореша. - Добавил он завершая церемонию вручения верительных грамот.

- Угу, ты гандон и я гандон. А он Виконт Де Бражелон – съязвил я.

- Че? Тоже Витька что ли? – не понял меня ВиктОр и вдруг резко бросился в объятья.

- Пацаны, тёзка! Тезка это мой, бля буду! – орал он, тряся меня за плечи и оглядываясь на других истуканов.

Прооравшись, он принял серьёзный вид, прочистил горло, как перед докладом с трибуны и весомо заявил, обращаясь скорее в пустоту, чем к окаменелостям

- Знащтак, Витек мой тезка и космический братан. Кто его обидит, тому два здоровья мало будет.

Закончив спич, он опять засуетился вокруг бутылок и пластиковых стаканчиков. – Ну, за знакомство, повторить надо, между первой и второй как грицца...

Еще через час, узнав друг о друге все, что каждый счел нужным сообщить, мы входили в Штырин с той удалью и бесшабашностью, с которой гуляют завоеватели в первые три дня в захваченном городе.

Мы шли вчетвером в обнимку – я с Виктором в середине, окаменелости по краям, размахивая зажатыми в свободных руках ополовиненными бутылками портвейна и во всю голосили.

- «Муси-муси-куси-пуси, миленький мой, я гааррю, я вся во вкусе рряадом с тобой….» - летело на манер шансоновских заунывных песен над окрестными невысокими взгорьями и ветшавшими улочками. И никто не смог бы догадаться, что один из подгулявшей компании, не местный алкаш и бездельник, а Марат Галеев – опасный преступник и беглец. Для пущей убедительности на голове у меня восседала ВиктОрова «пенсионерка», а моя рубашка-поло была снята, скручена жгутом и переброшена через плечо.

Мы шествовали прямо по проезжей части, продвигаясь вперед диагонально, от левой обочины к правой и наоборот и над нами неслось: «Йя как бабочка поррхайю и все без прраблемм, я прроста тебя съем». Случайные машины привычно объезжали нас и мне подумалось, что вот это наше шествие по забытому богом сонному Штырину, в отличие от надуманных содомитских парадов и есть истинное проявление свободы, которое, к тому же, никому не придет в голову давить и запрещать.

Потом мы опять пили портвейн на берегу речушки. Окаменелости опять каменели и восставали, купались и вечер уже вовсю захватывал пространства, волоча в арьергарде обозы с прохладой. Пора уже было задумываться и о ночлеге.

- ВиктОр – ткнул я в бок норовящего заснуть приятеля. – Ты мне братан?

-Братан!

-Космический?

-Ксмисский. – утвердительно головой мотнул Виктор – Я тя знаш как люблю? Дай я тебя поцелую.

- Мне бы переночевать где-то, Виктор.

- Какие проблемы, братан?! – С вызовом забубнил Виктор. - Ночуй у меня. Щяс еще портвейна возьмем и пойдем ко мне. Баба моя знаешь как рада будет.

Перспектива ВиктОровой бабы меня совсем не устраивала.

После долгих препирательств и занудных объяснений Виктора, что - «Моя баба тебя знаш как уважает, я тебя знаш как люблю...»- я все-таки сумел донести до него мысль, что хотел бы на пару дней снять отдельный угол.

Виктор начал соображать и действовать. Остальные окаменелости к тому времени откололись, размоловшись от жары и вина в щебенку и уныло валялись в прибрежных кустах, как необходимая, вечерняя деталь пейзажа.

Я заставил Виктора выкупаться и прийти в чувство, и сам выкупался в теплой как кисель, чистой речке.

- Пошли, - Виктор устремился, как Суворов в Альпы, на береговую кручу, - есть, это, один кандидат, Юрыч. Он это, ну того, - Виктор щелкнул себя по кадыку, - заложить любит, но мужик хороший, тихий. У него это, квартира двухкомнатная, от мамки осталась, матушка-то сама преставилась, а он живет. Его и дома-то никогда не бывает почти, все на рыбалке. Он, это, Юрыч-то, он кузнец, и его по вредности рано на пенсию это... Ну а ему фигли делать на пенсии-то это, в писят лет... Он это, с детства чудной, природу любит, дак он это, на рыбалке это, постоянно.

Так, по пути, Виктор мне рассказал нехитрую историю неведомого Юрыча, к которому он планировал меня подселить. Правда неизвестно было, как к подселению отнесется сам Юрыч, но Виктор заверил что «все будет чики-пуки». А для облегчения дипмиссии заставил купить два сифона портвейна, бутылку водки, несколько плавленых сырков и бычки в томате.

- Вот, Юрыч, знакомся, это Витек, мой братан космический и хороший парень - Представил меня Виктор.

Юрыч сидел за дворовым, для забивания "козла", столиком. Это был изрядно поддатый крепкий и мрачный дядька в обвислых трениках, шерстяной толстовке с надписью «Олимпиада 80» и кожаных тапочках.

- Юрий, - он протянул мне широкую ладонь. На двух её пальцах отсутствовало по фаланге.

- Витя, - ответил я и хотел начать разговор о съеме жилья, но ВиктОр величественным жестом остановил меня, споро разлил по пластиковым стаканчикам водку, ободрал, кое-как, фольгу с плавленого сырка и сказал: сперва за знакомство.

Мы выпили, отломили каждый по угловатому, похожему на колотый лед кусочку сырка и молча закусили. Потом закурили. ВиктОр, не спрашиваясь из моей пачки, а Юрыч с достоинством достал дешевые папиросы.

Я молчал, Юрыч тоже, а ВиктОр задумчиво вертел в руках банку с бычками в томате.

- Бля, - разочарованно произнес он, - Юрыч, не в падлу, сходи домой за открывалкой.

- А зачем, - ответствовал Юрыч, - пошоркай крышкой об асфальт, там жесть тоненькая, потом надави, да поддень ногтем.

- Точно! - Сообразил Виктор.

Через мгновение в сумерках раздался противный скрежет. Я с изумлением пялился на подобные манипуляции. Юрыч в это время рассматривал меня исподтишка, застенчиво, как переспелая гимназистка.

Облизывая с пальцев томатный сок появился Виктор.

- Ловкость рук! – Довольно заявил он. - Учитесь, сынки!

Юрыч усмехнулся и покосился на бутылку, словно стесняясь налить сам. Я стал разливать.

- Ну, между первой и второй наливай ещё одну – уже сыпал прибаутками ВиктОр, схватил свой стакан, запустил пальцы в бычки в томате, выудил рыбку и не чокаясь выпил. Юрыч и я чокнулись между собой и тоже выпили. Виктор тут же схватил бутылку, разлил её по стаканам всю, наломал сыра, буркнул что-то типа «между третьей и второй перерывчик небольшой» и осушил стаканчик до дна. Юрыч, отбросив щелчком не затушенную папиросу тоже последовал его примеру, а выпив, по-гусарски тряхнул стаканом, показывая, что в нем нет ни капли. Он стремительно косел и в этот момент заработала Викторова дипломатия.

- Юрыч, - забалаболил Виктор, выуживая у меня из пачки сигарету, а пачку пряча себе в карман, - вот Витька видишь?

- Вижу – согласился обмякающий Юрыч.

- Ты в хате один живешь?

- Один – опять согласился Юрыч.

- А пусти Витька к себе пожить?

Юрыч изумленно воззрился на меня, как будто увидел в первый раз.

- Его?

- Ну да?

- А это Витек?

- Витек.

Юрыч полез по карманам, что-то там долго искал, затягивая паузу, словно бы не хотел продолжать разговор и надеялся, что в эту паузу все о нем забудут и найдут другую тему.

- Да вы не подумайте, - начал я, - я же не бесплатно. Озвучьте цену вопроса.

- А ты мне не выкай – вдруг гордо вскинулся Юрыч – я тебе не начальник, поэл! Я кузнец, поэл, кость от кости рабочий класс и пролетариат, поэл!

- Понял, понял. Может, выпьем?

- Анналивай! – Разухабисто согласился Юрыч.

Виктор уже сдирал зубами пробку с портвейна. Мы выпили и Виктор продолжил:

- Ну так как, Юрыч.

Юрыч, мотаясь по лавке вытянул руку, поводил в сумерках пальцем, нашел им меня и сказал:

- Пусть он скажет.

- Мне пожить бы у тебя, Юрыч, сколько за угол назначишь, заплачу.

- Свсь! – выцедил из себя Юрыч.

- Чего?

- Аусвайс! – Рявкнул Юрыч, как заправский гитлеровский постовой. – Документ кажи, что ты на мой жилплощади не всякий там будешь.

Паспорт мне хотелось доставать меньше всего.

- Усы и хвост, вот мои документы...

Юрыч на секунду застыл с полуоткрытым ртом а потом расхохотался и полез, шатаясь ко мне через стол, выставив руку в позе армрестлера и пытаясь также захватить мою. Ухватившись, он стал бороть мою руку, жилился, жилился, но, будучи сильно пьяным, не смог, и клонился всем телом за своей рукой и наконец, сложив на неё голову процедил: живи. Скока хошь живи. И заснул.

Нам с Виктором пришлось немало потрудиться, дабы оживить Юрыча и спросить, где у него ключи. Помутневшим взором Юрыч окинул нас и назидательно ответствовал, пересыпая речь бранью в том духе, что он де пролетарий, кузнец и ему от трудового народа скрывать нечего и квартира открыта, еще он выразил сомнение в наших человеческих качествах, обозвал нас блядьми и опять уснул за столом.

Я было хотел перетащить его в квартиру, на что ВиктОр возразил, сказав, что такому кремню как Юрыч только полезно поспать на свежем воздухе и он де, его покараулит.

Так началось мое житье у Юрыча.

Юрыч был человеком мрачным и не суетным. И еще застенчивым. Наутро после вселения я подступил к нему с финансовыми вопросами. Долго пытал его о цене за снимаемый угол, но Юрыч отнекивался, мычал и уводил в сторону глаза. Было видно, что разговор о плате неловок и непривычен для него.

Наконец мы сошлись на цене во "сколько не жалко".

Я понятия не имел о штыринских расценках, посему, боясь прослыть за жмота и барыгу, но сверившись со своими возможностями предложил три тысячи рублей за две недели.

Юрыч смутился, но обрадовался. Я выдал ему деньги и он тотчас испарился.

Вернулся он скоро, имея при себе бутылку водки и нехитрую закуску. Получив отказ составить компанию, он набулькал полстакана, выпил не закусывая и долго курил, будто собираясь мыслями. Наконец решился.

- Слушай, Вить, забери ты у меня эти деньги, пропью ведь зараз, к утру не будет, а у тебя хоть в целости. Будешь мне давать, когда попрошу.

На том и порешили. Правда застенчивость Юрыча была такова, что его же собственные деньги он у меня просить стеснялся. И в дальнейшем я просто взял на себя обязанность покупать продукты, да оставлял ежедневно на облупленном как яйцо трюмо стольник на расходы.

Юрыч был мужиком мастеровым, что называется золотые руки. Уже к вечеру первого дня, находясь в изрядном подпитии, он на глаз, одним напильником соорудил мне своими изуродованными пальцами ключ от входных дверей. Теперь я мог покидать квартиру и появляться когда угодно и мы как-то сразу же перестали друг друга стеснять.

В трезвом состоянии Юрыч молчал, на вопросы отвечал односложно, а сам ни о чем не спрашивал. Про меня он не потрудился узнать ничего – ни откуда я появился, ни сколько мне лет, ни какова цель моего пребывания в райцентре. Отсутствию вопросов я был только рад, хотя самого меня они мучили до осатанения.

Мне нужна была информация. Я и сбежал-то только для того, чтобы в спокойной обстановке напитаться информацией извне, добыть ту, что была погребена под руинами обвалившегося от пьянства мозга, обработать и принять решение. На беду, в Штырине с информацией было туго. Телевизор у Юрыча имелся, но был сломан и заброшен за ненужностью. Юрыч неплохо обходился и без него.

Единственным источником информации была постоянно бубнившая на кухне проводная радиоточка. Но из нее, сквозь астматические хрипы динамика шло местное, районное вещание. Этот доморощенный аналог легендарного "Сельского часа" владел информацией о сборе посевных в Штыринском районе, аварии нефтепровода в нем же, и прочей чепухе. Заскорузлые новости разбавлялись концертами по заявкам селян. Все заявки начинались так – кашлянув, монотонный заунывный голос зачитывал письмо примерно следующего содержания: Я фигею, дорогая редакция, пишет нам пятилетняя девочка Танечка, и просит поставить для своего деда, орденоносного комбайнера, следующую песню». Краевые новости в радиоточке появлялись крайне нерегулярно, повинуясь неведомой прихоти редактора, федеральных же не было вовсе.

Попытка решить вопрос с помощью газет провалилась с ошеломительной быстротой – обойдя в поисках газет все два штыринских печатных киоска я обнаружил в них лишь "Штыринскую Искру", содержание которой было еще более убогим, чем баланда, льющаяся из радиоточки, газету скандвордов "Тёщин Язык", да отрывной календарь с удобно впечатанными рецептами домашних заготовок. Спрашивать о наличии других газет я даже не стал, чтобы опрометчиво не засветить себя как чужака.

Вволю истерзавшись сомнениями, я сволок в починку старый ламповый "Рекорд" и, к своему изумлению, получил его назад через час исправно работающим и ловящим три федеральных канала. На мой вопрос о способе, каким этот мастодонт был возвращен к жизни ухмыляющийся приемщик телеателье пояснил, – а мы его пропылесосили. После чего выписал квитанцию на сто пятьдесят рублей, принял мои двести и, отчего-то позабыв про сдачу, гордо удалился в подсобку. Теперь у меня была информация.

Юрыч, под ночь вернувшись с рыбалки, нисколько не удивился, чего-то хмыкнул, и завалился спать.

Несмотря на то, что доступ к информации теперь был открыт, её остро не хватало. Те дни, что прошли со времени моего бегства, полностью изменили информационную картину. Она теперь медленно пережевывала и срыгивала лесные пожары в Адриатике, захват заложников в Азии, открытие где-то какого-то роддома, и бесчисленные заседания правительства. Я буквально прилип к телевизору, и пытался выудить оттуда хоть что нибудь. Рыбак из меня, честно говоря получался хреновый.

Вообще-то, практически все, происходившее со мной после побега с крыши я вспомнил. Оставались незначительные пробелы, но не думаю, что во время них я натворил чего-то страшного и непоправимого. Картина того дня лежала у меня в памяти как мятая, разорванная на десяток кусков и потом обратно сложенная репродукция – если смотреть на неё целиком, понятно было, что на ней изображено, а если вглядываться по отдельности в каждый мятый кусок, то становиться ясно, что картинке уже никогда не быть такой, как прежде. Что суждено ей навеки остаться изуродованной, изжеванной, покрытой сетью рубцов, рваных стыков, в которых навеки исчезли мелкие, но важные детали.

Вспомнил я как пил напропалую. Сначала в ресторане, потом в каком-то летнем кафе, после совсем уж в обтрепанной пельменной с какими-то синяками. А потом как-то оказался у Люсеньки.

Люсенька, волшебное создание, я думаю, что ты меня простишь, но я себя никогда за это не прощу. Надо было положить столько обаяния, сил и средств, чтобы явится к тебе ужратым в говнище, с бутылкой коньяка в руке, долго пить у тебя на кухне, наматывая на кулак сопли, жалуясь на жизнь, на то, что кругом все твари и самые гадкие твари бабы. Помнится, я еще чего-то блеял и уж совсем удивительно, но оказался в Люсенькиной постели. Чего там было я не помню, ибо растрясла меня Люсенька абсолютно голого, разбудила, и чуть не пинками прогнала ночью прочь, к вызванному ей заблаговременно такси.

Самое обидное было то, что я так и не мог вспомнить, чем мы занимались с ней в постели. А самое непонятное – как я в таком состоянии нашел люсенькин адрес. Я его отродясь не записывал.

Одуревая от того что вспомнил я решил, что Люсенька, ангел мой небесный, увидала в ночном выпуске новостей хронику событий, испугалась, и отправила меня восвояси. Выходит, что она меня спасла.

Я нутром чувствовал, что очень жирно подмочил репутацию своим пьяным появлением. И то, что мы оказались в одной постели - обратного не доказывало. Это был скорее акт жалости, не отменяющий последующего разрыва. А теленовости только сделали этот разрыв окончательно непоправимым. Так, едва начавшись, увы, закончилась любовь. Кто знает, будь все по-другому - не суждено ли было стать этой любви самой красивой и самой романтической историей на свете. Да стопудово! Но... В общем, утрата Люсеньки мной была остро осознанна и, как любая осознанная утрата, невыносимо давила на сердце.

Еще больше на сердце давила невозможность связаться с родителями. Я опасался что их телефоны могли быть на прослушке и вариант со звонком отпадал. Я изломал все мозги в поисках варианта связи с ними, но ничего не подходило. Самым реальным мне казалось уехать куда подальше, в другой район, оттуда позвонить и стремглав, со всех ног, мчаться обратно в Штырин, петляя как заяц и запутывая следы. Но шансы попасться таким образом, учитывая редкозаселенность местности, были еще более высоки.

Жаль, до слез, до сжимания сердца в грецкий орех с последующим его раскалыванием, было жаль родителей. Что они сейчас думают, как живут, есть ли у них силы и здоровье выдержать все произошедшее. У них нет никаких, кроме веры в меня, опровержений моей причастности к ужасному злодеянию, зато все доказательства на лицо. И, в первую очередь, та злополучная запись. А самое главное, им неизвестно, что с их сыном, где он, жив ли, здоров, а может быть и мертв. И если мертв, смогут ли они похоронить когда нибудь его по- человечески.

Эти мысли били меня посильнее любой расправы, страшнее самой изощренной пытки. Нервы мои дрожали тугой струной, готовые в любой момент лопнуть. Ради того, чтобы облегчить жизнь своим старикам я уже готов был выйти и сдаться, но сдаться значило вчистую проиграть гонку. Упустить самый может быть главный в моей жизни вызов, навсегда отвернуть от себя судьбу и догнить, может быть и очень долгий, но абсолютно никчемный век. Век, в котором уж точно не будет ни единого шанса изменить и себя и мир к лучшему. Ибо судьба благоволит сильным. Ну и еще иногда раздолбаям.

Я верил, что старики, дай им только весточку, воспрянут и ободрятся, вернуться к жизни как увядшие цветы после дождя, но не мог придумать, как это сделать. Пролить спасительный дождь, ураганный, можно сказать, ливень, состоящий всего-то из трёх коротеньких слов – мама, я жив, - так чтоб не погибнуть, не иссякнуть с ним самому, было очень трудно. И все-таки сделать это было необходимо. И я придумал.

Я уехал из Штырина, на рейсовом раздолбанном пазике, через поля и леса, с хитрой пересадкой, до которой я оттоптал по полям километров 10, в Заилань – райцентр, который находился в сорока километрах от Штырина. Между границами районов, управляемых из двух этих местечек вклинивалась полоса Кумаринского района. Этой заячьей петлей я рассчитывал усыпить, если что, бдительность погони и следствия.

В Заилани я купил тетрадь, ручку, конверт, марку – написал письмо, указав адрес соседки из крайнего подъезда, большой маминой приятельницы и человека несомненных моральных качеств, бросил его в ящик и быстро, даже не поняв, что такое Заилань, исчез.

Несмотря на письмо, тревога все равно меня не покидала, и, даже больше, усиливалась. Теперь к переживаниям за родителей добавились переживания за то, дойдет ли письмо, не затеряется ли, передаст ли его Серафима Леонидовна. От тоски и тревоги, да и от безделья, я начал попивать.

В собутыльники себе я выбрал Юрыча, о чем неоднократно пожалел. Юрыч во хмелю и Юрыч в трезвости оказались двумя совершенно разными людьми. Выпив Юрыч становился параноиком, агрессивным, но с агрессией внутрь себя. Шумный и многословный, пьяный Юрыч отличался от себя трезвого, как твердь земная от неизмеримого простора неба. В нем бушевали грозы и рвались во все стороны ветры, сотни тонн влаги изливал он из своих мрачных, тяжелых туч и не было от этого спасения. Он клял всех и вся, прыгал и скакал, хватался за опасные предметы и исполнял с ними абречьи танцы, размахивал и грозился вонзить куда нибудь рыбацкий нож. Поначалу я испугался, но довольно быстро понял, что опасности от такого поведения нет никакой, что это своеобразный воинственный горский танец, очень искрометный и зажигательный, неистовый и оттого, для непосвященного, страшный.

Гораздо более доканывала пьяная Юрычева ахинея, которую он нес не умолкая, на повышенных тонах, будто бы обращаясь ко всему миру сразу. Его ораторство было бессмысленным не только потому, что не было аудитории, но и потому, что извергаемые мутным потоком слова сами по себе не имели смысла.

Позже, немного разъяснив для себя Юрыча, я понял, что смысл в них все-таки был. Юрыч, был не homo sapiens в привычном смысле этого слова, а переходная модель от человека разумного обратно к человеку природному. Причем переход этот состоялся не только под влиянием алкогольной деградации, ведущей как и всякая деградация к опрощению всего и вся, но и от какого-то, случившегося давно, и еле им удерживаемого в самых уголках памяти надлома. Может быть трагедии, а может быть несостоявшихся замыслов или внезапно рухнувших надежд. В общем Юрыч представлял собой человечьи руины, по которым еще можно опознать контуры и очертания здания, но тлен которых уже вытеснялся природой.

Он пытался бороться с этим своим не то разложением, не то замещением, но делал это по наитию и только находясь в трезвом состоянии. По пьяни же попытки борьбы оказывались неудачными и быстро перерастали в саморазрушение. Остатки разума пытались бороться с ним, но, сгорая в алкоголе, создавали какой-то новый и нелепый мир, как языки пламени создают композиционно сложные сказочные видения.

Слушать его было забавно, но от его ужимок и прыжков быстро наступало утомление и тогда я боролся с Юрычем частым подливанием водки в его стакан. Доходя, как и все алкоголики, до определенной дозы спиртного, он быстро угасал и засыпал? изредка во сне вскрикивая, на пути к протрезвлению выдавливая видимо остатками разума из себя замещаемый мир.

Так или иначе именно из его алкогольных откровений я узнал что окунь в некоем Черном озере пропал оттого, что «этими суками» был проведен эксперимент и в озеро запустили карликовых дельфинов, которые всё поели, а потом издохли сами, и что само озеро появилось тоже в следствии "ксперимента". Что прожженный по пьяному делу у костра ночью бок на его бушлате – дело посещения инопланетянами реки и отбирания ими из Юрычевого организма пробы (он якобы видел мерцающий черный шар, который пролетел близко да и опалил ему бок). А также о том, что у него есть схрон в лесу, а в нем оружие времен второй мировой войны, по большей части немецкое. На мою заметку, что линия фронта проходила отсюда в полутора тысячах километров он не стушевавшись ответил, что это был диверсионный отряд, и если бы я ему вовремя не подлил водки, скорее всего бы договорился до того что это именно немцы-диверсанты и запустили в озеро карликовых дельфинов. Также, по большому секрету, он поведал что есть у него в лесу борть, в которой живут какие-то одичавшие шмели отбившиеся от «президентской программы», которые делают мед со вкусом дегтя и необычным, почти наркотическим эффектом. По правде говоря, глядя на Юрыча, я иногда начинал верить в существование волшебного меда, - так несло этого приютившего меня человека.

Однажды, когда я скучал за бутылкой пива перед телевизором, внезапно распахнулась дверь и предо мною предстал совершенно безумный и невменяемый Юрыч, протянул мне спичечный коробок и отрапортовал:

- Ай эм гуманоид!

Я хотел было представиться в ответ каким нибудь межпланетным, третьей гильдии купцом с Альфа-Кассиопеи, но Юрыч спохватился и доложил по форме:

- Ай хэв гуманоид, - и убедительно тряс при этом спичечным коробком, подтверждая наличие в нем настоящего гуманоида.

Гуманоид на поверку оказался личинкой стрекозы, той самой, что мы в детстве называли «шарошка» и пугали девчонок, только каких-то очень уж внушительных размеров. Очевидно Юрыч ползал где-то собирая этих самых шарошек для наживки на рыбалку, нашел этот крупный экземпляр, а после встретил собутыльников.

Так для меня открылся еще один Юрычев талант – талант к английскому языку. К нему он прибегал тогда, когда алкогольная пена его нездорового сознания сворачивала его с теории заговоров по истреблению «этими сволочами» всего окуня во всех окрестных водоемах, на высокие, необъяснимые материи, на нити божественного провидения, линии судьбы, на философию и метафизику. Судя по всему Юрыч считал, что об этих непонятных, призрачных и туманных вещах стоит рассуждать языком Шекспира, чтобы еще более всё запутать и вот тогда-то оно и прояснится само.

Естественно, никакого английского языка Юрыч не знал и хранил в памяти лишь словарный запас курса средней школы. Из этого запаса и вворачивал он что нибудь, казалось, что невпопад, но видя для себя в этом тайный смысл и знаки. Когда же я начинал хохотать над этими невероятными фразочками, Юрыч, казалось на мгновения трезвел, и даже как-то обижался, как обижаются художники, когда до зрителей не доходит сакральный замысел, воплощенный в их безумной хаотической мазне.

Так я узнал, что нет никакого ангела божия, но есть Божий, как будто бы, дядя.

-Это мы, славяне, - пояснил Юрыч, - по недоумию переиначили английского-де дядю, Анкла - в созвучного нам ангела. Спорить было бесполезно.

Я и плакал, и хохотал, и заходился в гневе, когда мне начинал досаждать до прилипчивости пьяный Юрыч и наконец прекратил все совместные с ним возлияния.

Тем более, что пришла еще одна беда.

7.

На пятый день побега пришла беда откуда не ждали. И беда эта была такого деликатного свойства что и рассказывать-то неприлично. По всем признакам беда имела обличье триппера.

Выделений было много, и они не утихали. Я накупил себе ворох дешевых сатиновых трусов но едва успевал менять и застирывать их, как запас подходил к концу и с веревки на балконе приходилось сдергивать недосушенные. Боли и рези донимали, выделения усиливались и, наконец, превратились в поток. Я создал дома приличные запасы ваты и всерьез задумался о том, что женские прокладки, должно быть величайшее достижение прогресса. Такие мысли неуклонно подталкивали меня к походу в аптеку и обзаведению парой пачек этих полезных штучек. Но какая-то шовинистическая мужская гордость не позволяла решиться на подобный шаг. Да и сама просьба о продаже женских прокладок могла привлечь любопытный аптекарский взгляд, чего я в своей непростой ситуации, конечно не мог позволить.

И, несмотря на то, что анонимные венерологи существовали уже давно, еще хуже обстояло дело с лечением. Ибо в анонимности пресловутых анонимных венерологов я совсем не был уверен. В конце концов статья о заражении венерической болезнью, насколько я знал, преспокойно находилась в уголовном кодексе и не думала оттуда исчезать. Посему, мнилось мне, эти анонимные венерологи, анонимны для кого угодно, но только не для органов правопорядка. И все-таки лечиться было необходимо.

По понятной причине я тут же остановил свой разворачивающийся запой и молил Всевышнего о том, чтобы запой Юрыча не думал прекращаться. Иначе бы он наверняка заметил мусорное ведро, полное слипшихся комьев бурой ваты и даже его находящийся в периоде полураспада мозг смог бы увязать это с ворохом сохнущих на балконе трусов. Поэтому я усилил алкогольное давление на арендодателя, испытывая впрочем жгучий стыд за спаивание хорошего человека. Я был как путешественник-первооткрыватель, спаивающий наивных и радостных туземцев в своих меркантильных интересах. Мне было неудобно, но другого выхода не было.

Более самого недуга меня угнетала причина его появления во мне. Тщательно раскинув мозгами я пришел к выводу что причиной была… Люсенька. Да-да, этот невинный белокурый ангелочек с хрустальными глазками и смущенным взором, с нежной, из центра хрупкой грудки, пробивающейся хрипотцой, существо в полуосязаемой плоти, существо столь совершенное, что казалось к нему не может пристать ничего земного. И вот этот аморфный призрак любви и счастья, девушка-мечта – навесила на Марата Галеева банальный трипак.

Да, это была она, и бессмысленны были любые гадания и сомнения ибо кроме неё не было у меня никого достаточно долгое время.

Нет, вполне возможно, когда-либо полученный и задремавший до времени в тени здорового организма неизвестный вирус мог проснуться и развить свою страшную деятельность в такой стрессовой ситуации, кто бы сомневался, но тут на лицо были признаки гонореи.

Про гонорею я знал точно, ибо доводилось мне одно время быть близко знакомой с одной студенткой медакадемии и я частенько, покуривая на её девичьей кроватке в общаге после ожесточенного совместного изучения особенностей строения женского и мужского организмов, дожидаясь её из душа, штудировал различные справочники. Особым успехом, и надо полагать по заляпанному виду, не только у меня, пользовался справочник «Заболевания передающиеся половым путем».

Итак у меня был триппер и поздно было лить по этому поводу слезы, ибо из меня и так лилось как из пожарной кишки.

Погоревав и понедоумевав по поводу женского вероломства вообще и Люсенькиного поведения в частности, изрядно выматерившись и навсегда засушив в своем сердце первую быть может, колючую розу настоящей любви, насовав в штаны ваты и запасясь ею по всем карманам я двинулся искать Виктора.

Виктор, в компании тех же окаменелостей сидел на своем вечном капище под постылыми ржавыми трубами.

- О, татарин! - Радости его не было предела. – Пацаны, Витька-Татарин пришел!

Он тряс меня за плечи, ощупывал, словно мы не виделись с ним сто лет, а до этого столько же делили землянку, окоп и хлеба горбушку.

- Это надо сбрызнуть, это надо сбрызнуть – гомонил он и мне показалось даже, что в уголках глаз у него стоят слезы.

На выделенную сумму одна окаменелость принесла три бутылки портвейна и плавленый сырок, вторая в это время утоптала неподалеку траву и соорудила из кирпичей и доски скамейку, а из невесть откуда взявшегося деревянного ящика стол.

- Не уехал, значит, - все так же причитал Виктор, - а я значит думаю, чего это Витька не заходит, уехал, думаю, значит. А ты задержался, задержался, я смотрю. А и как, ядрена матрена, не задержаться, у нас же тут просторы!

Виктор принял из рук пластиковый стаканчик, залпом выпил его, с оттяжкой занюхал рукавом и еще раз сказал – пррроостооры – после чего обвел рукой пространство из труб, заборов, да пыльного бурьяна.

- Кто к нам попал, тот, считай, пропал. Никуда отсюда уезжать не захочет. А ты чего не пьешь?

К вечеру следующего дня Виктор приволокся во двор, вызвал меня молодецким свистом и сообщил, что назавтра у нас с ним назначены лечебные процедуры.

- Да не ссы ты! - успокоил он меня сомнительным каламбуром. - Все будет чики-пуки. К тете Кате пойдем.

Тетя Катя оказалась скорее бабой Катей и принимала нас на дому. Я робко мялся, не зная с чего начать.

- Ну, вы тут это, а я это – сказал Виктор, - сбегаю, печенья к чаю принесу.

- Ну чего, - неожиданно звонким и бодрым голосом сказала тетя Катя, - и чего мы такие стеснительные? Значит как своё добро пихать куда попало они первые, а как чего так мнутся, так что ли?

Я не знал что ответить и молчал.

- Глуп детина, а пихает вглубь, скотина. - Скабрезно сострила казавшаяся такой культурной тетя Катя… Значит так, в ванной вата и раствор – свое добро протереть и сюда, ко мне, а я пока руки вымою.

- Триппер. – Как раз в тот момент, когда Виктор вернулся, поставила диагноз тетя Катя. – Слышишь, Виктор, у твоего друга триппер и если он мне не расскажет, какая из местных шалав его наградила, передай, что хер ему по всей морде, а не лечение.

- Так вы ему сами скажите, тетя Катя?

- А шо я ему буду говорить? - с характерными мягкими интонациями протянула тетя Катя - Я такому дураку, что свой конец сует куда попало еще буду что-то объяснять? Я буду тратить на него свои слова, я буду на него тратить свое терпение, и зачем?

- А зачем?

- Ну, Виктор, это же твой друг, это твой товарищ, значит вы с ним одного поля ягода, вот и объясни этому порчаку где его место и шо с ним будет.

Я еще минут пять выслушивал это вялое переругивание, уже чашки стояли на столе, уже вскипел чайник, уже выставлены были на стол сушки и пряники.

- Я прошу прощения, - наконец вмешался я, - Екатерина…

- Иосифовна

- Екатерина Иосифовна, позвольте я расскажу?

- Да уж будьте любезны...

- Болезнь я подцепил в Прёте.

- Молодой, человек, скажи – «гвоздика».

- А в чем собственно… ну, гвоздика.

- Не кизди-ка.

- Да не, тетя Катя, - вмешался Виктор - Он, это, в натуре не местный.

- Не местный? – Екатерина Иосифовна сняла очки и пристально поглядела на меня – Столичная птица редкий гость в нашей глухомани. Интересно. Действительно, лицо ваше мне незнакомо. Ну что ж, о причинах вашего появления здесь не спрашиваю, наверняка приехали осмотреть местные просторы. Тем более, что Виктор у нас известный гид-экскурсовод. В конце концов, какое мне дело? Кто кого сгрёб, тот того и уёб... Но учтите, если ко мне заявится, через недельку, какая-нибудь особа, и укажет на вас... Меры приму незамедлительно. - Баба Катя посмотрела на меня прищурившись и я выдержал этот пронзительный, сверлящий лицо взгляд.

- Ну что ж, - наконец отпустила взгляд баба Катя, - сейчас поставлю вам укол и завтра, в это же время приходите. Можете один, а можете с этим вашим, - тут она слегка поморщилась, - гидом. Расскажете что-нибудь интересненькое, какие нибудь столичные сплетни.

Она весело подмигнула и мы раскланялись.

Ух, пронесло, - думал я, выходя на улицу и закуривая.

- Не-не, - отказываясь от моей зажигалки отмахнулся Виктор и достал коробок, - лучше прикурить от спички, чем от грёбаной затычки. А ловко тетя Катя тебя вычислила, а?

- В смысле, что значит вычислила, - не понял я.

- Ну, что ты в Штырин заехал по делу мутному.

- С чего ты взял? С чего она взяла? По какому еще мутному.

- А хрен его знает, - беззаботно ответил Виктор, - я ж к тебе в голову не залезу. Только неспроста ты здесь.

- Да нет, я просто это, ну в отпуске…

- Ты меня не проведешь – хрен на ландыш не похож. - Виктор словно бы заразился манерой бабы Кати вставлять скабрезности, - А уж тетю Катю не проведешь тем более. Она людей на "раз-два" видит, ей в этом моменте не то что рентген, следователь Помоев в подметки не годится – 18 лет Магаданской каторги как никак. Че смотришь? Репрессированная она, политическая. Пошли лучше, пива мне купишь.

Я опять был, что называется в строю, и проводил дни напролет, мониторя телеэфир в поисках подробностей «Прётской бойни», как к тому времени с легкой руки журналистов называли трагедию.

Поначалу, когда динозавр отечественной электронной мысли, телевизор «Рекорд» только вернулся из ателье, я караулил все выпуски новостей – утренние, дневные, итоговые по всем каналам, какие допотопный агрегат только мог ловить. Немало времени у меня ушло на то, чтобы воскресить старую балконную антенну – исполинского четырехметрового монстра с угрожающими усами на дюралевой трубе. Потом последовала замена старого иссохшегося кабеля на новый, кусок которого я не долго думая срезал с такой же антенны на крыше соседнего дома. Но даже после проведенного мной апгрейда телевизор капризничал, всем своим видом показывая своенравие той эпохи, в каковой он и появился на свет.

В ту эпоху, в доцеховое время, любое дело делалось так, что оно предназначалось не для службы народу, но народ предназначался для службы ему. Железная дорога за Байкалом существовала, сколько себя помню, не для перевозки грузов и людей, а для того, чтобы тысячи людей её постоянно строили и достраивали, надрывая пупки по колено в болотной жиже и скармливая комарам и гнусу тонны собственной плоти. Продавщицы в магазинах существовали не для обслуживания покупателей, а исключительно для того, чтобы те, раболепно заискивая, выслушивали от этих самых продавщиц нелицеприятные оценки собственных личностей. Омывшись, с ног до головы, в потоках хамства покупатели спешили на автобусные остановки, где автобусы и прочий транспорт появлялись лишь для того, чтобы их ждали и дожидались, но никак не для перевозки пассажиров. Автомобили тогда существовали не для езды а, чтобы лежать под ними на промасленном коврике, а курорты не для отдыха, а для изнурительного стояния в очередях за гамаком, шезлонгом или кружкой разведенного пива.

Мой телевизор, вынырнув из-за резкого поворота судьбы, как ухаб, который не объехать, а можно только цепляясь днищем, на брюхе переползти – этот грандиозный памятник ушедшей эпохи, казалось не желал приспосабливаться к новым условиям. Более того, он видимо решил, что является единственным законным наследником великого прошлого, хранителем его традиций и устоев и немедля подчинил меня себе заставив целиком и полностью отдаться ему в услужение.

Сначала я сносил его в ателье, потом возился с его антенной, воровал для него, ползая по крыше, новенький кабель и только после этого, немилосердно гудя, он соизволил заработать. И стал снабжать меня информацией.

Хотя - как соизволил? Как - заработать? Доисторический монстр принимал только метровые каналы в количестве трех штук и делал это весьма неохотно. Для каждого канала требовалось особое положение антенны относительно сторон света. Так, при переключении с одного канала на другой требовалось сначала досыта, с мерзким грохотом, нащелкаться ручным переключателем, добиться того, чтобы бешеная пляска чередующихся черных и белых полос сменилась на рябь, а потом мчаться на балкон и отчаянно вихать в стороны антенну, посекундно врываясь в комнату и проверяя состояние дел на экране. Переключение с канала на канал занимало, при благодушии телевизора – пять минут, а при отсутствии у него настроения – до получаса. Более того, положение антенны и трансляция канала зависела и от погодных условий, в жару все показывало более менее хорошо, а дождь и ветер заставляли отдаться служению телевизору полностью.

Порой мне казалось что этот «Рекорд» и не порождение рук человеческих, а некий иррациональный, из древних времен сохранившийся артефакт, обладающий магической силой и способный по своей прихоти изменять природу, повелевать ей и подчинять себе всё живое без остатка. И, как любой, более-менее приличный идол, он требовал всё новых и новых жертв.

Впечатление это со временем только усиливалось. Как я уже говорил в жару телевизор показывал охотно, а прочие состояния погоды старался не замечать. Так вот, в жару это исчадие ада немилосердно грелось, чем очень привлекало к себе мух. Они буквально облепляли его вырубленное из цельного куска дерева, как у настоящего идола, тело, ползали по его серому глазу, роились вокруг, засиживали и загаживали. Мухи плохо действовали своим бессмысленным мельтешением на мои и без того ни на что не годные нервы.

Я скакал вокруг телевизора со старым журналом и истреблял крылатых тварей сотнями. Это по видимому очень нравилось телевизору, в его глазах я был чем-то вроде служителя с опахалом при туземном князьке и телевизор, испуская вовне свои магические чары, призывал себе в усладу и мне в своеобразный монашеский подвиг, новые полчища мух. В конце концов мне это надоедало, я разражался в адрес артефакта трехэтажной бранью, клял его почем свет, в конец осерчав, бил с треском по его лакированной плеши, вырывал из розетки штепсель и стремглав бросался вон. Потом отпаивался где нибудь в Иланьской тени пивом, приходил в себя и сотый раз давал клятву раз и навсегда порвать с нашим неравным браком.

Отдышавшись и успокоившись, я опять поступал в услужение к древнему монстру. А он, видимо чуя мою в нем потребность, еще прочнее опутывал меня нитями рабства, ещё сильнее кочевряжился, припоминая мне мои тумаки и как паук, все плотнее опутывал меня паутиной. Насосавшись моей молодой и вкусной кровушки агрегат торжествовал и в виде подачки – этой обычной рабской награды, изредка разрешал себя посмотреть.

Помимо мучений собственно с телевизором не меньшие мучения доставляло то, что в нем показывалось. К тому времени как я его настроил волна в новостях уже заметно поутихла и просмотр почти ничего не давал. Как и было ясно с самого начала, я был объявлен в розыск, считался главным подозреваемым в совершении теракта, остальная информация, «в интересах следствия», не разглашалась. Мир новостей не любил долго мусолить одну тему и спешил переключить свое внимание на другие события. Еще прошли выпуски о том, как хоронят погибших, циничные телекамеры выхватили крупным планом слезы на глазах скорбящих, показали квадратные, брикетированные морды официальных лиц, обещавших найти и покарать, и волна окончательно схлынула. Остались лишь мокрые камни слез родственников, да разная мутная пена.

Я приободрился, начал подумывать о выходе в свет, явке с повинной и прочих делах, но какое-то внутреннее противоречие пока не давало весам склониться в сторону закона и разума и упрямо перевешивало чашу в сторону инстинкта. А инстинкт подсказывал, что травля далеко еще не закончилась, что я зверь, которого гонят и надо бежать и бежать, спасаться и прятаться, путать следы и держаться тайных троп. Разум подсказывал, что чем дальше бежишь – тем яростнее погоня, тем свирепее собаки, что идут по следу, и когда они обложат и окружат, то, задохнувшись в собственной ярости, в неистовом торжестве разорвут тебя в клочья, распотрошат в секунду.

Инстинкт же убеждал, что движенье это жизнь, что пока ты бежишь – ты жив и цел и надо продолжать наматывать круги.

Разум подсказывал что органы во всем разберутся, пожурят и отпустят. Инстинкт самосохранения говорил что де навешают на тебя всех собак, объявят козлом отпущения и на потраву толпе публично и сурово казнят. И еще он подсказывал, что в преддверии выборов, я в сложившейся ситуации, прекрасный жертвенный баран для любого политического идола, с какой бы стороны пантеона он не стоял.

Чтож, блин, такое-то? Со всех сторон я жертва и именно поэтому и должен погибнуть, принесенный в жертву, юный, красивый и совсем не в этом видящий свое предназначение.

Продолжая бескорыстное служение телевизору я таки дождался от него подарка. Как обычно, сканируя телеэфир в поисках новостей, я наткнулся на какое-то ток-шоу из числа тех, что заполняют дневной эфир для развлечения домохозяек, пенсионеров и небогатых отпускников. Я было хотел бежать на балкон дабы крутить антенну в поисках другого канала, но обессиленный своим сизифовым трудом, присел на диван отдохнуть. Тут-то и случился подарок. Оказывается в ток-шоу как раз обсуждали меня.

Ведущий, в аккуратно лакированных космах, эдакий загорелый и энергичный душечка, тот самый типаж, что нравится всем без исключения добропорядочным женщинам проскороговорил - Мы вернемся. Не переключайтесь - и, через музыкальную паузу, выпрыгнул внезапно, как сектор приз, с другой стороны декорации.

- Состоится ли возмездие! Как порядочный человек превращается в монстра. Что ведет его по скользкому пути преступления. Где грань между добром и злом? Случайность или закономерность. Кто такой на самом деле Марат Галеев? Ответы на эти и многие другие вопросы мы надеемся узнать с помощью нашей сегодняшней гостьи.

Он всплеснул руками, полилась музыка, а я весь подобрался.

- Нам удалось найти и уговорить всё нам рассказать еще одну свидетельницу превращения Марата Галеева из человека в монстра. Свидетельницу и одновременно его первую жертву. Встречайте! Бывшая коллега Галеева Людмила Пескарёва!

Опять полилась музыка и под софитами появилась, как всегда очаровательна и мила, кто бы вы думали? Люсенька! Божьей милостью кроткое создание.

Я сидел ни жив ни мертв, совершенно ошарашенный и ничего не понимал. А она села напротив меня, закинула ногу на ногу и целомудренно поведала обо мне страшные вещи. Оказывается я ее уже давно домогался и поняв, что мне ее не добиться, овладел ею силой.

Я бы еще мог допустить, что так оно и было в тот единственный раз, когда я заявился к ней пьяный, но Люсенька живописала мои мнимые подвиги как неоднократное, длящееся не один день надругательство. По ее словам я использовал ее как секс-рабыню, неоднократно, в те моменты когда мной овладевала жуткая похоть.

Я же и заразил её "позорной" болезнью. Этого я уже не мог перенести. Ничего не понимая я пялился в телевизор. Там уже шло обсуждение жутких рассказов Люсеньки. Ей сочувствовали. Квалифицированные психологи давали ей советы, милицейские чины грозили найти и покарать, а зрители из массовки промакивали платками слезы. Но я уже никого не слышал.

В гневе я запустил в телевизор подлокотником от кресла. В телевизоре что-то вспыхнуло, щелкнуло и он умолк. Теперь уже навеки. Вместе с ним, сгорая, обуглилась и часть моей души. Что-то щелкнуло в ней, как во внутренностях прибора и отказалось транслировать женское изображение без уродливых искажений.

Как ты могла, Люсенька? Как ты могла, паскудливая ты тварь? За что? За что!

Выматерившись, я в кровь расколотил о стену кулаки и запил.

Мой запой длился три дня, а потом закончился.

8.

Пора уже, пора было собираться в путь-дорогу. Я обитал в Штырине две недели и успел порядком измениться. Растительность на неумело бритой голове появлялась клочками и впадинами, как в южнорусской степи, на щеках и подбородке бушевала жесткая щетина. Чрезмерное употребление дешевого алкоголя добавило в лицо новых красок, а постоянные переживания необходимой угрюмости. От стресса и от безделья, заставлявших меня обильно есть всякую дрянь, я поправился и слегка оплыл, а загар, полученный на речке добавил в мой облик последний штрих и сделался я ничем неотличим от местных обитателей. Коротко стриженный, небритый угрюмый гопник, какие и составляли практически все мужское население Штырина от 20 до 35 лет.

Юрыч никак не возражал по поводу моего присутствия в его жизни. Поселился у него парень, живет ну и пускай. Деньги заплатил, телевизор починил, кормить-поить его не надо, да и выпить есть с кем – так видимо рассуждал Юрыч и ни разу не выказал неудовольствия. Я не доставлял ему никаких неудобств ибо жизнь этого человека была проста и незатейлива. Мне же он тем более ничем не мешал. Да и бывал Юрыч дома очень редко. Пенсионер, он беззаветно был влюблен в рыбалку, где и пропадал сутками. Пропившись и словно стыдясь той ахинеи, что нес он в пьяном виде, Юрыч быстро хватал спиннинг, проверял снасти, кидал в рюкзак несколько банок консервов и исчезал, бывало, на три дня, а то и больше.

Возвращался он неизменно облезший до лоскутов, я даже поражался тому, как человек может неоднократно так обгорать, заросший, пропахший костром и рюкзак его был всегда доверху набит рыбой. По бокам рюкзака были пристроены ароматные букеты подсыхающих трав для чая, какие-то резные деревянные свистульки торчали у него из карманов и весь он был тихий и счастливый.

Едва вымывшись, он выходил во двор с полной миской мелкой рыбы и все окрестные коты, уже прознав о его возвращении, сидели и смиренно дожидались ужина. И дети тут же летели к нему с оседланных заборов и сарайчиков. И через минуту весь двор был залит звуками свистулек, удивительно напоминавших пение лесных птиц. Оно замолкало за полночь, и будило меня рано утром. Когда-то, примерно такими же звуками меня будил мой мобильник. Как давно это было. И, когда я вспоминал об этом, сердце моё тупой ножовкой вспарывала тоска.

Как в те времена я хотел просыпаться под настоящее, а не полифоническое пение райских птиц. Как я отчаянно дрался с жизнью, чтобы осуществить эту мечту. И вот она воплотилась в явь, а мне предстоят еще более тяжкие битвы, дабы вернуть все на круги своя. Я как белка, выпавшая из колеса, и сразу же окруженная невиданными доселе, жуткими опасностями, стригущая ушами и вздрагивающая всем телом от каждого шороха. О боже, как же был сладок плен того игрушечного колеса!

И скрежет по сердцу, с каждым днем все более каменевшему и обрастающему мхом заставлял меня, не находя себе места, подскакивать. Он звал и тянул меня в дорогу, в бег, в движение. Прочь от себя и от своей тоски.

Я опять разыскал окаменелостей. Придурки придурками, но Виктор со своими ребятами были первыми людьми, которые мне помогли. Жаль было расставаться не попрощавшись. Я решил, что выпью с ними, а вечером следующего дня, когда Юрыч вернется с рыбалки, душевно прощусь и с ним. Далее двину, куда глаза глядят и попытаюсь все таки, окольными путями, пробраться в Прёт и повидаться с родителями. А после решу что делать.

В процессе выпивания с Виктором и его корешами я расчувствовался, меня развезло, и я обнимаясь со всеми, размахивая стаканом с неизменным портвейном, пускал слезу и разглагольствовал:

-Покидаю я вас, други моя, не по воле своей, но по злому чужому умыслу. Хочут вороги меня погубити, заточити меня в полон. Хрен им в нос, петушарам топтаным...

Окаменелости слушали меня с интересом.

- Да ладно, Витек, не гони - пытался успокоить меня Виктор – никуда ты от нас не денешься. Мы ж с тобой братаны космические. Все будет чики-пуки.

Я еще что-то нес и под конец меня совсем разморило. Дома я оказался неизвестно как.

И опять с утра была дикая головная боль и опять во рту было нагажено, а по всему телу прошло тысячекопытное Мамаево войско. Я лежал, потный и липкий, не мог открыть глаза и думал, как бы мне собраться с постели самому, дабы потом начать собираться в дальнюю дорогу.

По правде вещей у меня не было, какие могут быть вещи у беглеца, но за время житья у Юрыча я как-то незаметно оброс разной бытовой мелочью. Зубная щетка, паста, бритва (так почти и не пользованая), помазок, крем, шампунь, кое какое бельишко, медикаменты и прочее – просто удивительно, сколько всего необходимо человеку. За такой короткий срок - и столько пожиток.

Теперь все это нужно было собрать и тщательно уничтожить, ибо я все-таки был вне закона, и кто знает, насколько близко подошла ко мне обложная травля. Я чувствовал беду, чувствовал её тяжелое смрадное дыхание совсем рядом, уже на подступах к моей берлоге и не хотел, чтобы у Юрыча были из-за меня какие-либо неприятности. Хотелось по-доброму с ним проститься, немного, на посошок, выпить, и тщательно проинструктировать. Я был уверен, что Юрыч, добрая душа, меня поймет.

Я намеревался устроить в квартире уборку, выгрести из щелей все, что туда могло закатиться, и косвенно свидетельствовать о моем здесь пребывании. Вообще-то я был аккуратен и сразу же все тщательно за собой прибирал, но мало ли?

Конечно, мне совсем не удастся избавиться от следов своего у Юрыча пребывания, но замести очевидные все же стоило. Так я думал, лежа разбитый в кровати и собирал силы на борьбу с похмельем. И вдруг, в кухне, услышал женский голос. Голос что-то напевал, беззаботно и радостно и я, распутав слипшиеся макаронины мозга, путем неимоверных логических усилий сообразил, что женский голос в квартире холостяка Юрыча, нонсенс, а следовательно это плод моего воображения. Глюк.

- Ну чё блин, допился? Алкаш! – костерил я себя. – Пришла к тебе в гости тетя Белочка, принесла тебе орешков из леса. Сейчас тебе эти орешки прокапают через вену на больничной койке, а потом, даже не вынимая из смирительной рубашки, свезут в СИЗО, где уже и перекуют, по местным обычаям, в кандалы.

От ужаса перед надвинувшимся сумасшествием я завертелся в кровати как подстреленный, лихорадочно соскочил, сел, схватил штаны и начал натягивать их на мослы. Обе ноги оказались в одной штанине, я задергал в панике, затряс ими и в результате этих комичных действий сбрякал на пол так, что к потолку взметнулась пыль. Пение на кухне смолкло и послышались легкие шаги.

- Нифига себе, какая деликатная Белочка – только и подумал я, как дверь распахнулась и она предстала передо мной во все красе.

За такую «Белочку» я готов был ежедневно ужираться вдрызг до слияния с небесной синевой!

Белочка имела вид румяной девы с роскошными золотыми волосами, свободно распущенными по плечам, огромными васильковыми глазами, вздернутым носиком, персикового цвета пухлыми щечками и алыми губками. Губки были сложены в виноватую улыбку и оттого сразу же, безоговорочно, по-домашнему, располагали. Уюта добавляла мокрая тряпка в мыльной руке, и то, что дева была облечена в закатанные юрычевы джинсы и его же застиранную рубаху.

- Ой, - заговорила она, смущаясь и опуская глаза к полу, впрочем как раз туда где у её ног копошился, суча как паук ногами я, – а я тут, пока вы спите, уборку затеяла. Окна мою. Она перехватила воздуха и продолжила, - а вы не знаете где Юрий? А вы его друг? А он скоро будет?

Мой изнуренный борьбой с алкоголем мозг оказался не готов к такому шквалу вопросов и окончательно рухнул. Он не то что не мог вовремя отвечать на вопросы, но и отказывался их обрабатывать. В общем, говоря современным языком, завис. Все же я собрался и, с опозданием в добрых тридцать секунд, протолкнув через неведомый шлюз информацию, выдал порцию ответов. Ответы я выпалил в той же последовательности и такой же скороговоркой, как они мне были заданы: Знаю. Да, то есть нет, то есть не совсем. Вечером.

Белочка изумленно, округлив свои прекрасные голубые глаза таращилась на меня и вдруг, закидывая очаровательную головку, захохотала.

Я было пробовал извиниться, - но она так заливисто смеялась, что мне не оставалось ничего иного, как поддержать её и вскоре мы уже сидели друг напротив друга на полу и просто до неприличия громко ухахатывались.

- А хотите чаю, - просмеявшись и утихнув разом просто предложила мне Незнакомка.

И я почувствовал, что чаю я давно и очень сильно хочу. Я хотел еще ввернуть, что из рук такой прекрасной особы я готов напиться не только чаю, а и смертельного яду готов осушить ведро и пасть замертво у её ног, но подумал, что офисно-донжуанский развязный флирт здесь будет неуместен. Ибо особа эта отнюдь не Люсенька. Хотя, все они "Люсеньки". И следом за этой мыслью, за осознанием того, что это не Люсенька, возник вопрос, - а кто?

Я согласился на чай, и стараясь выглядеть как можно естественней, отлучился в ванную. Там я пустил воду и взялся за осмысление ситуации.

Мысль о видении и белой горячке я отбросил, как безосновательную, к тому же я когда-то слышал, что белогорячие нечувствительны к боли. Я же, брякнувшись на пол, ссадил бок и он теперь болел. Остальные мысли меня не утешали.

Неизвестная юная мадам вполне могла бы быть какой-нибудь Юрычевой подружкой, но Юрыч был мрачный и суровый дядька, отшельник и аскет, к тому же разница в возрасте дополняла эту пропасть. Даже для меня мадам казалась юна, что же говорить о Юрыче, повадок Набоковского героя за ним точно не водилось.

Леди могла бы быть и его дальней родственницей, но что это за дальняя родственница, имеющая комплект ключей от двери, с ходу, не отдохнув с дороги, принимающаяся за уборку, как у себя дома, и при этом абсолютно не удивляющаяся тому, что вместо Юрыча в квартире храпит какой-то незнакомый мужик. Странное для родственницы поведение. Я бы, будучи такой родственницей, завидев в квартире чужого, дал бы от греха стрекача – вдруг квартира уже продана другому, себе дороже. Эта же отнеслась ко мне как к чему-то разумеющемуся. Странная дамочка, донельзя странная. Моя паранойя ширилась и довела меня до простой мысли - а не отвалить ли мне прямо сейчас из гостеприимной Юрычевой хаты? Выскочить в коридор, ноги в тапки и вперед.

По логике разума – все непонятное таит в себе потенциальную опасность, которой нужно стараться избежать. Но опасность этой дамочки пока неоценена, к тому же, по выражению Виктора, «встав на хода» я рискую эту опасность увеличить многократно. Ибо драпать мне придется без денег, без вещей, а дамочка, со своей уборкой вполне может обнаружить мой заныканый паспорт и меня спалить. В общем надо присмотреться, что я, с девчонкой если что не справлюсь?!

Чай уже дымился в отдраенных чашках и был вкусным, крепким, свежезаваренным. К чаю, в невесть откуда извлеченной вазочке, было печенье и оно тоже будоражило воображение. Возникали нелепые мысли об уюте и семейном счастье. Дескать хорошо бы вот так сидеть всю жизнь на кухне, в старых домашних джинсах и фланелевой рубашке, ни от кого не прятаться и никого не бояться. И чтобы очаровательная собеседница подливала и подливала тебе в фарфоровую, со сколом, чашку чай, да подкладывала в вазочку печенье. И горькой отравой были эти мысли ибо чай и печенье были, была и кухня, и очаровательная девушка, но кто она, и кто я, и почему, и зачем все это, - вот вопрос.

- А вы наверное сидите и думаете, кто я такой и что здесь делаю? Просто ведь нельзя не удивиться, заходя в свою квартиру и обнаружив там неизвестного мужчину?

- Зная Юру, его образ жизни, привычки и пристрастия я не удивляюсь тому, что в его квартире кто-то ночует, - иронично улыбнулась девушка.

Оба-на. Я, по ходу, принят за алкаша и собутыльника. Это не могло не радовать ибо не пришлось озвучивать никакой легенды, а с другой стороны это здорово меня поддело – сидишь тут перед красивым созданием, хорохоришся, перья распускаешь, а тебя, оказывается, принимают за алкашню. Снисходят так сказать, с небесных высот, до твоего низкого как у петуха, от забора до забора, полета. И чай и печенье, и располагающие улыбки – весь этот уют вкупе с затеянной уборкой оказывается просто намеком, указанием – смотри мол, как люди живут. Пей чай и вали отсюда, отброс. А я за тобой, так уж и быть, вымою.

Нет, ну конечно, я заросший и загорелый, с перегаром изо рта, сейчас ничуть не отличаюсь от классического праздного алконавта, и у девушки есть все основания считать, полагать, подозревать. Но все же это как-то обидно...

И я окончательно отменил свое решение уезжать. Назло. Вопреки. Взыграла во мне великая русская спесь, когда человека изнутри вдруг что-то распирает, и он бросив шапку оземь, да вынув из подкладки трусов последний грош вопреки разуму восклицает: А пропади оно всё пропадом! И душа его неудержимо несется неведомо куда. Что называется в пляс.

- Я все же доложу вам о себе. Я не местный. Сюда, наслышавшись о здешних просторах, приехал в отпуск, порыбачить. Думал снять квартиру. Не удалось. Один новый знакомый посоветовал снять угол у Юрия. Мы договорились о сроке, сошлись в цене. Отпуск у меня заканчивается через неделю, так что, если вы здесь надолго, придется потерпеть. Если Вам моя помощь в уборке не нужна, тогда я пошел, у меня леска кончилась - купить надо. Всего хорошего. Спасибо за чай.

Уже через минуту я чесал, ни на кого не глядя по пыльной Штыринской улице. Девушка вроде бы что-то крикнула мне в след, но я лишь громко хлопнул дверью.

Улицы и кусты летели мимо меня как в кино, с бешеной скоростью. Грудь мою рвал ветер, и я отплевывал его злобно и часто.

Вот кобыла – думал я – привыкла она к алкашам, приперлась блин, хрен знает откуда, здрасьте я тётя-мотя. Сейчас я вам тут порядок наведу. Порядочная она. Понаехали тут. Я между прочим тоже не чужой.

Обид, нанесенных мне женским полом за последние дни было слишком много. Их требовалось залить. А залив - всем и всё доказать.

Я шел неизвестно куда, курил одну за другой сигареты, да глотал теплое пиво из мятой банки. Меня вынесло на городской пляж и я бухнулся в тень под куст, как влитой вписавшись в ландшафт. Купающихся и загорающих на пляже почти не было, зато там и сям под кустами располагались жиденькие компании. Они с огромной скоростью заполняли пространство вокруг себя окурками, обрывками пакетов, пустыми бутылками, пивными банками и прочим хламом. Многие, несмотря на раннее утро уже и сами были в хлам и никто не обратил внимание на еще одного чудака с пакетом пива.

Справа от меня, прямо на пляже стояла девятка, из раскрытых дверей которой доносилось ритмичное умц-умц-умц. Слева три каких-то бича, по повадкам, одежке и лицам кровные братья Викторовых «окаменелостей» пили под аккомпанемент китайского кассетника. «На Невском праспекти у бара, а малалетка с дивчёнкай стаяал, а на той стороне тратуара мент угрюмый свой поост охрааняял».

Я лежал, оперевшись на локоть, пил пиво и мрачнел. Жара и алкоголь уже начинали делать свое неблагодарное дело, меня развозило и натура оскорбленного идальго требовала мщения. Женщин я с роду не бил, но и простить поругания того немного святого, что осталось в моей израненной и исстрадавшейся душе я не мог.

Мне требовался конфликт, в коем бы моя взыгравшая спесь вырвалась наружу и начала рвать и метать. Хотелось бы конечно, чтобы сейчас кто-нибудь подошел, попросил закурить, потом спросил который час и предложил бы поменяться, на время, часами. И тогда бы я начал рвать и метать, и кромсать ворога на части. Но ко мне никто не подходил. Все вокруг отдыхали как умели и никакого дела им не было до скромно валяющегося в теньке паренька.

Даже никто не докопается – размышлял я хмелея, - а фигли, потому-что видят, паренек такой же, как они, синячит, не выеживается, "мозга" не парит. Одет как все, не в белые брючки, скамейку салфеткой под собой не протирает, в платочек не сморкается. Значит свой. Права значит незнакомка.

Ну что ж, тогда пожалуй придется самому до кого-нибудь докопаться.

Так думал я, а справа от меня из машины слышалось умц-умц-умц. Придется с кем нибудь вступить в конфликт, думал я осматриваясь, а слева магнитофон надрывно повествовал об особенностях побега от конвоя по маршруту поезда «Воркута-Ленинград». Оставалось только выбрать.

Пиво в нагретой жестяной банке заканчивалось и нужно было принимать решение. Душа требовала сатисфакции.

Солнце начало двоится и качнулось вправо, грозя обрушиться за горизонт на западе. Вместе с солнцем качнулись вправо и весы выбора.

Я встал, постоял дожидаясь, пока взбунтовавшийся алкоголь растечется по крови и пошатываясь пошел к машине. Трое мажорчиков - молодых, может чуть помладше меня парней, не обращали на меня никакого внимания.

Определенно это была местная «золотая» молодежь. Что-то я не замечал раньше, чтобы в бедном Штырине много молодежи ездило на машинах. В Штырине на машинах вообще мало кто ездил. Мне вспомнился лозунг-растяжка, на который я обратил внимание еще в первые дни. Узкое белое полотнище плескалось, запутанное между двумя белыми столбами на перекрестке и гордо гласило: «25 лет первому объекту светофорному». Именно так, в соответствии с законами английской грамматики.

Как впоследствии оказалось, «первый объект светофорный» оказался в Штырине и единственным за все время проникновения сего чуда прогресса в город. Впрочем и он был здесь явно лишним. В Штырине преобладал легкомоторный транспорт – угрожающего вида обшарпанные мотоциклы с коляской, на коих восседали коренастые Штыринцы в очках-консервах. В колясках у них неизменно гнездились подруги жизни, с рассадой на коленях. Были у Штыринцев и автомобили, и служили они такой же цели – поездке на дачу, посему и имели завсегда прицеп, в нем инвентарь, все ту же рассаду, и, иногда, мотоблок.

Впрочем, подозреваю, что эти автомобили принадлежали уж совсем зажиточным хозяевам, рачительным и деловитым, пользовавшимся всеобщим уважением, окруженным почетом, довлеющим над другими бытовым авторитетом. Чаще же мотоблоки, запряженные в самодельную телегу, с грузом все с той же рассады скорбно пылили куда-то по обочине.

Нет, конечно попадались мне здесь и навороченных марок блестящие автомобили. Принадлежали они местному бомонду – начальникам, бандитам, коммерсантам, но бомонда, его никогда не бывает много, и он скорее исключение, нежели правило. Бомонд бы не оказался с автомобилем на городском пляже – у него есть свои, прикормленные, места для отдыха. Вдали от посторонних ушей и глаз.

И усредненный дядя Петя на своем москвиче с тележкой под рассаду тоже не будет рассекать по пляжу. А если и будет, значит это только-то, что дядя Петя решил приспособить пляж под огород. Хотя следуя краткой характеристике Штырина и окрестностей, прозвучавшей из уст ВиктОра одним емким словом: просторы, - меньше всего дяде Пете нужен под огород клочок насквозь проблеваной земли в центре города.

Значит это у нас не дачники. И не бомонд. Бомондом этим соплякам еще по сроку службы не положено числиться. Значит надо разъяснить, кто же это такие. Хотя, что-то мне подсказывало, что кем бы они не были, кровь все равно прольется.

Так и есть – мажорчики. Джинсики в обтяжечку, неизменно аккуратно подвернутые под коленку, дабы были видны загорелые ноги. Тапочки-вьетнамки со шнурком меж пальцев, еще один непременный летний атрибут современного мажорящегося мужчины, разом нивелирующий всю мужскую сущность как бойца, защитника, охотника и добытчика. Ибо как же ты будешь настигать добычу в тапочках? Да эти и не будут – пяточки розовые можно поцарапать. Они даже запинать никого не смогут – пальчики на ножках поломают. А пальчики на ножках для них по-видимому серьезный элемент имиджа. А мне и хорошо – значит, если что, не запинают.

- Слышь, пацаны, - начал я вечную заунывную песнь акына-гопника, - вы извините конечно, что я к вам обращаюсь, но можно я просто поинтересуюсь.

Мальчики-пальчики смотрели на меня настороженно и с интересом. Потом один, с чередующимися прядями соломенных и русых волос и с неизменными четками на шее, видимо дерзкий, спросил - чего надо? Может тебе проспаться лучше пойти.

- Да говно-вопрос братуха, - разухабисто улыбнулся, злорадно отметив про себя, как сморщился на мою фамильярность собеседник, - щяс пойду просплюсь, конечно, только можно вопрос задам. Ты уж извини пожалуйста!

- Ну валяй – милостиво разрешил собеседник.

- Да вопрос – то так, чисто из интереса. А че за музыка у вас такая играет?

- В смысле, - недоуменно переглянувшись с товарищами спросил «Братуха».

- В смысле, че за музыка у вас играет в машине, братан?

- А тебе какое дело?

- Не ну братан, как какое дело? Я подошел, спросил разрешения на вопрос, извинился если чо не так, ты мне позволил обратиться, так ведь? Как – какое дело? У тебя чё братан, поинтересоваться нельзя? – Я воспользовался старым как мир способом докопаться, цепляясь за отвлеченные фразы.

В принципе, если бы на мой вопрос о музыке этот крашенный придурок ответил четко, дальнейший разговор бы просто не состоялся. А теперь он плотно попал в тиски.

Мальчики-пальчики тоскливо переглянулись между собой, тоже потихоньку понимая, что быстро отстать от меня не получиться и начинается канитель.

- Ну R’n’B, а что?! – уже с вызовом спросил мелированый.

- Да не, ничо, аренби, так аренби, я же просто спросил. Я просто сижу себе под деревом, отдыхаю в теньке, пивка вон взял хорошего, полторашечку, чисто расслабиться, смотрю у пацанов в машине – умц-умц-умц играет. Ну думаю – подойду, спрошу че за музыка звучит...

- Ну тебе же сказали. Можешь не париться.

- Могу не париться? Типа все нормально?

- Да, все нормально. Всё фигня. Еще вопросы есть?

- Есть.

-Ну давай, валяй быстрей!

- Слышь, друг, а можешь другую музычку какую-нибудь включить, не аренби эту.

Ребятки начинали закипать. Крашеный переглянулся с приятелем. Тот сложил руки на груди и начал:

- Можеть тебе еще коктейль принести? Мохито? Ты видимо попутал чёто, дядя? Давай, чеши отсюда.

Я не обратил на него никакого внимания и продолжил с Крашеным:

- Слышь, братан, а чё это за тебя твой кореш так дерзко разговаривает? Я вроде как с тобой беседую, чё он встревает?

- Короче, дядя, - ответствовал мне крашеный, - мой друг имеет здесь такой же голос как и я, чего тебе надо? Тебе не ясно сказали?

- Я чёто не пойму вас ребята – я подошел, спросил разрешения поинтересоваться, вы ответили, я извинился, попросил другую музыку поставить, а вы мне чо? Вы меня посылаете? Вы чё ребята!

- Вы типа сказали, что музыка у вас – фигня, и чтобы я не парился – так? А потом меня послали. Это че, типа получается, вы доебаться до меня решили. Посмеялись, как над лошком сельским? Вы чё, хотите сказать, что я лох и меня послать можно?

- Слышь, мужик, тебе чего надо от нас, - спросил приятель Крашенного.

- Вот нифига себе стоялочка! – я развел руками, сделав при этом шаг вперед, - Сначала посылают, потом говорят: «Чего докопался». - Это кто до кого докопался-то. Вы меня посылаете, то есть практически хотите, я извиняюсь, за слово "практически" выебать, и не при делах? Может вы реально пидоры, а?

Я распалялся все больше и больше и уже не чувствовал, а точно знал, что драки не избежать.

Это сладкое чувство опасности грело меня изнутри, щекотало ноздри, ходило во мне ходуном, не находило внутри меня никакой зацепки, разматывало клубок нервов и рвалось, рвалось из меня прочь. «Сейчас, сейчас», - убеждал меня кто-то внутри, - «Сейчас эти уроды за все ответят. Из-за таких как они ты теперь изгой, человек без адреса, без семьи, друзей, цеха и поддержки. Беглец и пария. Это из-за вот этих вот крашеных долбоебов у тебя все в жизни наперекосяк. Тебя сегодня уже один раз послала нахуй баба, а теперь тебя послали нахуй вторично, причем, что обиднее всего, послала мажорящаяся шпана».

- Да кто тебя послал, - заламывая руки, возопил Крашенный, - кто?

- Да ты и послал – рявкнул я и бросился на эту слюнявую, ненавистную мажорящуюся харю.

Я еще успел, перед тем как тот отшатнулся, скользом приложиться кулаком в бровь. Я еще успел ухватить его за бусики. Я успел увидеть боковым зрением, набегающего третьего. Я успел подумать про себя о том, в какой момент я его упустил, как мир сузился для меня до хлопка и тонкой черты – будто на экране внезапно выдернутого из розетки телевизора. Потом все стихло и померкло.

9.

- Вроде как живой пассажир.

- Черт его знает. Бомж какой-то.

- Да нет, не бомж. Больно чистый. И сам и одежда.

- Черепно - мозговая, к гадалке не ходи.

- Ага. Причем приложили чувачка сзади. На ограбление похоже.

- Да ну, ограбление. Чего грабить-то у него. По пьяни видать залупнулся. Рожа незнакомая какая-то. Может откидуха. Надо по Кумаринским колониям пробить – когда кто недавно освободился.

- Тебе оно надо, пусть начальство думает или лошадь, у неё голова большая.

- Живой хоть, он?

- Говорю тебе, не знаю.

Эй, баклан, ты живой? – что-то тупое и твердое, видимо ботинок, ткнулось мне в бок. Я не мог пошевелиться, голова раскалывалась.

- Проверь карманы у него – есть там чего, нет?

Меня охлопали по карманам и что-то вытащили.

- Кошелек. Так посмотрим, что там у нашего пассажира есть. Три тысячи денег, слышь, и мелочь.

- Документы есть какие-нибудь?

- Нет ничего.

Через паузу диалог возобновился.

- Хрен его знает, кто такой. Перегар от него есть?

-Как от самогонного аппарата.

-Ясно. Алкаш. Хотя для алкаша у него больно много денег. Да и кошельки у синяков не водятся.

- А может он залетный, в натуре. Освободился, спер у кого-нибудь кошелек, и давай гулять.

- Вряд ли. Уголовник бы бумажник в первую очередь скинул. Бумажник – улика, а деньги бумага. Кто их опознает. Его это бабки.

Я лежал, закрыв глаза на боку и постепенно начинал чувствовать. Чувствовал гальку, немилосердно впивающуюся в мой бок, чувствовал свое обгорелое на солнце тело. Чувствовал голову, словно расколотую надвое. На губах чувствовал железистый привкус запекшейся крови и чувствовал онемение руки, на которой лежал. Чувства мои возвращались ко мне, а способность двигаться нет. Точнее я знал, что шевелиться я могу, но все мое существо протестовало против этого. Ибо оно тоже чувствовало, что при малейшем шевелении все в теле, а особенно в голове взорвется неудержимым фейерверком разлетающейся в разные стороны боли.

Еще чувствовал разум. Он знал, что те двое, стоящие возле меня – патрульные милиционеры, - люди, которых мне больше всего нужно бояться. И этот страх тоже парализовывал мое тело, как парализует зверька или букашку, повстречавшую опасность и замирающую трупом, в надежде, что пронесет беду мимо неё.

- Чего делать-то с ним будем?

- А нихрена. Оставь мелочь в кошелке, сунь ему обратно в карман и пошли отсюда. Продыбается и сам уползет.

После этих слов, я почувствовал облегчение. Даже камни под боком стали казаться мягче. Давайте, крохоборы, снимайте кассу и валите отсюда, слуги народа. Стражи порядка. Чешите колбаской по малой спасской.

- А вдруг нас видел кто. Нам оно надо.

- Да кто нас видел, ты чё!

- Да нафиг-нафиг.

- А давай его в трезвяк?

Ек-макарёк. Откуда ты такой ответственный. Вот послал бог ментёныша с чувством долга. Камни опять стали сокрушать мне ребра, а тело налилось тяжестью как гранитная глыба. Опять замелькали в глазах искры и засияли звезды. Опять силы покинули меня. Опять я лежал и позволял властвовать над собой страху.

- А можно и в трезвяк. Там, если что, и доктор есть. Если серьезное что, в больницу, а нет, переночует.

Меня опять попинали в бок. - Слышь, бобик, живой, нет?

Вытрезвитель. Хуже не придумаешь, черт возьми. Там еще поди опознают, что я за гусь. Мда.

Меня меж тем немилосердно трясли за плечо, а потом начали поднимать. Когда меня приподняли примерно до половины у меня уже был готов план.

Я оперся на ноги и начал подниматься сам, находясь спиною к поддерживающему меня менту.

- О, гляди-ка, живой! – радостно изумился мент и опустил руки.

В этот же момент, я находясь в полуприсяде, развернулся и, выпрямляя ноги, как разжимающаяся пружина толкнул мента в грудь. И побежал. Впрочем бежал я недолго, в голове опять все заискрилось, вечерний, заплывший угасающим солнечным светом берег качнулся, как в кино, из стороны в сторону и улетел куда то вверх. Я же повалился кулем на землю.

Почти тотчас со всех сторон полетели в мое тело пинки и удары и я валялся, поджав ноги и укрывая руками голову целую вечность, пока не отключился снова. Повторно в себя я пришел в такой же позе только на полу патрульного уазика, в отсеке для перевозки нарушителей. Уазик трясся куда-то по дороге, подбрасывая меня на ухабах, и отбивал мне последние внутренности. Кое-как собравшись я приподнялся и вполз на узенькую скамью.

Вскоре машина сбавила скорость, потом вовсе остановилась. Брякнула дверца, раздались удаляющие шаги. Потом все смолкло. Я глядел в зарешеченное окошечко, но видел только краюху неба, часть не очень хорошо выметенной асфальтовой площадки, да столб с пучком провисших проводов. Где-то выше, вне обзора из окошка, находились фонари, и били на площадку ровным, красноватым цветом.

Судя по всему это был двор отделения милиции. Вряд ли у меня будет еще одна возможность сбежать. Да и вообще у меня вряд-ли сейчас что-то будет. Эх, блин. Добегался. Надо было соглашаться на трезвяк. Открыть тогда очи светлые, да и произнести ментам устами сахарными: «Нет ребята, я не вор, де. Я согласен на трезвяк». Вот они удивились бы. Да и вообще, раз уж на то пошло – надо было дома сидеть, никуда не выходить. Ел бы сейчас Незнакомкины печенья в Юрычевой хате, мать её ети, незнакомку эту. Да уж если так – вообще надо было забить на тот злополучный парад. Не ошибается тот, кто ничего не делает.

Несмотря на то, что все тело болело и саднило, похмелья, в его обычном проявлении, у меня не ощущалось. Были и новые ощущения – эдакая лихость, каковая наверное преследует трюкача во время прохождения по канату.

Добравшись, через тычки и поджопники, с заломленными руками до дежурки я переместился, увесистым пенделем, в угол. Неяркий свет и однотонные стены как-то сразу же попустили, а оттого что выдалась возможность стоять, не скрючившись как грач на водопое, совсем захорошело.

Мой конвоир меж тем подошел к столу дежурного. Там травили байки.

- Ну, мы значит приехали на природу-то, прямо со службы, в форме. Это, я, Саня с разрешительного и мужики с ГАИ. Это, вылезли из машины, а уже бухие в дрова. Это, у Сани ружье было, двустволка тестевская в багажнике. Саня-то и говорит, спорим нах, что я на лету дуплетом нах твою фуражку прострелю. Это, ну чё, базар, стреляй! Подбросил фуражку...

- И чё, попал?

- Какое нах попал, нет конечно. Ты дальше слушай. Это, фуражка упала шагов за двадцать где-то, целехонькая. Я Сане говорю, это, ты иди нах, поднимай...

- А он чё?

- А он, это, такой - да ну нах... Достает, это, короче ствол, табельный и еблысь по фуражке-то.

- И чё, попал?

- В том-то и дело, что попал.

- С двадцати шагов из макарыча, бухой?

- Отвечаю! Мы сами все офигели. Это, он трезвый в тире с метра нах в потолок попасть не мог никогда, а тут вон чё. Ну нас, понятное дело, заело. Это, мы значит такие нах тоже кто с чего, давай по этой фуражке шмалять. Раз попали, два.

- Ну, и дальше чё?

- А ничё. Как в фуражку попадем, она, это, слегка подскакивает, а мужики ржут нах. Смотрите, говорят - мент ползёт. Вали мол его ребята...

Могучий ржач раскатился по дежурке. Довольные менты смеялись шутке.

- Ухаха, мент ползёт. Гы, вали его, ребята.

Вдоволь насмеявшись, менты, нисколько не обращая на меня внимания продолжили разговор.

- А как фуражку-то подбрасывали?

- Какую? А эту-то? Да как, знаешь, по телевизору показывают, по тарелкам стреляют. Вот также нах. Чтоб она планировала. Как этот спорт называется то, забыл? Ты знаешь?

Никто не знал.

- Может этот знает, - подал голос мой конвойный, - я же тут привел одного. Слышь, жертва, как это называется, когда по тарелочкам из ружья?

Настало время выходить мне на авансцену. Вздохнув, я вышел из спасительной прохлады темного угла на свет, как на казнь и, усаживаясь, на стул перед дежурным сказал - спортинг. Стрелковая дисциплина называется спортинг.

- Вы кого мне блять, привели, - оглядев меня взревел дежурный, - его же блять, в больницу надо. У него же блять башка пробита.

- У этого козлика, Михалыч, здоровья вагон, какую ему нахер больницу, он Серегу наземь сшиб только на ноги встал и гасануть хотел. Пришлось примять.

- Я блять вижу, как вы его примяли. – Недобро усмехнулся Михалыч.

-Доставай блять из карманов все, что у тебя там есть.

Я покорно вынул бумажник, охлопал карманы, не найдя там ничего более развел руками и сел обратно на стул.

- Тебе кто-то садиться разрешал, олень? – с вызовом рявкнул один из подобравших меня патрульных.

- Ты покури иди пока блять, - спокойно сказал ему Михалыч, - здесь блять милиция, а не блять армия, а ты заебал уже меня со своими блять замашками.

Патрульный огрызнулся неразборчиво и вышел, вместе с напарником, за дверь. Михалыч меж тем вынул какие-то бумаги, и, что-то в них записывая, не отрывая головы вдруг спросил:

- Фамилия?

- Моя? – растерявшись от внезапности вопроса переспросил я.

- Ну блять не моя же, - ответствовал Михалыч, и по его тону было понятно, что он хотел добавить, мол - как же вы, блять, заебали блять с этим вопросом блять.

Он поднял голову, распрямился и произнес еще раз:

- Фамилия, Имя, Отчество. Год рождения. Адрес. Место жительства. Цеховая принадлежность.

- Сапожников Виктор Васильевич, - сказал я первое, что мне пришло на ум.

- Ты блять зачем на патрульного бросился?

- Да испугался я. Он меня со спины подымал, я ж не знал что он милиционер, в отключке был. Прихожу в себя, а меня кто-то тащит.

Михалыч как-то одобрительно кивал и в этих кивках мне чудилось призрачная надежда на счастливое завершение сегодняшних похождений.

- Башку блять они, - дежурный кивнул на дверь, за которую вышли патрульные, - тебе пробили.

- Нет.

-А кто?

- Не знаю?

- Не помнишь что ли, память отшибло. Или блять говорить боишся?

- Да не они, я вам честно говорю. И честно говорю, что не знаю кто. Так увижу – узнаю наверное.

Ладно. При каких обстоятельствах?

И я начал свой горестный рассказ: Отдыхал я, на пляже. Ну немного выпил. Тут рядом какие-то пацаны подъехали на девятке, ну слово за слово...

- Номера машины помнишь? – тут же спросил меня дежурный.

- Да откуда!

- А цвет?

- Цвет красный был.

- Точно?

Дежурный занес ручку над листком, но задумался и ничего не записал.

- Значит говоришь, парни блять молодые, - после долгой паузы заговорил дежурный, - на красной блять иномарке?

- На девятке, - поправил я дежурного.

- Описать их сможешь?

- Ну так, в общих чертах, смогу: модные такие мальчики, чистенькие, нарядные. С понтами. Волосы у одного крашенные, по моде, пегие такие.

Что-то мелькнуло во взгляде дежурного, тревожное что-то, нехорошее.

- А может ты блять все это выдумал, а, Сапожников? Может закусился ты с какою-то урлой, такой же как и ты мутной? Сам блять посуди, ребята, по описанию ну никак не гопники, из приличных семей, да вдруг взяли блять и по жбану тебе ни с того ни с сего надавали?

- Да мне то, чего, товарищ милиционер, вас обманывать. Я ж вам говорю, они приехали, музыку врубили, я подошел, спросил, что за музыка, меня послали. Я спросил за что послали, а мне по голове.

- На красной говоришь, иномарке?

-На красной девятке.

- Да, на красной девятке, извини. Приличные блять ребята! Знаю я их, но убей меня не поверю, что на такое блять способны. Уважаемых родителей дети. Наговариваешь ты поди?

- Вы чего от меня хотите-то? – взмолился я глядя на дежурного, - да мне вообще побоку, не хотите, не оформляйте. Ну подрался я с ними и подрался. На иномарке - так на иномарке. Отпустите вы меня. Заявления мне не надо. Не по пацански это.

- Иди, - как-то буднично просто согласился Михалыч.

- Что, можно идти? – переспросил я.

- Да иди, иди блять. Раз не по пацански. Расселся тут, со сказками своими. Службу нести мешаешь. – Михалыч уже сминал листок с показаниями, да шарил ногой под столом, видимо пытаясь выудить урну.

Я протянул руку, чтобы забрать со стола свои вещи и внезапно, из разжатой руки на стол выкатилась крупная деревянная бусина. Видимо, находясь все это время в нервном напряжении я интуитивно прижимал к себе её, сорванную, с шеи одного из мальчиков-колокольчиков, и инстинктивно хранимую, как боевую добычу.

- Это блять что? - спросил меня Михалыч с нехорошим хрипом.

- Да так, сувенир...

А Михалыч уже орал, вызывая с крыльца патрульных:

- Штанюк, в изолятор его! Только не бейте, пусть там посидит выходные, пока у него башка подзаживёт. Заодно проверим, что он блять за Сапожников такой. Откуда он блять вообще на нашу голову взялся.

10.

Изолятор встретил меня тишиной. В камере, куда меня поместили, был ряд сплошных деревянных нар по одной стене, и такой же, но чуть короче по другой. Рядом с этим, коротким в углу была параша – отхожее место. Напротив двери, под потолком, было небольшое зарешеченное окошко. Неяркая лампочка мерцала как мотылек в плафоне. На нарах, укрывшись кто чем лежали три человека. На мое появление они никак не отреагировали. Я постоял, почесал голову, сморщился от тут же возникшей боли, и тоже полез на нары.

Забравшись на второй ярус я посидел немного, а потом, так как подушки и прочих спальных принадлежностей у меня не было, осторожно, чтоб не слишком взбудоражить саднящее тело улегся, пристроив голову на трубу, идущую вдоль стены.

Только я закрыл глаза и поползла по сознанию фиолетовая пелена забытья – жутчайший дребезжащий звук разорвал мне изнутри перепонки и подбросил с нар. Я вскочил и в панике спрыгнул на пол. Звук летал вокруг назойливой мухой, залетевшей в колокол и бьющейся со всего маху о его стены. От этого резкого звука все плыло перед глазами, а от резкого спрыгивания плыл я сам. И от этого взаимного плавания разыгрался вокруг меня настоящий шторм, в очередной раз несущий бурю моих бед.

- Банарот! Какой мудак лег башкой на трубу? Я щяс её кому-то в жопу запихаю! – послышался раздраженный голос, потом кто-то завертелся на нарах и, судя по звуку, спрыгнул на пол.

Я ничего не видел, перед глазами носились темные пятна – давала знать о себе разбитая голова. Инстинктивно повернувшись на звук и выставив вперед руки я готовился защититься от угрожавшего мне неизвестного.

- Чё ты сушёнки-то свои растопырил, - послышался тот же голос, но уже совсем рядом, и вдруг взвился, взяв радостную ноту. - Ба, какие люди в нашем балагане!

Зрение постепенно восстанавливалось, и хотя свет по-прежнему был тусклый, но я уже видел рядом с собой очертания человека.

- А никак не признал меня, брателло? – с усмешкой произнес голос.

Я отошел на шаг назад и пригляделся: Виктор, ты что ли?

- А то! Он самый, собственной персоной. А ты то за что сюда залетел, бриллиантовый ты мой корешище?

Мы обнялись и забрались к Виктору на нары. Спать он больше не собирался. Два других узника всё это время так и лежали на нарах неподвижными мешками.

- Это, слышь, у мусоров местных прикол такой, с трубой-то. - Поведал мне Виктор.

– Труба эта, провалиться бы ей, сквозь все камеры проведена и натурально, сама под голову просится. Ну эти упыри и придумали забаву – приделали к ней старый звонок с медными кулачками. Как только труба качнется, ну значит голову на неё кто положил, они звонок врубают и ржут, а человек в непонятках как подорванный носится. Все просыпаются ну и бывает от своих же соседей, за кипеш, чувачку достается. Шоу на весь изолятор. Но тебе повезло, братан ты мой космический, что ты встретил своего верного кентуху Виктора. Я ныне, почитай, за основного тут. Хату держу!

Мда, урожай у местных ментов походу скудный. Всего одна камера заселена. И то не густо. Не затеряешься.

- Ух я тебе и радый! - Не унимался меж тем Виктор.- Я ж, считай, тут тоскую, томлюсь и словом перекинуться не с кем. Тот вон, на дальней шконке, дед, доходит, побродяжка – болеет сильно, его вообще неизвестно за что закрыли, вот он от горя и занемог. Его завтра днем или в морг свезут или на больничку. Слышь, дед? Тебя куда лучше отгружать – на кладбище или поживешь ещё?

- Ты, это, Вить, чего, - вступился я за старика, - ему и без тебя хреново, ты чего над ним издеваешься.

- Дык, а я чё. Я ничё. – не обиделся Виктор. - Я ж так. Ему одно – вилы. Что на тюряжке, что на больничке – все равно дойдет. Ему б и так уже срока подходили.

Виктор продолжал разглагольствовать на тему, - «что и так и сяк дедуся бы отъехал, только бы если по уму, так дома, у бабки под дряхлой титькой, а тут оно вон чо» - и я решил сменить тему.

- Ты то сам, Вить, за что сюда...

- Да я вообще не по уму сюда попал, - начал сокрушаться ВиктОр, - по чистой бакланке. Рыбки мне хотелось свеженькой. Давно уже хотелось. Не, ну и бабу свою угостить тоже и на продажу. Кто шарит-то, ему нафига в магазине говно всякое покупать? Я вот завсегда рыбу ем только свежую, выловленную. Я чо, ломом битый – ещё за рыбу деньги платить? Её в реке дофигища, рыбы-то. У нас тут такие просторы, хреналь, Витька рыбы себе что ли не найдет?

Ну короче бухал я, на берегу, там недалеко от автоколонны, где мы с пацанами тусуем. Дак мы же вместе и бухали, чё, не помнишь. Ты еще собирался куда-то. Ну вот, обрубился я чёто. Ты то сам как, нормально дошел? Ага, я вижу как нормально.

