Альманах Бориса Стругацкого

«Полдень, XXI век» (ноябрь 2011)

Колонка дежурного по номеру

Писать про литературу нечего, а про политику не хочется.

Нет, то и другое существует, вызывает определенный интерес и споры, но это происходит уже, скорее, по привычке, а схватки оппонентов возникают не ради утверждения идеи, а для того, чтобы уязвить соперника и доказать ему свою силу.

Ибо идей нет уже давно. Я говорю не о мысли избрать в Думу хотя бы парочку умных и знающих людей, а о той общественно-политической идее, которая может сплотить тысячи и определить стиль жизни хотя бы нескольких поколений. Которая позволяет ждать будущее с надеждой. Которая помогает терпеть лишения. И без такой идеи человеку плохо.

Плохо и литературе, ибо во многом через нее прорастали в прошлом эти идеи. Когда их нет, литература сводится к констатации фактов и более или менее ловким придумкам для развлечения публики.

Когда такая идея есть, многое становится ясным – с кем ты, за кого и кто твой враг. Как на войне. Попытка создать образ врага, не имея собственной позитивной идеи, всегда попахивает корыстью. «Разрушить до основанья» можно, но построить наш новый мир труднее, потому что не знаем как.

В результате единственный жизненный стимул, который предлагается в отсутствие идей, – это тупое зарабатывание, а точнее, собирательство денег всеми возможными путями, чтобы потом обменять их на жизненные блага в немыслимых количествах. Общество прекрасно знает своих миллиардеров и весьма посредственно – писателей и художников, если они по счастливой случайности не являются хотя бы миллионерами.

И вот прожит еще один год, и мы вряд ли приблизились к цели, потому что она в тумане. Может быть, мы уходим от нее. Но все время кажется, что она все-таки есть и не имеет никакого отношения к богатству, потому что, как известно, богатые тоже плачут, даже скопив свои миллиарды, причем плачут сурово, по-крупному.

Иногда кровавыми слезами.

Александр Житинский

1

Истории. Образы. Фантазии

Виталий Забирко

Приворотное зелье

Рассказ

1

Вопреки своей фамилии Похмелкин не пил, не курил, не дебоширил и был скромным стеснительным парнем, робеющим в присутствии девушек. Работал он в метрополитене, по восемь часов в сутки водил поезда, запертый от поползновений террористов в кабине машиниста, как в одиночной камере, что никак не добавляло ему общительности. Сегодня у Димы был выходной, он с утра сидел в беседке во дворе и с тоской смотрел на окна Машки Ларионовой. Нравилась ему Машка, но она его не замечала. На что ей, с её броской красотой, невзрачный паренёк, когда вокруг неё вились ребята со всего квартала? И на дискотеку водили, и в кафе, и…

«Уйду в отпуск, поеду в деревню к маме, – думал Похмелкин, не отводя взгляда с Машкиных окон. – Может, там с какой девчонкой познакомлюсь…»

Дверь второго подъезда приоткрылась, сердце у Димки ёкнуло, но вместо Машки во двор выглянула голова татарина Могола, Машкиного соседа по лестничной площадке. Он воровато огляделся, открыл дверь шире, вынес стремянку и потащил её к углу дома. Затем вернулся в подъезд и снова появился на крыльце с большой мраморной доской под мышкой. Отнеся доску, прислонил её к стене, снова насторожённо огляделся вокруг, тяжело вздохнул и начал решительно взбираться на стремянку.

Зулипкар Мордубей по паспорту, Могол стыдился своего неблагозвучного для русского слуха имени, зато гордился многообещающей фамилией и в юности достаточно покуралесил, пытаясь ей соответствовать. Однако то ли он неправильно трактовал фамилию, то ли из-за хилого телосложения, но по морде доставалось в основном ему, и Могол вечно ходил с расквашенным носом или подбитым глазом. Получая паспорт, он настоял, чтобы в графе «национальность» ему записали «татаро-монгол», после чего долго стращал жильцов дома, обещая устроить всем такое иго, что мало не покажется. Но и здесь фортуна отвернулась от Могола. Как это часто бывает с тщедушными мужчинами с большими претензиями, жену он, в противоположность себе, выбрал крупную, дородную, быстро очутился под её каблуком и теперь, в глаза ласково называя жену Ингушка, за глаза именовал исключительно «Иго моё». А от бурной молодости и записи в графе «национальность» осталось только прозвище, хотя знаменитая династия Великих Моголов не имела никакого отношения ни к татаро-монгольскому игу, ни к претензиям Зулипкара Мордубея на родство с племенами Золотой Орды.

