Эрнст Теодор Амадей Гофман

Выбор невесты

История, в которой происходит много совершенно невероятных событий

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

повествующая о невестах, свадьбах, правителях канцелярии, турнирах, процессах ведьм, колдунах и прочих занимательных предметах

В ночь под осеннее равноденствие правитель канцелярии Тусман возвращался домой на Шпандауэрштрассе из кофейни, где он каждый вечер неукоснительно просиживал часок-другой. Во всех своих действиях правитель канцелярии соблюдал педантическую точность. У него вошло в привычку снимать сюртук и сапоги за то время, пока часы на колокольнях церквей пресвятой Девы Марии и св. Николая били одиннадцать, так чтобы с последним ударом успеть влезть в просторные туфли и натянуть на уши ночной колпак.

Время уже приближалось к урочному часу, и Тусман, дабы и на сей раз не изменить своим привычкам, поспешал быстрым шагом (можно даже сказать, почти бегом) свернуть с Кенигсштрассе на Шпандауэрштрассе, но вдруг остановился как вкопанный, услышав поблизости какой-то необычный стук.

При ярком свете фонарей он увидел под башней старой ратуши закутанного в темный плащ высокого сухощавого человека, который изо всех сил колотил в запертую на замок дверь лавки, принадлежащей купцу Варнацу, как известно, торгующему скобяным и прочим железным товаром. Не достучавшись, он отошел, тяжело вздохнул и посмотрел вверх на покосившиеся окна старой башни.

– Вы, государь мой, вероятно, ошиблись дверью, – учтиво обратился к нему г-н Тусман. – Там, в башне, нет ни единой живой души и даже ни единого живого существа, ежели не считать крыс, мышей и нескольких сов. В случае, если вам желательно приобрести что-нибудь из тех превосходных железных или скобяных товаров, коими торгует господин Варнац, то придется уж вам потрудиться и завтра опять наведаться сюда.

– Уважаемый господин Тусман…

– Правитель канцелярии, и уже не первый год, – невольно перебил незнакомца Тусман, хоть он и был несколько озадачен тем обстоятельством, что незнакомец его знает. Но тот не обратил на его слова ни малейшего внимания и снова сказал:

– Уважаемый господин Тусман, вы изволите ошибаться касательно моих намерений. Мне ни скобяных, ни прочих товаров не требуется, да и к господину Варнацу у меня никакого дела нет. Сегодня ночь под осеннее равноденствие, вот я и хочу увидеть невесту. Ее слуха уже коснулись мои томные вздохи и нетерпеливый стук, и сейчас она появится в окне.

Глухой голос, каким были сказаны эти слова, звучал торжественно, даже таинственно, и у правителя канцелярии побежали по спине мурашки. С колокольни церкви пресвятой Девы Марии прозвучал первый удар, в то же мгновение что-то зазвенело и зашуршало и в окне на башне появилась женская фигура. Когда свет от фонарей упал на ее лицо, Тусман жалобно простонал: "Боже праведный, силы небесные, да что же это такое!"

С последним ударом, то есть в ту самую минуту, когда Тусману полагалось бы натягивать ночной колпак, видение исчезло.

Чудесное явление совсем вывело из равновесия правителя канцелярии. Он вздыхал, стонал и лепетал, не сводя глаз с окна: "Тусман, Тусман, правитель канцелярии, опомнись! Приди в себя, сердечный! Не дай дьяволу опутать тебя, душа моя!"

– Вы как будто потрясены тем, что увидели, любезный господин Тусман? снова заговорил незнакомец. – Я просто хотел посмотреть на невесту, а вы как будто еще что-то увидели?

– Очень, очень вас прошу, – пролепетал Тусман, – дозвольте мне именоваться, как то приличествует моему скромному званию: я правитель канцелярии и к тому же в данную минуту весьма смущенный, можно сказать, совсем растерявшийся. Покорнейше об этом прошу, милостивый государь, хоть сам я и не величаю вас согласно вашему чину, но, поверьте, только потому, что пребываю в полнейшей неизвестности касательно вашей уважаемой особы; впрочем, я готов называть вас господином тайным советником, ибо в нашем добром городе Берлине их развелось такое множество, что, именуя кого угодно этим почтенным званием, не рискуешь попасть впросак. Прошу вас, господин тайный советник, не извольте дольше держать меня в неведении, какую это невесту вы намеревались лицезреть здесь в такой неурочный час!

– Странное у вас пристрастие к чинам и званиям, – сказал незнакомец, возвыся голос. – Ежели тайный советник тот, кто ведает разные тайны, да притом еще способен подать хороший совет, то я, пожалуй, могу с полным правом так называться. Мне очень удивительно, как это человек, столь начитанный в древних книгах и редких рукописях, как вы, господин правитель канцелярии, не знает, что ежели кто-нибудь сведущий – понимаете! – сведущий – в одиннадцать часов в ночь под осеннее равноденствие постучит здесь внизу в дверь или хотя бы в стену башни, то наверху в окне появится девушка, которой еще до весеннего равноденствия суждено стать счастливейшей невестой во всем Берлине.

– Господин тайный советник! – воскликнул Тусман, словно чем-то неожиданно обрадованный и восхищенный. – Глубокоуважаемый господин тайный советник, неужели это правда?

– Ну конечно, – ответил незнакомец. – Но чего это мы стоим здесь на улице? Вы уже пропустили привычный час отхода ко сну, так отправимся же прямехонько в новое питейное заведение на Александерплац. Там, если на то будет ваша воля, я расскажу подробнее о невесте, а вы снова обретете душевное равновесие, которое, ума не приложу почему, как будто совершенно утратили.

Господин Тусман был весьма умеренным человеком. Как уже упомянуто, единственным развлечением, которое он себе дозволял, было посидеть часок-другой вечером в кофейне, просматривая за кружкой доброго пива политические листки и газеты или же усердно штудируя принесенные с собою книги. Вина он почти не потреблял, разве только по воскресным дням после проповеди заходил в погребок и выпивал стакан малаги, закусывая сухариком. Ночные кутежи его пугали; поэтому тем более непонятно, как это он, не возразив ни слова, послушно пошел за незнакомцем, который большими, гулко отдававшимися в ночи шагами поспешил на Александерплац.

В питейном доме за столиком сидел только один-единственный гость, перед которым стоял большой стакан, полный рейнского. Глубокие морщины на его лице свидетельствовали о преклонном возрасте. Взгляд у него был острый и колючий, а по длинной бороде можно было признать в нем еврея, оставшегося верным закону и старым обычаям. Одет он был чрезвычайно старомодно, приблизительно так, как ходили в тысяча семьсот двадцатом году, и, верно, поэтому казался выходцем из давно минувшей эпохи.

Но еще более необычен по своему облику был незнакомец, которого Тусман повстречал на улице.

Высокий, худой, но сильный, крепко сложенный и мускулистый человек, на вид лет сорока с лишним. Вероятно, прежде он был даже красив; большие глаза, с юношеским пылом сверкающие из-под густых черных бровей, высокий открытый лоб, орлиный нос, тонко очерченный рот, выступающий подбородок. Панталоны и сюртук были у него самого новейшего покроя, а воротник, плащ и берет соответствовали моде конца шестнадцатого столетия; однако не это выделяло его из сотни других людей: более всего поражал в незнакомце своеобразный взгляд, сверкавший словно из глубокой ночной тьмы, и глухой звук его голоса. Весь его облик, резко выделявший его среди современников, вселял странное, почти жуткое чувство во всякого, кто приближался к нему.

Незнакомец, как давнишнему приятелю, кивнул старику, сидевшему за столом.

– Ишь сколько времени прошло, пока нам опять довелось свидеться, – сказал он. – Все ли вы в добром здравии?

– Как видите, жив, здоров, в нужную минуту на месте, и, ежели на то пойдет, спуску не дам!

– Ну это мы еще увидим, это мы еще увидим, – громко смеясь, воскликнул незнакомец и заказал ожидавшему распоряжений слуге бутылку самого что ни на есть старого французского вина, какое имеется у них в погребе.

– Любезный и почтеннейший господин тайный советник!.. – робко протянул Тусман.

Но незнакомец быстро перебил его:

– Бросьте всякие чины, любезный господин Тусман. Я не тайный советник и не правитель канцелярии, а всего-навсего художник, имеющий дело с благородными металлами и драгоценными камнями, и звать меня Леонгард.

– А, так, значит, вы золотых дел мастер, ювелир, – пробормотал Тусман. Он подумал, что уже при первом взгляде на незнакомца в ярко освещенной зале должен был бы догадаться, что тот никак не может быть тайным советником, ибо носил плащ, воротник и берет старонемецкого фасона, кои у тайных советников не в ходу.

Леонгард с Тусманом подсели к старику, который встретил их кислой миной.

Леонгард усердно потчевал Тусмана, и после нескольких стаканов крепкого вина у того на бледных щеках выступил румянец; глядя в пространство и потягивая вино, он ухмылялся и добродушно посмеивался, словно воображение рисовало ему чрезвычайно приятные картины.