- Под утро просыпаюсь на берегу – продолжил он - башка болит, во рту как насрано и рыбы, веришь нет, хочу не могу! Думаю, дай-ка рыбы наловлю. И нажарю, поем, и продам, если чё останется, хоть на опохмелку будет. По зорьке – то нештяк рыба клюет. А удочек-то нет у меня – как ловить? Сходил я значит в автоколонну, взял карбиду. Насовал его по пустым бутылками, воды налил, заткнул и давай в реку кидать – рыбу с понтом глушу. А хреналь тут у берега наглушишь, надо с глубины её подымать, рыбу-то. А тут уже лодка нужна. А недалеко причальчик – там лодки, катера и вагончик, в нем сторож живет.

Ну я туда, так мол и так, дай мне говорю отец, лодку с мотором, мне чисто на полчаса, съездить, а я тебе потом рыбы дам.

Виктор сделал паузу, вздохнул и продолжил. - Короче конфликт у меня с ним вышел. Не, ну лодку-то я конечно взял, да только меня через десять минут прямо с лодкой и приняли. Теперь насилие шлют над сторожем – я ему весло дюралевое о башку слегка погнул, грабеж, да до кучи еще и браконьерство. Дело уж завели. Приплыл я братан по глупости. Теперь, к гадалке не ходи, лет пять только мойвой питаться буду казенною. В жидком супчике. Поел, блин, рыбки.

Виктор горестно вздохнул и замолчал.

Но долго этот человек унывать не мог и уже вскоре он завозился, засуетился, засопел и запыхтел как бы собираясь для себя что-то важное уяснить. Потом собрался и наконец приступил:

- Ты это, братан, я понимаю, что чё почем - хоккей с мячом, о делюге, как говорится, ни слова, но сам то поделись бедою – как сюда заехал? Оно дело то видишь какое – мы ж накануне с тобой бухали, я то обрубился видимо на бережку, может ты мне чё и выкружишь?

- Да ты чего, Виктор, - отвечал я, - какое ни слова, я сюда тоже по бакланке и заехал. С утречка после нашей пьянки, спохмела пиво пил на пляже, ну и рамсанул с мажорчиками местными. Они меня видимо бутылкой по башке приложили, а мусора под вечер подобрали.

- Ну! – изумился Виктор, - то есть за то, что тебя отпиздили, тебя же и закрыли?

- Баранки гну, - веришь нет, но так и случилось. Они меня в отделение привезли, чтобы выяснить кто такой, все дела, почему лежу в неположенном месте с пробитой головой. Я им и рассказал, как все было. А они по приметам опознали в тех парнях деток авторитетов каких-то местных. Ну и, чтоб проблем ни себе ни им не создавать, меня сюда запаковали. А то фиг знает, я заяву-то может и не напишу, а из дежурки прямым ходом в больницу – побои снимать, а с ними в прокуратуру куда нибудь.

- Вот ты Шерлок Холмс! – восхитился ВиктОр, - чё в натуре бы так и сделал?

- Да не, я ж понимаю, можно сказать сам виноват – нажрался, подрался. Я ведь на них почти что сам и набарагозил. Нафига мне их мурыжить.

- Ну ты профэссор, братуха! И сам набарагозил и сам же типа не при делах. А менты-то тоже, расчухали, что гусь не прост и под замок тебя. Только вот кажется мне братан, что не все ты мне рассказал. Я наших ментов знаю. Они ж тут так только, для виду. А по жизни они "кукурузу охраняют". Что деньги у тебя выкосили – поверю, а чтоб после этого тебя же ещё в дежурку везти – нет. Скрываешь ты от меня что-то.

- Виктор, братан, ты ж сам сказал – о делюге ни слова? Давай я тебе потом расскажу. – Предложил я.

- Да не, я ничё, - надулся Виктор, - потом, так потом. Меня может сегодня на эксперимент отвезут, да потом, если дело ясное, следователь Помоев дело сошьет, да в суд передаст. Тусанут по разным камерам и не увидимся.

Я, чтобы прервать Викторову бубнежку, попросил его рассказать о ещё одном соседе, том что лежал у стены, и которого мой приятель почему-то обошел вниманием.

- Этот-то? – сразу же заржал ВиктОр, - это Любка, местный пидор городской. Да, Любка? Что молчишь, шлюха местная, всем известная? Стыдно, узор парашный?

- Подожди, не гони, какой пидор?

- Обыкновенный, ёпта, дырявый! Не веришь, давай сейчас его с нар стащим, да распетушим ему перья до загривка. Он и возражать не будет. Ему даже в кайф. Говорю тебе – пидор! - Виктор опять заржал.

- Вот, дожил я до седых волос на яйцах, а не думал, что с этим уёбищем под одной крышей ночевать придется. Я – краса и гордость родного края, и это недоразумение – Штыринский позор.

Я слушал Викторову болтовню и постепенно оттаивал. Придумает ведь про себя – краса и гордость родного края.

- Да не, Вить, ты погоди, не гони.

- Кто гонит? – Виктор аж подпрыгнул на нарах, ударился головой об угол верхней шконки, но не заметил этого, соскочил на пол и забегал возбужденно по камере. – Я гоню? Я промежду прочим с детских лет не вру. Я те говорю, пидор он. Пидор!

- Любка, хуесос, вставай! – он подскочил к лежанке и стал пинать и колотить спящего. Потом рывком сдернул его на пол.

Любка, ничего не понимая со сна таращил осоловелые глаза и вертелся ужом на полу пытаясь укрыться от ударов. Наконец он, улучив момент, извернулся и на карачках засеменил под нары. Когда он уже наполовину втиснулся под них, увесистый Викторов пинок поддал ему ускорения, так что тот скрылся под нарами полностью. Пока Викторова жертва тихо поскуливала в своем затхлом углу, сам Виктор скакал по камере на одной ноге, поджимая другую.

- Ногу себе об его гудок отбил, прикинь, - разорялся он,- срака как бетон, в мозолях вся. Наверное палец сломал. Я тебе, овца с яйцами, за палец за свой, за жиганский, вообще вешало здесь устрою натуральное. Ты у меня через решку фаршем выломишься.

Виктор еще поразорялся, встал таки на обе ноги, побегал еще по камере, попытался выдрать Любку из под нар, в чем впрочем нисколько не преуспел, и успокоился.

- Курить есть? – наконец спросил он.

Я виновато охлопал себя по карманам.

Виктор, крякнул и извлек мятую пачку.

- Ладно уж, растрясем запасы, сегодня как пить на следственный эксперимент меня повезут. Сегодня следак мой, Помоев, дежурный. Разживусь поди на воле куревом-то.

Мы закурили. Виктор, по своей деятельной привычке, не мог долго унывать, да и просто хранить молчание. Прикончив в несколько отрывистых, длинных как в последний раз затяжек, сигарету он опять заговорил.

- Любасик-то наш сюда, прикинь, по гомосечеству и загремел. Поддал на городском празднике, это когда мы с тобой у автобазы керосинили, у них праздник был, и давай чувачка, судебного пристава, тоже бухого, ну он в штатском был, отдыхал – за жопу мацать. Тот сначала не понял, а потом, как прочухал – чего от него хотят, такой кипеш, говорят, устроил. Как мол, говорит, так – меня, представителя власти, в кусты тащат и отсосать предлагают. Ему, да ты мол уймись, ёбана, это дурачек наш местный, дай ему в нос, да и все дела.

Тот орет, нет мол, я власть, я институт закончил с красным мол дипломом, корочками машет. Он не местный, пристав-то этот, его к нам по этому, как его, по распределению прислали недавно. Ну и ясен хрен, самоутвердится ему надо. Встал на принцип и настоял, чтоб Любку закрыли, как за хулиганство. Любка-то у нас теперь хулиган. Да Любка? Что молчишь, хулиган очковый?

Виктор опять начал разоряться по поводу Любкиных человеческих качеств.

- За хулиганство его приняли... Раньше вот статья была за гомосечество. Раньше бы за такую мерзость его бы сразу в кандалы и в зону. За то что гомосек. Только за это, понимаешь! А сейчас что – пристал среди дня деньского к человеку, а человека и отговаривают – хреналь ты, брось. Гуманисты хуевы. Нет, я конечно этого пристава не выгораживаю – мент есть мент. Как говориться: Хорошие менты должны лежать в хороших гробах, а плохие в плохих... Но бляха, ты мне скажи, братан ты мой космический, это что за власть такая, что к ней может любой пидарас приебаться и ему за это ничего не будет? Что это за власть – то за такая. Честным людям, типа нас с тобой от неё и продыху нет, а какие-то мокрицы паскудные, типа Любки, копошатся у всех на виду.

Вот хуль ему будет, Любке-то? Да нихуя ему не будет. Выпустят в понедельник, с утреца. Штрафец ему выпишут. А он, этот гондонио ватиканский, кондуктором в электричке работает, в Заилани, потому-что здесь ему хрен кто руки подаст и на работу возьмет. Он этот штраф на зайцах за день отобъет. Вот и выходит, что я рыбки в речке хотел половить, а меня на пятерик крутят, а этот хер развратничает, у детишек по кустам отсасывает и все ему как с гуся вода.

С этими словами Виктор, как будто разобидевшийся на весь белый свет, запахнулся в свой кургузый пиджачок и отвернулся к стенке.

Будучи предоставленным самому себе я затосковал. Неясность собственного положения опять начала истреблять меня изнутри, подтачивать и лишать покоя. С больным, без движения, дедом, с Виктором, с Любкой все ясно. И милиции и им самим. Деда отвезут в больницу, Виктора осудят и отправят в колонию. Ему это и самому ясно как пить дать, и с этой ситуацией он похоже смирился. Педераст-Любка, выйдет, не сегодня-завтра на свободу легко отделавшимся. Если не считать Викторовых побоев и притеснений, да символического штрафа за мелкое хулиганство. По правде и гоняет-то его тут Виктор не сильно, так только, юшку, дурную кровь выпускает. Лечит от хронического долбоебизма народными методами.

Один лишь я опять завис между небом и землей и непонятно, куда меня вытянет в этот раз. То ли вырвет ветром и унесет, как воздушный шарик ввысь, то ли, сообразясь со всеми физическими законами, хряснет оземь. Реальнее конечно второе. Уж больно близок я к земле. А учитывая подвальное расположение изолятора – так и вовсе под ней. Как раз где-то на уровне самого плодородного слоя. Гумус. Перегной.

Я лег на свободную нижнюю нару и закурил, пуская дым в крепкие доски второго яруса. Может менты и не прочухают, кто я такой. Они здесь охламоны все какие-то. Возьмут, да и отпустят. Если же нет, считай, приехал. Добегался. Не по плечу тебе дистанция оказалась. Думал, что марафонец, а оказался спринтер. А что, настраивал я себя на худшее, пробьют они адрес, что я им сообщил, там никого с такой фамилией нету, да и призовут под светлые свои очи.

Расскажи-ка нам, отчего назвал ты неверный адрес, зачем утаил. Поди и фамилия у тебя ненастоящая? К гадалке не ходи, вымышленная. Вона рожа у тебя какая плутовская. Да постой-ка – ведь знакомая у тебя рожа! Да где ж я её видывал-то? А не она ли вон там, на стенде "розыск" уже которую неделю пылиться. А ведь и вправду похож. Ай да и гусь к нам залетел... Прибежали в хату дети, второпях зовут отца – тятя, тятя, наши сети… А тятя уж в столице дырку под орден в кителе сверлит. Ну и всем сестрам по серьгам достанется тоже – кому медалька, кому лычка на погон, кому премия, а кого и просто грамотой удостоят. Скорее всего того патрульного, что меня на пляже нашел. Ну да ему и грамоты – сверху. Он почитай свою премию еще тогда, у меня из кошелка вынул. Она то, такая премия, вернее верного. А там еще как знает.

- Простите, молодой человек, - раздался возле меня тихий, но все же с какими-то капризными, жеманными интонациями, голос, - вы не могли бы меня угостить сигаретой?

Я обернулся и чуть не столкнулся головой с Любкой. Зашуганный педераст выполз из своего убежища, уповая видимо на то, что Виктор заснул.

Я отшатнулся от него подальше, как от чумного, заразного – будто он и впрямь мог меня заразить. Но потом справился и не чувствуя ничего, кроме брезгливости, по дуге, соблюдая дистанцию, полез на верхний ярус – туда, где лежала Викторова пачка. Выудив из неё сигарету, спрыгнул и оказался в центре светлого пятна, что отбрасывала на пол тусклая лампочка.

Педераст все это время скромно ждал, потупив глаза. Едва я только оказался в освещенном пятне, как клоун на арене провинциального, низкосортного шапито и протянул вытянутую руку с сигаретой Любке, едва он поднял на меня глаза – и ему и мне все стало ясно.

Ему – кто я такой, мне – что Любка первый в Штырине человек, которого задела и взволновала так называемая Претская бойня.

Ирония судьбы – в провинциальном изоляторе встретились два узника, два человека имеющих сейчас только одно право, право на бесправие. Один – гонимый за мнимые преступления против педерастов, другой – мнимо гонимый за то, что он педераст.

Любка узнал меня, это точно. Он наверное здесь один, в ком трагедия отозвалась болью, кто переживал и сочувствовал погребенным под кетчупом участникам демонстрации. Этот – то точно смотрел все выпуски новостей, и запомнил, до мельчайших подробностей, моё лицо.

Как все просто. Как же глупо я попал. И, сам того не желая, машинально, повинуясь будто-бы с детства имеющемуся у меня инстинкту, нисходя с центра круга, я растер в пальцах сигарету, ссыпал табак к своим ногам, поднес и прижал, не сводя немигающих глаз с Любки, палец губам, а ребром ладони другой руки чиркнул себя по горлу.

Любка понял все и уже через секунду опять был под нарами. Весь сжавшийся в комок, как продрогшая собачонка, он сидел там и мелко дрожал.

Я тоже дрожал. Дрожал ибо теперь мое раскрытие было неминуемо и неотвратимо. Я чувствовал, знал что эта дрожащая тварь, Любка, не только право имеет, а чувствует в своей дрянной душе святую обязанность сдать меня, заложить, настучать. Просигнализировать и обратить внимание органов. Я был для него страшный враг – убийца и каратель. Воплощение гонения на него и ему подобных. И я должен ответить за все их унижения, за все презрение к ним со стороны общества.

Во ты жиган! – восхитился ВиктОр, когда я растолкав его и оттащив к окошку кратко поведал свою историю побега из Прёта.

- И от бабушки ушел, значит, и от дедушки. Что я тебе скажу, братан ты мой космический, влип ты. Но ты удало круги понарезал! Средь бела дня стартанул у всех под носом, завалился в Штырин и не шифруясь так заныкался. Да ты умелый побегушник, признайся, бегал уже? – Виктор в восхищении хлопнул меня по плечу.

Я не разделял этого восхищения и только буркнул - «А толку-то, что круги понарезал».

- Не скажи, - озабоченно буркнул Виктор, - не скажи. Там за это время мали ли чего произошло.

- Да не в этом вопрос, зема – взмолился я, - меня по любому сейчас накрутят. Пока никто не догадался, что я – это я, но чую все, обложили меня уже капканами. И вот этот Любка, он меня и сдаст.

- Это да, - согласился Виктор, - мы ему хоть все зубы сейчас выщелкнем, но он, гад, сдаст, вопросов нет. Не, ну можно конечно ему язык вырвать, да в жопу затолкать, и пальчики, чтоб писать не смог, каблуками раздробить, так нас же первыми и спросят – почто мол вы, мужики, котейку-то обидели? Ну и тебя разглядят. Я тебе конечно могу тоже рожу разрисовать, что мамка родная не узнает, а толку-то. Мусора у тебя в хате пальцы твои сняли, здесь откатают, сравнят. Неа, Витёк, или как там тебя – вилы тебе. Зато, даст бог, вместе почалимся, по этапу прокатимся, да фигли, может даже на одной зоне свидимся.

Определенно этот человек не мог долго унывать и во всем, в самой скверной ситуации извлекал для себя выгоду. Прямо стоик. Штыринский уголовный философ сугубо местного употребления.

Чтож, Виктор уже тоже подписал мне приговор. Дрожала и моя рука, уже обмакнувшая в чернильницу перо, над листом бумаги, в котором было мое обвинительное заключение. Дрожала, зависнув, но никак не могла решиться ставить подпись.

Вот что, - прервал молчание Виктор, - и отсюда тебе валить надо! И, не обращая внимание на мое отчаяние, он вдруг лихорадочно заносился по камере, о чем то своем жестикулируя. Наконец подбежал ко мне.

- Бечь тебе надо отсюда, прямо сегодня, вскорости, сейчас на хода вставать!

- Ага, бечь. Я притворюсь покойником, как граф Монте-Кристо, ты меня зашьешь в мешок и сбросят меня в море с крепостной стены, да?

- Да ты чё, братан! – изумленно воззрился на меня ВиктОр, - ну его нафиг, такие головоломки. Просто реально бечь, ногами.

Он пялился на меня, как на идиота, не понимавшего самого простого, самого элементарного. Ему это видимо казалось очень просто – вот сейчас, вспомнив, что я тяжелый японский экскаватор, я вырою себе тоннель в полный рост, да и уйду, а он, прикопает за мной ямку, заметет веничком, нагадит, до кучи, сверху, а потом, умильно улыбаясь пояснит страже – да вы чо, кореша мои драгоценные, какой такой жиганчик? Нет здесь никого. Одно дерьмо, да и то мной наваленное. Прихватило что-то с ваших разносолов, до параши добежать не успел.

- Как? Как я убегу, Витя? –Я глядел на приятеля как на придурка. - Ну убегу, допустим. Хрен знает, как, но убегу и чё? Ловить не будут? Сбежал человек, да и хрен с ним.

- А чо не хрен-то, – возразил Виктор, - чо не хрен-то? Тебя сюда вообще как спустили? Тебя спустили сюда даже не оформив, так, время выждать, чтоб башка у тебя подсохла и чтоб ты до времени, со своей больной башкой чего не накосяпорил.

- Они даже показания твои – в урну. Ты не оформлен. Понял, нет?

Я не понял.

- Вот я тебя держал за толкового пацана, а ты – лох лохом! – в сердцах выпалил Виктор. Тебя здесь официально нет. И значит, если сбежать, то никакого побега не будет. Нет дела – нет человека, уяснил?

Я уяснил, но мне от этого было не легче. Как бежать – понятия у меня не было.

- Как, как! Каком кверху! –заржал Виктор.

- Любка-то, меня, Витя, сдаст все равно.

Виктор, ухмыльнулся про себя какою-то зловещею полуулыбкой - за Любку – не беспокойся. Я то никуда не бегу. Я, считай, своё отбегал. Ты родной, свали отсюда только, а Любке я память-то отшибу. Есть и на него планчик. На время я ему язычок попридержу, а ты за это время подальше от Штырина постарайся убежать. А там - как знаешь.

В это время в коридоре загрохотало – отпирались, лязгая, засовы. Ну вот, почитай, и прощаться пора, - сказал Виктор. - Может уже и не свидимся. Дай-то оно бог, конечно, чтобы свидеться. И чтобы на воле. И чтобы живым обоим быть при этом, да здоровье чтоб позволило, как и прежде нам с тобой покеросинить.

- Ты о чем, Витя?

- Прощаться пора. Ну-ка, дай мне с правой под глаз, хорошенько.

- Да нахрена?

- Бей сказал, потом поздно будет.

Я со всей дури влепил ему под глаз. Почти одновременно с этим загрохотали, отпираясь, двери камеры.

- Ну что, жулье, жрать хочем? – именно так, "хочем", спросил явившийся в наши мрачные казематы бравый милицейский сержант. Он, вопреки всем мерам безопасности и правилам по-хозяйски вломился в камеру. И теперь расхаживал по ней как заправский дембель – заломив шапку на затылок и раскручивая на кожаном шнурке связку ключей.

Вот уж воистину они тут в Штырине непуганые, эти стражи порядка – подумал я про себя и затеплился во мне робкий, грозящий тотчас, от малейшего шороха спрятаться, лучик надежды. Огарочный такой, от растекшейся по блюдцу свечки, весь в копоти, огонек.

Сержант же продолжал замысловато, кренделями, расхаживать по камере и вдруг резко подскочил к нарам с больным дедом.

- Не понял, воин, - затыкал он ему в бок резиновой палкой, - а чё это мы лежим, начальство не приветствуем?

- Э, хорош, начальник, - заступился за него Виктор, отчаянно щурясь подбитым, еще не успевшим налиться глазом, - он болен, не видишь? Ему жить – на две хапки чифира, а ты его строишь.

- А ты у нас самый разговорчивый, да? – дернулся на Виктора мент.

Тот, скорее делано, чем инстинктивно прикрылся от взмаха палкой руками.

- Не ссы. Солдат ребенка не обидит – заржал мент, радуясь произведенному эффекту.

Виктор молчал всем своим видом изображая покорность и смирение.

- Давай-ка, это, хватай бачки, за баландой поедем – жестом регулировщика показал ему на дверь сержант.

Огонек надежды уже не теплился, он тлел и угасал.

- Дак это, начальник, я то, это, я то чё, я поеду, мне фигли – вдруг забормотал, всплескивая руками, зашаромыжился по блатному, заприседал, заподвскакивал перед сержантом Виктор – я то, хоть щяс. Воздуха хоть глотну. Да меня сейчас следователь Помоев как раз дернуть должен, как он мне в прошлый раз и говорил. Грит, дело твое, Бражников, мы в субботу, когда я дежурный аккурат и закончим. Еще успеем в суд отправить, чтоб значит по месяцу картину раскрываемости не портить. Витька чо, Витька съездит – вон в желудке уж как урчит, дак только товарищ следователь Помоев поди недовольны будут. Где, скажут, Бражников, а им что в ответ, отправили его за едой и чё? Опять по месяцу картина не сойдется у них, вам же потом и вставят…

Виктор ещё нес какую-то ахинею и хрупкий интеллект сержанта её, наконец, не вынес. Одно он понял – Виктор важная персона в следственном делопроизводстве, от него зависит отчетность по раскрываемости, да и чуть не вся судьба молодцеватого сержанта зависит и потому послать нужно другого.

- Тогда ты, - мент равнодушно ткнул в Любку. Тот сидел на краю нар и взирал на сержанта сколь затравленно, столь и раболепно.

Уголек погас и только последний дымок веялся над остывающей золой надежды.

- Да ты чо, командир, - взвился коршуном Виктор. Он на глазах перехватывал у тюремщика инициативу.

- Тож Любка, ты взгляни. Он же дырявый как скважина. Он же офоршмачит нас всех.

- А мне какое дело, - усмехнулся сержант, - его ж к следователю сейчас не позовут.

- Да как какое, ты посуди, кто ж после него есть-то будет?

- Не хотите, не ешьте. Ишь баре нашлись, здесь не ресторан. – В голосе мента звучали торжественные нотки, он опять чувствовал себя хозяином положения. Любка потихоньку сползал с нар.

- Не, ну командир, ну родимый ты мой, - взмолился Виктор, - ты по-людски-то рассуди, чтоб честные бродяги опосля этой шавки ели? Ну мы-то, ладно, потерпим, есть не будем, но дед-то… Дед вон лежит на шконяре, отходит, его пищи лишить, это ж гестапо до такого не додумается. Он же больной, ему хавчик дозарезу необходим – витамин-нуклеин, ты чё, сержант.

- А кто его, деда твоего хавки-то лишает? – упирался тугодум-тюремщик.

- Да ты чего, начальник, как не вникнешь, по-человечески? Дед этот, вор честный, старый каторжанин. Жизнь свою пронес так, что не упрекнуть. И что ему теперь, перед смертью, офоршмачиться? Всю жизнь прожить так – и сдохнуть в самой низкой масти?

Сержант – обычный сельский даун, отслуживший недавно в армии, и только ей благодаря и выбившийся из клопов в блохи, не понимал. Он просто искренне не мог понять хода Викторовой мысли – почему дед не сможет съесть еду. Но, несмотря на то, что он не мог понять, он все же чувствовал, что Любку за едой посылать не стоит. На этом его мозги давали сбой и придумать какого-то иного выхода, как-то ловко соскочить, не уронить лица, у него не получалось.

Он медлил. Медлил и Виктор изображая титаническую работу мысли на своем, уже набрякающем лиловым, челе. Любка меж тем уже носками легонько коснулся пола.

- А вот же у нас фраерок есть новенький! – обрадованно вскрикнул Виктор.

Любка подтянул ноги.

Радость и облегчение не таясь отплясывали на простодушной физиономии сержанта. Но он тотчас напустил на себя важный вид, приосанился и произнес – доверия он еще не заслужил.

- Ну ты начальник, душняк тут нам устроил, - изумился Виктор, - кто ж если не он то? Он посуди, новичок, ему по сроку службы за старшего шуршать положено.

Слова про срок службы согрели свежую, не погребенную еще под руинами быта, дембельскую душу. Миропорядок был установлен – дух шуршит за старшего, вовеки веков так. И он сделал таки, черт возьми, этот театральный жест своей резиновой палкой, как бы приглашая меня к выходу.

Любки не было видно. Он вжался куда-то, в черное пространство нар, завешанное от света вторым ярусом, как пеленой безысходности.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ИСХОД.

1.

Проходя на негнущихся ногах к выходу, я получил под зад несильный пинок и напутствие – не оглядываться. Даст бог свидимся - вроде бы еще сказал Виктор. Но только вроде бы.

Я все же, ненароком, против воли, на секунду оглянулся. Сквозь щель захлопываемой двери я увидал как решительно дернулся к Любкиным нарам Виктор, вытаскивая из ворота куртки сверкающую леску струны.

Улица меня встретила секущим наискось дождем. Впрочем я сразу же, вместе с армейским бидоном - термосом и алюминиевым чайником? перекочевал в милицейский «Бобик». И мы поехали.

Минут через десять тряской, мучительной для моего испинанного тела езды машина остановились. По-собачьи гавкнула дверца, и я вывалился наружу.

Мы были во внутреннем, хозяйственном дворике какой-то столовки. Вдоль длинного кирпичного здания располагался пандус для разгрузки автомобилей. На пандусе размещался ряд ворот, одни из которых были открыты и уводили в грязное, в бежевых коридорах общепитовское чрево, другие были заперты на огромные, уже заросшие ржавой щетиной замки. Ещё на пандусе были какие-то ящики, обрывки упаковочной бумаги, в общем обычный мусорный. Одним концом пандус примыкал к въезду с обвислым тросом. За ними виднелась улица. По ней изредка шмыгали автомобили. При въезде был вялый страж, безо всякого интереса, как разомлевший пес, щурившийся на округу. А вот с другой стороны пандуса… Там было уже поинтересней. Другой стороной пандус упирался в бетонный забор. Причем упирался основательно, вплотную. И, так, как это был пандус, запрыгнуть с него на край забора не составляло ни малейшего труда. Нужно было лишь с разбегу упереться ногой в забор и тут же взмыть по нему вверх, зацепиться за край руками, подтянуться и спрыгнуть уже с другой стороны.

Этот трюк я проделывал в детстве по нескольку раз на дню. Правда забирался я таким образом на пожарную лестницу, ведущую на чердак нашей четырехэтажки. Край той лестницы обрывался на такой же высоте, что и забор – метра два с небольшим от поверхности. Входы из подъездов на чердак всегда были закрыты на замок, и через эту лестницу я проникал на крыши.

Эх, те мои крыши, те мои счастливые детские годы. Сейчас бы мне погулять по вам... Пройтись, балансируя, по нагретым, гнущимся листам косой кровли, косясь на ее край, где всей защиты от падения – только ненадежного вида заборчик из прутьев арматуры. Пощекотать бы мне ноздри этим щемящим чувством опасности и одновременно собственной недосягаемости. И еще пощекотать ноздри впервые там же, на крыше скуреной, уворованной у отца сигаретой. И еще…

Угрюмый служитель принял у меня посуду и убрел в недра столовки.

Определенно лучшего шанса у меня и быть не могло. Из «Бобика» мне не убежать, возвращаться в изолятор – совсем уж никудышный вариант. Возвращаться вообще плохая примета. Ну что же, прикинем шансы.

На улице дождь. Водитель сидит в бобике, и на улицу, по такой погодке высовываться не желает. Второй мент стоит возле пандуса, стучит по распахнутой двери бобика дубинкой, и курит. Ему тоже мокнуть не нравиться. Но и на пандус, под навес, ему лезть не в жилу, высоко, метра полтора, а эти мальчики пачкаться не любят. Пачкаться – не понты корявые гнуть. Они если и запачкаются, то только в крови того, кто сдачи сдать не может, и опять же от понтов безмерных. По-людски у них с народом не получается. Ну да черт с ними. Когда стартовать – сейчас, или момент выждать, вот вопрос?

Еще вопрос, преодолею ли я сходу мокрую стену забора. Если нога соскользнет – пиши пропало, да шли куда попало. И неплохо бы знать, что там, за забором. Опять же мент, что возле бобика, пальнуть может. Он мне форы не даст, я у него как на ладони. Нет, тут нужна неожиданность. Да будет ли она?

Поколебавшись, я все же решил ждать шанса.

Ожидание побега щекотало мне ноздри ничуть не хуже, чем когда-то, в первый раз попробованная, душистая отцовская «Прима».

Меж тем служитель выволок термос, чайник и картонку с какими-то не то булочками, не то хлебцами. Такие во многих заведениях пекут сами и предлагают вместо хлеба. Служитель поставил все это посреди пандуса, получил автограф на накладной, упрятал её в нагрудный карман халата и исчез в своих унылых чертогах.

Мент скомандовал мне грузиться.

Я подтащил термос к краю пандуса, спрыгнул, опустил его на землю, а затем перенес в Бобик. Интересно все-таки, а должны ли арестанты сами ездить за едой, или это обязанности надзирателей? Если их, то какие же они все-таки разъебаи! Милые мои, хорошие такие разъебайчики. Из-за которых у нормальных пацанов иногда случаются в жизни шансы. Ведь если сейчас этот нескладный ментеныш проявит чисто человеческие качества, например решит мне помочь – прощайся ты, Маратик, со всеми своими помыслами да надеждами.

Но мент гуманных качеств проявить не спешил. Наоборот – эта отъевшаяся, наверняка комплексующая по поводу своего роста, а в детстве так и просто немилосердно битая всеми ряха, решила лишний раз самоутвердиться, а заодно и обожрать несчастных арестантов.

- Ну-ка, ну-ка, чё это там за булочки? – Заинтересованно завытягивал вдруг он свою немытую шею. - Резко дернул, принес, и представил мне их с докладом. – скомандовал он.

Вас там что, пол отделения из одного, для умственно-отсталых, стройбата понабрали? – Подумалось мне.

Я запрыгнул на пандус. Взял в руки картонку с булками. Шагнул к менту. Наклонился. Со стороны это наверное казалось забавным, человек стоит на большом возвышении, согнувшись в поясе пополам, как половой возле барина. Только полотенца через руку не хватает.

- Тэкс, - потер руки мент, - ну-ка, дай-ка, я попробую.

- На, - резко, на выдохе, уже весь в напряжении, ответил я, и влепил картонку в его довольную рожу. Мент полетел, осыпаемый булками, наземь. Я тут же, с места рванул, что есть сил по пандусу.

Я сам не понял, как я взлетел на этот забор. По правде говоря, путь до забора для меня показался вечностью. Это было как во сне, когда тебе сниться что ты от кого-то убегаешь, а к ногам будто привязаны гири и все очень медленно, как на покадровом просмотре кинопленки. И ты пытаешься ускориться, даже сбрасываешь обувь, чтобы ускорить бег, но все напрасно, скорость остается неизменной.

Но только я очутился возле забора, как это ощущение пропало. И вот, без перехода, я уже на нем, восприятие обострено – ты ощущаешь буквально все – от колыхания травинок во всем видимом пространстве, до мельчайшей частички тела – тут натер кроссовок, тут сбоит дыхание, а за ухом стекает капля пота, - и все это в полумгновение. Присев, согнувшись на заборе я увидел, что ментеныш еще только пытается подняться с земли, что он еще не понял до конца, что произошло, а водитель, тот вообще не в курсе произошедшего. Местный привратник так же лениво щуриться куда-то вдаль, совсем не интересуясь происходящим во дворе.

Все это я увидал в тот короткий миг, между тем как сидел на заборе и тем, как спрыгнул с него.

Приземлился я, можно сказать, удачно, хотя высота с этой стороны была – ого-го. Что-то хрустнуло в голеностопе, ободралась о кусты нога, но это мелочи. Главное, что я был на воле. В чьем-то огороде.

Рванув инстинктивно влево, сквозь кусты, я пробрался еще к одному забору – на этот раз деревянному, ветхому, покосившемуся. Махнув через него оказался еще в одном огороде. Видать я попал в улочку, застроенную частными домиками. Разбираться мне в этом было некогда, я в полуприсяде, наискось, пересек и этот огород. Затем присел еще у одного заборчика. Здесь были роскошные ягодные кусты. Я укрылся в них и оглянулся на забор столовки. Тот был уже еле виден.

Вскоре из-за него показалась голова в фуражке, она едва торчала, дергалась и что-то выглядывала. Видимо один снизу, с той стороны забора поддерживал второго, и не мог выдержать его веса. Потом голова исчезла. Выждав с полминуты, справившись с рвущимся наружу дыханием я перебрался и через этот забор.

На этот раз я решил не штурмовать его сверху, а расшатал трухлявую доску, сорвал её снизу с гвоздя, сдвинул в сторону и втиснулся на четвереньках в образовавшийся узкий лаз. Теперь я был еще в одном дворике, на узкой полоске заросшей сорняком земли между заборчиком и сараем. Здесь и решил отсидеться. Забор с кустами надежно закрывал меня с одной стороны, сарай с другой.

Через какое-то время послышался звук сирены. Видимо экипаж, в поисках меня, решил объехать весь околоток и расспросить прохожих. Я замер, как замирает мышь посреди комнаты, когда внезапно включишь свет. Но бобик пролетел мимо, затем, судя по звуку, свернул в проулок, и был уже еле слышен. Потом звук стих совсем.

Я сидел на траве, между сарайчиком и забором и жадно обгладывал ветви с недозрелой смородиной. Только сейчас, впервые со вчерашнего дня, я понял как же я голоден, просто до рези в желудке. Еще все сильнее чувствовалось избитое, испинанное тяжелыми форменными башмаками тело. Да и нога начинала наливаться тяжестью и набрякать тупой болью. Ныла.

Скинув кроссовок, я исследовал ногу и пришел к выводу, что при падении я растянул связки. Хреновое дело. Сейчас бы кстати был эластичный бинт, и разогревающая мазь. Но за неимением гербовой, как говориться, пишем на простой. Делать все равно было нечего, нужно было выждать время, и я принялся руками растирать ногу.

Примерно через час я решил, что пора бы и честь знать. Мысленно поблагодарил гостеприимных хозяев, так радушно устроивших неподалеку от забора сарайчик. Не забыл поблагодарить и кадровую службу Штыринского ОВД, нанимающих на службу таких сноровистых ребяток. Можно даже сказать цепных псов, в секунду готовых броситься на беглеца, настичь его, затерзать, взять за глотку и прижать к земле. Поблагодарил я и Виктора, с его дерзким, логичным и не лишенным остроумия планом. И конечно Всевышнего, милостиво облегчающего мне путь, и посылающего мне добрых людей. Он видит и знает все. И конечно же он не мог не видеть площадь в городе Прете, кишащую ряженым отребьем. И летящие на них бутылки с кетчупом, и давку с ветеранами. И быть может он не забыл отметить, что ни одной бутылки не было мной сброшено с крыши, что ни один человек от моей руки в тот день не пострадал. А иначе зачем бы он стал мне помогать?

Пускай я не видел себя со стороны, но был уверен, что видок у меня еще тот. Избитый, хромой, с ободранными о забор ладонями, с проломленной головой, в измазанной одежде, да вдобавок ко всему еще и без денег я теперь должен был покинуть этот городок и двинуться в путь. Куда? Только сейчас я понял смысл поговорки: страна большая, а не прислонишься и с края.

Решительно некуда мне было идти. В гостеприимной Юрычевой хате, в случае самого худшего сценария, была засада, и совершенно не хотелось мне испытывать судьбу чтобы проверить эту догадку. Да я бы до неё и не дошел. Шанс напороться на патруль по дороге был крайне велик. Вдобавок ко всему я находился я сейчас в незнакомой части города и не знал как выбираться.

Мир, в отличие от общества, не без добрых людей. Недаром на Руси, испокон, от веку этим емким словом обозначали не только отсутствие конфликтов, не только всеобъемлющую совокупность вещей, обычаев и нравов, но и общину, некую группу, всегда готовую тебе помочь. И мне только на него, на мир и оставалось уповать.

Я кое-как почистился, и потихоньку, вдоль сарайчика, прихрамывая двинулся на улицу. С минуту постоял у заборчика – он, на мое счастье зарос с улицы шикарным кустом сирени. Выбрался наружу. Типичная деревенская улица, сплошь и рядом застроенная бревенчатыми домами с палисадниками, какими получше, а какими похуже. Грунтовая, в колеях, дорога между ними. Однако тут, как и в любой деревне все должны друг друга знать. И лучше бы отсюда смыться не привлекая внимания. Менты с парой местных бабок наверняка провели профилактическую беседу.

На мою удачу через дом оказался проулок и я свернул в него. Теперь я топал под горку вдоль каких-то заборов и огородов, и, как знал, через сто метров вышел к реке. К Иланьге, судя по всему. Насколько я уяснил Штырин, в нем, в отличие от моего родного Кумарина, была всего одна река – Иланьга.

Уже подступали сумерки.

Как и в любом частном секторе река изобиловала здесь мостками для полоскания белья. Недолго думая я разделся до плавок и побрел по воде от мостков к мосткам. Скоро я нашел несколько обмылков хозяйственного мыла, за малостью и потому бесполезностью оставленных хозяйками на плотиках.

Укрывшись в подходящих зарослях ивняка я прикинул на всякий случай, как, если что, лучше переплывать реку и стал мыться.

Голова, едва только намылилась, стала саднить. В самых неожиданных местах, везде, где только можно были микроскопические ссадины. Затем, по мере намыливания, засаднило и тело. Несмотря на это от мытья я испытывал давно забытое удовольствие. Знать бы ранее что я буду рад как ребенок принимать гигиенические процедуры не в теплой и чистой ванне, а в кустах, в реке, хозяйственным мылом – ни за что бы не поверил. А сейчас… Кажется лучше и нет ничего на свете. Как мало оказывается надо человеку – сбить с него наносную шелуху цивилизации, вывести его за рамки стереотипов и он тотчас, за кратчайшее время способен вернуться к истокам. Довольствоваться малым и в это малое заключать великое, сокровенное, настоящее.

И хотя удовольствие хотелось продолжать и продолжать, однако мыло следовало экономить. Я выкупался, чувствуя как вода возвращает жизнь в мое избитое тело, потом вымочил всю одежду и тщательно её намылил, так же тщательно, на сколько позволяли сумерки, всю её простирал, а вместо полоскания обвязал её вкруг себя, напялил на ноги кроссовки и переплыл на другой берег. Хотя переплыл – довольно суровое определение – Иланьга в этом месте оказалось мелкой и я почти до середины дошел по дну, по горло в воде и только потом почувствовал глубину и течение. Сделав с десяток махов, не особо с течением борясь, давая себя сносить, опять нащупал дно и спокойно дошел до берега.

На нем уже, выбрав получше кусты я развесил для просушки одежду. Тут уже не было жилья, только тянулись во все стороны заливные луга - покосы, да грохотала где-то вдалеке неугомонная железная дорога.

Я решил, что тут и проведу ночь.

Не тут-то было. Полчища комаров и прочего гнуса немедля атаковали меня. Поначалу я еще пытался от них отбиться, но враг был многочислен и силен. Комары, вероятно, передавали весть о царском ужине по какой-то своей насекомьей почте ибо оравы их все прибывали и прибывали. Прихватив свои пожитки я ринулся прочь с максимальной, при моей больной ноге, скоростью. Но комары не думали бросать калеку и яростно преследовали меня. Возможно я действительно казался им вкусным, а возможно их просто забавляло само зрелище – несчастный хромец, голый, в одних трусах и хлюпающих кроссовках смешно куда-то ковыляет, нелепо размахивая при этом брызгающими портками и рубашкой. Не знаю – я бы на их месте, увидав такое зрелище заржал во всю мощь молодецких легких. Они же лишь докучливо пищали, кто их знает, может быть и ржали, и с лету терзали мои и без того потрепанные мослы. Так я добрался, с горем пополам, до стога сена.

Стог был вполне классический, можно даже сказать пасторальный. Уютный такой пряный стожок на затуманивающемся лугу. Откуда только он здесь, если сенокос еще не начался? Наверное не вывезли с прошлого года. Впрочем мне было не до природных красот, и не до догадок. Мне нужен был сон и я принялся обустраивать в стогу берлогу. Выкопал внушительных размеров нору, накидал в неё с верхушки сена, забрался и подоткнул, подкопал, замаскировал изнутри лаз.

Если кто-то вам скажет что ночевка в стогу это романтика и красота – не верьте. Полная чушь. Едва я только устроился, как мне показалось, что я попал внутрь какого-то огромного механизма. Этот механизм своими бесчисленными детальками, винтиками, пружинками ежесекундно пытался уцепить меня, достать и уколоть. В разные части тела то и дело впивались какие-то жесткие стебли, уши щекотали травинки, что-то шуршало и двигалось. Как люди еще умудряются в этом любовью заниматься – решительно не мог я понять в тот тягостный час.

Но человек ко всему привыкает, вот и я более менее устроился и приготовился отойти ко сну. Не тут-то было. Теперь мне казалось, что я не внутри механизма, а внутри какого-то дома, населенного хорошо знакомыми друг с другом жильцами. Причем я в этом доме был явно не на правах гостя, а на правах то ли мебели, то ли добычи. Уж больно по хозяйски вели себя жильцы, совсем не стесняясь и не стараясь беречь мой покой.

Какие-то букашки, правда не кусачие, ползали по мне где только можно, кто-то более крупный деловито разгуливал по всему стогу – шуршал чем-то, хрустел. Но стог был какой никакой крышей, постелью, в нем было ощутимо тепло и лучше уж такой приют, чем совсем никакого. Посему я, несмотря на неудобства, полный впечатлений от пережитого за день, сам не заметил, как заснул.

Когда я выбрался на дорогу солнце уже вовсю пекло мою дурную голову. Я стоял на обочине, на пригорке и пытался поймать попутку. Дело это, судя по всему, было дрянным и безуспешным. Машин попросту не было. Как не было и никаких указателей, куда эта дорога ведет. Но, так как она была единственной, должна же она была хоть куда нибудь вести. Опять же, судя по количеству автотранспорта, а оно было нулевым, дорога вела однозначно туда, куда и такой бесшабашный ухарь, как пресловутый Макар, не рискнул гнать свое горемычное стадо.

Можно было бы конечно просто топать по этой дороге, но сказывалось вчерашнее повреждение. Еще утром, выбравшись из стога, я самонадеянно решил пробираться к дороге напрямик, через поле. Это казалось легко осуществимым, дорога вилась в небольшом отдалении – километрах в полутора, ну может в двух. Узкая её лента отблескивала серебром меж симпатичных елочек, растущих редкой цепью вдоль обочин, скрывалась в ложбинках и вновь показывалась на взгорках. И, подражая этому вольготному бегу, хотелось вспорхнуть и полететь. Да и поле, ведущее к ней казалось ровным как футбольный газон. В общем прогулка ничего кроме приятностей не обещала.

Перпендикулярно дороге, выныривая из тоннеля, звенела тугой струной железная дорога. До неё было чуть дальше – навскидку около трех километров. На железке виднелась площадка-остановка. Но электричкой мне путешествовать расхотелось. В электричках, как известно ездят не только пассажиры, но и такие злобные существа как контролеры-кондукторы. И они, чуть что, вызывают милицию.

В иные времена конечно кондукторы бы меня и за зайца не посчитали, все же одного цеха люди, теперь же, и по этой же причине, они могли меня и опознать. Да и Любка, одноцеховик, мать бы его так, тоже, со слов Виктора был контролером как раз в электричке. Кто знает – вдруг его отпустили, вдруг повстречаю знакомца. Посему и полон я был решимости выбираться из Штырина автодорогой. Куда? Знамо куда – домой, в Кумарино. К маме и папе. Порядком меня уже измотали мои приключения, порядком осело в моей душе ила и мути из страданий и переживаний. Да и телу неплохо бы подлечиться. Что-то совсем оно пошло вразнос.

Короче, я хотел объявиться, сказать им правду, а там… Там хоть трава не расти. Точнее – там посмотрим. Сколько раз уже вывозила меня кривая, авось и на этот раз вывезет.

Так я решил и, стряхнув себя солому, окинув в последний раз взглядом притаившийся за рекой, окутанный стелющимся, но уже начинавшимся расползаться туманом, Штырин, направился через поле к дороге.

Прохладный воздух бодрил и я для себя наметил, что уже через полчаса доберусь до цели. Не тут-то было. Поле, казавшееся ровным, оказалось буквально утыканным мелкими кочками и бугорками, изъеденным, как гнилой картофель, чьими-то норами. Многие из них уже осыпались и лежали на пути провалами, другие осыпались прямо под ногой. Я то и дело оступался и любая неровность отзывалась в поврежденной ноге тупой болью. Уже через пару десятков шагов мне казалось, что моя больная нога и не нога вовсе, но какой-то тяжелый и неудобный протез. Ступня онемела и не болела, боль начиналась выше, там, где воображаемый протез смыкался с живой плотью. Возникнув, боль вгрызалась в жилы и мышцы и растекалась по ним до самого бедра.

Поневоле приходилось смотреть под ноги и выбирать места поровнее, но все равно нога волочилась и болела. Когда я решил передохнуть и поднял глаза, оказалось, что я заметно отклонился от намеченной прямой и приблизился к железной дороге. Идти меж тем было необходимо – не помирать же мне в чистом поле. Помру и найдут тут мою расклеванную вороньем тушку в лучшем случае осенью, когда приедут за сеном крестьяне.

Так и порешил – коли уж меня моя больная нога упрямо тащит к станции – быть посему. Вывезет так сказать к автодороге меня кривая. Еще примерно через час я был у железной дороги. Здесь, под насыпью не было ровным счетом ничего интересного. Стояла полная тишина, только звенели высоко надо мной провода, и плавился воздух вокруг бетонных опор. Ветка эта практически не использовалась, лишь летом курсировали по ней редкие электрички с дачниками, да зимой подгонялись, для отопления района цистерны с мазутом и вагоны с углем. Раньше еще смыкалась она узкоколейкой с поселком леспромхоза, но это уже из области где-то и когда-то чего-то от кого-то слышанного. Может правда, а может и нет. Не по фиг ли мне?

Желая оценить обстановку я взобрался по крутым металлическим ступеням на площадку остановки. Обстановка меня обрадовала. Если двигаться вдоль полотна к туннелю, получается, что не так уж и далеко до дороги. А более всего меня обрадовало то, что сразу же за насыпью, на крутом, поросшем березами холме начинались сады.

Сразу же дал знать о себе голод, глушимый до этого постоянной болью в ноге. Во рту у меня, если не считать вчерашней смородины, уже почти два дня ничего не было. В самом деле, подумал я, отчего бы мне не попробовать самому – какова нынче уродилась морковка? И при мысли о морковке у меня сладостно закружилась голова.

Одолев чертову гору я изрядно выпачкался, но я её, так и раз этак, сделал! Стоя на её вершине я стал понимать альпинистов, мотивы, которые гонят их на неприступные горы и скалы. Раньше я к альпинистам относился с изрядной долей скепсиса, руководствуясь в их отношении изречением: ты альпинист до той поры, пока не грохнешься с горы, - теперь же начинал переживать какие-то новые ощущения. Уж больно щемящим душу, тешащим самолюбие, вселяющим уверенность в своих силах и увеличивающим самоуважение была радость от овладения с горой. И хотя гора была – тьфу, шиш на ровном месте, но я её покорил! Подмял под себя, цепляясь за камни и корешки, вволок на неё себя самого, избитого, раненного, и в полуобмороке от голода. Это вам, братцы, не в тапки гадить. Это в моем случае многого стоит.

Сады превзошли все мои ожидания. Был удивительно безлюдный понедельник. Дачники, эти странные существа, по всем изученным наукой и зафиксированным ею же повадкам уже вовсю должны были хозяйничать на своих клочках, подвергая задницы в дырявых трусах сомнительным солнечным ваннам, но пока ни одного из них не встретилось. Оно и к лучшему. Не испытывая судьбу я выбрал участок с краю и принялся исследовать состав посадок. В первую очередь нашел грядку с объектом моих грез и вожделений – морковкой. Что сказать – у морковки явно еще не вышел срок. Расти бы ей да расти, но на безрыбье… Надергал я её увесистый пучок, тут же, в кадке с дождевой водой вымыл и съел. Потом обнаружил грядку с огурцами. Эти, как вор, ел прямо с грядки. Всёж не в земле растут, что их мыть-то. Я вообще в последнее время стал жутко неромантичен – есть еда, пихаю в рот. И никакого этикета.

За огурцами настал черед ягод. Но этим добром чтобы наестся – нужно полдня меж грядок ползать. Закинул несколько в рот, походя, для мимолетного лакомства.

Хотя я голод далеко не утолил, но планка борзометра у меня уже ощутимо поднялась. Я решил обследовать домик. Вдруг там найдется что-либо, хозяевам без особой надобности, а мне, как вору, в самую пору. Курево например.

Домик оказался архизамечательным. Этакий классический дачный кособокий загашник из разнокалиберных досок вперемешку с фанерой. Была даже верандочка. Дверь правда выглядела сурово. Судя по косяку и наружным петлям, открывалась она наружу, так что мысль высадить её плечом я откинул сразу. Да и хозяевам не хотелось причинять особых неудобств. Поразмыслив, я решил на веранде поискать ключ, и на удивление быстро, отыскал.

Из дома я прихватил коробок спичек, ржавый, явно лагерного производства выкидной нож, брусок для заточки, старую наволочку, солонку с солью, банку тушенки, банку консервов «завтрак туриста», несколько пакетов чая и сахар в коробке, алюминиевую кружку, пластырь, кое-какие таблетки, свитер и брезентовую куртку - штормовку. Куртку сразу же напялил. Остальное покидал в старый брезентовый рюкзак. Больше в домике ничего полезного не оказалось – ни сигарет, ни завалящей мелочи.

Внимание привлекла стопка газет. Неплохо было бы их проштудировать на предмет информации по моему делу, но ... "в этом мире я гость непрошеный". Прессу я прихватил с собой. В наволочку надергал молодой картошки и ретировался от греха подальше. Простите меня, неизвестные добрые люди, выпадет случай – все верну сторицей.

Уже через полчаса на взгорке в березнике я пек картошку и жадно поглощал консервы. Наволочка тоже сгодилась – я располосовал её и сообразил на ноге тугую повязку. Таблетки же оказались средством от тли – развести пол таблетки на 5 литров воды и тщательно опрыскать кусты – прочел я на упаковке и швырнул ее в костер. Наевшись, вскипятил воды из лужи и напился крепкого и сладкого чаю. Газеты, все кроме одной, где было объявление о моем розыске, сжег. Оставшуюся бережно убрал во внутренний карман штормовки, как сувенир. Как мог, затушил костер, устранил следы пребывания и двинул в сторону автодороги.

И вот теперь я сидел у обочины, точил о брусок ножик, и ждал неведомо чего.

2.

Неведомо что вскоре появилось в низине и окруженное сизым облачком выхлопа, трясясь на кочках, натужно рыча, принялось штурмовать взгорок. По приближении в нем угадывались очертания грузовичка, дряхлого и древнего как дорога, по которой он ехал, и страшного, как моя жизнь. Он упорно карабкался в гору, цепляясь за неровности дороги сношенными шинами, как жучок цепляется лапками за мокрый лист.

Я вышел на дорогу и стал голосовать. Грузовичок остановился, как испустил дух. За рулем сидел водила – масляная, в кудряхах харя, выпученные глаза, жидкие черные усики над губой – точь в точь кот. На пролетария, зарабатывающего на жизнь баранкой, он походил мало, скорее был каким нибудь фермером или скупщиком сельхозпродукции. Отчего-то я сразу приклеил к нему характеристику «мироед».

Я распахнул дверь и вскочил на подножку.

- Подбросишь, - спросил я у водителя, не уточняя впрочем куда, и более даже, опасаясь этого вопроса с его стороны.

- Докуда, - мрачно оглядывая меня поинтересовался водитель.

- А докуда сам едешь? – нашелся что сказать я в ответ.

- Денег сколько дашь?

- Нету у меня денег.

- Раз денег нету, пешком ходи, говорят для здоровья полезно – процедил мироед и начал крутить стартер.

Грузовичок, извергая из себя какие-то свои механические проклятья, обдавая все вокруг удушливым дымом с бессчетного раза завелся и тихонько тронулся.

А была, не была, - решил я, уцепился руками за задний борт, подтянулся, и вполз в кузов набирающего ход грузовика. До куда нибудь, да доеду. Но не успел я осмотреться, как грузовик, скрипя и щелкая нутром, затормозил и остановился.

Хлопнула дверца и разъяренная водительская харя подалась ко мне через борт. Водила тряс монтировкой и орал.

- Ты тихо понял меня что ли, мудила – нет денег ходи пешком. Вылезай, урод комнатный. Вылезай кому говорю. Совсем бомжи ошалели.

- Да, ладно, не ори, - отбрехивался я от мироеда, - ну не получилось, чего орать-то. Сейчас вылезу. Убыло от тебя что ли?

Я подошел к борту, к тому краю что был подальше от психованного водилы, и стал тихонько, чтобы не ударить больную ногу слазить.

- Не, ну я с людей нынче вообще поражаюсь, - опять задергался водила, - залез в мою машину, да еще не спеша так, с ленцой вылазит. Резче давай, а то огребешь монтеркой!

- Ты, можно подумать, в аэропорт спешишь. Или на тещины похороны. – сострил я. - Не видишь, нога у меня больная.

- А башка у тебя не больная, по чужим машинам лазить?

Я к этому времени уже стоял перед ним на земле и отряхивался от белесой, неведомо откуда налипшей пыли.

- А ты сам посмотри. - И я наклонил голову.

- Ой-ё!

- Одни только руки, почитай, более менее и целы – я показал ободранные ладони.

Мироед насторожился.

- Побегушник что ль?

- Ага, побегушник, ты б по этой дороге проехал просто так, да? Тебя бы под каждой елкой солдатики с овчарками до трусов досматривали, да шайтан-кибитку твою по винтикам разбирали.

- Это верно. А что тогда? – задал он мне чисто одесский вопрос.

- А нифига! – усмехнулся я, - бегу вот себе, только не из заключения, а от себя самого, что ли. Сам себя держу, сам у себя из рук вырываюсь, видишь изодрался как.

- Ну, раз так, поехали тогда, что уж, - смягчился вдруг водитель, - подкину тебя от тебя же подальше, может фору выиграешь. Да подсобишь мне заодно в одном деле.

В нагретой, гремящей кабине грузовичка было очень уютно. Да еще, добавляя комфорта, заколыхался, защекотал ноздри сигаретный дымок. Курить мне хотелось до головокружения, до дрожи в суставах, до, казалось, неминуемой, если не закурю тотчас, потери рассудка. Но просить у прижимистого куркуля-водителя не хотелось. Итак удалось едва-едва сменить его гнев на милость. Однако дымок манил.

- Дай сигаретку. - Набравшись смелости все же попросил я мироеда.

- Выеби Светку. - Тотчас, заржав, ответствовал водила.

По тому, как он мгновенно ответил на вопрос выходило, что не я один, а пожалуй, что и все обращающиеся к нему с подобной просьбой люди получали такой же ответ. Классический все же он мироед, у такого снега зимой – тряси не тряси накладными, не допросишься.

- Светка заболела - тебя ебать велела! – Огрызнулся я на водилу. А фигли, мы тоже не пальцем деланные.

Ответом мне было задорное гоготание.

- Может тебе еще легкие напрокат дать? – Проржавшись спросил водитель. – Кури, что уж тут, раз напросился.

Мы куда то ехали по извилистой, петляющей то по полям, то по перелескам дороге. Вот ведь – сидел на взгорке, ждал неведомо чего, думал я пуская в приоткрытое окно ароматный дымок, и явилось мне это «неведомое что», а вместе с ним и «неведомое чмо», не таким уж и чмом в последствие оказавшееся. Теперь это неведомо что, везет меня неведомо куда и ведь, что самое интересное привезет. Сказка просто какая-то. В самом начале своего путешествия, я помниться смотрел на разметку дороги, и представлял себе что это нить Ариадны. Теперь и разметки нет, да и нить уже не раз оборвалась и запуталась. А клубок и вовсе сгинул. А я все куда-то бегу. Куда? Да все туда – неведомо куда.

Вскоре мы свернули с асфальтовой дороги на проселочную и вот – тут то и начались настоящие испытания для грузовичка. Он подскакивал на рытвинах, взмывал над дорогой и приземлялся, будто бы содрогаясь всем телом, потом на секунду замирал, и продолжал движение, отплевываясь пылью из под колес. Пару раз ему даже пришлось одолеть вброд ручей. Солнце уже давно прошло зенит и и начинало крениться на борт.

Грунтовая дорога исчезла совсем, но водитель, держа в уме какие-то метки смело свернул в рощицу. По лесу шла едва наезженная колея. Ветви теперь хлестали по кабине и по кузову, лезли в лобовое и боковые стекла, царапались об обшивку. Грузовик ухал как филин, продираясь через чащобу, забираясь по ней куда-то вверх и вбок. Каждый раз, когда водитель крутил вполоборота руль, правя грузовичок в самое сплетение веток, мне казалось, что все, приехали, сейчас-то уж точно дорога закончится, но в последний миг ветви расступались и мы продирались дальше и дальше. Грузовик наш рычал, кряхтел, тужился из последних сил и тогда, когда мне показалось, что уже совсем ему конец, что сейчас и настанет тут его смерть, он, вывернув последний раз из-под колес кусок земли вдруг выкатился на вершину горы, к которой так отчаянно, с отдачей всех без остатка своих лошадиных сил, лез.

Деревья отпрыгнули в стороны и дивная картина распахнулась передо мною. Внизу, как в кино лежала вечереющая долина, по которой раскинулось большое село. В одной окраине села серебрилось огромное, чеканное от ветерка, блюдо пруда, в другой оплывшим пряником кривилась деревянная башенка. Село лежало прямо, вытянувшись как струна, в одну длинную улицу. Позади села были живописные луга, по которым бродили не менее живописные, хоть сейчас на холст, стада и заходящее солнце ласково ершило по холке все это великолепие. Окруженное невысокими, плосковерхими горами село поражало идиллическим спокойствием. Без сомнения - это было самое красивое место из виденных мною, самое мироустроенное, самое идеальное. Все в нем было ладно, подогнано и пристроено. Все было со смыслом и уместно.

- Вот она, Молёбная, красивая да? – спросил меня водила и стал осторожно, цепко держась обеими руками за баранку, вести грузовик вниз.

- Красиво, - ответил я, - а что это?

- Молёбная, говорю же. Деревня такая. Люди тут живут, но не как все, а наособицу. Ну да сам увидишь. А мы им везем гостинцы.

- Что за люди? Староверы что ли? - Догадался я.

- Ну, можно сказать и так.

Вот это да – староверы! Не думал не гадал, что когда нибудь увижу их живьем. Нет, я конечно знал, что в наших краях есть раскольничьи селения, но почему-то мне это казалось такой же сказкой, как предания о снежном человеке и звере-мамонте. Что-то из области истории, в сухом остатке нынешних дней от которой сохранились лишь разрозненные пыльные экспонаты, аккуратно собранные, описанные, выставленные на витрине музея под строгим оком присматривающих старушек. И тут бац – оказывается – экспонаты-то живые, здравствующие и без всякого надзору, вне музейных стен спокойно себе живущие. Вон – коровок пасут, рыбку в пруду удят. И недалеко от людей забрались, совсем рядом, в пределах полудня езды от города. Но место-то как выбрали. И не подберешься. Знать не будешь, ни за что не догадаешься.

Я приготовился увидать суровых мужиков с лопатными бородами, в кафтанах до пят, подпоясанных бечевой, поминутно осеняющих себя двуперстием, но ничего такого пока не видел, хоть и таращился во все глаза.

Мы меж тем проехали башенку и наш транспорт теперь погромыхивал, бряцал всем своим немощным телом вдоль улицы. На первый взгляд деревня как деревня.

- Что, староверов выглядываешь? – спросил меня мироед. Ну ещё увидишь. С непривычки-то оно неприятно. Вроде как и нелюдь ты для них.

Но тут и обычных людей полно. С пол села наверное. Ну к ним, как к смраду, староверы притерпелись, а ты чужой, так что по первости молчи, по сторонам в открытую не пялься. И не дерзи. Они того не любят. Ты – чужак. – наставлял меня «мироед».

- А ты не чужак, тоже ведь поди пришлый?

- Я-то? Я из этого села родом. Только рано отсюда уехал. Эх, да чего там! – с какой-то непонятной горечью протянул водила. В общем ты понял, тихо себя веди.

Странный дядечка, думал я про себя, сначала чуть не убил, потом сменил гнев на милость. Теперь вот староверами запугивает, смотреть на них не позволяет. Как-то сложно все...

- Ну вот, приехали. Сейчас выгружаться будем. Ты, короче, покуда сиди в кабине и носа не суй. Сиди скромно. Сейчас выйдет хозяин, я с ним перетолкую. А потом пособишь мне мешки сгружать, сами они сгружать не будут, про это я тебе потом объясню. Помощь твоя – вроде как плата будет, услуга, за то, что я тебя подбросил. Ну а после решим, как далее с тобой поступить.

Тут явился хозяин. Мироед, потирая руки и вывалился из кабины на улицу.

Любопытство распирало меня, и несмотря на запрет я косился на мироедова собеседника. Издалека – мужик как мужик, крестьянского вида: лысина, рубаха, штаны. Прямая широкая спина, во всем облике присутствует эдакая кряжистость, основательность и чисто крестьянская хитрожопость.

Мироед переговорил о чем-то со стариком и они оба пошли к машине. Я все также, повинуясь инструкциям, сидел в кабине, курил и старался не казать носа.

Наконец водила замахал мне руками, мол выходи. Я с готовностью последовал его призыву, ибо ноги от долгого сидения у меня затекли, а зад и вовсе превратился в суповой набор из костей. Каждая кость терлась о другую и терзала жидкую плоть.

Едва я ступил на землю, как боль в ноге дала о себе знать. Я скривился, но грозный окрик бородача привел меня в чувство:

- Срамную пыхалку-от, свою, выкинь, тебе говорю, антихрист. Чай к людям идешь, а не к чертям в преисподнюю, чтоб табачиной аки серой дьявольской вонять.

Я стушевался, а суровый бородач без перехода переключился на мироеда:

- Онотолий, ты кого это привез?

- Путник ко мне прибился, дядя Федос. Пристал – банный лист чисто.

- А сюда пошто его привез? Или мало у нас своих антихристов?

- А куда его везти. Он, говорит, бежит.

- Ну, бежит? От кого же это он бежит-от?

- А от себя, говорит, бежит, от себя бежит, сам себя догоняет.

Бородач нахмурился, и стоял, задумавшись, весь смурый и мрачный теребя в ладони бороду.

Ладно, путник, - наконец изрек он, коли прибился, так помоги-ко разгрузить машину-от. А я пока подумаю, может ты на что и годный.

Толян уже откидывал борт и собирался лезть в кузов. Меня конечно несколько удивили слова про мою "годность", как-то это попахивало невольничьим рынком, что ли, но делать нечего, надо было помочь.

- Да погоди-ко. Руки-то свои срамные, табачищем вонючие, вымыть надо. Не антихристов ведь груз таскать будешь. Эй, там, ковш несите с водою. Да не из дому берите, чего поганить–от, а в сарае есть ржавый, в его воды налей из кадки огородной и неси скорее.

Вскоре молодая девушка с убранными в платок волосами, потупив взор и опустив голову, смотря себе под ноги принесла ковш с водой. Я протянул руки, но странный дед сердито вырвал у неё из рук ковш.

- Сам полью. В избу ступай.

Пока я мыл руки, лицо и шею, странный дедок с прямотою военкомовского врача комментировал мой внешний вид и облик. Его не устроила моя худоба, мой болезненный вид и мои травмы. Но в конце концов, он, с поистине фельдфебельской искренностью изрек - ничё, с божьей помощью управишься. Чай молодой.

А в кузове уже вовсю хозяйничал Толян. Его мокрые кудряхи налипли на лоб, усы топорщились, а чуть раскосые глаза сверкали. Он деловито двигал какие-то мешки и ящики, одни подтаскивал к открытому борту, другие наоборот, толкал вглубь кузова, туда где был мрак и трудно было что-то разглядеть. Он озабоченно сновал по кузову и в наслоениях нагретого воздуха, перемешавшегося со странной белесой пылью его движения скрадывались, как бы обретали некую пластику, будто бы выполнял он комплекс боевых упражнений из какой-то китайской борьбы. Все это казалось бредом, но вся жизнь моя состояла в последнее время из бреда, поэтому я уже ничему не удивлялся.

-Ну что, подставляй спину, - скомандовал Мироед, - нагружу на тебя поклажу. Куда тащить, дядя Федос покажет.

Я повернулся спиной и тотчас её придавило неслабым весом. Край мешка больно тюкнулся в шею сзади и там тотчас стала набрякать ссадина. Я кое-как устоял на ногах, землю подо мной качнуло пару раз из стороны в сторону, но постепенно она выровнялась. Я поправил на спине мешок, и пригибаясь под его тяжестью медленно пошел в обход машины.

Смотреть по сторонам было неудобно, мешок давил на плечи, пригибал голову. Я шел, покачиваясь и видел только траву под собой, да тропинку метра на три впереди. Проходя мимо обутых в сапоги ног странного деда услыхал: Ишь, по всему видать к тяжестям непривычный. Ну тащи себе потихоньку прямо до рогожки-от расстеленной. На нее и сваливай. Да смотри не встань на рогожку. Копытом-от своим обутым не скверни холстину.

Я шел и шел. Груз мешка давил меня к земле все больше и больше, а дороге до расстеленной рогожи, казалось нет конца и края. Все мои раны ныли и голова звенела как печной чугунок. Внутри этого чугунка плескались теплые, отвратные помои. Тошнота подступала к горлу и когда наконец показался край рогожи, я из последних сил свалил на него мешок, распрямился, глянул вверх, но увидел лишь мелькнувшую, как неуместный здесь в деревне дамский шарфик, синюю полоску неба. Потом я завертелся внутри огромного, из гигантских цветных стекол калейдоскопа выпал из него, и полетел-полетел в бездонную и беспросветную тьму.

Тонкая нить сознания, как леска в руках невидимого и неведомого удильщика не отпускала меня и была пусть и тонкой, но необычайно прочной. Как не кувыркался я во время своего бесконечного, по тьме, полета, но все же сознание удерживало меня и напоминало о себе. Напоминало не всегда, а тогда только, когда я совершал, скользя во тьме, резкие движения. Незримая нить тут же напоминала о нашей связи и я начинал чувствовать.

Нет, тьма вокруг меня не пропадала, не рассеивалась и даже ни чуточку не ослабевала, но в этой беззвучной тьме вдруг начинал появляться какой-то плотный, глухой, давящий шум, какой бывает в ушах при резком наборе или снижении высоты самолетом. Присутствие этого шума и позволяло себя ощущать и чувствовать. Я не мыслил конечно, мыслей во мне никаких не было, но ощущение шума подсказывало, что в полете я буду находиться не вечно, что кроме состояние полета будут еще и другие состояния. Это ощущение-шум появлялось сначала изредка, очень ненадолго, потом чаще и чаще и длилось дольше. Я ослабевал от этих новых ощущений, они вдруг прерывались и меня опять настигало состояние безмолвного падения.

Наконец настал момент, когда я ощутил, одновременно с падением и шумом новое чувство – я ощутил жар. И одновременно с этим понял, что обрел способность ощущать свое тело, принимать от него некие сигналы, обрабатывать их, осмысливать и оценивать. Я начал мыслить. Видимо это открытие так поразило меня, что я опять забылся. Но вновь придя в себя ощутил тот же жар своего тела, ощутил и плотный шум в ушах, но, странное дело, не ощутил никакого, уже привычного мне, падения. Плотная тьма была вокруг меня и я не мог пошевелить ни рукой ни ногой, не мог открыть глаз, не мог издать звука – но я знал, эти действия мне присущи, эти действия мне знакомы, а значит я живу. И снова покинуло меня сознание и начался полет, а потом сознание вернулось и полет кончился. Видимо подлетал я ко дну своей черной пропасти и цеплялся за какие-то торчащие по ее стенам коренья. Они не могли остановить силы и инерции моего падения, но как могли, придерживали и приостанавливали его, задержками этими и толчками вгоняя в меня жизнь.

Теперь я жил. Я был слаб и немощен, но жил. Радость от этого переполняла меня и не было кроме радости никаких других чувств. Точнее были, но несравнимые, рядом не стоящие, да даже и не рядом, а и за версту. И эта радость наполняла меня как наполняет ветер сникший парус, и гнала, гнала мой хрупкий чёлн дальше и дальше, гнала к берегу под названием жизнь.

И постепенно, за чувством себя, своего тела, своего робкого сознания, начало появляться чувство окружающего меня мира. Я лежал, точно где-то лежал, лицом кверху, на спине – это я уже мог сказать с уверенностью. Кто-то ухаживал за мной, чем-то растирал мое тело, менял подо мною белье, вливал в меня снадобья. Я знал это не прикосновениями к телу, а переменой его состояния: разной температурой жара, жесткостью подстилки. В ушах теперь все время стоял плотный шум, полеты и падения прекратились, но тьма по-прежнему была моим постоянным спутником. Иногда в этой тьме начинали плавать причудливые световые пятна, - с рваными краями, похожие на следы поллюции, диковинных цветов, какие бывают, когда в темноте, сквозь закрытое веко слегка надавливаешь пальцами на глазное яблоко.

И вот настал момент, когда с появлением таких пятен вдруг ослаб наконец этот внутренний шум, но на смену ему пришло, нет, не безмолвие, на смену ему пришел другой звук. Где-то далеко, в отдалении, сквозь помехи и потрескивания, как в радиоэфире на коротких волнах, мне послышались голоса. Далекие и глухие, но человеческие, еще без различия в них слов, этакий сплошной гул, голоса.

Потом с появлением в глазах пятен, всегда стали слышаться эти голоса и я сделал первый свой осознанный вывод – пятна, это свет от какого-то источника, свет, сопровождающий людей. И действительно, с этим светом и этими пятнами наступали в моем состоянии перемены, чувствовался некий уход, менялись ощущения тела. Я медленно воскресал.

И в один момент, когда и пятна были на месте и наплывали из тьмы на мои глаза и сквозь шум слышались голоса вдруг кто-то будто бы вынул из ушей моих пробки и шум исчез, а речь приобрела отчетливость, я слышал человеческую речь.

Сначала зашипела каменка и пошел по помещению духмяный запах. Женский голос бормотал странные слова:

-Избавляю тебя, каменка, от жара, от пламя, а ты избавляй раба божьего путника болящего от уроков, от призоров, от ветреных переломов, от банной погани, от вечной муки, откель пришла, туды и пойди: с воды — на воду, с реки — на реку, с ветру — на ветер.

После этих слов меня как-бы накрыли легкой тканью и принялись сквозь нее охлопывать чем-то теплым и мокрым. Неведомое до того блаженство растеклось по всем членам, вкрадчиво, как лесть-отравительница, вползло в голову и я забылся.

Когда я пришел в себя в помещении совещались два женских голоса. Один уже известный мне, бабий низкий голос, другой молодой и звонкий.

Глухой, бабий голос говорил:

... недуг этот с ветру нападает, с печали, от дурного слова, с испугу, и окручивает тебя лихоманка-от.

- Говорят, будто ранее и болезней-то таких не было. - Спрашивал другой голос.

- Было, как не было поди. Но реже. Гораздо реже.

- Ранее ведь людей-от столько не было. Все промеж себя хорошо жили, дружно. Господу это любо было. А теперь времена антихристовы. Последние времена. И болезни последние.

- Поди преставится путник-то?

- Кто ж знает, на все воля божья. - Вздохнул бабий голос. - Наговору бы пошептать.

Звонкий, девичий голос вскрикнул и зашептал еле слышно.

- Говорят грех это. Батюшка запрещат такие вещи. От сатаны говорит все наговоры. Молитвою только лечить нужно ибо на все воля божья. Кто на травы нашоптыват, тот бога обманыват.

- Так-то он так, - забормотал бабий голос,- только стары люди-те поди лечились и им помогало. Не менее нас веру-то блюли, а то и крепче. Пока батюшка не видат, попробовать можно.

Женщины посовещались, пошептались и вот чиркнуло что-то, затрещал огонь и потянулся в ноздри резкий запах. Пахло как бы ладаном и какими-то травами. Бабий голос загундел:

- Двенадцать кохтей, двенадцать нохтей, двенадцать тёток! Пособляюся, помогаюся. Осподи Исусе Христежи Небоже, помилуй болящего путника. Выйдите - изыдите, тело покиньте - дутая тетка, нутряная — другая, ветрена — третья, трясуча — четверта, головна — пята, хребтова — шестая, реброва — седьмая, жильна — восьмая, суставна — девята, поднокотна — десята, пальцева — одинадцата, костяна — двенадцата. Скатитеся с меня, пособите меня, помогите меня, откатите от меня, отвалите от меня, — с ясных очей, с черных бровей, с белого лица, с ретивого сердца, с лёхких, с печенки, с селезенки, со всей нутреной, пособите меня, помогите не на год годущий, а на век векущий. Осподи Исусе Христежи Небоже, помилуй меня. Аминь“.

Бабка бормотала и бормотала, а мне становилось все жарче и жарче. Жарче и изнутри и снаружи. И вмиг, когда мне показалось что от ширящегося этого жара сейчас опять покинет меня сознание в ноздри пролез невыносимо терпкий запах горелого чеснока. И я неожиданно чихнул.

Тотчас установилось молчание. А я чихнул еще раз. И тотчас зашебуршалось что-то, зашепталось и опять послышался голос:

-Стану бласловлясь, пойду перекрестясь из дверей в двери, из сеней в сени, из ворот в ворота. Стоит матушка апостольска церква. В апостольской церкви стоит престол. На престоле стоит Исус Христос и при ём андели все и архандели все. Помогите меня, раба-человека, ни на год меня, ни на два меня, а на век векущий. Осподи Исусе Христежи Небоже, помилуй меня.

Голос звучал бодро, и моя душа звучала вместе с ним пускай неслышно, но также радостно. Вдруг брякнула дверь и голос тотчас оборвался. Кто-то грузный вошел в помещение, аж подпросели половицы.

- Ворожите? - спросил властный мужской голос. Он был смутно знакомым, этот голос, что-то этакое при его звуке вспоминалось. Не памятью, а на уровне физических полуощущений.

- Ты, Настька, - обратился голос к кому-то, - вон пошла. Епитимья тебе будет.

Легкие ноги порскнули тотчас по полу и тумкнула, притворившись дверь. Повисла тишина.

- Тебя хто сюда звал, Кочуманиха - опять раздался мужской голос.

- Никто не звал, я сама пришла, как счастье.

- Ворожили?

- Да ты што, батюшко. Разве ж можно. Со скиту у меня с взапрошлого лета мази остались кое-каки, снадобья, дак я и принесла...

- Принесла. Воняет на всю баню ворожбой. Вот и копыта конская здесь, кора тополевая. Чесночиной воняет... Еще скажи не ворожили.

- Ну, ворожба не ворожба, а молитвы читали.

- Это каки молитвы ты, антихристова дщерь, читала?

-Каки-каки, - дразнился бабий голос со все нарастающими нотками сварливости, - всяки! Стары люди тем молитвам учили и сила от них есть.

- Сила. Сила в истинных молитвах. Над болящим надо молитву Святому Духу читать. А ваша брехня это не молитвы, а волхование...

-Ну, - вскинулся бабий голос, - не знаю. Ты конешно мужик головастый, а токо путник от уж два разу сегодни мяргнул. Не по твоим молитвам, а по моему волхованию.

- Ну, че это ты такое говоришь-от?

Голос явно был знакомым. Подкатывало к горлу воспоминание моего знакомства с ним. Что-то вязкое и липкое подкатывало к горлу. И когда я вспомнил как зовут этого мужика, когда в голове у меня мелькнуло "Федос", мне будто бы придавило спину тяжелым мучным мешком. Я закашлялся и вместе с кашлем из горла у меня брызнула тягучая и кислая кровь.

В помещении поднялась паника, а я опять ушел во тьму.

* * *

Пятна наплыли неожиданно и были до того яркими что причиняли мне боль. Боль была еще одним чувством, которое я начал испытывать. Боль била меня в глаза, заполняла их, вихрем проносилась изнутри по стенкам глазных яблок, грозя их расширить за пределы и разорвать, и уносилась внутрь черепной коробки. Там, на затылке, сходились в одну точку два направления. Два луча боли, из правого и левого глаза, сходились в один клин, который пронизывал череп, пробивал затылок и гвоздил, прибивал мою голову к жесткому ложу.

- Мается антихрист-от. – Услышал я тот же мужской голос, - крепко видать бес в ём сидит.

- Почто же бес, батюшка Федос, почто же антихрист?

- А ино как? Антихрист и есть! Иначе держали бы его в бане? Опоганит избу-от.

- В бане-от, поди, черт водится, батюшка? Негоже поди в бане его выхаживать?

- Кто это тебе мерзоту-от такую сказал, окаянная? Черт в душе твоей водится, оттого ты и колобродишь. Сказано нам в вере нашей – везде антихрист, везде! Все ядом и гнилью его пропитано. И в бане и в овине, и в воздухе и в соломинке и в травинке, в птахе любой антихристово. Все в смраде. А бани эти, с чертом, гадания да колядования – суть поганское суеверие. Сколь годов тя учу, а все ты какая-то поперешная. Вроде держишь веру нашу, а от неё к бесовскому умыкаешся. Гли у меня, покоище змеиное, дьяволов увет – уморю тя в бдениях, помыслы те из тя исторгну. Везде единый антихрист ныне, везде царствие его! А мы, борящие люди исторгаем его из себя, боремся, разумеешь, поганка ты этакая?

-Разумею, батюшка.

- То и разумей! Вот, послан нам во испытание путник этот. Коли выходим, баню-от сносить придется, да новую строить.

- Не пойму я мудрености твоей батюшка, не светла я супротив тебя помыслами -выхаживаем мы антихриста тогда почто?

- Ну, разумей! – терпеливо разъяснял голос. - Знак это нам, знак! Путник к нам пришел с ношею своею, антихристом взваленной. Водили его бесы, водили, да к нам и завели, в Молебную. Тут он от ноши-от, от своей и обессилел. Знак в этом вижу. Глядишь выходим, и обратим. Тут возрождение и начнется, тако я его явление понимаю.

- А ежели не обратится он, батюшка Федос? Ежели отринет?

-Того я не мыслю! – властно оборвал голос рассуждения, - и на тебя наложу епитимью за мысленную крамолу! Путник встанет и рассудим! Знак я в ём вижу и знак тот добрый есть.

Боль меж тем давила и давила меня, и вкупе со странным диалогом начинала разрушать мое зарождающее сознание. Я, для себя самого неожиданно, вдруг издал стон – первый собственный звук со времени моего погружения во мрак.

3.

Хорошо все же сидеть на солнышке. Который день сижу и хотя бы тучка на небе появилась, хотя бы облачко. Нет, светит солнце, но не печет, не жарит, а ласково так греет. Теплый ветерок обдувает меня – все одно что в первые весенние денечки. Весной, в такую пору, бывает, вывалишься на улицу – все как всегда: снег тает, ручьи бегут и вдруг как даст тебе по мозгам резкий шум проезжающей по луже машины. Вдруг омоет лицо тугая струя теплого ветра и тотчас обмякнет, обтечет словно шаловливая девчонка метнет в лицо скомканный шелковый платок.

И вроде и до этого был ты жив и здоров, а вот нахлынет – и как после тяжкой, в бреду, болезни. Как какой-то тяжелый приступ прошла зима, как чахлость и болезненность. И понимаешь – перелом, перешибла все-таки тонкая плеть весны толстенный, несломимый казалось, зимний обух. Наперло и накатило. Все, теперь уже возврата нет.

И у меня вот уже который день похожие чувства. Одна разница – лето на дворе, да болезнь не мнимая, а самая что ни на есть настоящая. И она несется от меня скачками прочь. Хожу я пока плохо, по стеночке, медленно, но хожу. Вот уже и за плетень выполз, сижу, щурусь на полене как кот. А до этого по двору два дня передвигался – от баньки до уборной и опять к баньке. Интересно бы теперь узнать – кому приютом и лечением обязан. Ну да ничего, окрепну-узнаю.

- Наслаждаешься? – елейный голос прозвучал сзади как из ниоткуда, шагов за спиной я не слышал.

- Да, греюсь вот на солнышке – ответил я, разворачиваясь к старику имя которого, как я знал, было Федос.

- Здоровьем ты уже вроде как окреп - полувопросительно, полуутвердительно сказал дед.

-Да, спасибо вам, уже намного лучше. Так и не пойму, что со мной тогда случилось.

- А и понимать нечего. Некоторые вещи они не для понимания, а для принимания. Они просто есть, эти вещи-от.

- Что-то я вас не пойму?

- Не поймешь, так прими.

Старик говорил какими-то мудреными загадками и я его не понимал. Толи по телесной немощи, то ли по душевной слабости.

- Звать-то тебя как, путник?

- Виктором вроде раньше звали.

- И документы поди есть?

- Чего нет, того нет. – Ответил я честно.

- Потерял где что ли?

- Да нет, не потерял. Просто нету.

- А и ладно. У меня вот тожа нету. Да и ни у кого нету. Нашто оне. В их печать антихристова.

- В каком смысле? - не понял я.

Старик, не обращая внимания на последний вопрос поднялся и поковылял прочь. А я остался в недоумении.

Второй раз он заговорил со мной также внезапно. Я как раз выходил из уборной и направлялся в баньку. Федос опять материализовался, как ночной страх, из ниоткуда. Вынырнул из вечернего тумана передо мной, и, не здороваясь заговорил:

- Живешь?

-Живу. - Сказал я подаваясь назад.

- И живи, Витенька. И живи. Час придет, поговорим. Скоро он уже поди, час-от.

Эта полуутвердительная полувопросительная манера заканчивать внезапно начатый разговор внушала какую-то тревогу и вместе с тем, подавала какую-то надежду, как бы указывала путь. Интересная манера. Я никогда особо не интересовался психологией и всякими модными штучками типа НЛП, но мне показалось, что это что-то из арсенала подобных деятелей. Что-то сродни подготовки к трансу. Откуда только у деревенского, со старорежимных картинок-лубков, мужика такие навыки? Самородок поди какой, типа Григория Распутина.

Часа значит будем ждать? Подождем, нам татарам все равно. Сил, чтоб какой-то серьезный рывок совершать из этой глуши все равно пока не подкопилось. Хватило б пока на то, чтоб деревеньку-то всю обследовать. А то с пригорка таращиться уже надоело. А интересная, судя по всему деревенька!

Час-от, пользуясь терминологией Федоса настал нескоро. Несколько дней я провел в ожидании наступления этого часа, а его все не было. Силы мои постепенно накапливались и требовали применения. Но поскольку путь мне на двор, где велись всякие хозяйственные дела был заказан, так что ни дров помочь наносить, ни воды, ни еще чего по хозяйству я не мог, выход был один, применить их вовне.

В отличие от Федосовского подворья ходить на улицу мне не возбранялось, прямого запрета, во всяком случае, не было. А любознательность давно уже туда манила. Правда что-то подсказывало, что радушный мой хозяин – спаситель и кормилец Федос со домочадцами своя не очень-то и одобрит такой мой поступок. Но, что не запрещено...

Вид от калитки, с пригорка, был великолепен. И хотя я им уже не раз успел насладиться сидя сиднем на завалинке, но сейчас в нём было что-то особенное. На смену бескрайней небесной сини пришла облачность. Облака, надвигались строем. Дойдя до деревни они перестраивались, сгущались и уплотнялись в своеобразный кулак, занесенный над миром как кара за грех. Ветер усиливался и поддавал свежести. Шум его пророчил расплату.

По всему – намечался дождь. Тучи, наползавшие на долину, тенили пруд, и там, где тень на воде сталкивалась со светом, золотилась узкая, сияющая, выгнутая наподобие серпа полоска. Она дрожала и переливалась, но не меняла своих размеров и очертаний, а только равномерно, по всей длине отодвигалась по мере наползания тени.

Казалось, что какая-то невидимая армия, да что там армия, армада сил тьмы надвигается на мир. А ей противостоит жидкий строй светлых сил. Вытянувшись в тонкую цепочку, сияя панцирным златом, крепко держит строй оборону, не дает прорвать ни центр, ни фланги. И отступает, как перед неизбежностью, организованно, обреченно, но не сдаваясь. В полной уверенности в своей правоте, в полной уверенности в правильности своей задачи. С полным пониманием того, что и власть надвигающейся тьмы, и сила её не вечны. Не вечен будет и её грозный и мрачный, с тупым упорством насаждаемый порядок.

Строй держался, теснясь к берегу, а вперёд него, как тыловой обоз, суматошно драпала, вытягивая длинные шеи, стая гусей.

Тучи подпирали свой авангард, теснились сзади, насаживались, уплотнялись. Им мала была скорость первых и они давили на них, перли со всей своей дури. Я уже видел это когда-то. Когда-то очень давно. И я вспомнил слово, которым называется такое движение – давка.

Воспоминание больно шарахнуло меня по сердцу и по вискам, и, не задержавшись и с пол мгновения, страшным грохотом отозвалось в ушах. Я опять чуть не рухнул без чувств, опять сознание мое чуть не покинуло меня, оставляя одного среди безумных потусторонних плясок и полетов, но я устоял. Внезапный порыв ветра едва не сбил меня с ног, но я удержался. Ветер швырнул мне в лицо горсть песка, как оходил плетью. В меня начали впиваться редкие холодные капли, за которыми уже вовсю поспевали струи.

Это была гроза. Давка туч обернулась молниями и громом, и с неба пластануло, как из сорванного напрочь крана.

Золотистый серп отступающих сил света исчез. Он был уничтожен ядрами капель, как неприятельской артиллерией. Меня тоже бомбило, но я не уходил. Я стоял, задержав дыхание и был заворожен этим впечатляющим зрелищем - борьбой сил природы, борьбой света и тьмы. Воздух, насыщаясь озоном бил меня в грудь, толчками прорывался в мои легкие, всасывался в кровь, растворялся там, расходился по всему телу. Этот воздух возвещал что-то новое, как возвещает природе обновление долгожданный дождь.

А дождь вдруг ослаб и окосел. Его темные капли засверкали, засияли, зазолотились. А после, прямо по центру пруда, неожиданно, неимоверно ярко засиял золотой диск. Он расширялся во все стороны и гнал, гнал темноту к берегам. Теперь уже тьма отступала.

Я поднял глаза вверх. В заволокших небо тучах как в обмякших без ветра парусах светилось солнце. В темном почти черном полотнище зияла огромная прореха, в котором, как раскаленное ядро, умещалось светило. Оно жгло, палило, уничтожало темный, в полнеба парус.

Его края багровели и плавились, и наконец осыпались ворохом обожженных лохмотьев. Солнце выходило на авансцену. Выходило напористо и самодовольно, как поддатый провинциальный актер.

Представление было невероятным. Не в силах более ждать антракта я набрал полную грудь воздуха, выдохнул, замер на секунду, и подался в перед, готовясь сбежать, нет, слететь косогора, к пруду. Туда, где на моих глазах только что разыгралась короткая, но удивительная и волнительная сцена битвы. Я желал закидать труппу цветами. Мне необходимо было вознаградить участников аплодисментами. Да мне просто, в конце концов, нужно было выплеснуть восторг. Я набрал воздуху побольше, привстал на цыпочки, раскрыл руки и собрался взлететь. Секунда – и я буду парить над этим великолепием!

- Поди собрался на сочную травку, Виктор? – вкрадчивый слащавый голос Федоса дернул меня назад, как привязанного невидимой веревкой.

Во мне все угасло. Восхитительные краски померкли и смылись, как пыль после грозы. Впечатление ушло куда-то внутрь, духоподъемный порыв иссяк. Опять этот дедок подкараулил меня. Подкрался, ни здрасьте, ни до свиданья и завел свою вечную балалайку. Опять эти полувопросительные полуутвердительные интонации. Я даже не оборачиваясь вижу чуть заметную ухмылку на его строгом, с дурнинкой лице.