Взобравшись на стремянку, Могол достал из-за пояса молоток, приставил шлямбур к стене и ударил.

– Ты что это делаешь?! – выскочила на стук из первого подъезда дворничиха баба Вера. – Чего стенку колупаешь, мусоришь тут?!

Поскольку для Могола страшнее зверя, чем жена, не было, к крику дворничихи он отнёсся спокойно.

– Государственным делом занимаюсь, – ответил он, продолжая долбить стену. – Мемориальную доску устанавливаю. Вон, почитай.

Баба Вера недоверчиво приблизилась, прочитала надпись на доске.

– Депутату Хацимоеву? – поджала она губы.

– Памяти его, безвременно убиенного, – уточнил Могол.

Депутата Хацимоева застрелили во дворе месяц назад. Он возглавлял комитет по надзору за расходованием государственных субсидий, на которые строил себе особняк за городом. Однако переехать в особняк не успел. Вероятно, с кем-то не поделился, но на мемориальной доске было высечено, что убили его по политическим мотивам.

– А кто распорядился? – возмутилась дворничиха. – Меня первую в известность должны ставить!

– А ты к вдове зайди, – отмахнулся молотком Могол. – Её идея…

– Выходит, самоуправство? – заключила баба Вера. – Разберёмся! – грозно пообещала она и решительно направилась к дверям второго подъезда.

Гулкие удары молотка эхом разносились по двору, но больше, кроме дворничихи, никто из жильцов не проявил интереса к грохоту. Только Портянкин, живший на пятом этаже, выглянул в окно, посмотрел на Могола в бинокль, нехорошо ухмыльнулся и исчез в глубине комнаты. Пошёл писать очередной донос участковому, сержанту Милютину. По части доносов Портянкин был мастак и уже в печёнках сидел у участкового, так как настоятельно требовал незамедлительного реагирования на свои заявления.

Минут через десять баба Вера вернулась, поглаживая оттопыривающийся кармашек фартука.

– Если б Хацимоев брал пример с жены и не был таким скупердяем, то ещё бы пожил, – доверительно сообщила она Моголу. – Как закончишь, меня кликни. Приберу за тобой мусор.

– Можешь приступать, – сказал Могол, втыкая в пробитые дырки пластиковые пробки. – Мне доску осталось повесить. Подсоби.

Дворничиха подала мраморную доску, Могол приставил её к стене, ввернул золочёные болты и, отстранившись на стремянке, посмотрел на свою работу.

– Лепота! – сказал он. – Как помру, мне такую же повесьте. Мол, жил в этом доме последний потомок великого народа татаро-монголов.

– Ишь, размечтался! – фыркнула баба Вера. – Слазь, подметать буду.

Пока Могол вкручивал болты, она успела сходить за совком и метёлкой.

Могол вынул из-за пазухи сложенный в несколько раз кусок полотна, развернул его и набросил материю на доску.

– Сегодня в три открывать будут, – сообщил он, спускаясь со стремянки.

– Опять цветами намусорят, – недовольно резюмировала дворничиха и принялась подметать. Недовольство она проявляла для порядка, в душе надеясь за уборку двора после торжественного открытия мемориальной доски выцыганить у вдовы дополнительное вознаграждение.

Могол отнёс стремянку и вновь появился на крыльце, оглядываясь по сторонам с видом воробья, возомнившего себя орлом. Вдова хорошо заплатила за работу, жены, которая непременно отобрала бы деньги, дома не было, и потомок великого народа татаро-монголов искал собутыльника. Не увидев во дворе никого, кроме сидевшего в беседке Похмелкина, Могол зашагал к нему.

– Привет, Похмелюгин! – сказал он, подходя.

– Здравствуйте, – смущённо кивнул Дима и робко поправил: – Я – Похмелкин.

Могол на поправку не обратил внимания и спросил напрямик:

– Пива хочешь?