– Ну а теперь скажите мне без утайки, любезный господин Тусман, – начал Леонгард, – почему вы так странно вели себя, когда в окне на башне явилась невеста, и чем теперь переполнена ваша душа? Мы с вами, хотите верьте, хотите нет, давнишние друзья-приятели, а этого старичка вам стесняться нечего.

– Господи боже мой, – воскликнул правитель канцелярии, – господи боже мой, уважаемый господин профессор, – позвольте мне так величать вас: ведь вы, как я полагаю, очень искусный мастер, а раз так, с полным правом могли бы занять должность профессора в академии художеств. Итак, уважаемый господин профессор, могу ли я молчать? Что на сердце, то и на языке! Знайте же. Я, как говорят, нахожусь на жениховском положении и подумываю к весеннему равноденствию обзавестись счастливой женушкой. Ну как же было не затрепетать всеми жилочками, когда вы, уважаемый господин профессор, соблаговолили показать мне счастливую невесту.

– Как, вы задумали жениться? – скрипучим хриплым голосом прервал Тусмана старик. – В ваши-то годы, да еще при такой образине, совсем как у павиана!

Тусман так обомлел от неслыханной грубости старого еврея, что не мог произнести ни слова.

– Не сердитесь на старика за резкое слово, дорогой господин Тусман, сказал Леонгард. – Он не хотел вас обидеть, как то могло показаться. Откровенно говоря, мне тоже думается, что вы несколько поздновато решили вступить в брак, ведь, на мой взгляд, вам должно быть под пятьдесят.

– Девятого октября, в день святого Дионисия, мне исполняется сорок восемь лет, – видимо, задетый за живое, перебил его Тусман.

– Хорошо, будь по-вашему, – согласился Леонгард.- Но тут играет роль не только возраст. До сих пор вы вели скромную, уединенную холостяцкую жизнь. Вам не приходилось иметь дело с женским полом, вы можете оказаться в беспомощном, в отчаянном положении.

– Почему в беспомощном, почему в отчаянном положении? – перебил Тусман золотых дел мастера. – Вы, любезный господин профессор, верно считаете меня очень уж легкомысленным и неразумным, ежели полагаете, будто я способен действовать вслепую, необдуманно и безрассудно. Каждый свой шаг я здраво взвешиваю и всесторонне обсуждаю; поверьте, почувствовав, что я действительно уязвлен стрелой шаловливого бога любви, которого в древности именовали Купидоном, я сосредоточил все мои помыслы на одном: как подобающим образом приготовиться к своему новому положению? Неужели тот, кому предстоит трудный экзамен, не постарается тщательно изучить весь курс наук, из которых его будут спрашивать? Так вот, уважаемый господин профессор, мой брак – экзамен, к которому я подобающим образом готовлюсь, надеясь с честью выдержать испытание. Вот взгляните, государь мой, вот книжица, с коей я не расстаюсь с той минуты, как задумал полюбить и жениться, неустанно ее штудируя, – вот взгляните и убедитесь, что я приступаю к делу основательно и рассудительно и ни в коем случае не проявляю неопытности, хотя, не скрою, до сего дня с женским полом иметь дело мне не приходилось.

С этими словами правитель канцелярии вытащил из кармана небольшую книжку, переплетенную в пергамент, и раскрыл ее на заглавном листе, на котором значилось:

"Краткое руководство, как политичностью, умом и рассудительным поведением во всяком обществе принести пользу себе и другим. Переведено с латинского сочинения господина Томазиуса[1] и весьма необходимо всем, кто почитает себя умным или хочет набраться ума, коим оно принесет немаловажную пользу. С приложением подробного оглавления. Франкфурт и Лейпциг. Издано у книгопродавца Иоганн Гроссен и сыновья, 1710".

– Заметьте, – сказал Тусман со сладкой улыбочкой, – заметьте, что наш уважаемый автор ясно говорит в параграфе шестом главы седьмой, трактующей исключительно о браке и мудрости отца семейства:

"Прежде всего мой совет: не спешите. Жениться в зрелые года куда разумнее, ибо тогда человек уже умудрен опытом. Только развязные и коварные люди вступают в ранний брак, растрачивая тем самым свои физические и душевные силы. Мужчина в зрелых годах, конечно, не юноша, но молодость кончается только вместе с зрелыми годами".

А что касается особы, намеченной в избранницы любви и в супруги, то об этом превосходный Томазиус говорит в параграфе девятом:

"Во всем соблюдай золотую середину. Мой совет: не останавливать свой выбор ни на красавице, ни на некрасивой, ни на богатой, ни на бедной, ни на знатной, ни на худородной; выбирай себе ровню по рождению, и относительно всех прочих качеств тоже предпочтительно придерживаться золотой середины".

Так я и поступил и, опять же следуя совету господина Томазиуса, изложенному в параграфе семнадцатом, с избранной мною приятной особой вступил в беседу не единожды, памятуя, что всякого легко провести, скрыв недостатки и прикинувшись добродетельной, а при частых беседах полное притворство невозможно.

– Но, любезный господин Тусман, – возразил золотых дел мастер, – мне сдается, что именно для обхождения или, как вы изволили выразиться, для бесед с дамами необходимы опыт и навык, иначе тебя обведут вокруг пальца.

– И тут меня выручает несравненный Томазиус, – ответил Тусман, – изрядно научая, как вести разумную и любезную беседу и как вставить к месту приятную шутку, особливо когда беседуешь с дамами. Однако шутливыми речами, говорит автор в главе пятой, пользоваться следует умеренно, как повару солью, а острыми словечками, как ружьем, не обращая их против других, а применяя для самозащиты, наподобие того как еж пускает в ход свои иглы. И притом разумному человеку не так за словами, сколько за выражением лица следить надлежит, ибо то, что частенько утаивают речи, выдает лицо, и зарождению симпатии либо антипатии поведение, а не слова, споспешествует.

– Я вижу, к вам никак не подступишься, – у вас на все есть ответы и отговорки. Готов побиться об заклад, что обходительностью вы вполне завоевали любовь вашей избранницы.

– Памятуя совет Томазиуса, я усердствую, – сказал Тусман, – потому что почтительное, любезное обхождение и услужливость – естественное проявление любви, а, кроме того, естественный способ возбудить взаимность совершенно так же, как зевотой можно заразить целое общество. Впрочем, я не захожу слишком далеко и не преувеличиваю, не забывая, как тому учит Томазиус, что женщины не ангелы и не дьяволы, а обычные люди и как по телесным, так и по душевным своим свойствам по сравнению с нами создания слабые, чем и отличествуют от мужского пола.

– Напасти на вас нет! – в сердцах крикнул старик. – Без умолку тут всякую чушь несете, все удовольствие мне отравили, а я-то собирался насладиться отдыхом после дневных трудов.

– Молчать, старый! – прикрикнул на него золотых дел мастер. – Будьте довольны, что мы терпим ваше присутствие; такого грубияна давно бы пора вон вытолкать. Не обращайте внимания на старика, дражайший господин Тусман, и не смущайтесь. Вы привержены к старине, любите Томазиуса; а я иду еще дальше в глубь веков и ценю только ту эпоху, к которой, как вы должны были заметить, частично принадлежит мой наряд. Да, нынче уже не те времена, и чудеса в старой башне, свидетелем которых вы были сегодня, наследие той поры.

– Что вы хотите сказать, дражайший господин профессор? – спросил Тусман.

– Ну, видите ли, в ту пору в ратуше часто справлялись веселые свадьбы, продолжал золотых дел мастер. – А те свадьбы не чета нынешним. Да, тогда счастливые невесты частенько выглядывали из окон, и нельзя не назвать приятным фантомом воздушное видение, которое из далекого прошлого вещает о том, чему суждено свершиться в наши дни. Вообще должен сказать, что в ту пору наш Берлин был куда веселей и оживленнее, а теперь все делается по одному образцу, и среди такой скуки люди находят удовольствие даже в том, что скучают. Тогда задавались пиры, такие пиры, что теперь и не снятся. Вспомнить хотя бы торжественный и пышный прием, оказанный жителями Кельна в тысяча пятьсот восемьдесят первом году в воскресенье на крестопоклонной неделе курфюрсту Августу Саксонскому с супругой и сыном Христианом, когда навстречу им выехало верхами около ста дворян. А бюргеры обоих городов – Берлина и Кельна, включая и шпандауэцев, в полном вооружении выстроились шпалерами от Кепеникских ворот до самого замка. На следующий день состоялись пышные конные ристалища, в которых приняли участие многие рыцари во главе с курфюрстом Саксонским и графом Постом Барбийским в золотых одеяниях и золотых высоких шлемах; оплечья, налокотники и наколенники изображали золотые львиные головы, а ноги и руки, облаченные в шелк телесного цвета, казались обнаженными, как у языческих воинов на наших картинах. В золоченом ноевом ковчеге были спрятаны певцы и музыканты, а наверху поместили одетого в телесного цвета шелк маленького мальчика с крылышками, колчаном, луком и повязкой на глазах, как изображают Купидона. Два других мальчика в пышных одеяниях из белых страусовых перьев, с позолоченными глазами и клювами изображали голубков и везли ковчег, из которого каждый раз, как курфюрст пускал коня и попадал в цель, раздавалась музыка. Затем из ковчега выпустили нескольких голубей; один из них сел на высокую соболью шапку нашего всемилостивейшего повелителя курфюрста, захлопал крыльями и пропел итальянскую арию весьма приятно и куда лучше, чем семьдесят лет спустя ее певал наш придворный певец Бернгард Пасквино Гроссо из Мантуи, но все же не так очаровательно, как в наши дни поют оперные певицы, кои, надо сознаться, исполняют свои арии в гораздо более удобном положении, чем тот голубок. Затем был пеший турнир, на котором курфюрст Саксонский и граф Барбийский появились в ладье, задрапированной желтыми и черными полотнищами, с парусом из золотой тафты. Позади курфюрста сидел тот самый мальчик, что накануне изображал Купидона. Теперь он был с длинной седой бородой, в пестром балахоне и в остроконечной черно-желтой шляпе. А вокруг ладьи плясали и прыгали многие благородные господа с рыбьими хвостами и головами, переряженные в лососей, сельдей и прочий веселый рыбий народ, что представляло весьма приятное зрелище.