- Да вот, решил, - стараясь не выдавать досады заговорил я, - пора бы исследовать мне окрестности.

- Обожди малёхо, успеют они, окрестности-от.

Я молчал. Молчал не от того что не знал что сказать, а выжидал паузу.

- Вот сделал я, дело, Витенька, по всему угодное, правильное дело. Тебя спас и выходил. Не бросил, не покинул, другим людям не отдал, а пригрел у себя и за жизнь твою боролся. Не только уходом одним и заботою, но душою своею денно и нощно за тебя радел.

- Я благодарен вам по гроб и никогда доброты вашей не забуду. Честно.

- Обожди, не перебивай, дай доскажу. И видел я как жизнь приходит в тело твое, и как заживают раны твои, и как станешь ты опять человеком, а не чуркою беспамятною. И радость от этого была мне. Ибо нет большей радости, чем сохранить и спасти хотя бы одну человеческую жизнь.

Федос утер рукавом глаза, как будто смахнул набежавшие слезы, и продолжил:

И одно только меня тревожило – не была моя радость чистою аки слеза, что катиться из глаз не с горя, но от сиянья света. Мешалась грусть с радостью моею. Отчего же я грустил, Витенька, глядя как ты выздоравливаешь, как ты поправляешься? Оттого, милый ты мой свет, что знал я, твердо знал – я спас жизнь, я спас человека! Но какова эта жизнь была до спасения и какова она будет после – того мне ведать не дано. Ибо жизнью управляет душа, а что за душа у болящего путника – до сих пор для меня потемки. Есть ли она вообще, какова она, к чему она стремится – вот крайний для меня, Витенька, вопрос.

Мне конечно вспоминались, и вспоминались не раз, слышанные мною в бреду странные разговоры Федоса с кем-то, об антихристе, о спасении, о каких-то странных знаках. Да и обмолвка Толяна-Мироеда о староверах тоже многое проясняла.

Очевидно я находился на постое у какой-то раскольничьей секты. Что это за секта, пока было не ясно. Прямой угрозы от нее не наблюдалось, и хотя мне был заказан путь как в дом Федоса, так и на его двор, из этого не следовало делать поспешных выводов. Мало ли какие обычаи у людей, мало ли какие правила. В чужой монастырь со своим уставом не ходят и нечего набивать себе шишки, подтверждая эту прописную истину. В конце концов живут же люди, и не "хужее" других живут.

Вот и пусть живут. Настораживают только приемчики эти Федосовы, так ведь настораживают же, значит выявлены. А коли выявлены, значит можно им противостоять. Поэтому я спокойно улыбнулся Федосу, и ответил:

-Душа-то поди у каждой твари божьей есть, коли бог её создал.

- Так, оно, так Витенька – согласно закивал Федос, - только ведь в кажну тварь бог её влил, да не у каждой твари выпил.

- Это почему же?

- А замутилась! А у кого и вовсе спеклась, да в головешки тлеющие обратилась. Нету света в ей, в душе-от! Бог её и не видит. А антихристу того только и подавай! Ему питье-от нечистое баще любых медов.

- А как узнать – светла или нет душа?

- Дак сам не всегда и узнаешь. Коли не чувствуешь в себе силы, коли истины не чувствуешь – нем будет разум, аки бессловесный скот. Добрый пастырь нужен сему скоту, дабы разум с душой выпасти, взрастить и истиною его осиять. Ибо еще Исус сказал Петру - паси овец моих. С тех пор всякой душе нужен пастырь, под заботами чьими и радением мог бы разжечься в душе огонь осиянный, дабы через тьму он воссиял и до уст блаженных бога долетел. И хоть капелькою, да на них остался. Ибо бог есть свет и в нём нет никакой тьмы. В том спасение.

***

Дело было ясное. Дедок решил меня уболтать в свою секту. Я конечно был благодарен своему спасителю, но плата казалась слишком уж большою. Он меня, в конце концов, не на полдороги подобрал, не из лап хищного зверя вырвал, не развеял осиянной дланью надо мною сгущающиеся тучи. А выдернул он меня из под тяжеленного мешка, который я ему пер на своем горбу. Причем пер с пробитой головой и размолоченным побоями телом. Там если что и сияло, так это не святость его местночтимая, а моя наливающаяся фингалами рожа.

Этот Федос, он пальцем к мешкам не прикоснулся, не помог, стоял – руководил. И не мог не видеть, что «Путник-Витенька» так в пути изнахрачен, что ему не только мешки таскать, а и языком чесать тяжело.

Уж на то пошло, кому и должен быть я благодарен, так это Толяну-Мироеду, за то что подобрал меня и подвез. Я по его просьбе, в благодарность мешки-то и потащил.

Нет, оно конечно ситуация двойственная. Вроде как Федос меня и ни о чем не просил, я сам пришел, ему под ноги рухнул и он меня выходил, а с другой стороны – цену за лечение он мне назначает неподъёмную. Почему бы не постараться мне эту цену сбить? Хотя бы рассрочку платежей выторговать.

Так думал я, но Федосу сказал другое: «Да разве не подвиг, не подарок уже – жизнь человеку спасти»?

- Так оно, так Витенька, - затряс бородой Федос, - только что она жизнь, без души-от? Разве ж без души жизнь? Мало жизнь спасти, душу человеческую спасти – вот самый подвиг.

На это возразить мне старику было нечего. Нет, конечно было у меня мнение, что о душе своей я сам позабочусь, да вот высказать его старику и не обидеть его не представлялось мне возможным. Слишком бы это отдавало посылом на три буквы.

- Может вам помощь нужна какая? – решил сменить я тему, - Помочь чего, дрова нарубить, воды наносить, по хозяйству там?

Федос все понял, усмехнулся горько: «Без тебя с хозяйством управлюсь как ино. Живи уж, помощник». После чего развернулся, погладил ладонью шершавую доску изгороди и побрел, ссутулившись, во двор.

Я же, чувствуя свою вину перед стариком, коря себя почем свет за грубый разговор с ним, медленно двинул к пруду.

- Виктор. - Услышал я его голос.

- Да. - Обернулся я с готовностью, веря что можно найти слова, можно все объяснить, можно все поправить.

- Живи, как живешь, Виктор. Не судья я тебе. Но помни - душа, она не может, как ты, без охраны по свету шарашиться, душа она пугливая, её сберегать надо. Ежедневно и ежечасно.

- Хорошо, дядя Федос. Спасибо. Спасибо и здоровья вам на долгие годы.

- И тебе не болеть.

- Вы уж извините... Не судите строго.

- Не судья я тебе, сказал уже. Не судья, но и не заступник. Крова у меня отныне не ищи. Баньку-от я порушить решил...

Федос развернулся и пошел во двор. Шел он не горбясь, как человек принявший важное решение.

А я спускался к пруду. И хотя вокруг в полном разгаре бушевало лето, на сердце у меня толстым слоем шелестела опавшая листва.

На берегу было вовсе не так пасторально, как виделось с холма. Там и сям валялась какая-то щепа, ржавые железные штыри торчали косо из воды, пара полузатопленных лодок мутила своим мерным раскачиванием воду, подгнившие мостки уныло упирались в берег как сходни давно разбитых, занесенных илом кораблей. Но водоем все равно был впечатляющ. Широкой, почти правильной окружностью расходились его берега, почти везде ровные, с небольшим, к воде, обрывом. Окружность чуть подрубалась и усекалась к дальнему берегу водоема. Там она вытягивалась в конус, берега которого заросли кустарником и конус, на манер канала сужался и уходил в совсем уж непроходимые заросли.

Правее от меня почти у самой воды, стояла дощатая хибарка, возле которой коптила сделанная из железной бочки печь. Судя по копоти топили её явно не дровами, но это ничуть не смущало сидевших рядом на корточках мужиков. Мужики деловито что-то перебирали руками, копошились возле непонятной кучи, иногда бросали что-то из этой же кучи в самодельную печурку.

Рано или поздно, а знакомиться с аборигенами было нужно.

- Бог в помощь, - бодро произнес я подойдя поближе.

Куча, в которой копошились мужики, состояла из обрывков кабелей. Мужики кромсали их пластиковую оплетку и бросали её в печь, а металл сортировали по кучкам. Они как будто меня и не заметили, продолжая все так же угрюмо кромсать кабеля. Только один, в вязанной шапке, небритый, с седой щетиной мужичонка, мельком взглянул на меня и тут же продолжил свой монотонный труд, будто и не было меня вовсе.

- Я говорю, помочь может чем?

Снова тишина.

Определенно местные жители не отличались гостеприимством. Их отличительной чертой было своеобразное корыстолюбие. Только если мой единственный здесь знакомый, дядя Федос, готов был, судя по всему, сгинуть во имя спасения душ, то с этими все прозаичней – как и остальные шесть миллиардов жителей нашей планетки они предпочитали погибать за металл.

- Я говорю, мужики, - продолжил как ни в чем не бывало я, - Толяна видел кто?

Мироедово имя, как магическое заклинание, подействовало на незнакомцев. Они, зашевелились и запоглядывали.

- Толяна-то? – переспросил тот самый, седощетинный мужичок в вязанной шапке.

- Толяна.

- Это которого?

- Здрасьте, у вас тут через двор толяны, да? Известно которого, борова такого, кудрявого, глаза как у кота, харя от масла треснет скоро.

- Это на грузовике штоль? – Спросил у меня другой, суетного вида, худой, в ватнике с короткими рукавами, парень.

- Ну да, на грузовике.

- А на што он тебе?

- Ты его видел сегодня? – в ответ спросил я у парня. - Видел? Нет? Свободен!

Как ни странно но манера разговаривать в таком тоне подействовала на мужиков. В их глазах появились робость и смущение, как у нашкодивших дошкольников.

- Дак ить мы так-от, спросили просто.

- И я спросил просто. Я спросил русским языком, видел ли кто Толяна. Ежели не видели – все свободны.

Это еще больше озадачило мужиков.

- То исть как это свободны.

-А вот так – собрали свои манатки и по домам. - Разошелся я.

- А медь как же?

- Которая, эта что ли? – я кивнул на кучу обрубков кабелей, аккуратно отсортированных по неизвестным мне пока признакам, - здесь оставьте пока, там решим чего делать.

Я стремительно входил в роль нагрянувшего, как гром с неба, начальника.

- Развели тут, - грохотал я и сам удивлялся появляющейся и звучащей в моем голосе стали.

- Дак, мы тут, это…

- Вот именно.

- Дак…

- Безобразие, - я гремел, но гремел уже глуше, скатываясь от раскатов, к ворчанию иссякающей тучи, - пришел, поздоровался, а мне в ответ ни здравствуй, ни прощай. Как и нет человека. – И уже совсем смягчась, хоть бы покурить предложили для начала разговору.

- Дак ить это мы живо, - опять засуетился щетинистый, - это мы счас в один момент. Он потянул из бушлата размякшую картонку с «Примой». – Вот, не побрезгуйте.

Я вытащил из пачки гнутую и перекрученную, как обрывок кабеля сигарету и протянул "щетинистому" руку.

- Виктор.

Он смутился, но пожал её своей крепкой, шершавой, разбитой постоянным физическим трудом ладонью.

- Коля. Николай то есть.

- А что, Николай, может и чаем угостите?

Николай только этого и ждал. – Дак, мы чё, оно конечно... Полоскай, сюда иди. Сюда иди, грю. Он отвел в сторонку того самого парня, в ватнике с короткими рукавами, что-то зашептал ему и уже через секунду этот самый Полоскай вовсю нарезал по косогору.

Я курил, впервые за много дней наслаждаясь терпким ароматом табака, и с непривычки меня водило из стороны в сторону. Земля зыбко дрожала под ногами, и я чтобы невзначай не упасть, присел на ржавое перевернутое ведро.

Из самодельной печи меж тем уже выгребли остатки оплавившейся оплетки, приправили печурку щепой и деревянными чурочками, водрузили на печь решетку, а на неё закопченный железный чайник.

Вскоре я уже пил из закопченной кружки горячий и ароматный, на неведомых травах чай.

Вернулся Полоскай прижимая, как бесценный дар, к груди пучки только что надерганного, прямо с луковицами, зеленого лука, редиски, укропа и несколько огурцов. Сложив все это на грубо сколоченный стол на козлах, он бережно, со значением и достоинством вынул из-за пазухи две внушительные стеклянные емкости с мутной жижей.

Сразу же началось оживление. Овощи и зелень были промыты в пруду и уложены на тряпицу. Николай принес из вагончика несколько копченых лещей и без счета вяленой мелочи.

Все опять уселись за стол. Посуду, как я понял, намеревались использовать ту же, что и для чая. Внезапно Николай, перехватив нож за лезвие, стукнул рукояткой в лоб Полоскаю:

- Хлеба. Хлеба, балда, пошто не принес?

- Нноо, диплокаулус! – взвился Полоскай, - ты тут это, тово, не гони, короче. И вынул из боковых карманов бушлата сначала пол каравая хлеба, а потом и солидный шмат сала в чистом полотенце.

Николай с гордостью, даже с неким триумфом, с каким наверное взирает на окружающих тренер, чей ученик только что стал чемпионом мира, взглянул на меня и сунул в руки наполненную на треть кружку.

- За здоровье, что ли?

4.

Сидя у стены я щурился на заходящее за гору солнце. Было мне хорошо и жилось в этот час вольготно. Кружка с самогоном стояла на земле, зубы медленно пережевывали перышко лука, а надо мною, куда-то в вечную каторгу уныло плелись облака.

Облака плыли надо мной, а передо-мной плыли картинки из спрессованных вразнобой последних дней и недель. Они просто плыли. Выплывали из ниоткуда и уплывали в никуда, не оставляя за собой никаких эмоций, чувств, ощущений. Когда они пропадали, передо мною плыла прибрежная полянка, и пьющие мужики за столом, и берег, и плеск воды. Потом опять появлялась очередная картинка и мелькнув, как обрывок кинопленки, исчезала где-то, оставляя лишь белую простыню пустого экрана, и шум ветра, как треск вхолостую работающего киноаппарата. Картинки были моим прошлым, а белая простыня – будущим. И почему-то от этого мне было приятно и хорошо.

Я уже мало что понимал, да и чувства притупились. Все-таки алкоголь должен был победить, а уж алкоголь в такой брутальной форме как самогон и подавно. И потому, когда меня наконец растряс за плечо Щетина я только обвел его не сфокусированным взглядом и снова начал погружаться в прострацию.

- Слышь, это, слышь, эка тебя разморило, а Толяна-то ты пошто искал? С медью-то што делать будем.

- С медью-то, - усиленно соображая, про какую медь мне говорят, спросил я, - да что хотите, то и делайте. Нахрена мне ваша медь?

Такая постановка вопроса видима обрадовала Щетину и его приятелей. Он отошел, переговорил о чем-то с ними, потом опять затряс меня за плечо.

- Дык это, не понял я, а Толян-то тебе зачем. Кто ты такой вообще, людям интересно?

- Я то? Я то кто такой? Витька я. А Толян мою куртку увез. Куртка у него моя.

Выдавив из себя, буквально по капле, через отказывающиеся уже шевелиться губы эту иформацию я совсем ослаб и поплохел. Качнулась вдруг земля, вся в окурках и щепках, и неожиданно мягко подстелилась мне под голову долгожданной подушкой.

***

В помещении пахло смолой, копотью, свежей травой и рыболовными снастями. Я лежал на дощатом ложе и бестолково пялился на сочащийся солнечный свет – густой и упругий, как хорошо сваренный домашний кисель. Поначалу я решил, что нахожусь в Федосовской баньке, но глупая эта мысль почти сразу-же меня покинула. Покинула не потому, что была неверной, а потому, что её вытеснила примитивная похмельная боль.

- А я те грю, закусывай, Витька. А ты только кружкой булькаешь. - Едва только я выбрался на свет, как долговязый парень в грязном бушлате с короткими рукавами тут же затараторил как сорока. Я молчал беспомощно щурясь и силился вспомнить.

- С ведра-то ты ловко слетел, - продолжил парень, - даже не заметил никто. Сидел себе у стеночки, щурился, потом смотрим, ты уже на земле храпишь. Перенесли тебя.

- Полоскай? – неуверенно спросил я.

- Ну даешь, аж память отшибло! – искренне восхитился мной Полоскай, - чтоб я так пил! Сто грамм – и норма. Экономия! Полоскай конечно, кто же еще.

Он протянул мне пачку «примы», я взял, заметно трясущейся рукой, сигарету и закурил.

- А знатно ты нас вчера осадил, с медью-то. Мы уж думали может какой начальник к нам в глушь заехал.

В скором времени, когда боль из головы смело ураганом похмельного «писярика», к месту заетого свежей ухой из рыбной мелюзги, я уже многое выяснил. Например, что Толян бывает в деревне наездами, раз в две-три недели, а то и реже. Он забирает у мужиков добытую ими медь, а в счет неё завозит "кой-какой" товар. Ждать его, по подсчетам Полоская, нужно дня через три, не ранее, а про куртку свою, сообщил мне доверительно Полоскай, «ты, считай, уже забыл». «Что к Толяну попало, то считай, пропало, у него снега зимой не выпросишь». Про Толяновы дела с Федосом Полоскай не сообщил ничего вразумительного, сделал лишь предположение, что Толян забирает у общины продукты: масло, сметану. А взамен привозит им то, чего в общине не могут сделать сами: соль, сахар, инструменты. Ну как у нас всё, - заключил Полоскай, - они ему то, он им это. Крутится.

На мой вопрос что это за община, Полоскай только ухмыльнулся и, как-то странно ответил, что там, де, "души спасают". И что, дескать, это все одна болтовня. Когда я поинтересовался, почему же Полоскай не хочет свою душу спасти, полоскай ответил что, де, у него еще "шарики за ролики не зашли" и что "больно там всё мудрено".

Подошли еще мужики. Одного я уже знал, это был Щетина. Второй, дюжий мужик, сразу же сунул мне ладонь и вместо имени сказал откуда он: Из Инты.

- А я из Прёта, Виктор - представился я.

- Угу. Що там Москва, стоит?

- Да я не в курсе, стоит вроде бы. Я ж из Прёта.

- Ну а я що говорю - с характерным малороссийским говором сказал Интинец. - Значит стоит, матушка. Как там, на Москве, бабы есть? Вот такие есть? – Интинец, как хвастливый рыболов развел руки широко в стороны. – Эх, - не дожидаясь ответа промолвил он щурясь, - мне бы щяс туда… Що, правда вот такие?! Прям вот такие? Не хонишь?

Повисло молчание. Интинец осмысливал невероятный факт наличия «на Москве» "вот таких баб", а я пытался сопоставить его малорусский говор с Северным городом.

- А вы правда Из Инты? Я просто в армии там недалеко служил.

- Що? - Не понял малоросс.

- Я говорю, я рядом с Интой в армии служил…

- Да не, ты не понял, парень, - засмеялся Щетина, - Изынты, это у него прозвище такое... Тут вот про тебя народ интересуется....

Под вынутую откуда то из под вагончика самогонную заначку я поведал наспех придуманную историю о том, что я фотограф-натуралист, путешествовал по Штыринским просторам, снимал натуру, природу, но нарвался на злых людей, которые меня сильно поколотили, ограбили, отняли аппаратуру, и хотели погубить, но я спасся бегством. Толян подобрал меня по дороге и привез сюда. Зачем – непонятно, я дорогой от побоев был очень плох, а по приезде и вовсе занемог. Потому Толян меня и определил на постой к Федосу. Поведал я и о том, что этот странный человек, Федос, меня выходил, а после пытался то-ли душу спасти, обратив в свою веру, то ли как-то по-хитрому использовать, я так его намерений до конца и не понял.

Собутыльники меня внимательно выслушали, изредко похмыкивая по ходу повествования, и дослушав до конца, разливая по кружкам самогон, резюмировали устами Щетины:

- В общем, это… Я поначалу так и думал, что ты Федосов пришелец, в деревне были слухи, чего не болтали только, да ты вчера больно борзо на нас попер, мы и это, стушевались малёхо. Федос этот, если чё, пройдоха еще хуже Толяна, но это так, к тебе не относится. На, держи кружку.

Так началось мое житье в избушке-вагончике на берегу пруда. Мужики, недолго думая, сообща рассудили, что коли Федос меня выгнал и я прибился к ним, то и «хрен с тобой, живи. Много не съешь, не выпьешь, а нам хоть развлечение – человек новый, городской, поди-ко с образованием, хоть расскажешь что в мире деется. А как Толян приедет, так и отправим тебя далее».

И я зажил, скучая. Ожидая, как Федосова община ждет конца света и второго пришествия, приезда Толяна-мироеда. От нечего делать я пытался было выяснить что-то о Федосе, но толком ничего не узнал.

Одно было ясно - это раскольничья секта из числа тех радикальных религиозных фанатиков, что отрицают всё и вся и живут в постоянном ожидании конца света. Еще было ясно, что общинные, если их не задирать, ничем остальным жителям не мешают, но ведут себя высокомерно.

Днем мужиков не было видно, все они исчезали на добычу «меди», как они называли обрубки кабелей. Иногда их не было по нескольку дней, но обычно они появлялись ближе к вечеру. Перекурив и обсушившись они сосредоточенно кромсали оплетку, выдирая из нее вожделенную сердцевину. Помощь мою в этом монотонном деле принимали с радостью, но с собой, за «медью» не брали ни в какую, мотивируя это тем, что «неча тебе там делать».

Дни до предполагаемого приезда Толяна тянулись унылой бельевою веревкой, на которой вяло трепыхались застиранные часы ожидания. Вечером я помогал мужикам, а днем томился. Купался, загорал, и, желая оставить добрую память, как мог подновлял и обустраивал свое временное жилище.

Уже почти ничто не напоминало мне о болезни. Лишь несколько шрамов располосовывали, при взгляде на них, пелену прошлого и я возвращался туда, откуда все началось. Но эта хроника меня быстро утомляла, видимо память подсознательно пыталась глушить сигналы из прошлого и я обращался к ней все реже и реже. Теперь у меня была новая жизнь – хотя и в этаком странном изгнании, но спокойная, размеренная, чистая, как вода в местном пруду. Мне такая жизнь нравилась, все в ней было просто, все в ней было на виду, все в ней было как будто бы хорошо. Только иногда хрустальной, просвечивающей на свет, почти не видимой, но тяжелой глыбой обрушивалась на сердце тоска непонятно по чему.

Но и тоске не давал я разгуляться, ибо вокруг меня был совсем новый мир, и этот мир приковывал мое внимание.

* * *

Деревеньке Молебной, в которой я волею судьбы оказался, были непонятно и чуждо все внешнее, будь-то прогресс или цеховое устройство общества. Не то что бы она его не принимала, его здесь попросту не было. Все попытки выяснить, к какому цеху приписаны мои новые друзья ни к чему меня не привели. Нет, они знали конечно, о цеховом устройстве, о концах и вече, о всенародном голове, но их это не касалось. «Нам это не надо» - говаривали вечером у костра мужики, «мы этого не понимаем». Как выяснилось – у многих из них не было даже документов. То есть были, но старые, доцеховые общегражданские паспорта, которые уже много лет как не действовали. Новых же никто не получал.

Удивительным образом деревенька Молебная оказалась вычеркнута из жизни общества, предоставлена сама себе и являла собой некий затерянный мир под самым боком у цивилизации. Я часто думал над тем, как могло такое случиться. Конечно, Молебная была относительна труднодоступна, это я помнил по тому, как сюда добирался – дорога в виде наезженной по лесу колеи, которая после дождя наверняка превращалась в непроходимое месиво, цепочка невысоких, но достаточно крутых гор, отгораживающих её от мира помогали ей затеряться, но все же – странной мне казалась её судьба. Впрочем так было не всегда. Рассиживая по вечерам у костра с мужиками, слушая как они предавались воспоминаниям, я кое-что мотал на ус.

В давние времена в деревеньке была ферма, МТС, какая-никакая, но инфраструктура. Колян-Щетина хорошо помнил те времена, хорошо помнил как работал слесарем на МТС. Потом все как-то заглохло, молодежь поуезжала, а кто остался - тот или спился, или забыл уже, зачем, как и почему он здесь живет. И как мог бы жить. Народу - убывало и убывало, и наверное убыло бы совсем, но однажды появились здесь военные грузовики, а в них три десятка гражданских людей. Переселенцев встретили радушно и расселили по пустующим домам. Так в Молебной появилась община, которой и управляет Федос.

- Поначалу-то у них другой христосик был, - как бы нехотя заключил Щетина. Мы дружили с ними. Девки наши кое-кто, Катька по-моему, да Ксенья, которая это, в закраине жила-от, замуж за ихних парней повыходили, а потом расстроилось все.

Община постепенно из пустующих домов переселилась в новые, и как-то совсем отделилась. Так и разладились со временем все отношения.

Из местных-от тута почитай только я, да Вовка, - он толкнул в плечо Полоская, - остальные тоже приблудыши, как и ты.

Много у меня было вопросов к россказням Щетины, но он от меня отмахивался, говоря, что мол давно это было – то ли действительно не помнил, то ли не хотел ворошить прошлое.

Толян что-то задерживался и, от скуки ли, от любопытства ли - начал я шариться по деревеньке и ее окрестностям.

До сего дня я видел деревню один раз – по приезду. Было это мельком, на ходу и теперь надлежало восполнить сей досадный пробел в моем географическом образовании. Проснувшись как-то поутру я наскоро умылся, позавтракал традиционным копченым лещом с половиной луковицы, затянул поудобнее кроссовки и двинул в путь.

От пруда деревенька взъерошивалась косогором, как спиной чудо-юдо рыбы. На самом гребне стояли дома Федосовской общины, все как один ладные, из плотно пригнанных одинаковых бревен, с разнообразными хозяйственными постройками и заборами из аккуратного штакетника. Начинались дома общины с хозяйства Федоса и тянулись далее по вершине косогора почти до лугов. Вытянувшись в струнку они образовывали прямую, как стрела, улицу.

По косогору, несколько хаотично, располагались жилища остальных жителей деревни – какие более, какие менее запустелые, все они были в принципе одинаковые: расползшиеся бревна, там и сям подпертые жердями стены, покосившиеся крыши, пыльные оконца. Резные наличники, как на общинных домах, встречались редко, да и те уже были старые, некрашеные, поломавшиеся, да потрескавшиеся. Вместо ровного штакетника общинных заборов здесь торчали причудливо вываленные, еле державшиеся на косых и гнилых столбах изгороди, внутри них клочковатые бугристые огородики. Кое- где сохли на заборах немудреные, штопаные пожитки. Эта часть деревни, как я выяснил давеча у костра, называлась у местных «Подгорной», так как располагалась на склоне. А общинная часть звалась, соответственно, «Нагорной».

И хотя косогор вскоре выравнивался и дома общинной и необщинной части шли далее уже по вершине образуя две стороны одной улицы, названия сохранялись – одна сторона так и именовалась «Подгорной Молебной» другая Молебной Нагорной». В самом конце деревни, ближе к лугам и выезду в гору, ту самую, откуда мы спустились с Толяном на грузовичке, геометрия нарушалась. Нагорная часть просто обрывалась, а Подгорная разрасталась, увеличивалась, сплеталась в какой-то ком из хаотически наставленных, лепящихся друг к другу строений. Туда я в первую очередь и направил свои стопы.

Причины нарушения какой никакой, а все-таки линии Подгорной выяснились сразу. Кирпичные развалины фермы и МТС привлекли сюда из числа жителей Подгорной хозяев покрепче, подомовитее. Они обустроились тут, пуская потихоньку ферму на кирпич, и выстраивая, чтоб не таскать стройматериалы далеко, новые дома. О планировке, ясное дело, никто не думал, все строили как им удобнее.

Еще, к немалому своему удивлению, я обнаружил в этой части деревни здание школы – довольно таки большую вытянутую бревенчатую избу. Школа была во вполне приличном состоянии, с целыми стеклами, с дверями, запертыми на навесной замок. Это уже указывало, что в деревне существует, помимо общины, какая – никакая, а интеллигенция. Вот только я не знал, радоваться сему факту – или огорчаться. Интеллигенты, они ведь дотошные. Вполне возможно, что и пресса к ним попадает, с редкими оказиями. А уж если есть телевизор…

Впрочем, к чему предаваться грустным мыслям когда еще ничего не случилось. Да и выгляжу я сейчас – родная мама не узнает. Борода, загар, затрапезный внешний вид.

В общем эта часть подгорной Молебной была последним оплотом, прибежищем культуры и бомонда – так решил я для себя и покинул её, намереваясь обойти теперь часть Нагорную. Сделать это я хотел не со стороны парадной, не с ладных как один фасадов, а пройти, что называется, огородами. Сегодня, по программе тура у нас только ознакомительная экскурсия.

Выйдя в тыл Нагорной я обнаружил еще одну линию домов. Нагорная как-бы обособилась, выстроила дома по сторонам дороги, то есть образовала отдельную улицу. Фасады, смотревшие на Подгорную были лишь показухой, они создавали видимость того, что обе части являются одной деревней. На самом деле Нагорная перенесла центр своей жизни на эту внутреннюю улочку. Здесь были и завалинки, и заборы пониже и вообще, признаков людской жизни было больше: бегали, загребая ногами пыль, курицы, рассиживались по заборам кошки, сохло белье. Мокрые лини песка на дороге указывали, что откуда-то носили ведрами воду. Людей, правда, не было видно, так я и недалеко пока забрел.

Чувствовалось, что за мной все-таки наблюдают. Откуда-то из дворов, исподтишка, но присматривают за моими действиями, не зная как реагировать на мое появление. Пару раз мелькнула из-за штакетников любопытная детская голова, но тут же исчезла, подгоняемая хлестким шлепком.

- А я вас знаю, - вдруг раздалось из-за забора, когда я уже подходил к краю улицы. Я подошел. У штакетника, опустив очи долу, стояла та самая девушка, что подносила мне ковш, когда я мыл руки перед разгрузкой Толяновой машины. Она держала в одной руке тяпку, а в другой пучок сорняков. Во всей её позе сквозило стеснение от того, что она не наряжена, и волосы выбились из под платка, и руки в земле. Заметив, что мой взгляд задержался на руках, она спохватилась, выронила тяпку и спрятала, очень естественным, почти детским движением, руки за спину. Потом, поняв видимо, что выдала свое смущение, взметнула руки к лицу, закрыла его, и поняв, что совершила еще большую нелепицу, собралась, степенно опустила руки вдоль тела, вся подобралась и подтянулась, гордо вздернула подбородок и поглядела на меня открыто, с вызовом.

Боже, что это были за глаза! Черные как маслины, в собольей опушке ресниц, расплескались они на точеном лице подобно бездонным, манящим, кружащим голову колодцам. Я пропал, это было ясно, сгинул в них как околдованный, но все же вырвался из оцепенения, когда налетевший внезапно ветер швырнул мне в лицо пригоршню тополиного пуха. Теперь я старался не смотреть в глаза, а пялился куда-то на подбородок. Точеный, с небольшой, чувственной ложбинкою подбородок, ниже которого, оплетаемая выбившимися из под платка локонами, палила меня бронзой совершенных скульптурных пропорций шея.

Теперь черед стесняться настал мне и со стеснением надо было что-то делать. Мы как будто обменялись с красавицей эмоциями. Так опытные боксеры, издалека наносят друг другу пристрелочные удары. Впрочем, эту битву я точно проиграл. Я прямо сейчас безвольным кулем, как нокаутированный боец, был готов свалиться у ног незнакомки и поступить в распоряжение победителя. Спокойно, Маратик, спокойно – приговаривал я про себя. Это морок, Маратик, морок. Сейчас мы его шуганем вицей по крепкой попке. Но как я не хорохорился, чувствовал, - пропадаю.

- Во первых, здравствуйте, - для уверенности сунув руки в карман сказал я. Девушка потупилась, но ненадолго.

- Здравствуйте.

- Я Ммма… Виктор, - чуть было не проговорился я.

- А я Настя. Анастасия.

Мы чуть помолчали.

- А я вот тут прогуливаюсь, выбрался на пленэр, так сказать…

- А я вот траву полю.

- Благородное занятие. Преображаете, можно сказать, мир. Избавляете его от сорняков.

- Какие вы слова чудные говорите.

- Это я от стеснения. - Признался я.

Опять возникло натужное, неловкое молчание, как на свидании вслепую. Мы оба не знали о чем говорить.

- А хотите я вам помогу. - Предложил я.

- Чего это? У нас мужики траву не полют.

- А я пополю.

Девушка засмеялась, заулыбалась было, но потом вдруг зазаглядывала мне за спину. Бровки ее озабоченно хмурились, улыбка сползла с лица.

- Мне делать-то все равно нечего. - Продолжал я не улавливая еще девушкиной перемены. - Дай, думаю, прогуляюсь, посмотрю как люди живут…

- Посмотрел, ну и гуляй себе дальше. - сказала девушка и убежала вглубь двора.

Что поделать - женщины полны загадок. Я пожал плечами и продолжил путь. Кстати, голос... Не тот ли это голос, что тогда в бане, шептался с какой-то теткой. В тот раз, когда я впервые услышал? Она. Точно она. Спасительница! И я решил, что обязательно отыщу Настю. Ну, чтобы высказать благодарность. Ну и просто... Поговорить.

Обогнув Федосовские постройки кругом, я вышел на косогор. К той точке откуда три дня назад и начал свое путешествие по деревне. Тут уже мне все было знакомо, отсюда я, приходя в себя после болезни, уже многажды все осмотрел. Оставалось лишь спуститься вниз, к пруду и этим завершить экскурсию. Ловить рыбу и обдумывать увиденное.

Поразмыслить, если честно, было над чем. Что-то в этой деревеньке было странным, очень странным. И это меня настораживало.

- Что, Витенька, тянет тебя, гляжу, сюда. Не отпускает. – Знакомые мне полуутвердительные полувопросительные интонации могли принадлежать только Федосу. Я обернулся.

- Здравствуйте, дядя Федос.

- И ты не болей. Чего пришел?

- Да я мимо проходил. Гулял.

- Это как – гулял?

- Ну ходил, осматривался, дивился как люди живут. Чисто для себя, из любопытства.

- А, - наконец-то понял меня собеседник, - праздно шатался. Шлялся значит.

- Ну можно и так сказать.

- И чего видал?

- Да посмотрел как люди живут. В Нагорной части все так ладно, справно, а в Подгорной…

Федос улыбнулся комплименту.

- Только вот не пойму, чего вы ото всех отгородились? – Продолжил я.

- Как отгородились? – не понял вопроса Федос.

- Ну обособились, улочку еще одну создали и получилась у вас деревня в деревне.

Федос нахмурился.

- Значит прошел по улочке-от?

- Прошел.

- И чего?

- Да ничего. Улочка как улочка. Белье сохнет, куры бегают.

- Видал кого? Говорил с кем?

- Да нет. Удивился еще – домов много, а никого нет, как попрятались.

- Так, так. – Удовлетворенно закивал головой Федос, - значит не видал никого, ни с кем речи не вел.

- Да нет.

- Не врешь?

- Слушай, дядя Федос, ну чего мне врать, а? Да даже если бы и видал кого - чего такого? Будто никто в вашу улочку не ходит.

- Без нужды никто. - строго возразил Федос. - Да и ходят наши, односельчане. Оне хоть и антихристы, но свои. А ты пришлый, непонятно как народ мне взбаламутишь.

- Не волнуйтесь, дядя Федос. Я на ваш уклад, на ваших людей не покушаюсь. Никого я не видел, честное пионерское.

Было ясно что про разговор с красавицей Настей лучше не упоминать. Стал понятен и ее внезапный испуг. Увидала Федоса - вот и убежала. Держит их тут всех Федос в ежовых рукавицах и улочка эта потому и обособлена, чтобы исключить, по возможности, все контакты общины с жителями Подгорной.

- И с Настькой не говорил?

- С какой Настькой?

Русло, в котором тек разговор, мне не нравилось и я решил отвести от этого русла протоку в сторону:

- Баньку-то чего не поправили, - кивнул я головой на свое бывшее жилище?

- Чего? А, баньку-от? Обождать надо, потому и не поправили. А как ино? – Задурковал Федос.

- А чего ждать? Второго пришествия? Может я чем помогу, чтоб не шататься праздно.

- Нно! – взвился Федос, - ты про пришествие-от не балаболь, чего не знаешь. Чего бестолковкой своей не чувствуешь – молчи о том! Крамолу-от гони от себя, еретик!

- Извините, я просто спросил.

- Спросил, да устами в кал угодил!

- Все равно извините.

- Бог простит, - сердито буркнул Федос, - а мне уж тем более велено.

Он зашевелил бородой, забуркал, но сердился уже в напраслину, по инерции, сбавляя ход.

- Так отчего баньку-то не правите.

- Оттого, сыне мой, что ты в ей жил непутевый, а в тебе бесы! Отстоять баньку надо от духа твоего да от нечисти. А там уж, с божьею подмогою, и новую сладим.

- Какие бесы?

- Такие. Думаешь, мало в человеке бесов. Некоторым жизни не хватит, чтобы всех из себя исторгнуть. Живет человек вроде праведно, а одержим.

- А мои, выходит так, все из меня вышли и в бане жить остались. Навроде лешего.

- Все не все, но верно говоришь, какая-то часть осталась.

- А вы их молитвой, дядя Федос... Чего ж баньку рушить.

Федос опять засердился - ты мне еще посоветуй, советчик. Нам в вере нашей даже из одной посуды с мирскими пить нельзя, а тута баня. Без тебя ино разберусь.

Мне опять пришлось извиняться.

- Где приютился? - Теперь уже Федос сменил разговор.

- А тут неподалеку. Внизу под горочкой, у пруда. У мужиков в вагончике.

- Это у антихристов штоль? И зелие с ними пьешь?

- Ну у антихристов, не у антихристов – я того не знаю, а люди добрые, незлобивые. А зелие… Угощают, чарку поднесут – так выпью.

- Ну, коли так, то уж извини. Чарку тебе поднести не могу. Нам этого не можно. Ты вот что - не ходи в нашу улочку, не мути людей. От греха, прошу, не ходи.

- А чего народ? Я тоже, между прочим, народ... Нет, ну если вы просите.

- Прошу. В том-то и дело, что ты - народ, а они люди.

- А есть разница?

- Конечно. Народ, на Руси-от, он в древлем благочестии Богоносцем был, разумеешь?

- Не очень, если честно.

- Призван был Господом нашим русский народ быть апостолом. Посланником воли божией и во славу Его, для других народов. Весь народ был наделен Им одной душой. Общинной. Особая Благодать Божья снизошла не на отдельных людей, как на апостолов Христовых, а на весь мир русских людей. Призван он был, аки апостолы, но весь разом, всем миром, всей мирской душой на особое служение. Разумеешь?

- Не очень, но начинаю понимать, очень интересно излагаете. А почему ваши люди тогда не народ?

- А потому, Витенька, что во времена Никитки-Патриарха искусился народ дьяволовым наущеньем, отпал от веры древней, отринул её и принял веру сатанинскую, веру антихристову. И теперь вся душа мирская, частичка коей в каждом живет, находится под его, антихристовою, властью.

- Ясно. А вы, значит, от мира отгородились и свои души сохраняете?

- Правильно разумеешь.

- И мою душу вы, значит, спасти хотите?

- Опять верно мыслишь?

- Дядя Федос, не вдаваясь в подробности, каким способом вы это делаете, спрошу - как вы мою душу отделите от общей, надлюдской души всего народа?

- Таинствами. Таинствами, Витенька.

- Таинствами? Так я крещен в младенчестве.

- А ты покайся! Хотя и крещение твое в дьяволовой купели. То вера не истинная, не древняя, ну да не в том дело. Ты покайся поначалу во грехах во своих.

Федос бормотал еще что-то. Бормотал убедительно, как будто бы ввинчиваясь в мозг и душу вязью красивых, но маловразумительных слов. Бормотал нескончаемым потоком, постоянно предлагая разные решения и заменяя их на новые, так, что разум уже чувствовал утомление. Он действовал точь в точь как гадалка на торговой площади - не отпуская внимание ни на шаг, стягивая его в паутину слов и размытых смыслов.

Но я вспоминал. Вспоминал что-то из обществознания в школе, что-то из проповедей, на которые меня брала матушка в далеком детстве. И эти воспоминания о доме нахлынули на меня особенной, домашней теплотой и помогли вырвать разум из тенет.

- Дядя Федос, разреши вопрос?

Федос, на полуслове прервав речь, опешил.

- Я когда при смерти лежал, ты как, соборовал меня?

- Чего?

- Елеосвящение творил надо мною?

Федос смутился, но ненадолго. Передохнув буквально мгновение он собрался мыслями и вновь повел повествование. О греховных мыслях, коими успела наполниться моя душа с тех пор, как я пришел в себя. О душе - вместилище греха. Об отпадении от веры и приходе антихриста. Он еще много чего говорил, но был уже неубедителен. Не то, чтобы я уложил его убойными аргументами в богословском споре. Просто с меня как бы слетели шоры некого гипноза.

Мы еще поговорили, о том и о сём, а потом расстались. Как напутствие, я получил на прощанье совет не заходить более без нужды на Федосову улочку. Хотя я бы с удовольствием назвал её Настенькиной.

5.

К вечеру похолодало. Добытчики что-то задерживались, а может, в кои-то веки, вернулись в семьи. Я палил костер и предавался одиночеству. Оно и к лучшему. Самогон уже надоел и пустопорожние разговоры, то да потому, тоже. Можно было раскинуть на досуге мозгами. И тихий вечер и треск поленьев в костерке – все этому способствовало.

Не давала мне покоя странность деревеньки. А что именно за странность - я понять не мог. Ни загадочный Федос, ни его живущая наособицу община под эту странность не подходили. Что странного в том, что некая секта живет по своим, особенным законам. Это придурь, блажь, непостижимое нечто, в конце концов. А тут дело было не в этом. А в деревеньке. Какой-то неуловимый штрих отсутствовал в её облике. И из-за его отсутствия казалась деревенька слегка ненастоящей. Я стал мысленно перебирать в памяти, минута за минутой, дворик за двориком, всю свою экскурсию.

Пруд. Косогор. Две части деревни. Развалины фермы. Обособленная отдельной улочкой Нагорная. Что еще примечательного в деревне? Еще раз пруд, дома, ферма. Школа. Точно – школа, вот что интересно в деревне. Но на странность, убей, не тянет. Деревня не сказать чтоб уж маленькая – дворов под сотню, а то и более, школа скорее обычный признак населенного пункта, такой же как… Точно! Кладбища нет в деревне, погоста! Кладбища я нигде не видел, ну, может и внимания не обратил. Как без кладбища-то? Должно быть оно где-нибудь в леске кладбище, в рощице. А к кладбищу какая-никакая, а церковка, часовенка должна прилагаться.

Я вспомнил что где-то слыхал, будто отличие села от деревни в том, что в селе есть церковь, а в деревне нет. Молебная вроде как деревня. То бишь по статусу ей храм не положен. Ну это как посмотреть. Во-первых деревенька-то особенная, староверская, во-вторых название у неё больно уж говорящее – Молебная.

Я еще посидел, поперебирал мысли, поприкладывал их друг к другу так и сяк, поприставлял. Более ничего странного не обнаружилось. Да и того, что было с лихвой хватало. Бутафорская какая-то деревенька – с одной стороны староверы, с другой – алконавты. Вся связь с городом через мутного барыгу Толяна. Кладбища нет, церковки нет. Как душевные муки утоляют в таком случае староверы – непонятно. Алконавты, те, ясное дело утоляют самогоном, а вот где берут – тоже вопрос. Сами гонят – из чего? В общем одни вопросы. С тем я и отправился спать.

Ночью приморозило так, что я заподпрыгивал. Крутился, крутился на своих жестких нарах, пытался заснуть, но холод, с упорством насильника, лез под складки одежды и оглаживал меня своими жесткими пальцами.

Не в силах более терпеть капризы природы я вылетел на улицу. Плотный туман стоял над прудом, белесо-сизый, тяжелый, холодный. Он уже начал вытягиваться к косогору, протягивать свои вязкие щупальца к деревне, намереваясь, как ночное чудище, поглотить её. Он действовал не спеша, как действует ночной тать, как действует матерый хищник. Без спешки и суеты он окружал добычу, готовил силки и сети, чтобы потом разом схватить и сковать, по рукам и ногам, ничего не понимающую жертву. Подчиняя стремительному напору лишить её и силы и воли к продолжению борьбы.

Деревня, похоже, и не желала сопротивляться. Её жители укутывались потеплее в одеяла и спали мирно и безмятежно. Поутру никто из них и думать не будет в лапах какого зверя они оказались. Ни «антихристы» из Подгорной, ни «Христосики» из Нагорной - никто не ведал о звере, что растекался сейчас по улицам, и ласково, почти любовно оглаживал сейчас щупальцами их дома. Так наверное гигантский спрут оглаживает своими присосками остов давно потопленного им корабля, твердо зная что никто из его экипажа уже не выберется из мрачного и молчаливого плена океанских глубин. Не знали этого и в деревне: ни те кто истово пропивал свою душу, ни те, кто не менее истово её спасал. Каким бы ни был их будущий день – они уже все пропали, как рано или поздно исчезает в природе все, от городов и цивилизаций, до росинки на лепестке цветка.

Мне же, что до спасения души, что до её пропажи было как до Китая в не самой удобной эротичной позе. Меня это просто не беспокоило. А беспокоило меня сейчас спасение тела, ибо тело замерзло и окоченело, скрючилось и скрутилось как брошенная на лед рыба. Нифига здесь утреннички. Так я долго тут не протяну.

А с дровами было туго. Еще с вечера я изрядно пожег их запасы, а сделать новые не удосужился. Произведя ревизию я чуть не всплакнул. В голове глубокой занозой пульсировала мысль о банальном воровстве дров. Мысль эта то рвалась наружу, и требовала, направляя к деревне, действий, то оседала в голове тупым анекдотом: Хозяйка – дрова нужны? Не нужны. Проснулась утром хозяйка – поленницы дров нету.

Запалив из имеющихся остатков костер я решил поискать дрова поближе, урезонив все-таки мысль о воровстве. Костер подсветил немного берег, но на берегу была одна щепа.

Побегав взад-вперед я уже собрался было совершить набег на деревню, пусть и по туману, вслепую, рискуя оставить клок штанов в пасти какого-нибудь полкана, но добыть топлива, как заметил плещущееся у берега в воде бревно.

Изрубив выуженное бревно в щепу я изрядно пропотел. Устал. Огонь к этому времени уже еле тлел и тепла не давал. Умом я понимал, что ежели сейчас я не растоплю костер пожарче – так и сгину навеки в Молебной. Помру от воспаления легких или от чего нибудь подобного. Сырая щепа меж тем жечься не желала. Приложив массу усилий и пожертвовав сухой доской из ложа в вагончике я все же распалил костер. Придвинувшись к нему поближе, кутаясь я понемногу подбрасывал сырую щепу. Щепа нехотя разгоралась, но при этом дымила как броненосец Потемкин на кадрах старой хроники.

Как я не прыгал вокруг костра уворачиваясь от дыма, он с точностью самонаводящейся ракеты определял мое положение и нещадно ел глаза. Старые детские способы, наподобие выставленного в сторону кукиша и заклинания: «куда фига, туда дым» или «дым-дым я масла не ем» не действовали. Поэтому с рассветом, я, вконец умаявшись, решился на радикальный шаг. Хуже уже не будет, рассуждал я. Коли мне не во что укутаться, значит надо раздеться. Тогда я замерзну еще больше и, по мере одевания, мне будет становиться теплее.

Сказано, сделано! Я разделся до трусов и холод комариными укусами стал буровить кожу. Я ежился и растирался, но тщетно – меня трясло как лист, как живого в склепе в безлунную ночь. Взглянув на тихую гладь пруда, лишь изредка нарушаемую плеском рыбы я подумал: отчего люди не холоднокровные, как рыбы? А подумав зажмурился и с разбегу бултыхнулся в воду.

В воде было как в парном молоке. Удивительно, на воздухе холодина , а воде – будто в мягком пару бани. Однако засиживаться в воде не стоило. Природный обман мог дорого обойтись. Я поплавал, сделав несколько взмахов руками, подплыл по мелководью к берегу и выскочил также стремительно, как и погрузился в воду. Не давая холоду победить, забегал по берегу размахивая снятыми для просушки трусами. Растеревшись стал одеваться. И только прыгая на одной ноге, напяливая на другую носок, заметил, что туман начал рассеиваться. Солнце вытекало на гладь пруда, как желток на сковородку.

Однако следующую ночь никто не отменял. Толян, видимо забил на Молебную и какое-то неопределенное время надо было здесь доживать. Природа, меж тем, ненавязчиво, беззаботно напоминала о том, что осень не за горами. Никаких явных признаков – желтеющих листьев, портящейся погоды. До этого еще далеко. Хотя, понимать намеки - это тонкое искусство. Что-то стало холодать, не пора ли нам поддать? Но вместо поэтического загула с утра я решил сосредоточиться на прозе трудовых будней. Предстояло обеспечить себя на ночь дровами.

Осмотр берега на расстоянии, пригодном для стаскивания дров к вагончику дал мало результатов. Точнее – результатов было как кот наплакал – сколько не ори, да не мяргай слез больше не становиться. Не стало больше и дров. В воде тоже ничего не плавало – погода стояла тихая, - ни ураганов, ни ветров, и в пруд ничего не нанесло, не повалилось.

Затеять экспроприацию у бесхитростных местных жителей мне не позволяла совесть. Потому я, прихватив, топор отправился в лес. И то дело – во-первых местные просторы я освоил только в границах деревни, во-вторых где как не в лесу разжиться топливом.

Сказано-сделано. И вот уже солнце ощутимо печет мою подсыхающую макушку, а я спасаясь от надвигающегося зноя, почти бегу к ласковой прохладе леса. И только легкая ломота под ребрами напоминает о недавнем морозце.

Местный лес представлял из себя поросший деревьями склон достаточно крутой горы. Вообще местность вокруг деревеньки была сильно пересеченной – холмы, горы, скалы. Исключение составляло разве что огромное поле в долине сразу за Молебной и пруд. Так что легкой прогулки у меня не получилось. Это вам не важное расхаживание павлиньей поступью по борам и паркам, растущим на ровной, как поверхность зеркала, земле. Это там ты можешь вальяжно бродить по просвечиваемым от верху до низу посадкам, от сосенки к сосенке, от кустика к кустику, обходя глянцевый, как с дешевого календаря, муравейник, да легонько перепархивая через поваленный ствол высохшего дерева. Тут прогулочный шаг был не уместен.

Тут надо было лезть непрерывно в гору и отмахиваться от упругих еловых веток, бьющих со всех сторон тебе в лицо со скоростью хорошей теннисной подачи. Едва я отодвигал одну ветку, как она, туго переплетенная с такими же соседскими, приводила в движение целый механизм. И ароматные, пахучие, ощетиненные иголками ветви со всех сторон начинали хлестать меня, как бы специально выбирая незащищенные участки тела.

Да и под ноги смотреть было совсем не лишним. Всякая мелкая растительность отчаянно цеплялась за ноги как за последний шанс, и всячески затрудняла путь. Сухие коряги и ветки, шишки и еще влажная от тумана трава грозили оборвать мой путь, пытались свалить с ног и скатить вниз, к подножию, откуда я начинал свое восхождение.

Но это была только одна сторона медали. Другой же, гораздо более сияющей, начищенной и отполированной стороной, фасадной и главной частью награды было то, что я находился в самом настоящем, всамделишном, диком лесу. Не в исползанном вдоль и поперек грибниками придорожном лесочке, в неизгаженном кострищами от прошедших пикников парке, а в саморослом, никем не тронутом лесу.

Здесь ели, выставляя на показ свои вершины, торчали в небо угрожающе, как ракеты на дежурстве. Только хмурилось небо и они чернели, словно бы говорили – ну давай, попробуй, возьми и сломай нас, мы принимаем бой. Мы выдержали не одну битву цепляясь сначала семечком за почву между камней, после прорастая маленьким деревом, выдерживая бешеный напор тающих снегов, вытанцовывая под потоками грязи, отбиваясь от катящихся камней. Мы немало вынесли, когда подросли, и ветер шатал и тряс наши стволы, пытаясь их переломить. Иногда ему это удавалось и вот они, тела наших товарищей, сердечных друзей и милых подруг лежат у наших ног, и гниют, и плачут. А мы даже не можем наклониться, чтобы их похоронить.

Мы обречены торчать вершинами в небо, нести караул, и вести вечный бой со стихией. Нас гнет ветер, крутит ураган, точат жуки и черви. И мы падем, когда нибудь мы все падем. Ну а пока мы не пали давай, попробуй, рискни, обезумевшее небо, соверши еще одну, стотысячную попытку нас подмять.

Но, пока не время, пока мы в силе. И ветер, со слепою яростью будет шатать и терзать нас. И сойдя с ума от бесплотных попыток, унесется в бешенстве прочь, или, обессилев, сгинет. Рухнет у наших ног и будет тихо скулить, шевеля траву под опрелыми боками наших товарищей. Пока мы в силе. Пока все за нас.

Так, казалось мне, говорил лес лишь только набегали тучи, а когда они исчезали и появлялось солнце, верхушки елей зеленели и приветливо топырили свои косматые лапы. Вот так-то лучше, слегка задираясь и дразнясь, говорили они небу. Вот так-то намного лучше и мы, которые всегда стоим на одном месте, знаем это гораздо лучше чем ты, вечное небо, которое всегда в движении. Мы все понимаем лучше тебя, хотя все, что мы видели в своей жизни, это склон, лес и окрестности. Ты же видело все, было везде и знаешь неимоверно больше. Знаешь больше, а понимаешь меньше. Вот так-то небо! Так что давай, не нуди, и свети себе солнышком, да поливай нас в меру дождиком и все у нас будет с тобой хорошо.

И перемирие, в виде хорошей погоды, являло собой первозданную красоту. Грозную, но завораживающую красоту нетронутого уголка природы. Перемирие отображало смысл вечной борьбы между собой её различных, таких непохожих стихий. Оно, это перемирие, было нужно для достижения краткосрочной гармонии. Ибо к чему борьба и за что - если не за гармонию и красоту. К чему труд, если он вечен и не наступит отдых. К чему война, если за ней не наступит мир?

Так думал я, поднимаясь все выше по лесу и внезапно, может быть в первый раз в жизни, ощутил себя тоже частью природы. Понял, что я её дитя. Противоречивое, непонятное, малоумное и никудышное, но дитя.

А склон тем временем сначала выположился, а потом и вовсе перешел в плоскую вершину. Это стало понятно не сразу. Сначала перестало сбоить дыхание и перестало отсекать поясницу. Потом глаза ощутили, что солнечный свет стал более ярким. Его уже не заслоняли нависающие со склона ветви. Стоять на одном месте стало гораздо удобнее. Не нужно было подаваться вперед, чтобы удержать равновесие. В общем я вскарабкался.

И не спеша пошел себе, отдышавшись, и пораскинув как следует мозгами, что даже если я и найду здесь дрова, то спустить их вниз с этакой кручи у меня не будет никакой возможности. Что ж прогуляюсь просто, подышу лесным воздухом, ароматами и запахами. Вот и ложбиночка какая симпатичная. Да что еще немаловажно почти без мусора всякого лесного – веток да поваленных стволов, как расчистил кто специально для приятных прогулок. Да тут, гляди ты, и тропинка какая-то имеется. Нет, точно, натоптанная тропка.

Я остановился, размышляя. Если тропинка – людских рук дело, это одно. А ежели зверьем натоптанная, то совсем другое. Мне совсем не улыбалось встретиться с какой-нибудь рьяной мамашей-лосихой, которая зарядит мне с копыта в лоб, что твой Джеки Чан, только потому, что ей показалось будто от меня может исходить угроза её сопливому чаду.

Но что зря ждать опасности, страшнее кошки зверя нет. И я решительно чесанул по тропинке. И за поворотом, за камнем, как раз там, откуда и должна была вылетать гипотетическая мамаша-убийца марки «Лось» я встретил человека.

Точнее не встретил, так как человек находился ко мне спиной, а увидал. А увидав, не стал делать никаких движений, дабы себя не обнаружить. Замер как вкопанный. Не от испуга и неосторожности, а завороженный красотой зрелища.

Передо мной, на хорошо утоптанной площадке, защищенной от ветра с двух сторон ложбиной, с дальней стороны скалистым выходом, а с моей стороны огромным камнем, за изгибом тропы, сидела, спиной ко мне, девушка.

Четыре врытых в землю корявых деревянных столба обозначали края площадки. Они были старые, рассохшиеся, почерневшие, изрезанные какими-то непонятными образами. Старые, выцветшие ленточки, обрывки какой-то материи болтались на них, покачиваемые ленивым ветерком.

Лесная нимфа сидела спиной ко мне, точно посередине этой площадки. Её поза была грациозна и естественна, как на картинах фламандских мастеров — подогнутые ноги чуть влево, а корпус, опертый на руку, вправо. Стан ее был изогнут, и сквозь свободный и легкий сарафан, мягкими солнечными лучиками легко просвечивалось тело. Я залюбовался, глядя на это зрелище. Все-таки очень давно я уже был лишен плотских радостей, и в голове моей, подобно назойливым и бестолковым мухам, заметались, застучали о череп шальные мысли. Она была прекрасна, эта неведомая мне нимфа. Прекрасна и доступна. Никто не мог помешать мне овладеть ею, местечко это, тайное и скрытое от чужих глаз было идеальным для любовного уединения.

Кровь била мне в виски широчайшими приливами. Потом, стремительно стекала вниз, возбуждая чресла. Джинсы внезапно стали напоминать о своих отнюдь не бескрайних размерах. Инстинкт будоражил меня, как дикого зверя в предвкушении близкой добычи, ноздри мои раздувались как у породистого быка, а щеки пламенели. Я пялился не дыша на это чудное создание, пялился не мигая, не отводя глаз, пялился превратившись в один нерв, в натянутую амуром тетиву, в затаившегося перед решающим прыжком хищника. Любой момент, любой сигнал — покатившийся ли с откоса камешек или внезапное пение птицы и я сорвусь. Сорвусь в миг и в миг же овладею добычей, и буду терзать её ненасытно, жадно, по-зверски.

Но пока я стоял. Я стоял на ногах, а устоять против инстинкта уже не мог. Я так долго был без женского внимания и ласки, что уже и забыл, что это такое. Да и не нужно мне было сейчас ни внимания, ни ласки. Только похоть, только выход природных чувств. Только наслаждение добычей. Подкрасться. Прыгнуть. Сцапать. Подчинить. Вот что мне сейчас было нужно.

И я бы прыгнул, но нимфа внезапно запела. Запела тонким, мелодичным, баюкающим голосом. Запела тихо и печально. И так это пение было непохоже на сигнал к нападению, на провокацию, а наоборот, так от него несло нежностью и человечностью, что спал и жар, и пелена сошла с глаз.

Теперь передо мной была не добыча, передо мной был человек. Теперь я, как и прежде, ощутил добычею себя. Я был гонимый странник, перехожий калика, перекати-поле, репей, сорняк, пыль.

Это меня гнали. Гнала власть, гнали люди, гнал ветер. Гнали земля, природа и судьба. И каждый встреченный мной человек мог оказаться другом, а мог оказаться врагом. Мог проявить ко мне сострадание, а мог злость. И то и другое мне было не ново, больше всего меня пугало равнодушие. И все от этой мысли схлынуло и опустело. А девушка пела свою печальную и красивую песню.

Песни этой я вроде бы как не слышал, но меня не покидало ощущение, что я ее знал. Неизвестно откуда, как, но я мысленно, в уме, повторял ее за певуньей всю, слово в слово:

Ой вы цветики,

Ой вы лютики,

Ох денёчки мои,

Злые-лютые,

Молодая я,

Ноги бОсые,

Да обрезаны,

Русы косы-те...

Ой да где же вы,

Мамки-Тятеньки,

Ручки нежные,

Мёды слатеньки,

Ой и пила я,

И гуляла я,

А теперь казнить,

Поведут меня...

Погубилась я,

Неприкаянно,

Полюбилась я,

С Ванькой-Каином,

Миловались с ним,

Дни и ночьки,

По овраги-пни,

По лужочкам...

Повстречались нам,

Люди вольные,

Привечали нас,

Хлебом — солью,

Кистеньками те,

люди хлопали,

Хоронилися,

Гатью-топями...

Мы ж работать,

Ох не любили,

И татьбою,

С ними зажили,

Ох и били мы,

Ох и грабили,

Водку пили,

Да глотки жабили,

На шелках-парчах,

Спали ноченьки,

А теперь в бичах,

Драны боченьки...

Как-то взяли нас,

Псы казённы,

Когда были мы,

Пьяны-сонны,

Заковали нас,

Да по каторгам,

Провожали в глас,

Словом матерным...

По застенкам, по дыбам,

Нас мучали,

Да кнутами по рылам,

Окучивали...

Как-то быти мне,

Сиротинушке,

Не поесть мне,

Красной рябинушки,

Вот деваху,

Меня, голубицу,

Поведут на плаху,

Казниться...

В чем вина моя,

Знаю — ведаю,

Девки-дуры, я,

Вам советую,

Чтоб не кончить жисть,

Нераскаянной,

Не любитесь вы

С Ванькой-Каином.

Песня проникала в душу легко и глубоко, как засапожный воровской нож в сердце. Под конец она просто ввела меня в транс, какой наверное испытывали все беглые каторжане от таких вот тягучих "жалестных" песен. А с трансом этим одновременно застила мне глаза пелена и с ней пришло воспоминание, откуда я эту песню знаю. Тот же голос, только тихо-тихо пел ее бывало, когда я валялся, в беспамятстве, у Федоса в бане. Это была Настя.

Когда морок исчез я уже был на полянке, почти в центре ее, посередь странных столбов. Светило солнце, лес был полон птичьего гомона, приветливо поддувал ветерок, а девушки не было. Я был один и как-то особенно остро переживал свое одиночество.

В который уже раз за сегодняшний день я чувствовал душевное потрясение. Терзания налетали на меня и счищали, как ветер - суховей, наносную шелуху. А вместе с ней сбивали спесь и норов. О, Господи, когда же все это закончиться! Когда же я, наконец, успокоюсь и умиротворюсь. За что мне это.

Девушки нигде не было. Пропала, как огневушка-поскакушка из сказки. Как русалка, закружила песней, заворожила, лишила на время рассудка, а потом отвела глаза и сгинула как и не было.

Ошалелый, я не сразу понял откуда пришел и как теперь выбираться. Осмотревшись, понял, что странные столбы, огораживающие площадку, это вовсе не столбы, а высокие пни когда-то росших здесь деревьев. Их будто кто-то гигантский переломил, как спички, на высоте около трех метров. Обломки стволов лежали тут же, на земле, почти истлевшие. Их явно стащили со стволов и уложили по краям площадки в правильный квадрат.

Все это напоминало скорее площадку для игр, какие любит обустраивать детвора в укромных парковых уголках для своих важных детских дел, если бы не относительная отдаленность от деревни. Да и обломленные на одном уровне, могучие деревья - это не каждому взрослому посильная работа.

Местечко было странным, но еще больше я оторопел, когда, оступившись, подался спиной назад. Спина моя уперлась во что-то холодное и заунывный жуткий гул вдруг завибрировал и взвился за моими плечами. Я инстинктивно вжал голову в плечи, закрыл ладонями уши и присел, ссутулившись.

Когда звук, истончившись, исчез в вышине я осторожно разжал уши, но все так и сидел, не вставая, боясь даже представить, что за жуткое неведомое нечто находится у меня за спиной. А за спиной было тихо. Я посидел еще, потом осторожно опустил руки к земле. Сзади не последовало никакой реакции. Я загреб в ладонь песок и, не оглядываясь, кинул его за спину, тотчас, в страхе, вжав опять голову в плечи. Крупицы песка ударились о что-то и покатились, шурша по этому неизвестному к земле. Звук был тихий, слегка гудящий, как будто сзади стояла металлическая бочка.

Ноги, между тем, затекали. Я осторожно протянул назад руку и попытался осторожно, кончиками пальцев, как оглаживают невесомый шелк, ощупать странную штуковину. Черт знает что промелькнуло у меня в голове за это недолгое время. Какие только догадки не успели родиться и умереть в моей бестолковой голове - от чудом выживших в здешних дремучих просторах динозавров, до шаманов с колдунами и реликтовых гоминоидов. А под рукой оказалась сталь.

Не в силах больше уже мучиться догадками и сомнениями я резко, по- лягушачьи прыгнул вперед и тотчас, как это делают в фильмах про спецназ, героически перекатился на бок. Наверное у меня получилось комично, потому что я услышал, где-то вверху, за скалой задорный хохоток. Ну погоди, певунья! Только разберусь, что это тут за фокусы.

Фокус оказался, между тем, презанятнейшим. За моей спиной торчала из земли вверх рельса. Но что это была за рельса. Она была перекручена в спираль из нескольких концентрических витков и немыслимо обвита непонятно как сплетенными обрывками арматуры и проволоки. И еще, почти по всей своей закрученной длине, от верху и до земли, она была разодрана вдоль, как полоска бумаги. Вдоль! При малейшем прикосновении вся эта конструкция и издавала мерзотный звук.

Невозможно было представить себе силу, которая бы создала эту чудовищную фигуру. Не хватало воображения, чтобы обрисовать себе образ обладателя этой безграничной мощи. И нельзя было, будь ты хоть трижды гений, понять смысла этого поступка. Это было чем-то невероятным.

Казалось, будто кто-то огромный, тысячекратно превосходящий всех известных мировой культуре великанов, забавляясь, крутил вокруг пальца пучок разнокалиберных проволочек, навивая, забавы ради, пружинку. А потом ему это надоело и он ее походя бросил. И вот она полетела-полетела, да и вонзилась, со страшной силой с неведомых высот в землю. Только такое я нашел всему этому объяснение. И оно было настолько же невероятным, как и все мною увиденное.

Первый испуг прошел. Теперь я был не то, чтобы напуган, но как-то мне все это не нравилось, что ли. Не по себе было мне. Я не находил объяснения странному месту. В общем, надо было выбираться отсюда, да поразузнать обо всем в деревне. Я стал было озираться, чтобы припомнить тропку, по которой сюда пришел, как вдруг опять услышал тот же задорный хохоток.

- Эй, ты где? - крикнул я.

- Э-в-де - издевательски, как будто передразнивая, отозвалось эхо.

А хохоток опять прозвучал по-над верхом невысокой скалки. Ну погоди, певунья, - решил я и устремился по вьющейся меж деревцев тропке наверх. Когда я вылез таки наружу, сто раз сам с собой обсудив, что нужно бросать курить, певуньи и след простыл. Мелькал между деревьев, удаляясь, цветастый сарафан.

- Настя, спасибо, крикнул я. Спасибо за все. За уход. За жизнь. За песню.

Я крикнул, в надежде что Настя меня услышала. Потому что догнать ее все равно бы не смог. А удачно начавшийся день непонятных "открытий чудных" продолжался самым презанятным образом.

Со скалы взору моему предстало не бескрайнее конечно море тайги, но довольно таки обширный лес, простиравшийся на много километров до дальних, таких же невысоких как и у Молебной гор. Или, как их здесь называли, споев. И вот в этой лесистой межгорной котловине, огромным клином выделялся особенный участок. Это можно было бы назвать ветровалом, но только очень странным. Деревья были не повалены с корнем, а как будто обрублены все на одной высоте. Как будто тот гигантский, неведомый кто, что забавляясь скрутил в пружину рельсу, да зашвырнул ее посредине леса, потом взял косу, и скосил, как траву - мураву, как былинку, огромный участок сплошной вековой тайги.

Разум мой сдал и спасовал, рухнул под тяжестью информации и я махнул на все рукой. У меня не осталось никаких эмоций, никаких восторгов, удивлений или испуга. Единственное, чего я сейчас хотел, это выбраться из этого мистического плена, из этой заповедной Лилипутии и оказаться дома, на озере. В сени такого уютного и безопасного дощатого балка.

Какими-то окольными путями, кружа и запинаясь, рыская в чащобе мне все же удалось, совсем под вечер, выбраться к деревне. От усталости я готов был тотчас свалиться с ног и заснуть прямо на тропинке. Сил не было совершенно.

А деревня, вся, с покосами по косогорам, с лугами и прудом лежала подо мной раскинувшись, как пленница перед захватчиком. Готовая одновременно и к покорности и к сопротивлению. В зависимости от того, как будут разворачиваться события.

Глаза кольнуло отсверком угасающего в сумерках пруда. И уже не кольнуло, а резануло каким-то непривычным блеском на его берегу.

Что это там? Машина?! Толян! Толян приехал!!!

6.

Я бежал вниз с горы, бежал на встречу этой спасительной машине, на встречу этому странному Толяну. Я бежал позабыв про все – и про певунью, которая потерялась неведомо где, и про послание небес в виде скрученной в штопор рельсы, и про странный ветровал, и про свою усталость. Я бежал, бодрый как после сна, на встречу машине ибо она означала одно – путь.

- Толян, здравствуй! – отдышавшись, сбавив скорость, легким шагом подходя, успокоив чувства, отрапортовал я.

-Не узнаешь, что ли?

- Где курточка моя, Толян?

- А, это ты что ли, побегушник?

- Я- я.

- Поправился, гляжу, откормился?

- Твоими молитвами, Толян, твоими молитвами.

- Хорошо, хорошо.- Задумчиво, в некоторой растерянности, забормотал Толян.

- Так чего ж хорошего-то, Толик? Курточку мою увез, а я тут мерзну?

- Это которую? Брезентовую что ли?

- Её. Её, дружище.

- А я думаю, чья курточка у меня в машине – с деланным безразличием сказал Мироед – в кабине забери.

Я залез в кабину, отыскал за сиденьем аккуратно свернутую куртку, развернул её, встряхнул и охлопал карманы. Ножичка, хорошего выкидного ножичка, что я прихватил у дачников в кармане не было. Эх, Толян, Толян. Кулачья твоя душа…

- Ножик где, Толян?

- Какой ножик? Не видел никакого ножика.

- Ну, не видел и не видел. Показалось мне будто нож у меня в куртке был.

- Не, не было. А ты тут это…

- Виктор меня зовут.

- Да, Виктор, Витя. Ты тут, Витя, мужиков не видел?

- Этих что ли, которые кабеля жгут?

- Их самых, ага.

- Да с вечера вчерашнего не видал, делись куда-то?

- А они мне ничего не оставляли.

- Неа.

Толян заметно заволновался, занервничал. Сходил в машину, достал пачку сигарет, присел на вросший в берег камень, закурил задумчиво щуря глаза.

- А ты чего приехал-то? Привез чего?

- Ну привез. Тебе то что за дело? Так значит, говоришь, ничего не оставляли?

- Нет. Дай закурить?

- Толян вынул сигарету и держа ее на весу, но не отдавая, спросил - а ты, это?

- Которое? – Я уже приучился прилаживать это местное словечко, что обозначало здесь, в Молебной и «что», и «чей», и «какой» и много чего еще, к разговору.

- Ну, это, не знаешь, где они медь хранят?

- Медь-то? – я забрал у него сигарету, заложил ее демонстративно за ухо и требовательно протянул руку. Толян неохотно вынул из пачки россыпь сигарет.

- Ну, да, медь.

- Нет, не знаю, - как можно равнодушнее сказал я, пряча сигареты в куртку.

Толян хлопнул себя по коленям – так чего ты тут мне балду гоняешь?

- Я? А я че, а я ниче, я думал мы с тобой беседуем, как старые приятели, - я уже вовсю глумился, отобрал у Толяна окурок, прикурил от него, и вставил обратно в рот.

- Медь-то тебе зачем?

- Надо значит.

- Твоя она что ли?

- А то чья, - вдруг взвился Толян, - я думаешь сюда за так, за сто верстов езжу, гвозди этим барбосам вожу и на масло меняю! Ты сам подумай – прок какой с этого масла! Оно ж золотое получается.

- Да ты не кипятись, Толян, я ж просто спросил. Твоя – так твоя, сейчас мужики придут и отдадут тебе её значит, делов-то. Ты мне лучше скажи, до города подбросишь?

- До какого еще города, - отмахнулся Толян.

- А до Штырина!

-А тебе зачем туда?

- Надо. Так подбросишь, до Штырина-то?

- Не в Штырин мне.

- А куда?

- Куда-куда! На кудыкину гору – взвился вдруг Толян – что пристал! Не видишь – машина перегружена.

Мы еще помолчали и покурили. Потом Толян открыл капот своего бобика и погрузился туда по пояс. Я же занялся своими делами. Достал рыбу, соль, луковицу, отыскал зачерствевший хлеб и принялся трапезничать. Толяна приглашать не стал: во-первых – обойдется, буржуй, во-вторых – больно уж он был увлечен копанием в кишках автомобиля. Под эту его увлеченность я тихонько, по-пластунски влез в кузов бобика и осмотрелся. Места в нем было – завались, как я и предполагал. Эх, Толян – сгубит тебя жадность, как того мифического фраера. Повезешь ты меня, как миленький, надо только придумать, как с тобой расплатится. А пока, на всякий случай, посмотрим, что у тебя тут есть вкусненького.

Из вкусненького оказалось: дрожжи, мешки с сахаром, соль, сигареты «Прима», ящик гвоздей, несколько топоров без топорищ, большая бухта крепкой веревки и точильные бруски. Несколько пачек сигарет я без стеснения рассовал по многочисленным карманам куртки. На безрыбье – и рак рыба.

Похоже одну загадку я разгадал – из чего мужики гонять самогон: вон они, дрожжи и сахар, лежат в машине. А сырьем им какая нибудь репа служит, из натурального хозяйства. Происходит, в общем, натуральный обмен, медь на производные для самогона. А медь Толян сдает где-то за деньги, и неплохо наживается. Ну и попутно, как истинный хапуга, забирает еще у Христосиков излишки производства – масло, сыр, а им, опять же подбрасывает то, чего они сами произвести не могут. Гвозди, прочие стройматериалы, соль, сахар.

И причем держит он их на голодном пайке, только чтоб хватало. Иначе Федос давно бы баньку порушил, да новую изладил. Ну Толик, ну коммерсант! Дорого же мне обойдется поездочка с тобой обратно.

Когда Толян закончил копаться в кишках двигателя я, как ни в чем не бывало, стоял возле машины и курил. Толян так ничего и не заметил.

Едва мироед, вытерев руки ветошью, вознамерился сесть на облюбованный им камешек и закурить, как я, будто бы невзначай, опередил его, лишив уже почти достигнутого удобства.

- Возмешь меня с собой?

- Да говорю я тебе, не еду я в Штырин!

- Ну куда едешь – возьми.

- Не могу?

- Почему?

- По кочану! Перегруз у меня. Дорога в гору и через лес размокла. Не выехать.

- Толян, а скажи – «гвоздика»?

- Зачем это?

- Ну скажи – «гвоздика», трудно что ли?

- Ну, гвоздика.

- Не кизди-ка! Как говаривала одна моя штыринская знакомая, потомственный, между прочим, интеллигент.

- У тебя барахла меньше, чем пол кузова. И то ты его здесь сгрузишь. Останется у тебя фляга с маслом, и еще по мелочи. А меди, я её видел, четыре мешка, не больше чем по 100 килограммов. Какой, Толик, нафиг, перегруз?

- Сколько? Четыре мешка по 100 килограммов?!

- Ну да, не больше.

- И все? – Толян разволновался, забегал от камня к машине и обратно, смешно тряся волосатым пузом. Оно нависало над ремнем и выбивалось из-под рубашки. Он, со своим пузом, раскрасневшийся и пыхтящий был сейчас точь-в-точь перевоплотившися в человека жирный кот, застуканный за поеданием хозяйкиной сметаны. Та же паника, затравленность и лихорадочное соображение – куда бы деться.

- А бобышки?

- Какие бобышки?

- Такие тяжелые бобышки.

- Нет, Толян, про бобышки я ничего не знаю.

- Да как не знаешь? – Толян подскочил ко мне и с силой рванул за куртку. - Бобышки где.

- Висеть на крепких руках Толяна, в натянутой на подмышки куртке было больно, а просить отпустить – бессмысленно. Толян обезумел. Я не придумал ничего лучше, чем как-то извернувшись, ткнуть ему зажатой в зубах сигаретой в щеку. От неожиданности он отступился.

Мы сидели, и морщась растирались. Толян тер щеку, а я бока.

- Поможешь погрузить? – спросил он примирительно.

- Нет. Медь не моя, как я чужое грузить буду. Вот если б ты меня подбросил…

- Да не могу я, - глазки Толяна забегали, усы встопорщились, - понимаешь, не могу. Вот на следующей неделе – с нашим удовольствием.

- Толян, я еще куртку свою сверху, в счет проезда кладу.

- Нет, Виктор. Нет. Все. В этот раз не могу. Показывай, давай, где медь.

- Я повел его за вагончик. Там была устроена специальная яма с дощатым настилом. Настил, через ржавую лодочную цепь, перекинутую к намертво вбитой в землю трубе с петлей запирался на чудовищного вида старинный замок.

- Ну и где ключ?

Я сходил в вагончик, в укромное место за ключом.

Толян полез в яму, долго по ней лазил, цокал языком, сокрушался, бормотал, - искал бобышки. Потом вздохнул, подсел, ухватил один мешок и стал поднимать наверх.

- Принимай.

Я принял и потянул. Толян, тужась, толкал снизу. И тут мне в голову пришла мысль как наказать жадного и строптивого засранца. Дождавшись, когда мешок выйдет из ямы, что называется внатяг, когда и Толян держит его на вытянутых руках, подпирая, и я держу уже на уровне груди, я чуть ослабил тягу. Мешок тотчас осел на руки Толяну. Было видно, что руки его мелко подрагивали, на лбу выступила испарина.

- А ведь если я сейчас мешок отпущу, он тебя пожалуй придавит, а, Толян?

- Ты чего. - Просипел тот испуганно.

Я еще чуть припустил мешок. Толян застонал от напряжения.

- Ты чего, Вить? – повторил он, уже срываясь на шепот.

- А ничего, просто урод ты, Толя! Скажи – я урод. – И я еще чуть–чуть стравил мешок.

- Я… Урод… - выдавил из себя Толян.

- Я стырил нож.

- К…к…ой н…ож?

- Я стырил у Виктора нож!!! – повысил голос я.

- Я. Ст....л у ик…о…а н…ж, - с надсадой, из последних сил выдавил Толян. Я потянул мешок вверх.

Мы сидели на траве и часто дышали. Толяну было совсем тяжело. С волос пот тек струями, а рубашку было – хоть выжимай.

- Нож мой где? – отдышавшись и вставая сказал я. Толян сидел не двигаясь, опустив голову и молчал.

- Нож?

- Нету. Дома. Оставил. – Толян говорил, будто выплевывал сквозь тяжелое дыхание слова.

В бардачке машины я своего ножа не нашел. Нашел другой, тоже явно зековской работы, выкидной, с фиксатором, отлично наточенный, с узким лезвием длиной сантиметров 15. Почти стилет.

Через полчаса я уже стаскивал дрожжи, сахар, сигареты да утварь в вагончик. А Толянова машина медленно пылила, поднимаясь на склон, загребая колесами, словно муравей, тянущий непосильную ношу, лапами.

Вечером прибежал взъерошенный Полоскай. Он отдышался и тут же принялся узнавать насчет Толяна. Я рассказал все как было, утаив только наши личные с Толяном разборки.

- А бобышки? – спросил Полоскай.

- Какие бобышки?

Полоскай все понял, и полез зачем-то, не раздеваясь в воду. Побродил по воде вдоль берега, там, где осока подходила вплотную. Вернулся, озадаченный, обратно. Схватил жердь, опять залез в воду и стал разгонять жердью скопившуюся ряску. Потом вылез, сел рядом со мной и закурил.

- Ничего не понимаю, ты бобышки отдавал Толяну?

- Да какие бобышки! Чего вы все с этими бобышками привязались?

- Там, под берегом, бобышки были подтоплены – 10 штук.

- Никаких бобышек я не видел. Ты хоть обьясни, что это такое?

- А где они тогда?

- Да, кто, Полоскай?

- Да бобышки же!

- А я откуда знаю!

- Ты их точно не отдавал Толяну?

- Полоскай, ты хоть парень и хороший, но что-то злить меня начинаешь – я не знаю, что такое бобышки, ни разу не видел их в глаза, и уж тем более не отдавал Толяну.

Полоскай, не докурив, вскочил и умчался также стремительно как и появился.

Вечер, по всему, обещал быть насыщенным. Вскоре объявилась вся честная компания, вместе со Щетиной. Хмуро поздоровавшись они уселись возле костра, а Щетина, вместе с Полоскаем прошли в вагончик. Закончив ревизию они вышли, Щетина на ходу бросил каждому компаньону по пачке «Примы» и тут же полез в воду. Он и Изынты, который вызвался помочь, долго бродили по ней, щупали дно жердью и что-то бормотали. Потом, уже всей компанией, долго лазили по воде, кто с лесиной, кто с жердиной, а кто с вилами. Промерили, по участкам, как сквозь сито просеяли, все прибрежное дно.

- Где бобышки – вернувшись, сурово подступился ко мне Щетина.

Я только пожал плечами.

Где бобышки – Щетина, внезапно разъярившись, вырвал у меня из рук недоструганную ложку.

Я вскочил. Повскакивали и мужики.

- Ты чего?

- Бобышки, твою мать, где?

- Ты это, давай свою мать вспоминай, а мою не трожь – спокойно ответил я. - И вообще, стой, где стоишь, а не то споткнешься еще, оцарапаешься о мой ножик.

Щетина яростно сверкал белками глаз, выразительно выделявшихся на загорелом и небритом лице.

- Кто нибудь объяснит, что это такое - бобышки и почему меня за них сегодня уже второй человек чуть не прибил? - Спросил я.

Но мне никто не ответил. Поднялся гвалт, разгорался спор. Переполох был нешуточным. Ясно было одно – бобышки были притоплены на мели в пруду. Остроумно так припрятаны. Что называется – концы в воду. А теперь их нет.

Наконец, до компаньонов дошло, что искать что-то на дне пруда, в сумерках, все равно, что иголку в стоге сена и они отступились. Полоскай убежал в деревню, видимо за самогоном. Остальные уселись возле костра и стали кипятить чай. Мне же было наказано до утра пребывать в вагончике. Я пожал плечами и удалился. Дверь тотчас подперли чем-то снаружи.

- Он это, кто ж еще…

- Спрятал, или Толяну отдал…

- Поделили…

- А я тебе еще тогда говорил - нахрена он нам сдался...

- Он с Толяном-от сюда и приехал.

- Ага, потом в общине жил.

- Вот и выходит, что заодно они...

Голоса бормотали сливаясь в непрерывное журчание, в какой-то непонятный говор. Вердикт выносился явно не в мою пользу. Да что же такое-то! Отовсюду меня гонят, везде я встреваю в какие-то злоключения. И падаю все ниже. Сначала я был гоним по идеологическим соображениям – так я убежал из Прета, потом – по политическим, так мне пришлось покинуть Штырин, Федос меня изгнал по моральным соображениям – так я оказался на пруду. А теперь мне шьют чистую, без примеси, уголовку. И, походу, будут бить. Раньше я мог рассчитывать на суд, на какое никакое, но отношение. На формальные процедуры. Адвокат – обвинитель. Тут же меня будет судить народ, бессмысленно и беспощадно. Тут не будут искать доказательств. Решено – виноват. Ату его, ату. Хорошо – ежели побьют и прогонят. А то ведь и притопить могут.

Я лежал на топчане, сжимал в кармане нож и прислушивался.

- Да может и не брал он, они, бобышки-от, может там и лежат…. – этот голос принадлежал Полоскаю.

- С утра посмотрим, чего зазря языком молоть, – это уже Щетина, – главное сейчас смотреть, чтоб он не убег.

- Этот может, – поддакнул кто-то, – больно шустрый. Помнишь, как он в первый раз на берегу появился?

- Сходи-ка, глянь – вдруг уже убег?

От костра кто-то встал, походил вокруг вагончика и вернулся к костру.

- Там он. Куда ему ночью бечь-то?

- Куда-куда. В Нагорную, к Христосикам. Подозреваю я заговор. – Это опять говорил Щетина.

– Ладно, хорош болтать, еще услышит, неловко как-то. – Это опять Полоскай.

Голоса опять сошли до полушепота и долго что-то обсуждали. А я, в очередной раз покорившись судьбе, плюнул на все, укрылся головой с курткой и принялся считать до ста.

Утро брызнуло мне в лицо ярчайшим солнцем. Оно вломилось в распахнутую дверь и тут же заструилось вокруг головы стоящего на пороге Изынты на вроде нимба.

- Выходь! – Радостно скомандовал он.

Я тут же вскочил, одновременно сунув в карман руку. Полоскай укоризненно покачал головой.

- Выходь, не боись. Нашлись бобышки–от.

Я сидел у костровища и ел печеную картошку. После трапезы мне предстоял путь, вновь неведомо куда. Несмотря на то, что бобышки нашлись – мне был объявлен суровый приговор – отправляться на все четыре стороны. В гостеприимстве мне было отказано. Прямо как в том анекдоте – ложечки-то нашлись, но впечатление осталось.

Я поел, собрал свои нехитрые пожитки – куртку, нож, точильный брусок, сигареты, спички и несколько деревянных ложек, что наловчился на досуге строгать. Щетина угрюмо сунул мне в руки узелок с какой-то снедью и тихо сказал – ты уж это, прости если там чего, не обессудь, но это.. Народ, короче, против.

- Хорош, ладно? – попросил я его, - и ты не обессудь. И тоже, если чего, прости.

После я пожал руку Полоскаю, а всем остальным поклонился. – И вы меня простите, люди добрые. Спасибо за гостеприимство, а мне и впрямь пора. Зла на вас не держу, и вы, если чем обидел – не держите тоже. Удачи вам. Пока, мужики. И, ни секунды не медля, развернулся и пошел в деревню.

А солнце, восходя, уже подбривало макушки деревьев на горе за деревней, и там, за этим огненным срезом ждали меня неведомые тайные дали.

- Постой. Постой, Витя – раздалось у меня за спиной когда я уже прошел с полдеревни. Это был Полоскай.

- Уходишь?

- Ухожу.

- А куда?

- На кудыкину гору, - огрызнулся я, - куда глаза глядят.

- Не выйти тебе самому.

- Это почему же?

- Не выйти и все. Заплутаешь. Тут ведь окромя нашей деревни и нет ничего.

- Как нет, а Штырин?

- Штырин, ежели по полям, да по горам, - задумался Полоскай, - верст семьдесят будет. А ежели по дороге – так и за сто.

- А до дороги сколько?

- Верст тридцать с гаком. Да не дойдешь ты до дороги – заплутаешь.

- И чего предлагаешь?

- А чего тут предлагать, ясен день – оставаться тебе надо. Ждать машину. Толяна ждать.

Через пятнадцать минут Полоскай уже возился с замком на дверях школы.

- Я тут это, - сбивчиво молотил Полоскай, - ну как бы заместо сторожа здесь, в школе – от. Училка у нас городская... С института к нам сюда, с города... Она на каникулах там у себя. Ну а мне тут чё сторожить-то? И от кого. Одна названия – сторож. Я сюда и не заглядываю. Ну в лето раз может и бываю. Надо было бы по уму-то тебя сразу сюда заселить – да я вишь, запамятовал. Ну начисто из башки вылетело. Тут оно ведь как. С одной стороны жилье учительское и комнатушка для сторожа, а с другой школа. Здесь и поживешь покамест.

Полоскай закончил возню с проржавелым замком, посмотрел на него задумчиво и махнул рукой – а, потом смажу.

- Ты в общем, это в комнатенке тут в моей поживи пока, особо не волнуйся, все нормально. Тут это, дрова, все есть. Колодец во дворе, если что. Лектричество тут проверь. Оно от дизеля работает. Только это, дизеля мало осталось. Я его это... Вот. Книжки у учительницы тут – тебе интересно будет наверное, а я побёг.

Я не знал как благодарить этого человека. Ценного у меня ничего не было, а слов я подобрать не мог. Я только и мог, что растерянно сказать - Спасибо тебе, Вован. Ты настоящий друг.

А настоящий друг как-то смутился, отмахнулся - Да ладно тебе, чего. Чай здесь тоже люди живут, не дейноцефалы, - и попятился к дверям.

- Как "стемнает" – забегу, поговорим. – Произнес Полоскай уже на крыльце и был таков.

7.

Так я начал обживать уже четвертое место жительства. Комнатенка сторожа оказалась такой чисто номинально. После крыльца, сразу за входом в избу было небольшое помещение без окон - сторожка. В ней был деревянный топчан, застеленный мехом из распоротых овчинных полушубков, стул, да небольшой столик. Далее была русская печь и от нее переход в комнату учительницы. Здесь был шкаф с утварью, полки с книгами, аккуратная девичья кровать с металлическими шарами на спинках, кресло, стол, несколько скамеек, и окна в занавесках. Снаружи окна запирали ставни.