Дима замялся. Никаких алкогольных напитков, даже пива, он не потреблял.

– Ну… э-э… – замямлил он, стеснительно отводя взгляд в сторону.

Могол воспринял его нерешительность по-своему.

– Гони двадцатку, сейчас принесу!

Вдова Хацимоева дала на две бутылки водки, но тратить эти деньги на пиво Могол считал кощунством.

Дима пить не хотел, денег давать тоже, однако из-за своей чрезвычайной стеснительности отказать не смог. Полез в карман, достал двадцать рублей и протянул Моголу.

– Жди здесь, скоро буду! – пообещал Могол и помчался в ларёк за углом.

В то, что Могол вернётся, Дима не поверил, поэтому остался сидеть в беседке, продолжая бросать тоскливые взгляды на окна Машкиной квартиры. Вдруг она выйдет во двор, поздоровается с ним, и тогда он, наконец, решится пригласить её на дискотеку. Или в кафе. А потом… От возможного продолжения у Димы перехватывало дух и сладко кружилась голова.

Во двор въехал грузовик с горой плотно набитых мешков, остановился у третьего подъезда, и шофёр посигналил. На звук клаксона на крыльцо выскочил кавказец Гиви, снимавший двухкомнатную квартиру на первом этаже, открыл борта, и они вместе с шофёром, также кавказской национальности, начали споро таскать мешки в подъезд. Гиви торговал на рынке и использовал снимаемую квартиру под склад. На мешках крупными трафаретными буквами было написано «ГЕКСОГЕН».

Из своего окна выглянул Портянкин, прочитал в бинокль надпись и со злорадной усмешкой бросился к телефону.

Вопреки ожиданию, Могол вернулся, хотя и отсутствовал минут десять. В руках он нёс двухлитровую пластиковую бутыль с пивом, карманы оттопыривались двумя бутылками водки. Бутыль с пивом была надпита, а Могол слегка навеселе.

– Заждался, Алкашов? – весело поинтересовался он, поставил бутыль на столик и вынул из кармана пластиковые стаканы.

– Не… – смущённо повёл плечами Дима и снова просительно поправил: —Я – Похмелкин.

– А по мне – хоть Петров-Водкин, хоть Иванов-Сам огонов! – осклабился Могол и сел. – Сейчас мы с тобой пивка креплёного врежем. Сам понимаешь, пиво без водки – деньги на ветер.

Непьющий Дима не понимал, но интересоваться – почему, не стал.

Могол налил в стаканы пиво, затем, пока пена опадала, достал из кармана плавленый сырок, развернул фольгу и положил на столик.

– Не есть! – строго предупредил он. – Пьем вприглядку, в крайнем случае, разрешаю занюхать!

Могол огляделся по сторонам, увидел, что из своего окна за ними в бинокль наблюдает Портянкин, и скрутил ему фигу. Портянкина от окна словно ветром сдуло.

– Поглядывай, не покажется ли участковый, – предупредил Диму Могол. О «своём иге» он упоминать не стал, чтобы не накликать. От участкового можно отвертеться, мол, исключительно пиво пьём, а от жены ничто не спасёт. Амбец будет полный, наблюдай, не наблюдай, пей водку или просто так сиди.

Могол взял один стакан с пивом, опустил под стол и там, не вынимая из кармана бутылку, разбавил, не скупясь, водкой. То же самое проделал со вторым стаканом.

– Будем!.. – провозгласил он, поднося стакан ко рту.

Дима нерешительно взял второй стакан.

– …здоровы? – поинтересовался он.

Могол чуть не поперхнулся.

– Типун тебе на язык! – гаркнул он, отстраняясь от стакана. – Кто ж такое под руку говорит?! – Он перевёл дух, снова сказал: – Будем!.. – и залпом осушил «креплёное пиво». Шумно втянул воздух, прижимая кулак к носу, и вперился выпученными глазами в плавленый сырок. Водка была палёной и пробирала крепко.

Диму передёрнуло. Он осторожно понюхал пиво-водочный коктейль, поморщился, затем пригубил так, чтобы на язык не попало, и поставил стакан на стол.

– Брезгуешь, Недопиватов?! – возмутился Могол. Ретивое далёкой юности ударило ему в голову. – А в морду хочешь?!