Вечером в десятом часу жгли сопровождавшийся немолчной пальбой великолепный фейерверк в виде четырехугольной крепости с ландскнехтами; солдаты непрестанно палили, кололи, рубили, потешая народ своим дурачеством; с треском и блеском взлетали в небо до тысячи ракет – огненные кони, люди, редкостные птицы и всякие звери. Фейерверк продолжался не менее двух часов. Во время рассказа золотых дел мастера правитель канцелярии проявлял все знаки живейшего интереса и полного удовольствия. Он поддакивал тоненьким голоском: "Ишь ты… да… вот это так" – ухмылялся, потирал руки, ерзал на стуле и пропускал рюмку за рюмкой.

– Многоуважаемый господин профессор! – воскликнул он наконец фальцетом, что было у него признаком величайшей радости, – многоуважаемый и дорогой господин профессор, вы так живо рассказываете, что можно подумать, будто вы собственными глазами видали все это великолепие.

– Ну, а почему бы мне не видеть этого собственными глазами?

Тусман, не уразумев смысла этих странных слов, уже хотел попросить разъяснения, но тут к ювелиру обратился ворчливый старик:

– Смотрите не забудьте самые пышные празднества, которыми радовали берлинцев в те лучшие времена, что вы так превозносите. Тогда на площади Нового рынка дымились костры и лилась кровь ни в чем не повинных жертв, которые под ужаснейшей пыткой признавались во всем, что только могли изобрести глупость и изуверство!

– Вы, милостивый государь, вероятно, разумеете постыдные процессы ведьм и колдунов, которые бывали в старину, – вмешался в разговор господин Тусман. Да, это, конечно, большое зло, но наш просвещенный век положил ему конец.

Ювелир бросал странные взгляды то на старика, то на Тусмана и наконец с таинственной усмешкой спросил последнего:

– Слыхали вы историю, случившуюся в тысяча пятьсот семьдесят втором году с евреем Липпольдом, чеканщиком монет?

Не успел Тусман ответить, как золотых дел мастер уже снова заговорил:

– Еврея Липпольда обвинили в подлом мошенничестве и гнусном плутовстве, хотя он пользовался доверием курфюрста, был поставлен во главе всего монетного дела и, когда случалась нужда в деньгах, выручал крупными суммами. То ли он сумел оправдаться, то ли он располагал иными средствами обелить себя в глазах курфюрста, или же, как тогда выражались, дал умыться с серебра тем, к кому государь приклонял слух, словом, Липпольда за отсутствием вины собирались отпустить; надзор за его домиком на Штралауэрштрассе был поручен бюргерам. Тут случилось ему повздорить с женой, и в сердцах она крикнула: "Ты бы уже давно был покойником, ежели бы наш всемилостивейший курфюрст знал, какой ты подлый плут и для каких мошеннических проделок прибегаешь к колдовской книге!" Эти слова донесли курфюрсту, и тот повелел тщательно обыскать дом Липпольда на предмет колдовской книги, которую в конце концов и нашли, и, прочитав ее, люди сведущие уразумели все его плутни. При помощи черной магии Липпольд собирался околдовать курфюрста и завладеть его землей, и только благодаря своему благочестию курфюрст спасся от дьявольских козней. Липпольда казнили на Новом рынке, но в ту минуту, когда пламя поглотило его вместе с колдовской книгой, из-под помоста вылезла большущая мышь и бросилась в огонь. Многие люди сочли эту мышь за нечистого, помогавшего Липпольду в его колдовских делах.

Во время рассказа золотых дел мастера старик оперся локтями о стол и, закрыв лицо руками, стенал и вздыхал, словно от невыносимой муки.

А господин Тусман, наоборот, казалось, не очень-то вникал в слова ювелира. Он был чрезвычайно весел и занят совсем иными мыслями. Когда золотых дел мастер окончил рассказ, он спросил сюсюкающим голоском, сладко ухмыляясь:

– Скажите же мне, дражайший и почтеннейший господин профессор, так там в окне на башне старой ратуши действительно была девица Альбертина Фосвинкель, это она глядела сверху на нас своими пленительными очами?

– Что! – завопил золотых дел мастер. – При чем тут Альбертина Фосвинкель?

– Господи боже мой, она ведь и есть та очаровательная особа, которую я решил полюбить и взять в супруги, – пролепетал в смущении Тусман.

– Сударь, – набросился на него золотых дел мастер, побагровев и гневно сверкая глазами, – сударь, в вас, должно быть, вселился бес, либо вы окончательно спятили! Вы хотите взять в супруги юную красавицу Альбертину Фосвинкель? Вы, несчастный старый педант! Да вы со всей вашей школярской премудростью и почерпнутым у Томазиуса политичным обхождением не видите дальше своего носа! Вы эти мысли бросьте, не то смотрите, как бы еще сегодняшней ночью вам не свернуть себе шею. Правитель канцелярии был смирный, миролюбивый, скажем больше, робкий человек, он никому не мог сказать резкого слова, даже если его заденут. Но речь золотых дел мастера показалась ему, верно, уж очень обидной, да к тому же еще он выпил крепкого вина больше обычного; поэтому он обозлился, как ни разу в жизни, вскочил со стула и взвизгнул:

– Не знаю, что и думать о вас, неизвестный мне господин золотых дел мастер, кто дал вам право так со мной разговаривать? Сдается мне, что вы морочите меня всякими глупыми фокусами, а сами задумали полюбить девицу Альбертину Фосвинкель, вы сняли ее портрет на стекло и с помощью волшебного фонаря, под полой вашего плаща спрятанного, показали мне у ратуши изображение сей приятной особы! Я, сударь мой, тоже в таких делах сведущ, и не по адресу вы обращаетесь, ежели полагаете запугать меня вашими фокусами и грубиянством!

– Берегитесь, берегитесь, Тусман, – спокойно и с какой-то странной усмешкой остановил его золотых дел мастер, – вы сейчас имеете дело с мудреными людьми.

И в то же мгновение вместо золотых дел мастера на господина Тусмана глянула, скаля зубы, мерзкая лисья морда, и, охваченный беспредельным страхом, Тусман повалился на стул.

Старика, казалось, ни капли не удивило превращение золотых дел мастера, наоборот, он вдруг повеселел и, смеясь, вскликнул:

– Ишь ты, как распотешил, только этакими фокусами не прокормишься, я знаю почище и могу проделать штучки, тебе, Леонгард, недоступные.

– Ну, покажи нам свое умение, – сказал золотых дел мастер, снова принявший человеческий облик и спокойно севший за стол, – покажи!

Старик достал из кармана большую черную редьку, тщательно очистил ее ножичком, который вытащил из того же кармана, и, нарезав тоненькими ломтиками, разложил на столе.

Затем он принялся колотить кулаком по ломтикам редьки, и оттуда при каждом ударе со звоном выскакивала новенькая блестящая золотая монета, которую он тут же подхватывал и бросал ювелиру. Но как только тот ловил монету, она с треском рассыпалась на тысячу искр. Старика это, как видно, злило, все быстрей и крепче ударял он по ломтикам редьки, и все с большим треском рассыпались они в руках золотых дел мастера.

Правитель канцелярии совсем растерялся, онемел от ужаса и страха и чуть не лишился сознания; наконец он собрался с духом и пролепетал дрожащим голосом:

– С вашего разрешения, почтенные господа, я лучше уйду. – С этими словами он поспешно выскочил на улицу, схватив в охапку шляпу и трость.

Вслед ему донесся громкий хохот таинственных незнакомцев, от которого у него кровь застыла в жилах.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

повествующая о том, как сигара, которая никак не загоралась, привела к объяснению в любви, хотя влюбленные уже до того стукнулись лбами

Молодой художник Эдмунд Лезен познакомился со старым чудаком золотых дел мастером Леонгардом несколько менее странным образом.