В комнате учительницы я не задержался. Только позаимствовал из шкафа с утварью миску и кружку и пошел обследовать двор. Двор был обширен и весь занят дровами, досками, пиломатериалом. Дров во дворе было валом – две больших поленницы под навесом, да еще, с Гималаи размером, куча не колотых чурбаков. Колодец был исправен, печь тоже.

Я чувствовал себя неким приживалом в учительском жилище, мне в нем было неуютно. Меня терзали сомнения, как хозяйка отнесется к моему вторжению в ее дом, пускай даже и с подачи сторожа. С одной стороны я, получалось, подменял его и выполнял его функции по охране, а с другой стороны все это было чистейшей самодеятельностью. Хотя, даже если мое пребывание будет местной педагогине и не по нраву, детей мне с ней все одно, не крестить, и наше знакомство надолго не затянется. Здрасьте-здрасьте, хер мордастый и адью, я поехал, у меня дела. Погнали, извозчик.

Так я рассуждал, но все равно – чувство неловкости меня не покидало. Как-то хотелось мне отплатить незнакомому пока человеку за приют, а отплатить я мог только добрым делом. Ибо кроме доброты у меня за душой уже решительно ничего не было. Целью своей я избрал гору чурбаков. Решив действовать в отношении её решительно и беспощадно я разыскал колун и принялся за дело.

Через полчаса я был весь взмылен. За это время удалось осилить два чурбака, и набить на ладонях огромные мозоли. Плечи, спина, руки болели жаркой, как от солнечного ожога, болью. Ноги так и вовсе мелко дрожали. Я с тоскою смотрел на ничуть не уменьшившуюся кучу и давил в себе нарастающее отчаянье. Враг оказался мне не по силам. Отплевываясь от табака, отпыхиваясь от сбоящего дыхания я курил и горевал. Мой благородный порыв бился о мое же физическое бессилие. Да как же их колют?! Того же взять Полоская? Черт его знает, что такое.

Разные самодеятельные мыслители и прочая, числящая себя по этому же разряду публика - интеллигенция, творческие люди, да, наконец, просто обычный городской сброд – все мечтают об опрощении. О «домике в деревне», о том, чтобы быть ближе к природе. А стоит только на ней оказаться – все идет прахом. Эта простая жизнь оказывается настолько сложна, что все, поджав хвост, бегут обратно. Приспособиться к деревенской жизни очень тяжело, это вам не на дачу ездить.

Жизнь в деревне – не сахар и не пасторальные картинки, это я уже уяснил. И неожиданно проникся уважением к неведомой здешней учительнице. Как ей здесь наверное тяжело. Уже само решение ехать сюда должно быть для нее подвигом. А уж жизнь здесь – просто непрекращающийся героизм. Мда, есть женщины в русских селениях. От этого никуда. Факт.

А уж коли жизнь этой женщины подвиг – и мне негоже пасовать перед случайными трудностям. Обмотав ладони тряпкой я опять схватился за колун и махал им до полного изнеможения. Успех мне сопутствовал. Ну как сопутствовал – чурбаков десять я одолел.

А под вечер, когда я отмачивал на крыльце от своих смозоленных ладоней присохшие тряпки, заявился Полоскай.

С критической усмешкой оглядев мои руки, а также масштаб разрушений во дворе он ухмыльнулся и достал из внутреннего кармана пиджака бутылку самогона. Из воздуха, как иллюзионист, он материализовал сало и лук.

- Что там у тебя под тряпками.

- Мозоли. - Виновато пояснил я.

- Пааняяятно! – молвил Полоскай и вдруг, рванул тряпки вверх. От боли у меня в глазах залетали молнии, а Полоскай уже вытаскивал, весь в зигзагах этих молний, как Зевс, зубами из бутылки пробку.

- А теперь растирай, - приказал он мне, плеснув на ладони самогоном.

Еще через несколько минут он перевязывал мне кисти разодранной на лоскуты ветхой простыней, вытащенной им откуда-то из хозяйкиных закромов.

После мы с ним пили самогон и он, хмелея, и оттого все более бессвязно, в сотый уже раз объяснял мне технику колки дров. После, уже еле стоя на ногах, вызвался продемонстрировать, но ухнул колуном мимо чурбака, махнул рукой и изрек:

- Эх ты, кистецефал, у тебя ж топор плохой.

После чего, мелким бисером вышивая по земле замысловатые кренделя, с достоинством удалился.

Вода камень точит, а человек дрова колет. Вот и я довольно споро приноровился к колке. С чурбаками в школьном дворе я управился довольно быстро и перенес сферу деятельности на улицу. Теперь колка дров была основным моим занятием. И, более того, занятием профессиональным. Я колол дрова за еду. В деревне, каким бы странным не был сей факт, дрова были весьма насущным вопросом. Немногочисленные деревенские мужики или пили, или были заняты добычей странных бобышек. На дрова их уже не хватало.

Уже на третий день меня сагитировала одна ухватистая бабулька. К вечеру, сытно пообедав, я являлся счастливым обладателем бутылки самогона и узелка с пирожками, яйцами, овощами и зеленью. Я, впрочем, не считал тогда это платою, а более благодарен был её милосердию – накормила, с собой еды дала, а что дрова помог колоть – так что ж, дело, как оказалось, вовсе нехитрое. В благодарность я собрался было уложить дрова в поленницу, да какое там, бабулька мне не дала, и чуть не силком выпроводила со двора, бормоча благодарности.

На следующий день приковыляла еще одна бабулька. Потом еще одна. У меня начинала появляться устойчивая клиентура, я стал пользоваться некоторой популярностью, а мои возможности явно превышали потребности рынка. Начинала скапливаться очередь и я решил взвинтить прайс. Теперь я, пользуясь очередью и оценивая на глаз платежеспособность клиента пытался манипулировать им. Происходило это примерно так:

- Витюшенька, надо бы дров мне порубить-от, лошадью привезли.

- Через неделю.

- Так дожди ведь зарядят, жалко дрова-от. Смокнут.

- Раньше не могу.

- Так я ведь заплачу, Витюшенька, хоть бутылкой, хоть как.

Так у меня начали водиться деньжата. Небольшие, чисто символические, но, если Толян по приезду пойдет в отказ – можно будет сторговаться и выбраться отсюда.

Впрочем, дрова скоро кончились. Возможности рынка уперлись в ограничение спроса. А если точнее – в количество местных жителей и продолжительность холодного периода. Но находились и другие занятия. То ведро из колодца выловить, то курицу зарубить. Ну и еще по мелочи, по хозяйству. Там, где нужна умелая рука, да сметливый мужицкий глаз.

Я раздался в морде и окреп физически. Приобрел кое - какие навыки в ремесле, научился управляться и топором, и рубанком, и прочим инструментом. Сам себе удивляясь, размышлял - откуда у меня такая тяга к ремеслу. Нет, конечно мастерски я ничем не овладел, но там, где вообще ничья рука не прикасалась мое неуверенное лыко было весьма в строку.

Эти занятия прибавили мне уверенности в себе – у меня была крыша над головой, у меня было пропитание, у меня был небольшой заработок. Да и за чужака я теперь не считался.

Несколько раз я встречался в деревне со Щетиной, и мы расходились не здороваясь. Щетина косился на меня неодобрительно, однако ничего не говорил. Видимо он до сих пор считал меня виновным в пропаже этих ценных бобышек. Как я выяснил во время распитий с Полоскаем, с которым мы теперь приятельствовали, бобышки были найдены утром, при дневном свете, в воде, метрах в четырех от того места, где их обычно притапливали. Щетина считал, что я перепрятал их, думая что все сойдет с рук. Между остальными же мужиками утвердилось мнение, что, скорее всего, они сами по пьянке притопили их не там, где условлено. Но и сомнения тоже были. Итак на берегу я теперь был персоной нон грата. А наши отношения с Щетиновской командой четко обозначались термином «ни мира, ни войны».

Я войны не хотел, напротив, был благодарен им всем за приют, они, видимо, тоже не были сторонниками боевых действий. Но чему-то этот случай их научил, ибо они, со слов Полоская, установили дежурство и теперь, каждый, по очереди, безотлучно проводил у вагончика время.

Кстати в этом для них появилась и выгода. Как рассказал Полоскай, раньше они всем скопом уходили на промысел, а возвращаясь, так же скопом брались за очистку. Теперь же один, тот кто дежурил, вполне управлялся с этой работой, в то время как остальные беспрерывно подносили новый цветмет. Мои новые «друзья» на глазах постигали экономику и познавали принцип разделения труда. И кто его знает, до чего они дойдут в будущем. Возможно откроют минизаводик по переработке цветного металла, разбогатеют, бросят пить и Молебная расцветет.

В конце концов история знает немало примеров, когда такие деревенские мужички, улучив момент, прикрутив хвост единственному шансу выбивались в купцы-миллионщики, становились промышленниками и воротилами. Мой родной Кумарин весь застроен на деньги таких выходцев из народа. И никакие потрясения и революции не смогли стереть их наследие: здания храмов и приютов, магазинов и лечебниц, общественных палат и особняков.

Даст бог и Молебная дождется такого расцвета, и приятно, черт возьми, будет осознавать, что толчком послужила моя скромная персона, заброшенная сюда случайным ветром, и втянутая в малоприятную историю с пропажей каких-то бобышек. Жаль только что я вряд ли все это увижу. Меня здесь не будет с первым осенним ветром. Я, как перелетная птица, уже готовлюсь встать на крыло, и улететь туда, где моей душе теплее.

Так я любил рассуждать засыпая после насыщенных и напряженных трудов по добыче хлеба насущного. Не забывал я, впрочем, и своем приюте. Все в этом мире имеет цену. Пускай зачастую она и незначительна в каком-то материальном выражении, но будь этот мир только материальным – он давно бы уже рухнул к чертям в кипящую преисподнюю. Бывает, что хватает благодарности или небольшого участия. Так почему бы мне не поучаствовать, по мере сил, в обустройстве школы.

Я взялся за крыльцо и перестелил на нем доски. После укрепил крыльцо входа в школу. Затем покрасил наличники, подтянул ставни, скосил траву вокруг школы и разровнял дорожки. Поправил забор и побелил деревья. И школа засияла какой-то неповторимой провинциальной очаровательностью. Теперь мне ни в коем разе не стыдно будет перед хозяйкой-учительницей, я сдам ей на руки хорошее хозяйство. И, все равно, каждый раз, улучив момент, я что-то улучшал и переделывал: там выдергивал из стены ржавый гвоздь, здесь вколачивал, строгал и менял подгнившие штапики в оконных рамах, протирал стекла. Без дела сидеть не получалось и учительшина библиотека, которой я поначалу заинтересовался, так и стояла нетронутой.

Вечерами, когда я топил небольшую баньку, стоящую тут же, во дворе, неизменно являлся Полоскай. Дым из трубы он видимо воспринимал как своеобразный сигнал. Мы с ним парились, мылись, а после, как водиться, распивали на веранде бутылочку самогона и чай со смородиновым листом. Я не оставлял надежды разгадать местные молёбские тайны - и полянку, и странный ветровал, да и, что уж скрывать, месторождения медных кабелей в глухой тайге тоже волновали меня, но Полоскай держался стойко, как пленный партизан. Толи опасался, что составлю конкуренцию, толи выполнял наказ Щетины.

- К чему тебе это, - отмахивался он, - ты уедешь, а нам оставаться здесь.

Я прекращал разговор. Действительно, к чему? Обычное любопытство. Меньше знаешь, крепко спишь. Но любопытство - неистребимая штука. Я начал с другого конца и, как бы вскользь, обмолвился о заведенном мимолетном знакомстве в Нагорной. А после поделился догадкой, что странная лесная певунья, которую я видел только со спины, и есть Настя. И она же меня и выхаживала во время моей болезни.

- Бабенку бы тебе тут какую подобрать – в лоб выдал сметливый Полоскай.

- Да нет, мне ж уезжать скоро, - начал оправдываться я, - я так просто, интересуюсь.

- А неча тут интересоваться, - отрезал Полоскай, - с Настькой, с этой, у тебя все одно ничего не получиться, ты для их, - он мотнул головой в сторону Нагорной - неподходящий экземпляр.

- Это почему же? - выдал я себя с головой.

Полоскай заржал.

- Хотя, ежели посудить, почему бы и нет. Чай кровь свежая тоже нужна, а не то одни выродки пойдут. - Выдал он странное умозаключение.

- Что ты имеешь в виду?

- Что я имею в виду? Что имею, то и введу. Я говорю - кровь-от у тебя свежая, не здешняя и Федос это понимает.

- А, вот ты о чем. Ерунда это все. Он такой принципиальный, неуж он кровиночку свою под чужака вот-так вот бесцеремонно подкладывать будет?

- Кто, Федос-от? А чего нет то?! Принцип... Короче, не про Федоса это сказано, понял? Вымирать поди даже динозаврам обидно было, не то что этим, православлевиям.

Мы помолчали. Наконец, Полоскай, повертев в руке пустую кружку, разлил из бутылки остатки, хлопнул и засобирался.

- Слышишь, Вовка, - спросил я его на прощание, - а чего ты все какими-то словами мудреными говоришь?

- Какими это?

- Ну, православлевия вот. Меня недавно кистецефалом обозвал.

- А, это. Это я на лето книжку у учительницы взял. "Ископаемая фауна". Очень интересная. И картинки большие. Ну пока. Я пошел.

Полоскай ушел, а я в задумчивости пил чай со смородиновым листом. Заполошенные чаинки медленно кружась оседали на дно кружки, завершая свой путь от поверхности ко дну. В небе тонкими иглами иногда мелькали, сгорая, крохотные метеоритики. Они тоже завершали свой путь. Начинался звездопад и издалека подступала осень.

8.

В один из дней накатила на меня неизъяснимая грусть. Такая, что аж шатало. Безволие и апатия – иначе и не назовешь мое состояние. Позвали меня зарубить курицу – и вот, повело. Я в первый раз за долгое время взял в оплату самогон и совершенно без причины, в одного, напился. А по утру, проснувшись, испытал острейшее дежа вю.

Лежа на топчанчике, на скомканных в беспокойном сне овчинных шкурах я услышал мелодичное женское пение. Когда-то это уже было. Правда тогда мне было намного хуже, я накануне где-то с кем-то выпил и был отчаянно плох. В деревне же самогон был отменным, а может свежий лесной воздух так действовал, и потому, проснувшись, я только слегка недомогал. Но это уже со мной было – и пение и голос. Белой горячкой дело было не объяснить и я внутренне напрягся. Пение же между тем перемежалось со шлепаньем ног по полу: кто-то хозяйски передвигался по моему пристанищу. Да где же я слышал этот чертов голос? Хозяйка, должно быть, заявилась? Господи, как неудобно-то!

Я вскочил, растер лицо ладонями, оправил одежду ибо заснул не раздеваясь, подоткнул постель и отправился в учительскую половину. Так и есть, у шкафа с книгами, присев перед чемоданом, спиной ко мне, перебирала что-то женская фигура. Ставни уже были отворены и комнату заливал свет. Хмурое утро, какие часто бывают поздним летом, лило свой тягучий кисель сквозь окна, но комната все равно преобразилась – была светлой и казалась больше своих размеров. Оперевшись на косяк, я хмыкнул.

- Спасибо, вам, Володя, - не оборачиваясь произнесла учительница, - вы очень хорошо ухаживали за школой. Это так приятно…

- Я не Володя, - произнес я угрюмо, ревнуя Полоская к своему труду.

Барышня резко обернулась. Черт побери, вот так встреча. На меня, взглядом своих синих, бездонных глаз смотрело мое недавнее Штыринское прошлое и соединяло с моим настоящим. Это была та самая особа, от которой я позорно бежал из Юрычевой квартиры.

- А кто? Тогда? Вы? – растерянно спросила она.

- В- в – виктор – неуверенно ответил я.

- А где… А что…

- Вместо него я. А где он я не знаю.

Я был ошарашен невероятностью встречи. А может быть это судьба. Да ну нафиг. Какая еще судьба?!

- А вы меня не узнали наверное, да? – С надеждою что таки да, не узнала, спросил я.

- Ну п-п-почему же. Мы уже встречались. И даже пили чай.

- Совершенно верно. Впрочем это уже не важно. Мне пора.

Я засобирался. Стал лихорадочно хватать куртку, сигареты, спички. Проверять по карманам деньги.

- Куда же вы?

- Назад, в люди, - я старался не смотреть ей в глаза, - вот, пожил тут. У вас. Опять. Подчинил кое-что. Вы уж, не взыщите, если что не так. Я старался. А теперь мне пора. Вы же с Толяном приехали? А я с ним уеду.

Кто бы рассказал, тому ни за что бы не поверил. Не бывает в жизни таких совпадений.

Когда я уже тянул на себя калитку, брякнула дверь и появилась на крыльце учительница:

- Куда же вы! Куда? Он же уехал уже, Анатолий ваш! Уж с час наверное как, он и прощаться заезжал.

Мне показалось, что над моей головой разорвался артиллерийский снаряд. Что-то оглушительно хлопнуло, а потом настала тишина. Беззвучно шумели деревья, перекатывались по дороге пучки какой-то травы, лишь внутри головы раздавалось мерное тихое шуршание – будто перетекали в песочных часах песчинки.

Впервые за все время моих похождений я впал в истерику. Вообще-то я в истерику раньше вообще никогда не впадал, так что сравнивать не с чем, но, как мне кажется, это было именно то состояние.

В пустынного цвета жарком мареве - полубреду я падал на землю и вскакивал на ноги. После опять катался по земле, разломал забор и разбросал поленницу. При этом я кричал, но крика своего не слышал. Потом я перепрыгнул через забор и куда-то побежал. Как меня крутили я помнил смутно – в калейдоскопе смешались и завертелись я с жердиной, набегающие на меня люди, брошенная кем-то на меня простыня, катание по земле, драка с кем-то, закручивание и вязка рук. Затем полная тишина.

Пришел в себя я уже на топчане, том же самом, с овчиной, в сторожке учительской избы. На голове у меня был холодный компресс, во рту привкус какого-то кислого лекарства и жажда, хлестким кнутом пластающая гортань. Я попросил пить и мне поднесли чашку.

Приподняв голову я увидел все ту же синеокую учительшу, заботливо державшую глиняную плошку.

- Извините. Не бойтесь меня. Я больше не опасен. – Просипел я.

-Тише. Тише. Вам нельзя волноваться, - учительница умоляюще смотрела на меня.

- Вас кажется зовут Софья?

- Да.

- А меня Виктор.

В следующий раз я проснулся от жуткой головной боли. Башка трещала крепчайше, а тело было разбитым, как после разгрузки вагона с песком. В избе было темно и я с трудом, не зажигая света, отыскал сигареты и выполз на улицу. Там, на крыльце, вдыхая отравленный дым в пополам с ядреным, настоянным воздухом местных окрестностей я постепенно приходил в себя.

То, что до меня вчера дошло в один момент и сразу жахнуло по мне громом и молнией, выстраивалось теперь в цепь событий и аккуратно распихивалось по ячейкам головного мозга.

Толян, шакалья его душа, привезя учительницу из города, поехал по своим барыжьим делам. И наверняка навел обо мне справки. Покончив с делами – заехал попрощаться с учительницей и заодно устроить мне какую-нибудь пакость. Хотел, сука, чтобы я поупрашивал его, поунижался, понабивался в попутчики. А он бы мне выкатил неподъемный счет за перевозку. И вновь пошла бы волна унижений, упрашиваний. И все это на виду у учительницы, у бабы.

Знал Толян, что уехать – для меня первое дело. Жизненное. Что до зимы, до холодов, мне тут ждать не резон и все правильно рассчитал. Вот только потом то ли передумал, то ли Софья-училка, по глупости, не разглядев, кто это там спит на лежанке, сказала ему, что никакого Виктора здесь нет. Короче, так или иначе, но Толяна уже след простыл и куковать мне здесь предстояло до его следующего приезда. Попал я в заколдованный круг и никак не могу из него выбраться. Брожу, брожу вокруг да около, как лешак по болоту, а на твердую землю выйти не могу. Паскудно как все обернулось. Да и истерика моя туда же. В глазах учительницы вистов она мне точно не добавила.

А небо уже светало и стали вырисовываться учиненные мной разрушения. Разваленная и расшвырянная поленница, повалившийся, разломанный забор. Далее все, как и моё будущее, тонуло во мраке. Но там точно было еще немало наломанных дров. Стучать было не ко времени – еще все спали, и я тихонько стал складывать на место поленницу. Какое-никакое, а занятие. Хоть как-то, но отвлекает от тяжелых мыслей.

Когда поленница была собрана, на улице совсем рассвело. Утро было ясным и блистало чистотой и новизной, как лицо проплакавшегося и умытого ребенка. Свежая от росы, сочная трава шелково стелилась вдаль по окрестным лугам, предметы обрели резкость как на старых фотографиях, таяла чуть видная синеватая дымка, стекленел прозрачный воздух и щебетали птицы.

- Идемте завтракать, Виктор, - позвала меня с крыльца Софья. – Бросьте стесняться и маяться под окном, как бессоница.

Она упорхнула в дом, а я, повинуясь судьбе и чужой воле, как и положено приживалу, поплелся уныло следом.

- Вы как меня вспомнили вообще? – Спросил я после получашки чая, двух карамелек и неловкой паузы.

- А что тут сложного?

- Ну мне показалось, я достаточно изменился за последнее время.

- Да нет, что вы.- Софья мялась, видно было, что ей тяжело сформулировать мысль правильно и дипломатично. - Просто, вы поймите, я не хочу вас ничем обидеть, такое редко забывается - вы меня тогда, если честно, очень удивили. Сидит такой слегка помятый молодой человек, ведет непринужденную беседу, и вдруг…

- Что вдруг?

- Взрыв эмоций, фонтан чувств, хлещущая наружу ну, я не знаю, какая-то средневековая, как у идальго, спесь. И все это внутри, все это жжет, а лицо бесстрастно. Только глаза выражают, как бы это сказать, унижение. И терпеть это нет сил, и нет самозащиты от этой обиды никакой, нет действия, нет опыта в такой ситуации. И вот-вот это все прорвет как вулкан, как Везувий, и этим извержением похоронит вокруг все живое. И, как следствие, человек, давя в себе эту стихию, щадя жизни и разум других живых существ рядом, бежит прочь, чтобы предаться своему гневу, начать саморазрушение. Такое, знаете ли, Виктор, вряд ли забудешь.

Она помолчала, потупив глаза, потеребила край скатерти. Потом вскинулась.

- Я ведь тогда, когда вы убежали внезапно, сразу же как-то поняла – случится что-то плохое. Просто состояние у вас такое было. И после уже, от первого испуга оправившись, поняла как вас обидела. Долго вас ждала, чтобы извиниться, а вас все не было. Ходила, искала вас. Спрашивала. А вы, как сквозь землю... И оттого мне было еще хуже. Так что теперь, когда мы, случайно и счастливо, внезапно встретились – хочу просить у вас прощения.

- Пустое, - я махнул рукой, - я тогда конечно сильно обиделся, и, как вы верно угадали, попал в очень неприятную череду злоключений. Но вас не виню. В вашем монологе прозвучало слово спесь. Оно и является определяющим. Так что ни в чем себя не вините. Не надо. Кому из нас двоих и следует просить прощения, так это мне. За то, что я вчера тут устроил. Покорнейше прошу – простите. Я немедля поправлю все разрушения, поленницу вон видите, уже сложил, извинюсь перед жителями, которым тоже доставил неудобства, а перед вами за тот ужас, за то что омрачил вам приезд, вообще готов голову уложить на плаху и подставить под топор. Отсечение беспутной головы – лучшая воспитательная мера для меня.

Софья засмеялась, точь в точь, как тогда, в момент нашей первой встречи. Она смеялась, и не собиралась останавливаться. Я же, весь красный от смущения, стремглав выскочил во двор и полетел к сараюшке с инструментами.

К вечеру, когда я все поправил, и подумывал уже было, куда бы мне, ко всем чертям, податься, Софья сделала мне предложение побыть при школе кем-то типа сторожа или подсобного рабочего. Предложение было сделано столь деликатно, что не оставалось никаких сомнений в том, что она его долго и тщательно обдумывала.

Мне же, в моем положении, обижаться было не след. Как мог, я поблагодарил хозяйку:

- Я очень вам признателен, еще раз приношу и прошу принять извинения за причиненные неудобства и уверяю, больше я вам хлопот не доставлю. Более того, буду надежным помощником все время моего нахождения здесь. Впрочем и это, думаю, продлится недолго. Я буду искать и найду способ отсюда выбраться. Ибо выбираться отсюда мне очень нужно.

На том и порешили.

Часть третья. Бытие.

1.

В оставшиеся до начала занятий дни Софья навещала учеников. Она пояснила, что проводит среди них что-то типа тестов, определяя что ученик забыл за лето, а что помнит. Работала с каждым индивидуально, сопоставляла полученные данные и писала учебные планы. Было видно, что работу свою она любит и относится к ней добросовестно. Этакая подвижница-народница, со своими мечтами и идеалами, взятая из века девятнадцатого и перенесенная в сегодняшние дни.

Я тоже не отлынивал, готовил школу к зиме, и ходил на сторонние заработки. Круг моих знакомых в Молебной неустанно ширился, а репутация росла. Даже моя истерика мне нисколько не навредила. Видимо такие вещи легко прощались деревенским обществом, которое списывало их на придурь. Для деревни важнее была проблема пьянства. Я же, несмотря на то, что со мной и расплачивались иногда самогоном, проходил по разряду непьющих. Ибо днем не пил, а работал. Это и было в деревенском понимании самым важным.

С хозяйкою встречались мы только за ужином, делили нехитрую деревенскую трапезу, и болтали о всяком - разном. Обычный, ни к чему не обязывающий треп, какой бывает у случайных попутчиков в поезде, волею случая сведенных вместе и вынужденных какое-то время это соседство терпеть.

Похоже мы оба смирились с нашей ролью случайных пассажиров и обоим, от осознания того, что встреча эта – чистая случайность, было легче. По крайней мере мне так казалось.

Да и Софья временами мрачнела и, задумавшись, как бы подвисала. Видя эту озабоченность, какую-то накатывавшую временами угрюмость, я старался ничем хозяйку не донимать и вообще как можно меньше попадаться на глаза. Потому и проводил обычно все вечера, да и далеко за полночь на берегу пруда. Держался подальше от вагончика, сидел на бережку, щурился на поплавок, и дымил сигареткой.

Взор мой был устремлен на поплавок, а мысли в будущее. Будущего своего я в этой деревеньке не видел. Оно, будущее, лежало где-то там, за горами и лесами, окутанное туманом и облитое холодными дождями, расплывчатое и неосязаемое. В какой-то неизвестной плоскости находящееся, непонятное, таинственное, устрашающее, но от этого не перставшее к себе манить.

Я стремился в будущее всей душой и постоянно придумывал разные варианты его приближения. Вариант с Толяном я для себя отринул. Очень уж это был редкий шанс и очень ненадежный. Слишком глубоко зашли наши с Толяном противоречия. В последнее время мне начинал нравиться другой вариант – уйти из Молебной в Штырин напрямик, по снегу, на широких охотничьих лыжах. Я чувствовал в себе силы, уверенность, желание. Ну одна ночевка под открытым небом, ну две. Ну, на худой конец три. Но, в конце концов, дойду ведь. Люди на Северный Полюс пешком ходят, что я, до Штырина не доберусь? И вот я прикидывал, и так и сяк, как бы мне раздобыть лыжи, какие мне нужны вещи, одежда, провиант. И я теперь ждал зимы и снега с той же тоскою, с какой я, будучи городским жителем, ждал теплого лета.

Однажды я застал хозяйку в слезах. Сидя за письменным столом, под старомодной лампой с зеленым абажуром, она, склонив голову лила слезы на свои конспекты. Я подглядел это случайно, зайдя в избу с улицы. Она не заметила моего появления и все также сидела, спиной ко мне, и плакала обхватив руками голову. Хрупкие её плечи непрестанно вздрагивали, мелко тряслись и тень от её фигуры на стене, увеличенная многократно, тоже мелко дрожала в свете лампы, как гигантский мотылек, попавший в безвыходную западню.

Я, придерживаясь принципа невмешательства, тихонько, дабы ничем не выдать своего присутствия, скользнул в свою келью и запер дверь. Лежа в тесном своем пристанище, заложив руки за голову я испытал к учительнице острейшее чувство сострадания и жалости. Казалось, какое бы мне до нее дело, свое присутствие здесь я сполна отрабатываю, и что там у нее за проблемы – это меня не волнует. Но меня волновало. Это был не интерес скучающего, не праздное любопытство, а нечто большее, какое-то зарождающееся чувство.

Я полежал, погрыз щепку. Чувство не проходило. Нет, любому мужчине ненавистны женские слезы. Они заставляют его страдать, они для него сродни ампутации, даже хуже. Любой мужчина многое готов сделать, лишь бы их прекратить. Но не потому, что испытывает сострадание, а потому, что страдает сам. Вот себя-то от страданий он и хочет избавить. Такова природа мужчины. Таково его понимание женского плача.

Но у меня-то было именно сострадание. Я переживал за Софью. Переживал и одновременно чувствовал, что даже выскочи я сейчас шутом гороховым в колпаке с бубенцами, устрой ей цирк на ходулях и заставь, тем самым улыбнуться, желаемого не достигну. Я все равно буду переживать её печали и думать – что делать дальше, как ей помочь.

Ситуация меня очень напрягла. Все-таки хозяйкины слезы не показные, а в одиночестве. Это вещь очень интимная. Это уже четко очерченный круг личного пространства. В него не следует соваться вот так, с грязными ногами и черными ногтями. В него запрещено лезть кому-либо. Это неприемлемо. Это карается войной, разгромом и последующим презрением. Так я успокаивался, прямо таки силой заставляя себя остаться в границах моего приюта. А выйти хотелось. Подойти и спросить – в чем дело, предложить помощь и помощь эту оказать. И еще... И еще приобнять за плечи.

Да только нужна ли она, моя помощь? Может там дела сердечные, может проблемы со здоровьем или родственниками. А может просто жизненное перепутье, когда не знаешь, куда податься. У меня и у самого такое перепутье и кто мне поможет? Кто наставит на путь истинный. И, самое главное, приму ли я от кого такие наставления. Нет, лезть наобум, на рожон мне не нужно. Но, Господи, от чего же меня к ней так тянет, рвет меня, как сухую травку крепчающий ветер и пытается унести туда, к ней, в её скорби и печали.

Я в бессилии грыз подушку, кусал локти и колотил себя в лоб. Мне надо было к ней и нельзя было к ней. Хотелось вопить, но я молчал. Скулил в подушку и от бессилия злобствовал.

Ночь я провел беспокойно – часто просыпался и ворочался как медведь в берлоге. После забывался коротким сном и снова просыпался. Под утро проснулся окончательно и лежал, чутко вслушиваясь в происходящее за стенкой. Вот учительница встала, прошлепала по полу, засобиралась куда-то. Хлопнула дверью. Я по-кошачьи спрыгнул и крадучись, на цыпочках, в несколько прыжков, оказался под дверью. Выглянул осторожно на улицу: Софья уже спешила к калитке. В облике её произошли большие перемены. Голова была обвязана темным платком, волосы убраны. Глухое, до пят платье мышиного цвета скрадывало всю фигуру и делало учительницу похожей на бесформенную бабу - варежку, что натягивают на заварочный чайник для сохранения тепла.

Это была не та романтичная и юная подвижница-учительница, которую я знал, а скорее какая-то, надломленная жизнью, ушедшая в себя, изнуренная богомолка. Какая-то страдалица, из которой невзгоды вмиг выпили все соки и сделали похожей на мумию. Ее было жаль до зубовного скрипа, до боли в сердце. Это было каким-то самобичеванием, смотреть на нее, и думать, что же с ней произошло?

Весь день у меня ни к чему не лежали руки. Я сбежал на пруд с удочками, сидел там, бессмысленно пялясь на воду и думал. К вечеру решился на разговор. Чему бывать, того не миновать. Пусть я проявлю бестактность, пусть мы разругаемся вдрызг, и мое дальнейшее пребывание здесь станет полностью невозможным, пускай.

Лучше бежать отсюда очертя голову, сгинуть в лесах, стать добычей зверя или жертвой природы, но нет сил терпеть. Нет сил сострадать и не сострадать – тоже нет. Плохой из меня сухарь, недостаточной черствости.

С таким решением, выждав наверняка, до глубокого вечера, я и подступился к хозяйке. Вошел, производя нарочитый шум, дабы не застать врасплох, помедлил чуть в коридоре, якобы поправляя утварь, остановился у притолоки, постучал по ней для приличия и попросил разрешения войти.

Софья опять плакала перед моим приходом. И, хотя мое вторжение было подготовлено таким образом, чтобы дать ей время – следов она устранить не успела. Заплаканные глаза, опухшее и оттого еще более детское лицо, измученный какими-то непосильными противоречиями взгляд.

- Я прошу прощения, - начал я, - за, может быть, неуместное вмешательство, за вторжение в ваше личное пространство. Осознаю, что это может быть вам неугодно, но не могу ничего с собой поделать.

Софья смотрела на меня с некоторым удивлением.

- В общем, Софья, я вижу ваше состояние и очень переживаю за вас. Не поймите меня превратно, но я хочу предложить вам посильную помощь.

Софья часто-часто заморгала. На ее лице отображалось движение мысли, какие-то противоречивые силы бушевали в ней, боролись и не давали принять решение. Мешали ей открыться.

- Но как? – наконец вымолвила она, - Как вы можете мне помочь?

- Я не знаю. Сперва нужно уяснить суть ваших проблем.

- Проблем, - она помолчала и вдруг разрыдалась. – Это не проблема, это, это беда, понимаете.

Софья плакала, а я молчал. Её бы обнять сейчас, прижать к груди, погладить по голове, думал я, успокоить. Но она это может расценить как посягательство на неё саму, как желание, как низменную похоть, как шанс воспользоваться её бедою в своих интересах. И терпеть, силится и терпеть эти рыдания, это безотчетное горе тоже нет никаких сил. Что же делать?

Я, сжавшись в упругий, из нервов мяч, еле держался. Пройдясь по комнате, налил в кружку воды, поставил перед ней и вышел. Долго курил на крыльце, потом пошел обратно.

Софья успокаивалась, сидела опустив голову, терла по-детски, кулачками глаза, да изредка всхлипывала. Увидев меня – опять скуксилась и приготовилась зареветь.

- Не надо, - приказал я, - хватит. Соберитесь. Ваши слезы действуют на меня удручающе. Я сейчас тоже расплачусь. Так и будем оба плакать. Вот вам еще вода, выпейте её, и давайте уже решать проблему.

Выпив воды Софья первый раз улыбнулась и виновато попросила умыться. Умывшись, она вышла ко мне сама на крыльцо и попросила, чтобы я закурил.

- Мне, знаете ли, иногда очень нравиться, когда дымок щекочет ноздри. Но только иногда. Веет детством, знаете ли так. Дом вспоминается, брат мой, Юра. Вы же знаете моего брата.

- Да, конечно, знаю. Замечательнейший человек. Редкой доброты, редкой тактичности.

- Спасибо вам за теплые слова, Виктор. Он мне вместо отца. С детства меня воспитывал. Мама умерла моими родами. Я была очень поздним ребенком и организм мамы не выдержал. Я ее даже ни разу не видела. Не знала материнской ласки.

- Простите.

- Да ничего, ничего. Сегодня вечер такой хороший. Отчего- то так хорошо на душе вдруг стало. Было так плохо, так муторно, и вдруг – хорошо. Я обязана сейчас выговориться, а вы, Виктор, слушайте.

- Все что угодно, Софья. Я целиком к вашим услугам.

- Да. Мне иногда кажется, почему-то, что вы вечно ерничаете. Как-то придуриваетесь, что ли.

- Извините. Это вам только кажется. Так что там вы про Юрия?

- Да, Юра. Юра меня и воспитывал. Мне кажется в этом и есть его жизненная трагедия.

- Не понимаю, простите.

- Ну вы же знаете, у него с алкоголем проблемы… Так вот, я считаю, что это все из-за меня.

- Но почему?

- Когда я родилась, Юра уже был вполне самостоятельным человеком, взрослым, в возрасте. И, как любой мужчина в его возрасте, был морально уже готов создать семью, понимаете?

- Пока не очень, если честно.

- А тут родилась я.

- Ну и что? Хотя, да, кажется понимаю. Вся забота о вас легла на него и из-за этого разрушилась его личная жизнь.

- Да, это такая трагедия была для него. И большое несчастье для меня. Я считаю себя причиной всех его бед.

- А он?

- Что он?

- Ну он так считает? Обвинял вас когда-либо?

- Нет, ну что вы, он очень тактичный в этом плане человек.

- То есть вы просто для себя сделали такой вывод?

Софья молчала. Вечер, вытащив из под солнечной печи всю небесную сажу трусил ее на землю и оттого все вокруг быстро темнело. В непроницаемой этой темноте лица моей собеседницы не было видно, но чувствовалось, что она сейчас расплачется.

Наконец, уже в полностью сгустившейся темноте он всхлипнула пару-раз и капризным голосом заявила: Я не считаю, я знаю, знаю точно, наверняка – так оно и есть. Отчеканила, чуть не по слогам: т а к о н о и е с т ь! И убежала в дом.

Черт их знает, этих баб. Прислали какую-то нервную курсистку в деревню

учительствовать. Я то думал – у нее серьезные проблемы, а у нее обычный предменструальный синдром вкупе с истеричностью. Был такой тип поведения во времена серебряного века – экзальтированные истеричные барышни пачками травились следуя по пятам за Блоками, и стрелялись на могилах Есениных. Думал я – они тогда все и повывелись окончательно, очистили, так сказать, генофонд, ан нет, гляди ты – живут и здравствуют.

Ну конечно, в деревне все эти твои зазвездюлины никому ни в какое место не уперлись. Тут вообще всем пофиг – тварь ты дрожащая или право имеешь. И затаилась, до поры, в нашей учительше эта гнильца, законсервировалась. Обрела наша обследуемая здоровые черты лица, душевное равновесие и стала походить на человека. А тут такой подарок с неба – беглый галерный раб «из князей полонённых», то есть я.

Да еще и припадок мой, временное безумие по поводу толянова тайного отъезда, что разыгрался у нее на глазах. Вот и запустились у девушки бледной со взором горящим саморазрушающие процессы. А так как под боком есть еще и подходящий объект – почему бы и его не подключить к своим унылым псевдогорестям.

Я ходил взад-вперед по крыльцу иссмолив уже с пол пачки сигарет. Злился, пытался успокоиться, но не мог. А может она чего не договорила, может эта история с Юрычем была лишь прологом?

Ведь и в самом деле Юрыч произвел на меня впечатление очень угрюмого человека. Человека, в душе которого явно был какой-то надлом. Какая-то глубокая трещина, которая расколола его личность надвое. Какой-то перенесенный личностный удар, после которого его жизнь изменилась. Что-то такое было в нем, проступало сквозь угрюмость какое-то страдание. Вдруг в самом деле предположения Софьи не беспочвенны. Молодая ведь совсем, а так себя изводит. Жалко девчонку.

Поразмышляв еще, повертев ситуацию, как неисправную запчасть, так и сяк, я решил, что утро вечера мудренее. И отложил сборку механизма до утра.

Войдя в дом, где уже были погашены все огни, я встал у входа в Софьину комнату и тихо позвал: Софья. Софья, если вы не спите, знайте, ваш брат ни в чем вас не винит. Он вас очень любит. Правда.

Ответом мне была настороженная тишина.

- Спокойной ночи, Софья. – для приличия помедлив пару мгновений сказал я, и отправился к себе. Засыпал я с какой-то волнительностью. С той мятежностью, какая преследует человека перед дальней дорогою особенно если он давно уже никуда не выбирался, или перед сменой работы, или перед походом к врачу по поводу обнаружившейся внезапно проблемы со здоровьем – в общем с состоянием предчувствия неизбежных перемен.

Наутро, пригласив меня к чаю, Софья сама продолжила вчерашний разговор. Безволие было стерто с ее лица, теперь она была полна решимости. И это была не маска, а именно новое состояние духа. Такие перемены меня радовали и я досадовал на себя за свои глупые вчерашние мысли. Все мы горазды лепить на людей по горячке обидные ярлыки. Это легче, чем сострадать.

А Софья между тем поведала следующее.

В прошлом учебном году в ее школе занималось пятеро детей. Всего. Все эти дети были из подгорной части Молебной. Сектанты из Нагорной своих детей в школу отдавать не хотели. Не видели в этом необходимости, мотивировали тем, что в мирской школе их детям учится грех, да и вообще не вступали особо в разговоры. Иными словами попросту не пускали Софью на порог.

Учительнице было жаль детей, но поделать она ничего не могла. Ситуация в принципе устраивала районное школьное начальство. В редкие моменты, когда Софья выбиралась в район с отчетами и за зарплатой ей советовали не особо обращать на это внимание. До тех пор, пока не случилась, в масштабах всей страны, перепись.

Софью подрядили, как единственное здесь официальное лицо, связанное с внешним миром, произвести перепись населения Молебной. С задачей в подгорной части она справилась шутя, а нагорная часть отказалась переписываться наотрез. Нагорновские сразу же объявили перепись порождением дьявольских задумок.

Община не признавала ни власть, ни любые её атрибуты, включая безобидные справки и документы – все то, обладание чем облегчает современному человеку жизнь. Была у них и масса запретов совсем уж глупых. Например они не признавали спички, серянки, как они их называли, мотивируя это тем, что на сере в аду дьявол грешников жарит, да и еще множество полезных, произведенных в миру вещей. Но это все ерунда и придурь – главное же, что они не признавали все, абсолютно все, исходящее от власти ибо считали власть антихристовой.

Деньги, кстати, они тоже не признавали и отказывались держать в руках. Узнав от Софьи этот факт мне стала предельно понятна роль Толяна в их жизни. Он был посредником между ними и миром, в той части, где они не могли обойтись без мирского. Соль, железо, стекло и прочее, что они не могли добыть сами.

Так вот, перепись они сочли чуть ли не приближением апокалипсиса и их отношения с учительницей, и без того сложные, окончательно испортились.

В тоже время условия переписи и не подразумевали, что каждый лично должен сообщить о себе все сведения. Поэтому добросовестная Софья, воспользовавшись помощью вездесущего Полоская, верного сторожа и оруженосца, просто подсчитала количество сектантов, их пол, и самый примерный возраст. Так власти попали сведения о том, что в Молебной порядка пятнадцати детей школьного возраста выключены из системы всеобщего образования. И началось.

Мне особенно интересным показалось то, что и ранее власти в районе, во всяком случае власти образовательные знали, что в Молебной есть целая группа детей, не ходящих в школу. Но так как эта группа по документам нигде проведена не была то ее как бы не существовало в природе. И никому эти дети нужны не были. Теперь же, по результатам переписи рушилась вся стройная отчетность чиновников, вскрывались пробелы и недоработки. Ситуация требовала исправления.

Так как ехать в какую-то Молебную, куда, что называется, только самолетом можно долететь, чиновникам было не с руки, дело решили перепоручить тому, кто всю эту кашу и заварил, то есть Софье. Как выразился, с её слов, важный образовательный чин: хуже дурака может быть только инициативный дурак. И, как ни странно, я был с ним полностью согласен. Я и сам, как показали недавние события - такой же.

Итак, Софье было поручено, с началом учебного года, исправить ситуацию. Все дети должны ходить в школу, о чем, с приложением табелей и ведомостей, надлежало доложить по окончании первой четверти. В противном случае обещались далеко идущие выводы. Вплоть до лишения Софьи статуса учителя и вручения ей «волчьего билета». То есть распространения по цеху информации о профнепригодности данной особы. Что моментально сокращало её шансы на выживание в нашем структурированном обществе.

Отличное решение. Грамотное во всех смыслах. Соломоново, я бы сказал. На такое способен только гениальный стратег и не менее гениальный тактик. Загнать девчонку за Можай, на сучьи выселки, и начинать её шантажировать лишением поста в этом позабытом всеми уголке. Да понты это все. Где они еще найдут дурочку сюда ехать.

Эти соображения я и сообщил Софье. И предложил ей делать хорошую мину при плохой игре. То есть не делать ничего вообще. Но этот вариант её не устроил. Тогда я предложил, не долго думая, просто пустить пыль в глаза. Составить липовые ведомости и табели, и по ним отчитаться. Но и этот вариант не подошел. Софья опасалась комиссии, проверки, вскрытия подлога и, как следствия, обвинения в должностном преступлении. А это еще хуже волчьего билета.

Конечно, ни о какой комиссии речи быть не могло, ну не верил я что эта комиссия рискнет сюда забраться. Я здесь врача-то ни разу не видел, почтальона. Что уж говорить об образовательных бонзах, нежных, восприимчивых к любому чиху и встряске, зажиревших на обильных государственных и цеховых харчах. Оно им надо? Сжуют и не проглотят эти фальшивые табели. Главное – чтобы под сукном всегда была нужная бумажка. Бумажка - вот оружие! Там, где в любой момент можно не отрывая зад от теплого кресла достать отчетец, сводочку, график не бывает ни правды, ни объективности.

А если и этого окажется недостаточно, то тут же развернуть, с помощью этой же бумажки ситуацию в другую плоскость и искренне вознегодовать: ай-яй-яй, как же так! Вот ведь негодяи, подсунули липу. Накажем. Не углядел. Исправлюсь.

Но чем больше я разворачивал перед Софьей наполеоновские планы очковтирательства и профанации, тем больше она мрачнела.

Наконец, устав от моих прожектов, она прервала меня.

- Спасибо, Виктор, за ваше участие, - сказала она твердо и холодно, - но у нас с вами слишком разнятся точки зрения. Я вас прошу забыть обо всем, что я вам тут рассказывала, и вчера, и сегодня, забыть как сон, как забываешь случайно подслушанный в толпе разговор. Вы… Я думала… Я рассказала вам о беде в своей семье, после рассказала о своей профессиональной проблеме, думала что вы, как человек чуткий меня поймете, но нет… Я на самом деле плохой педагог, плохой оратор и совсем никудышный политик. Я не имею морального права быть учителем, при моем попустительстве дети уже с год как не ходят в школу, а я ничего не предпринимаю. Это трагедия, понимаете, моя личная трагедия. И я ее буду переживать сама. Я приму её и смирюсь с ней. А пока, до начала учебного года, да и после, до самой моей поездки с отчетами в Штырин, я буду ходить каждодневно туда, в Нагорную, к этим косным, темным людям. Буду валяться у них в ногах и умолять их позволить ходить детям в школу. Я до конца буду пытаться если не вырвать этих детей из вековой тьмы неведения, то хоть немного её развеять. Последний, мизерный шанс, какой только оставит мне судьба буду для этого использовать. И, параллельно, учить тех, кто уже записан в школу.

Вы думаете я держусь за должность, за статус, - она горестно усмехнулась, как-то по настоящему, по-взрослому, и в то же время по-детски искренне, - низкого вы обо мне мнения. Теперь идите. Спасибо за все – за утешения, за советы, за желание помочь. Я вам благодарна, но такая помощь мне не нужна. А дальнейшие уговоры неуместны.

Я остолбенел. Должно быть истуканы острова Пасхи, могущественные в прошлом боги и повелители, так же в один миг превратились в каменных идолов, открыв для себя истину – что-то такое, что казалось им непостижимым, а оказалось совсем рядом.

Ватным языком, как парализованный, медленно и тяжело, но я начал говорить.

- Вам неизвестно, Софья, какие обстоятельства меня сюда занесли. Точнее сначала в Штырин, а потом сюда. Не вы тому причина, что я здесь, а весьма, поверьте мне, паскудные обстоятельства. Я теперь, и не только у вас, но и везде на птичьих правах. Я изгой, самый натуральный изгой и что тому причиной – не пытайте даже. Но я не о том.

Знаете, я понял, что за время моего вынужденного бродяжничества, за это лето, став абсолютно вне закона, я впервые зажил прямо и честно. Я ни разу, надеюсь, не сподличал, никого ни в чем не обвинил, никого не ограбил и не обделил. Я не врал во благо, и не говорил правды во зло. Я просто жил. Жил так, как и должно жить человеку - трудно, но вольно. И ту ахинею, что я вам нес, я нес не со зла, не из трусости, а только по недостатку ума. И очень хорошо, что вы меня осадили. Вы меня простите, я волнуюсь, и потому меня уводит.

Так вот, я хочу сказать, что я жил – как жил. Жил правильно, и намереваюсь жить так как можно дольше. А даст бог, так и до самой смерти. И потому я не смогу смотреть равнодушно на ваши эти тщетные попытки. В общем, я вам помогу. Помогу, даже если вы не примете мою помощь. Я приведу этих детей в школу.

Я не обещаю, не клянусь – что толку в клятвах. Те, кто предают, обычно сначала клянутся в верности. Я просто приведу вам детей. Я пока не придумал как, но обязательно придумаю. Примите мое глубочайшее уважение к вам, за то, что вы делаете. А сейчас – пора действовать. Завтра, если снизойдете, поговорим еще.

2.

Действовать в отношении упрямых сектантов следовало решительно. До сентября оставалась неделя и ее следовало использовать на всю катушку. Правда Софья говорила о том, что детей можно приводить и по одиночке. Дескать ничего страшного не будет если кто-то сколько-то пропустит, она, де, займется с ними по отдельной программе. Но меня этот вариант не устраивал. Детей нужно было волочь в школу скопом. Всех сразу. Иначе не получится целостности удара. И родители, из числа особо упертых по одиночке расспрашивая своих детей, могут решить, что школа эта – одно баловство.

Нет, тут нужна строгость, тут нужен порядок – чтобы все сидели в классе, на глазах друг у друга, чинно благородно, сложив руки локоток к локотку. Чтобы установленный порядок сразу бросался в глаза родителям и сама собой зарождалась в них мысль: так заведено, так положено. И не нам, толоконным лбам, этому противиться.

Собрав воедино всю имеющуюся у меня информацию о Нагорной нужно было придумать - как лучше действовать.

Итак, заправлял всем в Нагорной мой старый знакомец Федос. Он был главой общины и служителем культа в одном лице. Община была очень закрытой и отрицающей всякие контакты с миром.

Ну, это на словах, думал я, направляясь в деревню. На деле же совсем без мира они обойтись не могут, не те времена. И наверняка Федос о делах в мире более-менее осведомлен. Что же до рядовых членов общины, то ему даже выгоднее держать их в неведении, в страхе перед некими внешними силами, ограничивать всячески их контакты. Ибо любое знание для него лично, для его власти губительно.

В этом то и была вся проблема. Софья прочесывала, как граблями избу за избой, пыталась доказать родителям необходимость образования детей, а они, темные люди, ничего конкретно не говоря, тотчас после ее визита бежали за советом к Федосу. И, после таких консультаций, Софья неизменно получала отказ. После неизвестно какого по счету поизбянного обхода, вдоволь примерив на себя роль шарика в этом незамысловатом пинг-понге, она просто-напросто пала духом.

Да, не с того конца заходила девушка. Здесь надо бить в Федоса. Только в него. Мужик он мутный, спору нет, да и на своем стоять будет твердо. Позиции его незыблемы. Эти ребята, раскольники, насколько мне помнится, себя сжигали целыми селениями, но на сделку с властями не шли, так что тяжело будет. Но, как говориться, нет таких крепостей…

Не может быть, чтобы за целого, полновесного Федоса, не было ни одной зацепочки. Должны быть, как без них. Тем более в деревне, где все у всех на виду. И я, с еще большим рвением, продолжил свои распросы. Чего в самом деле – сколько мне дичью бегать, побуду-ка я охотником.

* * *

Первого сентября, как и было обещано мною Софье, дети из Нагорной пошли в школу. День этот был по-летнему тёпел и солнечен, и, в то же время как-то по- осеннему умыт и чист. Именно в такие дни совершаются добрые дела и зарождаются таинства.

Я с утра был в смятении, мне до последнего не верилось что детей приведут. Я не находил себе места, постоянно выбегал на дорогу посмотреть, не идут ли они, не показались ли. И хотя до полудня, времени первого урока, было еще далеко, я все что-то выглядывал и высматривал.

От дороги я уходил вглубь школьного двора, за поленницу, и выкуривал там в кулак, в три долгих затяжки, сигарету. Никакого курения на виду у детей, таково было одно из Федосовских условий. После лез на поленницу, и опять наблюдал за дорогою. Там было пусто. Эта пустота пластала на ломти сердце, бередила душу, рвала мои нервы в лоскуты и вязала их потом неряшливыми узлами. Неужели не придут. Неужели все напрасно?

Так, мучительно и бесцельно прошло время до полудня. Я еще пытался занять себя какой-нибудь работой, но все выходило сикось-накось, все валилось из рук. Оставалось только исходить в безделье нервами, тихонько выть и поскуливать.

Софье я вообще старался не попадаться на глаза. Чего лишний раз мельтешить, ей, горемыке, поди-ка еще муторнее чем мне. И я нарезал вокруг да около, как голодный лис возле курятника, испивая до дна чашу маетного ожидания. Я знал, что именно так и надо. И еще я знал, что если детей не приведут – мы с Софьей больше никогда не увидимся. Я просто не смогу поднять на нее глаз, не смогу переступить через ее порог, не смогу вымолвить ни единого слова – ни в свою вину, ни в свое оправдание. Я просто исчезну, провалюсь на месте или убегу – куда глядят глаза, в леса, в горы, в чисто поле, в туманы и росы и загибну там, и пропаду. Ибо даже ломаный стертый грош будет слишком высокой ценой за всю мою жизнь, за все произнесенные мной слова и совершенные поступки. В первый раз в своей жизни я чувствовал твердую цену данному мной обещанию.

А время уже подходило. И чем выше в гору забиралось солнце, тем тяжелее становился камень в моей груди. И я уже как пьяный мотылялся взад и вперед и горе черной жабою разевало надо мной пасть. И в момент самого невозможного отчаянья, вдруг на тропке, на спуске из Нагорной, среди репьев и лопухов замелькали, пока еще далекие и слаборазличимые светлые пятна. Вроде как детские головки. А потом стали видны и силуэты спускавшихся за ними взрослых. И от сердца отлегло.

Когда родители, по-старомодному нарядные: женщины в холщовых сарафанах и платках, мужики в чищенных, чуть не до колена сапогах и кургузых пиджачишках, заметно робея и цепко держа за ручки детей спустились с тропки и сгрудившись закрестились я тотчас отступил в тень, подальше, с глаз долой. И так, исподволь, из-за поленницы, тайком я и наблюдал за этой процессией. Что за слова я шептал, что за заклятья, как колдовал и священнодействовал, мне уже не упомнить. Но нервы мои, вытянувшись в невидимую леску, подтягивали и подтягивали улов к берегу. Рыбка повиливала пестрыми плавниками, скользила нехотя и одновременно с любопытством к школьным дверям, как к горловине рыбацкого садка. Федоса, самой крупной щуки, пока видно не было. И это было и хорошо и плохо одновременно.

С одной стороны он не мог сразу же, сходу, подвергнуть критике все мероприятие, не мог воздействовать на свою паству, не смущал ее, а с другой, он мог не прийти, потому, что уже для себя решил, что все это баловство и чепуха. Как бы то ни было, оставалось только ждать.

Вот процессия, двуперстно крестясь, остановилась перед распахнутой калиткой, вот вошла во двор, опять остановилась, закрестилась истово, и, наконец, в третий раз перекрестившись, уже перед крыльцом, взошла на него. Тотчас распахнулась дверь и на пороге, приветствуя дорогих гостей, в скромном наряде, с убранными под платок волосами, появилась Софья.

И по мере того, как дети с родителями исчезали за дверями школы, у меня на душе становилось светлее и легче. Я выполнил свое обещание, я сдержал свое слово. Теперь оставалось только держать кулачки за Софью. Уж ты не подведи, родная. Сделай так, чтобы они пришли к тебе еще раз. Какая же это все-таки неблагодарная, но благородная профессия – учитель. Воистину это призвание. Без призвания нечего в ней делать – и сам измаешься, и детей измучаешь. И я всей силой души сейчас желал, чтобы учительство оказалось Софьиным призванием. Чтобы он смогла пробить броню косности и невежества, убедить этих людей в необходимости знаний. На все про все у нее один урок. Второго, если что-то пойдет не так, уже не будет. И потому – помогай ей бог!

В волнении, но уже не за себя, а в том торжественном волнении, которое охватывает людей от сопричастности к какому либо важному событию: грандиозному ли параду, церемонии награждения, а то и первому походу детей в школу, да, пожалуй что именно в таком вот умильном волнении, будто привел собственных детей, я стоял под распахнутым окном класса, в тени куста, и, вытянув голову, наблюдал – что же там внутри.

Класс, и я не без гордости заметил, что моими стараниями, блистал эдакой скромной сельской новизной – чисто выбеленные стены, добела отскобленные половицы, аккуратные ряды парт, свежевыкрашенная доска. Все в нем выражало простоту и строгость. Видно было, как передались эти чувства родителям и они стояли, сгрудившись, около входа и уже без опаски, но с почтением взирали на Софью. Она же стояла у доски, с кротким но одухотворенным взором на бледном челе.

Лиц детей мне отсюда не было видно. Лишь только макушки, ершистые у мальчиков и покрытые платками у девочек покачивались и вертелись из стороны в сторону.

Наконец, Софья заговорила:

- Здравствуйте дети, здравствуйте дорогие родители. Я приветствую вас школе, том месте, где люди получают знания. И, хотя здесь не храм, но здесь, как и в храме, воспитывают душу, помогают ей быть лучше, чище и добрее. Здесь приветствуются скромность, прилежание и взаимоуважение. Поэтому, как и в храме, прошу мужчин снять головные уборы.

Мужики тут же, в смущении, убрали шапки долой.

Софья продолжила.

- Школа дает людям знания, но не дает мудрости. Знания делают ум послушным, но не дают смирения. Поэтому, чему бы в школе не учили, от этого не будет пользы, если не будет воспитания. А воспитание возможно только через участие в нем родителей, только через их прямое содействие. В этом их богом данная роль. Поэтому, я надеюсь, что мы вместе, сообща будем вести вас к самостоятельной жизни. Я через знания, родители через воспитание.

- А на што это надо-то? – вдруг подал голос один из родителей, худощавый рыжий мужичок с тонкой бороденкой. Он с самого начала был какой-то суетливый, нетерпеливый, козлистый. Будто имел какое-то задание и спешил его исполнить. – Мы ить поди и сами чад грамоте обучить могем. Штобы, значит, книги-те старые, святые читать. Более то нам и не надо. Мы ить от мира боронимся. Пошто нам мирско учение?

- Старые, святые книги читать нужно обязательно, - спокойно, как будто ожидая этого вопроса, ответила Софья, - в них скрыта великая мудрость, в них скрыта непреложная истина. Вот вы, какую книгу читали последний раз? – она обратилась все к тому же мужику.

- Дак, это, известно каку, на радениях даве Творения Ефрема Сирина.

- Сами?

- Не-е. Наставник читат, да растолковыват. Я к толкованию не призван.

- Ну, это на радениях. А дома вы читаете, есть у вас книги?

- Ефремова книга, говорю же... даве - Мужик забормотал собирая в охапку, как пьяный жмет гармонь, слова.

- И вы ее прочитали всю?

Мужик еще больше смутился. Видимо разговор пошел не по написанному сценарию.

- Да ково там всю. Ей-от всей у нас в избе и нету. Список только молитв Ефремовых. Сама-от книга у Федоса хранится. Её ж ежели всем давать читать истреплется ведь...

- То есть у вас список с книги, некоторые молитвы, так?

- Так оно и есть, верно говоришь.

- А на каком языке список ваш?

- Чего?

- Языком каким список написан?

- Дак известно на каком, на русском языке, не на басурманском, чай. – Гордо заявил мужик.

- В таком случае, хочу вам доложить, - кротко улыбнулась Софья, - что святой Ефрем Сирин творил свои произведения на Сирийском и Греческом языках!

- Ну? Врешь поди. – Изумился мужик. Остальное собрание зароптало и зашепталось.

- Ефрем Сирин потому и прозван Сирином, что жил, проповедовал и служил господу в стране Сирии и создал большинство своих произведений, их кстати больше тысячи, на сирийском языке. Потом, попав на Русь, эти произведения были переведены знающими людьми на церковнославянский язык, а с него уже, в многочисленных списках на русский, ибо церковнославянский, к сожалению, теперь уже мало кто понимает.

Мужик досадовал и озадаченно тер бороду. Видно было, что план его провалился, он был к такому повороту не готов, но возразить ничего не мог. Учительница говорила простые и правильные вещи.

- Скажите мне, - Софья обратилась уже ко всей аудитории, к взрослым и детям, - могли бы вы сейчас читать творения Ефрема Сирина, равно как и творения других почитаемых святых, если бы те, кто записывал за ними их речи, потом переводил их с языка на язык, переносил на бумагу, составлял в книги не обладал большими знаниями.

- Неееет, - сначала робко и тихо, постепенно нарастая загудели дети, а за ними согласно закивали родители. - Это ж каку голову надо иметь... Слыхала, больше тыщщи, сказыват, творений у Ефрема...- гулял по толпе восхищенный шепоток.

- А может быть сам святой Ефрем Сирин не обладал никакими знаниями, а просто взял и из головы пустой создал свои творения?

- Господь! Господь-от на што! - Торжествующе возопил мужичок.

- Вы хотите сказать, что Господь, умилившись Ефремовой святости, не взирая на отсутствие у него дюжего ума вложил в него знания? - Хитро спросила Софья.

Мужик уловил хитринку.

- Без Господа не обошлось дак... Господь мудр, а мы аки дети неразумны перед им... Ересь наводишь. Ефрем - святой. Его рукой господь водил. Господь в него и мысль вселял.

- А вы считаете, что господь будет вселять свою мысль в невежу? Чтобы тот не смог ее ни до кого донести. Вам конечно виднее, но я считаю, что мудрость всегда идет об руку со знанием.

- Так оно, так оно, - бормотал растерянный мужик. - Так то оно так...

- Вас что-то смущает?

Дак а я што говорю, все знания уже до нас получены. Нам-то и нужно чтобы азбуку, да тово, счету маненько, так? – он обернулся к своим спутникам.

- Так да не так. Люди всяко говорят - загомонила сначала тихо и робко, а потом все громче толпа.

Было видно, что разговор Нагорновским людям был крайне интересен, как интересно все новое замкнутой в себе группе людей.

- Творения Ефрема Сирина столь обширны, - продолжала гнуть свою линию Софья, что в большинстве своем не переведены с Сирийского на церковнославянский, уж не то, что на современный русский язык. Это значит, что воспользоваться мудростью, заключенной в них, может только человек, знающий сирийский, ныне не употребляемый, язык. А как быть тем, кто его не знает?

- На господа уповаем.. . - Опять завел свою песню неугомонный дядька.

-На господа надейся, а сам не плошай. Чтобы что-то узнать, надо учиться. Ребенок берет в руки молоток, бьет по гвоздю, а попадает по пальцу. Если он не будет учиться ремеслу, он никогда им не овладеет. Разве будет Господь, видя его беспомощность сам брать молоток и бить по гвоздю?

Народ засмеялся.

– Нет, Божья помощь не поможет забить ребенку гвоздь. Божья помощь заключается в том, чтобы дать ребенку сил научиться ремеслу. Дать сил. И научиться.

Софья сама ответила на свой вопрос и от этой простой истины как-то просветлело разом в глазах у всех присутствующих.

- Знания умножают мудрость, дают опыт и силы. Знания необходимы. Знания несут свет и разрушают тьму. Так что грех - нести свет или пребывать во тьме и невежестве? Ведь Бог - есть свет, и в Нем нет никакой тьмы. Так сказал святой апостол Иоанн Богослов в первом своем послании.

Все молчали, задумавшись. Несколько пар восхищенных детских глаз уже вовсю пялились на странную учителку, говорящую такие непонятные, но интересные вещи.

- Мы Иоанна-от, Апостола только апокалипсис читам... - еще попытался брякнуть неугомонный мужичонка, но его запшикали и затолкали.

А Софья всю игру крыла с крупной карты.

-Что ж, - продолжила Софья, - выбор за вами. Возможность выбора - это тоже божья воля. А наш урок подходит к концу. Напоследок, я прочту вам стихотворение великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина. Он написал множество красивых стихов. На написание одного из них его как раз и вдохновила Покаянная молитва Ефрема Сирина. И хотя это стихотворение написано почти 200 лет назад, оно звучит и доныне. Благодаря своей красоте, и благодаря тому, что знание его сохраняется в людской памяти и их сердцах. Вот оно:

«Отцы пустынники и жены непорочны,

Чтоб сердцем возлететь во области заочны,

Чтоб укреплять его средь дольных бурь и битв,

Сложили множество божественных молитв.

Но ни одна из них меня не умиляет,

Как та, которую священник повторяет,

Во дни печальные Великого поста;

Всех чаще мне она приходит на уста.

И падшего крепит неведомою силой:

Владыко дней моих! Дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,

Да брат мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне сердце оживи».

Класс молчал. Молчал и я. Действительно, как проста, как доступна истина в устах знающего человека. Не надо шелухи слов, не надо нагромождения смыслов. Достаточно знания и вдохновения. И вот, вместо суесловия, выходят осиянные благодатью строки. Святая молитва, отбросив свою ритуальную форму превращается в певучий стих и находит отклик в сердце. Потеряна форма, но как ясно и чисто содержание.

Потрясенные родители прощаясь выходили из класса, а я стоял под окном и не понимал, каким ветром в эту тихую погоду нанесло в глаза мои песку и отчего они слезятся.

* * *

- Да-а-а. А хорошо ить, а!

Я обернулся. Позади меня, подошедший как всегда неслышно, стоял Федос. Он и в этот раз не изменил привычке начинать разговор полувопросом.

- Не ожидал, Витенька, не ожидал.

Федос оперся на свой полированный посох, закряхтел, и стал выворачиваться ко мне боком подставляя согнутую в локте руку – просил опоры.

– Застудился я боком-от, Витя, ты уж пособи до бревнышка до того дойти, там и потолкуем.

Я подхватил Федоса под локоть и мы, не спеша, приставными шажками двинулись.

- День какой сегодня хороший, благостный. - Отпыхиваясь продолжил Федос.

- Да, день хороший.

- Мнение мое таково, - продолжил Федос, - мы все под богом ходим и все во грехе пребываем. И хотя уже антихрист близок, но душе в праздности быть, только его приближать.

Федос собирался мыслями и набирал воздух будто хотел произнести проповедь. Но потом видимо понял, что все проповеди сегодня уже произнесены и Софью ему не превзойти.

- В общем, в школу я деток ходить благословляю. Потому как вижу, что учительница сия имеет ум, а более того, мудрость. И знания, что она будет детям давать, светлы и печали не умножат. Тако я решил, что пусть пока ходят, в школу-от. Все не безделием им зиму маяться. Но ежели она учинит антихристовому их учить, не обессудь.

- Спасибо, дядя Федос.

- Далее, - резко прервал меня староста, - тебе вход в палаты, где деток учат, воспрещен. Ежели надо чего починить будет, наши мужики пособят. Ты же, антихристово дитя, табачищем воняешь и брагою. Увижу, что ты в школу заходишь, не бывать детям там, понял?

- Понял. Обещаю. Обязуюсь.

- То-то. Хоть ты и неверух, но то мой тебе наказ и урок. Еще напомни Софье, что уговор наш в силе – наши дети будут учиться от от бесенят антихристовских отдельно. Пусть строго исполняет.

-Хорошо, я передам!

- Уговор наш помнишь?

- Помню.

- Изволь исполнить. Вскоре у нас радение. Изволь. Перед радением-то я тебе еще дам знать. Ступай теперя.

Я уходил со двора на пруд. Только теперь вместо радости меня шпарил с головы до пят кипучий, как крапивный ожог, стыд.

3.

Удочка и тишина прекрасные душевные лекари. Я сидел на пруду и рассеяно пялился на застывший, как часовой, поплавок. Мне нужно было побыть одному – слишком много впечатлений за один день. Требовалось их переварить.

Да и Софья, я чувствовал это, нуждалась в отдыхе и спокойствии. Мы выиграли сражение и теперь нам требовалось время чтобы забинтовать раны, подлатать форму, вычистить от гари и копоти орудийные стволы, смазать оружие. И продолжить войну.

И вот я сидел на берегу и упивался тишиною. Я грыз ее будто спелое яблоко и чувствовал, как брызжет ее сладкий сок меж зубов и орошает пересохшее, словно после яростного, истошного вопля, горло.

Цена, которую мне назначил Федос, была на первый взгляд непомерной. Но даже эту цену я готов был выплатить. На кону стоял не мой авторитет, а нечто большее. Ох и хитрый же старикан Федос. И умный. Трудно признавать за противником достоинства, но надо. И совсем уж тяжело признать их в слух, глядя противнику в лицо. Это наверное и называется – смирить гордыню.

Ох и тяжело дается это смирение, ох и тяжело. Тянет после этого побыть одному, но вот беда – только останешься один, как лезут в голову разные мысли, начинаешь прикидывать свой поступок и так и сяк – не дал ли где маху, сохранил ли лицо, и вообще нужно ли это всё было? Что это если не гордыня? Вот ведь змеюка. Опять подкралась и начинает исподволь овладевать душою и сердцем. Но ты, уже начеку, ловишь ее за хвост, и раскрутив, вышвыриваешь вон. Нет, все правильно сделал, смирил гордыню, укротил тщеславие, избавился от спеси. И начинаешь собой гордиться. А это значит, опять тебя объял тщеславия вечный демон. Вечная борьба с самим собою. Вечное противоборство двух стихий. Как сказал классик: "Во мне одном два полюса планеты". Ну ёлы ж палы!

И вот еще что - сколько не увиливай, сколько сам от себя не прячься, Маратик, но признайся уже наконец себе, что рядом с Софьей тебя удерживает не только сострадание к ее проблемам, и не общая жилплощадь даже, а нечто большее. И что ноги тебя сами несли к Софье, не тебя даже, а сердце твое и душу, а вынесли, вот, на берег.

Как не крути, Маратик, как не юли, будь наконец мужчиной, хотя бы самому себе признайся, что ты ее любишь. Любишь! Л-Ю-Б-И-Ш-Ь!!! Я поприлаживал это слово к себе и так и сяк, попримеривал – подходит. Мало того, даже идет, как нашейный бант франту. Нет, это не влюбленность. Влюбленность это нечто другое, влюбленность, это почти всегда сладкая истерика. А здесь какая-то особая, мягкая, нежная, но в то же время невыносимая в своей нежности истома. Эдакая сладкая печаль, желание раствориться каждой клеточкой в окружающем и одновременно вместить каждую клеточку окружающего в себя. Черте что, в общем. Куражистое такое, заполошное ч е р т е ч т о!

Да, пожалуй что я люблю. Люблю. Я еще покатал это слово на языке, поприжимал его к нёбу и внезапно мне его сильно-сильно захотелось крикнуть. Но вместо этого я просто сидел и наслаждался тишиной.

-Сидишь - молчишь на шишу торчишь! – Разорвал тишину бодрый голос Полоская.

- Привет, ты чего меня пугаешь.

- Я говорю, у тя удилище-от уплывет щяс, - Полоскай, привычно засуетился, - глико чё, у тяж на крючке рыба давно сидит, ишь как поплавок водит. Полоскай схватил с рогатинки удочку и потянул. На крючке действительно трепыхался средних размеров карась.

-У, Пельтобатрахи! К вечеру-от, у их жор, - со знанием дела заявил Полоскай, - а значит я их быстро надергаю. Будут у нас значит, заместо закуси.

Он вовсю орудовал на берегу, одной рукой забрасывая удочку, а другой ловко выворачивая из под бушлата бутыль.

– Ты, Витька, чё рот разинул, карасей не видел? Давай, костер разводи, будем их, злодеев, в золе печь.

Пока я раздувал костер, Полоскай, споро таская на берег небольших карасиков, вовсю тарахтел, вываливая новости.

- Я, значит, к школе-от пришел, тебя думал позвать, постучал в дверь, никто не открыват. Ну я думаю, мало ли чо, обошел избу-от, да камешком в окошко легонько саданул. Дак учительша, Софья Николаевна то, окошко распахнула, и так строго у меня спрашивает, чего это мол Владимир вы тут бродите, и имущщэство портите. Ну я ей в ответ, значит, не знаете ли, Софья Николавна, где постоялец ваш, Витька-оглоед, больно он мне нужон. А она, слышь-ко, носиком так дернет, плечиком поведет, в шаль кутнулась – не знаю мол, сморщилась вся такая вот тута у носа, как будто чихнет счас. Я ему, - говорит, - не мамка, не тетка и не жена, догляд за ним иметь. Он человек взрослый, при своей голове, больно мне нужно, - слышь, - за ним присматривать…

Полоскай еще что-то молотил, нес околесицу, как он был у Миши-Могилы, думал что я тому помогаю забор поправить, да у Жукова Васи, покойничка, вдовы, дескать я ей еще даве обещался по хозяйству подсобить, да только потом-от дотумкал, что я наверное на пруд подался. Полоскай молол языком, а я уже ничего не слышал. Вернее слышал, но не понимал, лишь повторял про себя механически - …миша…покойничка…вдовы…дотумкал…пруд…

Все это я про себя повторял, складывал до поры в дальний, заброшенный чуланчик памяти, в самые закрома, а по сердцу, как по наковальне молотом, лупили слова – я ему не жена, он человек взрослый, больно мне он нужен… Я так прямо и представлял себе, как Софья, спокойно, уверенно, строго выговаривает Полоскаю, а тот, как всегда суетясь не по делу, бестолково и искренне улыбаясь, уже пятится виновато прочь из под окон, со двора, с глаз долой.

Ну что ж, действительно, не мать, не тетка и не жена, чего уж. Я человек взрослый – и это верно. Навоображал себе, как ребенок под новогодней елкой, чудес да радостей охапку. А получил все те же недозрелые и кислые мандарины, и подтаявший леденец из пережженного сахара.

Вот тебе и момент истины, вот тебе и души прекрасные порывы. Вот так и обнимай, блин, необъятное. Вот так и растворяйся в воздухе, да люби малое самое. Вот и хорошо, что убежал сюда, на пруд, что ничего ей не сказал, чувств своих не выдал. Да теперь и не выдам, пусть спекутся и пригорают. Да что там, пусть в огне горят. Перегорят, сажа будет. А ее вода смоет. Все проходит, и это пройдет.

Кстати, если уж на то пошло, так оно даже легче будет. Никаким моральным грузом не придавлены, никакими условностями не обставлены будут мои обязательства перед Федосом. Пойду и исполню. А Софья, она так ничего и не узнает. К чему ей знать на какой грязной, дурнопахнущей изнанке будут вышиты красивые цветы её педагогических трудов. Так всегда, кто-то тяжеленные снаряды подтаскивает, кто-то из пушки палит, а кто-то передвигает лакированной указкой флажки по карте военных действий.

Все это пронеслось вихрем в голове в какие-то мгновения. Я даже не прекращал, склонившись над костром, дуть, и огонь полыхнул вдруг, и чуть припалил лицо.

Я отшатнулся, сплюнул с досады и сказал – давай-ка, Полоскай, пока просто так, без закуски, выпьем.

- А вот скажи мне, Вован, - отдышавшись после первого стакана ядреного самогона, прихватив его поверху душистым дымком сигаретки, спросил я, - скажи, ты когда - нибудь кого - нибудь любил?

- Че? – не понял вопроса Полоскай.

- Ты любил, говорю, кого нибудь?

- Да ты чё, Витька, я ж женат, как можно.

- Тьфу ты, я ему про Фому, он мне про Ерёму. Женат он. А с женой как поженился?

- Дак это, известно как, сватов прислал, свадьбу назначили, да и поженились. Пять дни куролесили, амбар и баню сожгли, сами чуть не угорели. Щетину баба-от его домой ухватом загоняла. Ох и упились тогда.

- Упились, - проворчал я, - да я не о том. Вот к жене своей будущей ты, говоришь, сватов послал.

- Ну! А как ино?

- Баранки гну. А почему к ней именно. Почему к ней, а не к другой какой девушке посылал ты сватов?

- Дак это, глянулась она мне.

- Вот. Глянулась. Я про это тебя и спрашиваю. Полюбил ты ее значит?

- Дак это, Вить, фиг знат, полюбил, не полюбил, я об этом не думал, глянулась и все. Сватов к ей прислал, отказом не ответила, значит и я ей глянулся. Любовь, не любовь – кто знат… Полоскай еще помолчал и сказал, - боле то конечно не любовь даже, а судьба.

- Судьба?

- А как ино. Кто ж добровольно то тако мучение терпеть будет, если это не судба?! Судьба, конечно.

Полоскай, пыхтя, налил стакан и молча выпил, потом налил еще, протянул мне и стал ворошить угли. Темнело. Тонкой витой спиралью, как в лампе накаливания, гас за кучерявым лесом горизонт. И так же темнело, и мрачнело у меня на душе. Налетел с пруда ветер и слился в едином рёве с бушевавшей в голове бурей. От зарождения до смятения чувств прошло менее дня. Как неожиданно было рождение, как предсказуема смерть.

А между ними краткий миг счастливой жизни, миг, когда воедино слиты вера, надежда, любовь. И мать их софия. Софья то есть. А потом неосторожным словом, взглядом, действием, да чем угодно исчезает одно, пропадает второе, а за ними рушится и третье. И наступает закат, увядание. А за ним смерть и тьма. И хорошо, если пропадет сначала любовь, ибо, как не горестно ее терять есть у человека еще надежда и есть вера. Он познал уже любовь, он верит, что она есть на белом свете и надеется, надеется всей душой, что она к нему обязательно вернется. Ибо невозможно, познав любовь, отказаться от нее и жить, как прежде.

Хуже, гораздо хуже тому человеку, который потеряет надежду. Имеет человек такой все как будто, а сил это всё нести у него нет. Как будто не надежды его лишили, а позвоночника. Нет для такого человека вчера и нет для него завтра.

Прошлое для него тяжкий, невыносимый груз, лопнувший обрывок бурлацкой бечевы – не вытянуть, не вытащить. Невыносимо любое воспоминание о прошлом человеку, лишенному надежды. Ибо была у него в прошлом любовь, но нет надежды на нее в будущем. Есть у него вера в то, что любовь существует, но надежд и чаяний, чтоб ее обрести нету. И потому нету будущего ибо оно тяжко, тяжко своей неумолимой, несокрушимой бессмысленностью. Тяжко будущее без любви. Тяжко и ужасно. И остается такому человеку одно только нынешнее. Один суетный, в тщете и мелких заботах, миг.

Но тяжелее всех человеку, утратившему веру. Все для него рушится в одночасье, все летит в тартарары, все меняет смысл и назначение. Любовь? Да, была любовь, но нет ей теперь веры. И прошлому своему нет веры и будущему. Тому, что было с тобой явно нет веры, нет чести, нет уважения нет в памяти места ибо и самой то памяти веры нету. Надежда? Эта лживая тетка? Эта обманщица и лиходейка... Всегда заместо ее чаяний подсовывается гадость и мерзость. Вместо злата шлак, вместо сладкого питья гной, вместо радости кручина неизбывная, да гадская тоска. И потому то тяжелее всего терять веру. Потерявший веру потеряет все. Обретший веру обретет весь мир. И будет этот мир осиян любовью, и озарен надеждой.

Господи! – чуть не взвыл я голосом, - не дай мне потерять веру в людей, веру в любовь, веру в надежду.

- На-ка, пожуй, - Полоскай тыкал мне в лицо прутиком с насаженным на него, карасиком, - а то закосел чёто ты, Витька. Ты пожуй, пожуй, да выпей. А то с самогона недогон хуже перегону.

Я взял из рук Полоская стакан, машинально выпил, стал жевать теплое мясо рыбешки.

- Ты вот про любовь у меня спрашивал, Вить, - заговорил опять Полоскай, выливая себе в стакан остатки, - а я тебе скажу.

- Я вообще не думаю про это, живу не тужу, оно и ладно, а только знаешь, я в судьбу верю. Вот мы с моей живем хорошо, как по судьбе написано – бранимся конечно, миримся, деремся быват, а ведь все равно живем. Не бедно не богато, без особой радости, кака там радость-от, хоссподи. Одно мученье. Дитенка уже поди десяток лет как состругать не можем, не выходят они у нас, дитенки. От этово и характеру не прибавляется. Характер-от, он ить как сахар на ладони, со временем не слаще, а только горше от пота становится.

Полоскай помолчал, поднес к губам стакан с мутным пойлом и выдохнул. Вдруг какая-то ясная мысль озарила его мрачное лицо. А может быть причудливо вспыхнувший на мгновение, остывающий уголек, так его подсветил, что его лицо сделалось вдруг красивым и одухотворенным. Он отвел руку со стаканом в сторону и сказал:

- Только вот чего я твердо знаю, - поставь меня перед выбором, посули мне златые горы, хоромы изукрашенные, палаты каменные, богатства и яства посули мне, красавиц самых распрекрасных, развеселых да распокладистых, деток мне посули пригожих да умных или предложи, чтоб все, все оставалось как сейчас есть – нищета наша, голь перекатная, нужда, страдания и беды, вечное терпение да баба моя сварливая – я выберу чтобы все оставалось как прежде. Вот это, я думаю, и есть любовь.

И Полоскай, вдруг, в какой-то бесшабашной удали, плеснул с размаху из стакана в костер. И огонь, как жаркое пламя любви, как неутомимая надежда, как незыблемая вера ярким всполохом рванулся в темные, казалось навечно беспросветные небеса.

* * *

Было еще тепло. Погода стояла солнечная и сухая. Но уже оголилась земля, опустели огороды, воздух стал прозрачней, чище и студенее. Листопада еще не было, но сквозь листву уже по-другому светило солнце. От раскуроченной, распаханной земли теперь не шел пар и она лежала, распластанная, как матрац после мародеров, и опустошенная как моя голова.

Осень шла пятнами как набухшая чернилами промокашка. Шла и учеба в школе, да и вообще любое дело своим чередом. Свое общение с Софьей я до предела сократил - оттрескивал, как веник по половицам, при встрече дежурные любезности и шел по своим делам. Встречи намеренно не искал, но и избегать учительницу считал ниже своего достоинства. В общем вел себя, как угнездившийся на жилплощади квартирант, получивший неоспоримые права на квадратные метры, с той только разницей, что целью моей не было завладение жилплощадью.

Никто меня не гнал из кельи, но цель была далека и все отдалялась и уменьшалась в видимости. Живя через стенку от Софьи я от нее был на другом краю света.

Я пропадал у селян и глушил себя работой. Так и тянулись дни. Еще я усилил подготовку к к давно задуманному марш-броску. А чего? Ловить мне тут нечего. Засиделся. Пора и честь знать.

Теперь настала пора припомнить, у кого, где и что лежит без дела. Пораскинув мозгами, я скоренько, в пару дней, обежал нужные избы и обзавелся почти всем походным снаряжением. Старые охотничьи лыжи, вещмешок, теплый полушубок и прочее добро я стаскивал на двор и напоказ раскладывал на траве: тряпичные вещи якобы для просушки, лыжи скорее для демонстрации своих намерений. Трава упорно не желтела и зеленый фон вместе с лыжами, вместе с полушубком и валенками мог бы сподвигнуть поэта на цикл стихотворений из серии: "Стою я на клумбе, в лыжи обутый"- буде таковой поэт здесь оказался.

Вел я себя, конечно, как идиот. Да что там, будем смотреть правде в глаза - как самый обыкновенный влюбленный баран. В общем, вместо того, чтобы пойти, объясниться, раз и навсегда выяснить позиции, я откровенно задурил.

Поиски недостающего инвентаря неминуемо привели меня на пруд, к вагончику. Мне нужен был Полоскай. У него я рассчитывал разжиться кое-каким инструментом, и получить несколько советов по подготовке к походу. Да ещё, так получилось, что поправлял я с утра кривой Мартынихе сарайку и снабдила она меня по этому случаю бутылкой и закуской. Чем не повод скоротать вечерок в теплых закатных лучах набирающей силу осени?

По моим подсчетам у Полоская сегодня как раз должно было быть дежурство. Поэтому я, даже не вспоминая про давний Щетиновский запрет уверенно запинал по скособоченной двери. И в её проёме столкнулся нос к носу с самим "Предводителем дворянства".

- Это. Полоская кликни. - После недолгого замешательства, выдержав немигающий взгляд Щетины, потребовал я.

- Нет его?

- А где?

Щетина пожал плечами.

- Ну тогда бывай.

- Постой. Чего у тебя там?

- Где?

- В котомке-от?

- В котомке? Выпивка. Хотел с Вовкой пузырь раздавить, больше-то не с кем, да не судьба, видать.

- Ну - тяжко дернув кадыком, - выдавил Щетина - дак чё стоишь тогда, заходь.

- Не, дядя Коля, спасибо. Я хоть и не злопамятный...

- Кто старое это тово, тот тово, - сообщил Щетина, - а потолковать есть о чем.

И мы выпили, и мы потолковали. В ходе нашей беседы мы еще раз бегали за добавкой и долго вспарывали гладь пруда да ширь неба над ним нестройные звуки: как на тихий Теэррреээк, на шыр-р-рокий бер-р-реэг, а вывели казаки, сор-р-рок тыщ алашадеэй…

А с утра я занялся уже знакомой мне работой, сдирал оплетку с кабелей и обжигал концы. Теперь я делал эту работу не за кров над головой, а как полноценный, пусть и низкоквалифицированный член коллектива.

Таким образом, с божьей ли помощью, или по немыслимому провидению, я решил проблему – не попадаться на глаза Софье и не видеть ее самому. В общем, всем было так только лучше. В любом случае, сидеть возле балка, обдирать провод, попивая из котелка вкуснейший чай на травяном сборе, поглядывать изредка на поплавок удочки было гораздо лучше, чем просто бродить в отдалении по берегу и страдать, страдать, страдать.

Теперь я приходил домой только ночевать и ворочался и метался в своей душной келейке, по полночи не засыпая. Утром, едва только брезжило, с первыми рассветными лучами, еще до петухов я вскакивал, и опрометью бежал на пруд. Я пробовал ночевать в балке, чтобы совсем уже не возвращаться, но по ночам было холодно и я отступился.

Дни шли и их ход втягивал меня в ритм новой - старой жизни. Душа уже не болела и почти о себе не напоминала, только иногда, в грудине, в области сердца, что сдавливалось, как зажатое между двумя занозливыми досками. Оно шебуршалось и ныло, отчего сразу все вспоминалось. И становилось тошно. Я и голыми руками, без рукавиц, хватал кабеля, кромсал их, полосуя до крови, до глубоких порезов себе ладони.

Ярость переходила в тоску, тоска опять в ярость и, наконец, все внутри гасло и остывало. Так остывают в угасающем костре угли. И вместо мерцающего рисунка, вместо яркого пульса жизни, остается лишь ровный круг седины на клочке утоптанной, выжженной земли.

И неясно было уже - что же все-таки лучше. Или жить с больной душой, но чувствовать её каждый миг. Или не чувствовать души, а проводить время чурбак-чурбаком, равнодушно отлистывая растворяющиеся в прошлом дни. Таким муторным заполошьем и влачил я свое заделье, жуя время как безвкусную, комковатую бумагу.

4.

К приходу с промысла мужиков у меня все всегда было на мази: на костре весело булькал котелок с ухой, кабеля, аккуратными кучками были разложены возле балка, а я, обыкновенно, возился с самой сараюшкой, либо подконопачивая щели, либо что-то где-то подколачивая. В общем я старательно делал вид, что меня ничего не гложет, что у меня все в полном порядке.

К тому же жизнь мне подбросила еще один сюрпризец, точнее напоминание из недавнего прошлого. И это напоминание меня слегка подразвлекло.

Столкнул меня случай с моим старым приятелем Федосом. Он как будто знал, подкараулил меня в деревне и не преминул напомнить о числящемся за мной должке. А я, не то чтобы запамятовал, но в суматохе последних событий упустил из виду наш уговор. Да и не мне оно было нужно, в конце концов. Но теперь мне всё аккуратно припомнили и, хочешь не хочешь, а надо было уговор исполнять.

А уговор, что и говорить, был пикантный. Если говорить вкратце, я разменял учебу нагорновских детей на своё семя. Да-да.

Вопрос кровосмешения остро стоит перед любой закрытой общиной. Это очень важный вопрос, вопрос выживания общества. Ибо иначе начнется его вырождение.

Я, человек молодой и холостой, легко согласился. А чего такого? Наше дело, как говорится, не рожать - сунул, вынул, да бежать. Почему бы и не потоптать нагорновских курочек. Дело то молодое! Правда Федосовские условия еще раз заставили задуматься о том, на каком грязном растворе замешано и возведено здание любой общественной морали, ну да и ладно. Зато теперь я, дядя Федос, кое-что о тебе знаю, теперь мы с тобой связаны кое-чем покрепче, чем незримая пуповина содуховности.