– Что вы, что вы… – испуганно залепетал Дима. – Непьющий я…

– Вот те на! – изумился Могол. – А как же мы с тобой разговаривать будем?

Вопрос остался без ответа, так как в это время во двор с двух сторон с воем милицейских сирен влетели чёрные бронированные микроавтобусы и замерли у грузовика, зажав его в клещи. Из машин посыпались бравые спецназовцы в камуфлированной форме, масках и с автоматами наперевес. Ударами прикладов шофёра грузовика уложили ничком на асфальт, часть спецназовцев устремилась в подъезд, а остальные заняли круговую оборону, готовые палить в кого угодно, кто рискнёт приблизиться к грузовику.

– Ты куда?! – прошипел Могол, дёргая за рубашку вскочившего со скамейки Диму. – Ещё пулю ненароком схлопочешь… Сиди. Отсюда спектакль смотреть будем.

В доме захлопали, открываясь, окна, из них, как из театральных лож, стали высовываться заинтригованные жильцы. Некоторые, особо смелые, начали выходить во двор.

Самым смелым оказался Яша Тоцкий, считавший себя великим, но невостребованным композитором, временно подрабатывающим в музыкальной школе. Он возвращался с работы и, заходя во двор, не только не слышал милицейских сирен, но и ничего вокруг не замечал, так как про себя напевал пришедшую в голову гениальную мелодию, которая должна была принести ему мировую известность, хотя на самом деле принадлежала композитору Хренникову. Окрылённый посетившей его музой, Яша спешил домой, чтобы сесть за пианино, наиграть мелодию и записать ноты, как тут на его пути встал спецназовец с автоматом.

– Стой, ты куда?!

– Куда, куда… – рассеянно пробормотал Яша. – Живу я здесь…

Он попытался обойти спецназовца, но тот ударом кулака сбил его с ног.

– Лежать!!! Мордойвниз! Руки за голову! Стрелять буду!

Кулак спецназовца вышиб Яшу из музыкального эмпирея в российскую реальность. Уткнувшись носом в асфальт, он скосил глаза, увидел распростёртого рядом шофёра-кавказца, лежащий у колеса грузовика мешок с надписью «ГЕКСОГЕН», сапоги спецназовца у своего лица и сразу всё понял.

– Что ж это вы еврея от кавказца отличить не можете… – воззвал он к совести правоохранительных органов.

– Молчать! – гаркнул спецназовец. Совесть не имела никакого отношения к внутренним органам, тем более правоохранительным. – А то и за еврея врежу!

Яша благоразумно замолчал.

Наиболее благодарным зрителем спектакля оказался Портянкин. С довольной ухмылкой он то подносил бинокль к глазам, то опускал его, чтобы злорадно потереть руки. Естественно, кто заказывает музыку, тому и дивиденды капают.

Из подъезда двое спецназовцев вывели Гиви с заломленными за спину руками.

– Пачэму?! – кричал Гиви. – Я законопослушэн гражданын! Всэ документ на торговля эст!

– А это что написано? – указал на мешок сопровождавший Гиви капитан спецназа.

– Напысано?! Мала что на мэшок напысат можна! – возмущался Гиви. – Умой тёты Исабэл на сарай «хрэн» напысано! Она открыват двэр, а там дрова! Сахар в мэшок, сахар!

– Сахар, говоришь? – недоверчиво переспросил капитан. – Сейчас проверим.

Он вынул десантный нож и вспорол мешок, лежавший на асфальте. Из прорехи хлынул поток белого кристаллического песка.

– Пробуй! – приказал капитан.

Спецназовцы отпустили Гиви, он бросился к мешку, зачерпнул горсть кристаллов, запихнул в рот и, давясь, принялся жевать.

– Сладкый, как халва! – заявил он.

Капитан взял щепотку, попробовал на язык.

– Гм?.. – недоумённо повёл он плечами. Затем вскочил на грузовик, вспорол следующий мешок и приказал: – А теперь пробуй отсюда!

Когда все мешки на грузовике были вспороты и их содержимое опробовано, капитан увёл Гиви в подъезд, чтобы в квартире продолжить органолептическую идентификацию груза.