В уединенном уголке Тиргартена Эдмунд рисовал с натуры купу деревьев; тут-то к нему и подошел Леонгард и бесцеремонно заглянул через его плечо в этюдник. Эдмунд, не прерывая работы, продолжал усердно рисовать до тех пор, пока золотых дел мастер не заметил:

– Да это же, юноша, необыкновенный рисунок, ведь у вас получаются не деревья, у вас получается что-то совсем иное!

– Вы что-нибудь заметили, сударь? – спросил Эдмунд с сияющим лицом.

– Да, по-моему, из сочных листов выглядывают, сменяя друг друга, всякие образы, то гений, то редкостные звери, то девушки, то цветы. Однако все в целом представляется нам купой деревьев, сквозь которую просвечивают чарующие лучи вечернего солнца.

– Слушайте, сударь, – воскликнул Эдмунд, – или вы обладаете особым даром проникновения, можно сказать, видите все насквозь, или же мне посчастливилось передать в рисунке мое самое сокровенное. Разве, когда вы на лоне природы всецело отдались страстному чувству, разве вам не кажется тогда, что из кустов и деревьев ласково глядят на вас всякие причудливые образы, разве с вами так не бывает? Это как раз и хотел я наглядно изобразить в моем рисунке, и, как видно, это мне удалось.

– Понимаю, – несколько холодно и сухо отозвался Леонгард. – Вы хотели отдохнуть, отрешиться от академических занятий пейзажем и почерпнуть радость и силы, отдавшись приятной игре воображения.

– Ни в коем случае, сударь! – возразил Эдмунд. – Именно так рисовать с натуры я считаю для себя самым полезным и лучшим учением. В таких этюдах я привношу в пейзаж истинно поэтическое, фантастику. Пейзажист, так же как и художник исторический, должен быть поэтом, иначе он навсегда останется ремесленником.

– Силы небесные! – воскликнул Леонгард, – и вы тоже, дорогой Эдмунд Лезен…

– Как, разве вы меня знаете, сударь? – перебил Эдмунд золотых дел мастера.

– А почему бы мне вас не знать? – возразил Леонгард. – Я впервые удостоился знакомства с вами в такую минуту, о которой у вас, вероятно, не сохранилось отчетливого воспоминания, – а именно при вашем рождении. Принимая во внимание, сколь мало вы были осведомлены в ту пору в светском обхождении, вы вели себя весьма благопристойно и рассудительно, не доставили вашей матушке особых хлопот и тут же громко и радостно закричали, настойчиво просясь на божий свет, в чем вам согласно моему совету не следовало отказывать, тем более что, по мнению современных врачей, детям это не вредит, а наоборот, благотворно влияет на их рассудок и физическое развитие. Ваш папаша был так счастлив, что прыгал по комнате на одной ножке и пел из "Волшебной флейты": "Коль жаждет так любви мужчина, в нем, верно, добрая душа…"[2] и т. д. Затем он положил мне на руки вашу маленькую особу и попросил составить гороскоп, что я и сделал. В дальнейшем я не раз бывал в вашем отчем доме, и вы охотно лакомились изюмом и миндалем, которые я вам приносил. Потом я отправился в путешествия; вам тогда было лет шесть или восемь. Приехав в Берлин, я увидел вас и с удовольствием узнал, что ваш отец послал вас из Мюнхеберга сюда для обучения благородному искусству живописи, ибо в Мюнхеберге, бедном коллекциями картин, мрамора, бронзы, гемм и прочих сокровищ искусства, это затруднительно. Ваш почтенный родной город не может тягаться с Римом, Флоренцией или Дрезденом, от которых в дальнейшем, возможно, не отстанет Берлин, ежели из Тибра выудят и переправят сюда новехонькие произведения античного искусства.

– Господи боже мой! – воскликнул Эдмунд. – Теперь во мне ожили воспоминания раннего детства. Вы господин Леонгард?

– Разумеется, я зовусь Леонгардом, а не как-нибудь по-иному, – ответил золотых дел мастер. – Однако меня удивляет, что вы помните меня с таких давних времен.

– И все же это так, – подтвердил Эдмунд. – Я помню свою радость всякий раз, как вы приходили к нам в дом, потому что вы приносили мне сласти и вообще много со мной возились; и все же я всегда испытывал какое-то робкое благоговение, известное стеснение и страх, от которых не мог отделаться даже после вашего ухода. Но воспоминание о вас сохранилось живым в моем сердце главным образом благодаря рассказам отца. Он гордился вашей дружбой, так как вы необыкновенно искусно вызволяли его при всяких досадных случайностях из затруднительных положений, в которые нередко попадаешь в жизни. Но с особым воодушевлением рассказывал он о том, как глубоко вы проникли в оккультные науки и даже приобрели власть над стихиями, а иногда – не посетуйте на мои слова – он ясно давал понять, что, если смотреть здраво, вы в конце концов не кто иной, как Агасфер, вечный жид![3]

– А почему не Гамельнский крысолов[4], не "Старик Везде-Нигде"[5] или Петерменхен – дух домашнего очага, или, может быть, какой другой кобольд? перебил юношу золотых дел мастер. – Но хорошо, допустим, отрицать это я не собираюсь, что я нахожусь в совершенно особых обстоятельствах, о которых не должен рассказывать, чтобы не навлечь на себя напастей. Вашему папаше я действительно сделал много добра при помощи моих тайных знаний; особенно обрадовал его гороскоп, который я составил при вашем рождении.

– Ну, что касается гороскопа, тут особенно радоваться нечему, – сказал Эдмунд, залившись краской. – Отец не раз повторял мне, что согласно вашему прорицанию из меня выйдет великий человек, либо великий художник, либо великий глупец. Во всяком случае, вашему прорицанию я обязан тем, что отец не воспротивился моему влечению к искусству; может быть, ваше предсказание сбудется, как вы думаете?

– О, разумеется, сбудется, – ответил золотых дел мастер весьма холодно и спокойно, – в этом можно не сомневаться, ведь сейчас вы как раз на правильном пути, чтобы стать великим глупцом.

– Как, сударь!- воскликнул ошеломленный Эдмунд. – Как, сударь, вы говорите мне это прямо в лицо? Вы…

– Всецело в твоей власти, – перебил его золотых дел мастер, – уклониться от неприятной альтернативы, предсказанной моим гороскопом, и сделаться настоящим художником. Твои рисунки и наброски говорят о богатой, живой фантазии, о силе и выразительности, о смелой и искусной передаче; на таком фундаменте можно построить прочное здание. Откажись от всякой модной эксцентричности и всецело отдайся серьезным занятиям. Я хвалю твое стремление к благородству и простоте старых немецких мастеров, но и здесь надо тщательно избегать тех подводных камней, на которых многие уже потерпели крушение. Только при глубине чувства, при душевной силе, которые способны противостоять убожеству современного искусства, можно понять истинный дух старых немецких мастеров, проникнуться настроением их картин. Только тогда загорится в сокровенных тайниках души искра подлинного вдохновения и будут созданы не слепые подражания, а произведения, достойные лучшего века. Но теперешний молодой художник[6] уверен, будто пишет в манере старых прославленных немецких мастеров, ежели ему удалось намалевать картину на библейскую тему с неверной перспективой, с худосочными фигурами, удлиненными лицами, негнущимися, какими-то деревянными складками одежды. Таких безмозглых подражателей можно сравнить с деревенским парнем, который в церкви, во время чтения молитвы господней, стоит уткнув нос в шляпу и делает вид, что, хоть он и не знает наизусть саму молитву, однако напев ее ему знаком.

Золотых дел мастер еще долго вразумительно и красноречиво говорил о благородном искусстве живописи и преподал изучающему это искусство Эдмунду много мудрых и превосходных советов, так что тот под конец спросил, как мог Леонгард приобрести такие познания, не будучи художником, и почему он пребывает в безвестности, не домогаясь влияния на судьбы искусства.