Вот почему так хотел меня окрутить в свою веру Федос, и вот почему так взъерепенился, когда я отказался. Но земля круглая, никуда, как оказалось нам друг от друга не разойтись. Ну и чего, ну и побалуюсь. Останутся бегать по пыльным тропинкам этой далекой планеты и мои, надеюсь симпатичные, следы.

- А как потом девка без мужика будет век доживать, одна, да с дитем? - Спросил я у Федоса.

- Как нить с божьей помощью, уж ты не волнуйся. То не твое дело. Здесь твово участия - только шиш обмакнуть.

- Да оно так конечно, только ведь нравы-то у вас поди строгие. Пойдут суды - пересуды, что нагуляла девка приплод неведомо от кого. Сблудила.

- Не пойдут пересуды. - Важно ответил Федос. - У нас общество понимающее. Шибко-то не рассуждат.

Шальная мысль, как внезапный выстрел, пробила мне навылет голову. Я даже не успел додумать эту мысль, просчитать ее последствия, как она уже сорвалась у меня с языка, словно у какой вздорной бабы.

- Да ты поди-ко народу объявишь, что от Святого Духа девка понесла, а, дядя Федос?

Прямо таки осязаемые молнии вылетели из Федосовых глаз и пластанули меня как короткое замыкание. А после грянул гром. Гром словесный. Гром праведный.

Мне пришлось долго извиняться за свои необдуманные слова, выслушать пространную отповедь про богохульство и удалиться, под этим праведным дождем, полностью обтекшему.

- Чтоб в назначенный час был, паскудник! - Прозвучало мне в след гневное, не терпящее отпирательств, распоряжение.

Да и буду! В конце концов - я никому ничего не должен. Я птица вольная, что хочу то и ворочу. Никаких моральных обязательств я никому не давал. Да и побарахтаться в спелых деревенских титьках - чем не удовольствие. А все остальное, как верно заметил Федос - не моего ума дело.

В тот день работы у меня на пруду не было. Более того, должен был приехать Толян, о чем мне заранее шепнул Полоскай. Во избежание недоразумений я с утра пропадал в деревне, куда меня уже давненько зазывали в пару изб пособить по мужской работе. Только ближе к вечеру, увидев с холма, что мироедов грузовичок тронулся на выезд, я спустился на берег.

У меня давно уже был уговор с Щетиной, что он насчет меня перетолкует. Я и на обдирке кабеля работал, по условию, бесплатно, в счет, так сказать, проездного билета. Вот и не терпелось мне узнать – как там и чего. Удалось ли договориться и когда мне собираться. Да и самогон, которым со мной расплатились, необходимо было употребить как можно скорее. Пока стеклом не начал пахнуть.

Еще вползал в подгорновский тягун Толянов грузовичок, а мы уже обмывали у костра отгрузку. Возле балка громоздились тюки, коробки, инструмент, всякая всячина, что привез сюда, как средневековый колонизатор, на обмен Толян. Ничего, по сути не изменилось со времен первых покорителей Севера – все так же у аборигенов выменивается золото на бусы, зеркальца, и огненную воду. Недалеко ушел венец творенья Коля Щетина от какого-нибудь первобытного общинного предводителя.

- Все на мази – заверил Щетина, стукаясь со мной алюминиевыми кружками, - через месяц уедешь. Ну, еще малёхо сверху отстегнешь. Есть чем заплатить-то?

Я кивнул, сглатывая обжигающий напиток. Протолкнул его в пищевод, задержал на время дыхание. В желудке разгорался огонь, от него теплело во всем теле, и мир стремительно раскрашивался теплыми, пастельными красками. Мне хотелось всех благодарить, сделать всем что-то приятное, одарить своих товарищей бесценными и несметными дарами. А особенно Щетину – внезапного своего благодетеля.

- А то оставайся. - Зажевав четвертью луковицы предложил Щетина.

- Оставайся конечно, чё ты. - Поддакнул Полоскай.

- Нет мужики – выдохнул я наконец душившую меня воздушную пробку. – Ну и ядреный самогон. - Спасибо вам за все, что для меня сделали, но я не останусь.

- А то бы остался, - как ни в чем не бывало, подавая мне наполненную кружку и кусок хлеба с салом, - подхватил Изынты. – Сейчас трохи снег ляжет, дела пойдут. Сейчас мы медь на себе, як те волы тягаем. То не дело. А по снегу встал на лыжи, как твой Девятьяров, впрягся парою в саночки, и потянул.

- Чего, какие лыжи?

Мир, несмотря на густеющее темнотой небо, расцветал все более и более ярко, а люди становились все роднее и родне.

- Та на лыжах, говорю, тягать удобнее. Больше меди привозить будем. Заживем як пановья.

- О! - Меня внезапно осенило. - Кстати о птичках, а хочешь, я вам с Полоскаем лыжи подарю?

- Та ну тебя, закусывай давай... Гляди какая закуска богатая...

- Широкие, охотничьи. Хорошие лыжи. Две пары. Их только просмолить нужно. У меня есть. Хочешь?

- Ну неси.

Я встал, пошатнувшись, и пошел было за лыжами, но Изынты усадил меня, одернув за штанину.

- Выпей сперва. О! Це гарный хлопец! Уважаю!

Ободрав в кустах руку, пару раз поскользнувшись, натыкаясь в густеющих сумерках на все углы я добрался до школы. Настроение мое, подогретое спиртным, было прекрасным, погода теплой, ближайшие перспективы заманчивыми. А что там будет дальше – так ли это важно для человека, которому нет и двадцати пяти, который здоров, силен, энергичен и кое-что уже повидал.

В таком благодушном состоянии я и ступил на крыльцо жилой половины школы. Лыжи я хранил у себя в каморке, в сараюшке опасался что детвора, случайно их стащит и поломает.

Я щелчком отправил в полет окурок и взялся за ручку двери. Что-то кольнуло на миг в груди, что-то нехорошее обрушилось и впиталось внутрь меня и сжавшись там, внутри, в комок, замерло затаив дыхание, как зверь перед прыжком. А в следующий миг я уже беззаботно вваливался внутрь помещения, сосвежу ощущая всю его теплоту.

В сенях было темно. Дверь в комнату Софьи была прикрыта, только по полу струилась тонкая полоска света. Я на ощупь нашаривал вход в свою каморку, возил рукой по стене и ни как не мог его найти. Вот ведь алкаш, на ровном месте заблудился. Была бы у тебя жена, давно бы уж запилила до смерти такого недотёпу. Но так, как жены у тебя, Маратик нету и не предвидится, приходится тебе пилить себя самому.

Я бы может и бросил все эти бесцельные блуждания впотьмах и вернулся бы, сойдя за пустозвона, к балку, но из комнаты Софьи до меня донеслись звуки. Я прислушался. Мне показалось или я действительно услышал какие-то вздохи? А теперь кто-то говорит, - приглушенно, негромко, но с настойчивостью. Я напряг слух. Вроде тихо. Потом опять – бу. Бу-бу-бу. И более тонкий голос – еет. Я ее-ет. И опять тишина. Я весь обратился в слух, замер. Но больше никаких звуков из-за двери не доносилось. А, ну её, наверное занимается дополнительно с отстающими учениками.

И только я расслабился, как за дверью опять послышалась возня, как будто кто-то пихался или боролся – тяжелое дыхание, сопение, сдавленные стоны. Потом опять послышались голоса. Теперь уже было ясно, что детей там нет. Там Софья и она с кем-то. Как не хотелось мне в этом признаваться, но факты были весомы и отрицать их было глупо. За дверью была Софья и она была с мужчиной.

Что ж, проворонил ты свое счастье, Маратик. Проворонил еще тогда, в Штырине. В тот самый момент, когда взыграла в тебе спесь и погнала тебя прочь, к новому в твоей судьбе повороту, ко второй, гораздо более нажористой порции злоключений.

Ну что ж, так всегда и бывает. Кому-то сливки погуще, а кому-то и вялый шиш - леденец. Неизвестный счастливчик тешится сейчас с неземной красоты и неимоверных душевных качеств дамой, а тебе и остается только, что работать на подхвате у Федоса быком-производителем. Бездушно осеменять неизвестных кобыл с целью получения приплода. Именно приплода, а не детей. А ты терпи. Терпи, скот!

Хотя, отчего же? Давненько я, пожалуй, не промышлял мордобоем. И хотя расположения Софьи я не верну, зато душеньку отведу. Да и интересно, в конце концов, просто по-скотски любопытно - кто же это такой счастливчик?! Пожалуй, гляну. А там – будь, что будет. Видно так повелось, что с каждой моей встречей с этой девушкой начинаются в моей жизни новые вехи, новые беды и новые дороги. Пусть будет так. И я распахнул дверь.

Дверь, мною же самим и излаженная дверь, распахнулась бесшумно – уж у меня-то было время сделать так, чтобы петли не скрипели. Я подался вперед, наобум выставив вперед руки и нашарил занавеску на дверном проеме. Так и стоял, тихонько теребя ее и не решаясь зайти внутрь. Через ситец этой занавески мне были видны две тени, одна пониже, другая повыше и погрузнее. Тени нависали над столом. Настольная лампа интимно светила. Жаль было нарушать идиллию. Тишину в комнате нарушало только тяжелое дыхание Софьи, да сопение ее гостя. Еще врывалось в эту доверительную тишину бормотание дизель-генератора из стоящей неподалеку сараюшки.

Надо бы его к зиме в дом занести, от морозов-то – ни к месту подумал я. Да что же это они молчат – запоздало, отбросив к черту дизель, спохватился я. Я было уже хотел войти, но собеседник Софьи заговорил. Голос принадлежал Толяну, в этом не было никаких сомнений.

- Я, Софья, терпеливый, - говорил он, - но я вечно ждать не буду, и предлагать тоже.

- Анатолий, я вам уже давно все сказала и нет смысла…

- Да что ты, в самом деле, - раздраженно забурчал Толян, постепенно взвинчивая голос, - сказала, ты-вы, му-хрю. Я тебе не профессОр из института, я человек простой. Я тебе говорю, поедем, а? За мной ведь знаешь как – у меня и дом, и деньги, и здоровье… Ну что тебе тут мучиться. Ведь пропадешь ты здесь, в этом углу медвежьем. Здесь ведь одне бичи живут, да сверчки божьи. Поехали.

- Анатолий, я вам уже много раз говорила…

- Да что ты там говорила?! Я говорунов не люблю, я человек деловой, ты подумай, дурочка. Это ты счас молодая, красивая, а через пару лет что? Засохнет здесь твоя красота и никому она не нужна будет. Тогда сама готова будешь за кого угодно пойти, я ли не знаю. Повидал, пожил.

Ага, повидал, пожил, - злорадно думал я, - Толик знает, Толик пожил, Толик хрен на все положил. Мели Емеля – твоя неделя. Похоже Толян сватается. И сватается неудачно.

Я представил себе свадьбу. Анатоль, с масляным блином морды, в отутюженном фраке, с выпирающим из под него крупнокалиберным брюшком, с букетиком в петлице, как идущий на войну Швейк, и тонкая, воздушная, нежная как зефир Софья. В свадебном платье и под ручку с эдакой карикатурой на жениха. Нет, это что-то не сочетаемое. И поэтому - сему не бывать.

Хлесткая пощечина, прозвучавшая звонко, как щелчок кнута возле уха, охладила мое воображение, а за звуком пощечины дошел до меня и смысл последних произнесенных Толяном слов: не то что замуж, на любой мужицкий шиш готова вскочить будешь, да никто и не насадит. Бабий век-от он короток!

Тут-то и раздалась пощечина, а за ней решительное – вон отсюда.

Я злорадствовал и торжествовал.

- Ты это чего, - приходил, между тем в себя Толян, - ты это чего?

- Вон отсюда.

- Ты чего.. меня… по морде лупишь?

- Я сказала – вон!

- Да я, да ты… - Толян был растерян, не знал как поступить, видимо он не получал от женщин пощечин и не знал, как отреагировать. Это вообще беда многих современных мужиков, результат смягчения нравов, вызванный глобализацией, сексуальной революцией и общей безалаберностью – растерянность при внезапном отпоре со стороны слабого пола. И время и демографическая ситуация привели к тому что отпор стал редким зверем. Честь нынче теряется легко и беззаботно, как будто так и надо. А с ней и доля самоуважения, здоровой гордости и романтики.

Пауза закончилась, Толян перевел дух, собрался мыслями, и выпалил на одном дыхании:

- Ты что же, думаешь, я на тебя управы не найду? – я уже с трудом сдерживал смех.

- О чем вы говорите, Анатолий, не стыдитесь, покиньте, я вас прошу, мой дом.

- Твой дом? Хахаха, - Толян противно загоготал, - твоего тут нет ничего, тут все апчественное. Ты тут квартирантка! Дало тебе опчество квартиру, за то, что ты тут учителишь, дак оно же у тебя ее и отымет.

- Это почему же?

- А как ино? Развела тут приживалов, приблудышей. Разврат тут учинила, думаешь я не знаю.

- Немедленно выйдите вон, Анатолий!

Но Толян не унимался, его несло во все стороны сразу как по ухабам на ошалелой тройке.

- А чё, стыдно? Правда-от глазыньки колет, да, Софьюшка? А ежели я к примеру для генератора забуду бочку дизелю привести, чего ты тут без лектричества делать будешь? В темноте со своим ебарьком залетным миловаться.

Софья уже ничего не говорила, только рыдала в голос. Хватит, пора уже кончать эту безобразную сцену. Я отдернул занавеску и вошел. Толян, набычась, стоял спиной ко мне. Софья, в накинутой на плечи вязаной шали сидела, облокотившись на стол и плакала закрыв лицо ладонями.

- Поехали со мной, а, Софья? – еще успел сказать Толян устало, словно из него, как воздух из шарика с шумом, вышла вся злоба, как я взял его за плечо и развернул к себе. И залепил, со всей дури, по круглой самодовольной харе.

- Тебе, тварь, не ясно сказали что ли? Вон пошел отсюда!

Толян от неожиданности не удержался на ногах и припал на одно колено. Я еще добавил ему по носу, а когда он распластался, приложил сверху по горбине поленом. Потом рывком поднял за ворот и выволок на поджопниках на улицу. Хмель мой прошел оставив только угар и жажду битвы. Она и грянула – локальная битва, сражение не за живот, но за честь хорошего человека. Досталось немного и мне, но молодость и ярость, а более всего конечно правда, незримо стоящая за спиной, помогли одолеть супостата.

- Ты об этом пожалеешь, хорёк – орал мне в потемках Толян-Мироед, залезая в свой грузовичок и оттирая рожу от крови какими-то тряпками.

- Давай-давай, вали отсюда, пока я тебя совсем не убил, - отвечал я ему отдыхиваясь и закуривая, ломая спички в трясущихся руках. – Катись колбаской, по малой спасской.

- Я посмотрю, как вы тут без дизеля проживете, - орал Толян, насилуя стартер.

- В очко себе забей свой дизель, баклан. - Отвечал я ему.

- Ты, да я, да ты. Я знаешь, чего с тобой сделаю? Я тебя в милицию сдам!

- Чего?

- Того. Думаешь я не знаю, кто ты такой? Фамилия твоя – Галеев, а сам ты есть беглый преступник!

- Э, ты короче это, Толян, говори да не заговаривайся, ты понял?

Я, признаться, опешил. Если честно, то я думал, что вполне надежно тут схоронился – глушь, глуше некуда, ни телевизоров, ни радио. Вся связь с внешним миром через недалекого, аполитичного барыгу и тут на тебе – я, оказывается, давно уже разоблачен. Да уж, с сильного козыря зашел Толян, нечего сказать. А сказать было необходимо иначе все полученное преимущество враз обернется пшиком.

- Ну что ж, давай, Толик, давай, - оттягивая время, прокручивая в голове варианты, проговаривал я – давай, беги в ментовку. Только заранее учти, сидеть тебе придется на верхних нарах. А знаешь почему? Потому-что я буду сидеть на нижних. Ты понял, нет? Вместе сидеть будем, Толик, вместе. Я за свои грехи, ты за свои. За незаконный сбыт цветмета без лицензии, за закупки сельхозпродукции без санитарного разрешения, за поставку сюда продукции без документов, накладных, счетов. Их ведь нету у тебя, Толян? Да и дизелек ты сюда, я так думаю, ворованный, не иначе, поставляешь.

Я нес околесицу, шпарил наобум, крыл слабой картой, палил первыми пришедшими на ум мыслями и надо же, божьим ли провидением или наоборот, недосмотром, попал в самую точку. Потому что Толян вдруг как-то смяк, осунулся, засуетился и опять запрыгнул в кабину. Старенький его грузовичок, как почувствовал перемену настроения хозяина, завелся с пол оборота и уже через секунду вылетал с объятого непроглядной ночью, как тоской, двора. Только громыхнул у него в кузове пущенный в след кирпич.

Ну вот и все. Мавр сделал свое дело, мавр может… Или не может? Чужак изгнан с территории лежбища, молодой морж, в битве за лучшую моржиху побеждает опытного, закаленного в боях самца и тому ничего не стоит, как покинуть колонию и, погрузившись в пучины океана, отправиться на поиски лучшей доли. Примерно так описывают подобные ситуации в передачах о животных. Ну, а если серьезно – дальше то что? Да нихрена! Не будем отступать от задуманного.

Я вошел в дом, по которому металась перепуганная Софья. Включил везде свет. А ибо нефиг - хозяин вернулся. Прошел в свою келью и достал из заначки полбутыль сивухи.

Разлил по стаканам.

- Пей!

Софья, стуча зубами о стакан неумело хлебнула и закашлялась. Я тоже выпил.

- Вот, шел за лыжами, лыжи тут у меня, покататься хотел с горки, а попал на бал. Ты то как?

Софья утвердительно кивнула – мол все нормально. А меня опять начинало развозить.

- Этот… деятель, не вернется больше. Или чё, я не так чё то сделал?

- Н-нет, большое вам, огромное спасибо, за своевременное вмешательство. Он мне давно проходу не давал, домогался, оскорблял. Спасибо вам еще раз.

- Да не за что. Накрылась правда теперь моя поездочка, ну да ладно. Пешком выберусь. Хорошо хоть лыжи Изынты подарить не успел. Ты это, Софья, - я замолчал, понимая что набрал недопустимо развязный тон, но во хмелю уже не мог с него соскочить, - не знаю как сказать, я в этой глуши одичал уже давно и, как мне кажется, и нравы и язык людской забыл. Живу, короче, как зверь, как медведь-шатун, ни к селу ни к городу, а сердце-то, сердце-то оно человеческое. Теплое, мягкое и болит. Короче, люблю я тебя, Софья.

Как пишут в пошлых книгах – воцарилось молчание. Свет еле горел, дрожал и мерцал. В сараюшке, захлебываясь, стрекотал дизель. Он, как будто трепещущий возле угасающей лампы мотылек, пытался отогнать тьму, нервной своей, припадочной пульсацией продлевая на мгновения свет, а значит и саму жизнь.

В этом дрожащем ореоле было видно неподвижное Софьино лицо, не моргающее – бледное, с широко раскрытыми, миндалевидными, как на древних иконах, глазами. И с иконною же, то ли мольбой, то ли печалью, то ли вселенской любовью. Она смотрела на меня и молчала. Будто бы силилась что-то сказать, но не могла. То ли сдерживала слова усилием воли, то ли накатил на нее от волнения спазм. Она молчала, сдерживая слова, а потом все-таки сказала. Сказала просто: и я тебя люблю. И сразу стало легче. Легче и проще.

И если был у этой сцены случайный, со стороны, свидетель, он, может быть, заметил бы, что и луна и звезды, небесные тела и светила – все они остались на своем месте, там же, где всегда и были. Только развернулись к нам двоим обратной, доселе невиданной стороной. И свет их, как и прежде тусклый, но до того холодный и безжизненный, стал чуточку теплее. А Млечный путь – эта вечная плеть безжизненных космических терний, сложилась на миг в большую и добрую, искрящуюся теплым светом улыбку.

Но у этой сцены не было свидетелей. И всё, что было между нами дальше, до самого позднего утра, знаем на всей земле только мы одни. Мы знаем, как теплеют звезды, мы знаем, как улыбается мир. И мы счастливы этим знанием. А объяснять это другому, что толочь в дырявой ступе горячую воду – снизу сырость, сверху пар, а толку никакого.

5.

В моей жизни мало что изменилось. Разве что жизнь из "моей", вдруг стала "нашей". И в мире сильных изменений тоже не произошло. Мир был цветным, только изменились оттенки.

Я по-прежнему проводил дни на пруду или на работах. Только вот вечерами стал спешить домой. Как же давно я не спешил домой. Как же давно у меня его не было. Только то и прошло, что три летних месяца, а кажется что целая жизнь. Да что там жизнь – вечность. Я только сейчас понял, что раньше мне хотелось, чтобы вечность быстрее закончилась, а теперь хочется чтобы она длилась и длилась.

Наверное я повзрослел. Немного жаль конечно юности и беззаботности. Отчего-то слегка грустно, но что поделать? Это необходимая плата за любовь и счастье. В конце концов, взрослеют все тоже до какого-то предела.

Скрывать наши с Софьей отношения я ни от кого не стал, но и не афишировал. Предоставил всему идти своим чередом, а сам вел себя как ни в чем не бывало. Но в деревне ничего не скроешь. В деревне то, что знают двое знает весь мир. Я теперь реже выпивал, не шлялся и не шарабошился, не торчал на пруду до полуночи, и все, кому надо, сделали выводы. Никто ни о чем не спрашивал, но поступок мой получил сдержанное молчаливое одобрение. Народ здесь, как и везде в глубинке, в вопросах семьи был консервативен – вырос-женись, так положено. Тем более что до этого, как ни крути, а жили мы с учительницей под одной крышей, что было поводом для пересудов.

Итак, мой поступок был поддержан всеми, а Полоскай, так тот вообще обрадовался как ребенок. Причем у радости его, как я вскоре выяснил, была вполне меркантильная подоплека. Но пока мне предстояло решить другие проблемы. Уж слишком много вопросов, слишком много невыясненных деталей, слишком много недоговоренного висело надо мной как топор палача.

Нет, наша с Софьей любовь не подвергалась сомнению. И я и она любили друг друга нежно, всей душой, всем телом. Мы отдавали себя друг другу целиком, тратили чувства без остатка, не храня их на черный день. И эта щедрость воздавалась нам сторицей – чувства не убывали. Но вот о доверии речи не шло. И за это я корил и клял себя на чем стоит свет. Я не мог сказать, просто не знал, как это правильно сделать, кто я такой на самом деле.

Я ругал себя последними словами, что не раскрылся сразу же, в ту памятную ночь. И чем быстрее шло время, тем тяжелее становилось это сделать. А время шло стремительно и так же стремительно в душу проникало ледяное оцепенение. Оно, в пополам со страхом, плело внутри меня свою сеть, вязало, когда я набирался решимости, по рукам и ногам, сковывало замком уста, и мешало высказаться. В общем я запутался. В мире я по прежнему был собою прежним, но с самим собой я был не в миру. Чутье обострилось и чуялась мне ото всюду некая говнистость, мерещились везде западлянки. Я начинал нервничать, психовать и снова зародилось и устроилось неотступно у меня за спиной мерзкое ощущение западни и травли. Кто хоть раз бежал, тот меня поймет.

В таком дерганом состоянии меня как-то раз и застал Полоскай.

Это был по-июньски жаркий день уходящего бабьего лета. Солнце пекло макушку, пекло нещадно, а сидеть на голой земле уже было холодно. Я сидел на чурбачке и тихонько строгал кабеля, думая свою унылую думу.

- Ась! – Я вздрогнул, а из-за спины выпрыгнул Полоскай. Это у него манера такая – пугать людей и гоготать потом с довольной рожей.

- Хер те в пасть, - поприветствовал я его.

- Иди на хер!

- Кусай за хер!

После того как все приветствия по этикету были произнесены, Полоскай приступил непосредственно к делу. Он долго мялся и ходил вокруг да около. Обстоятельно, как доктор на приеме, он выяснил как у меня дела, как жизнь молодая и жизнь половая, как здоровье дражайшей супруги и чем она занята. Наконец мне все это надоело и я, с восковой улыбкой утомленного никчемным бытием продавца магазина бытовой техники, спросил – что угодно клиенту, может быть ему чего нибудь подсказать?

И Полоскай приступил, наконец, к непосредственному изложению проблемы.

- Дык это, Витька, я чё хочу сказать-то, тут короче такое дело, картошку-от выкопали, картохи-от нынче много, картоха хорошая, сладкая, да этот упырь-от, мироед, Толян, эдопоид грёбаный, сахару привез, да дрожжей опять же, да свекла есть, да яблоки, да ягоды туда же, в брагулю-от все идет…

- Вован, короче.

- Дак а чё короче-от? У кого короче, тот дома сидит и "отращиват", я тебе и говорю – дизель-от, генератор, у тебя "работат"?

- Ну, допустим, "работат", и чё?

- Дак как чё, - удивлялся моей непонятливости Полоскай, и продолжал нести околесицу, - брага от у нас уже давно поспела, уж скоро переспеет. Тут ведь как, тут ведь главное – удержать брагу-от. А то ведь как ебанёт! – Полоскай зажмурил глаза и было видно, что он отчетливо себе представил, как именно "ебанёт" брага. Это видение доставляло ему удовольствие, но прагматичный подход к браге, как к важнейшему из продуктов, победил и Полоскаю пришлось спуститься с заоблачных высот на землю.

- Ну? – наконец спросил он меня.

- Че, ну? Ёмана!

- Работат генератор-от?

- "Работат, работат". Дальше что.

- Дак што-што. Самогонку, значит, надо гнать.

- Дак гони, ёптыть, кто тебе мешает?

- Дак а я про чё и говорю – давай генератором-от сепаратор запустим, да ка-а-ак пизданём!

"Пиздануть", выражаясь богатым и образным языком Полоская, мне очень хотелось, но я абсолютно ничего не понимал. Наконец, путем долгих и мучительных расспросов картина стала ясна. Полоскай хотел применить новейшую, изобретенную им самим, и уже неоднократно использованную технологию самогоноварения - отжим браги через сепаратор. Для этого ему требовался электрический ток, источник которого был только один – школьный дизель-генератор. Поэтому-то Полоскай и обрадовался, узнав о смене моего семейного положения. Раньше, когда он работал школьным сторожем, Софья его постоянно отгоняла от генератора, а потом и вовсе перекрыла к нему свободный доступ. Теперь же хитрый Полоскай хотел обрести в моем лице союзника и заступника.

Это было интересно. Во-первых – интересно узнать, как с помощью сепаратора можно делать самогон, во-вторых… Во-вторых, зная пристрастие всей банды к зеленому змию, можно попробовать обернуть ситуацию в свою пользу. Можно так нагнуть хитромудрого Толяна, что мало ему не покажется. Почему бы и не попробовать?

- Где там твоя брага? - Сказал я, после долгих раздумий, Полоскаю.

Я думал, что он задушит меня в своих объятьях. Взрослый, вроде бы человек, а радуется, ну чисто как ребенок.

* * *

Щетину я убеждал долго. Только когда в третьей бутылке выгнанного Полоскаем самогона осталось меньше половины я добился от Щетины согласия «попробовать, что получиться». Но Щетине еще нужно было заручиться поддержкой всей остальной компании. Итак, в моей партии, теперь было два человека: Полоскай, который и по жизни-то был за меня горою, и Щетина, которого я, что греха таить, опоил, а потом окрылил коммерческими перспективами.

Оставалось убедить в своей правоте остальных. Щетина был лидер, причем не выбранный «председатель колхоза», который впрягся в лямку под давлением коллектива, и, проклиная всё на свете, тащит непосильный воз, а лидером по духу. То есть у него заранее, изначально, были лидерские качества, такие как ум, сообразительность, тщеславие – пускай не в выдающихся объемах, но в размерах, вполне достаточных, чтобы руководить этим стихийным сумасбродным предприятием.

Но, несмотря на старшинство и авторитет Щетины, нужно было получить одобрение артели. Такая у нас демократия. Вече, сельский сход, община, артель, семья. Всё всем миром.

Люд наш издревле привык жить общиной, держаться старины и во всем, что касается общего руководствоваться коллективным мнением, сходом. И от этого никуда. Таково наше мироощущение и миропонимание. Отсюда и цеха, и концы, и вече. Со времен новгородских на том стояли и стоять будем. Как ни обмазывай фасад штукатуркой европейской демократии - внутри все равно печь. В печи чугунки, а на печи мы лежим. И если насадить в эту почву семена красивых, чужих цветов, неизвестно еще какими ядовитыми сорняками окажутся всходы.

Сход и мир, пускай, на первый взгляд и архаичные, но самые для нас уместные формы решения важных проблем. И, как это часто бывает, невежество, глупость и косность могут здесь преобладать. Поэтому главное не допустить момента когда все со всеми переругаются. Ибо тогда не поможет никакой лидер. Сколько их, до того всем угодных, болталось после сходов вздетыми на вилы, не пересчитать. Да и к чему пересчитывать, достаточно вспомнить расхожую фразу классика о русском бунте.

Бунт, он ведь, по моему разумению, уж русский-то стихийный бунт точно, не оттого, что невмоготу так больше жить, неправильно, по старинке, а как раз оттого, что начинает привноситься что-то новое. Начинает робко так внедряться в умы, расти и зацветать особое какое-то, незнаемое ранее растение. Взять ту же Федосову общину. Кто они? Они потомки беглых старообрядцев, которые не приняв церковных реформ пошли по земле искать лучшей доли и земли. Где никто бы им не мешал держаться старины. Другое дело, что эта приверженность старине вылилась, как в любой закрытой группе, в извращение. Но тут уже ничего не поделаешь... В основе все же был бунт. И только потом смирение.

Ну, в моей ситуации конечно бунта ждать не стоило, но ярого неприятия – вполне. И потому я решил сыграть ва-банк. В очередной раз пройти по лезвию бритвы между выбором – пан или пропал.

***

Я сидел, хорошенько поддатый, заручившийся поддержкой Щетины, и думал, туманя хмельной мозг, как заполучить большинство голосов. А рядом сидел в стельку пьяный Щетина и бормотал: Восстать над людом, значит, возвысится... Эт ты хорошо, Витька придумал... Вот где они у меня все. И ты, Витька, вот у меня где нах! И Толик этот, в жопе нолик, вот где у меня. Восстать над людом, возвысится... Всех ущучу. Всё подомну. Навъёбывался Колька, хватит. Теперь он силу набират...

Я сыграл на тщеславии. Какой бы не была власть Щетины над артелью, а у Толяна власти было побольше. И перспектива подмять Толяна окрылила земную душонку Коли Щетинкина.

Что же я задумал? После столкновения с Толяном меня занимали две проблемы: как объяснить Софье, что я не тот, за кого себя выдаю, и как сделать так, чтобы бочки с дизельным топливом сюда, несмотря на явную угрозу мироеда, все же поставлялись. Соляра была необходима, ибо без нее школа не могла работать в зимний период. Между тем доставкой соляры сюда, насколько я уяснил, занимался только Толян. Школа только формально входила в систему общего образования, на самом деле содержась сообща всей деревней. А бюджет, выделенный на ее содержание, в том числе и на освещение с отоплением наверняка тихо оседал в карманах штыринских чинуш. Это к гадалке не ходи. Софья была чистейшей души неземным созданием, а никак не менеджером и, вероятнее всего не догадывалась о таких прозаических вещах как снабжение, отопление и т.д. Помощь мира она воспринимала как нечто естественное. И пока Толян питал в отношении Софьи хоть какие-то надежды, все было как надо.

Потому Толян и решил давить на дизель. Измором решил взять. Ударить в самое больное место. Да и Федос как-то подозрительно затаился – ни слова от него, ни полслова. И про должок, что странно, не напоминает... Уж не мутит ли старикан очередную гадость? Уж не вздумал ли отыграть на попятную? И если мне теперь должок возвращать совсем не с руки, я нынче уже не вольный сокол, то и замок на школу вешать - совсем не дело.

Короче тогда, когда моя башка уже совсем вскипела от разнообразных головоломок пришла подмога откуда не ждали. Простодушный Полоскай, со своим предложением подцепить сепаратор к дизелю вырвал мою мысль из из капкана и она рванула птицей прямо в небеса.

План, что и говорить, был дерзкий. Под лозунгом «Мы не должны проиграть северный завоз» мне предстояло, чуть не до основания весь старый мир разрушить, а затем… Короче, я убедил Щетину, что его артели нужен маклер. А ему самому власть.

Смысл был в том, что от отношений товар-товар нужно переходить к отношениям товар-деньги-товар. Мне пришлось долго, полторы бутылки времени, убеждать Щетину что Толян немилосердно их надувает, что все эти сигареты «Прима», сахар, соль, дрожжи, шанцевая труха и гниль стоят копейки, в то время как их труд, тяжелый и опасный, бесценен. Что Толян имеет тысячи процентов навару на этих бобышках и цветмете. Что он просто пользуется своим монопольным положением. Что по сути вся Щетиновская артель выступает в роли аборигенов, меняющих золото на стеклянные бусы.

Щетина слушать не хотел, отмахивался да нахваливал самогонку. Ему были чужды товарно - денежные отношения, он был слит с природой, в основном с ее синими оттенками. Примерно также, наверное, вели беседы миссионеры среди североамериканских индейцев. Но вода камень точит и я все-таки уломал Щетину. Ибо даже у первобытных людей есть вождь и этот вождь всегда стремится расширить свою власть и полномочия. Вонь соленого пота власти в очередной раз в истории оказалась привлекательнее чистого запаха вольных цветов. Щетина дрогнул.

Через день операция "Маклер или восстать и возвысится" вступила в завершающую стадию. Варварским набегом я покусился на иссякающую солярку и мы с Полоскаем опять отжали брагу. После этого ее, уже и без того пьянящую, перегнали. Получилось, по заверению дегустирующего Полоская, еще лучше, чем в прошлый раз. Меня начинало слегка мутить от одной только мысли о предстоящей пьянке, но я держался. Наступал ответственный момент. Я слишком долго жил в пофигизме и жил бы еще, коли был бы один. Но, так угодно судьбе, теперь я ответственен еще за одного человека.

А он, этот милый и добрый человечек, моя любовь Софья, чувствует, как любой русский интеллигент, ответственность за весь мир. Правда сама, опять же как любой русский интеллигент, нихрена не может сделать. Вот и приходиться самому. Самому искоренять пофигизм, сначала в себе, а потом, из себя еще не до конца его выкорчевав, подводить под всеобщий пофигизм экономический базис. И все это надо делать быстро, ибо время не ждет.

Когда все собрались на берегу, я, не давая совещанию стремительно перейти в неуправляемую пьянку, приступил к делу. Еще не отзвучали возгласы - эх, хорош, хорош зараза-самогончик, забирает, - как я приступил к свой странной презентации. У меня не было с собой ни ярко раскрашенных графиков и лазерных указок, ни статистических выдержек и рекомендаций деловых партнеров, у меня не было даже красноречия.

Но это всё было и не нужно. У людей, свободных от условностей цивилизации другие ориентиры. Здесь людей встречают отнюдь не по одёжке. Здесь сходилась неволя и вольница, как странное перепутье двух таких разных, но при этом равнозначных дорог. Тут нужно было что-то такое, что сразу же зацепило бы, и заставило мне поверить. В конце концов я разговариваю с людьми, решил я, и базовая единица любой оценки, это прежде всего человечность. А потом уже все остальное. Кстати, об остальном, - Щетина то на что? Должен же он мне помочь. Но Щетина сидел, как ни в чем не бывало и что-то шептал на ухо своему соседу Трубке. Тот косился на штоф и согласно кивал головой.

Дело не клеилось и тогда я, всем разлив, встал и объявил что хочу произнести тост.

Все одобряюще глядели на меня и я продолжил. Я рассказал им, как попал сюда, в эту деревню – избитый и больной и как меня здесь выходил Федос. И как выходив, он отправил меня восвояси, как чужака, но я ему все равно безмерно благодарен. И о том, как я пошел – куда глядят глаза и наткнулся на них, нынешних моих товарищей. И как они приютили меня. Что было дальше, не будем о том говорить, ибо кто помянет старое, тому глаз вон, а все мы люди, все мы заблуждаемся, и что тогда ворошить былое.

Еще я рассказал о том, как я жил в школе и ремонтировал ее один, чтобы дети всех жителей могли учиться в чистых и теплых классах, без сырости и сквозняка. Возгласы одобрения сопровождали мой рассказ.

- А теперь скажите мне, мужики, только честно, можно ли мне верить?

- Тебе?! Можно! Да я за Витьку хош перед кем поручусь. Наш Витька, наш. Я и забыл даже что он пришлый, как сто лет тут живет.

Я слушал мужиков а сердце ходило ходуном.

- Не, мужики, так не пойдет. Может кто-то тут неподумавши говорит? А вот мы все давайте-ка, выпьем и подумаем.

- Давай выпьем, а то самогонка скиснет.

Мужики говорили вразнобой, но выпивали слаженно.

Потом я, все подводя мужиков к своим планам, жаловался им на то, что Толян, как есть урод и мироед и мужики соглашались что да, Толян таки урод и мироед. И де, неплохо было бы поболее зарабатывать. Отчего ж плохо-то – соглашались мужики – совсем неплохо. А ну как я его заменю? Дак как же это - недоумевали мужики и тут всё встало колом, как упрямая корова посреди дороги.

Никакие экономические доводы на мужиков, как я и предполагал, не действовали. Никакая экономика, никакие посулы и перспективы прибылей. Нам это ни к чему, - отмахивались мужики и уже сами тянулись к бутылкам и напивались каждый в своем темпе. Щетина озадаченно жал плечами да усмехался едва-едва, луча в уголках глаз глубокие морщины.

И уныние овладело мной, да такое – что хоть кол на голове теши. Но унывать - это не стиль современных управленцев. И тогда я стал просто бухать вместе со всеми.

И кто бы мог подумать, что молчаливый, совсем не красноречивый, всегда наособицу, всегда в стороне держащийся Полоскай вдруг встал, и начал держать речь:

- Это, короче, мужики, я как Витька красиво говорить не умею, и вообще, мне как и всем вам, до этих дел – что скока стоит и кому чего продавать – мне до этих дел, это, ну вы поняли по како место.

Мужики засмеялись.

-Ты чего хотел-то, Вова? - спросил его кто-то.

- Ну дак чё хотел-то, чё хотел-то, - засбоил Полоскай, -дак вы чё ржёте-то, вы послушайте – Витька-от, он и про школу рассказал и про все дела, так. А щяс он, значит, с учительшей, с Софьей Николаевной, ну это – любовь у них и это там…

Все опять оживленно загоготали.

- Дак я чё говорю-то. Витька-от ее ведь у этово самово, у Анатолия и отбил. Че не так что ли? – наклонился ко мне Полоскай.

Шесть пар внимательных, хоть и немного осовевших глаз смотрели на меня. Я качнул утверждающе головой.

- Как есть отбил – удовлетворенно заявил Полоскай – ряху Анатолию отделал, как пасхальное яйцо!

Коллектив одобрительно загудел.

- Ну и энтот вепрь-от, Толян наш, задумал-удумал Витьке отмщение. Решил, значит, через Витьку оставить без света школу.

- Это как это? - Загалдела публика.

- А вот так! Сказал – не буду, грит, дизель возить и все. Пущай мол Николаевна виноватой себя через Витьку чувствует. По еённой мол причине дети не учатся, она тут дармоедничает, и хахаль ейный, Витька то есть, тоже.

- Не бывать такому! - Зарядили мужики. – Витька в честном споре бабу отбил, к тому же баба вообще на Толяна была несогласная, а с Витькой у них полюбовь полная. Это что же он, мироед, свой позор за чужой счет покрыть решил. На всех страдание за свои неудачи наложить задумал? Да я ему сам харю отполирую – кипятился кто-то. Хер ему, а не бобышки, коли дизеля не будет – резюмировало наконец собрание. Так ему и скажем – вмиг примчит, хоть бочку, хоть две.

И вот тут на сцену выступил Щетина, да выступил так, что я оценил. Хитро, весьма хитро, если Щетина так и задумывал заранее. А ежели и не задумывал, а улучил момент, то можно только восхищаться природной сметкой и сообразительностью, умением оборачивать ситуацию неизменно в свою пользу. По неоспоримому праву лидерствует в своей ватаге этот простоватый с виду мужик, не прибавить не отнять.

Итак, дождавшись, когда гвалт, гам, бурлящее возмущение чуть схлынет, но еще не уляжется окончательно, тогда, когда народ еще не остыл, но чуть уменьшил жар, дядя Коля-Щетина встал и весомо заявил: Ша, босота. Можно я скажу? То, что вы тут говорите, оно конечно правильно, по делу, но скажите мне, есть тут среди вас такие – каких Толян бы не обжулил?

- Да он нас постоянно надувает. Мудрит что-то, мудрит. Его и не понять – чего у него, кого, каки-то записи. Вроде должен вот стока привезти, - подслеповатый рыжий мужичок по прозвищу Трубка во всю ширь раздвинул руки,- ан нет, везет стока, - Трубка свел руки почти вместе. - И все ему нипочем – тут достача, тут недостача, тут сход-тут расход.

- Да-да, Трубка дело говорит, - заподдакивали мужики, - Толян этот как есть самый наипервейший жулик!

- Так отчего вы тогда уверены, - продолжил, выслушав всех ораторов Щетина, - что вам удастся выручить у него столько дизеля, сколько нужно?

- Дак это, - озадачились мужики, - скока возит – хватат ведь.

- Хватат! – Передразнил Щетина. – А ну как не будет? А ну как не будет хватать? Хватало ведь отчего? Толян, он расчитывал к Софье женихаться, ты ведь, - Щетина ткнул в кого-то сигаретой, когда к своей бабе женихался, тоже не жмотился? Это только потом, заполучил тело белое, дак ей от тебя снегу студеного не допроситься, не то, что чего бы там чего "слатенького".

Все засмеялись. – А чё я то, - заоправдывался мужик – я то чё? И тоже захохотал.

И еще долго, чуть не до полуночи судили, да рядили: сначала голоса разделились поровну, потом пошло шатание в ту и в другую сторону, а потом и вовсе весь жар дискуссии сошел на сухой пар обычного, под водочку, спора.

- А, хрен с тобой, давай попробуем, - таков был окончательный вердикт. А уж когда, на десерт что называется, я рассказал мужикам, каким образом был получен нынешний самогон, и пообещал пускать раз в две недели к генератору Полоская, общество было уже совершенно покорено и довольно.

Универсальный рецепт победы над нашим народом – посули ему светлое будущее - потом, а выпить сейчас, и народ пойдет за тобой, и выберет тебя куда нужно и возведет тебя на любой трон, а того, кто был на нем до этого – низвергнет и бросит на эшафот. Нисколько при этом не задумываясь что тот, кого они только что свергли, был ими, быть может только вчера точно также коронован.

Пир продолжался, и только Щетина, чуть наособицу, пил, но смотрел трезво сквозь глубокую ночь куда-то вдаль и о чём-то сосредоточенно думал. А когда настала пора расходиться, собрался первым, подошел, сунул мне руку и сказал: ну, ты не особо-то командуй, начальник... генератора. Пока!

6.

Грузовичок лихо подкатил, слегка буксуя по набравшей влагу земле.

- Ну, что вылупились, - недобро зыркнув спросил Толян, - давайте, разгружайте.

Мужики, тихонько переругиваясь, начали выгружать из кузова ящики, мешки и коробки. Бочек с солярой не было. Закончив, мужики сгрудились у опустевшего кузова и закурили, пряча от дождя в кулак сигареты.

- Чё встали, - опять зарявкал Толян, - мне с вами рассусоливать некогда, буксовать за меня по лесам вы что-ли будете? Давайте, грузите.

Артельщики принялись грузить медь. Один мешок, два, три, четыре. Все.

- Как все? Вы чё, шутите? Еще тащите!

- Дак все. – Развели руками мужики.

- Э-э, вы мне тут бросьте, все! Какое все? А бобышки? А еще три мешка меди? Вы чё?

- Осади, Толян, - отлипнув от стены вмешался я, - давай посчитаем…

- Какое посчитаем? Ты кто такой? Ты никто! Ты без никому. Чего с тобой считать? А ну, давай грузи обратно сахар, сигареты, барахло.

Толян энергично замахал руками показывая что именно надо грузить. Мужики мялись в нерешительности.

- Не надо ничего никуда грузить, - распорядился я, - тащите все в балок. Это наше все, мы за это расплатились.

Глаза у Толяна округлились, вылезли из-под век, и вращались вправо влево с четким ритмом шарящего по периметру прожектора. Он соображал. Потом вдруг, поняв в чем дело, налетел на меня, затолкался и завизжал: Ну-ко, ну-ко, ты кто такое есть вообще?

- А ты не нукай, ты вынь да постукай, – вмешался в разговор дядя Коля-Щетина – Витька, он нами уполномоченный.

- Чего? Кто? Какой уполномоченный?

- Участковый. – Сказал я.

- Чего?

- Участковый уполномоченный. Шутка. Зови меня просто – господин вице-президент по коммерции. Короче, отойдем в сторонку.

Мы отошли за балок и я объяснил Толяну, что та медь, которая у него в кузове, это плата за то барахло, что он привез. Плата очень большая. И сегодня последний раз, когда мы платим так много. Чисто из уважения к Толяну. В следующий раз за тот же товар будет на мешок меньше. И этого хватит с гаком чтобы покрыть его транспортные издержки, затраченное время, поиски сбыта и прочую лабуду. Что касается остальной меди – он может ее получить хоть сейчас, ежели представит пред наши светлые очи бочку дизельного топлива. Бобышки он тоже может забрать, либо заплатив за них деньги, либо расплатившись еще двумя бочками солярки.

И начался торг. Точнее безобразный скандал. Толян молил и угрожал, просил не губить его самого, его семью и малых деток, заклинал во имя мира на земле и клялся мамою и всеми святыми.

Я был неумолим и тверд. Толян был надоедлив и жалок. Наконец он вывел меня из себя, я сгреб его за грудки, поддал коленом в чвякнувшее пузо и отшвырнул на стенку балка.

- Теперь слушаю сюда, слушай внимательно гад – буду говорить я. Ты, сука, барыга и паразит, ты годами обираешь здешних людей, держишь их в положении скотов, заставляешь работать на себя, и кидаешь им подачки и объедки. Ты столько времени издевался над ними, припухал от собственной важности, а теперь, когда тебя чуть прижали засучил, как перевернутый таракан, лапками. Но это все ерунда, все вы, барыги такие. Ты живучий и этот пустячок, уверен, переживешь.

Но только не клянись здоровьем своей мамы, Толик. Не гони ты, прошу, мне про мать-старушку и деток малых, не дави ты, умоляю, на гнилуху. Я свою маму сколько времени не видел, она наверное с ума сошла, за меня переживая, и то молчу. Молюсь за нее, но молчу. А не видел я её и из-за тебя, заметь, в том числе. Я не фраер и не судья - твои жалобы выслушивать. Я тебе приговор вынес. Ты, Толик, ноль! Ты ноль без палочки. Ты думал застращать тут всех, думал всех подчинить, ты думал что самый хитрожопый? Не мне тебе объяснять, что по мере возрастания сложности жопы оттачиваются лопасти винта, Анатолий. Учи матчасть. Ты себя вообразил торговым богом Меркурием – повелителем и покровителем здешних мест, ты думал всех купить и всех продать и вышел тебе толстый хер по всей морде. Потому что я вообразил себя Робином Гудом, ты понял, Толик. И ты проиграл мне в тот самый миг, когда привез меня сюда и бросил помирать на руках у Федоса. Ты меня использовал, гнида. Думал, что я тебе груз перетаскаю и сдохну. А я выжил.

Тогда ты решил сгноить меня здесь, в этой деревушке. Еще одна единица тяглового скота на добыче меди - чем плохо. Так ты подумал, и, под любыми предлогами отказывался меня отсюда увозить.

Но ты не угадал, Толик. Я не скот. Я человек. И, когда я тебя опиздюлил, ты решил уничтожить меня чужими руками. Ты вообще любишь припухать, и делать все чужими руками. И, если бы ты меня отсюда увез еще летом, так бы все дальше и шло. Но твое жлобство не позволило сделать что-то бесплатно. И ты пролетел, как фанера над Парижем.

В горле у меня пересохло, я собрал под нёбом остатки тягучей слюны, схаркнул и продолжил.

– И тогда ты решил, что уберешь меня и заодно купишь любовь, походя лишив людей насущного. Ты решил, что тем самым купишь их расположение. А лишив Софью возможности учительствовать вынудишь ее приползти к тебе на коленях. Так?!

Ты решил, что ты всесильный? Нет, это не ты. Я всесильный, Толик, я! Потому что я не боюсь тебя, потому, что я готов сражаться за свою жизнь и за свою любовь. Я готов задушить тебя голыми руками, я готов тебя загрызть, можешь проверить, коль жизнь недорога. И тебе против меня не сдюжить. Ты слаб, Анатоль. Слаб духом. И союзников у тебя нет. Точнее есть – невежество, глупость, страх. Но я их не боюсь.

Я не хочу тебя переучивать, зачем? Я буду использовать тебя до тех пор, пока мне это выгодно. Ты не боись – солдат ребенка не обидит. Будут у тебя барыши, будут у тебя прибыли, как без этого. Но все теперь будет гораздо честнее.

Толян силился что-то сказать, но я остановил его. Не надо слов, Толя, к чему они, признай поражение, пока я тебя не побил. Я ведь зол на тебя, Анатоль, зол за всю, извиняюсь за пафос, неимоверную хуйню! Смирись, все равно ты никуда не денешься, потому как алчен, жаден и скуп. Раньше эти твои пороки работали на тебя, теперь они поработают на меня. Ты будешь делать то, что я скажу. А я желаю, не позднее чем через неделю увидеть здесь две бочки с отборной солярой. Через неделю, ты понял, Толя, не позже ибо соляры в школе очень мало. За это ты получишь свои бобышки. А за три мешка меди, что пока полежат у меня, привезешь сигарет, тетрадки, карандаши и детских теплых вещей. Вот список. Все понял? Гуляй, дружок.

Небо нервно и дерганно прыскало дождем. Хорошая погода для покаяния. Но в удаляющейся Толяновой спине его не было. Была только покорность, надломившая хребет покорность раба или прислуги. Я чувствовал это и потому не испытывал облегчения. Лишь мерзость, как будто ты только что макал голову человека в несвежий унитаз и таки добился своего. И добившись наконец, хотел только одного – поскорей вымыть руки да хорошенько пройтись по платью щеткой.

Нарочито громко прогазовавшись, фырча и отплевываясь комьями смешанной в пополам с землей травы Толян дал круг и припустил в гору. Сквозь струящуюся воду я успел разглядеть прижатую изнутри к боковому стеклу газету. Когда я сообразил, что это значит, Толян уже вовсю козлил вверх по расползавшейся на глазах глиняной дороге.

Ах ты сука! Вот ведь гад. Куртку он мне вернул, но газетку с моей фоткой, что прихватил я на память, прибрал до поры. И если с милицией я его обломал, намекнув на совсем не юношеский пушок по всему его толстому свинячьему рыльцу, то вот Софье Толяну есть чего предъявить.

Какой же я дурак! Все мылился, мялся, собирался. И вот, дособирался. Черт бы его побрал, этого Толяна. Убить бы его, да обучить Полоская вождению грузовика.

Если поймаю, точно убью и закопаю на месте, решил я и отчаянно, выворачивая из под ног грязь, рванул вслед карабкающемуся с упорством переползающей через палец букашки автомобилю.

Вы видели когда нибудь женский бой в грязи? Я думаю, что это шоу меркнет перед тем, что видели те немногие жители Молебной что решили оказаться по каким-то делам в тот неурочный час на спуске к пруду.

Сама природа помогла мне, рванув краны всех своих резервуаров. С неба ливануло так, будто снова начался всемирный потоп. И грузовик Толяна забуксовал в раскисшей грязи. Потом была драка в этой грязи. Кровь смешивалась с влагой и глиной и тотчас растворялась в буром потоке воды. Я, уже из последних сил, сумел таки одолеть врага и прямо вбил в его глотку сырые комья той злополучной газеты. Потом долго сидел на поверженном и душил-душил, несильно, ибо сил тоже оставалось в самый край, и пытался притопить его в булькающей вокруг жиже.

Ливень закончился также внезапно как и начался, и с его окончанием схлынула моя ярость. Пальцы разжались на горле поверженного противника, уже скорее до кучи, я прихватил его за выскальзывающие, все в глине волосы, причвякнул о грязь затылком, еле встал, поддал, уже беззлобно, в бок ногой и побрел по раскисшей дороге в школу. К Софье. Объясняться и каяться.

- А я знаю, Марат, что ты хочешь мне сказать, - спокойно, обыденно, проговорила Софья, когда я грязный и обессилевший, ввалился, шатаясь, в избу.

- Но… как! Откуда?

- Вопрос, как я понимаю, риторический. Я же жила летом в городе.

Я, совсем обессилев, рухнул у печи на колени. Думалось почему-то о ерунде. О том, что вот, весь в грязи, в глине, сижу тут, пачкаю чистый пол. Печь побеленную уже вывозил по низу грязюкой, занавеску. Черт, какая занавеска! Какая печь?

- Почему? Почему ты молчала?

- А ты почему молчал?

- Я? Ну, я хотел сказать, только…

- Ну вот и я – только. Думаешь – это легко, обличить человека, осудить его. Не судите, да не судимы будете.

- Тебе, наверное было очень горько знать что я многое от тебя скрываю.

- Какое это имеет отношение, когда любишь человека.

- Наверное – никакого. Не знаю. Не оказывался никогда в такой ситуации.

- Ну и дай тебе Бог, Маратик, никогда в ней не оказываться. – Софья присела передо мной и стала вытирать своей чистой вязанной шалью грязь и кровь с моего лица. А я расплакался. Не от истерики и обиды, а просто от светлых, переполнявших меня чуств. Слёзы текли по моему лицу и смешивались с кровью и грязью. А моя любимая, Софья, она целовала меня в эти грязно-кровавые следы.

7.

Теперь, когда остались позади все душевные бури, когда кошки, скрёбшие душу сточили до самых лап свои когти и успокоились, теперь можно было, наконец, зажить.

В первую очередь следовало подготовиться к зиме, все проверить, пока еще тепло, там и сям аккуратно подлатать, подчистить, подконопатить.

Федос, меж тем, слово держал исправно – во дворе высилась огромная поленница свежих дров, аккуратных, чурочка к чурочке, печная труба была переложена и побелена, ну и еще кое-что по мелочи. Везде была видна мастеровая мужская рука. Я, держа слово, в школу не совался, хотя у Софьи конечно выспрашивал – что и как.

Все было хорошо. Нагорновские дети учились прилежно, куда как лучше подгорновских. Правда родители их шли на контакт неохотно, их пугал и разговор, и непривычная обстановка. Если собиралось их несколько человек, еще могли, через зубы, поговорить. Поодиночке же быстрее старались забрать детей и, через каждые три шага мелко крестясь, уйти. Они тянули за руку детей и те, виснув на оттянутой руке, семенили вслед, постоянно оглядываясь на школу и провожающую их учительницу. Было видно, что детворе нравилось в школе. И дети не понимали, почему им не дозволяют еще, хоть чуть-чуть побыть в этом новом, светлом и радостном мире, где каждый раз узнаешь что-то интересное и необычное. Зачем опять тянут их туда где ждут стылые темные избы, вечная угрюмость, и непрекращающаяся истовая битва с неведомым антихристом.

Школа жила своей обыкновенной, школьной жизнью, и вообще всё вокруг шло своим чередом. Мы вдвоем конечно обсуждали школьную жизнь, но гораздо интереснее нам было говорить о себе, делиться эпизодами из прошлого, и посвящать друг друга в собственные тайны. Да и не только говорить, чего уж там…

Мы, как и все влюбленные, отбросив наконец все условности, сломав те малейшие преграды, что мешали нам познавать друг друга, спешили узнать все. Торопились познать, а познав насладится знанием и плодами любви. Так шли наши совместные минуты, часы и дни. Где-то там, откуда мы давным-давно пришли, этому придумали название – медовый месяц, но здесь оно было каким-то условным, неподходящим к нашему бытию. Какой медовый месяц – если приходиться пребывать в трудах, добывать себе хлеб, жить не только друг другом, но и повседневными, неотложными заботами. И пусть заботы эти в любви не в тягость, пусть их бремя и несется в розоватом тумане, постоянно стоящем по над ресницами, пусть в голове, как после наспех выпитого шампанского, торжественно шумит морской прибой, но он не глушит до конца ни стук топора, ни скрип мела по школьной доске.

Нет, все же это был не медовый месяц, в понятии вспышки страсти, это была именно любовь, это было взаимное наслаждение любовью двух остро нуждавшихся в ней людей. Людей таких, кто её по-настоящему-то никогда и не знал. Это были первые глотки пересохшего от жажды горла – большие, ненасытные, жадные. Когда не различаешь ни вкуса воды, ни цвета ее, ни запаха. А только пьешь и наполняешься жизнью.

В начале октября, когда с утра начинают покрываться колким льдом лужицы, когда борозды, словно детским тальком, пересыпаются невесть откуда взявшимся крупяным снежком умерла тетка Агафья, кривая Мартыниха. Умерла от старости, от одиночества, да и просто от того что все она познала и повидала, больше нечего.

Человек она была хороший, душевный, часто привечала меня, подкармливала в самые худые мои дни, подбрасывала кое-какую работенку, без вопросов ссужала, если было позарез надо, самогонкой и нехитрой снедью. В общем не дала мне в свое время сбиться с пути истинного и вот теперь настала моя пора проводить ее достойно в последний путь.

Бывает так – вроде и не родной тебе человек, и в жизни твоей не самое первое занимает место, да и вообще занимает невесть какую площадь, а не станет его и появляется в душе такая пустота, такое безжизненное пространство, что теряется в нем все остальное. И только звенят, иногда сталкиваясь в этом мраке, ледяные иглы.

После всех церемоний и необходимых ритуалов, после того уже, как отстучали комья земли по излаженной мной с помощью Миши-Могилы домовине, когда вырос и начал подсыхать на свежем ветерке могильный холмик и все разошлись, я услал Мишу-Могилу за самогоном. Помянуть конечно было нужно, но более всего мне хотелось побыть хоть сколько нибудь одному, погрустить и вспечалиться.

Странно, но в жизни, в быту немало нам выпадает мгновений, когда можно побыть одному, да все отвлекают разные мысли, все докучают какие-то заботы. И только здесь, на кладбище уходят они куда-то. А кладбищенские заботы - поправить крест, подровнять могилку, вырвать сорняки – они какие-то не суетные, они уместные. Все здесь настраивает на особый лад, примиряет с неизбежностью конца и потому умиротворяет.

Могила вернулся, едва я закончил оглаживать ладонями шершавые бока могилы, и устроился покурить на только-только сколоченной скамейке. В одной руке у него была бутыль, в другой холщовый сверток с закуской.

Он выставил все это добро на столик, вынул из ватника стакан, дыхнул в него, протер полой, поставил рядом и сказал как бы извиняясь:

- Обождал бы ты паря, с самогонкой-от. Федоса я щяс встретил. Просил он передать тебе, штобы ты к евонному двору подошел с косогора. Ждет он тебя.

Вот тоже еще, этот-то что удумал? Не мог другого дня выбрать что ли?

- Ступай давай, я тебя здесь обожду, пока кой чего пороблю – поторопил меня Миша.

Идти к Федосу мне совсем не хотелось. Вот ведь паскуда, а? А и не пойду - решил я. Обождет денек-другой.

-Слышь, Могила, а чего это Федос через тебя мне просьбу передал? Ты ведь вроде как «анчихрист» для него. Пьешь, куришь, с его компанией не водишься, одним словом не ровня. Или потому что ты и нас сторонишься. Ты посредник, что ли, Миша. Медиум. С чего такая честь?

- А с того, Витенька, - просто ответил Мишка, - что перед могилой, перед ней все равны – и простецки улыбнулся.

У меня вертелась в голове одна мысль.

- Как думаешь, Миша, Толян, он имеет на Федоса влияние?

- А чего мне думать, - грустно усмехнулся Могила, - на поминках не думать надо, а скорбеть.

- Это ты мне в упрек что ли? Зря. Сам ведь меня с похорон на разговор к Федосу и отправил.

- И это верно, - вздохнул Миша, - и скорбеть надо, и жить тоже. И помирать, и род продолжать. Все нужно. - Миша многозначительно глянул. - Диалектика, мать её. Чего зенки пучишь? Не думал, что я слова такие знаю?

- Да, не ожидал…

- Ну и ладно. Много будешь знать, особенно о людях, особенно о тех кто рядом, состаришься раньше срока, совсем как я, - Могила опять грустно улыбнулся, - а таким тяжело смерти дожидаться, ох и тяжело.

Я подумал о том, что я в сущности, ничего не знаю, об окружающих меня людях. Полоскай и Щетина - они точно местные, Толян - местный, но уехавший. А все остальные, Могила, Изынты, Трубка - такие же, как и я, бичи, сорняки неизвестно каким ветром занесенные, и пустившие здесь корни. А, значит, скорее всего уже "попользованные" Федосом.

- Это ты к чему, я не понял что-то? - Зашел я в тыл Могиле.

- Агафья-от, говорю, царствие ей небесное, хорошую, говорю, жизнь прожила – что ей надо знала, чего не надо – не ведала. - Миша явно съезжал с темы. - Хлебанула, конечно, через край, это как водится, и горюшка, но и доли бабьей, доли сладкой тоже сполна отпила. Отжила свой век, можно сказать, в миру с собой, без мятежа душевного. А тем, говорю, у кого душа раньше срока стареет, тяжело жить на свете. Душа к краю подошла, а у кого и за край заглянула, а тело жизни просит. Душа туда просится, а тело тут, как гвоздем прихвачено. Прямо как к кресту. И оттого маетно.

- И ты видел, что там за краем?

- Может и видел?

- И каково там?

Могила долго молчал, мусолил губами стебелек, смотрел перед собой незряче, как смотрят прижав глаза вплотную к мутному бутылочному стеклу и когда я, утомившись ждать, уже начал отвлекаться, вдруг сказал.

- Там так же все, как здесь, только если безрадостно, то уж совсем без просвета, а если уж веселье – то до исступления полного, и остановиться нет сил. И если сил нету – то и никогда, никогда уже, не будет. А уж если силы есть, то безмерные и навсегда. Совсем, совсем навсегда. А нафига тебе силы, если они навсегда? Без конца, а значит и без смысла? Вот что там за краем.

Могила помолчал еще, я все ждал, что он еще что-нибудь добавит, но он только сказал: Вот, как смог, значит, описал. Более не могу, извини.

- Что же, и рая и ада там тоже нету?

- Нет. - Просто ответил Могила. - Они здесь. И рай и ад.

- Здесь, на земле?

- Почему на земле, вот здесь. - Могила прижал кулак к сердцу. - И оттого что ты выберешь, будет зависеть твоя жизнь. Самому решить надо - где ты живешь. В аду или в раю. Кругом тебя тьма и чернота. Злоба и зависть, а ты подберись, толкайся, пихайся, а душу не пачкай. И проживешь в раю. А бывает - ты на злате обедаешь, розовой водой умываешься, благоухаешь ароматами, а из твоей души вонь и смрад источается. Всех ты ненавидишь, всё тебе не по нраву. Вот это и есть ад. Ад самый страшенный.

Миша говорил интересно и свежо. Говорил он понятно, но понятность эта не уяснялась. Слишком она была проста, эта понятность, слишком свободна от условностей. И от этого не принималась до конца сердцем.

- Да ну, ерунда какая-то, ты уж Миша меня извини. Если там ни ада ни рая - зачем же душе туда стремится? Зачем, если там все без оттенков – белое, белее белого, черное чернее черного и конца и края этому нет.

- В том-то вся и загадка, паря. В том-то все и дело. Может быть потому, что чистый рай и чистый ад для души - это крайности. По жизни то и того и другого намешано так, что не разберешь чего больше, чего меньше. Душа кривится и загибается. Ну и где ей разогнуться, кроме как не в вечности. А может еще что. Не объяснит тебе никто. Ни косноязычный Могила-Мишка, бывший интеллигентный человек, БИЧ, попросту, ни красноречивый профессор философии. Никто. Только уйдя туда насовсем, без компромиссов, без подглядываний в щелку можно узнать ответ.

Вот и получается, что заглянув, до срока, в щелку уже не успокоишься никогда. Как будто тебе загадку загадали, ты все ответы перепробовал, и все они неверны оказались. А тот, кто загадку загадал, только дразнится, а ответ не дает. Потому и страдаешь. Потому и счастливы люди, свой срок отжившие, все в свой срок познавшие, и в свой срок умершие. Праведные, как наша Агафья. У нее и ада и рая в пополам было. И, думаю, там всего в пополам будет.

И пусть им и земля будет пухом, в каких бы камнях их не схоронили. А уж у Агафушки-от в могилке землица совсем уж невесома. Хорошее место выбрали. Ну, лей за нее еще что ли. Хоть душа и не согреется, а все кручина под бражку посветлее как-то, все почище.

Мы выпили, посидели, покурили.

Каждый думал о своём. Я пытался думать о том, что сказал мне Могила, но как-то не выходило. Получалось, что надо жить, как живется. Только так и никак более.

- Миша, слушай, а как тогда надо жить, чтобы вот так, как Агафья. Что делать надо?

- Что делать? Надо просто любить.

- Кого любить? Что?

- Всё. И всех.

Вместе с этой простой истиной хмельком ворвался в голову теплый ветерок и захороводился светлой, как золотая осень, грустью. И стало в душе светло и тихо. Как и подобает быть душе на поминках по хорошему, ушедшему в срок, в продолжение земного пути человеку. И ушла скорбь, как отлетела на небо душа светлого человека Агафьи. Осталась лишь прозрачная и легкая пустота. А значит, все было правильно.

* * *

С утра меня что-то подбросило и вынесло на воздух, на улицу. И, прямо с крыльца повлекло неумолимо за калитку. Потащило, невзирая на обычную похмельную леность некое устремление духа. Какая то уверенность в том, что предстоит завершение недоделанной работы. Странно, еще не было никакой загадки, еще мозг слабо трепыхался в тенетах утренней полудремы, а ощущение отгадки уже было.

Кто-то назовет это провидением, кто-то мистическим знаком, а кое-кто посчитает шилом в задницу. Мне же было без разницы, ноги сами вытащили меня за околицу и тут встали, не желая более никуда идти. И предчувствие тоже меня покинуло. Все, прямо как в тех анекдотах про ковбоя и его внутренний голос. Ну и чего мне теперь тут делать. Бродить, как одинокая гармонь, в полях до рассвета. И чего дома не сиделось, чего в такую рань меня подорвало? Чего мне вообще не живется. Вроде бы, в кои то веки, никому ничего не должен.

Туман стелился и мялся над Молебной, как взбитое одеяло. Деревня еще лежала в дрёме, хотя уже слышались звуки сладкого пробуждения. Там брякнула калитка, здесь звякнуло ведро, кто-то лениво откашлялся по пути в уборную. Тёсовые крыши выплывали из тумана, блеснув на утреннем солнце серым от времени горбылем, словно чешуей, и опять заныривали в его теплое молоко. И кажущаяся бесцельность моего раннего утреннего подъема исчезла под зарождающимся в груди восторгом. Эх, хорошо все таки у нас в деревне. Век отсюда никуда бы не уезжал.

Захотелось что-нибудь отчебучить. Прокатиться кувырком по сырой траве, сделать стойку на руках, попрыгать и побегать. Да просто - зарядку сделать, в конце концов. Я пару раз подергал руками и ногами, повертел дурачась, задом и стал делать наклоны. И прямо так, в наклоне и замер от испуга, услышав за спиной звуки. Впрочем, почти сразу же у меня отлегло. Звуки оказались характерным федосовским покашливанием. Он не изменил своей привычке подступать внезапно, как западло.

- Ты чего, Витюшенька, по холодку кочевряжишься? - ласково спросил он только я распрямился.

- А тебе, дядя Федос, чего не спится?

- Так ведь кто рано встает, тому бог подает, Витенька.

- Ага. Мне он видимо тебя подал, коли встретились.

- Как знать, как знать. Глядючи на твои пляски виттовы испугался я. Думал демоны тебя обуяли, вот ты тут на травке и корчишься.

- Да не, дядя Федос. Это зарядка называется.

- Кака-така зарядка?

- Зарядка. Упражнения такие для здоровья.

- О здоровье все печешься. Это хорошо. О душе бы еще позаботился.

- Дядя Федос, давай не будем. Душа, она материя тонкая, и не тебе в неё лезть. Ты просто мимо шел, или специально меня искал?

- Больно надо, - подобрался Федос, - искать тебя. Чести много. Мимо шел. А как тебя завидел, подумал, чего бы не подойти, не поздороваться. Не спросить - чего это меня Витюшенька избегать стал. Чай не чужие друг другу.

- Чего это я тебя избегать вдруг стал?

- Ну как чего. Тебе Могила вчера ничего не передавал?

Я, если честно, совсем запамятовал. Да, неловко вышло, неудобно.

- Врать не буду, дядя Федос, передавал. Да тут дело такое, скорбел я вчера. Извини.

- В курсе про то. Упаси господь душу грешницы Агафьи. - Федос сдернул с головы картуз и воздел очи к небу.

- Только скорбь у тебя была в пополам с брагою. - Строго, как педагог, заметил Федос.

- Скорбь моя светла. А в пополам с чем, это мое дело.

- Твое, Витюшенька, твое, чье же еще. Ты б не бражничал, глядишь и эта, как ты сказал, зарядка бы сейчас здоровью не понадобилась.

- А тебе чего до моего здоровья вдруг дело нашлось? - Разговор ни о чем начинал злить. Федос и так славился умением обламывать самые восторженные моменты, да еще это его пустопорожнее - то да потому...

- Ну как. Я ведь, тебя почитай, спас.

- Спасибо что напомнил, дядя Федос. Правда я и так помню. Поклон тебе до земли. Тебе и Настеньке.

Федос нахмурился.

- Хм, значит прознал, кто тебя лечил. Прознал, что она ведунья. Кто сказал. Или она сама... Где Наську видел?

- Да не видел, догадался.

- Догадался... - Пробурчал Федос. - А и ладно. Оно может и к лучшему. Я ведь чего тебя звал вчера. Уговор наш помнишь?

Я помрачнел. Мне все стало ясно.

- Ну, помню.

- А ты не нукай. Ты вынь да постукай. - Ухмыльнулся Федос популярной деревенской поговоркой. Я первый раз видел его улыбающимся. - А как постукаешь, Наську-от и покрой. Через недельку, на Покров. Знаешь как говорят - Покров-покров, покрой землю снежком, а девицу женишком. - Федос опять заухмылялся. Хихикал он скабрезно - так, как смеются импотенты над сальностями.

Все во мне ухнуло куда-то вниз, как сорвавшийся лифт в шахту. Почему всегда так - только заживешь, только начинаешь чуть-чуть приподыматься, только расправишь плечи, как настигает тебя облом. Но делать нечего. Надо преодолевать и этот облом. Я и так долго сидел, засунув, как страус, голову в песок. Думал - оно само рассосется. И из-за этого наломал немало дров.

Сначала не мог признаться Софье в любви, потом не мог открыться ей - кто я такой. И из-за этого, едва-едва не лишился доверия. Больше мне этим путем идти не хотелось. Но и Настю, как выразился Федос "покрывать" я тоже не мог. Это было бы преступлением. Предательством против моей любви.

- Ты же знаешь, дядя Федос, - начал я, - какие у меня произошли в жизни перемены.

- Каки-таки перемены?

- Ну не дуркуй, дядя Федос, прошу. Все ты понимаешь. Я про Софью.

- Это про учительшу что ли?

- Ну да, про нее. Мы ведь вроде как женаты. Так что, дядя Федос, извини. Не могу.

- Про "не могу" ты мне не говори, Витюшенька, - нахмурился дядя Федос, - уговор дороже денег. И про женитьбу свою тоже не говори. Не женился ты, а подженился. Когда без венчания - это не свадьба, а блуд. И мне не важно, с кем ты сблуднешь, с Наськой или с Сонькой.

Мне хотелось плюнуть Федосу в морду, растереть плевок по его бороде и уйти. Но уговор, как верно заметил Федос, был дороже денег. Я это понимал и сам. Уговор следовало исполнить. Не исполнив его я не буду в ладу со своей душой. А исполнив его вообще потеряю душу. Пришла любовь и спутала все карты. Карты спутала, а должок за игру остался.

Внезапная догадка пронзила меня как пущенная рукой судьбы стрела.

- Послушай, дядя Федос, неужели я тебе другой службы не могу сослужить в счет уговора?

- Это какой еще службы?

- Ну, баньку-то ты, говорят, до сих пор не поставил...

- О том даже думать не моги, Витя. Без тебя управлюсь как ино.

- Так я ведь не спорю. Управишься конечно. Только, слышал я, раствора у тебя нету, гвоздей, скоб, ножей для рубанка, еще кой чего. Не везет Толян, вот какая ситуация.

- Тебе-то до этого какое дело, Витюшенька. - Подчеркнуто ласково, как говорят, когда действительно задеты некие струнки, спросил Федос.

- Да никакого. Просто материалом могу пособить, на баньку.

- Ты? - Федос захохотал. - У кого ты, у голытьбы своей возьмешь, материал-от? Ой насмешил старика, прости господи за веселие неуёмное, ой взьярил. Своих же сотоварищей ограбить задумал, соартельников.

- Ну, зачем ограбить. Воровать грех. Толяна попрошу и он тебе враз все привезет.

- Ха! Толяна. Знаю я как ты его все лето просишь тебя увезти. Ты, Витя, ври да не завирайся. Ложь-от еще грешнее воровства.

- А я и не вру. У нас с Толяном новый уговор действует. Раньше мы ему должны по жизни были, а теперь он нам.

- Во как! Это как же так.

- А вот так. Взяли и повернули в свою сторону. Не веришь, спроси. Он как раз вскоре приехать должен.

- Чудны дела твои, Господи. - Федос перекрестился.

- Ну так как, по рукам, - Пользуясь минутным замешательством, насел я на Федоса.

Федос колебался. Было видно, что он и верил и не верил мне.

- Шустрый ты однако, теребя бороду заговорил он после паузы. - Быстро, однако, сображников своих окрутил. И Анатолия, значит, привернул. Молодец.

- Да я вообще с детства талантливый, Дядя Федос. Ну так что, по рукам?

Федос колебался. Баня ему, конечно, была нужна, тем более зима не за горами, но баня - это суетное. А продолжение рода - это шаг в вечность.

- А я то думаю - чего это Анатолий про школу мне толкует. Какое ему дело... - В задумчивости, как сам с собой проговорил Федос.

- Чего? Кто говорит?

- Да никто. Никто, Витенька, это я так. Матерьялом, говоришь, поможешь...

- А на Покров я тебе Изынты пришлю. - Вдруг пришла мне в голову спасительная мысль. Правда неизвестно, как к этому отнесется сам Изынты, но его то я уговорю.

- Это которого? - Машинально переспросил Федос.

- А бугай у нас есть такой здоровый. Морда во - кровь с молоком.

И все же Федос колебался. Что-то мешало ему принять решение. Не хватало малости, чтобы качнуть весы сомнений в нужную сторону. Эх, была-не была. Я рубанул с плеча.

- Слышь, дядя Федос. Я ведь не только на твою баньку могу помочь матерьялом. Я ведь и твоему народу кой каким товарцем могу пособить. По строительной части и вообще.

- Это зачем еще? - Встрепенулся Федос. Тревога мелькнула в его глазах, они прояснились и зорко пялились из под нахмуренных бровей. Ты народ мой не тронь, ясно. Без тебя управимся. Всех к рукам прибрать надумал? Не выйдет. Матерьялу мне никакого не надо. И на Покров чтоб уговор исполнил!

Федос ушел, прямо таки клокоча, как раскочегаренный самовар. А я ушел во двор, сел на крыльцо и крепко задумался. Думалось мне об оброненных Федосом словах про Толяна и школу. Про то, что со стройматериалами я его все же подцепил за живое. И что не я один, а и Толян тоже. И еще про то, что Изынты или кого еще все ж таки надо подбивать на Покровскую авантюру. Что дрогнет Федос, никуда не денется. А про то, что Федос сильно напрягся, когда я завел речь о товарах для народа я не думал. Ну напрягся и напрягся. Нет так нет. Никому не хочется терять даже крупицу своей власти. Об этом не думать, это понимать надо. Тем более никакая власть мне нафиг не нужна.

Мы сидели, на крыльце избушки Изынты, выпивали и разговаривали.

С Изынты я уже переговорил и получил его согласие. Он долго хохотал, узнав в чем дело и, просмеявшись только и сказал - Ну щож, сам погибай, а товарища выручай. Летчик на тайгою точный курс найдет... Гарна хоть дывчина? Прямо над полянкою посадит самолет...

Под хрусткие огурчики, что взял я в счет будущей работы у тетки Кочуманихи, Изынты, в пополам с перепевками своей любимой песни и прибаутками, поведал мне, что Федос в деревне перебрал для своих баб чуть не всех здоровых мужиков. И что Изынты уже участвовал в этом шоу.

Выяснились и кое какие подробности. Происходило это дело на радениях. Это был особый праздник Федосовской общины. "Невеста" на нем была центральной фигурой, её по особому наряжали, потом следовали молитвы и разные обряды. Во время них и только во время них общинным разрешалось употреблять спиртное. И, походу, в это спиртное что-то этакое добавлялось. Во всяком случае в конце радений, все, по выражению Изынты, были вповалку. Тогда то все и происходило. "Невесту" Федос с парой доверенных лиц оттаскивали в баню и туда запускался "производитель".

В общем, все было ясно. Не трудно было догадаться что потом, когда "невеста" понесет, это дело будет представлено как божья милость и благодать. А счастливый "отец", данный ей в мужья, даром что родственник, будет до конца пребывать в неведении и уповать на божий промысел. На счастливое избавление, с помощью радения, от греха кровосмешения. А его то, греха, как такового и не было. Зато Федосовская святость сияла. Так хитрый Федос решал сразу две проблемы. Не допускал приплода от инцеста и укреплял свой авторитет. Был свят, непогрешим и могущественен.

Бедные, невежественные люди. Действительно, сон разума рождает чудовищ. Таких, как Федос или его кореш Анатолий. Да уж. Походу и в школе дети ненадолго. При таких раскладах.

- Слушай, Петро, - спросил я Изынты, - а ты своего-то видел после этого?

- Кого?

- Ну, ребенка.

- Та ни. Они ж прячут. Как я его увижу. Та особо, знаешь, и не тянет. Оно б сразу же в руки его взять, попеленать, понянчить, а так що...

- А сколько это времени назад было?

- Що? - Переспросил недогадливый Изынты.

- Ну, радение где ты...

- Та лет 10 назад уже...

- То есть ребенок уже большой... А знаешь что, приходи в понедельник к школе. Там у окна куст снаружи есть, из-за него весь класс видно. Может и углядишь свою кровиночку. Если интересно конечно.

Изынты, задумчиво разливая, протянул - та оно конешно интересно, та вроде можно, тилькы що ж это ж, вдруг узнаю, и що тогда. Как жить потом, Витька?

В это время, внезапно, как повестка в военкомат, на двор нагрянула компания в виде Полоская и Щетины. Они были слегка навеселе и искали общества. Увидев, что мы пьем, они загоготали, заобижались и объявили нас тихушниками.

- Та не, - оправдывался простодушный Изынты, - мы не тихаримся. То мне тут Витька ребусы загадывает.

- Какие ребусы, - располагая на столе угощение спросил Щетина.

Я отмахнулся, но общество требовало. Пришлось колоться.

Мужики сидели в задумчивости. Полоскай открестился от участия в радениях. Щетина расстроенно высчитывал, сколько лет исполнилось его вероятному ребенку.

- А мужики-то не знают. - Наконец произнес вслух Щетина.

- А узнают, так прифигеют. - Добавил Полоскай.

- Та не говори. - Расстроенно поддакнул Изынты. - Жили-жили, не тужили...

- А тебе чего, Витька, нужно - вдруг спросил Щетина.

- В смысле?

- Ну чего ты лезешь в каждую дыру затычкой?

- А я чего? Я просто предложил - кому интересно приходите к школе...

- Да я не про это.

- А про что?

- Ну как. Ну и про это тоже. Но больше-то вообще.

- Что-то ты дядя Коля, заговариваешься. Давай напрямик. Какие претензии?

- Ну, напрямик так напрямик. К нам в артелю нашу, тебя приняли? Приняли. И без тебя нормально жили не тужили, ну да ладно. Парень толковый, шустрый, не помешает. Тебе мало стало дак ты на верхних насел, на Нагорновских, в школу их охомутал. Они тоже жили не тужили, все нормально было, нет, ты их с уклада сковырнул. Потом Толяна сковырнул, нашего покупщика...

- Так, интересно. Дальше что?

- Далее тебе мало стало - ты в душу полез.

- К кому это я в душу полез?

- Да к нам. Чего ты прошлое бередишь. Натащил детей в школу и теперь нас грехами прошлыми усовестить хотишь.

- Неправда.

- А що неправда. - Вступил в разговор Изынты. - Как есть правда. То я жил на спокое. А теперь совесть мучает.

Я разлил. Мы выпили молча, не чокаясь. Разные мысли крутились у меня в голове.

- Вы это зря, мужики. - Начал я. - Будь я на вашем месте, я бы наверное также себя повел. Мы ведь мужики, самцы. Ну сблудил с девкой, чего такого-то. Подумаешь. А если там какое продолжение - так если девка не настаивает, ничего не говорит, то это её выбор. Или её родни. Таких случаев в мире каждый день сто тысяч. Я же тоже, было дело, под эту забаву подписался. Но не могу сейчас, не могу! Любовь у меня. Потому и попросил вон Петро...

Мужики сосредоточенно молчали. По ним было видно - им есть что возразить. И уж лучше бы они возразили чем вот так молчать. Это молчание просто добивало.

- Я даже не знаю, как бы я действовал, будь на вашем месте. Наверное бы тоже забыл про своего ребенка, что он вообще есть на белом свете и зажил бы...

Мужики еще больше помрачнели.

- Да я ведь просто предложил, не в назидание, а если у кого какой интерес. Из любопытства, так сказать. Приходите-смотрите.

- Знаешь, Витя, я однова как-то в зоопарке был. Из любопытства... - Щетина встал и вышел из-за стола.

- Що-то как-то меня у сон клонит. - Деланно зазевал Изынты. - Вы сидите, а я прилягу.

Изынты было ушел, но потом вернулся. Налил себе полстакана горилки, выпил, закусил салом, отдышался и сказал. - За наш уговор хочу сказать, Витька, щоб без непоняток потом. В общем это... Старый я стал, Витька, для таких делов. Ты уж там сам... А я тебе не помощник.

Петро ушел, уже окончательно, а мы с Полоскаем остались. Вовка только виновато развел руками. Мол, видишь, как оно все брат, получилось. Мы еще выпили, но разговор не шел.

Угрюмое наше застолье тонкой иглой пробил звонкий, в оттяг, клич журавля. Он звенел и летел, куда-то туда, в неведомую даль, вослед вставшей на крыло стае. И, отзвучав здесь, на земле, отлетал в небо и там пронзал собою наливной красный закат и растворялся в нем, как растворяется в мире, постепенно глохнув, колокольный звон.

И также как после звона, становилось вокруг тихо-тихо, как может быть тихо только тогда, когда отзвучала, растаяв, радость беззаботной жизни.

8.

За выходными настали будни, а будни положено проводить в трудах. С утра я колол дрова на зиму, а после обеда помогал Кочуманихе, моей спасительнице, стаскивать в погреб картошку. Таскал не спеша, не надрываясь, аккуратно. А куда спешить. Но Кочуманиха отчего-то вдруг засуетилась и куда-то засобиралась. Сначала она мелко затрясла лапками, заелозила ими по полу, нашаривая раскатывающиеся из под рук картофелины, потом заохала и закряхтела.

Я же, наоборот, отстранившись от суеты, заработал еще более степенно. Каждую картофелину брал, оттирал от самых мелких частиц грязи, оглядывал на предмет соответствия калибра, и, как бы с сомнением кидал в ведро. Не спеша наполнив ведро шел с ним к мешку и обстоятельно ссыпал. После приподнимал мешок, на весу его потрясывал, глядя, как сквозь пробивающиеся через мешковину солнечные лучи клубиться внутри мешка пыль. Затем опускал мешок наземь и стоял в раздумье около - дескать, пора начинать другой мешок или подсыпать еще ведерко.

Всю эту волокиту я устраивал специально, тянул, что называется, резину. С чего вдруг Кочуманихе стало куда-то нужно? Сходила во двор, переговорила о чем-то с соседкой и засобиралась. А ведь ходила, перед этим, по избе, держась за бок и едва волоча ноги. Привздохивала да покряхтывала, кляня погоду, старость и судьбу.

Вот и тянул я специально время, ловя поживу в кочуманихинском нетерпении. В деревне на такие вещи моментально вырабатывается рефлекс. Типа стойки на утиный выводок у хорошей охотничей собаки. Только видишь лишнюю суету, лишние движения и все - тянет тебя туда неумолимой силой, если уж не поучаствовать в событиях, то хоть глянуть на них одним глазком. И это не праздное любопытство и не порочная страсть копаться в чужом белье. Это черта бедной на события деревенской жизни, это дремлющее свойство ума, тяга к новым знаниям и впечатлениям. Осуждать это нельзя. Это нужно понять и принять. Потому что, пожив немного в деревне, сам становишься таким же.

И я, замедлив ход работы, тянул теперь из Кочуманихи жилы, играл на ее нетерпении стараясь выпытать, что же она задумала. Наконец она не выдержала:

- Может завтре картошку-от в голбец доспускам?

- А чё так, баба Груша?

- Дак чё, ничё.

- А чё ни чё то? Давай сёдни - я втянулся в эту просторечную деревенскую игру словами. "Ты чё? А ни чё! А чё ни чё-то? Чё да ни чё - другие вон чё, а я ни чё" - местные кумушки могут разговаривать таким образом долго-долго, передавая только мимикой и интонациям массы разнообразной информации.

- Чё сёдни-то, завтра конец света чёли? - Парировала бабка Кочуманиха.

- Конец, не конец, а меня другие завтра дела, некогда мне.

- Чё за дела?

- Да ни чё! - Огрызнулся я. Кочуманиха меня переигрывала.

- А чё? Приходи тогда завтре. - Развивала она наступление.

- А седни чё?

- Да ни чё.

- У тебя дела чтоли ли чё ли? - Попер я в открытую.

- Да, дела. Как сажа бела. - Наконец-то отмахнулась Кочуманиха.

- А чё за дела-то. С утра ведь не было. Тебя ж вона как крючило?

Кочуманиха побелела лицом, затрясла брылами, сжала в гузку морщинистые губки, что было верным признаком злости и раздражения и, наконец, выдала.

- Ты што, сарданапал этакий пристал лишай чисто, помог бы лучше "баушке", обдерут ить всю рябину вкруг деревни сморгнуть не успеешь.

- Какую рябину, Баба Груня, кто обдерет. Кому она нужна?

- Дак как кому, известно кому, дружку твоему, Вовке.

Вот дела. Зачем Полоскаю рябина. Походу кто-то с ума сошел. Толи я, толи Кочуманиха, толи Вован. Ничего не понимаю.

- Так, баба Груня, без паники. - Скомандовал я. - Рябина Вовке нужна, а ты то тут причем.

- Дак обдерут ведь всю рябину?

- Кто, Вовка?

- Ты больной ли чё ли? Какой Вовка? - Кочуманиха смотрела на меня с жалостью, как на убогого, - Вовка твой, говорю, рябину у всей населении "скупат".

Было ясно, что дело разгорелось темное. Надо было идти и выяснять в чем подвох.

Возле балка развернулось диковинное зрелище. На перевернутой к зиме лодке с важным видом сидел Полоскай. Перед ним стояла небольшая бабья очередь. У всех в руках была разнообразная тара; у кого небольшая банка, у кого туесок, у кого котомка. В них была рябина. Полоскай деловито принимал из рук очередной старушки урожай, строго его оглядывал, закидывал пару ягод в рот, сосредоточенно жевал, сплевывал, что-то отмечал гвоздем на небольшой дощечке и ссыпал ягоды в одну из стоявших перед ним двух корзин. После чего возвращал тару, что-то строго говорил и махал, ну чисто по-барски, ручкой, дескать, отойди.

Отошедшие толпились тут же, в сторонке, переговаривались, поглядывали на сдающих, сосредоточенно что-то прикидывали. Преобладал, в основном, женский пол. Внимательный наблюдатель мог бы заметить, как, несмотря на разлившееся в этот день безветрие, по всей деревне колышутся и трясутся многочисленные кусты рябины. Это дети спешили собрать нечаянно ставший кому-то нужным урожай.