Минут через пять он появился на крыльце уже без Гиви, разочарованно махнул рукой и стащил с лица шерстяную маску. Лицо у капитана было красным и потным, он переел сладкого, и теперь его мутило, как диабетика.

– Ложная тревога. Отбой!

Спецназовцы повскакивали в бронированные микроавтобусы и умчались на той же скорости, что и появились. Будто их и не было.

– Как работают! – с завистью покачал головой Могол. – Обещал я вам иго? Получите!

Яша и шофёр неуверенно поднялись на ноги. Разочарованные зрители начали расходиться, а детишки бросились к горкам насыпавшегося с грузовика сахарного песка и принялись играться. Им давно обещали завезти в пустующую песочницу песок, и они не видели никакой разницы между сахарным песком и настоящим.

На крыльце появился Гиви.

– Вах, вах! – запричитал он, глядя на разорение. – Какой дэнги пропал! Кыш, отсэдова! – прикрикнул он на ребятишек, и они всполошённой стайкой брызнули в разные стороны.

– Кричи, не кричи, это твои проблемы! – подступилась к Гиви баба Вера. – А кто убирать будет?

– А кто мнэ дэнги вэрнёт?! – не остался в долгу Гиви.

– Нет, а кто убирать будет? – гнула своё дворничиха.

Они поприпирались минуты две, затем Гиви сунул бабе Вере сто рублей, она отстала, а Гиви вместе с шофёром принялись вёдрами таскать сахар в квартиру.

Потирая челюсть, Яша постоял немного, пытаясь вспомнить гениальную мелодию, но удар кулака спецназовца начисто отшиб память. Хренников мелодию написал, к Хренникову она и вернулась. Домой идти Яше расхотелось, да и не к чему. Он оглянулся, увидел в беседке Могола с Димой, стоящие на столике бутыль с пивом и стаканы и направился к ним.

– Что ж это такое делается? – пожаловался он, подходя. – Как что случается, так евреи виноваты…

– Выпьешь? – предложил Могол, сочувственно глядя на расплывающийся по скуле Яши синяк, и пододвинул к нему Димкин стакан.

– Выпью, – сказал Яша.

И выпил. Поморщился, потянулся к плавленому сырку, но получил по руке.

– Закусь вприглядку!

– А занюхать можно?

– Занюхать можно.

Яша взял сырок, понюхал, пожевал губами под бдительным взором Могола и с видимым сожалением вернул.

– Ещё выпьешь? – снова предложил Могол. – А то Собутыльников не пьёт, – кивнул он в сторону Димки.

Дима окончательно сконфузился.

Яша сделал вид, что раздумывает над предложением, затем согласно кивнул.

Могол налил в стаканы пиво и разбавил его под столом водкой.

Они выпили, Яша потянулся за сырком и снова получил по руке.

– Я занюхать! – обиженно протянул он, хотя про себя думал надкусить.

– Только занюхивай, – разрешил Могол. – Много вас таких, на закусь охочих! Вон, Трезвенников не пьёт, а на сырок тоже косится.

Под наблюдением Могола Яша понюхал сырок.

– Что за жизнь у евреев, – вздохнул он. – То в морду бьют, то по рукам… И всё за чужие грехи.

Не будучи Эйнштейном, ни даже Хренниковым, Яша, как и Могол, ничего существенного, кроме национальности, предъявить не мог.

– Чего жалуешься? – недовольно скривился Могол. – Вашу нацию сколько веков истребить пытались, а всё никак. А от моей великой нации только я остался. Последний.

Яша жил в доме недавно, получив квартиру в наследство от тёти Сони, поэтому о родстве Могола с великой нацией татаро-монголов ничего не знал и на всякий случай промолчал. Свежо было воспоминание о кулаке спецназовца.

– Почему? – робко вставил слово Дима. – Татары есть, монголы – тоже…

– А татаро-монголов уже нет! – отрубил Могол и так посмотрел на Диму, что ему раз и навсегда расхотелось спорить на национальные темы.

Гиви с шофёром закончили перетаскивать сахар в квартиру, грузовик уехал, и баба Вера принялась подметать. Она намела три ведра сахара вперемешку с пылью, но не высыпала в мусорный контейнер, а понесла домой.

– Самогон гнать будет! – безапелляционно заявил Могол.

– Да? – не поверил Яша.