– Я уже говорил тебе, что мой взгляд, мои суждения обострены благодаря долгому, действительно необыкновенно долгому опыту, – ответил Леонгард очень ласково и серьезно. – Что же касается безвестности, то я боюсь нарушить спокойствие моей берлинской жизни, ибо отлично сознаю: где бы я ни появился, всюду я произвожу несколько странное впечатление, что объясняется не только моим душевным складом, но и присущей мне некой внутренней силой. Кроме того, я всегда помню об одном человеке, которого в известном смысле можно бы назвать моим прародителем и с которым я так сроднился телом и духом, что часто в странном мечтании воображаю, будто он – это я. Я имею в виду швейцарца Леонгарда Турнхейзера из Турма, который в тысяча пятьсот восемьдесят втором году жил здесь, в Берлине, при дворе курфюрста Иоаганна-Георга. В ту пору, как тебе известно, каждый химик слыл за алхимика, а каждый астроном – за астролога, и, возможно, Турнхейзер тоже прослыл таковым. Одно достоверно известно: Турнхейзер творил необыкновенные дела, а кроме того, проявил себя как сведущий лекарь. Но у него был один недостаток: он хотел, чтобы всюду прослышали о его учености, вмешивался во все, всем старался помочь словом и делом и этим навлек на себя ненависть и зависть совершенно так же, как вызывают вражду богачи, кичащиеся своим богатством, пусть даже нажитым честным путем. Вот тут-то курфюрсту и донесли, будто Турнхейзер умеет делать золото, но Турнхейзер то ли потому, что действительно не умел, то ли по каким другим причинам упорно отказывался производить опыты. Тогда пришли турнхейзеровские враги и сказали курфюрсту: "Теперь вы видите, какой это бесстыдный лукавец? Хвастается познаниями, которых у него нет, дурачит народ колдовскими фокусами и занимается всякими жидовскими проделками, во искупление чего его следует предать позорной казни, как еврея Липпольда". Турнхейзер действительно был золотых дел мастером, это стало известно, но никто уже не верил в его познания, хотя они были достаточно доказаны. Утверждали даже, будто он не сам сочинял глубокомысленные трактаты и важные прорицания, а заказывал их за деньги другим. Короче говоря, ненависть, зависть и хула довели его до того, что он, дабы избежать участи еврея Липпольда, тайком покинул Берлин и Бранденбургскую марку. Тогда враги завопили, что он предался папской клике, но это неправда. Он отправился в Саксонию и продолжал заниматься ювелирным ремеслом, не отказавшись, однако, от науки.

Эдмунд чувствовал странное влечение к старому золотых дел мастеру, а тот в награду за почтительность и доверие, которые молодой художник ему выказывал, помогал ему в занятиях живописью своей строгой, но весьма поучительной критикой, больше того, он открыл ему утраченные секреты, как изготовлять и смешивать краски, которыми располагали старые мастера, что очень помогло молодому художнику.

Так между Эдмундом и стариком Леонгардом установились отношения как между подающим надежды любимым учеником и отечески к нему расположенным наставником и другом.

Вскоре случилось, что в погожий летний вечер у господина коммерции советника Мельхиора Фосвинкеля, сидевшего в Тиргартене в "Придворном охотнике", не загоралась ни одна из принесенных сигар. Видно, они были слишком туго свернуты. С каждой сигаретой раздражаясь все больше, бросал он одну за другой на пол, а под конец воскликнул:

– Господи боже мой, неужели я только ради того с превеликим трудом и немалыми издержками выписывал сигары прямо из Гамбурга, чтобы эти пакостницы испортили мне все удовольствие! Могу ли я теперь разумно наслаждаться прекрасной природой и вести полезные беседы? Это же возмутительно!

Слова его были в известной мере обращены к Эдмунду Лезену, который стоял тут же, весело дымя сигарой.

Эдмунд, хотя он и не был знаком с коммерции советником, сейчас же вытащил полный портсигар и любезно протянул его впавшему в уныние господину Фосвинкелю, прося его не чиниться и закурить, ибо за качество сигар он ручается, хотя и не выписывал их прямо из Гамбурга, а купил в лавочке на Фридрихштрассе.

Коммерции советник, просияв от удовольствия, взял сигару со словами: "Покорнейше благодарю" – и когда из тотчас же загоревшейся от фидибуса табачной трубочки (так пуристам угодно было окрестить сигару) поднялось тонкое светло-серое облачко, господин Фосвинкель воскликнул в полном восторге:

– Ах, сударь, вы действительно вывели меня из ужасного затруднения. Премного вам обязан, пожалуй, у меня хватит наглости, докурив эту сигару, попросить у вас другую.

Эдмунд уверил коммерции советника, что тот может располагать его портсигаром, и они расстались.

Уже смеркалось, когда Эдмунд, обдумывая композицию картины, а потому в рассеянности не замечая пестрого общества, пробирался между столиками и стульями, чтобы выйти на воздух, как вдруг перед ним снова очутился коммерции советник, вежливо спросивший, не желает ли он присесть к их столику. Эдмунд уже хотел отклонить приглашение, потому что стремился на волю, в лес, но тут его взгляд упал на девушку – воплощение юности, очарования и грации,- сидевшую за тем столиком, из-за которого встал коммерции советник.

– Моя дочь Альбертина,- отрекомендовал ее коммерции советник Эдмунду, который как зачарованный смотрел на девушку и чуть не позабыл ей поклониться. Он с первого же взгляда признал в ней ту изысканно одетую красавицу, которую видел на прошлогодней выставке картин, где она задержалась перед одним из его полотен. Она с большим знанием дела растолковывала пожилой даме и двум молоденьким барышням, пришедшим вместе с ней, фантастическую картину, касалась рисунка и композиции, хвалила творца произведения и прибавила, что это, должно быть, еще очень молодой, подающий большие надежды художник, с которым ей хотелось бы познакомиться. Эдмунд стоял у нее за спиной и упивался похвалами, исходившими из столь прелестных уст. Охваченный сладостной робостью, с безумно бьющимся сердцем, он не решался подойти и сказать, что он создатель картины… Вдруг Альбертина обронила перчатку, которую как раз сняла с руки; Эдмунд быстро наклоняется за перчаткой, Альбертина тоже – и они так сильно стукаются лбами, что у обоих посыпались искры из глаз и зашумело в голове.

– Боже мой! – вскрикнула Альбертина и схватилась за лоб.

Эдмунд в ужасе отпрянул назад и тут же отдавил лапу мопсику пожилой дамы, который громко завизжал от боли, а Эдмунд, сделав еще шаг назад, наступил на ногу профессору-подагрику; тот поднял страшный крик и послал злополучного художника ко всем чертям, прямо в пекло. Из всех зал сбегается народ, все лорнетки наставлены на бедного Эдмунда, который, сгорая от стыда, выбегает из помещения, сопровождаемый жалобным воем пострадавшего мопса, проклятиями профессора, бранью старой дамы, смехом и хихиканьем барышень, а тем временем дамы открывают флаконы и наперебой предлагают Альбертине потереть туалетной водой сразу вспухший лоб.

Эдмунд влюбился, правда, не отдавая себе в этом отчета, еще тогда, в ту критическую минуту, когда они так глупо стукнулись лбами, и, если бы не жгучий стыд, он уж, конечно, обегал бы весь город в поисках прекрасной незнакомки. Он представлял себе Альбертину не иначе, как с красным от ушиба лбом, разгневанной, осыпающей его горькими упреками.

Однако сейчас он не заметил ничего подобного. Правда, при виде юноши Альбертина так и зарделась и, по-видимому, очень смутилась; но, когда коммерции советник спросил Эдмунда, как его зовут и чем он занимается, она с чарующей улыбкой промолвила нежным голоском, что, если она не ошибается, это господин Лезен, превосходный художник, рисунки и картины которого взволновали ее до глубины души.

Можно себе представить, какое пламя зажгли в сердце Эдмунда ее слова, пронизавшие все его существо словно электрической искрой. Он уже собирался блеснуть красноречием, но это ему не удалось, ибо коммерции советник бурно прижал его к груди и воскликнул:

– Дорогой мой, а как же обещанная сигара? – Затем, быстро закурив предложенную ему Эдмундом сигару об еще дымящийся окурок старой, он продолжал: – Значит, вы художник, и, по словам моей дочери Альбертины, даже превосходный, а она в таких вещах хорошо разбирается. Ну так вот, я в восторге,- живопись или, выражаясь словами Альбертины, искусство вообще я чрезвычайно люблю, просто души в нем не чаю! К тому же я знаток живописи,- да, на самом деле, настоящий знаток, мне, так же как и моей дочери Альбертине, очков не вотрешь, у нас глаз наметан, да, наметан! Скажите же мне, дорогой господин Лезен, скажите честно, без ложной скромности, не правда ли, вы тот самый славный художник, перед картинами которого, проходя мимо, я ежедневно простаиваю несколько минут, любуясь их радужными красками?

Эдмунда несколько озадачило то обстоятельство, что коммерции советник ежедневно проходит мимо его картин, ибо юноша не мог припомнить, чтобы он когда-либо писал вывески. Но из дальнейшего разговора выяснилось, что Мельхиор Фосвинкель имел в виду выставленные в магазине Штобвассера на Унтер ден Линден лакированные подносы, каминные экраны и другие предметы подобного рода, лицезрением коих он действительно услаждал себя ежедневно около одиннадцати часов утра, предварительно позавтракав у Сала Тароне четырьмя сардинками и рюмочкой данцигской водки. Выставленные в витрине предметы прикладного искусства он считал за величайшие шедевры. Эдмунд очень досадовал на коммерции советника и проклинал его пошлое пустословие, из-за которого не удавалось перекинуться с Альбертиной ни словечком.

Наконец к ним подошел знакомый коммерции советника, и тот втянул его в разговор. Эдмунд воспользовался этой минутой и подсел к Альбертине, к чему та отнеслась весьма благосклонно.