- Ты чё творишь, Вован? - Отведя под локоток в сторонку приступил я полушепотом к допросу, - У меня Кочуманиха чуть с ума не сошла. Вовка, говорит, там у всей деревни рябину скупает за огромные деньжищи, а я тут с тобой картошку перебираю.

- Дак чё, скупаю - расплылся в щучьей улыбке довольный Вовка.

- А нафига? И, самое главное, на какие шиши?

- Дак это. - Неопределенно, все с той же самодовольной улыбкой ответил Полоскай. - Ибо...Ибо я винокур - наконец сформулировал свою мысль Полоскай.

- Ты, винокур, ты уже рябины скупил, на целый ликеро-водочный завод хватит.

- Ха, так хорошо ить - засмеялся не к месту Полоскай.

- Чё хорошего, баран, чем ты с бабками расплачиваться будешь, натурой?

- А чё, могу и натурой! - Опять заржал довольный Полоскай.

- Нет, ну все же?

Полоскай только довольно ржал и с тоской поглядывал на очередь из начавших волноваться бабок.

- Так, Казеиды, ну-ка, отошли от корзин на два шага взад, я кому грю, - вдруг, невесть откуда взявшимся начальственным голосом рявкнул Полоскай, - ну, нар-роод, только дай слабину, вмиг добра лишат.

- Да ты никак нетрезв, друг мой?

- Ну, есть малёхо, спохмелился. Я грю, взад отошли счас же, Пельтобатрахии. Ну, нарр-роод, так и норовят упереть, чё им не принадлежит. Таким хер во рту не забывай, откусят и на пельмени пустят. Я это, Витька, дела у меня, видишь.

- Какие такие дела, Вован?

- Ты че пристал, Витька, - взъерепенился Полоскай, - не видишь, я торг веду. Как Садко, купец новгородский.

- Подожди, подожди, - удержал я за рукав новодельного Садко, так ты чем расплачиваться будешь за рябину?

- Слышь, Витька, - неожиданно вскипел Полоскай, - веришь-нет, но я тебе щяс ёбну! Вот возьму и ёбну. Тебе вчера мало объяснили. Чё ты приебался. Откуда ты нахуй такой здесь взялся вообще? Хули ты всех всему учишь, как жить, чем торговать, как, чё, тык-мык. Нахуй ты вообще сдался, а?

Не, ты мне конечно друг, Витек, не обижайся, но заебало блять уже невмоготу. Один ты правильный, один ты, ёмана, все на свете знаешь. Да мне, если честно, пофигу, как я с ними буду расплачиваться, понял! Я торг веду, я в почете сегодня у народа, мне хорошо, мне радостно и душе моей лестно. Потому, скисни, понял.

Я понял. И не стал мешать. Каждый человек имеет право на свои несколько мгновений славы. Каждый должен быть обласкан, хоть ненадолго ее холодными лучами. И пускай свет её нисколько не греет, но на душе от этого ненадолго становиться теплее. Главное чтобы потом, когда свет рассеется - душа не изменилась к худшему.

Полоскай продолжал торг. За сушеную рябину он назначал одну цену, а за свежесорванную - почти в половину меньшую. Он обнаруживал удивительные познания в области ареала произрастания рябины и отличал на вкус рябину, собранную за деревней, как он ее называл "заоколичную", от рябины, собранной из палисадников. Он умел отличить сорванную ягоду от падалицы и за все назначал разную плату. Он торговался и спорил, он вскакивал и садился, бегал вокруг лодки кругами и отворачивался, махал руками и что-то доказывал выбрасывая перед очередной бабулькой различные комбинации пальцев. Наконец, бросал шапку оземь, соглашался на цену, выцарапывал что-то на дощечке, показывал ее второй высокой договаривающейся стороне, принимал, аккуратно и осторожно, как бесценный дар, тару и ссыпал в корзину. Он в этот момент был полностью поглощен своею игрой, он был растворен в ней, он в этот момент по настоящему жил, а не существовал. И мне было жаль его. Потому-что скоро рябина, а вместе с нею и игра закончится. И опять начнутся будни и опять начнется существование. И в то же время я был за него рад - он узнал, что такое жизнь, он ощутил ее вкус. А значил, получил надежду. И с ней, выходит, обрёл мечту.

И я завязал себе на память узелок - обязательно перед ним извиниться. А то я что-то действительно много куда лезу. Тут он прав.

А торг продолжался бы еще долго, ибо рябиновая буря в палисадниках и не думала стихать, но чуткий глаз Щетины, невесть откуда взявшегося, разглядел что-то вдали. Он скомандовал, тихо и властно - Вовка, кончай цирк, сворачивай базар, гости едут.

И действительно, облако пыли все разрасталось и теперь даже я видел, как спускается с горы в деревню странный кортеж. И тотчас смолк базарный шум и многолюдность сменилась пустотой. Полоскай растерянно щурился и разводил руками, а потом поник. На вечереющем берегу остались только пятеро мужчин, да краснели ярко две больших корзины с рябиной, как напоминание о коротком, но шумном празднике.

* * *

Облако пыли неумолимо, как лавина катилось с горы. Оно создавало из своих рыхлых форм разные очертания, и, наконец, приобрело неожиданную для всех форму. Сначала оно разделилось на два плотных сгустка, потом эти сгустки, приблизившись на удобное глазу расстояние, остановились вдруг, замерли и остались на месте, а из себя исторгли, как передовой отряд, Толянов грузовичок, а за ним потрепанный внедорожничек. Он ехал позади грузовичка, но не след в след, а деловито рыскал из стороны в стороны, и шарил своими яркими фарами впереди себя. Шарил хозяйственно, домовито, как будто новоявленный хозяин осматривает, сразу после покупки, новый дом. Было в этом внедорожничке что-то от хозяйской доскональности и дотошности, что-то этакое, от чего всем остальным враз становилось неуютно и тревожно за будущее.

Это было заметно и по товарищам моим, подобравшимся, посерьезневшим, сосредоточенно курившим и смотрящим неотрывно на приближающуюся кавалькаду. Только Полоскай, доморощенный Садко, все более отходящий от куража и пожираемый тяжким хмелем сидел над своими корзинами, тяжело подперев одной рукой голову, а второй бессмысленно перебирал ягоды.

А заморские гости, между тем, не торопились явиться.

- Здорово, братаны! - Прозвучал бодрый голос оттуда, из-за яркого света фар двух машин, охватившего нас полукольцом. Этот свет слепил и не давал рассмотреть визитеров.

- Я говорю здорово, орлы. Так, молчание. Непорядок в танковых войсках. Будем значит заниматься строевой подготовкой, чтобы, значит, на приветствие военачальника, ёпа, отвечали слаженно и молодцевато - здражла-блаблабла. Кто старший-то у вас, я говорю, почему не докладываем?

Чьи-то жесткие руки вытолкнули меня на середину освещенного фарами круга, к лодке. Туда, где медленно, как пораженный внезапной торпедой линкор, кренился Полоскай.

- Ты сам-то кто таков? Покажись - крикнул я в темноту.

- И покажусь, дай только на тебя полюбуюсь, каков ты есть. Ты что ли тут пришлый?

- Ну я.

- Головка от магнитофона, бля, "Заря". Вот ты значит каков - ловкий, значит, и дерзкий.

- Я то может и дерзкий, только ты, походу, какой-то бздливый. Чё ты там в темноте за фарами прячешься. Выходи давай.

- А зачем мне выходить, я тебя и так как на ладони вижу.

- Слышишь, гость заморский, не знаю как тебя по имени, хватит в кошки - мышки играть. Выходи, не то как каменюгой уебу в стекло машины вашей...

- Я те уебу, - тотчас послышался другой, более басовитый голос и из темноты выскочил лысый крепыш в короткой кожаной куртке. Он несмотря на свои габариты, ловко подскочил ко мне, схватил за грудки и занес кулак.

- Но-но, это, Дрюха, отпусти его, - распорядился первый голос, - пацан и вправду, не соврал Толямба, борзый, но пока погоди его морщить. Успеем еще. И сморщим, и сплющим и утрамбуем.

Крепыш отпустил меня. Я тут же демонстративно стал отряхиваться и расправлять смятую на груди штормовку. Сердце ходило ходуном. От крепыша веяло неотвратимостью расправы.

- Да погоди-ка, не знаю ли я тебя, - опять раздался из темноты голос и тут же сменился на ор, а с этим радостным ором из тьмы на меня выскочил, набросился и заключил в объятья не кто иной, как ВиктОр, мой стародавний Штыринский знакомый. Моя палочка- выручалочка. Мой верный последний шанс.

- Витька. Татарин. - Орал он - Ты! Ну ты оброс, братан ты мой космический, ну ты сластёна!

Он мял меня и тормошил. Тряс и ощупывал и я тоже включился в этот безумный ритуал. Тоже мял, тряс и щупал.

- Ну ты бес, ну ты деспот, ну ты демонюга! А я думал, что за пришлый сел тут на поляну на настеленную, как Соловей Разбойник на проезжий лес. Кто тут корешем моим помыкает? А это ты. Да кто же еще-то. Во я затупил. Ну ты оброс, ну ты сластёна! - Не унимался ВиктОр.

- Чё это я сластена. - Растерянно и радостно спрашивал я.

- Да это анекдот такой есть, про бабкину лохматку, да дедкину бородку. - Отмахнулся Виктор и опять заорал, ощупывая меня с ног до головы - Ну ты деспот. Возмужал-то как, окреп на харчах, на вольных.

- А я тут, понимаешь, дружину снарядил в земли дальние. Дай, думаю, проучу поганца. Что, думаю, за печенег тут Русь тревожит. А то и не печенег вовсе, а Татарин, икать меня в садок. Ты ли это?

- Я, братан.

- Ну! Теперь разгуляемся тогда.

- Это, - встрял все понявший Щетина, - пока суть да дело, может организовать чего? Ну, как бы за встречу?

- Организуй, отец родной, конечно организуй, - распорядился Виктор и опять радостно накинулся на меня.

Бритоголовый крепыш, а с ним еще один такой же снисходительно улыбались. Толяна, в пределах досягаемости удара ногой, не было видно.

Он и исчез также незаметно, перегрузив в темноте что-то с мужиками из кузова и что-то загрузив обратно. Мы с ВиктОром сидели, между тем, у костра, пили и разговаривали.

- Ну как ты вообще? - Спросил я у приятеля, когда мы вдоволь нащупались и наобнимались.

- Все чики-пуки. - Виктор, закинул в рот четверть луковицы.

- Луфтфе фтех, - продолжил он с набитым ртом, - а ы ак?

Да тоже ничего. Видишь вот, куда занесло.

- Да уж вижу. И наслышан. - Прожевавшийся ВиктОр опять наливал самогонку. - Ну ты и проблем нам доставил, братан ты мой космический. Аж пришлось жопу подрывать с теплого местечка и рвать со всех ног. Обижаешь ты клиента-то. Где он, Толян-то. Толян, ты где? Фьють-фьють, бобик. Уехал что ли. Да и хер с ним, на, держи. За здоровье. Мы и без него все порешаем, пошел он к бесу, лох дойный.

Мы выпили.

- Я ведь чё говорю, как судьбина то повернулась, окаянная. От тюрьмы к суме прямо, - продолжал Виктор, рассказывая уже не только мне, но и мужикам.

- Спровадил я тебя тогда с хаты, ну там тык-пык, пробил, что все нормально, что успешно ты встал на-хода и принялся за Любку. Любка, это пидор там один есть такой, пояснил он притихшим слушателям.

- ...Так, мужички, а че это мы сидим, ничего не говорим? Татарин, чего у тебя народ безмолвствует? Так, товарищи, не стесняемся, наливаем-выпиваем. Дед? Дед, где ты? - Он поискал глазами Щетину, подозвал его, точно официанта щелчком, зашептал ему что-то насчет выпивки, сунул в ватник купюру и тот усвистал в ночь, не иначе как за добавкой.

- Так вот, - продолжал Виктор свой, как всегда многослойный, словно торт, рассказ, - обработал я Любку значит. Да не смотрите вы на меня так, ёмана, не в том смысле! Вот извращенцы. Струной, значит, была у меня в вороте струна показал ему - смотри мол у меня, в струне в этой, твоя, бляха, смерть. У Кощея в игле, а игла в яйце, а у тебя в струне, а струна у тебя в сраке. Молчи, говорю, понял? Ну он понял, как не понять. И тут дергают меня значит к дежурному. Я думаю - че это? Неужто несрастуха.

Захожу, значит в дежурку, ништяк такой, бодрячком, чё, говорю, начальник, кого, говорю, по что тревожишь? Глядь, а там сидит терпила мой, ну этот, которого я веслом-то, помнишь, жалкий весь такой сидит, глаза потупил. И рядышком следак мой и еще какой-то ментовской высокий чин, начальник, не иначе. Оба сердитые, а что делать?

И говорят они мне, братанюга ты мой космический, хочешь верь, а хочешь нет: Вали-ка ты Витька отсюда, подобру поздорову, нахрен. Я такой - как так, а они мне - как ты есть краса и гордость родного края, ум, сука, честь и совесть значит, товарищ вот этот вот решил забрать свое заявление о краже лодки и избиении. Дескать он по пьянке тебя оговорил. И говорит мне это мент, слышь, братан, а меня радость переполняет, как чирей гноем, и вот-вот я лопну и разулыбаюсь. Но я держу мину, понял, по серьезке такой. Ну, за судьбу!

Все чокнулись. Виктор продолжил.

- В общем расписался я где надо, все пучком, и говорю им такой - чао, фантики! И на выход, пока не передумали. И мне в спину такой следак мой - до скорой встречи мол, Витенька, - дескать прихватит он меня всё равно. И главмент тоже, на суд говорит, через два дня явился чтоб, по административному делу, о браконьерстве. Штрафовать мы тебя мол будем.

- Так значит выпустили тебя тогда?

- Дак я про че тебе, дурила, рассказываю, конечно выпустили. А все почему? Добрые дела надо делать, поэл. Вот я убечь тебе помог и тут же мне такой подгон царский. Да и это еще не все, дальше слушай.

Виктор сглотнул, закурил, глянул куда-то вдаль, в ночь и распорядился: там, на шхуне, мужики, там дед этот ваш волочит чё то потемну, сходите помогите.

Вскоре появился Щетина, в руках у него было пол ведерной бутыли самогона, а из карманов торчала зелень. Мужики шли следом и тащили в руках еще неощипанных курицу и петуха со свернутыми шеями.

- О, нифига, пир горой. - Зааплодировал Виктор. - Уважаю, хорошо служба поставлена. Щяс загуляем. Ты, давай это, ощипай дичь и на вертел ее, на вертел, тут же толкнул кого-то Виктор и тот вскочил с бревна и принялся выполнять распоряжение. Удивительно, как все его слушались.

- Так вот, - продолжил ВиктОр свой рассказ, - слушай далее. Выхожу я значит из мусарни и думаю уже скакнуть в сторону и чесать подалее, пока не передумали. Кстати, а чего у нас выпить? Есть. Ну наливай, значит. Готовлюсь я, короче, скакнуть в сторону и тут мне, фа-фа, сигналят из роскошного тарантаса. Джип, понял, чероки. Опускается стекло и машут мне оттуда ручкой, садись мол.

Что еще за попадос, думаю. Ну, сажусь, а там, ты прикинь, шурин мой, ништяк, да? Все про него думали что он уже лет десять как в лагерях сгинул, ни весточки от него ни письма. А он, упырь этот, оказывается поднялся нехило, в авторитет вошел, в бизнес и теперь его значит, на родину потянуло, осваивать наши просторы. Он меня, слышь, с кичмана-то и сдернул.

И пошла у меня, это, слышь, братан, совсем другая житуха - там мы заправочку прибрали, здесь автосервис, тут ларечек, там ларечек, глядь и в универсам наш Штыринский уже в доляху к владельцу в пополам вломились. Цветмет-чермет, элеватор, молокозавод. Что не наше, оттуда заносят, что наше оттуда само затекает.

В общем зажил я, на всю катушку. Бабу свою бросил нахрен, надоела, старая стала, толстая.

- То есть как бросил?

- Да так, развелся. Пошла она нафиг, овца заштакетная. На новой женился. У меня щяс баба: титьки во, - он покачал на весу руками, талия во, жопа во, с лица можно мед пить, молодая! - Виктор жестикулировал перед мужиками, очерчивая в воздухе фигуру своей новой жены. Получалось нечто совсем уж фантастическое. Мужики одобрительно кивали.

- Да ты погоди, Витя, - перебил я его, - а шурин-то твой что?

- А что шурин?

- Ну не одобрил поди, развод-то?

- А, этот то? Дак как ему одобрить или нет, кто его спросит-то, сам посуди, он ведь теперь памятник.

- В каком смысле памятник.

- Убили его, братан, - Виктор хлопнул меня по плечу и легкомысленно заржал.

- В смысле как убили. Кто?

- Ну ты как маленький. Прикинь, нарисовался какой-то фофан, сел на поляну, которая уже поделена, всё переделил, всех подпёр - как его не убить? Многим людям дорогу перешел он своим появлением. Многим тесно дышать стало, а земля - шарик маленький, воздуха на всех не хватает. Вальнули его, сердешного, прямо в джипаке. Возле дома. Две пули - одна в сердце, вторая, контролечка, в голову.

Виктор глянул на звездное небо, перекрестился, пробормотал про себя несколько слов какой-то молитвы и добавил - а и поделом, я считаю. Ты это, кстати в уме держи.

- Что?

- Ну то, что земля маленькая, да к тому же квадратная, на каждом углу встречаемся. А кто несогласный, что земля квадратная, того как твоего Коперника и сжечь могут нахрен. Или убобонить с волыны как моего шурина. Нельзя в одного жить и ни с кем не делиться. И на борзометре на одном выезжать тоже нельзя, понял? Это еще Маркес, ты понял, сказал - нельзя жить в обществе и быть свободным от него.

- Маркс наверное, а не Маркес?

- Да какая нахрен разница, просто к слову пришлось, это мне тут рассказал один наблатыканный.

Виктор помолчал еще и предложил, - ну, давай что ли за шурина моего, за покойничка.

- Тоже, упырь, сука еще тот был. Все под себя греб, не делился - Витька, сгоняй сюда, Витька туда. Там разберись, здесь помирись, то-се. Я те чё, торпеда штоль?

- Погоди, а сейчас-то ты как?

- И сейчас при деле.

- При каком?

- Да все при том же. Не, ну не в таких объемах конечно, но цветмет - чермет весь на мне. Я за этой поляной смотрящий. Потому сюда и приехал, типа как в командировку.

- Что-то я не пойму, Виктор, так ты сейчас, получается, на тех работаешь, кто шурина твоего завалил?

- Э, братан, - глаза Виктора сузились и холодно сверкнули в отсветах костра, - во-первых, чё такого, во-вторых не лечи, не надо, лады?! Давай лучше еще выпьем.

Самогон был горьким как соль самых тяжких трудов. Небо было темным и неподъемным. Напротив крестился Щетина и бормотал - чудны дела твои, господи. Как люди живут, хоть романы пиши. Быват же этакое.

Небо уже серело и костер едва теплился. Мужики расползлись кто куда. Викторовы близнецы ушли спать в машину. Только нас ВиктОром не брал сон, да и хмель потрепал не особо.

Я сидел и шевелил палкой угли, а Виктор пересыпал в ладонях рябину.

- Кстати, это, на Прётской ликерке за сушеную рябину хороших денег могут дать, я договорюсь. Они из нее, слышь, коньячный напиток гонят. Вещь! Знал бы что у вас тут из напитков только самогон, захватил бы, привез на пробу. Только это, слышь, Татарин, две корзины им как слону дробина. Если сможешь организовать, ну мешков пять хотя бы, я бы забрал в следующий раз, закинул бы в Толямбу. Расчет потом, по сбыту. Как на это смотришь?

- Да не знаю я, Витя, надо поговорить с населением.

- А чего с ним говорить? Его морщить надо, ты понял, морщить!

- Так ты же сам говорил, что нельзя себя ставить выше общества.

- Не, братан, не так. Выше кодлы, выше шалмана что всем рулит, ставит себя нельзя. А население - на него не угодишь. Вот тебя возьмем - ты же взял, бортанул Толямбу нашего, отгрыз у него кусок, сел выше него и насрал ему на голову. И ничего - тебе кайфы, ты жируешь.

- Да где уж жирую...

- Да ладно, не прибедняйся. Ты ему кстати здорово хрен к носу прикрутил. Я сначала думаю, кто там такой борзый завелся, что за зверь нору выкопал. Толямба лечит - пришлый мол, беглец, а я и не ума, что это ты все бегаешь. Ну поехали, думаю, разберемся кто тут такой грозный. Волыну даже взяли с собой, прикинь.

Ох и заманались мы сюда тащиться. Это ж просто кабздец какие ебеня глухие. Я в таких еще не бывал. Как вы тут живете-то? Мы в двух местах тачку на лебедке вытягивали, а так бы не проехали ни в жизнь.

- Да нормально мы тут живем. Не хуже многих, а то и лучше даже.

- Да ты то уж точно лучше...

- Да брось.

- А че брось-то? Слушай, я тут вот чего подумал - как ты есть мой кореш и по жизни четкий пацан, то давай сделаем так - ну его нахрен, этого Толяна?!

- Да я не знаю, слушай. Все так неожиданно.

- Чего сомневаться. Толяна - в сторону. Мы так дело повернем, что он еще и должен будет. Не, ну наглухо-то его конечно отворотить - это тоже не по-людски. В общем будет он, как и прежде, раз в месяц приезжать. Только под контролем. И рыпаться он не будет, лады?

Я, хоть и был почти трезвым, соображал слабо. Больно ошеломительным был приезд Виктора. Мне хотелось посидеть, повспоминать...

Но Виктор и не думал ностальгировать. Он продолжал.

- Потом, по рябине тоже подумай. Организуй население. Кто рыпнется - сразу в торец, понял, ты теперь с поддержкой. Не бзди никого.

- Да я и так не особо...

- Ну еще бы, - заржал, разливая, Виктор, - такого бугая как Толямба заломал.

- Теперь еще вот чего. Толян с нас получает за каждую ходку двадцать процентов от стоимости. Но у него, смотри, бензин - раз, расходы на запчасти - два, время - три. То есть справедливо будет если доляха твоя уменьшится до десяточки.

- Погоди Вить...

- Нет, ты погоди, послушай. Что там он возил - масло там, всякую шнягу от Христосиков и что им продавал - это не нашего ума дело, в общем тебе - десятка. Лады?

- Нет Витя, не лады.

- Ну, ёпа, вот ведь ты жучара! Ну ладно, уважаю. Допустим, Толян где-то еще что-то притыривал и сбывал в левую. Хотя вряд ли, у меня муха не пролетит, но все же. Давай так - мы с тобой тоже часть притыривать будем и тут уж все по чеснаку. От притыренного - тридцаточка тебе, тридцаточка водиле, ну и сороковничек мне - я все же прикрытие по приемке обеспечиваю.

- Да погоди ты, - прервал я наконец Виктора, - оставь свой бизнес- план. Я все равно в этом ничего не понимаю. Сколько ты там себе притыришь, мне это вообще неинтересно. Мне не надо ни десять процентов, ни пять, ни даже три. Мне вообще ничего не надо.

- Опа! Обоснуй. А чего надо? Сдернуть отсюда хочешь - не вопрос. Завтра с нами уедешь.

- Да не, никуда я не поеду, а вот, кстати, Софью до Штырина не подкинете?

И я посвятил Виктора в подробности своего нынешнего бытования и в подробности семейного счастья.

- Че-то я тебя не понял, а нахрена тогда весь этот сыр-бор? - Изумленно развел руками Виктор.- Нахрена тогда Толяна сковырнул? Без бутылки тут не разберешься, давай - наливай и колись-ка, кореш мой драгоценный, чего удумал.

Как мне не хотелось сейчас шевелить мозгами, но пришлось. Радость встречи давно уже прошла. Она сменилась сначала оторопью от произошедшей с Виктором перемены, потом неизбежностью ведения переговоров.

Я изложил как я вижу дальнейший товарооборот. Все тоже самое, что я и раньше говорил Толяну. Дизель, продукты, вещи, инструмент и немного денег. И, желательно, без Толяна. С кем угодно, только не с ним.

- А ты значит, Робин Гуд, да? - задумчиво спросил Виктор. - У богатых отнимаешь, бедным отдаешь. Не верю, слышишь. Мутишь чё то, Витька.

- Да почему не веришь то?

- Больно ты в Толямбу нашего уперся. Больно ты жаждешь убрать его из схемы.

- Ну и что?

- А то, что если ты такой бескорыстный, то тебе по идее пофигу - он возит или не он, ты ж не для себя, для общества радеешь.

- Ну да, но тут, понимаешь, какая штука, Толян, он к моей жене приставал раньше...

- А, типа соперника убрать хочешь? Обратно не верю. Давай, колись, чё задумал. Твои условия невыполнимы - слишком много затрат на всю эту ебаторию. Да и нафиг она нужна, возиться с вами, списки ваши эти, тетрадки какие-то, вещи детские - езди все, закупай. Мы чё тебе, МЧС? Колись - сколько тебе нужно.

- Да не нужно мне ничего.

- Пятнашка.

- Что - пятнашка?

- Пятнашка процентов тебе, плюс левак и сигареты с веревками, сахар - соль твоим колдырям. Им и этого за глаза.

- Нет, Витя.

Виктор сидел, шевеля скулами и что-то соображал.

- На нет и суда нет. - Наконец сказал он. - Значит не договорились. Значит с другими договоримся. - Виктор замахнул самогон и закинул в рот горсть мерзлой рябины. Зря ты это, Татарин, зря. Я к тебе с душой, а ты...

- Вить, ну ты посуди, это ж люди - им жить надо. И школе быть надо, и детям учиться. Это, можно сказать, их последний шанс, школа-то. А как школе без солярки. А колдыри мои как? Легко им, думаешь, бобышки таскать, легкий это труд? Вы же их низвели до положения рабов. Они у вас не за еду даже, за курево работают.

- А ты, значит, гуманист? Забей, братан. Забей и не рисуйся. Живи как все и не лезь со своей сердобольностью никуда, поэл. Она никому не нужна на самом деле. Ни мне, ни тебе, ни, что самое главное, им, - Виктор мотнул головой в сторону балка. - Они стадо, понимаешь, им так легче, в стаде. Забей. Не о себе забочусь ведь, о тебе. Последнее мое слово - двадцатка со сбыта и двадцать пять с левака.

- Дизель, продукты, вещи, инструмент, курево. Не меньше, чем в этот раз.

- Ты хорошо подумал?

-Да.

- Ну что ж, Витька, жаль что мы с тобой не договорились. Живи как знаешь. Пока живи. А что дальше будет - не нам решать.

- Вить, стой!

- Чего еще?

- Заедьте в школу. Софью в город заберите. Ей в районо надо.

- Базара нет, братан. Всё будет чики-пуки, сдам в сохранности Юрке на руки. Бывай.

Виктор сплюнул и порывисто пошел к машине.

Автомобиль, злобно чихая, штурмовал неуступчивый взгорок, а я оттирал от сапог рябиновую кашицу. Она отскребалась плохо и алела в сером тумане как чья-то пролитая зазря кровь.

Часть четвертая. Житие.

1.

Прошедшие события всколыхнули и встревожили. Моё отшельничество внезапно нарушилось и сделалось мне как-то нехорошо. Я, что называется, задергался.

Ей богу, когда с миром меня связывал непрочной пуповиной один только ненавистный Толян - было легче. Он был одновременно и призраком надежды и тюремной стеной. С ним легко было ощущать, что мир есть, но в то же время путь туда труден, почти что недоступен. Теперь же уютно укрытая меж покатых гор Молебная оказалась подвластной всем ветрам. Причем ветрам таким, которые в отличие от природных стихий, при видимом штиле могут и сдуть с концами.

Раньше я встречал каждый день со спокойствием стоика, знающего, что все, что происходит, будет происходить именно так, как ты не рыпайся. Что все это надо просто пережить. Теперь же вновь ставшие чуткими, мои ноздри уловили запах перемен и меня поволокло куда-то, повлекло как кобеля на тонкий запах течки.

Все эти знакомцы из далёкого далека, из почти уже скрывшегося в тумане прошлого не давали мне покоя. Благо, вскоре приехала, вечерней Толяновой лошадью Софья, и я немного подуспокоился.

А Софья была между тем загадочная. Что-то этакое происходило с ней. Шло какое-то внутреннее переустройство, сдвиг, смещение, какая-то переоценка ценностей. Она стала мудрее и в то же время вдохновеннее. Неистовее во всем, от семейной жизни, до учительства. От повседневных забот, до досуга.

Я бы сказал, что с ней происходило перерождение из девушки в женщину. Причем это перерождение я мог бы и не заметить, настолько все было уловимо лишь в деталях, в отдельных жестах, в отдельных поступках и суждениях, в некоторой смене угла зрения что ли. Наверное я бы пропустил это мимо себя, но сам был настроен на подобную волну. Сам чего-то ждал, что-то чувствовал, о чем-то подсознательно знал.

Без толку повыспрашивав и повыпытывав, я отступился. Женщина вообще загадка и нам ее не разгадать, так пусть у нее будет этих загадок побольше. В конце концов женщина сама все расскажет, когда решит, что настало для этого время.

Я не стал докучать, а стал присматриваться. И заметил, что Софья тоже стала присматриваться ко мне. Меня это не встревожило, нет, я и так был встревожен, сам по себе. Но и от ощущения надзора тоже решил избавиться. Слишком много стало вокруг доглядов - неожиданно нагрянувшая братва, теперь Софья. Так можно было дойти до мистики, начать искать во всем этом соитие чьих-то тайных замыслов, какой-то общий смысл и до того чекануться, что либо вступить в Федосову секту, либо самого себя объявить божеством, или на худой конец, его жрецом. Ни того ни другого мне не хотелось и я решил приискать себе занятие подальше от дома, от школы, от Софьи.

А история с рябиной и Полоскаем, равно как и приезд братвы не остались незамеченными в деревне. Они были переосмыслены, переварены, снабжены соответствующей мифологией и твердо утвердились в умах односельчан. А утвердились они так: "К Витьке пришлому городские приезжали и он тута с нимя удумал рябиной торговать для аптек".

Кое-что пытливые деревенские умы додумали правильно, но убедить их что сбор рябины был придуман исключительно Полоскаем и представлял из себя только пьяный кураж не удалось. Мне настойчиво напоминали, чтобы де я не забыл и за рябину рассчитался. Мои отсылки к Полоскаю не действовали. Я, неведомо почему и как, был назначен общественным мнением в этой истории главным и крайним.

Что до Полоская, то получив в свои руки столько ценного сырья, он с головою ушел в экспериментальное самогоноварение. Между тем он был мне нужен. Проблема была в том, что привезя Софью к школе Толян, однако, не стал сгружать солярку на школьный двор, а не поленился, съездил до балка и сгрузил ее там. Что называется - по мелочи, но досадил. Теперь мне нужна была помощь, чтобы закатить в гору три полных двухсотлитровых бочки.

Полоскай был в бане. Он сидел и как завороженный наблюдал за процессом брожения рябины в мутных бутылях. По-моему он меня даже не заметил. Я протянул Полоскаю прикуренную сигарету. Он, не поворачивая головы взял ее, затянулся и продолжил смотреть на снующие от горловины к дну ягоды. Делать нечего - я уселся рядом с ним на полок и тоже стал медитировать. Только после того, как окурок стал жечь пальцы, Полоскай встрепенулся.

- Вот в той, в дальней бутыли, где рябина по дну ровно лежит - там на свекле брага, а в этих, - он кивнул на те бутыли где ягоды плавали вверх-вниз - на сахаре.

- А в какой вкуснее?

- А бес ее не знает.

- Так может попробуем?

- Ты че, брагу пить собрался, - недоверчиво глянул на меня Полоскай.

- Почему брагу, самогонки нагоним.

- Ну, это долго. Да и это, баба моя тут буйствовала, слышь, дак поломала змеевик, Трематопида. Надо подпаять, а олова нету. Мужики должны притащить с промысла дак оне только завтре к вечеру придут. Можно конечно самогонки занять, дак меня теперь на порог не пущают, за рябину-от.

- А если через сепаратор?

- А перегонять через что?

- Перегонный куб устроит?

- Это что такое?

- Ну для химических опытов есть в школе. Типа самогонного аппарата, только стеклянный.

- А можно? - тотчас воодушевился Полоскай.

- Если осторожно, Вова.

- Это интересно! Ну чё, пошли.

- Только это, Вовка, бочки с солярой надо к школе закатить.

- Говно, вопрос. Сделаем.

Вскоре мы с Мишей-Могилой, приступили к первому этапу транспортной операции. Руководил Полоскай. Для начала мы околотили бочки неким подобием обрешетки и подоткнули мхом, паклей и тряпками. "Чтобы сучком не пропороть бочку" - пояснил Полоскай. А после, ровно как древнеегипетские рабы на строительстве пирамид, используя жерди, принялись кантовать по одной бочке от балка к деревне. Двое подпирали сзади бочку жердями и толкали, а один спереди держал бочку за края и подруливал. Эта выматывающая операция заняла у нас весь день. К вечеру мы настолько обессилели, что Полоскай сказал: "Знаешь, Витька, ну его твой самогон, нафиг. Давай завтре". На том и порешили.

А на завтра вернулись мужики с кабелями и заботы мои перешли на его обдирку и обжиг.

Только через два дня мы смогли приступить к намеченному плану. Отжали брагу и стали думать, как бы нам подступиться к перегонному кубу. Куб был простой - одна колба с паровой рубашкой, другая одинарная, поменьше. Еще в комплекте были стеклянная трубка и пара резиновых шлангов. Мне пришлось вспомнить все свои скудные познания из курса школьной химии и я, как мог, объяснил Полоскаю принцип действия.

Тот, впрочем, прекрасно разобрался и без меня. У парня была удивительная, интуитивная страсть ко всякой технике. В деревне давным-давно отрезанной от мира он каким-то образом восстановил из праха велосипед, сделал паяльник, нагревающийся от открытого огня, постоянно возился со стареньким дизель-генератором, а уж за изобретение связки генератора и сепаратора вообще прослыл в глазах местных колдуном.

Рассказывали что он пару лет назад смог собрать из кучи запчастей лодочный мотор, выклянчил у Толяна бензина и свечей и запустил его, но утопил, перевернув лодку на ходовых испытаниях. Так как был он тогда нетрезв, то места крушения толком не помнил. Но попыток отыскать и поднять мотор не бросал и время от времени тщетно катался по озеру на лодке и задумчиво тыкал шестом в дно.

Итак, доморощенный химик Полоскай, отойдя от трудов, потребовал доставить куб к нему в лабораторию, то есть в баню.

Теперь предстояло стырить перегонный куб из школы, но это было еще полбеды. Потом его нужно было также незаметно вернуть.

Можно было конечно выпросить его у Софьи, благо химию она не преподавала, не было ни реактивов ни маломальской учебной базы, ни даже учебников. Но тогда бы пришлось долго объяснять - что да как, и Софья бы всего этого не одобрила. Она и на дизель-то смотрела, только как на неизбежное зло. Нет, куб она бы не вытерпела. А врать я ей не мог. Нельзя врать святому человеку.

В общем я улучил момент, когда она пошла домой к кому-то из учеников, проник в класс и выкрал куб. А заодно и белый лаборантский халат.

И когда я тащил все это добро к Полоскаевой бане, повстречался на беду, мне Федос.

- Что Витенька несешь, куда поспешаешь - завел он разговор хитро косясь на мою поклажу.

- Да по делам, дядя Федос. Задумали с товарищем ремонт дать оборудованию.

- А, ремОнт. РемОнт - это хорошее дело. А то я думал, грешным делом, ты уж прости меня старика за мысли крамольные, что ты где живешь гадить начал.

Я потупился на мгновение и Федос перехватил этот взгляд.

- Ведь как оно Витенька быват-от, живет человек, живет, вроде правильно живет, по-простому, при деле приставлен, ан вдруг начинает смердить и тухнуть аки труп. Это, значит душа у его издохла.

- Я, дядя Федос, правда спешу. Некогда мне. Ты чего это к нам забрел сюда, ищешь кого?

- Да вот, забрел. Давай-ка на скамеечку присядем, под рябину-от, перетолковать мне с тобой нужно. Рябина-то ишь кака ободрана ныне. То не вороны её склевали, не птахи, то не ветер ее сдул, а дурь содрала ягоды. Понимаешь про что я - спросил Федос кряхтя располагаясь на лавке.

Я тоже сел, засунув сверток под лавку.

- Чего прячешь-от, будто тать награбленное?

- Да так, чтобы не дай бог не разбилось, - отмахнулся я - стекло дюже хрупкое.

Федос нахмурился, но ничего не сказал. Я тоже молчал. Более того, достал сигареты и стал постукивать одной по ногтю, явно нарываясь и намекая.

- убери смерделку-от, знаешь ведь что не переношу - заворчал Федос.

- А что мне твой устав? Ты не у себя дома, в Нагорной, а вроде как в гостях здесь...

- Вона как! В гостях значит. Быстро ты, Витенька, в хозяева выбился. Быстро во власть вошел, я гляжу. Я вот чего, значит. Анатолий, что тебя сюда немощного привез и на руки мне умирающего кинул, спаситель твой можно сказать, он обижен на тебя очень.

- Ну, коли он обижен, знать должен, что на обиженных воду возят, а мы на нем - бензин - скаламбурил я. Вопрос не обсуждается, дядя Федос, если ты об Анатолии и наших с ним отношениях. Это не предмет торга.

- Вона как!

Федос растерянно молчал. Видно было по нему, что он не ожидал такого категоричного отпора. Теперь он собирался мыслью, явно не зная, что предпринять. Видно было что он не привык и не умел проигрывать.

- А насчет уговора нашего? - Коротким, как удар под дых вопросом пригвоздил меня Федос. И так же как после внезапного удара у меня пресеклось дыхание.

Долг есть долг. Не отдавать его - стыдно. Я рассчитывал на Изынты, но тот ясно дал понять, что он мне не помощник. Как мне не было стыдно, как не довлел передо мной предъявленный к выплате вексель, но самому оплачивать его было нельзя. В таком случае едва-едва собранный сложнейший пасьянс грозил смешаться в кучу-малу. В набор кусочков для карикатурного паззла. Ведь стоит мне только исполнить свой постыдный долг, Федос обретет мощнейший инструмент шантажа и давления на меня. А там воспрянет и Толян.

А потом, финальным аккордом, контрольным выстрелом, последним комом на могильный холм, когда родится на свет плод позорной сделки, меня добьют.

Просто предъявят Софье доказательство, кричащее и пищащее доказательство.

Всё, абсолютно всё, чего я добился, чего я достиг, все что приобрел и без чего нет жизни моему сердцу было теперь предъявлено к оплате неумолимым кредитором.

Вот так и заключаются сделки с дьяволом, вот так и наступает расплата. И неважно, как выглядит кредитор - есть ли у него рога и копыта, воняет ли он него серою и свалявшейся козлиной шерстью, или на лице его благостная улыбка, а от расчесанной бороды пахнет елеем и ладаном - он потребует от тебя расплаты. И потребует тогда, когда ты всего меньше этого ждешь, когда ты уже грешным делом подумаешь что пронесло и прокатило. И бесполезно будет умолять об отсрочке или изменении условий. Их не будет.

И странное чувство тогда посетит тебя. Ты не будешь рвать волосы, не будешь клясть себя за то, что когда-то заключил сделку. Ты поймешь её неизбежность и ощутишь ее парализующую безысходность. И поймешь, что всё, что ты приобрел, все что тебе дорого - было заранее включено в сделку и подлежит возврату. А тебе останется только горький пепел прожженной дотла никчемной жизни.

Ощутил и я. Я ловчил. Я уговаривал. Я просил отсрочки. Бесполезно. Я просил, как травмированный футболист просит у арбитра разрешения покинуть поле. Я просил замену. Все, что угодно. Тщетно. От меня требовали оплатить долг. И тогда я отказал.

- Как жа так?

- А вот так, дядя Федос! Лучше никак, чем как нибудь.

- Тогда, - Федос насупился и подобрался, - детям хода в школу больше нет.

- Ну да. Образование детям не нужно, потому что в Царстве Христовом и так все спасутся, кто блаженен и кроток, и умный и глупец.

- Так оно и есть. - Взревел Федос. - Не смей в том сомнения иметь, нехристь!

- Я то может и не имею таких сомнений, я может, вопреки твоему мнению в это и верую, не обо мне разговор. А вот ты предмет спасения детей торгом сделал.

- Что? Да ты...

- Что я? Что? Думаешь не знаю, чего ты сюда приперся. Ты не за должком пришел. Долг для тебя дело десятое. Долг для тебя - крапленый козырь. Его из рукава в последний момент тащат. А приперся ты сюда, гад хитрожопый, вот почему...

Меня прорвало и я выдал все, что думал по поводу сложившейся ситуации прямым текстом:

- Толян тебе возил продукты и вещи, которые вы сами производить не в силах, возил, из ненавистного тебе мира, от антихристов, а ты распределял и на том власть твоя стояла. Излишки, опять же, масло там, сыр он у тебя брал взамен и в городе продавал. У вас выгодный товарообмен был, все на мази. И еще, попутно, он у мужиков цветмет забирал, металлолом всякий. И обирал их безбожно, как липку. Им в разы, в десятки раз недоплачивал, а тебе переплачивал лишку.

Выгодно тебе было, чтоб Антихристы за табачок тобой ненавидимый ишачили, да за дрожжи бражные. Выгодно это тебе, сучара ты бородатая, в первую очередь было, чтоб они спивались, скуривались, да в грязи и невежестве дохли. На таком различии и морда твоя святостью сияла и власть твоя крепла.

- Молчи, - взревел Федос и заколотил в ярости суковатой свое палкой по рябине так, что мы тотчас оказались осыпаны ягодами. - Дождь рябиновый, дождь кровавый то знак есть, - орал Федос, - божье тебе вразумление, что хулишь на спасителя своего. Кто тя из геенны вытащил, забыл.

- Помню. И за то благодарен до крышки гроба буду. Только тащил ты меня из корысти. И корысть эта - свежая кровь. Да и приблудыша обратить - значит лишний раз силу святости своей показать пастве. Не так что ли? А как не вышло - ты меня сразу и за порог. Вот и вся твоя милость.

Я сглотнул, достал таки сигарету, закурил. И продолжил: наше с тобой отличие в том, что ты выставляешь себя всем миром, дядя Федос, всей его истиной, а живешь, на самом деле для себя. А я живу для мира. Мне для себя ничего не надо, кроме счастья. Потому мы и не договоримся теперь. Прощай. Как-то в обход меня теперь свои дела обстряпывайте.

- Уговор исполни. - Взревел мне вослед Федос.

- Нет.

- На нет и суда нет. Школу-от свою тогда закрыть можешь.

- Хорошо, закрою. А ты масло с сыром в землю зарой, дядя Федос. Куда теперь тебе столько масла. Только помни, дядя Федос, помни, если воистину веруешь, вот Он, - я показал пальцем в небо, - все видит. И как ты детей, как пятаки в размен пустил и все остальное.

Федос трясся и шипел: охальник, богохульник, испепелит тя сила божья, найдется и на тебя управа, - но я уже уходил. А Федос все шипел, все плевался словами, все грозил и проклинал, и дрожал и трясся от бессилия. Вернуть он ничего не мог. Не мог ни принять меня, ни понять, ни подчинить, ни даже просто догнать. Как не может угнаться за молодостью старость только потому, что зашла уже слишком далеко и прошедшего не вернуть. Такой вот парадокс.

Я уходил и белый халат в моей руке, трепетал на ветру как символ капитуляции противника. А противник боронил посохом красный рябиновый ковер, рвал и метал, а потом завсхлипывал. Вокруг увядала осень и его безграничная власть. А мне в лицо дул вольный ветер и хотелось петь.

Сатана был побежден. Ему достаточно было сказать твердое "нет". И стоять на своем.

* * *

- Ну, по первой. - Я протянул Полоскаю кружку с красноватой жидкостью.

- Дай бог не последняя. - Выдохнул он и мы замахнули.

Самогоночка была хороша. Это было ясно и раньше, когда ее только что выгнанную, явленную нам из сверкающих недр перегонного куба, точно из хрустальных глубин подземного царства, поджег Полоскай. Она пыхнула на пол мгновения, и зажглась ровным синим пламенем газового резака.

После этого мы из Вовкиной бани переместились на озеро, в балок, где, как выразился Полоскай, "нас ни одна манда не потревожит". И действительно, Вовкина жена сюда по каким-то причинам ходить боялась, а моей бы это даже не взбрело в голову. К тому же я сказался дома, что иду на ночную рыбалку.

Мы закинули несколько донок, накидали прикорма, а сами засели под керосинкой в балке. Я торжественно вручил Вовану белый, "профессорский" халат, и произнес краткую речь о несомненных успехах дорого товарища Владимира в современной науке и его весомом вкладе в научно - технический прогресс. Он внимал мне важно и снисходительно, приняв вальяжную позу. Кончив дуракаваляние, принялись, наконец, за самогон.

Его было много, очень много, но большая часть уже перекочевала в схрон под балком, туда, куда я обыкновенно складывал обожженные кабеля. "Там оно безопаснее" - пояснил Вован такой странный выбор. Наверное он имел в виду, что его жена под сарайку точно не полезет и не учинит акт вандализма.

- Тута, кстати, это, деньги вот, Толян привез, на, забери.

Полоскай швырнул мне через стол тонкую пачку денег, перетянутую дешевой резинкой для волос. Я за это время как-то отвык от вида денег и теперь смотрел на них растерянно. До меня не доходило, что это, зачем и как вообще здесь оказалось.

- Толян-от, вместе с дизелем тогда привез. - Подсказал Полоскай.

Я пересчитал деньги. Разделил их на шесть равных частей. Каждую часть согнул пополам. Сложил все вместе и отдал этот потолстевший слоеный пирог обратно Полоскаю.

- На, мужикам раздашь.

Он отодвинул мою руку.

- Мужики мне и сказали, чтоб деньги я тебе вернул.

- Это почему же?

- А нахрена оне нам?

- Ну как нахрена, деньги всегда пригодятся.

- Нет уж, - засмеялся Полоскай, - не жили богато, неча и начинать. От денег от этих всё зло на земле.

- Ага, а тут рай земной. Здесь зла нет. Да?

- Ну не то чтобы нету, но без денег оно спокойнее как-то. Душу ничего не грызет.

- Нет, Вовка, я так не могу. Это же ваши деньги. Вы их заработали, вы и делите.

- Дак чё нам делать-то с ними.

- Да хоть чё. Можете Толяну заказать в городе что нибудь, в чем нужда есть - лекарства какие, вещи, одежду там.

- Еще чего. Будто так нельзя заказать?

- Так можно, но это не то, понимаешь. Это какой-то туземный обмен получается. Как в древности. А с деньгами это не обмен. Уже экономический процесс получается. С деньгами какая-то стабильность есть, универсальность. Какое-то мерило. Вот ты захочешь, к примеру, - тут я покосился на свои видавшие виды кроссовки, - захочешь ты туфли. Как ты узнаешь сколько они стоят? С тебя за них и мешок меди могут попросить и два мешка, так?

- Мне нахрен эти туфли не нужны. - Решительно возразил Полоскай.

- Да не важно, я же для примера говорю. Короче тебе говорят, Вовка, с тебя не два мешка меди, а сто рублей. Тут ты считаешь, сколько у тебя денег, - я взял одну пачку, - в ней было пять сотен, отделил одну купюру и положил ее в сторону. Вот, платишь сто рублей, забираешь туфли. Еще тебе нужно купить рубаху...

- Тоже нахрен не нужна. - Весомо заявил Вован.

- Да неважно. Рубаха короче стоит тоже сто рублей. - я отложил в сторону еще одну купюру, - а еще тебя надо куртку, как у меня.

Полоскай утвердительно затряс головой. Он давно выражал восхищение моей штормовкой.

- А она стоит - четыреста рублей. А у тебя осталось только триста. И вот ты думаешь - от чего тебе отказаться, от туфель или от рубахи, чтобы купить такую куртку. Понял?

Не надо тебе жилы рвать, искать кабеля или медь, таскать их в обмен на каждую вещь, ты же не знаешь, сколько ты меди добудешь или бобышек, верно? А сколько у тебя денег в кармане ты всегда точно знаешь. Деньги, они лучше для расчетов, для планирования. Универсальнее. Это называется экономика. Понял, нет?

Полоскай покатал во рту, из угла в угол перышко лука и заключил: "Чё то, хуйня какая-то, эта твоя экономика, Витька. Забирай-ка ты нахрен эти деньги".

Мы перепирались, судили да рядили. Я доказывал ему преимущество денег, он вяло отмахивался и отнекивался.

- Ну, хорошо, - заходил я с еще одного, как мне казалось, вернейшего козыря, - вот рябину ты у бабок собрал...

- Собрал. - Подтверждал Полоскай.

- А расплачиваться за нее чем будешь?

- А ничем!

- Как так?

- А скажу, бес меня попутал, подшутить над вами.

- А если не поймут?

- Чё это не поймут-то? Всегда понимали, а тут не пойму-у-т! Сказано же, бес попутал.

- И что, этого достаточно будет?

- Конечно.

- А чего ж тогда с меня пол деревни за тебя трясет плату?

- Ну вот, я чего и говорю, с тебя трясут - ты и плати.

С ним положительно невозможно было договариваться. Есть такие люди - с ними нужно просто дружить. Непотребствовать, охальничать, озорничать или вести беседы о том и о сём. А вести дела - нет. И они будут лучшими друзьями. И они не предадут в самую суровую и черную годину.

- Ну хоть бабе своей гостинцев или нарядов каких купишь, - не унимался я. Мы уже сходили и проверили несколько раз донки, сняли пару окуньков с крючка и теперь сидели у костра да кипятили в котелке воду для ухи.

- Не, вот это точно, нет! - отмахивался Полоскай. - Неча рожу баловать! Итак спасу нет никакого, а тут взбеленится вовсе. Я эту породу знаю. Ну их к бесу. Не суй мне больше их, не уговаривай, прошу. Не возьму я эти фантики. Ишь, чего. Дьяволова бумага. Не возьму, нет.

- Дьяволова бумага? Ты прямо как Федос говоришь. Тот то со своей паствой денег в руки не берет, потому что считает, что вся власть в мире нынче от антихриста и бумага - это знаки его.

- А знаешь, Витька, Федос хоть и урод конечно, но тут он прав. Дьяволовы знаки, точно. Все беды в мире от них. Вот как есть прав Федос. И потому давай-ка эту тему замнем. С кем угодно, но не со мной, хорошо.

Я согласился и Вовка протянул мне, как награду, миску дымящейся, золотистой ухи и стакан рябиновки. Это и была награда. Награда за просто так, за дружбу, за человечность, за понимание. Да и просто за то, что ты такой есть на белом свете и сидишь тут, возле костерка, рядом.

***

И все же деньги - дьяволова придумка. Пока не решишь денежные вопросы - не можешь жить спокойно, чисто демоны тобой овладели. И я не успокаивался. Деньги жгли мне ляжку, словно бы их было куда потратить. И я направился к Щетине. К моему изумлению, Щетина, казавшийся до того самым рассудительным и разумным из колдырей, тоже отказался от денег. Также категорично и наотрез.

Никакие аргументы на него не действовали. Я вспоминал ему наш давний уговор, наши давние планы, в которых речь велась о повышении прибыльности артели, о наступлении лучшей жизни.

- Дак это когда было?! - Отмахивался Щетина.

- Но ведь ты же был согласен? - Припоминал я ему.

- Ну согласен, дак чё теперь. - Простодушно отнекивался дядя Коля. - Тогда оно было так, а теперь - вот как.

- Да вы не этих ли наезжих испугались? Поди за бандитов их приняли.

- Это каких ещё. Этих чтоли? Твоих - от. Оне бандиты что ли? А чего нам их бояться - у нас красть нечего. Мы люди бедные, бандитам неинтересные. А только деньги ты эти прибери. Ни к чему они. Одна от них тревога. Не по нам такое счастье.

- Почему не по вам?

- Не жили богато и начинать неча. Когда счастья через край, тоже нехорошо. Забываться начинаешь.

- Да ты чего такое говоришь, дядя Коля. Какое счастье. Такая сумма в городе и за деньги-то не считается.

- Ну, то в городе. Нам того не нужно.

- Ну хорошо, а что мне теперь с ними делать?

- Как чего? Ты их придумал - ты и решай. Тебе оно видать нужнее.

- Но тут на всех деньги. На всю артель. Тут моей доли нету, я свою долю, считай, лишним дизелем взял. Для школы.

- И мы свою долю дизелем взяли для школы, да еще сверху сигареты и вещи всякие.

- И еще нам сверху деньгами приплатили. - Упорствовал я.

- Ну, тебе приплатили, ты и бери. - Упрямился Щетина.

- Да взял я уже, взял, говорю же тебе, дядя Коля, дизелем взял.

Дядя Коля, которому, по всему это уже надоело, запыхтел, и наконец выдал: "Сам дизелем взял, а нам деньгами хочешь выдать. Фантиками какими-то. Не пойму я, Витька, пределов твоих я не понимаю".

- Каких еще пределов?

- Да твоих. Хитрости твоей. Смысла не вижу. Чего ты еще удумал?

Так и не добившись ничего от Щетины, обиженный в лучших чувствах, шагал я прочь.

Вот откуда это у них? Живут на лоне природы, вдали от цивилизации, сами по себе, а чувство того, что их обманывают у них не проходит. Недоверчивы как псы бродячие. Нет, - кипятился я, - Толян, который их обирал по черному, по страшному, за милую душу, у них не вызывал ни недоверия, ни отторжения. А я, я, который искренне хочет им помочь, и помогает - возьми хотя бы улучшение реальное в делах с металлоломом, считаюсь за проходимца. Да что же это такое?

Ну ладно, Полоскай, он вырос уже почти без денег, он не знает товарно- денежных отношений, не вкусил их ибо молод, не успел просто. Он просто не представляет себе всей универсальности, силы и удобности денег. Но Щетина-то? Щетина же тертый калач. Он все прекрасно знает и помнит, а гляди-ка, восстал.

Эх, пойду-ка я сейчас и раздам все эти деньги в деревне. Точно! Там же Вован должен за рябину. Вот я и расплачусь. Тем более мне намекали. Чего он там на доске царапал?

Я развернулся и припустил обратно к балку, за доской. И вовремя. Разжигавший костерок Щетина уже прилаживался к ней топором, дабы пустить на растопку. Я вырвал эту досточку прямо из-под топора, сунул под мышку и почесал обратно.

Но и в деревне я не сыскал особого успеха. С трудом разобрав каракули на досочке, я установил всех полоскаевых поставщиц. И начал планомерный их обход. Бабки, увидав деньги и осознав всю серьезность моих намерений, шли в отказ и держались стойко, как турецкие войска на перевале Шипка. Но сломить силы и напора русского оружия не смогли. Правда цену так и не назначили. - Шутили мы, ты чё Витенька, нам бы Вовка потом дров наколол, вот и весь расчёт.

- Ага, то и обтрясли все кусты окрест. То и понеслись, как узнали что Вовка рябину скупает.

- Дак чё, - обезоруживали меня бабки сногсшибательной логикой, - скупат если, дак чё.

Вобщем деньги они у меня брали. Боязливо, опасливо, осторожно. Как берут пальцами, на раскурку из костра уголек. Ни одна не взяла больше одной купюры. Только Кочуманиха взяла две.

Я и этому был рад. Переходя из одной избы в другую я чувствовал вослед тяжелые и недоуменные взгляды, но на душе, по мере избавления от денег, становилось легче.

2.

Уже неделю ничего не происходило. Все дела, связанные с надвигающейся зимой были сделаны или доделывались по мелочам. Мужики то ли сидели по домам, занимаясь хозяйством, то ли ушли на промысел. Во всей деревне было тихо, как после исхода. Погода стояла смурная, но без осадков. И все смурнела и смурнела. Надвигалась зима. Надвигалась не спеша, издали, без разведки. Наваливалась обстоятельно, всем фронтом. Шагала в линию, держа шеренгу и оттого продвигалась вперед ни шатко ни валко, зная, что никто никуда не денется и свое она обязательно возьмет.

И я никуда не спешил. Я одомашнился и осел дома, в теплой комнате. Уютно встроившись в меховую безрукавочку и шерстяные носки я вкрадчиво расхаживал по дому, да дул, самоварами, вкусный чай с разноцветом. Поджидал Софью с занятий. Она, несмотря на то, что школа была за стенкой, не имела обыкновения приходить, пока не закончатся все уроки. Даже на 5 минут не заглядывала. Поджидая, пристрастился снова к чтению и принялся терзать Софьину библиотеку, в основном русских классиков. В общем, я постепенно втягивался в зимнее безделье, столь характерное для русского человека. Мне это даже понравилось. После бурно проведенного лета, за которое я успел сделать и познать больше, чем за предыдущие 25 лет своей жизни, приятно было отдохнуть, перевести дух, понежиться и подвести итог. Впрочем, пока к итогу я не приступал. Пока проводил время в отдыхе, пил чай, читал, следя более за сюжетом, а не за мыслью автора, и совершенно ни о чем не думал.

Безделие захватывало. Приятно обмякали и расслаблялись мышцы, нежно обволакивал комфорт. Движения стали плавными, а лицо округлилось. Помягчели ладони, стали барственней жесты. Двигаться хотелось все меньше и тело топилось в истоме, как шаньга в масле. Но уже хотелось чтобы выпал снег, хотелось налепить из этого снега баб, залить ледянку и с визгом и восторгом кататься, швыряться снегом и предаваться прочим зимним забавам. Это мышечная память требовала движения. Так и проходило время - тело искало выхода для нерастраченной энергии, а душа искала покоя и лености. Я отпустил вожжи - решив посмотреть, куда же меня вывезет кривая, уповая на то, что авось подвернется случай и появиться что-либо, в чем обретется новый смысл.

Софья тоже была рада моему домоседству. Рада какой-то внутренней теплотой, не объясняемой никакими словами. Рада так, как рады тому, что кошка запрыгнула и урчит на коленях. Иным словом рада как дополнительному элементу уюта и комфорта. Ну словом - мужик на диване, это вещь на своем месте. К тому же осенний сплин сам собой отшиб у меня желание выпивать. Как-то пропал у меня вкус к этому развлечению и разум сразу сделался светел. Радость стали доставлять самые простые, типа горячих пирожков и варенья, вещи, а алкоголь стал противен.

Я заметил, что теперь Софья засыпала первой, доверчиво уткнувшись мне в плечо и жгя меня своим нестерпимым жаром. Раньше, это я тоже замечал, она всегда ждала, когда засну я, притворялась что спит, а сама лежала и вслушивалась в мое дыхание. И только после того, как я его выравнивал, поворачивалась на другой бок и засыпала. И не жарила, словно печь.

Это очень хорошо ее характеризовало. При всей искренности чувств, при всей любви между нами такие мелочи явно указывали на то, что было у нее по отношению ко мне какое-то недоверие, какой-то внутренний скепсис. А теперь - нет. Теперь, засев дома, я стал для нее роднее.

Я все ей рассказал. И про мою сделку с Федосом, как условие обучения детей и про отказ от этой сделки. Я ожидал скандала и выяснения отношений, но ничего этого не последовало. Софья просто брезгливо поморщилась, и ничего не сказала.

Я поделился, было своими мыслями, как перекрыть Федосу кислород, как заставить его отпускать детвору в школу, но Софью это не заинтересовало. Она просто не поняла ничего в моих умозаключениях. Как сказали бы в таком случае социологи - это не целевая аудитория.

Я оставил попытки что-либо объяснить. Мы просто решили, что пусть дети ходят в школу, пока ходят, а далее - будь что будет.

Тем более в Штырине Софье пообещали, что самостоятельно решат все вопросы. Но со следующего года. Наивная Софья верила обещаниям, а пока решила надеяться "на авось". Она вообще углубилась в себя, стала беречься, и заботиться более о себе, чем о других. Ну а мне так было только лучше. Мы просто жили. И жили счастливо.

Такой вот неспешною колымагой и катились дни. Редкие и несерьезные, в порядке развлечения, ссоры вносили в ход этой колымаги необходимое дребезжание. Но все это было ерундой, а царил надо всем уют, комфорт и разлагающая тело нега.

Так и продолжалось бы все до первого снега, но стуком в окно поднял меня однажды Полоскай. Поднял почти что в десять утра. По нынешним временам для меня это было спозаранку.

- Витька, мы на промысел, за бобышками - сообщил он.

- Чего вдруг?

- Щетина говорит Толян скоро нагрянет, а у нас по бобышкам недобор.

- Ну а я чё?

- Да дня через два будь у балка, надо обжигать будет.

- Хорошо, буду, - сказал я, перевалился на кровати, зарылся с головой в теплую подушку и стал опять погружаться в горячий сон.

Но сна не получилось. Вроде бы начинал я засыпать, но вдруг врывались в голову часы со своим, ставшим внезапно очень громким, ходом. Их металлическое, противное щелканье не давало заснуть. Потом их монотонное тиканье пропадало в вязком пухе забвения и застилала глаза пелена. Я вроде бы засыпал, но вдруг брякало что-то на улице. Кто-то, аккурат под окнами ронял вдруг ведра или бранил упрямую скотину. Потом все стихало и только начинали завихрятся в успокаивающемся мозгу картинки-образы, как опять взрывно начинали щелкать ходики.

Наконец я рывком подскочил в кровати, оделся и вышел на улицу. Какой уж тут сон. Давно ведь хотел разобрать, почистить и смазать эти вредные часы.

Умывался я всегда на улице, соорудив с наружной стены бани самодельный, из какой-то пластиковой канистры, рукомойничек. Вот и сейчас я чистил зубы, по пояс голый, и чувствовал, что называется шкурой, все изменения в погоде. Сначала запокалывало тело, потом покрылись гусиной кожей предплечья, а после и вовсе напахнуло холодом так, что заломило зубы.

И, как напоминание о давно минувших событиях, о давно прошедших тревогах и пережитых приключениях вдруг остро резануло по голове и по телу там, где почти и не болели уже заработанные этим летом шрамы. И вал невидимой мясорубки медленно завертелся в утробе. Как раз там, возле почек, печени и селезенки, где славно потоптались в свое время форменные милицейские ботинки. Потом боль спустилась вниз, к ноге, выломила, выкрутила голеностопный сустав, тот самый, что повредил я, убегая. Затем припав к земле, боль оборотнем бросилась мне в горло. Я даже поперхнулся, только не кровью, как тогда, по приезде сюда, а слюной. После этого боль звоном ударила по ушам, да так, что я на мгновение потерял сознание, и вдруг исчезла.

Мир колыхался и слегка подкруживался передо мной, потом остановился и замер. Он был по-осеннему прозрачен, этот мир. Он был таким, каким бывает только осенью, когда опадающая листва обнажает, как слетевшие шоры, дальнюю перспективу. Пропадает буйно цветущая красота, но зато все становится ясно. И еще тихо-тихо. И вот в этой тишине вдруг щекотнул ноздри, щекотнул и осел в них весенний, невесть откуда взявшийся запашок. Запах нового и неизведанного. Правда было в нем что-то от полынной горечи, но все же это был тот самый запах, запах возвращения, в жизнь ли, в реальность, в общем запах предчувствия. Так кончилась осень.

И началась зима. Хотя снега еще не было, да и температура не спешила залезть в минус, но уже темнело заметно раньше, а светлело позже, вместо звездного неба клубилась низко над головой ватная хмарь и зарницы отполыхали за спойными хребтами. Еще природа не выбелила все вокруг, но порядком все обесцветила, со всего, что только можно сорвав цветастые цыганские покровы. И погода уже не ласкала и нежила, а держала в тонусе, нет-нет да и заставляя зябко поежиться. Погода, что называется, шептала - займи, но выпей. И выпей не от радости, а для сугрева. Все стало проще. Отчетливей и проще. И очертания предметов, и природа, и мысли, и поступки.

Явились, наконец, с промысла мужики. Мокрые, злые и голодные. Притащили на грязных волокушах кучу порубленных кабелей и бобышек.

- Давай, что ли, обдирай - угрюмо распорядился Щетина. - Завтре-от Толька подъехать должон, надо чтобы все в комплекте было. И побыстрее шевелись...

Я сделал рожу попроще, и принялся за работу.

- Кто так режет, - подскочил недовольный Щетина, - смотри, сколько меди на оплетке остается. Дай сюда - он попытался вырвать у меня нож.

- Э - э, ты чего, дядя Коля. Я понимаю - устал-промок, но чего ты вяжешься? Докопаться не до кого? Злость сорвать не на ком.

- Ничего я не вяжусь. А только урон от тебя идет.

- Какой урон, дядя Коля? Мы же оплетку жгём и все остатки из нее выплавляем до граммулечки. Ты же знаешь.

- Я знаю, что ты нихрена толком не можешь. Ни кабеля ободрать, ничего...

Я предпочел смолчать. Щетина видимо уже всандалил соточку и его понесло. Чего разжигать мировой пожар - мужики устали, промокли и продрогли. Им бы в баню сейчас. А после бани щей тарелку, сто грамм да бабу погорячее. К тому все и идет. Надо просто показать свой авторитет, восстановить, так сказать, контроль над ситуацией в группе.

- Дак чо, это, я Витьке-от, помогу. - Встрял Полоскай, гася тлеющий конфликт, давая зачинщику выйти из него без потерь. - Присмотрю, значит, чтобы остатков...

- Да уж присмотри, - сцедил, как сплюнул Щетина, - айда мужики. А у меня па-а-арвались с-сапоги...

- Слышь, а чего это он вдруг решил, что завтра Толян приедет, у них что, связь между собой телепатическая? - спросил я Полоская.

- Не, телепонов у нас в деревне, как сельсовет закрылся, нету. Он это, Толян-от, обычно раз в месяц приезжает, а тут уж к месяцу неделя прибавилась. Значит прискочит скоро, будь уверен.

- А, понятно. А чего дядя Коля нынче нервный такой?

- Да кто его знает. Устал наверное. Ты вот че, Витька, давай тут шуруй, а я по- быстрому сбегаю в баньку, а то зябко. Лады?

Полоскай умчался своими длинными, паучьими шагами, запахивая на ходу ватник, а я остался обдирать кабеля. Они были холодными, как из могилы, и руки, несмотря на плюсовую температуру, моментом замерзли. Пришлось сооружать костер и время от времени отогреваться. Несмотря на это работа спорилась. Куча черных обрубков превращалась, как в сказке в груду сияющего злата, любо-дорого посмотреть.

Я заработался и не заметил как подступился вечер. В свете костра было довольно светло и что темнеет я понял лишь тогда, когда из сумерек вдруг вынырнула людская тень и, обрела очертания и плоть все того же Щетины. Обретя людской облик тень Щетины мигом утеряла грациозность и грузно осела на скамью.

- Робишь? - Спросил Щетина после затяжной паузы. Он был слегка нетрезв. Его, что называется, еще только развозило.

- Ну. - Буркнул я и продолжил дальше заниматься своим делом.

- А вот ты, к примеру, знаешь, сколько в этом куске килограммов - взяв в руки один обрубок поинтересовался Щетина.

- Нет. А мне на что.

- Ну просто.

- Просто? - Я взял за один конец обрубок, покачал им на весу, - килограмма два наверное.

- Наверное. - Передразнил Щетина. - Два с половиной, не хошь? Два с половиной, ты понял, а не два! - С вызовом, с какой-то даже обидой в голосе крикнул мне Щетина.

Я продолжал строгать кабель.

- Под триста кило приперли. И меди и бобышек, - бормотал между тем Щетина, - под триста кило. И еще веревки, крючья, ломы, прочий шанец. Слышишь? В пятером. Два дни не жрамши. Слышишь, нет?

- Да слышу - слышу.

- Нихера ты не слышишь. Триста кило говорю, да шанцу еще сколько. Это тебе не тут ножичком остругивать. - Щетина закривлялся, закорчил рожу, замахал руками, изображая этой сложной пантомимой как я строгаю кабеля.

- Я не понял, дядя Коля, это ты в упрек мне что ли?

- А. Ну тя. - Пьяно отмахнулся Щетина.

- Нет уж, ты договаривай. Ты меня упрекаешь что ли? Ну так, во-первых, я раз сто у тебя просился на промысел, или ты забыл? А во-вторых...

- Че во-вторых? - вдруг взвился Щетина. - Хочешь сказать, что если бы не ты, сидели бы мы сейчас у костра и обдирали кабель всем кагалом? Ну и сидели бы! Уж лучше бы сидели, чем эдак.

- Как это - эдак?

- А вот так это. Ты, я тебе говорю, как кабель обдираш. Дай сюда, грю.

Я убрал руку с ножом за спину. - Спокойней, дядя Коля. Не ори, пожалуйста. Ты на свою жену ори, когда она тебе котлеты пережарит, а на меня не надо, понял. Ты с разговора не соскакивай. Есть претензии, обоснуй.

- Да к тебе никаких претензиев. А только неправильно все это!

- Что неправильно?

- Живешь ты неправильно!

- Это почему же?

- Я корове - почему? А она мне - бу, да бу. - Передразнил Щетина.

- И всё же?

- Кто всё же, тот хер гложет. - Продолжал куражиться Щетина.

Я махнул рукой. С пьяным спорить - без толку.

- А только в этошний-от раз я сам буду с Толяном торг вести, ты понял. - Внезапно выпалил Щетина.

Вот оно в чем дело. Дяденька уязвлен. Дяденька обижен. Ему не дали поиграться. Отняли важный момент в жизни - торг. Возможность раздувать щеки. Да и на здоровье.

- Да на здоровье. - Сказал я Щетине. - Думаешь, мне оно надо? Мне оно нахрен не надо. Не уперлось никуда, понял?! Ни в какое отверстие не всосалось это малоприятное занятие - торговаться с твоим Толяном. Я бы ему с удовольствием, вместо переговоров харю бы подровнял вот этим обрубком, - тут я поднял с земли кабель, - торгуйся.

- И буду! - заверил меня Щетина.

- Торгуйся. Давай. Он тебе ссыпет за пазуху махорки килограмм, вот и весь твой навар. Вот и весь барыш. Нежили богато, нехрен начинать, да, дядя Коля?

- Ну и что. Только так-от оно правильнее. А как ты - так неправильно.

- В чем неправильно?

- Неправильно это - когда взял и обманул человека.

- Кого это я обманул? Толяна что ли?

- Да хоть и его. Всех. Нас! Ты всё у нас украл.

- Что это я у вас украл, поясни пожалуйста. А то я запамятовал. Может лишний дизель? Может продукты? А может деньги, что вы брать отказываетесь.

- Да ты хуже чем украл. Ты... Ты все под себя забрал. Твои дружки-бандиты... Да ты сам... Ты сам бандит.

- Чего? Мои дружки?! Их Толян сюда привез.

- А мне похеру, поэл. Только до тебя здесь такого не было.

Щетину развозило все сильнее. Его уже несло во весь опор. То, что он нес было непотребной околесицей и ахинеей. Ну что ж, так даже интереснее. Как говориться, что у трезвого на уме... Я закурил.

- Ты продолжай, продолжай, дядя Коля, очень интересно.

- А и продолжу. Ибо ты.

- Что?

- Ты всех нас аба...ты всех нас аба... ты всех нас обокрал, Витька, ты.

- Знаешь что, дядя Коля. Пошел-ка ты нахер. Нет, не так. Пойди, проспись, а когда проснешься - пойди нахер.

Но Щетина меня не слышал, он смотрел вдаль, и из глаз его лилась умильная слеза, а из уст бормотание: Едет. Едет миленькой мой, друг мой Толька едет это. Друг мой лучший... Один он мне есть друг, один он меня понимат...

Я оглянулся. Еще пока очень далеко, в ночи, по склону Листвяного споя плясали огоньки - кто-то пробирался потемну к нам, в Молебную.

Да и хрен с вами, со всеми. Я сплюнул и пошел к себе домой. У меня есть дом. А вы все живите, как бог на душу положил.

3.

- Случилось что? - как будто ждала, сразу же спросила меня Софья.

- А, ну их. - Только и махнул я расстроенно.

Она подошла ко мне сзади, обняла, склонилась над лицом, пощекотала локонами нос. И сразу стало так хорошо, так уютно. Я сидел за столом, подперев голову руками, запахнутый в Софьины объятья как в плед и мне было хорошо. Лед обиды таял на сердце, и не хотелось уже жить этой обидой, передумывать и переживать горькие слова пьяного дурака. Да ладно бы пьяного дурака. Они все там так думают - вот что самое обидное. Ну да бог с ними. Хватит. Не сегодня. Не сейчас.

Мягко светила лампа, не электрическая, а керосиновая, дизель на личные нужды мы не слишком расточали, ее дрожащий свет создавал вокруг нас мягкий, рыхлый шар - пространство любви и заботы друг о друге. И уходили прочь проблемы и обиды. Они прятались, как крысы по углам и затравленно глядели оттуда на сгусток нашей теплоты. И ничего не могли сделать. Потому что любое зло, оно бессильно в такие минуты - минуты любви и нежности. В те минуты когда эта любовь и нежность не переходит в жаркую страсть, а просто превращается в обоюдное понимание. И тогда не хочется уже больше ничего. Только чтобы была лампа, только чтобы был ее мягкий свет, только чтобы были двое и чтобы они, обнявшись, молчали.

- А ты знаешь, - вдруг заговорила Софья, - в Нагорной, у этих, девочка такая хорошая у них, умничка, ну чисто ангелочек, у её мамы прозвище такое смешное еще, у них у всех смешные прозвища... В общем у Панкратихи, корова околела.

- А, что? - Растерянно переспросил я и не дожидаясь ответа резюмировал. - Хорошо.

- Да что ж хорошего, дурачок. - Рассмеялась Софья.

- Да все хорошо. Все. Ты знаешь, я туда больше не пойду.

- Куда?

- На берег. К озеру.

- Я тебе про Фому, а ты мне про Ерёму. - Притворно надув губки и смеясь одними глазами сказала Софья. - Я говорю, в Нагорной корова сдохла.

- Надоело. Хватит. - Продолжал я - сколько можно устраивать чужую судьбу, чужую жизнь, не заботясь нисколько о своей. Я ведь никому ничего не должен.

- Они, такие смешные, представляешь, считают, что это результат колдовства.

- Ну хорошо, пускай им деньги не нужны, зачем они им, действительно, но ведь всегда вместо денег можно взять вещами...

- Этот их старший, Федос, суровый такой старик мне сказал, про колдовство. Без чар, говорит и порчи здесь не обошлось. Панкратиха то сама только воет - кормилицу мол потеряла. Убивается чисто как по ребенку. И то, без молока к зиме остались.

- Привыкли стадом, роем, как пчелы думать. Закоснели в своей мысли, ничего не соображают. Ну их к чертям собачьим.

- Ну да, я думаю, община прокормит, поможет. Они люди хоть и дремучие, но друг за друга держаться крепко и сострадание у них есть. На то они и община.

- Слушай. Мы ведь с тобой об одном и том же говорим.- Вдруг осенило меня. - Бормочем, бормочем что-то, а друг - друга не слышим.

- Правда? А я и не заметила. Вот что - давай-ка пить вкусный чай, с вареньем. И просто болтать. О всякой ерунде. Хватит уже о народе, о его судьбах, о его чаяниях. Хватит уже жить чужой жизнью, давай жить своей, тем более...

- Что?

- А что?

- Ну что тем более?

- Тем более... Что нас... Вечер такой, хороший. Давай?

И мы стали пить чай с вареньем и болтать. Как приятели, как подружки. Наверное впервые после того, как все друг другу объяснили. Как-то не было у нас раньше для этого времени. Пройдя первую фазу нашей любви мы зачем-то бросились с головой в водовороты карьеры, как ни нелепо звучит это слово в крохотной деревушке. Мы доказывали что-то себе и обществу, искупали какую-то неведомую, перед этим обществом вину, исполняли мифический долг, улучшали жизнь - чью-то, но не свою. А надо было - наоборот.

Но, как говориться, лучше поздно, чем никогда. И вот мы подошли к этому итогу. Может быть, если не последние события мы бы еще долго блуждали во тьме, стукались лбами обо что ни попадя, а друг друга бы так и не находили. А теперь, так удачно, наша любовь, наши отношения, перешли в новую фазу. Мы перешли из искрящейся и опасной всякими возгораниями фазы влюбленности, в фазу ровной долгой любви, в фазу уважительных семейных отношений.

И вот она наступила и от осознания этого сразу же стало хорошо. Расхотелось думать о проблемах и захотелось просто жить, пить чай и смотреть на небо. А раз захотелось - мы оделись потеплее и пошли на крыльцо.

И тотчас нарушилась наша идиллия. Словно стены дома, свет лампы и кружевные занавески надежно оберегали нас от всех бурь и напастей внешнего мира. А теперь, мы оказались открыты всем ветрам и подвластны всем стихиям.

- Посмотри-ка, идет что ли кто? - Сказала Софья.

- Да, вроде.

- А чего потемну?

- А сейчас узнаем. Эй кто там у калитки трется, кто таков, почему не знаю?

У калитки было тихо, но потом опять засопело что-то, закряхтело, забормотало.

- Я говорю, кто там. Мне что, за дрыном сбегать?

У калитки опять кто-то вполголоса заговорил, запшикал, заперепирался. Потом, в отдалении, но быстро приближаясь закачался, задрожал, замаячил неровный и неяркий свет. Это шествовал кто-то с фонарем. Наконец этот кто-то остановился у калитки и заводил фонарем из стороны в сторону. Стали видны чьи-то силуэты.

- На крыльце... на крыльце... с учительшей вроде как... - Доносился шепот. Кто-то из неведомых разведчиков докладывал подошедшему обстановку.

Я взял Софью за руку, а другой рукой нашаривал топорик. Я вообще противник подобных визитов. Хоть когда, а уж ночью тем более. И потому, на приступочке у меня всегда топорик.

- Кому-то там не терпится узнать каков я в гневе?

- Да ты никак на улице, Витенька. - Раздался слащавый Федосовский голос.

- А, вот там кто. Ты, дядя Федос?

- Я, Витя, я.

- А с тобой кто?

- Люди, известно кто. Мы только с людьми общаемся. Не с чертями, не с антихристами. Потому не бойся.

- Было бы кого бояться. Зайдете, или так и будете толпиться. Нужда какая есть?

- Да уж лучше ты к нам подойди, милый сын, не побрезгай. Ноги-от небось молодые.

Я пожал Софье руку и отворил дверь в дом - иди мол в тепло.

- Нет, Марат, я тут постою. Не ходил бы ты к ним.

- Да брось. - Я заткнул сзади за пояс топор, прикрыл его бушлатом, подхватил "летучую мышь" и двинул к калитке.

За штакетником была целая делегация. Впереди, с фонарем в руке стоял Федос. За ним растирала сопли по лицу Панкратиха. У нее и так-то по жизни было отталкивающее тяжелое лицо, не выражающее никакой мысли, никакого чувства, а теперь оно было просто отвратительным. Она и заплаканной то была, подумалось мне, не потому что страдала, а потому что так, вроде как, положено. Настала беда - надо выть. Радость наступила - можно глухо щериться. При ней состоял такой же тупой мужичок, по всему ее муж, только он в противовес ее дородности был как-то мелок весь, нескладен и вертляв. Весь какой-то в гармошку. Тот самый, что спорил с Софьей в школе. Он шмыгал носом и исподтишка зыркал по сторонам, как мелкий воришка на открытии ярмарки. Будто прикидывал, чем тут под шумок, можно поживиться. В общем не благостная это была парочка.

В противовес им Федос и два его спутника - в одинаковых окладистых бородах выглядели солидно, я бы даже сказал - величаво. От мужиков исходило грозное спокойствие, а из Федоса, через его лучистые морщины, сочилась благость. Сочилась так что морда его прямо таки просила увесистого кирпича. Еще одна баба не представляла из себя ничего, так, серенький силуэт. Ничем не примечательная, обычная утешальница, каких много вьется в минуты горя вокруг людей. Такие утешальницы словно грифы падалью питаются людским горем, маскируя его под сердобольность и, словно боясь разоблачения, ничем не приметны.

- Что привело вас, други моя, в столь поздний час? Зайдете или так поговорим?

- Да ни к чему нам заходить к тебе Витенька, ты лампу-от опусти долу, не свети в лицо, здесь потолкуем.

- Что, до утра ваши толки-перетолки подождать не могут?

- А горе, оно никогда не ждет, Витенька. Оно шарахатца-шарахатца, да как нагрянет. Вот и к нам оно нагрянуло, не спросив.

- Это корова что ли пала у Панкратихи? Наслышан, наслышан. Только я тут причем?

- Дак ищщо у двух коров животы вздуты. Тоже падут вскоре.

- Дядя Федос, здесь школа, а не ветпункт. Я здесь причем?

- И куры, бабы говорят, плохо нестись стали, тревожные какие-то. Кудахчут, квохчут.

- А мухи у вас жужжат как прежде, или по иному?

- Мухи нас не интересуют, а вот овцы ныне к зиме худые.

- Ну так, дядя Федос, вызывай ветеринара из города, какие проблемы, Толян приехал...

- А на что нам ентеринар этот. Он порчу отведет от нас или корову новую даст, ли чё? - Вдруг встрял вертлявый мужичок, муж Панкратихи.

- А ты кто таков вообще - дерзко спросил я его. - Я, вроде как, не с тобой разговариваю.

- Моя корова-то пала, поди не твоя. У тебя поди все хорошо. - С вызовом крикнул рыжий и скакнул вперед, вихляясь как духарящийся блатной.

- Ну корова пала, потому что она корова, а ты, рыжий, падешь смертью храбрых, хотя не бык, если быковать будешь, понял? Я не с тобой базар веду, падаль, глохни разом!

Рыжий тотчас скрылся за спинами двух бородатых мужиков. Те, впрочем, никак не отреагировали.

- Дядя Федос, ты уйми раба божьего, пока он не преставился ненароком. Ишь как злоба-то из него прет. Совсем не по-христиански.

- Не о нем речь, Витенька. Он у нас да, мятущийся, беспокойный, трудна его дорога, но дорога у него правильная. Речь теперича о тебе, Витенька.

- Коли обо мне, веди, давай, речь, а не юли. А то подступил тут с коровами, курами. Чего хотел.

- Хотел о будущем твоем поговорить, Виктор. Долго ты ищщо у нас в деревне проживать собрался?

- Я не у вас живу в деревне. Вы меня выгнали, больше трех месяцев назад.

- И все же?

- Я собираюсь здесь жить столько-сколько нужно. По крайней мере пока жена моя, Софья, в здешней школе учительствует.

- Это когда же женой-от она тебе стала, что-то о свадебке я не слыхал. Без брака освященного это не свадьба, а блуд.

- Чья бы корова мычала, дядя Федос. Знаю я ваши свадьбы. Хороводики, обрядики. Мне и самому поу...

- Не о том речь. - Поспешно перебил меня Федос, - А о том, что как ты у нас явился, все наперекосяк пошло. Как это объяснить.

- И что же у вас не так пошло?

- А то, что шли мы своим путем здесь, у подножия озера, шли мы своей жизнью всей, и молитвою, и стремлениями к светлому граду сияющему Китежу, к грядущему Царству солнечному, к царству Христову. К раю. А пришел ты - и стали мы грязнуть в антихристовом зле и беззаконии.

- Опять ты, Федос, за рыбу деньги?

- Молчи! Не то велю тебя счас скрутить и рот заткнуть тебе поганый, чтобы не перебивал. Молчи. Не понуждай к насилию.

Федос перевел дух. - Сперва ты нарушил наш уклад, осквернил дом мой и гостеприимством нашим коварно воспользовался и испоганил землю нашу.

- Не аргумент.

- Молчи! Потом затуманил головы. Умы опутал дьявольскою сетью. Ввел детей наших в искушение, насадил в душах их лукаваго и под видом знаний внес в умы их неокрепшие смуту, недозволенные мечтания и антихристово вольнодумство. И стали дети наши, заместо светлого царствия, жаждать несбыточного, жаждать неведомого.

Федос нес ахинею, а его спутники кивали, как китайские болванчики.

- Отныне мы своих детей изымаем из лап твоих злых и сообщницы твоей, злосмрадной пророчицы и лжеучительницы Соньки. И многих трудов будет стоить нам привести их в прилежание и послушание. Хотя и молились мы все это время об избавлении нас от напастей антихристовых. Но крепок, хитер и коварен враг-сатана. Видя потуги наши и стойкость, через сглаз, наслал теперь мор и порчу.

- Так ты меня в порче что ли обвиняешь, Дядя Федос?

Федос ничего не ответил. Он обернулся к своим спутникам и заговорил с пророческими интонациями:

- Грядет антихрист. Вот слуга его. Явлен нам чтобы лишить нас пищи - через то наслал на скот наш порчу. Сообщница его явлена, чтобы лишить нас крова. Прельстя чарами ложных знаний, порушить наш уклад, нашу жизнь, дома наши и воздвигнуть здесь престол сатаны.

Скоро будут явлены и другие слуги его. Явлены они будут для того, чтобы поставить его печать...

Я больше не мог слушать эту ахинею и засмеялся. Даже не засмеялся, а захохотал. Смех чуть не валил меня с ног и свалил бы, как вдруг меня обдало сзади теплым воздухом, потом раздался приглушенный, но плотный шум, как будто на рощу налетел сильный ветер. Затем небо озарилось ярким, расходящимся сиянием. Я обернулся. В стеклах школы тревожно что-то отблескивало.

Мимо меня, снеся калитку, пробежал к школе Федос со своей компанией. Я припустил за ними. Мы стояли позади школы и глядели сверху, как у озера огромным факелом полыхает балок. Вокруг него тенями метались люди, кто-то отгонял грузовичок, на котором уже затлел тент. Кто-то бегал от пожара к озеру и обратно плеща воду в огонь. Но огонь был такой силы, что ясно было - это все без толку. Балок пластал ровной свечой и она коптила и без того черное, непроглядное небо.

Федос и вся его компания, как стояли в ряд, так и бухнули на колени, прямо тут, на взгорке, возле спуска. Федос, вздев бороду вверх блажил:

- И упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику. Имя сей звезде "Полынь" и многие люди умерли от горечи. Сбываются пророчества, дети мои. Близок час последней битвы.

Федосовские приспешники стояли на коленях, склонив голову, и бормотали что-то беззвучное, тихое, едва перебирая одними губами. Им было страшно. Они были напуганы, не понимали что происходит и не знали что делать. А я знал, что случилось.

Полыхнул Полоскаев самогон, спрятанный нами в схроне под балком. Две десятилитровые бутыли, что выгнали мы с ним через перегонный куб. Я совсем забыл про него, но сейчас отчетливо вспомнил, что когда я уходил, бормочущий Щетина складывал обрубки очищенного кабеля в мешок. А потом он этот мешок ухнул в яму - обыденное дело. Зачем его аккуратно спускать, он же не картошка. Вот только лежали в яме нынче не кабеля, а взрывоопасные вовкины бутыли. Они, естественно, разбились.

Потом кто-то швырнул туда окурок и под балком пыхнуло в мгновенье ока. А дальше рванули бочки с дизелем, которые скатили из Толянова грузовика по доске прямо к стенке. Мужики всегда так делали. Стенка была естественным препятствием на пути скатываемой бочки. Там они и стояли обычно до конца разгрузки. Но вот не достояли.

Так, или иначе, но там, в этот разрушающем пламени, могли быть не только вещи, но и люди. И хотя факел был такой силы, что не только людям, но саламандрам, окажись они внутри его, было бы несдобровать, что-то делать было необходимо.

Федос еще блажил что-то, указывая на меня, но я его не слышал. Я рванул к школе. На ее стене был собственноручно мной излаженный пожарный стенд: багор, топор, ведро, лопата. В темноте было не понять где что, все предметы сливались цветом с серой стеной. По отблескам пламени на металле я определил багор. Схватил. Рванул. Основательно закрепленный мной на гнутые гвозди, во избежание шалостей детворы, багор держался крепко и не поддался.

Еще, на беду, вывалился сзади, из-за пояса топор. Я обернулся, на секунду, его поднять. С двух сторон, располосованные заревом пожара на продольные лоскуты, приближались ко мне два бородача.

- Вы чего.

- Дак, это, - замялся один, - пособлять.

- Ну хватай вон топор с ведром, и беги к балку. А ты помоги мне багор отодрать.

- Ага. Счас. Дай-ка топор-от, я им ковырну.

Я отдал топор и меня тотчас скрутили, заломив руки. А скрутив, тут же тюкнули обухом по голове. Обмякая и улетая в красно-черный, расслабляющий водоворот, я еще увидел перед собой злобно ухмылявшегося Федоса. Он то ли крестил меня, то ли показывал кукиш. Потом все померкло.

Очнулся я быстро. Подействовали пинок в бок и вылитое на меня ведро воды.