– Точно тебе говорю! – сказал Могол, в очередной раз манипулируя стаканами под столом и опасливо косясь по сторонам. – Во, гляди, американец показался!

Из первого подъезда вышел высокий представительный мужчина в джинсах, ковбойке, бейсбольной кепке и с фотоаппаратом, висящим на груди. Поселился он в доме полгода назад и по заказу американской издательской фирмы «Эй Ти» писал книгу «Год в России, не зная русского языка». Главным условием контракта был пункт, согласно которому ему предстояло прожить год в России, не пытаясь изучить русский язык. Из-за этого, а также из-за своего имени – Харкни с американцем с первого дня пребывания в стране начали случаться казусы. Считая своим долгом представляться на американский манер вместе с названием ангажировавшей его фирмы, он белозубо улыбался и говорил новым знакомым: «Эй Ти Харкни!» На что российские граждане тут же начинали плеваться. Целых две главы Харкни посвятил столь необычному ритуалу русских при знакомстве и продолжал набирать материал для книги, грозившей в Соединённых Штатах стать бестселлером. Кто-то из доброхотов на полном серьёзе долго переубеждал Харкни, что по-русски название американского издательства звучит не «Эй Ти», а «Эй, Ты», и Харкни после некоторых колебаний решил, что изменение одной буквы не означает изучение русского языка. Основательно попрактиковавшись в произношении необычного для американца звука «ы», он научился-таки правильно говорить «Эй, ты, харкни!» Эффект превзошёл все ожидания, и Харкни посвятил этому ещё одну главу.

Стоило американцу показаться во дворе, как его тут же окружили ребятишки.

– Ты кто такой?! – хором спросили они.

– Эй, Ты, Харкни! – гордо заявил американец, и детишки начали отчаянно плеваться.

– Что это вы мне двор заплёвываете?! – закричала баба Вера, которая относила домой последнее ведро грязного сахарного песку.

Дети бросились врассыпную.

Американец повернулся к бабе Вере, обворожительно улыбнулся, выставив напоказ белоснежные вставные зубы, и представился:

– Эй, Ты, Харкни!

– Я тебе так харкну, что век не отмоешься! – зло пообещала дворничиха и скрылась в подъезде.

– Эй, Харкни! – позвал американца Могол и помахал ему рукой. – Иди к нам!

Услышав знакомое обращение, американец сплюнул, рассмеялся и зашагал к беседке. Войдя в неё, он остановился и снова представился.

Все деликатно сплюнули.

Харкни показал на фотоаппарат и жестом предложил сфотографироваться.

– Ни в коем случае! – категорически помахал пальцем Могол. – Ни к чему нам фиксация правонарушения.

Американец расстроился, и тогда Могол сочувственно предложил:

– Водку с пивом будешь?

– Водка? – переспросил Харкни и недоумённо посмотрел на Могола. Водка, она и в Америке водка, но с остальными словами автор будущего бестселлера был не в ладах по условиям контракта.

– Энд бир, – подсказал Яша, знакомый с английским языком по наклейкам на бутылках.

– Бир? – Американец расплылся в улыбке. – Оу, ес!

Могол достал из кармана третий пластиковый стакан, проделал под столом нехитрую операцию и протянул пиво-водочный коктейль Харкни.

– Пей.

Харкни перевёл вопросительный взгляд на Яшу, которого уже считал толмачом.

– Прозит! – поднял свой стакан Яша и выпил.

Американец последовал его примеру и тоже выпил залпом.

Российский коктейль из пива с палёной водкой металлическим ёршиком продрал горло, Харкни закашлялся, заперхал, на глазах выступили слёзы. Он схватил со стола плавленый сырок и впился в него зубами.

– Как американцу, так можно, а еврею – фигушки, – обиженно пожаловался Яша.

– Он же иностранец, – отмахнулся Могол. – Что с него возьмёшь? Дикий человек. Учить его манерам застолья да учить…

У входа в беседку возникла фигура участкового.

– Добрый день, граждане, – официально поздоровался он. – Чем занимаемся?

– Пиво пьём, – не растерялся Могол.

– Поступил сигнал, что не пиво вы здесь пьёте, – строго сказал сержант Милютин.

– А что?

– Водку пьянствуете.