Всякому, кто знаком с девицей Альбертиной Фосвинкель, известно, что она, как уже было сказано, воплощение юности, очарования и грации, кроме того, как это свойственно берлинским барышням вообще, одевается с большим вкусом и по последней моде, занимается в Цельтеровской Академии пения, берет уроки музыки у господина Лауска, вслед за прима-балериной проделывает грациознейшие пируэты, послала на художественную выставку искусно вышитый тюльпан, окруженный незабудками и фиалками, а также отличается веселым и бойким нравом, но иногда, особенно за чайным столом, проявляет склонность к чувствительности. Всякому также известно, что она аккуратно переписывает в альбом, в тисненном золотом сафьянном переплете, красивым бисерным почерком стихи и изречения, особенно понравившиеся ей в сочинениях Гете, Жан Поля, равно как и других блещущих умом сочинителей и сочинительниц, и никогда не путает падежных окончаний.

Естественно, что теперь, в присутствии молодого художника, сердце которого переполняли восторженная любовь и благоговение, Альбертина проявила еще больше чувствительности, чем обычно за чаем или чтением вслух, и поэтому весьма приятным голоском лепетала о наивности, поэтической душе, жизненной достоверности и тому подобных вещах.

Поднявшийся к вечеру ветерок доносил сладкий аромат цветов, в темной чаще кустов заливались в любовном дуэте, исполненном томных жалоб, соловьи.

И вот Альбертина начала стихотворение Фуке:

Ветров весенних шорох

По роще пробежал,

И, как любовь, – напор их

Сражает наповал.

Почувствовав себя смелее под покровом наступивших сумерек, Эдмунд прижал руку Альбертины к груди и закончил:

Я песню напеваю

Тем шорохам в ответ,

И льется в ней, мерцая,

Любви бессмертной свет.[7]

Альбертина отняла свою руку, но только затем, чтобы снять тонкую лайковую перчатку, и осчастливленный художник, снова завладев ее рукой, уже собирался покрыть ее пламенными поцелуями, но тут ему помешал коммерции советник, воскликнувший:

– Черт возьми, становится холодно! И как это я не подумал о мантилье или о пальто, вернее, как это я не захватил ничего с собой; накинь на плечи шаль, Тинхен,- шаль у нее турецкая, уважаемый господин художник, и стоит пятьдесят дукатов чистоганом,- накинь шаль как следует, Тинхен; нам пора домой. Счастливо оставаться, сударь!

Правильно учтя положение, Эдмунд не долго думая открыл портсигар и любезно угостил коммерции советника третьей сигаретой.

– Покорнейше благодарю, вы чрезвычайно любезны и обязательны! – сказал Фосвинкель.- Полиция воспрещает курить гуляющим по Тиргартену, дабы они не подпалили прекрасные газоны; но запретная трубка или сигара кажется еще вкусней.

Когда коммерции советник подошел к фонарю, чтобы зажечь сигару, Эдмунд робким шепотом попросил у Альбертины разрешения проводить ее домой. Альбертина взяла его под руку, и они пошли вперед, а коммерции советник последовал за ними, будто так и предполагалось, что Эдмунд проводит их в город.

Всякий, кто был молод и влюблен или и сейчас еще молод и влюблен (с иными этого так за всю жизнь и не случилось), легко себе представит, что Эдмунду, шедшему под руку с Альбертиной, казалось, будто он идет не по лесу, а парит со своей красавицей высоко над деревьями, среди лучезарных облаков.

В шекспировской комедии "Как вам это понравится" Розалинда так определяет признаки влюбленного: впалые щеки, синяки под глазами, равнодушие к окружающему, всклокоченная борода, спустившиеся подвязки, незавязанные ленты на шляпе, расстегнутые рукава, незашнурованные башмаки и вялость и безутешность во всех повадках и действиях. Это определение подходило к Эдмунду не более, чем к влюбленному Орландо, но, как Орландо портил деревья, вырезая на коре имя Розалинды, вешая оды на ветви боярышника и элегии на кусты ежевики, так и Эдмунд перепортил кучу бумаги, пергамента, холста и красок, воспевая любимую в весьма посредственных стихах и рисуя ее портреты, одинаково неудачные и в карандаше, и в красках, так как мастерство не поспевало у него за полетом фантазии. Если прибавить к этому странный, как у лунатика, взгляд, свойственный одержимому любовным недугом, и постоянные томные вздохи, то нас не удивит, что золотых дел мастер очень быстро догадался о состоянии своего молодого друга. А когда он принялся расспрашивать Эдмунда, тот не стал медлить и открыл ему тайну своего сердца.

– Эге-ге, ты, видно, не подумал о том, что влюбляться в чужую невесту не гоже,- заметил Леонгард, когда Эдмунд окончил свой рассказ.- Альбертина Фосвинкель можно сказать что помолвлена с правителем канцелярии Тусманом.

Эта роковая весть повергла Эдмунда в неописуемое горе. Леонгард спокойно выждал, когда пройдет первый приступ отчаяния, а затем спросил, серьезно ли его решение жениться на девице Альбертине Фосвинкель. Эдмунд рассыпался в уверениях, что брак с Альбертиной – мечта всей его жизни, заклинал Леонгарда, обладающего тайной силой, помочь ему убрать с дороги правителя канцелярии и завоевать руку и сердце красавицы.

Золотых дел мастер заметил, что влюбляться желторотым художникам, разумеется, не заказано, но думать сейчас же о браке им совсем ни к чему. Как раз из этих соображений не женился молодой Штернбальд и, насколько это ему, Леонгарду, известно, он так до наших дней и остался холостяком.

Леонгард попал прямо в точку: произведение Тика "Штернбальд" было любимой книгой Эдмунда и ему нравилось узнавать себя в герое этого романа. Поэтому он опечалился и даже едва не разрыдался.

– Хорошо, будь что будет,- сказал золотых дел мастер,- от правителя канцелярии я тебя избавлю; а проникнуть тем или иным путем в дом коммерции советника и завоевать симпатию Альбертины – это уж твое дело. Впрочем, я могу приступить к действиям против правителя канцелярии только в ночь под равноденствие.

Обещание золотых дел мастера привело Эдмунда в полный восторг, так как он знал, что старик всегда держит свое слово.

Каким образом золотых дел мастер приступил к действиям против правителя канцелярии Тусмана, благосклонному читателю уже известно из первой главы.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

содержащая описание примет правителя канцелярии, объяснение причины, побудившей его слезть с лошади великого курфюрста, а также повествующая о других небезынтересных предметах

Из того, что было выше сказано о правителе канцелярии Тусмане, благосклонный читатель уже может живо представить себе его характер и привычки. Все же для описания его внешности небесполезно будет добавить, что он был небольшого роста, плешив, с кривыми ногами и одевался довольно оригинально. Невероятно долгополый сюртук прадедушкиного фасона, длиннющий жилет и при этом широкие и длинные панталоны, башмаки, столь же громко оповещающие о его приближении, как ботфорты курьера; к тому же надо заметить, что он никогда не шел по улице размеренным шагом, а бежал вприпрыжку, подскакивая на ходу, и так быстро, что вышеупомянутые полы его сюртука развевались по ветру, как два крыла. В наружности его было что-то невероятно комическое, но добродушная улыбка, игравшая на устах, располагала к нему, и, хотя над его педантичностью и нелепыми привычками, отдалявшими его от общества, посмеивались, все же он пользовался симпатией окружающих. Его главной страстью было чтение. Из дому он всегда выходил с оттопыренными от книг карманами сюртука. Он читал на ходу, стоя, на прогулке, в церкви, в кофейне, читал без разбору все, что попадало под руку, но только старые книги, потому что все новое было ему ненавистно. Так, сегодня он штудировал в кофейне учебник алгебры, завтра – кавалерийский устав Фридриха-Вильгельма I, а затем любопытное произведение под заглавием: "Десять речей, изобличающих Цицерона как вертопраха и крючкотворца", издания 1720 года. При этом Тусман был одарен поистине чудесной памятью. Он имел обыкновение выписывать то, что при чтении книги его особенно заинтересовало, записанное он перечитывал еще раз и запоминал на всю жизнь. Поэтому-то он и прославился своим всезнанием и уподобился живому энциклопедическому словарю, к которому обращаются за любой исторической или иной научной справкой. Если же случалось ему затрудниться ответом, он уже конечно перероет все библиотеки, а нужную справку отыщет и, сияя от удовольствия, даст разъяснение. Он обладал удивительным даром, углубившись в чтение и как будто забыв обо всем на свете, слышать то, что говорится вокруг. Нередко он вставлял в разговор замечание, и всегда к месту, а на остроумное слово или смешной анекдот, не поднимая головы от книги, реагировал визгливым смехом, выражая тем свое удовольствие.