Меня подняли на ноги, как только я открыл глаза - подхватили под мышки, и резко, рывком поставили на землю. И я тотчас же вернулся в реальность. Пожар в балке, бегающие вокруг него люди, молящийся на взгорке Федос сотоварищи, пожарный щит - все это было только что, сейчас, здесь. Все это никуда не делось. И я дернул головой, до хруста позвонков выламывая шею, чтобы увидеть, что там позади меня, под горой, на озере. Но ничего не увидел. Голова взорвалась болью и встала на место. Передо мной был все тот же ухмыляющийся в бороду Федос, возле него рыжий хозяин павшей коровы, а мне выворачивали руки два бородатых молодца. На крыльце билась Софья. Вокруг неё суетились Панкратиха и серая утешальница. Они, как я понял, привязывали ее к столбу. Софья не кричала - видимо рот ей уже заткнули или завязали.

- Её то за что? - спросил я у Федоса.

- А как жа? Ибо сказано - хватит попускать жене Иезавели, называющей себя пророчицей, учить и в заблуждение вводить рабов моих...

При этих словах Федосовы спутники закрестились.

- Она не пророчица, она учительница. За что её?

Федос не ответил.

- Что с людьми на озере. Где Изынты, Полоскай, Колян-Щетина.

- А нам то што за дело. У хозяина у свово спроси, у люциферия, у антихриста, что с имя тама, со слугами его, прихвостнями Николашкиными, тобою опоенными и во обман введенными хитростию твоею диаволовой. А нам Господь указал ненавидеть Николаитов.

- Все живы, - ободряюще раздался вдруг Толянов голос, и добавил с сомнением - вроде бы.

- И ты здесь, хлебало протокольное?

- Не сквернословь, не кощунствуй - тут же взвился Федос. В это время подошли, отпыхиваясь, Панкратиха и утешальница.

- Ух и бесовая. Ух и злющщая. Искусала-от, глико, батюшка, исцарапала - протянула руки Панкратиха. Софья в это время отчаянно крутилась вокруг столба и сучила ногами.

- Софью развяжите. - Еще раз потребовал я.

Никто не шелохнулся. Я подергался вправо-влево. Бесполезно.

- Тебя, можа, Витенька, опять обушком по голове тюкнуть, чтобы ты успокоился и слушать начал?

- Да я послушаю, отчего не послушать - только ты ж ничего не говоришь, борода твоя моховая. Сдается мне, я все слова твои наперед знаю.

- Это как жа?

- А вот так. Дурак догадается.

- Вот! - Федос торжествующе вздел вверх палец. - Пути господни неисповедимы, якоже и промысел его и никто наперед своей судьбы знать не может, не токмо чужих мыслей, а ты знаешь. Что это, если не дьяволово наущение? Рыжий, Панкратиха и утешальница затрясли согласно головой, закрестились. Толян, чуть в стороне, тоже крестился, но не так ловко и истово. За компанию.

- И потому, - продолжал Федос, - достоин ты быть предан суду нашему, суду правому, суду святому. Яко явление антихристово во святое место.

Публика согласно закивала.

- Ну вот, об этом я и догадывался, дядя Федос. У тебя ж одна недолга - антихрист, антихрист. А был бы ты обучен в школе, как нормальные люди, полемический твой язык, дядя Федос, был бы намного богаче. А так с тобой даже спорить неинтересно. Мне интересно, что с людьми на озере. Ибо там люди, а здесь цирк-шапито. И вообще, я замерз. Развяжи, не убегу. Куда бежать то? На улице не май месяц все-таки. И Софью развяжите. Она то уж точно ни в чем не виновата. Ну, отпусти, бородатый - дернул я одной рукой. Тот, как бы сомневаясь, ослабил хватку, но Федос зыркнул так, что ладонь его сомкнулась на моем плече подобно клещам. У меня даже на секунду перестала болеть голова - вся боль ушла в плечо.

- Иш чо! Нет уж, тута, тута над тобою и приспешницей твоею суд учиним.

- Ты, значит, святая инквизиция, да Федос? А можно мне индульгенцию у тебя купить?

- Это што за штука такая?

- А в средние века продавалась. Бумага была такая, за священной подписью. По ней грехи отпускались. Не хочешь на костре гореть, купил и свободен. Ты мне помниться, нечто подобное обещал, мол детей в школу снова пущу, только от Толяна отступись.

Федос еще не успел ничего возразить в ответ, как подскочивший Толян врезал мне по зубам. Хорошо так врезал, с оттягом, всласть. Я сплюнул кровь. На крыльце опять засучала ногами, протестуя, притихшая было Софья.

- Что, правда матка-глаза колет. Барышей не досчитался, на пару с Федосом, да Толян?

И я еще раз получил по морде. На этот раз с левой.

- Костер, говоришь. - Задумчиво молвил Федос. - Можно и костер. А ну как мы баньку-от счас освятим, чтобы ты чертом не обернулся тебя туда запрем, подпалим да поглядим. Да подружку твою туда жа. И поглядим, как вы там миловаться будете. Как тебе такое отпущение, Витенька?

- Ой, дядя Федос, не пугай, а?

- А я и не пугаю. - Задумчиво проговорил Федос.

А кто его знает. Вдруг и впрямь не пугает.

4.

Но угрозам Федоса не суждено было исполниться. Хотя, пожалуй, дай волю и сотворила бы святая душа возле местного Китеж-града казнь, не сморгнула бы. Какое тут сморгнуть, когда кругом такая конкуренция. Тут уж не зевай. Христианская совесть тут помехой не была бы.

Помехой на пути благого замысла явилось, как всегда, пьянство, тунеядство и безбожие.

Оно с пинка распахнуло калитку, вломилось ватагою обкопченых чертей, обдало всех перегаром, описало над собою в темном небе факельный круг и изрекло:

- Витька, хуй и хуев сын, где ты? Выходи счас же не то недоброе сотворю.

Это был Щетина. Бухущий в зюзю Щетина и его команда. Они все были в запале, они были еще все в пылу проигранной вчистую борьбы со стихией. Их развозило и разносило и они жаждали отмщения, сатисфакции или просто спуска пара. Они проиграли битву с огнем, но не желали мириться с проигрышем. И теперь, разменяв свои душонки на мелкие крапленые карты они явились отыгрываться. Они пришли сюда бить и мухлевать. Они пришли спасать игру поставив в размен жизнь, и теперь их ждал сюрприз. Их мелкая карта была бита еще до того, как ее вскрыли и метнули на стол. Та жизнь, что они поставили на кон уже была разменяна. Но они пока этого не знали и горланили, подбадривая сами себя, разную непотребщину.

Дальше были долгие споры и препирательства между Федосом и Щетиной. Порой даже вспыхивало некое подобие драки - ты кто такой, нет, ты кто такой - взаимные тычки, хватания за грудки и злое зырканье. В процессе всех этих перемещений меня ненадолго упустили из виду. Я успел сбегать развязать Софью, отоварить хорошенько между глаз Рыжего и покурить, но меня опять взяли под призор, связали за спиной руки и стали придерживать. С одной стороны федосовский бородач, с другой стороны мой бывший друг Изынты. Но мой заветный ножичек успел, за это время, перекочевать из кармана в рукав.

Противоборствующие стороны, как это часто бывает, вмиг превратились в стороны договаривающиеся, определили общего врага и теперь судили-рядили, что же с этим врагом делать. Я сидел на полене, стоять мне уже надоело, и наблюдал этот пошлый балаган.

Стороны, несмотря на высокий статус, вмиг скатились со сценария протокольной встречи в верхах на обычную болтовню типа "как оно раньше было". Сошлись во мнении, что раньше было хорошо. Свита поддержала - "раньше то оно вон как, а теперь оно вон чо". Развили тему и вспомнили много хороших и мелких частностей. Свита дополнила их совсем уж умильными деталями. Вырисовывалась идиллия, каких поискать.

И Подгорная-то с Нагорной всегда мирно жили и друг на друга не обижались. И в гости то друг к другу ходили. И доброжелательны были и милы. И в дела друг друга не лезли. И, самое главное, всего всем хватало и даже было в избытке. "А теперь оно вон чё". Я все ждал, когда же эти новоявленные "Пикейные жилеты" начнут выяснять кто же тут "Голова", а потом начнут вспоминать, что раньше и девки были краше и давали чаще, но до этого не дошло. Слишком весомы все же были причины, по которым стороны собрались здесь. Падеж скота и пожар, пусть даже и какой-то сараюшки - это серьезные темы. Поэтому доля "теперь оно вон чё" в разговоре все возрастала, как росло и количество косых взглядов мою сторону. Лидер каждой из партий, держа в уме свой тайный мотив, подводил ситуацию к одному - нужен крайний. А кого назначить крайним, как не того, кому уже и так руки-ноги сплели. Только вот у меня на этот счет были совсем другие планы.

О чем я немедленно и известил благородное собрание:

- Слышите, уважаемые, я, вашими молитвами замерз уже, натурально. Чего делать-то со мной собрались?

- Заткнись. - Посоветовал мне Щетина.

- Да я заткнусь, дядя Коля. Ты только спроси, кто тут рвался на пожар, а кто кого на пожар не пускал. Спроси у своего новоявленного кореша, дядя Коля. А ты, дядя Федос, своему корефану расскажи про Николаитов.

В темноте кто-то завозился, выдвигаясь на позицию, и я покрепче сжал зубы, зажмурился и втянул голову, ожидая удара. Но его не было. Зато послышался топот ног - прибывало народу.

- Это хто тут Витьку нашего обижат? - Раздался визгливый, всегда раскрученный, как мотор на холостых, всегда готовый к сваре голос Кочуманихи. За ней еще загомонил, загалдел нестройный хор из бабьих подгорновских голосов. Это Софья, догадался я, привела подмогу. И начался новый суд да ряд. В дело вступили бабы, и эти бабы, своим алогичным поведением, могли загубить на корню любую инициативу.

- С этого Витьки пожар пошел. Он все к рукам прибрал. Клад под будкой обустроил. Там горючка у него была. - Пытался что-то объяснить Щетина. - Будка у нас сгорела, там меди только триста килов, да еще щанцу сколько.

- Ага, жрать меньше надо потому что.

- Я что ли сам будку-от сжег? - Оправдывался Щетина.

- А кто ино, нажрался и сжег. Толку то от тебя. Даром, что старый, а ума ни на грош.

- А у вас ума много?

- Да поболе чем у тебя-от. Тя попросишь, дров наколоть, забор поправить - шиш. Одни отговорки. А сам только мыркаешь с дружками со своимя за железами, да бражничаш.

Все эти препирательства отдавались эхом у меня в голове, сталкивались, кружились, сцеплялись меж собой и разлетались прочь, но были совсем чужими, посторонними. Они роились и мельтешили, но мне до них не было никакого дела. Откуда-то издали, нарастал, накатывал на меня плотный, тяжелый звон и захватывал мое внимание, мысль мою. Отвлекал от того, что происходит рядом. Изредка, как бы подныривая под него, как под опускающийся колпак я оказывался в центре событий, внимал тому что происходит, но потом опять настигал меня плотный звон.

Бом-бом - колотил он все громче, все явственней, все плотней. Хотелось раствориться в нем, слиться с ним, превратиться в него и звенеть, грохотать, раздаваться вширь и вверх, взлетать в небеса и там утихать. А пока звон давил меня к земле и я пытался выскочить из под него, чтобы броситься на него снаружи. И там, снаружи слиться с ним. И я выскакивал. Выскакивал, пригибаясь все ниже, прошмыгивал во все сужающуюся щель света, между краем этого колпака и стриженой полоской померзлой, повядшей травы.

А там не звенело. Там шел базар. Не торг, а именно базар, многолюдный и многоголосый гомон, бессмысленное препирательство.

Что-то вставлял Федос, но его не слушали. Что-то сипел Щетина но его затявкивали. Кто-то кого-то уже таскал за грудки - трещала материя. И после этого тотчас тонкий визг переходил звуковой барьер: ах, ты ирод, ах ты сатрап...

Про меня давно уже забыли. Все вынули тугие, спутанные комья давних обид и разматывали теперь их и распутывали, рвя, где слиплось прелую, ненадежную пряжу. И летели эти свалявшиеся клочья обид и обвинений, кружились, летали, садились на людей. Увечили их облик. Кривили их лица. Марали душу. В пух и прах уничтожалось человеческое. И торжествовал надо всем этим незримый, неосязаемый пока, но уже обретающий плоть дьявол. Антихрист. Многими душами живился он в этот миг, многих приобретал себе слуг.

А меня опять накрывало колпаком настойчивого звона и не было сил быть под этим спудным, прозрачным, но тяжелым колпаком. И я все нырял и нырял в сужающуюся щель, сначала чтобы выскочить ненадолго из-под нарастающего гнета, потом просто - глотнуть воздуха. И все видел. Бороды и платки. Шапки и шали. Усы и морщины. Щеки и родимые пятна. Сначала все это сливалось в круговорот лиц, составлялось в единый образ, мужской ли, женский, не разберешь, но людской, это точно. Сначала силился я разглядеть в этой вращающейся, галдящей кутерьме лик, а различал, все четче, личину.

Там промелькнула картофелина Федосова носа, но обернулась, только по- другому упал на нее свет керосинки, свинячьим рылом. Здесь выбившийся из под платка локон подгорновской тетки завился вдруг спиралью рога. И описывая вокруг меня плавное окружье, ведя медленный хоровод, разномастные каблуки и подошвы - сапожные, галошные, валеночьи вдруг разом смешались и преобразились в строй кривых, поросших жестким волосом копыт. И четко и дробно грянул танец.

Мне вдруг захотелось крикнуть Федосовы слова - грядет антихрист, грядет сатана. Но резко накренились куда-то в сторону плоскости. И вдруг погас всякий звук. Хлоп, и накрылся надо мной колпак хрустального звона.

Потом заглох и он.

Стало тихо. Будто заложило уши от резкого перепада давления. И через какое-то время, через какое не знаю, охлынуло меня волною, потекло что-то из ушей и выпали из них невидимые пробки.

- Сознание потерял что ли... Лежит, не дышит... Хоссподи, горе то какое, хоссподи... Задышал, гляди, задрожал... Жив хоть или помират...Такого убъешь...Живуч как антихристово отродье любое...Да помолчи ты со своим антихристом...Зашевелился, гляди...Точно рыбешка на песке дергается...Хоссподи, страшно то как...Гляди, садиться.

Я и на самом деле садился. Садился неловко, как бы очухиваясь. На самом деле в себя я пришел сразу, как только на меня плеснули водой. Сколько можно уже плескать на меня водой. Я вам что, Карбышев? И если я Карбышев, то где тогда фашисты? Ага, вон он, этот рыжий, с ведром, щерит все свои шестнадцать зубов. Сейчас, погоди-погоди родимый. Сейчас я тебе выпишу благодарность за водные процедуры. Сейчас.

Я неловко, как бы постоянно заваливаясь, садился и снова кренился. И опять садился. Все смотрели на меня. Кто злорадствовал, кто сочувствовал. Но никто не помогал. Никому я не был ни враг теперь, ни друг. Ни Полоскаю, ни бабам с Подгорной, которым я все лето пособлял по хозяйству. Прибежав на выручку они вдруг оказались на веселом балагане, на ярмарке душ, где любая душа, будь она чиста как снег, будь она вся в ржавых пятнах, шла по одной цене. Вот только нигде не видно и не слышно было Софьи. Что ж. Значит не все еще пошло в размен. Значит, есть за что бороться.

И кто бы и как не вел разговоры о спасении души, и кто бы как свою душу не продавал, маскируя позорный торг - одни водкой, другие молитвой, где-то рядом есть еще одна неразменянная душа. И значит, во спасение ее стоит жить. И не только жить, но и положить свою душу. Вот такой размен, коли пошла в торг ярмарка. И я, качнувшись последний раз, и с этим качком перерезав спутавшую меня веревку, перехватил поудобнее за спиной свой старый верный нож и спросил у продолжавшего скалиться Рыжего:

- Где Софья?

- Чё?

- Где жена моя, говорю?

- Кака така жана? Жана! Твоя жана геенна огненна.

- Где моя жена?!

- На што тебе жана, соблудить напоследок? Ыыы...

Он ржал и кривлялся, веселясь как безумец на скоморошьей свадьбе. Он глумился и потешался. Он ничего не понял, даже когда я вскочил на ноги.

- Где моя жена, скот?

Я не успел его убить. Слишком мало было во мне сил и слишком много я спалил их в костре эмоций. Надо было колоть, а я резал. Пару раз пропластал на нем меховую безрукавку, да разок чиркнул по испуганной уже, но оттого еще больше запротивнейшей харе. Хорошо чиркнул, аккурат поперек морды, так, что кровь пластанула, как вскипевшее молоко через край чугунка. Я изготовился пластануть еще раз, но чей-то пудовый кулак молотом хлобыстнул меня по спине, выдавливая ребра и я опять завалился на стылую землю.

Но на этот раз не полежал. Вмиг меня связали, уже по настоящему, и поставили рывком на ноги.

Светало. И в этой рассветной, разжижавшейся серости особо испуганными были лица всех без исключения односельчан.

А Рыжий молча катался по земле и закрывал лицо окровавленными пальцами. И вдруг как заорал. И вместе с ним заорала, завизжала, заголосила толпа.

Когда отзвучали все эти громкие "Убили", "Мамочки", "Ужас", когда перевязали рыжего, когда отвели его в сторонку Панкратиха да утешальница и там стали его обихаживать, оглаживать да прихорашивать, вернулись опять ко мне.

Теперь даже заступники глядели на меня с немым укором, с сердоболью какой-то, с бабской жалостью, но без сострадания. Сострадание же перенеслось на порезанного мной рыжего. Все чаще косились в его сторону промокнутые от слезы бабьи глазки. Зыркали они на рыжего с жалостью и любопытством, а на меня с жалостью и нарождавшимся страхом.

А мне вдруг сделалось все нипочем. Я духарился, подпрыгивал, брыкался, ругался и требовал Софью. А ее не было. И оттого я еще больше злился и нес околесицу и грозился всех поубивать, в особенности почему-то Федоса. Я стращал такими словами, каких, при всей моей любви к народному словцу вовсе никогда за мной не водилось. Меня как рассекло надвое. В одной половине остался рассудок и страх и та половина отвалилась и пропала где-то, а в другой остались злость и ненависть. И в этой вот половине жил теперь весь я, преобразившийся, усеченный, но живой, неистовый, яростный. И билась эта половина в путах, не ведая в себе сомнения, но сея сомнение в тех, в ком его еще недавно не было.

Федос, чувствуя это, нащупав в этой нагрянувшей на меня нерушимости и неудержимости слабину для своих интриг, тотчас начал обрабатывать сельчан и накидывать на них невесомые, невидимые сети. Хлоп, и в тенетах трепещется, ничего еще не осознавая, еще одна жертва.

"Он ведь, с рябиной с энтой-от, с деньгами с этими паскудными чего удумал - раньше бы нам Вовка-от за рябину чего услужил, по хозяйству-от, а теперя вроде как расплата есть, и никакого долгу. А кто дров наколет, а кто зимой сарай разгребет? Гумажки чтоли энти? На кой оне ляд?"

И Федос тотчас наущал и нашептывал что-то про антихристовы знаки, которые в руки возьмешь - оскоромишься и надо де постом да молитвою малую зверя печать изводить. И бабки, до того о боге вспоминавшие на похоронах да поминках, да еще в дурном слове, соглашались вдруг, крестились мелко, кивали и позыркивали на меня все злей, все открытей.

Клетка с ржавыми прутьями суеверий, и паутиной дремучести по углам все жрала и жрала новых людей. Крепла новая власть. Нарождался новый порядок. Ушел куда-то в тень Щетина с мужиками. У них уже кто-то сбегал, и все колдыри теперь кучковались возле бани. Втихаря выпивали и тоже уже для себя все решили. Им никто не указ, ни Федос, ни бабы. Все оторви да выбрось. Если что задумали, сделают. Ибо плевали они на общество. А Федос не плевал. Вербовал паству. Ширил свою власть. Зарождал сомнение. Расшатывал устои. Склонял пока неустойчивые весы на свою сторону. Изредка посматривал на меня недобро и знал я - только чуть качнется чаша весов - тут мне и кранты. Да и поделом. Вот только Софья где. Ох, только бы мне вырваться! Я ж теперь ученый, мне и ножичек не нужен. Хватит одного броска до Федосова кадыка.

А народу вокруг поубавилось. Стало спокойнее. Разбрелся народ, закучковался поодаль. У бани колдыри, уже оч-чень хорошо наетые. У поленницы Рыжий со своей бабой, плакальщицей да еще парой "сестер милосердия". Ближе к осыпи Федос и несколько баб из тех что помоложе да по доверчивей. Вперед, шагах в пяти от меня Кочуманиха и несколько бабок. Рядом со мною два бородача, и те квелые. Кемарят, но не спят. И рассвет занимается. Кроваво так брезжит. Недобро. Парит уже от земли. Упокоенно так парит - типа, тепло во мне. Всех вмещу, всех укрою в своем чреве, и живых и мертвых. Всех упокою.

Только мне непокойно. Где же зазнобушка моя, где моя подруженька. Кочуманиха увидала мое беспокойство, переморгнулась, все поняла шебутная старушонка, шепнула что-то товарке, та озырнула кругом, и бочком-бочком вокруг школы куда-то спятилась. Две-три минуты, всем молодым бы такую проворность, и обернулась она, доложила что-то Кочуманихе. Та мне опять глазами зырк, мол в доме Софья, все с ней в порядке, жива - здорова. Заперли, видать. И то ладно. Слава тебе, Господи!

А народ на меня поглядывает, головами укоризненно покачивает. И все ждет чего-то. Чего-чего? Ну не убьют же они меня, в самом деле. Хотя... Засобирались, двинулись.

Опять толпа обступила меня плотным полукольцом, и хотя остановилась за два метра а то и далее, но грудь сдавило так, будто мне воздух перекрыли. Сидел я совсем без продыху. И смотреть на людей не мог, склонил голову.

Сидел, впрочем, недолго. Опять поставили меня на ноги и держали теперь под микитки. То ли чтоб не сел, то ли чтоб не убег, то ли чтоб не лягнулся. Боялись вобщем.

- Голову-от подыми, паскудник! Чего сдеял, взглянь, шаромыжник!

Я поднял голову. В толпу, в полукруг ввели под руки Рыжего. Бинты и тряпки с лица у него уже сняли, не иначе, чтобы продемонстрировать народу увечья. Его вели, а он топырил вперед руки, точь в точь как те слепые с картин Брейгеля, тыкался ими беспомощно в платки, подбородки, пиджаки, плечи, руки. Всех перещупал. Веки, между тем дрожали, смотрел, сученыш, из-под ресниц. И хотя рожа была у него припухшей, землистой, местами грязной от потеков крови, местами от какой-то мази, которой его натерли, было очевидно, что рана у него - пустяк. Неглубокий порез, царапина.

Но людям, по большому счету, было на это наплевать. Люди хотели верить в то, во что они хотели верить. А они хотели, чтобы нашелся наконец корень всех их бед, начало и причина всей их непутевости, темная сила, ввергнувшая их в бездны и заключившая их в сосуд неурядиц и бедствий. И плевать, что после устранения этой причины все пойдет чередом, а то и хуже. Важно сейчас отвести душу. Сейчас станет хорошо и сладко ей, душеньке мягонькой. А обидно и стыдно будет потом.

Рыжий между тем совершил круг почета и приблизился ко мне. Сострадатели, число коих заметно увеличилось, шептали - убивец. Не шептали даже, а шваркали ненавистно и яростно, как плевок на сковородке.

И Рыжий уже тянул ко мне ручонки. Тянул к лицу. Медленно так, жалобно. И рожа его припухшая была исполнена показной кроткости. Но из-под дрожащих век сияли злобой бельмоватые глазки. И шептал он тоже деланно-дрожащим голоском, цедил едва, одними губами, без мимики - дескать порезано все, не шевелится ни един мускул - убивец, погубитель. Как дитев ростить буду теперича. Кормилицу извел, глазынек лишил...

И я не отказал себе в удовольствии, зная что теперь уж неминуемо порвут и затопчут, собрал побольше слюны и харкнул в позорную харю.

Тотчас открылись глазки хитрого упыренка. Просто от неожиданности они распахнулись широко и морда скривилась изумленно, сдернулась всеми лицевыми мускулами, несмотря на, казалось, ужасные и больные порезы. И тотчас приняла скорбный вид. Общество возмутилось. Но кое-кто заметил притворство. Заметил и сделал выводы.

На мою беду этим кое-кем был Федос. И он понял, что балаган надо кончать.

- Ну чё, бабоньки, че пришли-от. Подите давайте.

- Чё это мы пойдем?

- Не ваше дело дак...

- Чё это не наше? Мы тоже поглядеть хотим чё да как.

Завязалась распря. Затрещала, защелкала, как разгорающиеся от ветерка угли в уже затухающем костре. Федос, не привыкший к войне с задиристыми подгорновскими бабками, стал сдавать и обмякать. Он смаргивал все чаще. Озирался беспомощно, ища защиты не защиты, но какой-то зримой поддержки Её не было.

Занялась, тихим пока, но ровным воем Панкратиха, запричитала над убиенными коровой и мужем, стала по-шакальи подвывать ей плакальщица, и видя и слыша это мягчели бабьи лица. Мягчели, но зыркали на Федоса гневно. "Иш чё. С самого любопытного гонит". Нет, таким макаром баб не одолеть. И тут пришла подмога. Толян, тихарившийся до этого Толян, дававший вокруг школы кругаля, шебуршащий в разных углах, и чего-то оттуда по мелочи подтыривавший - здесь тряпочку, там железочку, тут гвоздик, выложил старшую карту.

- Витька-от ваш, ненаглядный вовсе и не Витька!

- А кто ино? Черт штоли? Вы уж со своим чертом ровно застращщали. Напугали бабу удом.

- Черт, не черт, не про то речь веду, дуры, а то что не Витька он, а беглый преступник Марат Галеев. Факт!

- Ну! Ври! Какой беглый, ково марат?

- Не кого марает, дура, а Марат его зовут.

- Ты с дружками со своими штоли самогонки обхлестался, боров, чё говоришь то такое?

- Дак вот, че знаю, то и говорю. Гляди!

Толян вынул из кармана уже обтершуюся от времени по сгибам газету. Точно ту газету, что отнял я у него в памятный вечер и забил ему по клочкам в хайло. Вот ведь пакостная душонка. Не поленился, отыскал где-то. Не иначе, как в библиотеке стырил. Дотумкал ведь!

Бабы охнули, закудахтали, замяли лицо.

- Так почто же ты, ирод, его тогда сюда привез-от?

- А я не знал.

- Как ино не знал-от, если привез дак.

- А вот не знал. Подобрал по дороге. И только недавно мне правда открылась. В газете прочитал и обомлел.

- Да может врет бумажка то?

- Дак и по телевизору казали.

Бабы загомонили, заобсуждали. Одни катили бочку на Толяна, дескать врет он все, другие уверяли, что газеты, а тем более "телепиздер" врать не будут. Третьи предлагали допросить меня. В результате все опять сошло в перепалку.

- Дак поди-от, развяжи, чё. Он тебя так жа, как Рыжаво-от зарежет либо харкнет и закусат.

- Ты вобче молчи, ты скалку-от у меня брала третьево дни, дак до сих пор не отдала, а ступу - дак и вовсе месяц пошел.

- Чево?

-Тово!

- Кто у тя че брал? Нужна мне твоя скалка, суковатая больно. От нее вся теста в дырках-от.

- От ково это? От моёй-от скалки? Да она у меня ровная, гладенькая.

- Ага, гладенькая, промеж ног у тя гладенько.

- А ты...

- А ты-ы-ы...

- А у меня...

- А я вот те щяс...

- Ой, это хто там пихат? Я те пихну... Да не толчись ты, демон...

Сзади кто-то заматерился, затолкался и появился, вьюном протиснувшись сквозь толпу, Щетина.

Он был пьян и расхристан.

- Витька, злобный пропиздень, пиздец тебе, - рявкнул он, духарясь. Затем, отчаянным жестом, от плеча до пупа рванул на себе закопченую рубаху и скакнул ко мне. В руках у него был нож. Кривой, для обдирки кабеля, нож.

- Пиздец тебе. За все. За избу. За всю мазуту. За жизнь испорченную. Сдохни, собачёныш.

Он рванул меня за грудки на себя и крепко державшие руки бородачей тотчас отцепились. Не отцепились даже, а отстранились, отстали. Так отстает от стекла после праздника вырезанная из бумаги и приклеенная на воду снежинка. Обсыхает и отстает внезапно. И летит, с тихим шелестом на пол.

Также падали и мы. Сперва Щетина, на него я. И все кружилось с тихим шелестом и плыло. Я помню это медленное падение, помню безумные, блекло-голубые, с поджелтизною, выпученные глаза Щетины. Помню его грязные пальцы на вороте моей куртки и подруливающие махи второй рукой, в которой нож. И мы кружились и падали. И вывернувшись упали так - сперва я, а на меня Щетина. И тотчас прервалось медленное течение времени. Щетина вскочил, обернул меня связанного на бок и запрыгнул на меня, как на уготованную на забой свинью. Он занес надо мной свой кривой нож.

- Конец тебе.

5.

И я понял - теперь уже точно конец.

Но одновременно с замахом грянул вдруг, как гром среди ясного неба, избавительный выстрел. Он щелкнул сначала сухо, а потом раскатился в стылом утреннем воздухе. Щетина сидел на мне, выронив нож и смотрел немигающе, непонимающе, изумленно. Дескать, как же это так. И взор его костенел и гас, точь в точь, как у киногероев, убитых внезапно, в спину, из-за угла.

Впечатление кинофильма добавляло и то, что я видел все это снизу, так, как любят снимать операторы сцену гибели героя. И, как и положено на съемочной площадке, раздался вдруг голос режиссера:

- Прекратить. Отставить. Что за кипеж на шалмане.

И Щетина немедленно прекратил, отставил. Вскочил на ноги. Глаза его растерянно зашарили по сторонам, осмысленно забегали и нашли наконец то, что искали.

Толпа расступилась и все увидели его. В ярких резиновых сапогах, в цветастом камуфляже, закинув на плечо еще дымящийся двуствольный обрез стоял уверенно, твердо, царственно, как и подобает ему стоять по пришествию сам антихрист. Лицо его дрожало, рябило, переливалось и было неуловимым, перетекающим, сплавленным. Таким, что каждый мог вообразить все, что угодно, представить себе его таким, какой он должен быть согласно внутреннему убеждению. Все это походило на морок, коих сегодня наплыло немало, да мороком и было.

На том месте, где только что вплавлял адовым огнем подошвы ярких сапог в землю сатана, стоял ВиктОр. Стоял и уже балагурил.

- Оп! Нормально, да, дуплетом жахнул? А то бы кончили, пожалуй, паренька, куклуксклановцы. Чё за кипеж. Кто тут старший?

Мне тотчас расхотелось умирать. Жить захотелось до ужаса. И этот ужас, кусая меня за задницу, часто и мелко, как злобная собаченка, поднял меня с земли. Я метнулся к своему избавителю:

- Витя, корефан...

Но Виктор отстранил меня вальяжно и величаво, даже, можно сказать, брезгливо на подобающее расстояние.

- Но-но, друг мой. Вы грязны. Здесь постойте.

Общество внимало ему молча и подобострастно.

- Кто тут старший, я интересуюсь, и что здесь происходит вообще?

- Дак это... тута... они короче, ну чтобы все как положено, - попытался объяснить ситуацию Толян.

- Ты вообще молчи, жертва аборта, с тобой особый будет разговор, мизгирь. - Осадил его ВиктОр.

- Так кто тут старший?

Народ молчал. Тупил молча глаза в землю, буровил носки своей обуви и не хотел ничего видеть дальше собственного носа.

- Па-а-а-няатно! - Протянул Виктор.

Народ молчал.

- Па-а-няатненько! - С нажимом, с таким особенным подвзлетом в голосе, с которым любить распекать подчиненных мелкий подневольный начальничек - армейский ли сержантишко или лагерный бригадир - сказал Виктор и медленно обошел изнутри круга народ. Народ интуитивно отпрянул назад. Виктор остановился напротив Щетины. Тот не сделал шага назад, держась, как за спасительный круг, за остатки своего авторитета.

- Па-а-нятненько! - С еще бОльшим подвзлетом и протягом повторил Виктор и переложил, с одного плеча на другое, свою ружбайку. И Щетина не выдержал. Мелко переступил ногами, потом отпрянул, отступил, поднял до Викторова подбородка глаза и забормотал:

- Дак че... коли так, а оно вон как, мы че, мы ниче. Шанцу одного скока да триста кил кабелей да бобышки. Нам-от наоборот как ранее чтобы...

- Па-а-нятно! И чтобы, значиться, как ранее, ты решил кореша моего драгоценного, закадыку моего давнего как барашка запластать. Не для себя. Для "обчества"? Так?

Щетина еще ниже склонил голову.

- Что молчим, дядечка?

- Дак бес попутал, что уж. Лишку на грудь принял, вот молодечество, на старости лет и взыграло. - Вдруг вступилась за Щетину Кочуманиха.

- Тэкс, есть у нас уже и свидетель защиты, - обернувшись к ней произнес куражливо Виктор. Только сейчас я заметил, что он тоже был нетрезв - от него вкусно несло коньячком. - Кто будет прокурором на этом суде истории. Суде, хы. Суде на муде. Ы-ы-ы.

- Что не смеемся. Не смешно? Вот вы, мужчина в кэпи с козырьком, что вы не смеетесь? Ба! Кого я вижу. Кардинал. Это же местный кардинал! Очень хотел с вами познакомиться. Давно хотел, правда. Мой друг, - Виктор кивнул на меня, - много мне про вас рассказывал. Ну это после? Будете ли прокурором, кардинал.

- Федос не смотрел на Виктора, но по шевелению бороды, по учащенному вздыманию груди под трепаным пиджачишком, было видно, что все в нем кипит, бурлит, клокочет.

- Что молчите, кардинал? А, понимаю. Наверное вы за одно с этим варнаком? За правое дело стало быть. Не забавы ради, а по нужде прирезать решились корешка моего. Что ж вы всё молчите...

- Говоришь ты дивно и красиво. Только в словах твоих пустоцвета много. - Разлепил внезапно рот Федос. - Назовись хоть.

- Эмм, меня зовут Виктор, как и моего друга. Хотя моего друга могут звать и Маратом. Он у нас такой шалун, такой затейник, чего только не удумает. Многолик и многомудр. Как премудрый пескарь. Пескарь мудр - да попал на самодур, да, брателло?

Виктор попытался потрепать меня за подбородок, но я отпрянул. Непонятно было, к чему он клонит, на чьей стороне стоит или, как говорят люди его круга, какого берега держится.

- Ишь, брыкается, - заметил Виктор и опять сфокусировался на Федосе, - У вас, Кардинал, поди тоже брыкался? Кстати, я запамятовал, как вас величать?

- Федосом.

- Ну, к старшим мы завсегда с уважением. Позвольте, кардинал, я буду величать вас по имени-отчеству? По батюшке вас как.

- Ты ино батюшку моего не трожь. - Взвился вдруг Федос. - Ружжом не страшшай. Иш, нашелся тут, судья.

- Да не, да не, что вы, кардинал, какое может быть стращай. В нем и патронов то нету, вот, гляди, - и Виктор, мгновенно опустив обрез к земле нажал на курок. Громыхнуло и земля у ног Федоса взвизгнула, взметнулась кустиком и улеглась бахромою. Будто кто-то мелкий, спасаясь от чего-то большого и страшного нырнул под землю и там затаился.

Федос стоял ни жив ни мертв. Остальные тоже костенели от ужаса. Кривились бабьи рты на стылом ветру пытаясь помочь вырваться звуку - вою ли, визгу, в общем чему-то такому, что сопровождает страх и панику. И не могли выдавить из себя этот звук. Так и стояли подавившись собственными голосами как рвотой и кривили рты безобразно и немо.

- Ой, заряжено было, - нарочито буднично удивился Виктор, переломил обрез, сбросил гильзы и спокойно добил в стволы два новых патрона. - Извини, кардинал. Коли по батюшке не желаешь чтоб, быть тебе тогда просто кардиналом. Потому, ты уж извини, не привык старых людей без отчества называть.

Ему, может жить на один туберкулезный чих осталось, а я ему - Федо-о-ска - обратился он к толпе и та согласно закивала, позахлопывала пасти, заулыбалась натужно.

Но Виктор уже не видел эти улыбки, он ловко, одной рукой свинтив колпачок на фляжке глотнул и тыкал фляжкой в зубы Щетине - на, пей. Потом ткнул мне - пей, брателло, замерз поди. Потом ткнул ей в Рыжего - и ты пей, Гастелло. Не иначе на моего кореша тараном пошел. Он у нас такой, пальца в рот ему не клади, сжамкает всю руку по плечо.

Рыжий не отказался, припал благодарно к фляжке, как теленок к вымю. - Но-но, разошелся. Отцепись, говорю. На вас не напасешься. Теперь ты пей - ткнул он фляжкой в Федосову бороду. Тот брезгливо отвернулся. - Понимаю, религия не позволяет. А нам чё, мы люди вольные. Он оттер горлышко рукавом, глянул на рыжего - ишь, наслюнил, гастелла, - замахнул от души до дна, все что было в фляжке, а потом подбросил ее в воздух и пальнул.

- Оп, не попал. Старею. Глаз уже нифига не ватерпас. Фляжка-то маленькая, вот и не попал. Может в чё другое попаду, а, селяне? Попаду удом в манду. Есть тут у вас к чьей жаркой груди прильнуть, товарищи. Что молчим?

Ладно, покуражились, пора и к делу переходить. Слышь, дед. - Обратился он к Щетине - Скока там говоришь кил кабелей-то. Триста? И еще бобышки? А взапрошлый раз? Стока же? А в "подвзапрошлый"? Скока-скока? И еще бобышки?

Виктор обвел взглядом толпу, задержал взгляд на побледневшем, сразу же постаревшим, осунувшемся Толяне.

- значит, говоришь, бобышки, значит говоришь триста кил взапрошлый раз - и остановил взгляд на мне.

- Вот, Марат, братан ты мой космический, кругом враги, кругом предательства, кругом измены. Никому веры нет. Самые закадычные кореша норовят объебать. Грустно. Надо во все стороны сразу башкой крутить. Да не просто так, а еще и мозгой шевелить на всю катушку.

- Вить, харе меня лечить, а? Я леченный. Ты сказал "А" скажи и "Б". Чего куражишься.

- Дак кто куражиться то, братан?

- Ну, руки тогда развяжи, чтоль.

- Ага, я тебе руки развяжу, а ты гастелле-рыжему последний глаз выдавишь, так, товарищи?

"Товарищи" одобрительно закивали.

- Во! Видишь. Общество, его не обманешь. Люди просто так говорить не будут. Я сюда приехал - вижу, недовольство тут тобой назрело, и теперь хочу разобраться, чтобы все как по совести.

- А ты кто - чтобы судить по совести, что ты за власть?

- Власть не власть, а живу всласть! Я народом избранный.

- Чего? Каким народом, Толяном? Или этим мракобесом, Федосом. Кем?

- Ну как кем, вот ими. - Виктор обвел на уровне лиц стволом обреза толпу. - Так, товарищи?

Ответом ему было молчание.

- Молчание - знак согласия. Вот так-то, Маратик. Потому мы сейчас и разберемся. А тебя, чтобы не смущал, пока изолируем, запрем, вон в баньке. А чтоб ты чего не учудил, - тут Виктор подошел ко мне, - извини, братан, мы тебе наркозик выпишем.

Почти одновременно боль от удара ребристой рукоятью обреза пронзила мои пах и висок, я даже не успел испугаться и понять, отчего мне больнее. Меня замутило и скрючило и вот в таком вот, скрюченном состоянии, трясущегося от боли меня запихнули, поддав еще напоследок под зад коленкой в черный зев закопченной баньки.

Я летел, запинаясь и сшибая шайки в ее нутро как в преисподнюю. Мне казалось, что силы небесные и сам Господь Бог покинули меня и впереди лишь отчаянье и тьма. Но одновременно с пинком что-то холодное ткнулось в мою ладонь. И тихий Полоскаев голос сказал, держись, Витька.

Только когда я затормозил башкой об обскобленный полок, я понял, что у меня в ладони зажат, до крови, осколок стекла.

Спасибо тебе Господи и слава тебе. Спасибо тебе Вовка Полоскин, не на сквозь ты гнилой человек. В гнилых людей не вселяет Господь волю свою и не посылает их на помощь обиженным. Спасибо тебе Господи за друга, и спасибо тебе друг, за посильную помощь.

Жив ли я? Жив! Значит еще побарахтаемся.

Выбравшись из пут я перво-наперво, стараясь не греметь впотьмах о раскиданный инвентарь, обследовал пути отхода. Их не было. Баня была сработана на совесть. Оставалось затаиться у входа с кочергой в руках и ждать. Авось не исполниться Федосова угроза и меня здесь не подожгут. Авось. Авось и спаси Господи - на что еще надеяться?

- Ну, не иначе ты, Витька, боговый. Любит он тебя. Варначье тебя не зарезало, кардинал не спалил, но общество тебя ни в какую не желает. Одно к одному - не место тебе здесь, брателла.

Дверь в баню была распахнута, от проема парило и в паре этом, как в котле кипящей серы стоял нерушимо Виктор. За ним угадывался народ. Молчаливый и обезличенный народ.

Ну вот и все. Право доброго попрано правом сильного и злого. От веку так. Так было, так есть, так будет. Остается или подчиниться, или, спев напоследок лебединую песню, хрястнуться со всего маху оземь.

- А если я не уйду, Витя, тогда чего?

- Не понял, братан. Как это не уйдешь?

- Да вот так, с места не сдвинусь.

- Ну, тогда поможем.

- И что, под белы рученьки меня до Штырина поведете?

- Ну зачем же до Штырина? До ближайшего угла.

- А там что?

- Думай сам, брателло.

- Неужели пальнешь?

- А ты что, проверить хочешь?

- Хочу.

- Не дуркуй, слышь, брателло. Ты жив, заметь, только благодаря моей протекции. Не я бы - тебя поутряни бы этот бабай запластал. Или кардинал бы спалил, в баньке. Шибко ты им обоим насолил. Да и мне, положа руку на сердце, ты не очень-то к месту, братан. Бизнесу ты моему помеха.

- Что, обдирать колдырей мешаю? Ладно, не отвечай. Вот что, Витя, понимаю я, что дружба наша - это когда было - и теперь ей конец. Знал я, что деньги с людьми еще не то делают, особенно большие, особенно шальные, но как-то не думал, что тебя испортить могут. Был ты вольной птахой, беззаботной и радостной. Порхал себе всласть, никого и ничего не замечал. Ничего тебе не надо было, а теперь...

- Слышь, братан, - перебил меня Виктор, - не лечи, а. И давай, это, вали отсюда пока цел. Общество настаивает.

- Нет, Витенька. Это ты вали. Вали-ка ты нахуй, а я отсюда - ни ногой. Это мой дом, понял...

- Нет нужды в геройстве, брателла. На нет и суда нет. Не надо слов. Стой где стоишь. Дрюха! Сипа!

Через толпу протиснулись два квадратных крепыша, те самые, с которыми Виктор приезжал в прошлый раз. До этого они были незаметными, все время находились в тени и были ко всему безучастными. Ну чисто как те "окаменелости", что сопровождали Виктора тогда, в той его жизни. Только рожи у тех были спитыми, а фигуры щуплыми. И еще в глазах у тех изредка, только при виде выпивки, но разгорался интерес. Возрождалась жизнь. У этих же в глазах не было ничего. Ибо спутникам посланца тьмы ни к чему быть живыми. Ни к чему даже прикидываться, что их интересует что-то живое. Я подался назад, выставил вперед руку с осколком стекла, оскалил зубы как загнанная собачонка. Стал взрыкивать как затравленный зверь. Заершился и замер.

Ничего бы я не смог, конечно, сделать, куда уж мне, малахольному, но безвольно провести последние минуты жизни мне было как-то взападло. Эх, поминай, как звали. "Здесь какое-то время жил Галеев Марат. Жил ни о чем и сдох, как собака". Такую я хотел бы иметь мемориальную доску по своей кончине. Пусть коряво, зато со смыслом.

Крепыши приближались. Мое стекло ни на полсекунды ни приостановило их движение. Ничего не мелькнуло в пустых глазах этой парочки, лишь тень презрительной улыбки пробежала по уголкам губ, непоколебя их нисколько. Думаю, и топор бы их не напугал. Да что там топор - ружье. Смерть - она неустрашима.

- Марат. Витя. Витенька, - вдруг раздался заполошный женский голос. От неожиданности я выронил из рук стекло. Кричала Софья. По крику было ясно, что она рвалась, вырывалась, боролась, и, теряя силы крикнула, как последнее прости это отчаянное - Марат. Витя.

Стекло брякнулось оземь, тоненько дзынькнув и вместе с этим бьющимся, треснувшим звоном замер на пронзительной, высокой ноте крик. Я рванулся навстречу ему и тотчас был схвачен Дрюхой и Сипой. В живот мне больно уперся короткий ствол обреза.

Марат, Витя - пискнуло еще где-то там, за толпой. Я вздел голову, но увидел только щербатый и гнилозубый, кривящийся в противной ухмылке, рот. "Коньяк, падла, глушишь, а на зубы денег жалеешь, крохобор" - подумал я, глядя в эту бездонную, безграничную, расходящуюся во все стороны, заполошно смеющуюся пасть, - "изыди, дьявол, изыди, сатанаил". И пасть начала сужаться, захлопываться, уменьшаться в размерах.

И по мере её уменьшения проступали взамен зверской этой, чудовищной пасти людские черты. Сначала они проступали сквозь маску озверения, потом отвратная морда сменилась человеческим лицом, только очень злым, затем и злость сошла на нет, а на смену ей пришло изумление и удивление. И вот изумленная и удивленная пьяная Викторова морда стала разворачиваться, отворачиваться от меня, желая узнать, что же происходить там, у нее за спиною. А там Софья, неизвестно как вырвавшаяся из запертой избы Софья, яростно колотила в Викторову спину кулаками, сопровождая все это совсем непедагогичными выражениями.

Виктор, отойдя от замешательства, как мне показалось даже обрадовался.

- Ба, принцесса! А мы тут твоего тигра укротить не можем. Ну-ка, отойдем.

Они отошли и переговорили. Я в это время пребывал в какой-то странной садистской позе. Один из крепышей давил сосисочными пальцами мне в шею и под уши, так, что голова моя клонилась к земле, другой в это время сгреб в пучок мои кисти и тянул их кверху. Это было ужасной пыткой и единственное, что меня отвлекало в том момент от боли это тянувшаяся из моего рта к земле ниточка слюны. По ней, я собственно и понял, что времени прошло не очень много.

Пытка прекратилась внезапно. Ровно в том момент, когда перед моим взором предстали яркие носки Викторовых резиновых сапог. Отстранились, напоследок больно ткнув меня в основание черепа сосисочные пальцы и руки мои, безвольно опадая, как внезапно сложившиеся крылья неловко шлепнули меня по бокам.

- Ну, разогнись уже, убивец Павлика Морозова, - насмешливо произнес Виктор, - хорош мне в пояс кланяться.

Я распрямился. Виктор стоял, опустив ружбайку и поглаживал по плечу перепуганную Софью.

- Её благодари. - Насмешливо мотнул головой Виктор, - не она бы... Короче, у тебя, брателла, три минуты с ней попрощаться и чтоб духу...

Мы отошли в сторону.

- Я никуда не уйду, слышишь, никуда. - Горячо, сбивчиво, пытаясь выразить разом все что чувствую, забормотал я Софье.

- Уходи. Уходи Маратик, - зачастила она мне в ответ.

- Нет.

- Уходи!

- Нет!

- Уходи, прошу!

Я хотел сказать ей, что я никуда не уйду. Что здесь, в этом глухом месте, на самом краю света я наконец-то обрел дом, обрел смысл, обрел любовь. Что я очень долго ко всему этому шел, шел по не самой прямой и легкой дорожке и не могу потерять то, что так долго искал. Что ничего в этой жизни не дается без страданий и вот сейчас я готов страдать, а то и смерть принять ради всего этого. Что, наконец, все можно уладить и всех образумить.

Я хотел сказать это и еще много чего, но не мог. Слова будто деревенели в глотке, на подступах к губам, почти на самом их краю. Они готовы были сорваться в воздух, обратиться в звук и не могли. Мысль костенела не успев родиться. Я был полон решимости, но слова и мысли - их тоже будто кто-то напугал. Воздух вокруг опять наполнялся звоном. И в такт этому звону, мерными махами колокольного языка я отзванивал лишь одно:

- Я никуда отсюда не уйду.

- Уходи. Прошу уходи. - Неслось мне в ответ гулко и издалека. Сначала выводили свою мелодию колокола, а потом их звуки отливались в слова - Бум-Бум. Динь - звенел колокол. - У-хо-ди. - отстукивало у меня в мозгу.

- Бемм. Беммм. Бумм. - Нет, не уйду. Отзванивала моя колокольня.

- Бум. Бом. Бам. Бам-м-м - Они убьют тебя.

-Бум. Бух. Блюмммм - Пусть убьют, не уйду.

- Бум-Бум. Динь. - Уходи.

- Бем. - Нет.

- Дянь-день-нном - вдруг донеслась до меня пересыпь мелких колокольчиков и растворилась в голове смешавшимся с ветром шепотом.

Я прислушался. Губы Софьи что-то говорили, но я слышал только звон.

- Дянь-день-нном - прозвенели ее губы и скатилась из глаз слеза.

- Что ты сказала, любимая? Я не ослышался?

- Нет, любимый, ты не ослышался. Дянь-день-нном.

Ну что же. Ради таких новостей, в такой денек (а уже распогоживается), вон и солнышко из-за туч проклевывается, да еще и под колокольный, торжественный и красивый звон, да зная, что не прервется твой род на земле, и умирать не страшно.

Но надо жить. Потому что живешь ведь не только для себя, но и для любви и для грядущей жизни. И если у тебя чего в этой жизни не сложилось - в будущем сложиться в полный рост. Надо только эту будущую жизнь воспитать и вырастить.

Я обнял Софью. Перекрестил ее неумело. Поцеловал. Попросил беречь себя и ребенка. Остановился перед Федосом. - Прощай, старик. Если я антихрист, то кто же тогда он - я кивнул на ВиктОра. Попробуй теперь, его победи. Заглянул в потупленные глаза Щетины - значит, дядя Коля, я тебе жить мешал. Что ж, теперь тебе никто не помешает. Подошел к Изынты и толкнул его в бок - не поминай лихом, Петро. У тебя чудная девочка, чистый ангел, я видел. Умница, красавица. Заботься о ней. Не поминайте лихом, селяне, прости вас господь, - обратился я к толпе. И пошел прочь из Молебной, куда глядят глаза.

Где-то на окраине меня догнал Полоскай. Вован нахлобучил мне на голову свою ушанку, запихал в карманы спички и мятую пачку сигарет, а в руки сунул пару портянок и рукавицы. Он еще говорил что-то, кривя от боли обожженное лицо, пятился передо мной задом, смотрел умоляюще, но я ничего не слышал. В его словах не звучали колокола. Зато они звучали во вдруг посыпавшем как из сита, снеге.

Снег сыпал в лицо, на шею, за шиворот и звенел-звенел-звенел. Отзвенев, он ложился ровным саваном, покрывая землю, траву, кусты. Навеки, казалось, закутывая все, что еще недавно казалось таким живым, а сейчас внезапно околевшим и умершим. Так, подумалось мне, кончается всякая жизнь - раз, и началась зима.

6.

Чем дальше - тем больше снега. И когда успело намести? Кое-где ноги проваливаются по колено. Снег внутри сапог не тает, забивается в слежалые складки портянок и лежит, смерзаясь и твердея. Хотя ноги уже не чувствуют снега. Только изредка кольнет где-то тоненькой иголочкой боль, прострелит голень и нога опять немеет. Отвлекёт вдруг внимание "дзиньк", и опять бредешь и бредешь по снегу, не чуя под собой ног.

Надо бы остановиться, наломать дров, запалить костер, согреться, но не здесь, дальше, вон за теми деревцами. Там за ними виднеется невысокая горушка, вот под ней и отдохну, вот под ней и согреюсь. А потом дальше. Прочь отсюда. Прочь от прошлого и от настоящего. От этого - дзиньк-дзиньк.

Эх, жаль конечно что лыж нету. С лыжами я бы сейчас развернулся во всю ширь. Я б уж не только горушку, я бы и за нее прошел. Ведь все лето этими лыжами занимался, да кто ж знал что так получиться. Вот и приходится теперь ковылять в снегу чуть не по пояс, осторожно, будто кошка, выставлять вперед лапку, пробуя на прочность снег - выдержит ли? И пока на весу поводишь одной ногой - хрясть и оседает в наст вторая, опорная. Тут бы матюгнуться, но и сил на матюги нет. Интересная штука - у нас обычно с именем такой-то матери в критический момент силы прибавляются, будто оно, имя это, раскрывает некий сакральный канал с энергией, а сейчас нету даже сил на матюги. Замкнутый круг.

И я ковыляю, без сил, на одних жилах, вперед, к леску, к горушке. В окружении мерзотнейшего "дзиньк". Барахтаюсь в снегу как куропатка, а все без толку - горушка нисколько не увеличилась в размерах. Все так же далека и недоступна. Хотя видно ее стало резче, отчетливее. Но что толку - близок локоток, а не укусишь. Только бы дойти.

Назад ходу нет - прошел я уже много. Перевалил за отрог Споя, пересек озеро, протопал лесом и вышел на поле. Все про - все километров десять, а то и больше. И вот выгреб теперь на поле, да на поле-то на какое, ети его в дышло, уж сколько времени прошло - хрена с два, не кончается. И назад не повернешь - куда назад-то? И вперед уже нет сил никаких идти, а идти надо. Надо Маратик, надо. Потому что жить надо. Просто жить. Безо всяких яких. Без желаний мести кому-то, расправы над кем-то, без мечты о восстановлении справедливости - просто жить. Точнее выжить. Вот что сейчас самое главное. Доползти, догрести, пусть пузом по этому снегу, пусть на карачках, но вырваться, как можно скорее под горушку, в тень деревьев, к костру, греби его в сраку, к теплу - маму его в рот.

Вот и ругань в ход пошла. И сразу потеплело и снаружи и внутри, и глаза стали кочечки выбирать, где снегу поменьше, и сил на последний рывок прибавилось. И дзинь-дзиньк стало звучать не вокруг, а все больше за спиной да по бокам, а если дзиньк позади, значит будем жить. Будем, греби её маму!

Теперь позади этот злосчастный дзиньк, позади этот дребезжаще-звенящий звук, проникающий под одежду страшнее холода и страшнее холода же леденящий. Позади эти километры старых деревянных столбов, опутанных ржавой обледенелой колючкой. Именно она на морозе и издавала этот мерзотнейший дзиньк.

Он бы еще был терпим, этот, наконец умолкнувший звук, к нему, в конце концов можно привыкнуть. Но, едва слух начнет привыкать к этому дзиньку впереди тебя, как он смолкает и раздается в другом месте. То справа, то слева. Тто спереди, то сзади. А то и одновременно с нескольких направлений. Или в полукруг от тебя очередью. Или прочерчивая сквозь тебя чередой дзиньков невидимые, сложные линии. В общем так, что и предугадать невозможно. И вот, только сольется вся эта череда дзиньков в один затяжной стон, только слух абстрагируется от него, и тут-же возникает этот редкий, но сразу возвращающий в реальность "хрум".

Хрум-хрум - качнется на проржавелой колючке облезлая жестянка предупреждающего знака и все, ты опять в реальности. И опять, словно из рук садиста-мануальщика впиваются в кожу тонкие ледяные иголочки "дзиньков". А хрума уже нет. Покачивается предупреждающий знак - желтый, если судить по остаткам краски, треугольник, а в нем черный трехлопастной пропеллер. Радиация. И не хрумкает. Такое вот наваждение. Такая вот реальность.

***

В распрекраснейшем месте провел я лето, в девственно чистой природе. На берегу красивейшего озера. Рядом с эпицентром ядерного взрыва.

Я слышал про эту программу, еще в той жизни, когда был журналистом отраслевой многотиражки. Конечно информации мне перепало крохи - то, что можно найти в сети, но, как только я увидел этот знак, я все понял.

Лет эдак сорок назад каким то умниками вздумалось перебросить воды северных рек на юг, в Среднюю Азию. Для того, не иначе, чтобы превратить в цветущий сад их унылые степи. Ну и новый путь "из варяг в греки" заодно проложить. А то сидит, понимаешь, американский резидент где-нибудь в Пакистане, дует чай из блюдца, жмет толстожопых дев, и думает про нас всякую фигню. И тут, прямо пред его светлые очи всплывает из арыка подлодка под нашим флагом, подводит ему к носу в качестве хрена ядерную ракету: сидишь? Ну сиди, сиди пока. Такая у нас брат служба - ты сидишь, а мы плаваем. Вот, заплыли на огонек. Нет, чайку не будем, не уговаривай, дела. Ну все, пока, целую.

Как-то так наверное думали эти умники, о чем-то о таком мечтали. Беда была в том, что природе было совершенно пофиг на эти понты. Она направляла реки на север. А нашим умникам хотелось на юг. И они додумались. Потыкали пальцем в глобус, почесали репу, постучали по ней циркулем и придумали ведь. Нашли кратчайшие расстояния между реками, текущими в разном направлении и решили устроить на их месте пути. Но не те пути, что были известны еще в старину как волоки, а настоящие, водные пути - каналы. Но время было такое, что туфтой, аммоналом и силами заключенных каналы было не прорыть. Народ, только недавно отошедший от войны, нюхнувший и крови и пороху, второй раз на такой порожняк бы не купился. Народ мог бы не понять и дать по соплям так, что башка отлетела бы еще вперед соплей. И на помощь пришел мирный атом.

Делов-то, действительно. Закладываем в землю ядерный заряд, рвем, потом второй, рвем, потом третий. И так двести штук. В результате получаем каналы. Их в одном месте подпираем, в другом подпруживаем, в третьем помогаем насосами - в результате имеем полноводный поток в самое сердце Азии. И поля колосятся и у всего третьего мира, включая Гонконг и Сингапур учащенно жмется очко. И беснуется от бессилия и собственной ненужности Пятый флот США. Да и седьмой тоже.

Да, если бы получилось, кипеж бы поднялся знатный. Азию под контроль мы бы взяли всю без остатка. От тайги до Индийских морей красная армия всех сильней - так бы пелась песня. "До британских морей" было бы не актуально. Кому бы они нужны были, эти британские моря.

Правда не долго б музыка играла. Через полсотни лет, срок по мировым мерками пустяковый, уже Азия нагибала бы нас распричудливейшей буквой "зю". Мы бы сами скакнули в её объятья со своих некогда плодородных просторов. Они бы, просторы, в результате переброса рек превратились в безжизненное болото.

Но программу довести до конца не успели. Свернули в самом начале. Но перед этим кое-где успели таки бахнуть. Вот по площади такого "баха" я сейчас и перемещался.

Их, по моим сведениям, должно было быть три. Три весомых подземных баха, которым следовало положить начало руслу будущего канала. Все три заряда заложили в шахты. В час ИКС кнопку нажали и бахнуло. По слухам, бахнуло только два раза, а с третьим то ли что-то пошло не так, то ли от первых двух бахов результат был недостаточным и его отменили. Отменили, но посчитали ненужным демонтировать. И он сейчас где-то здесь. Подо мной. Рядом с Молебной. Все это время мы все жили на ядерной бомбе.

Да хрен с ней, с бомбой. Все кабеля, ведущие к ней уже давно порублены на лом Щетиной и его колдырями. Кабеля. Все лето я обдирал их радиоактивную оболочку руками, потом жег ее тут же, рядом, дышал этой копотью. Неподалеку в это время закипал котелок, в котором вкусно побулькивала "чистейшая" водица с родных просторов. В ней заваривались "целебные травки" со спойных склонов, настаивался душистый, придающий сил и бодрости чаек. И ведь придавал, натурально придавал бодрости. Или варилась ушица со вкусной рыбкой из "заповедного" озера. Нештяк. Неш-тя-яяк. И все жители, все, жили и травились. Нет, по правде сказать, никаких трехголовых мутантов я не видел в деревне - обычная жизнь, но кто знает, от каких последствий кто умирал и в каком возрасте. Вскрытия же тут никто отродясь не делал.

Вот и гадай теперь - кто сколько не дожил и чем мучился. Вообще взрыв многое объясняет. Почти все вопросы, которыми я задавался здесь в Молебной и на которые мне никто не хотел дать ответа отпали сами собой, едва я заполз на это поле, ети его мать русское поле, и увидел этот черный пропеллер на желтом фоне. И откуда кабеля и бобышки - я думал, здесь неподалеку остатки военной части, и чуть-чуть ведь недодумал. И почему меня к ним так упорно не допускали и ничего не хотели говорить. И странный ветровал и капище со спиралевидным идолом. Все это последствия взрыва.

И, даже внезапная активность Софьиного начальства, когда оно узнало про неучтенное население Молебной. И внезапное же прекращение этой активности - видимо где-то вверху, рассмотрев данные переписи, решили что количество вновь открывшихся людей незначительно. Как раз вписывается в заранее запланированные "не боевые потери" пускай, дескать живут, пока не сдохнут. Денег на них, по программам переселения, не срубишь, числом не достают, по той же причине и больничку там, почту всякую организовывать смысла нет. Пустой, в общем, народец, никакого в нем смысла, никакой выгоды. Так наверное подумало-покумекало начальство, и оставило все как есть.

И хвала той нечистой силе, которой все эти слуги народа служат, что вовремя учительша переписала деточек. Кстати, что там учительша? Усердствует? Отчет должна привезти о привлечении детей в школу? Сдержанно похвалить, может даже премийку какую выписать, и, ну вы понимаете, охладить пыл. Если не хотят эти темные люди, староверы или кто они там, учить детей - пускай. Приоритеты меняются - не все полезно, что в рот полезло. Вон, чукчей тоже учили-учили, а оказалось ошибочно. Оказалось - загубили коренной промысел. Сейчас там пьянство, да-да! Чтоб стоять, нам нужно, хе-хе, держаться корней. Пускай живут там эти дремучие, как хотят. А с учительницей, мы пожалуй, к следующему году решим вопрос, что у нас, в Штырине все ставки учительские заняты? Почему, в конце концов, молодой и перспективный специалист прозябает неизвестно где?

Вот так, наверное, и была решена судьба Молебной. Что такое эта Молебная даже из Штырина, с его двумя светофорами? Да ничего, зуд на коже - почешется и пройдет. Забыть. И что такое Штырин с двумя его светофорами из Молебной? Космопорт! Несовместимые вещи. Нет. Забыть.

Так и победила кучка бессовестных людей совесть. Молебная, которой суждено было умереть еще сорок лет назад, раствориться в адском кипятке ядерного взрыва, продолжала жить сама по себе. Ну и живи. Только нам не мешай. Самый верный способ решить проблему - забыть про нее. И отгородиться от всяких о ней воспоминаний. Если они явятся в виде людей - прогнать. Не получается - запугать. Не выходит - подкупить. Не берет - с глаз долой из сердца вон. Если явятся в виде цифр - подтереть, подчистить. Если явятся в виде последствий - вынуть подтертые, подчищенные цифры и доложить о профилактике. "Мы же старались, но кругом такое дурачье. Невозможно ничего объяснить, что-то сделать. Им одно, они другое. Не понимают собственного блага". Иными словами отболтаться.

Любая система будет защищать себя, оберегать от вторжений и изменений, кусаться, сопротивляться, драться. В том ее природа. Это инстинкт самосохранения. Это по-человечески, сердцем понять нельзя, а разумом можно. А вот как понять жителей Молебной?

Я сидел, грея коченеющие руки над едва занявшимся костерком под ласково приютившей меня горушкой. С помощью такой-то матери одолел я все-таки клятую равнину и теперь отсиживался, отпыхиваясь, возле костерка. Но, обо всем не передумаешь. Каким бы ни был ужас от осознания того, что жил ты на пороховой бочке, каким бы ни было разочарование от глубины падения людей, еще недавно ходивших у тебя в записных корешах и надежных товарищах, какими бы горестными не были воспоминания, следовало жить дальше. И двигаться вперед. Иначе - безнадега. А что у нас впереди? Впереди у нас нихрена. Впереди у нас нету никакой цели. Куда идти. Зачем. Что там меня ждет. Нихрена непонятно.

От мыслей о будущем можно было повредиться умом. Неизвестность вставляла еще мощнее известного, прояснившегося внезапно, как зимнее небо в стужу. В самом деле - где я, кто я, зачем я? Не слишком ли философские вопросы для чувака, оказавшегося кое-как одетым, среди бескрайних снегов и необъятных просторов. У которого из всего снаряжения нож да спички, даже котелка нет, чтоб кипяточку согреть. Откуда я? Вот это-то как раз известно. Во-он, оттуда! Из-за поля, из-за лесистого отрога споя. И-за леса, из-за гор, показал мужик топор, он не просто показал, а к чему-то привязал.

Да у ж, топор бы мне не повредил. Что ж - откуда я - выяснили. А куда я? А пойду-ка я вон туда, за гостеприимную эту горушку. Зачем ставить перед собой какие-то неведомые цели. Так можно и не дойти, невзначай. Сдохнуть от переусердия. А сдохнуть мы завсегда успеем. В конце концов была у меня цель перейти отрог - перешел ведь? На жилах, на зубах, воя и скуля, но переполз через радиоактивное поле. Теперь, рвану-ка я на горушку. А там - осмотрюсь.

Вид с горушки в любое иное время был бы великолепен. Сейчас же он вгонял меня в жесточайшее уныние и я всерьез подумывал о том, что следующим этапом нашей экскурсионной программы будет аттракцион "сядь и сдохни с места не сходя".

Я бы, пожалуй, так и сделал. Потому что когда человек идет по бескрайним и безмолвным равнинам, кое-где по колено в снегу, в недостаточно теплой одежде, нежрамши и хорошенько полночи перед этим получая по башке - самая разумная мысль - ослабеть, пасть ниц и помереть. Была бы еще надежда, теплился бы огонек её в измученной душе, были б какие-то признаки спасения, хоть что-то, что подавало бы надежду - можно бы было продолжать барахтанье. А так... Так, глазу впереди открывалось точно такое же, как и позади, огромное снежное поле. Один в один такое же поле, только без столбов с колючкой. И без этих вех, безо всякого указания на хотя бы и стародавние, но человечьи следы, это поле казалось неодолимым. Нет, мне его не пройти.

Оставалось только решить - как мне умереть: то ли сидеть и безвольно ждать, пока околею, пока пронизывающий холод не сменится тихой теплотой отмерзания рук и ног. Пока сладкая дрема подкатившей рвотой не наполнит всю утробу до самого горла и оттуда, мягким морским приливом нахлынет на сознание. Или спуститься вниз, под любой из склонов горушки, желательно конечно на противоположный тому, откуда пришел, чтобы косточки мои по весне точно не сыскал никто из знакомых, не усмехнулся про себя - эх, никчемно "всеж-ки" прожил ты жизнь, Витька-Пришлый. Спуститься туда вниз, на краешек поля, во -о- н к той березке, упереть в её ствол рукоять ножа, да податься коченеющим телом вперед. Насадить нож на брюхо и умереть на коленях, обняв руками проштрихованный белый ствол, как единственную, уготованную в этой юдоли невесту. С индевелой кроны стряхнет мне на холодеющий лоб пару снежинок, и я остывая, истекая тут же смерзающейся кровью, буду глядеть, до самого последнего вздоха, сквозь ажурную фату, на недостижимо далекий небосвод. На то, как отлетает с этой величественной свадьбы моя душа, превращаясь в белую точку.

Красивая, что и говорить, смерть. Романтичная. Березка, небо, поле. Но мне не подходит. Это - для мучеников, для подвижников. Для тех, чья жизнь читалась бы как житие, будь они менее скромными. Мне же и до скромности и до святости, как до Китая раком. Или как через это поле вприпрыжку.

Жизнь моя, нелепая и ухарская и оборваться должна на нервной ноте. Что там за каменюга торчит ниже по склону? Что за скала, что за уступчик такой массивный. Вот, это по мне - разбежаться, оттолкнуться, прыгнуть, покатиться да как баздырнуться со всего маху башкой об этот уступчик. И если сразу голову о него не расшибешь, то далее последуют метров тридцать свободного полета и шлепок безвольной тушки недалеко от невестушки-березки, на краю поля.

Вот такая смерть мне подходит. Эдакий финальный аккорд, последняя гастроль. Цыганочка с выходом. Точнее с вылетом и последующим выкатом на поле. Здравствуй Русское Поле - я твой тонкий колосок.

Ну что ж, рассусоливай, не рассусоливай, а дело делать надо. Давай, Маратик, хоть один раз не дай воли малодушию. Закрой раз и навсегда все вопросы одним ответом. Давай, сучонок. Ни о чем не думай. И ни о ком. Все прекрасно проживут и без тебя. И, раз!

Я оперся, поудобнее, изготовился для прыжка. Подобрался, поджался - нелегко, ох и нелегко обманывать судьбу, нелегко решиться, вопреки поговорке, выскользнуть из ее мягких объятий в растопыренные, узловатые крючья смерти. Но надо. Надо, пока погода хорошая, пока не вьюжит, пока солнышко да снежок слепит уйти лихо и ярко. Уйти беспутно, очертя башку. А то вон уже, на горизонте, собирается, слепляется как снежный ком, закруживается из тонкой струйки облачко. Облачко. Облачко ли? Ну, мне пора! И я толкнувшись ногой, ринулся изо всех сил вниз по склону. Бегом. Мимо скалы-каменюги, с примостившейся на ее краю и болтающей свешенными ногами смерти. Мимо березки-невесты, изготовившейся уже оплакивать своего женишка низко наклоненными слезами ветвей. Одолев край поля, прямо к его центру. Бегом. К облачку. Ты ж моё родное!

Когда долго идешь по зимнему полю, переваливаясь на кочках, проваливаясь в снег, путаясь в подснежных силках еще не сопрелых трав, цепляя репьи и колючки, падаешь и встаешь, вскидываешь ко рту, чтобы дыханием чуть-чуть отогреть обмерзшие руки, и снова идешь и падаешь - теряешь опорные точки. Нет, ты идешь, конечно, но идешь сам не свой, ничего не чувствуя и не ощущая. Ноги идут, переставляются, ковыляют, но так, как будто это не ноги, а пристегнутые наспех сыромятью ходули. Суставы не работают и если руки и ноги гнутся, то непонятно как и почему.

Мозг, и это совершенно точно, не контролирует сгибательно-разгибательные и прочие шагательные действия. Идешь не по сигналу мозга, а скорее по наитию, по привычке. Ну и еще на злости или на отчаянии - это зависит от того, как упадешь на снег в очередной раз. Если на колени - то от злости, потому что встать легче. А если на бок - то от отчаянья. Ибо сил нету, тело тебя не слушает и остается только лежать и выть. Но повоешь, утрешь смерзлые слезы задубелым рукавом, прошоркнется, как от наждачки на щеке полоска, полыхнет прильнувшей и тут же отхлынувшей кровью штришок горя, и встаешь. И идешь опять.

Так я и шел. Я уже потерял счет времени - сколько я провозился на этом поле, час, два, а может и три, далеко ли я прошел, но с каждым шагом таяла моя надежда и иссякали силы. Облачко, закручивающееся из тонкой струйки, то самое, что заставило меня жить, что отвело от смерти, было сначала прямо, потом забралось левее, потом, неожиданно оказалось чуть не за спиной. Это я, увлекшись гляденьем под ноги дал кругаля. Потом оно исчезло вовсе. Теперь я думал, что это был мираж, что не было, да и быть не могло там никакой избушки, никакого людского зимовья. Никакой это был не печной дым. Откуда здесь, в самом деле, люди?

Мираж, атмосферное явление, каприз природы. Это надо же быть таким идиотом, так купиться.

Сейчас! Специально для тебя, Маратик, срубили посередь бескрайних просторов избушку на курьих ножках. И добрая бабушка-яга давно тебя дожидается и шанежки печет. Жди, ага.

И назад не поворотить. Оглядываясь я уже не видел горушки. С той стороны, переваливая через неразличимую вершину, шли плотным строем тучи. Они наползали, наваливались брюхом на поле и утюжили, трамбовали, разглаживали его. Впереди-же алел закат, на нем, размашистой скорописью, ткалась синяя вязь облаков. Кто-то невидимый расшивал небосвод, как войсковую хоругвь, грозными и непонятными заклинаниями.

Вечерело и пасмурнело. Снег на поле темнел и зловеще поискривался. Надвигалась ночь, ночь, которую мне уже точно, хочешь, не хочешь - не пережить. Кругом чистое поле, не укрыться, не спастись. Есть спички, но нету дров, а сухим репейником особенно не согреешься. Вот дурак, надо было сигануть тогда со скалы и все дела. Лежал бы сейчас окоченевший, скукоженный и ни о чем не думал.

И все же я двигался вперед. Двигался, по наитию туда, где я увидел это самое клятое облачко. Шел, не зная зачем, ни на что вроде не надеясь, а только полагаясь на нелепое, невероятное - "а вдруг". Это была не надежда даже, а скорее подспудное, противоречивое желание хотя бы на секунду, но отсрочить конец. Пожить еще чуть и потом полчуточки. Пожить хоть немножечко. Беспонтово, бессмысленно, но пожить.

Я и сам не заметил, как окутал меня туман. Не туман даже, а испарина, плотное и влажное облако, в котором, впрочем, было гораздо теплее, чем за его пределами.

И в тот самый момент когда я осознал, что иду я в какой-то испарине, что здесь теплее, и под ногами стало ровнее, и звук журчащий такой примешался, и стемнело уже почти совсем, в тот самый миг, когда мозг мой стал вдруг выбираться из спячки отупения, когда стал он реагировать на смену обстановки, когда он только-только готов был подать сигнал, под ногами у меня затрещало.

Я только успел взмахнуть руками, удерживая равновесие. Я только попробовал было устоять на ускользающей из под меня опоре как в следующий момент меня по грудь окатило теплой водой. Я замахал руками, пытаясь удержаться на плаву, но ноги мои уже почувствовали дно. Я провалился. Провалился в какую-то речушку, или ручей. Ощущалось течение, меня стаскивало к нижнему краю полыньи, тянуло под лед. Я стал выбираться, но едва, до половины, вылезал на лед, как он, с тяжелым вздохом обламывался подо мной. Вода уже не казалась такой теплой, одежда, намокнув все настойчивее тянула вниз, а силы кончались.

Я не помню, как я в итоге выбрался. Вроде бы вцепился в пучок травы на голом, подветренном берегу и вытянул себя из воды.

Первым делом, усевшись на берегу, еще не ощущая холода, но как-то быстро отойдя от шока я ощупал шапку. Всё. Вот теперь, тебе, Маратик, точно, конец, баран ты безмозглый. Сдохнуть ты хотел на подходе к этой речонке, да. Спички у тебя были, а дров не было, да? Несчастненький. Такой несчастный - прямо куда деваться. Сухой, с полным коробком спичек, с ножом, как тут не помереть?

Теперь же, поздравляю, ты, балбес эдакий, сырой до нитки, с утопленным ножом и без спичек. Из сухого у тебя на голове только шапка. И кто тебя, идиота, заставлял нести спички в кармане, когда место им - только в шапке! Все мы крепки задним умом.

А одежду мою уже схватило ледком, подбетонировало вкруговую, подперло, подморозило. И зубы уже не попадали друг на друга, а дробно щелкали во рту, как хор лезгин в закручивающемся танце. И пальцы скрючились и зашлись в высверливающей ломоте.

Я пробовал рвануть с себя одежду - не получилось. Застыла зараза, как прикипела. И изо рта уже не парило. Мороз, как-то сразу, сходу, без разгона, занимал позиции. Деловито окутывал меня холодом, как мотком кабелей, устраивался поудобнее, готовился к долгой, до конца зимы, оккупации.

Вот уже и трясти почти перестало. Вся шкурка покрылась тончайшими прозрачными чешуйками и на них сейчас нарастал иней. Внутренняя теплота тела не боролась уже с окутывающим холодом, в утробе ощутимо похолодало, температура изнутри и снаружи выравнивалась, требуха остывала и леденела. Все, что внутри, ощущалось теперь уже как-то чуждо и нелепо. Как будто это и не твоя родная требуха, не твои горячие аппетитные потрошка, а лоскутья пригоревших макарон, болтающиеся на стенках залитой хозяйкой кастрюли.

И сразу же стало легко и хорошо. С растаявшей надеждой исчез и смысл дальнейшего существования. Еще мелькнула, отлетающей на юг птицей прощальная мысль - эх, вот бы еще пожить, то-то и то-то сделать так, а этого не делать вообще, и ребеночка бы на руках подержать, и еще, эх, почему вот так-то. Мелькнула и отлетела. И вмиг стало ничего не нужно. Не нужно больше шевелиться, действовать. Сейчас. Сейчас подкатит к горлу сладкая волна и я в ней захлебнусь. И это будет всё. Занавес.

А пока еще не все, пока еще только слышен шум этой волны, пока она берет разбег и устремляется в свой недолгий путь, - простите меня, люди добрые, простите и прощайте. Я перешел свой Рубикон. И, по степени бесповоротности этот переход оказался шагом к реке Стикс. Осталось только дождаться Харона и в путь, друзья. В последний путь.

***

Что? Волки?! Зачем волки. Что-то я не слышал, чтобы транспорт Харона был запряжен волками? Может это олени, может это дедушка Мороз окутал меня снежком, как ту ёлочку, и сейчас повезет в веселое ледяное царство. Нет, это точно волки. Вон как тычутся в лицо своими теплыми и шершавыми языками. Пошли прочь, звери, пошли прочь, я жду Харона.

Волки тыкались в меня все настойчивее, вынюхивая, выведывая что-то, уже почти не стесняясь того, что я еще живой. Я хотел отогнать их, но руки уже не шевелились. В последний раз мне стало страшно и страшно по настоящему. Я представил, как меня, живого, эти голодные зверюги начнут сейчас рвать. Сначала меня свалят на бок и полоснут, острыми как ножовка зубами по смерзшейся одежде. Потом, остервенело мотая головой, сдерут ее с меня. Сдерут нагло и бесцеремонно, как сдирают с уготованного насмерть узника последнее исподнее. Сдерут как что-то последнее человеческое. С треском оторвут и отбросят эти тряпки, как последний рубеж, за который цеплялся стыд. И после этого, отбросив как ненужную условность всякий страх и стеснение, будут рвать мою умирающую, но пока еще живую плоть. С треском распарывая смерзшуюся кожу, ткнуться зубами, носом туда, где пока еще пульсирует самое лакомое, самое вкусное - человеческая печень. И будут, чавкая, пожирать ее, опустив узкие морды в разверзшиеся и дымящие потроха.

Такая была мне уготована смерть. Судьбе моей было мало, чтоб я сдох, околев и выбившись из сил в чистом поле. Мало ей было и того, чтобы я околел от холода, искупавшись и промерзши до костей, ей надо было, чтобы меня, вкусившего все это сполна, еще и сожрали заживо.

И тогда я возопил. Я возопил, потому, что взмолиться у меня уже не было сил. И когда я исторг свой вопль, когда вокруг меня колом встали ночь и отчаянье, вдруг прекратились волчьи скулеж и суета. И я услышал, как скрипят, давя сухой и чистый снег его шаги.

Я успел еще сказать - Харон, увези меня отсюда. Как хорошо что ты пришел, Харон. Я успел это сказать, но не расслышал - что он сказал мне в ответ. Может быть он ничего и не говорил. Просто погрузил меня, лицом вверх в свою лодку и мы поплыли.

7.

Плавание мое не имело цели, как не имело и четких границ. Я, скорее, не плыл, а всплывал. Всплывал с одинаковой скоростью, не останавливаясь и не задерживаясь. Где и когда было положено этому всплытию начало я не знал. Где и когда наступит конец, даже не догадывался. Я вообще не мыслил, а значит и не существовал. Но я был.

Удивительно, но подобное состояние я уже испытывал. Правда тогда я его испытывал во время падения, а теперь во время всплытия.

Я всплывал, как всплывает утопленник, щепка, придавленная до того ко дну, ошмётья донных трав. В общем любой неодушевленный предмет, сорванный силой течения с места, разлучаемый с обжитым уже мирком, вырываемый из устоявшейся, комфортной жижи, вытянутый из теплой тины и уносимый зачем-то и куда-то. Почему он всплывает, куда, с какой целью? Стечение ли это обстоятельств или все-таки чья-то воля сорвала его с места и направила по неведомому пути. Наверное все-таки это чья-то воля. Потому что гораздо проще быть не просто так, а во исполнение замысла. Ну а коли ты есть, то и плыть, а значит и всплывать потребнее во исполнение его же. Замысла. ЗАМЫСЛА. И не важно как ты к этому относишься. Можешь вообще не относиться. Как я.

Вот я и всплывал, не имея к этому своему всплытию никакого отношения, не составив относительно его собственное мнение.

Я всплывал в ледяной воде и поначалу ничего не чувствовал. Но потом, неизвестно на какой день, час или минуту всплытия, время здесь потерялось и не имело каких-то определенных отсечек, я начал ощущать. Сначала я стал различать градации холода. Холодно было везде. Но на стремнинах и вблизи водоворотов холодно с прибавлением некоей энергии, не тепла, а именно энергии, могущей, при некоторых обстоятельствах перейти в тепло. А в некоторых местах энергии, наоборот, не было. Там тоже был холод, но холод этот, в отсутствии энергии, был особенно холодным. Холодным железобетонно, непробиваемо.

Но мне на это было наплевать. Я всплывал безучастно. Здесь холодно так, а здесь эдак, ну и что? Я всплывал и иногда равнодушные водоросли оглаживали мое равнодушное тело. Холодные водоросли, в холодной воде, терлись о холодное тело и когда оно всплывало выше, они также холодно и равнодушно шевелились подо мною, пронизывая своими стеблями водную толщу.

Зачем же я тогда всплывал. И когда возник этот вопрос, тотчас появилась боль. И уже никуда не исчезла. Исчезали, так и не найдя ответа вопросы, и появлялись новые, а боль никуда не девалась. Боль ускорила всплытие, меня вынесло на поверхность и прибило куда-то к зыбкому, хлюпкому, но все-таки берегу. И болтало и мотыляло теперь на мелководье, трясло и качало частой волной прибоя. Омывало, забивало песком, шлепало сгустками мертвых водорослей.

На смену холоду пришла боль и она жгла тело. Когда жжение стало нестерпимым - вернулись все вопросы, ведя галантно, под ручку свои пары-ответы. Все стало ясно. Я жив. Я - живой! И по осознанию этого прибой сменился жарким паром, песок досками, а сгустки водорослей - мягкими шлепками банного веника. Я был в бане и меня растирали и парили.

***

Боль из ссадины на макушке тотчас вернула меня на место, в лежачее положение. Я не мог знать, что потолок в бане будет так низко, потому и шибанулся со всего маху, пытаясь усесться. Но это теперь было не важно. Я убедился, что я живой, и что тело меня слушается. Теперь боль меня не беспокоила. Она была со мной, но переполнявшая меня радость не оставляла ей место и выдавливала ее по капле, как раба.

- Где я? - Попробовал я просипеть в плотный чад бани. Получилось плохо. Слежалые мехи легких не растягивались во всю ширь, не желали наяривать во всю ивановскую, отказывались аккомпанировать на этом празднике возвращения к жизни. Ну это ничего. Это мы еще успеем. Тот кто находился со мной в бане уже ощупывал меня, пытаясь, видимо на ощупь определить последствия моего рывка и удара о притолоку.

Жесткие, шершавые, с неровным краем огрубелых ногтей пальцы поелозили по горлу, нащупали на нем ниточку пульса и отстранились. Послышался успокоенный вздох и неразличимый шепот. По губам моим еще провели ладонью, определяя видимо идет или нет, горлом кровь, и тотчас звуки послышались уже чуть поодаль. Где-то забулькало, будто кто-то набирал воду. Затем тишина бани взорвалась резким шипением и меня окутало облако горячего пара. По телу захлестали прутья веника, сначала сильно и редко, потом мелко и часто, затем опять сильно и редко и так, сменяясь в строго заданной последовательности, несколько раз. Я лежал, не шевелясь, под этими ударами и то заходился от холода в мелкой дрожи, то улетал куда-то в сладостной истоме.

* * *

Я живу здесь вторую неделю. Здесь - это в скиту. Именно так называли это место в Молебной. Именно отсюда присылались снадобья, когда я валялся в бреду в Федосовской бане, именно про это место мимоходом говорили жители. Именно про это место никто ничего не мог толком пояснить. Или не хотел.

Откуда я догадался, что это скит? Ниоткуда. Просто так решил. В этом месте висит в воздухе отчуждение. Оно соседствует здесь с отрешением и покоем. Такое может быть только в скиту, хотя раньше я в скиту никогда не был. В общем, я просто знаю - что я живу в скиту, я знаю, что это "тот самый" скит и мое знание истинно. Это я тоже знаю. Такое знание - самоцельное, само по себе, может быть только в скиту.

Только в скиту одновременно могут сосуществовать знание в ранге истины, отчуждение, отрешение и покой. Почему я в этом уверен? Просто уверен, ибо знаю. Это бесполезно постичь, встроить в какую-либо систему умозаключений, рассуждений, понятий. Это бесполезно прикинуть на какую-то сетку координат. Все будет не то. Это невозможно понять, пока не окажешься в таком месте.

Как попасть в такое место? Никак. В него нельзя стремиться, туда нельзя специально придти. В нем можно только оказаться. Раз - и ты оказался в таком месте. Как узнал - что в нем оказался? Никак. Просто вдруг знаешь, что ты в этом месте. И никакой мистики. Словами, мыслями, разумом этого не объяснить. Просто раз - и знаешь. Два - и ты в скиту. Это не монастырский скит, как обособленная его часть. Этот скит, как обрывок затерянной в безбрежном море жизни души. Обрывок, заживший своей, полноценной жизнью. И имеющий целью спасение той части души, от которой он оторвался.

Антураж у скита соответствующий. Махонькая, покосившаяся избенка-пятистенок, разделенная надвое. В одной части жилое помещение, в другой банька. И то и другое немилосердно маленькое, едва рассчитанное на одного человека. Кровли, в обычном понимании, у избенки нет. Есть настил в виде колотых плах, подоткнутых мхом и сверху заваленных всем подряд, чтоб не протекало. Пол тоже из плах. Дверь из более менее отесанных плах. Лавки - плахи. Лежанка - плахи. Маленькое, в два кулака, оконце. Трубы нет. Есть печь, топимая по-черному. Кое-какая утварь. Короче не изба, а таежное зимовье. Аскетизм в чистом виде.

И вот на этом клочке сейчас живем мы вчетвером. Я с Григорьичем и две собаки. Собаки, правда, большей частью живут на улице, прямо в снегу. Но и в дом они, не будь дурами, пролезть не прочь. Из любопытства ну и для создания движения. Ибо покой-покоем, знание-знанием, отрешенность-отрешенностью, но все это воспринимается, только на фоне какого нибудь движняка.

Собаки - ладно. С собаками я освоился быстро. Они меня как-то сразу признали и взяли надо мной своеобразное шефство. Опекали меня и оберегали. Собаки эти - совершенно особенные. Ласки не признают, гладить себя не дают. Если протягиваешь руку, потрепать пса за ухом, он вежливо уворачивается, аккуратно прихватывает пастью твою руку и смотрит на тебя укоризненно - дескать, ты че, братан, нам это не можно, нам это западло. Но, если идешь куда нибудь, собаки тут как тут. Сопровождают и всегда держат на виду - то одна, то другая.

Если одной требуется пометить дерево или рыскнуть куда-нибудь в лес, по своим делам, вторая, как будто у них телепатическая связь, выныривает из ниоткуда и доглядывает. Причем это не конвоирование, не слежка, а именно охрана и сопровождение. В передвижении собаки тебя абсолютно не ограничивают - иди куда хочешь. Им даже в радость, если ты попрешься куда-нибудь не торной тропой, а впустую, в глухомань, по бездорожью.

Я, правда, далеко не забираюсь. Пока нету сил. Обычный мой маршрут до делянки, где у Григорьича свалено несколько деревьев на дрова, и обратно. Вперед я иду с топориком, пилой и самодельными саночками, обратно везу напиленные чурки. Возле избы их колю. Еще хожу за водой, на тот ручей, возле которого, былое дело, чуть недавно не околел. Но там долго не задерживаюсь. Не то, чтобы испытываю отвращение, но к воде охладел, не без этого.

Вот и все мои обычные маршруты. А так как темнеет теперь с каждым днем все раньше и темнота все гуще - времени у меня на обследование окрестностей почти не остается. Да и не очень хочется, если честно. Я открыл для себя, что прожив в деревне все лето и осень, природу я для себя так и не постиг. Все мои попытки её познания свелись к нескольким прогулкам и к рыбалке. Но и повадки рыб я изучил не шибко. В Молебной рыбы было хоть заловись; была она дурная и клевала как бешеная. Поэтому процесс рыбалки сводился к чисто механическим действиям. Ни изучения омутов, наживок, прикормов, ни блёсен и крючков, ни повадок и привычек рыбы - почти ничего из сложной рыбацкой науки я не уяснил.

Итак - природа была для меня открытой книгой, таящей, при этом, в самых безобидных местах кучу опасностей. В этом я недавно убедился на собственной шкуре.

Можно было конечно пораспрашивать у Григорьича, но... Да и обязанности мои были изложены четко - дрова и вода. Более ничего. А в скиту, там ведь не поспоришь. Оказался в скиту - делай, чего тебе говорят. И я исправно исполнял свое послушание, заготавливал дрова, таскал воду, и гулял, окрест с собачками. Их, своих спасительниц, принятых в ту ночь, когда я провалился, за волков, я любил от всей души, нежно. Не они - настала бы мне хана. Их мне послал Господь. И отношения у нас сложились.

Сложнее было с Григорьичем.

Григорьич был немногословен, если не сказать что нем. Уста его разлеплялись изредка и неохотно. Взгляд его тревожил. Поведение его оставляло много пищи для домыслов. В общем, это был истинный аскет, одиночка, пустынник. Обладал он несомненно и благостью, но благостью не иконной, не елейной, не сочащейся и мироточливой, а благостью исторгающейся. Благостью, подобной вулканической лаве или солнечной вспышке. Веяло от этой благости некоей угрозой. Угрозой не физической, но такой, что заставляла инстинктивно чего-то опасаться, постоянно ждать чего-то этакого.

Образ Григорьича был странен и непонятен. Если взять и смешать в кучу массу китайской кинопродукции про боевые искусства, то там, по ходу сюжета, ученик почти всегда приходит куда-то в глухие джунгли, где живет в одиночестве некий дурковатый наставник. Он постиг все и вся - всю мудрость, все секреты как бытия так и кунг-фу и теперь ему ничего не надо более, как долбить пальцем насквозь кокосовую скорлупу и пить молоко. Он странен, взбалмошен и груб.

Вот, возьмите этот экранный образ, укоротите в пополам ему бороду, как следует взъерошьте, прикиньте на среднерусского дедка в драном тулупе, ватниках и валенках-самокатках и поместите в глубокие снега среди бескрайних просторов. Образ почти готов. Теперь, словно на покадровом воспроизведении фильма сделайте из стремительности заторможенность. Ну, это у тропического дедка-шаолиня будет заторможенность, а у нашего она же будет именоваться по-другому. Ну, например, светлая грусть. Или неизбывная тоска. Или постижение бытия. Нет, постижение бытия - это у тропического деда. А у нашего - постижение бытия, ёб вашу мять! Именно так, с обязательным "ёб вашу мять". Только это "ёб вашу мять" нужно говорить не отчетливо, а бормотать в бороду потупив взор. Ибо сквернословие грех, ну а как по другому-то? В общем тоска, грусть, угрюмость, отчужденность.

Таким и предстал передо мной мой спаситель Григорьич. Тут еще надо понимать, что если тропический отшельник - он всегда учитель, к нему всегда приходят сами, по собственной нужде, его долго уговаривают, он колеблется и, наконец, уламывается, то с моим-то обстояло все наоборот.

Я к нему не приходил, а просто околачивался где-то неподалеку, да попал, так получилось в беду. И, получилось, что Григорьич силой случая, чудом оказавшись поблизости, меня спас.

Спаситель, он всегда приходит сам, его приход всегда чудо. И после спасения твоего тела спаситель вроде как уже и выбора не имеет - дать тебе учение или не давать. Обязан дать, хочет он того или нет. Григорьич видимо не хотел. И оттого и искажала грозную благость его морщинистого лица печать недовольства.

Что самое интересное, со спасителем я уже сталкивался. Первым моим спасителем был Федос, практически также как Григорьич вынувший меня из мрака. Правда Федосу исподтишка помогали Кочуманиха с Настей - терли меня мазями и потчевали снадобьями. Отсюда же, из скита, присланными снадобьями. Ну да не будем отнимать у Федоса его заслуг. Нужны же ему заслуги в оправдание... Не о том речь. Он то, Федос, пусть и на словах, но хотел, в отличие от Григорьича донести до меня учение, спасти мою душу, но - как-то у нас не получилось. Удивительное дело, исполненная благости и весьма симпатичных черт Федосова физиономия меня отталкивала, а рожа Григорьича, будто грубо вытесанная топором из плахи, и потом рассохшаяся под дождями и ветрами на глубокие морщины, да просто отвратительная, если уж на то пошло, притягивала.

Один "спаситель" хотел до меня донести нечто, но я и слышать ничего не хотел. От другого я готов был это нечто "восприять", но его это нисколько не радовало. Мне было отведено послушание - дрова и вода. И более ничего. Коли, дескать, чурки, да черпай воду - вот и все учение.

И, толи от этой отчужденности и угрюмости, от постоянного молчания, в котором было больше недомолвок, чем тишины, то ли просто от шугняка - мне почему-то казалось, что я с Григорьчем уже где-то раньше встречался. Это можно было бы списать на ушибленные мозги, но изредка, встречаясь с Григорьичем взглядом, замечал я в его глазах нечто такое суетное, какую-то назойливую мыслишку. Будто силился он вспомнить обо мне что-то такое, что раньше знал.

Итак, отношения наши были путанными, общение практически сведено к нулю, и в человеческом плане нам обоим было, как говорят у нас в Молебной, "неладно".

***

Я постепенно приходил в себя, креп и набирался сил. Уже не выплясывали перед глазами камаринскую многочисленные светлячки, когда я нагибался. Уже бодро скакали, а не уныло волоклись за мной салазки-дровенки. Исчезла физическая немощь, и разум мой, и так-то по жизни не очень крепкий, стал ставить перед крепнущим организмом вечный вопрос - что делать и как жить дальше.

Я пробовал было пороть горячку, но быстро угомонился. Сперва я решил во что бы то ни стало вернуться в Молебную и задать там всем жару. Как я буду его задавать я не знал, но что я его задам не сомневался. Осталось только определить, где же она Молебная. Это я, с горем пополам, вспоминая где было солнце во время моего из Молебной исхода, ведя в течение недели наблюдения за сереющим день ото дня небом, установил. Установил и не обрадовался. Тем путем, что я пришел мне обратно не дойти. Нереально. Только до того гребешка откуда я в первый раз увидел дымок скита было навскидку верст пятнадцать. А с него до Молебной еще как до Китая раком.

Даже если запастись теплой одежонкой, лыжами, спичками, топором и т.д. и .т.п. то все равно, чтобы не заплутать, нужно иметь в своем распоряжении компас и ясную погоду. Хотя на компас, после того, как выяснились все милые подробности истории этого местечка надёжи никакой не было. Да и самого компаса тоже в наличии не имелось. Что до ясной погоды то тут все было еще хуже. Погода была дрянь. Хмарились серые тучи, сыпало снегом, все вокруг было с непроглядом и за сто шагов очертания едва угадывались.

Снегу же насыпало и намело столько, что без лыж и думать было нечего отправляться в путь. Лыжи, впрочем, были. Старые, охотничьи лыжи, в количестве одной пары. И думать было нельзя, чтобы прибрать их себе и бросить здесь Григорьича без столь необходимого снаряжения.

Пораскинув мозгами я решил, впрочем, что должен быть в Молебную и какой-то иной, более короткий путь. Через лес, через чащобу, через тайные тропки должна была вести в Молебную дорожка. Многое на это указывало, в частности те редкие обрывки разговоров в Молебной про некий скит, откуда таскались всякие лечебные травки.

Я попробовал расспросить Григорьича. Григорьич на любые вопросы отмалчивался. Или отбуркивался в бороду парой маловразумительных слов. Я подступился серьезнее. Взял, что называется, быка за рога. Бесполезно. Поднажал, даванул. Напрасно.

Ясно было, что атака в лоб не задалась. Все мои потуги только еще больше разожгли в Григорьиче недоверие. Теперь нужно было затаиться, выждать, замыслить какую-то хитрость и хитростью этой таки обвести упрямого отшельника вокруг пальца. Но на это требовалось время. А ждать я не мог, да и не хотел. Любящее сердце не может ждать. Оно рвется в силках и оковах, стремиться на волю, распаляется и раскаляется настолько, что начинает жечь все вокруг. И в первую очередь разум.

Этого-то я и боялся. Боялся повреждения разумом, выхода за какие-то рамки и пределы или наоборот, отупения, остекления, неподвижности и прострации. Нужно было что-то делать, чем-то себя занять. И, так как руки мои были целыми, и руки эти кое-что умели, я, в первую очередь, занял их.

Труд освобождает - так гласила печально известная надпись на воротах концлагеря. Я не знаю, насколько он освобождает физически, но нравственно подневольный труд освободить не может. А вот когда в охотку... Когда руки чего-то приглаживают, прилаживают и в душе что-то сглаживается, занозится меньше, вытягивается в струночку и начинает, наконец, звучать. И тут уж неважно как звучит душа - уныло ли, радостно или с надрывным пафосом. Главное - она играет.

Я сыскал на кровельке, средь хлама и охвостьев веток, ржавый топор. Инструмент был без топорища, с лопнувшим всадом, видать по нему лупили чем-то тяжелым, да перестарались, но для моих целей и такой калека был что надо. Я отчистил его, подточил на камне и взялся за работу. Перво-наперво остругал плахи наших с Григорьичем лежанок. Остругал, это конечно приврано, рубанка у меня не было, но стесал топориком верхний, почерневший слой дерева, и как мог сравнял плоскость. Меньше стало бугров, сучин, уклонов и укосов.

Григорьич увидев мою работу даже не ухмыльнулся, лишь угрюмо буркнул что-то в косматую бороду. И то ладно - хоть не отругал. А кто их знает - этих отшельников в самом деле? Живет он себе, живет, десятилетиями привыкает к тому что всю ночь в бок сучок впивается, а тут приходит кто-то и на тебе, стесывает такой ставший тебе милым предмет. Сносит его под корень. За это, пожалуй, и балясиной по хребту можно получить. Но я не получил. А раз не получил - значит, можно сказать удостоился похвалы. Оно все же иногда бездействие лучше, чем действие. Такая вот немудреная философия.

Итак, у меня было одобрение Григорьича и я продолжил. В доме стало чище и светлее. Все что надо было отскоблено, все что надо - отдолблено. Все что скособочено - выправлено, все что торчало - подоткнуто.

Даже собаки, обычно норовившие по-хозяйски заскочить в избу, едва отворялась в двери щелка, теперь проникали с опаской, как бы виноватясь. Раньше они, бывало дело, даже поварчивали когда я выдворял их прочь - рыкали да кряхтели, мол, дескать, нашелся тут хозяин, здесь мы хозяева, а ты гость. Теперь же, после наведенного мною порядка и обустройства все переменилось. Со мной начали считаться и при выдворении умные псины уже беспрекословно трусили на улицу.

Григорьич, меж тем, отмалчивался. От него по-прежнему не было слышно ни одобрения, ни порицания. Мол, как будто так оно и надо. А в доме между тем у меня все дела закончились. Нет, оно конечно нет предела совершенству, но есть грань, когда до определенной необходимости перестроенный быт начинает перерастать в комфорт. А это уже дело хозяйское. О комфорте должен заботиться хозяин, а об уюте - хозяйка. Я же себя хозяином здесь не чувствовал и потому перенес сферу действия на улицу. Решил расширить, так сказать, ареал обитания. Освоить окружающее пространство. И лучше бы я этого не делал.

8.

Мне надоело лазить по снегу на заведенную стариком делянку. Салазки, дрова. Сколько можно, в самом деле, таскать эти чурбачки на двор, и колоть их потом топориком. Чего я в самом деле. Это еще зима не выстоялась - а вдруг морозы, что носа из избы не высунешь? Дофига ты набегаешься за полверсты за дровами, дофига наколешься?

В общем, решил я заготовить дров. Выбрал поблизости, чтобы издалека не таскать, три подходящих дерева, и не шибко тонких, но и не вековых отнюдь, и в запале приступа усердия и трудолюбия, их свалил. Вспотел конечно страшно, утомился, устал с непривычки и пошел попить чаю. Напился, посидел, и пока не сморило меня в сон, пошел работать дальше. Срубить - это ведь еще не полдела даже. Нужно обрубить ветви, сучки, оттащить их в сторону, распилить ствол на чурбачки, наколоть дров, сложить поленницу наконец. Надо поспешать, чтоб к темну, к возврату Григорьича хотя бы с ветвями управиться. Чтоб какой-никакой, а сполна сделанной работенкой отметить перед упрямым стариканом то, что не зря мною этот день прожит. Да что там перед стариканом - и себе самому что-то занести в зачет.

В пылу работы, прыгая то справа, то слева, возясь между ветвей и пятясь задом вдоль ствола я не заметил сразу, а заметив не принял во внимание надсадные крики какой-то птицы. А она все летала где-то надо мной, скакала по верхушкам деревьев и не унималась в своих воплях. Я продолжал работу, но этот вопль начал меня донимать. Вот ведь вредная какая животная.

Работа спорилась, но темп замедлялся, рвался и я стал ловить себя на мысли, что жду когда птица опять заорет. Что нормально, с полной отдачей, я работаю от одного ее крика до другого. Раскатистый, сухой, трещащий крик вмешивался в мой труд, не давал держать скорость, низвергал все мои усилия. Я стал обращать внимание вовне - на ветерок, на температуру, на мозоли на руках, на то, как саднит поясницу. И понял, что работе, пожалуй, пришел конец. Расстроила, сучка эдакая, неведомая тварина всю мою работу, сбила, как сосульку с крыши весь мой трудовой порыв, опошлила, гадина такая, замысел.

Я покидал по ветвям палками, попробовал прогнать - куда там, как орала, так и орет. Подумал, может её тревожит стук топора и решил перекурить. Присел на оглаженный, почти уже освобожденный от ветвей ствол и стал набивать самодельную трубочку.

Птица не унималась, визжала, скакала по ветвям, шуршала, беспокоилась. Обеспокоились и собаки. До того беспечно игравшие, они как-то засуетились, замельтешили, стали жаться друг к другу. И вдруг завиноватились, мотая головами, как они делают это, чуя за собой какую-то шкоду. Я подозвал их к себе, но они не пошли.

И я от всей этой канители тоже почувствовал беспокойство. Появилось во мне, и росло и крепло, тяжелое и невыносимое как отчаянье чувство, что что-то пошло не так. Что случилась какая-то ошибка. Бурило душу чувство неправильности поступка и неотвратимость его последствий.

Да что за шугняки-то у меня такие? Отчего тоскливо так сделалось вдруг. И еще орет - не унимается эта птица, будто браниться, будто выговаривает мне за что-то. Будто пророчит новую беду. Пытается донести до меня что-то, но без толку.

Что же я делаю не так? Никто мне не может объяснить. Живу, вроде бы среди людей, а все как-то не по-людски. Казалось бы - чего проще, люди то вокруг простые, возьми да и объясни по человечески, а никто ничего не объясняет.

Может я не догоняю чего-то, что всем остальным очевидно, может я тормоз? Все люди это понимают, а я нет? Вот уже и природа пытается достучаться до меня через эту заполошно визжащую птицу. А я все не разумею, все не могу понять каких то общих, элементарных истин.

Или, быть может, я просто гоню? Птица орет потому, что она птица и ей захотелось орать. Шугняки мои - это следствие травм, приключений и пережитых потрясений.

Короче, приколдобило меня такими вопросами, пригорюнился я слегка и сидел теперь, покуривая трубочку, отдавшись на волю скоропостижной кручине.

Кто же мне ответит, отчего мне так хреново-то вдруг стало? И так-то хреново было, а уж теперь...

Ответ явился незамедлительно, как песня в программе по заявкам. Одновременно с накатившейся на меня волной тоски, выкатился из леса, на своих подбитых мехом лыжах, Григорьич. Выкатился и ошарашенно рухнул на колени в снег. Потом долбанулся лбом, повозил непокрытой головой по снегу, помотал отчаянно, а после, раскинув руки, двинулся, как был - на коленях, в мою сторону.

Нет, оно конечно приятно, когда твои усилия наконец-то оценивают в полной мере. Вдвойне приятно, когда их по достоинству оценивает человек, до того смотревший на тебя как на чемодан без ручки, но зачем же так. Зачем эти эпатажные жесты, зачем эта экспрессия. Зачем, в конце концов, такие почести.

Я смутился. Все таки хорошо, что мы в скиту. По крайней мере нет свидетелей этой неловкой сцены. Привстав я шагнул на встречу стремительно приближающемуся Григорьичу.

- Григорьич, ну что ты, ну зачем так-то. Ну не надо, да что мне, трудно что ли дров-то...

Но Григорьич, разминувшись со мной, пропер со стремительностью вездехода по снегу как был, на коленях, к поваленным деревьям. Рухнув на них он гладил кору, перебирал в руках мягкий лапник, шептал что-то, бормотал. Казалось он разговаривает с деревом, как с живым существом.

Вокруг него ничего не существовало, ни скита, ни собак, ни меня, ни леса, ни вечереющего неба. Были только поверженные деревья и он, распластавшийся на них, как плакальщица. И поняв, что за ритуал совершает Григорьич я догадался, какую ошибку я совершил.

Григорьич оплакивал деревья. Он оплакивал их гибель и провожал их в последний путь. Они для него были всамделишными, живыми существами, причем существами гораздо более близкими и родными чем я. Да скорее и чем любой другой человек. Ибо в скит, отшельничать, уходят от человечества. Как же я этого не допетрил раньше.

Горе, искреннее, неподдельное горе завладело Григорьичем, он отдался этому горю и растворился в нем. Сейчас бесполезно было что-либо предпринимать. Незачем лезть к человеку, ибо ничего здесь не поправить. Оставалось только уйти в сторону и не мешать. Оставалось ждать, когда в пелене беспросветного горя забрезжат хоть какие-то проблески. А потом уже каяться и просить, ни на что не надеясь, прощения.

Вдруг мутная поволока горя, что застила глаза Григорьича, слетела с лица, как сметенная ураганом. Из оплывшей было, скукоженной, растелешенной бороды, из набрякшего слезами и горем стариковского лица явился, незапно, грозный медный лик.

Горе сияло на нем ясными лучами, устрашающим жаром пыхала от этого лика беда. Горе отражалось, как отражаются в темном небе всполохи пожарища и разора, принесенного извне страшной силой на мирную землю. Отраженное горе заполняло собой все, до самой выси, и сияло грозно, как знамение. Оно достигало с небес до самых дальних пределов, самых укромных, самых темных уголков. Заполняло их светом. Выводило из тьмы, выковыривало из уютных нор и схронов всех и все, что думало там схорониться и остаться непричастным. И уж если не удавалось отсидеться, отдрожжаться непричастным, что у ж тут говорить про тех, кто причастен, кто и принес, на крыльях темных помыслов, сюда беду?

И я понял, в миг, в ничтожнейшую частичку секунды понял я, что ничем и никак не отмолить мне того, что я сотворил. Я даже не понял это, а ощутил, каждым клочком своей трижды битой и драной шкуры, что все, звездец. И, вопреки поговорке, он подкрался не незаметно, а налетел вихрем, мною же и сотворенный. Звездец рожден и сейчас сметет своего родителя.

Зрачки Григорьича пыхали как угли в раскочегаренной печи. Он подымался с колен и рос и нависал, заполняя громадьём своих могучих плеч небосвод, загораживая собою свет и день. Только полыхали огненным жаром его глаза, и не успев зародиться, исчезла мысль о том, что невозможно, неправдоподобно огромен стал Григорьич, в котором по жизни-то росту метра полтора с припёком. Мысль эта исчезла, а вместо нее явилась следующая - это не Григорьич вырос и возвеличился, а ты, скотина эдакая, уменьшился, усох, пропал в его глазах, изничтожился до самой мелкой твари, бестолочь ты окаянная.

Это ты, ты, неизвестно откуда взявшаяся, бесполезная, бессмысленная нечисть, живущая без толку и без имени, дошел теперь до микроба, до худой и вредной мелочишки и сейчас будешь окончательно обращен в прах. Ибо ты есть пакость, неприятность не только пустая и мелкая, а еще и вредная, противная, чужая и чуждая. Значит под извод тебя, под корень, на выкос, на выжиг, уничтожить, изорвать, сжечь и развеять.

Эта мысль, это осознание роли своей теперь уже бывшей личности в истории исчезло, расплавилось во все разжигающихся огнях Григорьичевых глаз, сгорело там и испарилось. И остался во мне только ужас, перед беснующимся, надвигающимся на меня пламенем. А потом раздался голос.

- Ты зачем, охальник, деревья погубил? - Спросил меня Григорьич тихо-тихо, почти шепотом. А я подумал - лучше бы заорал, или убил, чем вот так, вкрадчиво.

- А в стужу? - робко попробовал вставить я в свое оправдание.

- Ты до стужи-от доживи еще. Три дерева! Три дерева, да каких, свел под корень. Кедрач! Ох, ты ж лихоимство-то какое деется, ты гляди-ко.

Григорьич опять опустился в снег, опять заперебирал в руках пушистые, словно щенячьи, лапки ветвей, но потом, уяснив что потеря бесповоротна, выпустил их вдруг, встал, отряхнулся, и глядя мне в глаза уже не огненно, а черно и бездонно, заговорил. Он говорил тихо, но слова его вбивались в меня с оглушительным грохотом. Так, должно быть звучат для хоронимого заживо вбиваемые в гроб гвозди. Громко, раскатисто, сухо. И безнадежно.

В иное время речь Григорьича, речь сколь яркая столь и горькая, вполне бы сошла за познавательную лекцию по экологии. Теперь же она звучала упреком моей скотскости и приговором моей человечности. Можно было конечно и возразить и тем самым только подчеркнуть собственное оскотинивание, тем самым втоптать себя, уже попранного, в грязь презрения. Так сказать самоуничтожиться. Но к чему слова когда ты кругом не прав. С одной стороны - ну и дерево, ну и чего такого, а с другой стороны один балбес, которому двадцать пять лет взял и за час управился с тремя семидесятилетними кедрами, только-только начавшими плодоносить.

Я, если честно, не знал, что рублю кедры - думал, валю сосенки, но мои заблуждения меня нисколько не оправдывали. В конце концов, я, венец природы и ее же царь, срубил памятник собственной глупости и невежеству. Насколько я был образован и эрудирован в городских условиях, насколько свободно ориентировался в лабиринтах улиц и дворов, в сплетениях проводов и функциях разнообразных приборов, насколько легко разбирался в запутанных иерархиях социума и производил в уме сложные вычисления, а потом вычисления эти, денежные ли, еще какие прикидывал на различные ситуации, моделировал их, отвергал, дорабатывал, принимал, снова отвергал, в общем насколько я был ловок и неуязвим в городской среде - настолько я был жалок и беспомощен наедине с природой.

Я об этом догадывался и ранее, но все же, пожив чуть-чуть на ее лоне, думал, что было добился от нее пускай не взаимных каких-то чувств, но некоей отстраненной, формальной приветливости. Что хоть чуть-чуть, но начал я ее понимать. А оказалось - я ей враждебен.

А то, что я враг, и враг заклятый, сомнений быть никаких не могло. Все сомнения своей пламенной речью сейчас развеивал Григорьич. И говорил он так правильно и складно, что по всему выходило: таки - да, враг.

Прихотливое, где попало не растущее дерево кедр начинает плодоносить только к шестидесяти годам своей жизни. Но и до того, как оно начинает давать плоды - ценнейшие орехи, оно начинает организовывать вокруг себя жизнь. В его ствол, как в комфортное общежитие, как в благостную среду устремляются жуки и черви. Дерево еще не начало толком жить, а его уже пытается извести мелкая нечисть. Но нет худа без добра - на извод этой нечисти призывает природа птиц. Птицы заводят потомство, зная, что всегда вблизи дерева смогут его прокормить и вырастить. Так польза для одного существа оборачивается пользой для другого.

А дерево между тем растет, и, требуя света, ширит и ширит свою крону, распускает, словно искусная мастерица, изумительные кружева ветвей. И образуется тень, настолько же благая и спасительная для природы как и солнце. И в этой тени зарождается новая жизнь. Чего только там нет - от разноцветья трав и грибов, до насекомых, гадов и мелких животных. Все растет и множиться под благодатной тенью дерева. Так, под постепенно ширящимися ветвями начинает оживать природа. Растет, ширится лес. Крепнущие ото дня корни дерева удерживают влагу, а значит полноводнее будут ручьи, значит шире и чище будут реки. Значит крепче будут их берега. И там тоже зарождается и множится своя жизнь. Всюду жизнь!

А кедр между тем еще и не плодоносит. Много много лет пройдет, прежде чем начнет давать он плоды. За эти годы разрастется лес, взметнуться ввысь стволы и ни одному поколению животных, от малой птахи до крупного лесного зверя дадут они приют, не одно повидают потомство, немало отдадут ему своих сил, своей защиты, прежде чем сподобятся произвести свое.

И когда деревья наконец обогатят природу ценнейшими плодами тут уже начнется совсем другая жизнь. Выжившее вопреки всему, в самых тяжелых условиях, закаленное дерево и потомство дает такое же закаленное и крепкое. Ветер, звери и птицы разнесут окрест семена. И из них со временем прорастет, уцепится корнями в почву, а затем метнется ввысь новое дерево, новая точка опоры и жизни для многих и многих тварей.

Но не только этим ценно потомство кедра. Кедровый орех ценнейшее и питательнейшее вещество. Основа рациона для многих животных – их жизнь и пропитание. Белка и бурундук, прочий мелкий зверь, бесчисленное количество птиц - все находят себе пропитание на плодоносящем дереве. И всяк, отведавший от дерева сего плодиться и множится. Мелочь эта, в свою очередь, питает более крупного зверя. Живет и растет лес, процветают его обитатели, наполняется гармонией природа. Одно только дерево, один только ствол порождает вокруг себя бесчисленную и разнообразную жизнь.

И человек, если подходить с умом, от одного дерева может всю жизнь получать и силы и здоровье. Одних только орехов со взрослого кедра можно собрать полтора-два ведра, а это ценннейшее, богатое минералами, витаминами и энергией питание. А еще это лекарство.

Конечно, не все так идиллически в природе. Сильные ветра, засухи, наводнения, пожары, не говоря уже о многочисленных мелких вредителях постоянно угрожают дереву. Но нет худа без добра, в природе все мудро и правильно устроено. Сгоревшее от пожара ли, от молнии дерево может удобрить собою почву, или же дать шанс растениям, которые, находясь в его беспросветной, густой тени не могли полноценно развиваться. Обгорелый, мертвый ствол послужит питанием жукам и червям, а те, отмерив до конца свой жизненный срок падут в землю, возвращая природе все, что у нее взяли. Или же пойдут на корм другим животным.

Поваленное ветром дерево откроет этому ветру путь к другим растениям и их семена, плоды или пыльца будут разнесены на огромные расстояния, покроют собой пустоши и на них возродиться новая жизнь. Все, что отнимает природа у одного своего существа, включая жизнь, она отдает другому, отдает мудро и многократно.

Одна смерть порождает множество жизней - в этом и есть великий и простой смысл, важнейшая истина матери-природы. Она ничего не делает зря и любая жертва здесь искупаема. Круговорот веществ, что вечный круговорот планет вокруг солнца - вот оно, главное условие жизни.

Да что там условие, это и есть сама жизнь. Взял - отдай. Не бери много, бери только по необходимости. Соразмеряй свои потребности со своими возможностями. Не городи лишнего. Не бери ничего сверх того, что можешь унести и усвоить. Это и называется гармонией.

Природа не терпит вранья, фальши, чрезмерности. Природа рациональна и все в ней устроено по уму и лучшим образом. Все живет и дышит, сообразуясь с этим устройством, даже не постигая его, не вникая в него, а само по себе. Все в природе рождается с этим знанием и с ним же и умирает.

Лишь человек, венец творения, вознесенный природою на самый верх, постигший все и вся, почему-то лишен этого знания и не ведает, что творит. Хотя, по идее, перво-наперво, с молоком матери он должен бы впитать его, и соблюдать рьяно и чисто, подавая всем пример. Но человек, к сожалению, для природы самый страшный враг. Не имея такой разрушающей силы как огонь или ветер, не повелевая стихиями, а лишь научившись приспосабливаться к ним и более-менее неловко защищаться, человек берет от природы без меры, не задумываясь, чем же он будет отдавать.

И, время от времени, устав от бессмысленной и бестолковой человеческой деятельности, от всепроникающей людской назойливости, природа начинает роптать и отмахиваться от человека, как от надоедливого гнуса. Снегопады и наводнения, ураганы и ливни, сели и оползни, прочие стихийные бедствия застигают людей, крушат их селения и предприятия, вмиг рушат то, что с таким трудом создано. Но человечество с невиданным упорством восстанавливает все обратно, опять же, беря без меры, от природы все, что ему нужно.

Человечество берет и не задумывается над тем чтобы пусть частично, но восполнить причиненный ущерб. Просто берет, чтобы жить не заглядывая на два шага вперед. Хапает, потому что надо сейчас. Абсолютно бестолковое существо, оно приспособилось только к удовлетворению собственных нужд. Ни с чем, кажется, не может ужиться человек. Даже тараканы, живучейшие из существ, куда-то исчезли лет уж десять назад как.

Откуда в человеке столько всего намешано? Столько сил, столько знаний и столько же бестолковости и бесстыдства. Что это - божий дар или божие же проклятье? И если проклятье, до каких времен и кому - природе или человеку?

Вот, вкратце, основные тезисы, которые изложил Григорьич в своей бурной отповеди и, надо признаться, он был абсолютно прав. Я - дерьмо и вина моя неоспорима. Что дальше?

Некоторую одиозность ситуации похоже начинал понимать и Григорьич. Он убивался, но уже сбавив обороты. Бухтел, но с меньшим пафосом. Донимал, но без прежнего напора.

Ну что ж, коли здесь тайга, а прокурор медведь, и вина моя доказана - должен состояться и суд. Я подошел к Григорьичу, сунул ему в руки топор, склонил голову на кедровый ствол как на плаху и сказал - руби.

- Чего? - Осекся сразу же Григорьич

- Казни, говорю!

- Ково казни?

- Меня, ёпта! Я же виноват! "Вины моя неисчислимы есть перед природы наше матери!" Казни, кому говорю!

Григорьич молчал. Мне неудобно было смотреть на него снизу вверх и я видел только топающие по снегу, переминающиеся валенки с войлочной подбойкой. Похрустывал под ними снег, перемалывались кедровые веточки. "Комедь" затягивалась, у меня затекала шея.

Наконец мне все это надоело. Я встал. Григорьич стоял передо мною, абсолютно растерянный, синюшный как покойник и жалобно перебирал дрожащими губами. Казалось, он сорвется сейчас в истерику.

- Ну, это, Григорьич, извини меня, а? - Попросил я старика, не зная, как сгладить неловкость. - Ты думаешь, нихрена я не понимаю? Всё я понимаю. Свалился как снег на голову, как наказание прямо, весь уклад нарушил и еще тут грех такой сотворил. Думаешь, мне не стыдно? Еще как стыдно, честное пионерское! Я больше никогда так не буду. Но смешно же уже - ты отругал, и поделом отругал, а дальше-то что. В общем, прости меня, старик. Прости за этот поступок, за кривлянье с топором, за то, что казнь придумал. Прости. А за кедры не прощай, сам знаю, что виноват.

- Да кто я такой, чтобы прощать тебя, путник. - Разлепил наконец уста Григорьич. - Мне б себя-то простить. С самим бы в ладу ужиться. - Он еле выговорил все еще пляшущими невпопад губами. - Ошарашил ты меня, чего уж там. Живи уж, как живешь и как можешь. Твоя совесть, твои грехи...

Мы еще долго сидели рядком на поваленном кедре, опустив низко головы и свесив с колен руки. Сидели и думали о своем, отвечая каждый на свои вопросы.

Стемнело. Пришли собаки и облизали нам лица. И тогда мы встали и пошли домой.

9.

День за днем, с ленцой катилось по небосводу набрякшее, отяжелевшее светило. И все уменьшало и уменьшало свой путь. Начался декабрь и отворены уже были ворота новому году. И сам он позванивал позаоколицей бубенцами.

Всем, кто считал себя радушными хозяевами надлежало как следует подготовиться к встрече дорогого гостя. Внести последние штрихи, все еще раз проверить, прибрать, вынести сор из избы и ждать визита. Ну, это тем, у кого изба была.

Тем же, кто как и я, в той памятной присказке про пресловутого латыша, за душой не имел ни шиша, а не то что дома, следовало прибраться хотя бы в самой душе. Самом таинственном и вместительном жилище из всех возможных.

Сделать это представлялось мне двумя способами. Либо усмирять и иссушать душу пустынничеством, как Григорьич, либо же, наоборот, обратить ее в огонь, растворить в стихии. Не доведись случиться последним событиям, я бы все равно выбрал второе. Рожденный быть повешенным не утонет. Тонуть - это у меня уже было. Виселицы я счастливо избежал, совершив побег из Штыринских застенков. Правда потом меня пытались, было дело, сжечь в бане, но не вышло. Да и балок на озере, где я должен был в ту ночь бражничать, благополучно испепелился без меня.

Мне оставалось только обзавестись крыльями и улететь нафиг. Но пока я только пролетал. Причем пролетал с характерным фанерным просвистом и отнюдь не над Парижем. Я низко планировал, выписывая художественные пируэты, над бескрайними родными просторами. А хотелось воспарить.

В любом случае надо было уходить. Откровенно говоря, будь я на месте Григорьича, поменяйся мы с ним ненароком местами, за одни только кедры вывел бы я своего постояльца на низкий старт. И элегантным размашитстым поджопником придал необходимое ускорение. Но Григорьич медлил. Воистину, чужая душа потемки. Я ждал, и надеялся втайне, что скоро соберет Гиригорьич мне сиротскую суму, туда, как водится, положит пару луковиц и краюху хлеба, даст и спичек и бересты, перекрестит и скажет что-нибудь подобающее. Что-нибудь типа графа Монте-Кристо: "Чеши-ка ты, "миленькой", подобру-поздорову. Держись, чтобы солнце у тебя от восхода до заката светило в правый глаз и третьего дни пополудни выйдешь к пещере". Но ничего не происходило.

Зная норов старикана я не подступался к нему с расспросами. Выжидал. Все равно, рано или поздно, но должен меня отправить восвояси старый вредина. Больно мы с ним несовместимы. Одно я ему неудобство. Подождем, к чему ломать комедию. Скоро мы с тобой встретимся, дорогая Молёбная.

Григорьич же был угрюм и хмур еще пуще прежнего. Мало того, что он вообще перестал со мной разговаривать, так от него еще и, что называется, "фонило". Бывает такое ощущение, что от человека фонит, исходит нечто этакое, почти что осязаемое. Почти любой сталкивался с таким. Вот например, мрачный человек. Его угрюмость, его мрачный вид, его насупленность сообщает всем и каждому - дескать я недоволен. Мне что-то не нравится, не досаждайте мне. А есть мрачный человек, от которого фонит. И его угрюмость и недовольство сообщает нам все то же самое, только к "не досаждайте мне" еще как бы добавляет: "А не то я за себя не ручаюсь".

Вот и с Григорьичем был подобный номер. Естественно атмосфера была невыносимой. И ничего нельзя было предпринять, вдруг Григорьич и взаправду отчебучит что-нибудь эдакое. Никчему нам эти трагедии с кровавым исходом в духе вестернов. Довольно с меня трагедий. Моя бы воля - в одних трусах ускакал отсюда. И вот я стал готовить себе трусы.

Действительно, коли все мои действия воспринимаются с глухой враждебностью, не лучше ли покинуть сие место? Расколоть, так сказать, надвое наш дружный, но не нашедший взаимопонимания коллектив. Итак, в очередной банный день, а я, по прихоти Григорьича всегда ходил в баню последним, я задержался там больше положенного. Я выстирал и отжал все свое скудное шмотье и выволок его на улицу сушиться. Сам же в одних трусах, валенках и со свитером в руках ломанул домой. Там у меня уже был заготовлен заранее отрезанный от локтя штормовки кожаный лоскут-накладка.

Эх, как мне не жаль было столь дорого сердцу софьиного подарка – самовязанного, теплого, с горлом, свитерка, пришлось таки его покромсать. В принципе любой подарок он делается одновременно и в радость и во спасение. Вязала мне Софья этот свитер, чтобы грел он меня в непогожие дни - стало быть во спасение. А подарила в теплый денек бабьего лета, когда о холоде я даже не задумывался. И доставила этим радость. А сейчас он, этот свитер, призван меня в очередной раз спасти. Чтобы потом доставить радость встречи.

Я вот что задумал - валенки у меня на задках да на подошве грозились дать последний бой и пасть смертью храбрых. Я всерьез опасался, что они дорогой распадутся и я не дойду. Валенки эти мне выделил Григорьич из своих скудных запасов. Уже тогда они выглядели так, как будто в них трое умерли. Ходить вокруг избы в них было милое дело. Но перед дальней дорогой обувке требовался серьезный ремонт.

У меня не хватало ни совести ни духу просить Григорьича о чем-либо и я решил обойтись своими силами. Чай не инвалид. Слегка укоротив голенища я приобрел материал для подметок. Кожей с рукавов ветровки я хотел обшить носки и задники валенка, создав некое подобие галоши, чтобы снег не задерживался на них, а скатывался. Мне нужна была еще игла и нить, но и тут я выкрутился. Вместо иглы решил использовать шило, а на нить распустить низ свитера. Много ли человеку надо, когда припрет?

Водрузившись на лавке я принялся деловито распускать свитер. Дело пошло и я быстро намотал клубок с кулак величиной. Этого, по моим подсчетам, должно было хватить с запасом. Теперь следовало нить пропитать. В дело пошел барсучий жир, который у деда был завсегда в плошке. Он им пользовался им без меры на разные снадобья, растирания и мази. Я растопил жир в печи и пропитал им нить.

До этого момента дед лежал на полатях совершенно безучастно и бормотал, по обыкновению, едва слышно, в бороду, молитвы. Но, то ли вонь от натопленного жира, то ли мои действия возбудили в нем интерес. Он сел на полатях, долго смотрел на меня, пошевеливая бородой, видимо переваривая увиденное и наконец, не выдержав, спросил:

- Чё делаш?

- Нить пропитываю.

Ответ деда удовлетворил. Он хмыкнул и опять завалился на полати. А мне, в дрожащем пламени печурки, в сполохах по углам избенки вдруг показалось, что на ледяной сосульке отчуждения появилась и вздрогнув сорвалась вниз капля талой воды. Предвозвестница первой оттепели.

Когда валенки, под безмолвным наблюдением деда были закончены, и поверчены на свету, опять же больше для демонстрации деду, и так и эдак, настала пора ходовых испытаний.

- Пойду, за дровами на делянку схожу что ли. - Как бы невзначай сказал я, прихватил топор, обул обновку и толкнул дверь.

- Обожди, - догнал меня окрик Григорьича уже в пару ломанувшегося в притвор холода. - Обожди, говорю. Прикрой дверь. Пойдешь за дровами, присмотри березу, не толстую и не тонкую, такую чтоб с голову твою или поменее окружностью. Смотри, чтобы никаких сучков по низу не было, чтобы ствол был прямой, а кора хорошая. Тонкая чтоб кора была, без изъяну. Свали березу эту. Да не руби, аки ворог, а возьми пилу и тихохонько спили. С комелька спили кряжик, метра два чтобы, два с полтиной, да сюда его тащи. Но это все опосля того, как дров наносишь. Теперь ступай.

Я ушел озадаченный. Всю дорогу до делянки я не мог понять - что же меня больше удивило. То ли само распоряжение, то ли сам факт того, что дед соизволил заговорить со мной. До этого я слышал от него либо короткие команды, либо гневные отповеди. И вот теперь он впервые говорил со мной как с человеком. Вот уж действительно, слово - это сила.

Я все исполнил как велено. Сначала наколол и натаскал дров, после, где уже и по пояс в снегу, отыскал подходящую березу.

Кряжик, как его называл Григорьич, его полностью удовлетворил. Мне правда пришлось затащить его сквозь низенькую дверь в избушку и там долго неудобно держать на весу пока дед его ощупывал, оглаживал и осматривал. Потом также, про себя бранясь, вытаскивать его обратно. Но по лицу Григорьича было видно - он доволен. После мне пришлось опять возвращаться на делянку, дабы распилить то, что осталось от ствола. Потом тащить чурки к избе. Потом колоть. Казалось, нынешней работе не будет конца и края и когда в поленницу легло последнее полешко на земле уже воцарилась ночь.

Небо качало в руках огромное старое сито и сквозь частые, беспорядочные дырки трусило на землю крупные мучные хлопья, превращая все вокруг в огромную снежную стряпню. Когда настанет утро и взойдет огромное печиво солнца, тогда можно будет вкушать от этого безразмерного блюда, а сейчас пора спать.

Утром меня разбудили странные звуки. Кровля над головой тряслась, там что-то хрустело, давилось, трещало. Сквозь щели валилась всякая мелочь, летела труха, сыпалась земля, клубилась пыль. Я продрал глаза, как будто и не спал. Если бы меня сейчас заставили вспомнить, как я вчера заснул - я бы не смог, вот до чего утомился. Я бы и сейчас спал, да спал, но происходящее снаружи здорово мешало. Что ж пора вставать. Пойти, пособить старику, чего он там расшумелся.

Я выкатился во двор и собаки с веселым лаем бросились ко мне. Они явно предвкушали день ничуть не хуже чем вчерашний, когда они вдоволь набегались по лесу, напрыгались меж деревьев, накувыркались в снегу и наиграились. У меня же болело все тело. Организм протестовал. Воистину - кому война, а кому и мать родна.

- Проснулся что ли. - Приветствовал меня Григорьич с крыши избушки. Он стоял на крыше, оперевшись на шест и в лучах восходящего солнца казался капитаном всплывающей из бездн подлодки. - А я вот тута шукаю кое-чего с утра пораньше, аж упарился. Лови-ка.

Я с трудом поймал какую-то старую рассохшуюся деревянную колодку, а вторую не успел.

- Что, болят члены-от? - Заметил Григорьич. - Оно, мил человек, труды праведные всегда тяжелы. Это только непотребство всяческое, лихоимство, - он многозначительно глянул в сторону поверженных мной кедров, - от дурной силушки делается. А все остальное с потом да с устатком. Лови ка-от тожа. - Григорьич, швырнул мне штопанный свой зипунишко и, оставшись в одной рубашке, продолжил с азартом шуровать в хламе. От спины его шел пар, сквозь него неярким маревом слоилось и плавилось солнце и чудилось, будто Григорьич, как древний диковинный механизм, закипел от перегрева и усердия.

- Ты бы это, Григорьич, оделся что ли. Простынешь.

- Но! Поговори! - Раздалось задорно с крыши. - На-от, лови стамеску.

Вскоре и я включился в эту стремительную, но пока малопонятную деятельность. Григорьич, осиянный восходом, спустился со своих вершин и владычествовал теперь на земле. Он даже как-то помолодел и пребывал теперь в бестолковой суете, так свойственной молодости. "Вот ведь, поди-ка несладко ему все же в одного скучать, хоть и отшельник" - подумал было я, но строй моих размышлений был прерван напором Григорьича. Я тоже погрузился в работу.

Поперву я аккуратно очистил от коры припертое вчера бревно. Затем я просто вусмерть намахался топором, колошматя его обухом по деревянному расклинышку. Григорьич же умелыми руками направлял этот расклинышек не давая бревну расколоться как-то иначе, чем ровно по оси.

Через пару часов весьма серьезных усилий, остро сдобренных командами Григорьича типа: "Куда? тише! Дак баздырни ты здесь посильнее, чего ты как мякиш, как квашня. Я те грю тихохочко подстукивай, тихохочько, это тебе не лес валить, здесь подход нужон и так далее" - бревно разлетелось, наконец, вдоль на две полукруглые плахи.

Григорьич удовольственно крякнул и резюмировал - ну, теперя можно и отдохнуть недолгонько, перекусить. Пока он возился в избе я по-быстрому перекурил в сторонке и, чувствуя как меня покидают силы, ввалился в избу. Нехитрая снедь - вяленое мясо, лук, пяток печеных картофелин да два ломтя хлеба лежали на аккуратно постеленной на столе тряпице. Я набросился на еду как на врага - сурово и яростно. И только когда голод немного подутих, когда в животе уже слегка улеглась первая, почти и не прожеванная, а жадными кусками протолкнутая пища, когда чуть повело меня от надвигающейся сытости, только тогда я заметил, что Григорьич сидит и почти ничего не ест. Еле надкусанная горбушка хлеба забыто торчала у него в руке, а губы, как бы сами собой, механически перекатывали из одного угла рта в другой, не жуя, четвертинку луковицы.

Григорьич сидел, привалившись спиной к стене и пот, не высыхая, катился по его лбу бесконечными струями.

- Ты, это, Григорьич, не заболел ли вдруг. Поди прохватило тебя?

- А?! - встрепенулся, как очнулся Григорьич, - Чего? Ты поел уже. Дак пошли тогда, делов еще невпроворот.

- Я говорю ты не заболел?

- Не-не, давай это, пошли. Поговори мне еще.

Выйдя на улицу Григорьич взялся было за топор, и принялся тесать плахи. Но его повело, он как-то разом скрючился, осел в снег и повалился. Я кинулся к нему. Лоб у старика был горячим, что нагретая на плите сковорда. Было ясно – дед заболел. Пришлось, несмотря на протесты волочь его домой, ставить чайник, запаривать кипятком клюкву да калину. Запаренные плоды калины дали такую духмяную вонь, что я, только дав больному питье, ломанул на свежий воздух. Я не знаю как пахнут знаменитые выделения скунса, как-то не доводилось ощутить, но, по слухам, подобное вещество добавляют в бытовой газ, чтобы вовремя обнаруживать утечки. Газ я нюхал. Неприятно, конечно, но терпимо. И, почему-то мне кажется, что наша родная калина в заваренном виде, одной левой уложит на лопатки этого знаменитого зверька. Во всяком случае это еще надо поглядеть - кто кого.

В общем запашок в избе стоял такой, что делать нечего, пришлось мне продолжить трудовой порыв старикана. Что он там собирался делать, горбины стесывать? Отлично, сделаем. Вот бы только знать - для чего еще вся эта затея и к чему такая спешка.

Мне пришлось еще раз посетить избу и, прикрывая нос воротом, получить соответствующие разъяснения. Старик, ничуть не смущаясь запахом, дул из ковшика живительное питье, и обстоятельно мне объяснял, что и как надо сделать. Слова Григорьича: "Как сделаешь, принеси, покажи" - летели мне уже в спину. Ну до чего же вонючая вещь калина!

Горбыль я стесал довольно быстро. Получились весьма неплохие досочки. Григорьич проделанной работой был доволен. По нему было видно, что ему не терпелось поучаствовать в процессе и только внезапная хворь была преградой. Впрочем, он довольно быстро, прямо на глазах шел на поправку. Не знаю что было тому виной, могучее ли здоровье, снадобья ли, но на лице Григорьича уже не было и следа той изможденности, усталости и испуга, что были утром. И то - прохватило на улице, с кем не бывает.

- Теперя это, давай, с той-от стороны, котора ближе к сердцевине дерева была, - распоряжался с полати старик, - проведи посередке во всю длину гвоздем черту, ну как наподобие желоба чтоль. И на второй также.

Я все делал, как велено и не задавал вопросов. Опыт мне подсказывал, что старикану задавать вопросы бесполезно. Но, до чего же интересно, что за вошь укусила старика за седую задницу и чего он удумал. Досточки какие-то стругаем, баклажки вон с крыши вытащил. "Чё к чему?"

Далее, по указу старика я устроил под потолком попарно четыре веревочных петли и вдел в них доски. Получились две подвесные полки на петельках. Назначение этих малопонятных полок терялось где-то в темных закоулках Григорьичевых извилин. Смысл работы тонул во тьме разума старика. Я понемногу начал задумываться о психическом здоровье своего спасителя. Но раздумывать было особо некогда. Старик, даже не удостоивши взглядом новодельные полки скомандовал топить баню.

- А пока баня топиться, слышь-ка, ты кедрачок-от сгубленный, напили, чего уж там, да дров с него наколи. Давай соколик, давай, трудись.

- Ты, Григорьич, никак в баню собрался?

- Ну.

- Ты бы это, не ходил, вон как тебя с утра прохватило. Как бы чего похуже не вышло.

- Но, поговори мне еще!

Делать нечего, пришлось исполнять. Правда с кедрачом у меня сегодня не получилось, потому что в бане было мало воды. Пока я возился с водой, с растопкой, с тем да этим - уже совсем стемнело. Пришлось топить березой.

С утра Григорьичу не полегчало. Баня ли стала тому виной, возраст ли, еще что, но старик не встал с постели. Подсипшим, ослабленным голосом он скомандовал мне от какого из притолоченных в углу сухих пучков что отщипнуть, заварить и подать ему питьё. Ну и калиновый настой, куда же без него.

И все же, несмотря на слабость, старикан не собирался отступать от своего безумного плана. Он погнал меня управляться с кедрами и, кроме этого велел топить в избе печь. Топить так, "чтоб жар звенел". Странные методы лечения, скажу я вам. Особенно, когда параллельно велено снова подтапливать баню.

Правда, ближе к вечеру все прояснилось, когда я усталый как каторжник под вечер ввалился в избу, я был немедленно прогнан Григорьичем прочь.

- Сколько ты сегодня кедров на дрова свел. - Деловито, явно прикидывая что-то в уме, осведомился дед.

Узнав что один, он разочарованно велел мне натаскать в избу побольше дров и выставил меня ночевать в баню. Причем верхнюю одежду велел оставить в избе.

- Совсем чеканулся - думал я сидя на полке и жуя хлеб с луковицей. Мысли о том, что дед явно не в уме кружились в моей голове, встраиваясь в безумную мозаику последних дней. Выдергивая фрагменты, пытаясь найти в них логику, склеивая куски, приставляя друг к другу осколки и так и эдак я пытался склеить чашку внезапно разбитого бытия. Ничего не получалось.

- Ну, допустим, в баню он меня отправил, чтобы я не простыл в избе, где сухой жар действительно "аж звенел". Все ж таки в бане жар был помягче, повлажнее. Но тогда зачем топить в избе? Или эти полочки под потолком, которые, как оказалось, нахрен никому не нужны. И зачем их вытесывать когда на кровле дохренища всяких разных плах и досок. Там еще одну избу можно соорудить поди, если пошукать. Ну уж амбарчик небольшой точно. Нет, надо идти было, выбирать березу, в снегу полдня барахтаться, не рубить ее, а обязательно пилить, тащить потом, ох ты... А царапать зачем? Ничего не понимаю. А что за баклажки искал старик на крыше?

Так, одолеваемый усталостью, в водовороте разлетающихся во все стороны, бесчисленных как звезды мыслей я погрузился в темноту сна. Одно ясно, дурканулся дед - мелькнула где-то по боку огнем сверхновой еще мыслишка и настал темный, непроницаемый космос.

Еще три дня, если учитывать колку дров и укладку поленницы, возился я с кедрами. Насколько легко рубились деревья, настолько тяжело уничтожались улики. Пилить стволы на чурки в одного, двуручной пилой было сущим мучением.

А ещё нужно было еще изладить козлы, так как козлы, имевшиеся на Григорьичевой делянке оказались совершенно нетранспортабельны. Я задумал вывезти их, было дело, на салазках, но продраться с хоть и с легкими, но расшеперенными в разные стороны козлами сквозь молодой, с подростом, ельник оказалось не по силам. Пришлось отвлечься и изготовить нехитрое приспособление уже возле дома, из подручного материала. И опять встал вопрос - зачем нужны подвешенные под потолком доски, когда досок вокруг избы полно. Логическим путем, а монотонный, не в надрыв, физический труд способствует развитию логического мышления и здравого смысла, я пришел к выводу, что это не полки вовсе, потому-что... Ну потому что потому. Очевидно же, что не полки. Поиски ответа на вопрос: "а что же это такое"? - наталкивали сначала на очевидный ответ - это блажь, придурь и умопомрачение. А этот ответ наводил на другой вопрос - что же мне с этаким счастьем, как Григорьичево помешательство делать? Очевидный ответ был самым простым - валить отсюда нахрен. Вон, я и валенки себе уже изготовил.

Между тем, последние полевые испытания валенок показали, что хотя это и вещь в самой превосходной степени нужная, полезная и хорошая, но на одних валенках далеко не уйдешь. Даже с топором, ножом, пилой и такой-то матерью. Попадешь в такой же ельничек, через какой я пытался притащить козлы и поминай как звали. Снегу по пояс. Торчит из него кустарник, да молоденькие елочки, будто нарождающиеся из морока кикиморы, топырят мохнатые лапки, то ли пугая, то ли заманивая в силки. Нет, без лыж зимой в лесу капец...

Без лыж... Кстати о лыжах...

- Григорьич, - заорал я влетев в избу, - так мы лыжи что ли делаем?

- Ну, делаем, - забухал садясь на полатях Григорьич, - нешто кто так делат, как мы делам. Да притвори ты дверь, ирод, не пускай пару.

- Да, извини, ты же болеешь.

- Не в том дело что хворый я, а в том, что лесины-те под потолком-от сохнуть должны. По уму ежели сушить, лесины сохнуть должны от одной луны до другой, не менее. А я за неделю пытаюсь дерево высушить.

- Это чтоб меня побыстрее сбагрить что ли, а, Григорьич?

-Но! Поговори!

Радость переполняла меня. Казалось этой радостью можно залить всю землю. Затопить до самых окраин, до самых Спойных гор и доплыть на волне этой радости, до их плоских вершин. Чтобы оттуда обрушиться на гребне той же радости, держась за спасительные эти дощечки прямо в объятия любимой.

- Григорьич, а меховушку мы где возьмем? - Радостно щебетал я, возбужденно шныряя по избе.

Григорьич обьяснял, терпеливо, что «кысы», то есть мех, нам взять неоткуда. Дескать нужна лосиная или конская шкура, а в запасе ее нет. Во-вторых, даже если бы и достали, то с выделкой бы умаялись и за месяц не успели.

Я еще потормошил и подонимал старика, но, беспокоясь о его здоровье, отступился. И все же места я себе не находил и стал искать занятие. Хватал то за одно, то за другое, но потом бросал, не в силах совладать с возбуждением. Григорьич, глядя на мое состояние, велел подать ему заготовки, повертел их в руках, постучал по дереву, погладил его, послушал, повздыхал и велел подать гвоздь.

- Чёж теперь делать, - нехотя, будто жалея, сказал он, - давай что ли, строгай. Придавай форму-от по рисунку. Да смотри ладом делай, не спогань вещь-от. Это тебе всеж-таки предмент делать, а не топором лес под корень изводить. Не только сила нужна, а и ума еще маленечко.

Не обращая внимание на брюзжание старика, я принялся за работу. Григорьич результат одобрил. Ну как одобрил. Ничего, по обыкновению не сказал - значит доволен.

Теперь настала пора загибать носки. Я уже догадался, что те странно выгнутые деревянные колодки, что искал старик на крыше, служат для загибания носков лыж, но как проходит сам загиб пока не понимал. Все это было очень интересно. Хотя выструганные мной заготовки и были достаточно тонки, хотя доски и поддавались на сгиб, упружились, выгибались в руках, но явно недостаточно, чтобы придать носкам лыж требуемую форму. А ведь мало было только придать, нужно было еще и закрепить. Чтобы носки навсегда остались в таком положении.

Ну, допустим, мы натянем носки на колодки. Но я не представлял себе такой силы, что смогла бы удержать этот натяг. Тут надо что-то типа струбцины. Ничего подобного в нашем таежном зимовье не было. Как не было ничего подобного и у древних людей. А лыжи были. В общем загадка.

И вот наступил момент отгадки. Мне было велено топить пожарче баню и калить в печи булыжники. На середине этого процесса в дело вмешался неугомонный Григорьич. Он, презрев недомогание и хворь, соскочил таки с лежанки и самолично возглавил процесс. Разделив камни на кучки он одну калил, а другую держал наготове. Он шурудил в печи кочергой, поддувал, подбрасывал дрова, что-то бормотал, ворочал камни, постукивал старыми, еще наверное из средневековой пыточной, клещами, переминался. В общем с головой ушел в процесс. Мне оставалась роль статиста - подай то, подай это, отойди, не мешайся. Не мешаться в крохотной баньке, рассчитанной на одного человека было трудно, но я старался.

Наконец старика удовлетворило состояние камней, подготовительная суета закончилась и началось священнодействие. Концы лыж были обожжены и сунуты в кадку. И вот, туда, в спокойную синеву кадки, в кромешной, будто бы ночной тьме, озаряемой как дальним лесным пожарищем лишь отсветами печурки, полетели метеориты раскаленных булыжников.

Струи пара взметнулись вверх как фонтаны гейзеров. Шипение и свист завладели слухом. В нос шибанул ни с чем не сравнимый запах распаренного дерева, запах природы, органично облагороженной человеческими руками. Стихии воды, огня, воздуха, природные силы неистово кипели и клокотали в тесном чреве бани. Помогая, своим неистовством, явлению на свет плода человеческого труда.

Это было восхитительно. Красота процесса завораживала и я понял почему в старину мастеровой считался знающимся с потусторонними силами, человеком не совсем от мира сего. Кузнец, в своей прокопченной кузнице укрощающий стихии - это пример понагляднее треб и церковных обрядов.

Я не знаю, как бы меня торкнуло дальше, но, завороженный казалось, больше меня Григорьич вдруг очнулся и заколотил меня по спине:

- Осспади! Дак а ты-то што стоишь, ничего не говоришь мне, балбесу экому?! Веревки-от, у нас не сготовленны! Нук беги. Беги кому грю и веревок заготовь покрепче да поболее.

И я побежал.

Примерно через час, а может и больше, кто его, это время, здесь считает лыжи были распарены. Концы их, по очереди, были аккуратно помещены на колодку и тихо, постепенным давлением прижаты другой. Конец лыж оказался зажат и загнут между колодками как в своеобразной пресс-форме. Дальше колодки были перевязаны. И мы покинули баню.

- Ну как? - Сидя уже в избе, хитро подмаргивая, дуя чай с калиной, спросил меня глядя на вновь подвешенные под потолок лыжи, Григорьич.

- Что тут говорить. Нет слов.

- Вот и я о том же. Думаешь, куда так торопился, куда коней гнал? Да чтобы поскорей увидеть красоту эту, чтоб окунутся в неё и раствориться. Жаль только, что в последний раз.

Я не придал последней фразе Григорьича значения. В глазах у меня стояло клокотание стихий, их порыв, и эта изумительная картина занимала всё воображение будучи прекрасней любого шедевра.

10.

Лыжи сохли, прямо в колодках, под потолком. Усыхала и поленница кедровых дров, изведенная почти без остатка на поддержание жара в избе. Да и пни на месте порубки замело снегом. Еще чуть-чуть и не останется на земле и следа от моего варварского поступка. Как же быстро все-таки заметаются следы. Как все быстротечно.

А тем временем поплохело Григорьичу. Он, было уже пошедший на поправку, опять расхворался. Да так, что я не на шутку испугался. Теперь он надсадно, сотрясаясь всем телом, бУхал, чихал, заполошно кашлял, а откашлявшись через силу схаркивал и сцеживал в ковшик вязкую мокроту. Снадобья ему помогали, но ненадолго. Старик осунулся, побледнел и стал прозрачным на просвет.

- Хана мне, Витенька. - Заявил он в одно утро, сцедив что-то в ковшик.

- В смысле, хана? - Не понял я.

- Предстану я скоро пред Создателем, говорю. Лихоманка-от не отпускат.

Старики любят прибедняться. Увлеченно рассказывают о своих болезнях, недугах и страданиях. Это естественный способ привлечь внимание и получить участливую заботу. Поэтому я создал необходимую суету, заварил травы, приготовил взвар, натер им старику ноги, укутал его поплотнее, покормил чем бог послал. Но старик не повеселел.

Я похлопотал по хозяйству, сдолбил наледь с приступочки, заменявшей нам крыльцо, наколол дров, покормил собак и проведал старика. Лучше ему не становилось. Я, если честно, растерялся. Все средства, которые я знал, были испробованы. Можно было конечно усилить дозу, но чего и насколько, непонятно.

Арсенал лечебных средств состоял, по сути, из засохших трав, корений, сушеных ягод малины, шиповника и калины, мерзлой клюквы и брусники, да некоего взвара, как его называл Григорьич, - тягучей черной субстанции, наподобие смолы, которую нужно было распаривать на паровой бане, и втирать в кожу. Ни таблеток, ни уколов, ни капельниц - всего того, что моментально ставит городского человека на ноги в наличии не было. Как не было и врача. Зато был больной, был несмышленый здоровый приблудыш, и была вокруг бескрайняя зимняя тайга у которой проси-не проси помощи, ответа она не даст. Только будет шуметь кронами, как бы укоряя непонятными словами - что же ты, человек, ты же могуч, ты же венец творения и природы царь. Отчего же ты, такой умный и великий, спасовал теперь?

Делать было нечего, пришлось донимать Григорьича, пока он при памяти. Я приступил к нему с решимостью пытошного мастера. Выждал, пока он очнется от беспокойного своего, полубредового уже сна, обложил голову смоченными тряпицами, дал питье и стал вопрошать:

- Григорьич, слышишь, родненький, а вот эта, как её, лихоманка, её чем вообще лечат? Может есть у тебя какое снадобье про запас?

Григорьич полежал, посмотрел в потолок, потом глянул на меня, с трудом повернулся на бок и протянул ко мне руки: Помоги спуститься-от, до ветру надо. Пособи.

Я спустил старика, одел его потеплее, вывел на улицу. Когда мы возвращались с оправки обратно, он остановился вдруг, долго стоял, больно вцепившись мне пальцами в локоть и смотрел на лес, на снег, на низкое зимнее небо, как бы запоминая. Постепенно его хватка ослабла и наконец он двинулся, шаркая, к дому.

- Хорошо. - Только и сказал он.

Возле дома Григорьич еще раз остановился и указал под притолоку. Я сунул руку в укромину и вынул оттуда плошку с каким-то веществом. Ура! Есть снадобье. Но в плошке оказалась застывшая смола.

- Лыжи-от не забудь просмолить, когда просохнут. Все сделай, как я учил.

- А снадобье-то, Григорьич, снадобье...

- Пошто оно мне, уж я скоро с Создателем встречусь.

Ну уж нет, - думал я уложив сразу же забывшегося и засипевшего старика, - ты мне тут гундось, не гундось, а я тебя не брошу. Мы еще с тобой дичь в силки позагоняем.

- Как уйду, - внезапно подал слабый голос Григорьич, - силки все проверь, и ежели какая дичь попалась, вынь. А силки сними и в избу снеси. Собаки покажут, где силки те. Ты их поутру за поруб, за делянку в лес выведи, а сам беги за ними. Они приученные. Все силки знают, выведут как по "конпасу". Не оставляй в лесу силки-от. Не губи зверя понапрасну.

Григорьич опять забылся, а я схватился за голову. Что же делать-то, как быть? Дай мне Господи, сил!

Чтобы не киснуть, просто машинально, схватил туески со снадобьями, поставил на скамейку и стал перебирать ягоды. Вот малина, малиной меня в детстве поила мама, когда я болел. Зачем поила? Вроде бы как от жара. Жар. Точно жар. Малина снижает жар. Отлично, кидаем малину в плошку. Клюква? Клюква - это витамин С, это не вопрос. Сколько раз я видел в городе уличных торговцев, продающих с небольших грузовичков вразвес клюкву. У них были настольные весы, банки с клюквой и рукописная табличка-картонка "Покупайте клюкву природный источник витамина С 300 рублей кг." Значит сюда клюкву. Это у нас что, калина? Калина бе - э. Нет, ну если притерпеться к запаху, то вполне себе питательно, даже я распробовал. Калина у нас отчего. Калина, походу, от всего. Сюда же кладем и калину. Что у нас получилось?

Получилось у нас то же, что и обычно - такое же питье, как и раньше, только с добавлением малины. Прямо скажем, негусто. Чем еще можно лечиться? Травы? Будем лечиться травами. Чеснок? Отличное средство чеснок. Фигня - война, вылечимся. Опять же баню никто не отменял, хотя у нас и в избе, как в бане. Ничего, не ссы, Григорьич.

И понеслась круговерть отваров-компрессов-снадобий. Григорьич то выныривал из забытья, то впадал в полубредовый сон. Пот то катился с него градом, то лоб старика был еле теплым, как бок остывающего чайника. Дыхание было то шумным с присвистом и хрипами, то тихим, как у ребенка.

В редкие минуты, приходя в сознание, старик пил, еле-еле кушал с ложки жидко протертую кашицу и давал краткие и удивительно осмысленные распоряжения относительно быта, хозяйства, собак.

А потом умер.

Было это так. Старик уже пару дней как не вставал совсем, даже на оправку. Ходил под себя. Как плохо ему было - не передать словами. Я с ног сбился, носясь туда - сюда, даже собак забывал покормить, но старик метался и метался на своей узкой лежанке, под низкой притолокой, как заживо погребенный в тесной домовине. Как и когда он успокоился, я даже не понял. Просто в какой-то момент затих и я тут же уснул, обессилевший окончательно, как был, с тряпкой в руках. Она меня и разбудила, через некоторое время, выпав из рук и шлепнувшись на пол.

В доме было непривычно тихо, как бывает тихо в первый миг после наступившей беды. Я подошел к Григорьичу и прислушался. И ничего не услышал. Боль, отчаянье и испуг завладели моим сердцем. И еще отчего-то стало так обидно, что захотелось плакать. Как будто кто-то злой и сильный, с кем тебе никогда не совладать, несправедливо отнял у тебя что-то такое, без чего жить можно, но неполноценно и неполноцветно.

Но внезапно в груди у старика что-то сжалось, булькнуло и невидимый компрессор, чихая и кашляя погнал воздух по трубам сосудов. Дед задышал, заклекотал и порозовел. У меня отлегло от души. А дед, на удивление ясно глядя на меня вдруг спросил четко:

- Что, испугался?

- Да не то слово, Григорьич, - радостно защебетал я, - ты уж так больше, пожалуйста не шути.

- Помоги сесть. - Улыбнувшись, как мне показалось в бороду, попросил старикан.

- Я ведь тебя давно, парень, знаю. Мы же с тобой давно знакомы. Всю историю твою ведаю. От самого начала.

- Да ну? Ты бы Григорьич, полежал лучше, ведаешь - не ведаешь, это ты потом мне расскажешь.

- Потом поздно будет. Звать тебя Маратом. Ты беглый от правосудия. В большом городе случилась давка, а тебя назначили виноватым...

- Но, Григорьич...

- Обожди. Ты убёг в городишко малый. Там бражничал и бездельничал. Попал в кутузку. Оттуда опять убёг дерзко. Потом в Молебной ты прижился, а после ко мне попал.

- Верно говоришь, старик. Все верно. Интересно, конечно, откуда ты все это узнал, но сейчас главное - чтоб ты выздоровел. Поэтому давай-ка, попей, и ляг, отдохни, а то больно ты плох был.

- Подожди, говорю. Не указывай, указчик. Помнишь старика в штыринской кутузке, что лежал - помирал?

- Так это ты был?

- Я. Каждой весной меня сила божья подымает и разумом моим завладев влечет в края дальние. Странствовать. Зачем, почему, не твоего ума дела. Я и сам не знаю многого. Ну и в тот раз прихворнул я маненько, а меня, как бродягу, задержали. Вот тогда я тебя и увидал. И запомнил. Теперь спусти меня и на улицу выведи.

- Григорьич, это, если до ветру, так ты давай вот в колоду эту, я вынесу, тебе нельзя сейчас.

- Но! Поговори!

Сюртук неба был запорошен звездами как снегом. Снежный ком луны торчал посередь него торжественно, будто наградной знак на груди ветерана.

Старик постоял, шатаясь и двинул аккурат туда, где заметенные, едва бугрились пеньки срубленных кедров. Постоял перед ними. Снял шапку, перекрестился, пошептал что-то, и повернул обратно.

- Родители мои и сестренка малая схоронены под кедрами теми. - Сказал он через силу, еле ковыляя и держась мне за плечо. Я молчал, сгорая от стыда.

У поленницы старик остановился, долго смотрел на дрова и наконец выдал: Кончаются полешки-те, кедровые. Всего ничего осталось. Ну-ка, сведи меня до дому, да тащщы дрова остатние-те, не жалей.

Уложив старика я вернулся за дровами. Весь кедрач, до последнего полешка, вошел в одну охапку. Я пожарче натопил печь, собрался было заварить старику питье, но он опять заговорил:

- В Молодые годы-те в первый раз сила меня подняла вот отсюдова на странничество. Изба у нас здесь была, заимка. Жили мы тут с тятенькою, да маменькою в трудах и молитвах. Жили в огород от мира и блюли веру истинную. От тех, что в Молебной счас живут мы отделились еще при царе, когда их общину в Якуцку землю ссылали. Они при заводах демидовских углежогами состояли. Тогда им откровение было. Стали они робить поманеньку, как раньше, только власть земну отрицать. Подати платить перестали. Прозвали их «неплательщиками». А потом в Петербурге-граде царя убили. Бомбой в карету кинули. А бомбу метнул бывший, из неплательщиков, мастеровой, что Демидовыми на учебу был в Петербург вывезен. И под это дело много народу пострадало. Сорвали их с мест насиженных и в ссылку в якуцку землю отправили.

Все пророчества сбылись. И про то что от власти антихристовой ими отрицаемой пострадают. И про то, что звезда с неба упадет и вскипит чрево земное. И что на месте его озеро вздынется. А откровение, слышь-ко, пращуру моему дано было. Через него пророческий дар в семье нашей завсегда держался. Мы – Боговы. Он нас и уберег, почитай.

Предки мои сбегли тогда, когда общину-ту высылали. Сбегли и веру уберегли. И здесь ее сохраняли. А те, там, в земле якуцкой веру порушили. Это тоже известно было из откровения.

Ну, да не в том дело. Тятенька мой считал, что веру только здесь сберечь можно, в глуши, а меня видишь, в мир потянуло. Потому как нельзя жить человеку с другими не касаясь.

В течение той ночи, задыхаясь и кашляя, старик поведал мне свою жизнь. Уйдя из дому по "зову странничества" пережил он тяжкие испытания. Война и лагеря - везде он побывал, все пережил. Прошел огонь и воду. Вернувшись, окольными путями, через десяток лет домой обнаружил он две свежих могилки и доходящую от неизвестных болезней девчушку. Это тоскующие по единственному сыну родители спроворили себе дочурку, как сказочную снегурочку. И назвали ее Богданой - дескать Богом данная. Забрал Господь сына, а вместо нее дал дочь. Сестра сразу признала братца, но слаба была настолько, что только и поведала папенькино то ли завещание, то ли пророчество.

Дескать, роду ихнему продолжения не дождаться, а окончательно род прервется тогда только, когда над могилами взметнутся кедры ввысь, да высосут, до косточки корнями все соки из погребенных под ними тел. И когда этим кедрам не стоять больше, когда уйдут они в дым - тогда уйдет последний из рода хранителей древнего откровения. И в мир придет новое откровение. Сказала это и сама преставилась.

- Схоронил я её с родителями рядком, - закончил свой рассказ Григорьич, - а сам тут, возле могилок прижился. Но каждую зиму, в конце, под весну, слышал призыв странничества и ничего не мог с собой поделать. Так что, миленькой ты мой, как не хотелось бы мне еще за жизнешку-от поцепляться - пора. С радостью ухожу я, Маратик. В одном лишь свой долг вижу, наставить тебя на путь да передать свою волю. Моя воля, не господняя, не хочешь, не исполняй.

Схорони меня под пеньками, прямо в той землице, где косточки семьи моей истлели. Схорони, как положено. Прочти надо мной «Боже Духов и всякия плоти». Если не знаешь, разузнай опосля, вернись и прочти через время некоторое, когда опять прорастет на груди моей кедр.

Далее, лыжи доделай. И не лыбься, не усмехайся, доделай, говорю. Доделай и оставь здесь, вдруг какому приблудышу да и пригодятся. Мои, с камусом, возьми себе, как память. Силки снять не забудь, я тебе уже говорил. А потом - ступай себе с миром. Ступай с миром и в мир.

Только вот чего. Знай, не напрасно все. Любой путь не напрасен. Я вот жил с маменькой и папенькой, отгородясь от мира, жил не тужил, а довелось, дак встал на путь что все равно в мир вывел. Ох и горе там, ох и страдание, а всеж таки это мой путь был. Из маленькой точечки путь мой вел сквозь неизмеримые вселенные. А твой путь, обратный - из вселенных этих, в точку малую. У каждого ведь, Марат, свой путь превращения из существа в человека. Ты это потом поймешь.

- В точку, говоришь? – спросил я рассеянно, вспоминая странный рассказ Миши Могилы про заглядывание за край. – А за точкой что?

- У всех по-разному, – тихо ответил Григорьич, - чья душа - потемки, а чья – Царство Божие…

Старик еще что-то хотел сказать, но обессилев, не мог говорить. А я был полон сил, но не знал что сказать. Тишину расколол треск лопнувшего в печи уголька. Последнее кедровое полено треснуло и разъехалось на головешки.

- Смотри-ка, - ухмыльнулся дед, - вот и не осталось следа на земле, только дымок над печью, как легковейная память.

Прощай Марат. Прощай, миленькой мой. Люби всех и всё. Живи с памятью. Себя помни, дела свои и других тоже. Имей перед богом страх, душу чистую, а любовь честную.

* * *

Я стоял, осыпаемый светом фонаря, как милостями и смотрел на окна. Редкие прохожие кутали лица в воротники и шарфы и спешили, волоча сумки с продуктами домой, к праздничному столу.

Никто не обращал внимание на нелепо выглядевшего, странно одетого молодого человека с охотничьим лыжами в руках, да выцветшим вещмешком за спиной. Только подвыпивший прохожий, приспоткнувшись, инстинктивно схватился за меня руками, но тотчас отдернул их прочь, как от прокаженного. "Совсем бомжи офонарели" - бормотал он удаляясь неровной походкой.

Я стоял и смотрел на освещенные окна и не мог сделать и шага на встречу тому миру, от которого я так давно отвык. Я стоял и вспоминал свой путь.

После похорон Григорьича я исполнил все его наказы, касающиеся и лыж, и силков, и сохранности зимовья. А после собрался в дорогу. Куда идти я не знал и решил идти вдоль ручья-речонки, в которую когда-то провалился. В конце концов она выведет меня, думал я, к Молебной. Больше некуда. Но я, то ли с расстройства, то ли просто по глупости и незнанию, пошел в другую сторону. Погода была чудесная, солнечная и я ходко, можно сказать на рысях, отмотал в первый день километров под тридцать. Собаки бодро сопровождали меня, солнце светило по-зимнему ярко, легкий морозец только подбадривал и хотелось идти и идти.

Но к вечеру скопилась усталость и пришлось устраиваться на ночлег. Меж двух сухих стволов я соорудил костер с таким расчетом, чтобы сухостоины ровно прошаяли всю ночь. Навалил лапника, покормил собак, наскоро перекусил сам и завалился спать. Собаки прикорнули рядышком, прижавшись своими теплыми боками и, надо сказать, переночевали мы более менее нормально. Я даже почти не мерз. А наутро я понял, что иду не туда.

Ориентиром мне должна была служить вершина Споя, мимо которой я никак не мог пройти. И она, эта вершина, должна была уже показаться из виду. Вообще-то я рассчитывал увидеть её еще вчера, но река занырнула в лесистую долину и я думал, что деревья просто скрывают мне вид. А наутро я вышел из лесу на голое место и понял, что приплыл.

Надо бы было повернуть назад, но я уперся. Во-первых было жаль пройденного зазря пути, а во-вторых, еды было мало. Некоторые запасы вяленого мяса и рыбы, хлеб, холщовый мешочек с кедровыми орехами, соль да чеснок. И еще я захватил с собой две мороженные заячьи тушки, толком даже не разделанные. Одну из них я скормил вчера собакам и одну планировал скормить сегодня. И все. Конечно, можно было бы повернуть, дойти до избы, но тогда пришлось бы тормознуться на неопределенный срок, а меня, после смерти деда, прямо гнало в дорогу. Где наша не пропадала - решил я. Заблудился, и хрен с ним. Вперед.

Я пер вперед еще два дня. Порядком подустал, выбился из сил, подчистил, совместно с собаками, все съестные припасы. Ночевки на открытом воздухе, невозможность снять и просушить пропитанную потом и снегом одежду меня изрядно вымотали. Шлось, что и говорить, трудно. Впрочем, как и всегда в последнее время. На четвертый день я вышел на следы людей.

Речонка, по которой я шел, уже давно превратилась в ручей и едва угадывалась под снегом. И, наконец, иссякла. Растворилась в каком-то болоте, затерялась в снегах. И я, потеряв ориентир, пошел наугад. Что называется - куда глаза глядят. Через лес.

И набрел на лесозаготовки.

Сначала поредели деревья. Потом стали появляться столбы с цифрами и, наконец, показалась просека. Вдоль нее там и сям уложена была освобожденная от сучьев и ветвей древесина. Просека хранила следы техники, и следы были свежими. Это воодушевляло. И я почесал по этой просеке.

Лесозаготовители - суровые мужики поудивлялись для приличия, и, вроде как сделали вид, что поверили будто я заблудившийся и потерявший ружье охотник. Но вопросов, к моему счастью, особых задавать не стали. А на следующий день, еще не отошедшего от ураганного действия спирта, с оказией, закинули меня на пошедшей за продуктами вахтовке за 50 верст, до поселка Леспромхоза. И подсадили на тепловоз, вытягивающий из лесу, как жилы из туловища, вагоны с бревнами и досками.

Собаки, будто чуя, поскулили возле ног, потерлись ласково, потом облизали мне лицо и были таковы. А я ехал в кабине тепловоза навстречу неизвестности, встречь разлетающихся по обе стороны деревьев, снегов и просторов со ста рублями милостыни, несколькими банками консервов да пачкой сигарет в вещмешке. А еще с благодарностью в сердце и осознанием того, что мир не без добрых людей. Храни их Господь.

Промелькнуло, уже под вечер, заснеженное поле за Штыриным, то самое, что я переходил на подвернутой ноге. Кривой лентой рассеченной плетью кожи блеснула узкая петля Иланьги. Канула во мрак всякая жизнь и опять загорелась, уже в полной тьме близкими огнями Кумаринской узловой станции.

Поезд сбавил ход и я без слов все понял. Пожал руку машинисту, обменялся с ним подбадривающими взглядами и шагнул за порог кабины. Повисев пару секунд на подножке спрыгнул в снег аккурат в повороте между двумя взгорками, там, где нет никакого обзора. И тотчас полез по косогору, скользя по снегу да цепляя на себя репьи.

И вот теперь, в холодном свете уличного фонаря я глядел на теплые огни родного дома. Сердце стучало радостно и рвалось из груди. И вот оно уже вырвалось оттуда, улетело, порхая и ночевало теперь дома, в тепле, уюте, ласке и материнской любви. А разум глядел на все это с улицы и не порхал и не пел, а только чувствовал, как оттягивает плечи намокший вещмешок - сума нищеброда и торба перехожего калики.

Снежинки оседали на нос и щеки, но не спешили таять, будто надеясь отправиться в дальнейший путь по необъятным пространствам. И если и хотели прислониться к чему-то, то к такому же как они холодному и отчужденному. Ибо в этом их смысл. Я сдувал их и они улетали, завихряясь, кружась весело и радостно - сверкая в холодном свете фонаря своим игольчатым холодом.

Я стоял, в нескольких шагах от дома, а если принять в расчет весь пройденный мною путь, так и вовсе в одном маленьком шажочке. Я готовился сделать этот крохотный шаг, последовать за моим сердцем, но не мог. Чтобы завершить свой путь, надо сначала его весь вспомнить. Только так можно сойти с дороги. И я вспоминал.

Вспоминал, как имея разные мнения на волю огромного государства, в центре огромного города сошлись в давке две толпы. На этой кровавой волне меня вынесло прочь в захолустный городишко, где я ненадолго обрел друзей и увидел, что у жизни кроме суеты есть и другие смыслы. Обычные человеческие радости. Собственная спесь и гордыня исторгли меня и из этого дремучего захолустья. Мир, казалось, не признавал меня. Но я не унывал, я почему-то верил, что признание обязательно будет. Я просто шел дорогой, а дорогу, как известно, осилит идущий. В конце - концов, каждый путь охраняется Господом и его ангелами.

И Господь послал мне помощь. Он послал мне друзей и любовь, причем послал их в таком месте, каких, я думал уже и не осталось на земле. Дивный мир, живущий по своим законам, расколотый на две части, но единый в неприятии всего внешнего, он, на удивление быстро принял меня. Я бы мог стать своим в любой его половине, но выбрал свою стезю. И ничуть об этом не жалею. Я обрел там любовь, семью и счастье. Я мог бы прожить там счастливо до скончания своих дней, но спесь и гордость всезнающего чужака, воля вторгшегося завоевателя сыграли со мной злую шутку. Я нашел в этом мире, в этой маленькой деревушке своё счастье, но не разгадал этот мир и принялся его переустраивать под себя. И опять был исторгнут. Выпнут вон.

Я был на грани отчаянья, я был готов покончить с собой, но мне выпал шанс. И когда я разочаровался в этом шансе, то чуть не погиб от холода. И отчаявшись опять, я взмолился, а значит уверовал. И был спасен. Проведя время в избе отшельника я, как мне кажется, многое понял и многое постиг. Многое, но не истину. И вот теперь, постигнув многое, я стою у порога родного дома и думаю - откуда я шел и куда я пришел? И туда ли я шел?

А может быть все было не так? Убегая из большого города я попал в город поменьше, а оттуда в совсем уж маленькую, изолированную от мира деревеньку. А оттуда я попал в скит, изолированный и от мира и от мельчайших соблазнов. Как там говорил Григорьич: "У каждого свой путь обращения из существа в человека. Мой вел через вселенные, а твой путь - обратный".

Я уходил и уходил из всех вселенных в сужающиеся миры и в этих мирах открывал в себе давно забытые в безбрежных волнах цивилизации и общества простые человеческие качества и свойства. Простота обычаев и уклада высвечивала во мне, куда там сложным рентгенам, новые и новые грани, новые умения, новые свойства и способности, новые стороны души. И в то же время эта простота погружала меня в такие страсти, что достойны, наверное, соединения их в историю. Я познал и дружбу, и любовь, и радости, и печали, и ненависть и сострадание. Я, с каждым своим шагом из бесформенного пятна дальше по пути к маленькой точке все более становился человеком, хотя мне порой невыносимо трудно было оставаться им.

Но даже если и так - все равно главным остается для меня вопрос - туда ли и к тому ли я пришел? Дошел ли я до точки, уместился ли в ней? Закончилось ли строение из существа человека? И если да, то что тогда дальше?

Мне было невыносимо, мучительно терзаться этими вопросами. Когда я убегал из Прёта, таких вопросов передо мной не стояло. Господи, зачем ты подвергаешь меня мукам выбора? Почему мне нельзя быть как все и просто жить счастливо? Почему?

Я шагнул вперед. Прошел вдоль стены, завернул за угол. Скрипнул дверью подъезда. Поднялся в темноте по лестнице. Прислонил перед родительской дверью лыжи - посмертный подарок Григорьича. Спасибо тебе старик, спасибо за все. Вроде и не со мной это было, а не забыть. Так или иначе, а конец моим скитаниям. Там - за дверью уже другой мир и другие дела, но память вечна. Ты говорил: "Себя слушай, а других помни". Вечная тебе память.

Я протянул дрожащую руку к кнопке звонка. Вот и все. Будем жить теперь, значит, счастливо. А что такое - счастливо? И что значит жить?

Слишком много вопросов, - ты не находишь, Марат, - сказал я себе. И если на них нет ответа, значит ты еще не пришел. Ты пришел домой, но твой ли теперь это дом. Пройден ли путь, кончена ли история?

Внезапно на улице бахнуло и во всех квартирах послышалось движение. Потом все стихло и только отстукивал, как сердцебиение, во всех домах бой курантов. Наступал Новый Год - время надежд и ожидания чуда. Наконец везде закричали "ура", зачокались и за поздравляли друг друга.

На улице празднично замяукала патрульная машина - порядок и спокойствие надежно охранялись и в новогоднюю ночь. Я знал, что сейчас загадали там, за дверью родительского дома. Но путь есть путь. Оставив, как напоминание о том, что мечты сбываются, у дверей лыжи я выбежал на улицу, прямо под капот еле затормозившего патруля.

И когда изумленный поддатый сержант вылез из-за руля и добродушно протянул руку помощи, я, вслед за звучавшей из окон новогодней песенкой сказал ему: Вези меня, олень, в свою страну оленью.

Эпилог.

- Фамилия? - Больше по привычке спросил Рыжий. И улыбнулся, насмехаясь над неловкостью вопроса.

Он поставил росчерк на клочке бумаги и вручил его собеседнику.

- На, держи. Теперь ты свободный человек. Извини, что пришлось тебя задержать на несколько дней, но, сам понимаешь, служба. Нужно было кое-какие детали твоего рассказа перепроверить.

Рыжий закурил, потом протянул пачку собеседнику.

- А знаешь что, давай накатим пожалуй. Ну, за Старый Новый год, за жизнь. И вообще. Вон оттепель какая, а тут сидишь...

Не дожидаясь согласия он споро вынул из сейфа треть коньяку, разлил по кружкам, с сожалением выбросил пустую бутылку в урну, чокнулся и с оттягом замахнул.

- Там ведь как было, - закусывая шпротиной заговорил он. Уже на третий день стало ясно, что что-то с тобой не то. Стали отрабатывать все твои связи, звонки, ну, сам понимаешь. Серегу твоего пробили влёт. Ты же ему звонил три раза с крыши. Ну еще неделю за ним гонялись. Потом он показания давал. В общем по тебе вопросы практически сразу же снялись. Но девка эта впуталась. Изнасилование, заражение. Там как было - её жених, работник органов, между прочим, заразился. И выходило так, что от нее. Он предъявил, она на тебя. А ты под подозрением. Одно к одному. На телевидение история ушла. Пришлось короче выделять отдельное дело уже по этому эпизоду. Взяли с нее заявление, все как положено. Попадись бы ты тогда - тебя бы только за это менты порвали.

Рыжий слез со стола и стал копаться в его ящиках. - Была же где-то у меня еще фляжка. Фляжку он не нашел. Тогда он уселся обратно на стол и продолжил с сожалением.

- Но вот момент. Приходит к венерологу еще один паренек и говорит что страдает уже дней с десять как. И от той же самой болезни. Раньше стеснялся идти, дурила. Думал само пройдет. Ну так вот, выясняется, что от этой же самой Люськи и заразился. Так и выяснилось, что она тебя оговорила. Блядища еще та оказалась. Скандал замяли, дело закрыли, эта тварь вообще из города уехала.

Теперь все, чувак. Свободен ты теперь как птица. Куда пойдешь теперь?

***

Человек спустился по широкой мраморной лестнице особняка к выходу.

Равнодушный контролер, этот страж государевого закона и порядка, нанизал пропуск на длинный штырь, нажал педаль турникета и отвернулся вглубь своего обиталища. Там из нелепого обмылочного телевизора, детища неизвестной азиатской локации, лилась безликая жизнь.

Человек помял в руках шапку, переступил с ноги на ногу, выдохнул и шагнул за порог. Черным контуром в на миг посветлевшем проеме высокой, купеческой двери мелькнула его фигура и опять настали тихие сумерки.

Кто был этот человек, какой была его душа, куда он стремился, откуда шел и куда пришел, так и осталось непонятным. Что двигало им в его жизненном пути, какие побудительные причины, какие мотивы и задачи – бог ведает.

Но он шел, этот человек, куда-то и зачем-то постоянно шел. И вот он прошел небольшой отрезок вечного пути и готовился начать новый.

Перед ним лежало множество дорог – и широких столбовых, и оттаявших в оттепель тропок. И он стоял, щурясь от непривычного дневного света, и о чем-то сосредоточенно думал. А может и не думал, а просто вдыхал воздух и вспоминал, как вспоминают пережитое.

Был серый пасмурный день. Звенел колокол. Над церковным куполом летали черные птицы. И качалась, сбросив снег, возле лица намокшая ветка.

КОНЕЦ

Пермь 2007-2010 .

Content

Рачунь Алексей Борисович Перегной

ПЕРЕГНОЙ

Пролог

Часть первая. Побег.

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ИСХОД.

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

Часть третья. Бытие.

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

Часть четвертая. Житие.

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

Эпилог.