Коммерции советник Фосвинкель и правитель канцелярии Тусман были товарищами по школе в Сером монастыре, и связывающая их тесная дружба началась еще со школьной скамьи. Альбертина росла на глазах у Тусмана, и, когда ей исполнилось двенадцать лет, он преподнес ей в день рождения благоуханный букет, составленный с большим вкусом самым знаменитым берлинским садовником, и при этом в первый раз поцеловал ей руку с такой учтивостью и галантностью, каких от него трудно было ожидать. С этого дня у коммерции советника зародилась мысль выдать Альбертину за своего школьного товарища. Он полагал, что устроить этот желанный для него брак будет менее всего хлопотно, да, кроме того, нетребовательный Тусман не станет гнаться за приданым. Господин Фосвинкель был чрезвычайно тяжел на подъем, боялся новых знакомств и при этом, будучи коммерции советником, излишне предавался коммерческим расчетам. Когда Альбертине сравнялось восемнадцать лет, он открыл свой план, который до тех пор держал в тайне, Тусману. Тот сперва до смерти перепугался. Дерзкая мысль сочетаться браком, да еще с такой юной девушкой и притом писаной красавицей, никак не укладывалась у него в голове. Но мало-помалу он к ней привык, и, когда Альбертина по настоянию отца подарила ему кошелек собственной работы, связанный из очень красиво подобранного цветного шелка, да к тому же еще назвала его "милый господин правитель канцелярии", он воспылал любовью к очаровательной девушке. Он по секрету сообщил коммерции советнику, что готов жениться на его дочери, и, когда Фосвинкель прижал его к груди как своего зятя, он счел себя женихом Альбертины, хотя, возможно, следовало бы принять во внимание, что Альбертине не было сказано ни словечка об этой сделке, о которой она даже не догадывалась.

На следующее утро после странного ночного приключения у ратуши и в питейном заведении на Александерплац бледный и изменившийся в лице Тусман чуть свет ворвался в спальню коммерции советника. Тот очень испугался, потому что Тусман никогда еще не являлся к нему так рано, да, кроме того, вид у него был такой, словно стряслось большое несчастье.

– Правитель! – (так сокращенно называл коммерции советник правителя канцелярии) – Правитель! Откуда ты? На тебе лица нет! Что случилось?

Но Тусман не отвечал на вопросы, повалился без сил в кресло и лишь несколько минут спустя, отдышавшись, сказал жалобным голосом:

– Коммерции советник, вот как ты меня сейчас видишь, в этой самой одежде и с "Политичным обхождением" в кармане явился я к тебе со Шпандауэрштрассе, по которой всю ночь ровно с двенадцати бегал взад и вперед! Домой к себе я не попал, на постель даже не прилег, глаз так и не сомкнул!

И Тусман рассказал коммерции советнику все, что произошло прошлой ночью, начиная со своей первой встречи с фантастическим золотых дел мастером и кончая той минутой, когда под влиянием жути, которую нагнали на него выходки чернокнижника, он выскочил из питейного заведения.

– Правитель! – воскликнул коммерции советник,- ты выпил на ночь глядя крепкого вина, с непривычки захмелел, и тебя посетили сонные мечтанья.

– Что ты, что ты, коммерции советник,- возразил Тусман.- По-твоему, я спал и видел сны? Ты думаешь, я не знаю, что значит спать и что значит видеть сны? Да я тебе сейчас по нудовской "Теории сна" объясню, что называется сном, и докажу, что можно спать и не видеть снов, ведь именно поэтому принц Гамлет и говорит: "Уснуть и видеть сны, быть может?" А как обстоит дело со снами, ты знал бы не хуже меня, если бы прочитал "Somnium Scipionis" и знаменитое сочинение о снах Артемидора и сонник, изданный во Франкфурте. Но ты ничего не читаешь, вот поэтому самым постыдным образом бьешь мимо цели.

– Ну, ну, правитель, успокойся,- прервал его коммерции советник,- так и быть, поверю, что ты позволил себя уговорить, выпил лишнее и попал в компанию злонамеренных фокусников, которые одурачили тебя своими проделками, видя, что ты захмелел. Но скажи мне, правитель, когда ты наконец благополучно выбрался из трактира, почему не пошел ты сразу домой, чего ради шатался по улице?

– Ох, коммерции советник, дорогой коммерции советник, верный мой школьный товарищ по Серому монастырю! – жалобно причитал Тусман.- Не оскорбляй меня обидными предположениями, лучше спокойно выслушай,- ведь тут-то и началась эта нелепая и злосчастная чертовщина. Не успел я подойти к ратуше, как вдруг все окна загорелись ослепительно ярким светом от множества зажженных свечей и раздались веселые звуки военного оркестра, игравшего бальную музыку. Сам не знаю, как случилось, что я при своем небольшом росте, став на цыпочки, все же дотянулся до окна и заглянул в него. И что же я увидел! Боже праведный! Создатель небесный! Кого я увидел! Твою дочь, да, девицу Альбертину Фосвинкель, в нарядном свадебном уборе, неприлично быстро кружившуюся в вальсе с каким-то незнакомым мне молодым человеком. Я постучал в окно и крикнул: "Сударыня, мадемуазель Альбертина Фосвинкель, что вы тут делаете, как вы сюда попали поздней ночью?" Но тут какой-то негодяй, шедший по Кенигштрассе, поравнявшись со мной, оторвал мне обе ноги, схватил их под мышку и с громким хохотом пустился наутек. Я, бедный правитель канцелярии, шлепнулся на мостовую прямо в грязь и поднял крик: "Караул! Ночной сторож, достохвальная полиция, уважаемый патруль! Караул, караул, помогите, держите вора, держите вора, он украл у меня обе ноги!" Но тут в ратуше вдруг погасли огни, затихла музыка, и мой голос, никем не услышанный, замер в воздухе. Я был в полном отчаяний, и что же,- возвращается тот человек, вихрем проносится мимо меня и швыряет мне обе мои ноги прямо в физиономию. После такого сильного потрясения я кое-как поднялся с земли и поспешил на Шпандауэрштрассе. Добежав до дому, я вынул ключ от парадного и вдруг вижу, что перед дверью стою я, да, я сам, собственной своей персоной, стою и в безумном ужасе смотрю на себя не чужими, а на моей физиономии находящимися, лично моими черными глазами. В ужасе отпрянул я назад и налетел на человека, который крепко обхватил меня обеими руками. По алебарде, которую он держал в руке, я признал в нем будочника. Сразу успокоившись, я попросил его: "Будочник, голубчик, дорогой мой, будьте так любезны, отгоните от дверей этого мошенника правителя канцелярии Тусмана, дабы честный правитель канцелярии Тусман, каковым являюсь я, мог попасть к себе домой".- "Да в своем ли вы уме, Тусман?"- глухим, загробным голосом прохрипел будочник; тут только я увидел, что это вовсе не будочник, а сам грозный золотых дел мастер схватил меня в свои объятия. На меня напал безумный страх, на лбу выступил холодный пот, и я пролепетал: "Уважаемый господин профессор, не посетуйте на меня, что в темноте я принял вас за будочника. О господи! Называйте меня как хотите, называйте меня самым обидным образом, скажем, мосье Тусман или даже "любезнейший", третируйте меня свысока, если угодно, говорите мне "ты" – все, все я стерплю, только избавьте меня от этого ужасного наваждения, ведь это же в вашей власти".- "Тусман,- сказал мерзкий чернокнижник своим глухим, загробным голосом,- вы будете оставлены в покое, если только тут же на месте поклянетесь выбросить из головы мысль о браке с Альбертиной Фосвинкелы". Представляешь себе, коммерции советник, что я почувствовал при этом возмутительном предложении? "Милейший господин профессор,- взмолился я,- вы разбили мое сердце, оно истекает кровью. Вальс безнравственный, непристойный танец, а сейчас я видел, как девица Альбертина Фосвинкель, и притом в подвенечном наряде, вальсировала с молодым человеком, да еще так, что у меня в глазах помутилось. И все же я не могу от нее отказаться, нет, не могу!" Не успел я произнести эти слова, как проклятый золотых дел мастер так меня толкнул, что я волчком завертелся на месте и, словно подхваченный непреодолимой силой, принялся вальсировать взад и вперед по Шпандауэрштрассе, обнимая вместо дамы противную метлу, о которую исцарапал себе все лицо, а тем временем чьи-то невидимые руки насажали мне синяков на спину; вокруг кишмя кишело правителями канцелярии Тусманами, и все они танцевали с метлами. Наконец, обессилев, в полном изнеможении я повалился на мостовую. Когда я пришел в себя, уже рассветало. Я открываю глаза, и что же? Сейчас ты обомлеешь, ты упадешь в обморок, мой верный школьный товарищ! – я сижу верхом на лошади впереди великого курфюрста, прижавшись головой к его медной груди. На мое счастье, часовой, должно быть, заснул, и мне удалось с опасностью для жизни слезть и незаметно улизнуть. Я бросился на Шпандауэрштрассе, но тут на меня снова напал нелепый страх, под влиянием которого я в конце концов и прибежал к тебе.

– Слушай, правитель, неужто ты хочешь, чтоб я поверил той нелепице, той чепухе, что ты городишь? – сказал коммерции советник.- Ну слыханное ли дело, чтобы в нашем просвещенном славном Берлине творилась такая чертовщина?

– Ну, вот, теперь ты сам можешь убедиться, к каким заблуждениям приводит твоя нелюбовь к чтению! – возразил Тусман.- Если бы ты, как я, прочитал "Microchronicon marchicum" Хафтития, ректора обеих школ – Берлинской и Кельнской на Шпрее,- ты бы знал, что случалось и не такое. В конце концов, коммерции советник, я готов поверить, что золотых дел мастер – сам нечестивый сатана и что это он меня дурачит и мучит.

– Не морочь ты меня, пожалуйста, разными суеверными бреднями, правитель,сказал коммерции советник.- Припомни-ка хорошенько, ты, должно быть, напился и с пьяных глаз полез к великому курфюрсту.

Тусмана до слез обидело подозрение, высказанное его школьным товарищем, которого он изо всех сил старался разубедить.

Выражение лица коммерции советника становилось все строже и строже. Наконец, видя, что Тусман не перестает настаивать и уверять, будто все случившееся с ним сущая правда, коммерции советник не выдержал:

– Послушай, правитель, чем я больше думаю над твоим рассказом о золотых дел мастере и о старом еврее, с которыми ты, вопреки своей приверженности к добродетели и умеренной жизни, пировал поздно ночью, чем больше я над этим думаю, тем больше прихожу к убеждению, что тот еврей – просто-напросто мой старый знакомец Манассия, а чернокнижник и золотых дел мастер не кто иной, как золотых дел мастер Леонгард, который время от времени появляется в Берлине. Я, правитель, правда, не прочел столько книг, как ты, но я и без них знаю, что оба – и Манассия, и Леонгард – самые обыкновенные честные люди и никакие не чернокнижники. Мне просто удивительно, правитель, как это ты, будучи осведомлен по части законов, не знаешь, что суеверие строжайше запрещено и что чернокнижнику ни за что не выправить ремесленного свидетельства, на основании которого он мог бы заниматься черной магией. Слушай, правитель, я не хочу думать, что возникающее сейчас у меня сомнение основательно. Да, я не хочу думать, что ты потерял желание взять в супруги мою дочь! Что ты выдумываешь всякую чертовщину и морочишь меня, а все для того, чтобы сказать: "Коммерции советник, придется нам раззнакомиться, потому что, если я женюсь на твоей дочери, черт украдет у меня обе ноги и насажает на спину синяков!" Ежели это так, правитель, то очень нехорошо с твоей стороны прибегать ко лжи и обману.

Тяжелое обвинение коммерции советника окончательно расстроило Тусмана. Он все снова и снова клялся, что пламенно любит Альбертину и не отречется от своей любви, что он, подобно Леандру и Троилу, ради нее готов на смерть и добровольно примет мученическую кончину, подставив спину проклятому дьяволу, насажавшему на нее синяков.

Тусман не окончил еще своих клятв, как раздался сильный стук в дверь и в комнату вошел старый Манассия, о котором только что упоминал коммерции советник.

При виде старика Тусман громко вскрикнул:

– О господи, да ведь это же тот самый старый еврей, что чеканил вчера из редьки червонцы и бросал золотых дел мастеру прямо в физиономию! Ну, теперь того и гляди появится и проклятый чернокнижник!

И он уже хотел прошмыгнуть в дверь, но Фосвинкель удержал его, сказав:

– Постой, постой, сейчас мы все выясним!

Вслед за тем коммерции советник обратился к старому Манассии и повторил все, что говорил о том Тусман и что, по словам Тусмана, приключилось с ним ночью в питейном заведении на Александерплац.

Манассия язвительно усмехнулся, искоса глянув на правителя канцелярии, и сказал:

– Не знаю, что этому господину от меня надобно, он пришел вчера в питейное заведение вместе с золотых дел мастером Леонгардом, как раз когда я подкреплялся стаканчиком вина после трудных дел, коими занимался чуть не до полуночи. Господин выпил лишнего и, едва держась на ногах, вышел, шатаясь, на улицу.

– Вот видишь, видишь, правитель, я так сразу и подумал!- воскликнул коммерции советник.- Проклятое вино всему причиной. Когда ты женишься на моей дочери, пьянствовать придется бросить!

Правитель канцелярии, сраженный незаслуженным упреком, без сил повалился в кресло, закрыл глаза и что-то невнятно пробормотал.

– Вот к чему это ведет: прошатался всю ночь, а теперь раскис и размяк! изрек коммерции советник.

Тусману пришлось смириться; коммерции советник, несмотря на его протесты, повязал ему голову белым платком, усадил в дрожки и отправил на Шпандауэрштрассе.

– Что у вас новенького, Манассия? – обратился он затем к старику.

Манассия, любезно ухмыляясь, сказал, что коммерции советник, верно, и не подозревает, с какой приятной новостью он пожаловал.

На расспросы сгорающего от любопытства коммерции советника он сообщил, что недавно вернулся из Италии его племянник Беньямин Дюммерль, молодой человек красивой наружности, обладатель чуть ли не миллионного состояния, возведенный в Вене за свои огромные заслуги в баронское достоинство; ну так вот этот самый племянник неожиданно без памяти влюбился в Альбертину и предлагает ей руку и сердце.

Молодого барона Дюммерля часто можно видеть в театре, где он важно восседает в ложе первого яруса, а еще чаще – на всевозможных концертах; поэтому всем известно, что он длинный и сухой как палка, что у него смуглый цвет кожи, черные как смоль курчавые волосы и бакенбарды и что на лице и на всем его облике лежит ярко выраженный отпечаток восточного происхождения; что он придерживается экстравагантной последней моды, введенной английскими дэнди, говорит на нескольких языках, но на всех со свойственным его нации акцентом, пиликает на скрипке, барабанит на фортепьянах, кропает стишки, разыгрывает из себя знатока искусства и литературы, не имея ни знаний, ни вкуса, и охотно играл бы роль мецената; старается быть остроумным, не будучи умным, и казаться глубокомысленным, не умея мыслить, что он глуп, развязен, нагл, назойлив, словом, по суровому отзыву людей почтенных, знакомства с которыми Дюммерль ищет, он несносный шалопай. Если прибавить, что, несмотря на богатство, во всех его делах сквозит жажда наживы и жалкое крохоборство, то станет очевидно, что даже самые низменные люди, обычно склоняющиеся перед мамоной, должны от него отступиться.

Когда Манассия рассказал о намерениях своего любезного племянника, коммерции советник тут же подумал о полумиллионном состоянии, действительно имевшемся у Бенчика, но одновременно он подумал и о препятствии, из-за которого, по его разумению, брак этот состояться не мог.

– Дорогой Манассия,- начал он,- вы не подумали, что ваш уважаемый племянник исповедует ветхозаветную веру и…

– Ну и что же,- перебил его Манассия,- ну и что же, господин коммерции советник? Мой племянник влюблен в вашу дочь и хочет ее осчастливить, так не станет же он разговаривать из-за нескольких капель воды: от них его не убудет. Подумайте над моим предложением, господин коммерции советник, через несколько деньков мы с бароном зайдем за ответом.

С этими словами Манассия ушел.

А коммерции советник сразу предался размышлениям. Несмотря на любовь к стяжательству, на бесхарактерность и беспринципность, все в нем возмущалось, когда он представлял себе Альбертину женой богомерзкого Бенчика. Обуреваемый жаждой справедливости, он решил сдержать слово, данное старому школьному товарищу.

Примечания

1

Томазиус Христиан (1655-1728) – немецкий философ и правовед.

2

Коль жаждет так любви мужчина… – дуэт из оперы Моцарта "Волшебная флейта" (действие 1, явление 14).

3

Агасфер, вечный жид. – Агасфер – имя легендарного иерусалимского сапожника, который якобы оскорбил Иисуса Христа и за то был осужден скитаться по земле "до второго пришествия".

4

Гамельнский крысолов… – Немецкая легенда рассказывает о некоем крысолове, который игрой на дудке увлек за собою из города Гамельна всех детей в отместку за то, что бургомистр не дал ему обещанной за истребление крыс платы. Один из мотивов этой легенды – власть музыки – развил Гете в своей балладе "Крысолов".

5

"Старик Везде-Нигде" – герой сказки "Старый Везде-Нигде" немецкого писателя Христиана-Генриха Шписа (1755-1799). Одноименной оперой Венцеля Мюллера (1765-1835) Гофман дирижировал в мае 1813 г. в Лейпциге.

6

…теперешний молодой художник… – Имеются в виду "Назарейцы", группа немецких художников первой четверти XIX в., которые в своих картинах на религиозные сюжеты пытались следовать образцам старых мастеров (Дюрер, Рафаэль, Перуджино).

7

Все стихи в этом рассказе переведены К. Богатыревым.

Content

Эрнст Теодор Амадей Гофман
Выбор невесты

ГЛАВА ПЕРВАЯ, повествующая о невестах, свадьбах, правителях канцелярии, турнирах, процессах ведьм, колдунах и прочих занимательных предметах

ГЛАВА ВТОРАЯ, повествующая о том, как сигара, которая никак не загоралась, привела к объяснению в любви, хотя влюбленные уже до того стукнулись лбами

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, содержащая описание примет правителя канцелярии, объяснение причины, побудившей его слезть с лошади великого курфюрста, а также повествующая о других небезынтересных предметах

Примечания