– Энд бир, – набитым ртом подсказал американец, услышав знакомое слово. С видимым сожалением, что фольга из-под плавленого сырка несъедобна, он положил её на стол.

– Вот, видите? Харкни врать не будет.

При звуке своего имени у американца сработал условный рефлекс, как у собаки Павлова.

– Эй, Ты, Харкни! – представился он участковому.

Участковый укоризненно посмотрел на него и вежливо, во избежание международного конфликта, сплюнул.

– Я бы вашему сигнальщику морду начистил! – заявил Могол. – Наводит тень на плетень, порочит добропорядочных граждан! Пива, сержант, не хотите?

Сержант тяжело вздохнул, снял фуражку, вытер её изнутри платком и снова водрузил на голову. Выпить пива он был не против, как и не против того, чтобы склочнику Портянкину морду набили. Достал он участкового своими доносами до самого некуда.

– Спасибо, нет, – через силу отказался сержант Милютин. – Служба. А вы здесь поаккуратней – пиво пейте, но не более.

Он козырнул и направился своей дорогой.

– Знаешь, Пьяндыбин, чем мент отличается он обычных людей? – спросил Могол Диму, когда сержант отошёл настолько, что слышать не мог.

– Не-ет…

– Обыкновенный человек платком потный лоб вытирает, а мент – фуражку!

Могол с Яшей засмеялись, глядя на них засмеялся и Харкни. Но Дима не смог, потому что именно в этот момент из подъезда вышла Машка Ларионова. Рот у Димы приоткрылся, взгляд застыл, сам он превратился в зачарованную статую.

– Хороша тёлка! – одобрил Могол, перехватив взгляд Димы.

Дима покраснел, но взгляд от Машки не отвёл.

– Да ты, Непросыхалов, как погляжу, втюрился, – продолжал Могол. – Девственник, что ли?

Дима покраснел ещё больше.

– Точно, девственник. То-то, гляжу, непьющий, некурящий…

Машка остановилась и повернулась лицом к подъезду, явно кого-то поджидая. У Димы заныло сердце, но когда на крыльце показалась Аэлита Марсова, Машкина подружка из тридцать четвёртой квартиры, с души отлегло. Он-то думал, что Машка поджидает Серёгу Брось-Оторвилова, с которым часто её видел.

Девчонки о чём-то весело защебетали и направились со двора. Стройная, высокая Машка и толстая, низкорослая Аэлита, прозванная за свою бесформенность Кубышкой, представляли собой несуразную пару. Как это часто бывает среди девчонок, одна дружила из зависти к фигуре подруги, другая – чтобы подчеркнуть свою красоту.

– Ты что, Винищев, и на Кубышку глаз положил? – подначил Могол. – Не советую. Она – инопланетянка, у неё всё, если не поперёк, то с зубами.

– Да ну? – удивился Яша.

– Не да ну, а нуда! Говорю, значит, знаю. Это на улице они с мамашей на людей похожи, так как скафандры человеческие одевают. А дома они зелёные, бесформенные, со щупальцами… Портянкин рассказывал – он в бинокль в их окна заглядывал.

– Портянкину соврать, что тебе водки выпить, – отмахнулся Яша.

– Зато баба Вера никогда не врёт и точно знает, кто и что в мусоропровод выбрасывает. Эти Марсовы только пластиковые пакеты выкидывают, в которых булькающее голубое желе как живое подрагивает и попискивает. А ещё по ночам их окна призрачным светом светятся, а из форточки зелёные пузыри выплывают и в небо уносятся. Никак донесения на летающие тарелочки отправляют.

Услышав о летающих тарелочках и зелёных пузырях, Яша поскучнел. Знал он, в каких случаях чёртики мерещатся. Он посмотрел на Харкни, затем перевёл взгляд на Диму.

Ни бельмеса не понимающий по-русски американец охмелел от российского «ерша» и тупо смотрел на фольгу из-под плавленого сырка. Дима тоже пребывал в прострации, но совсем по другому поводу. Отрешённым взглядом он уставился на угол дома, за которым скрылась Машка Ларионова.

– Дима, а ты что, правда, девственник? – спросил Яша, чтобы переменить тему.

Дима очнулся и густо покраснел.

– Сам не видишь? – обидно хохотнул Могол. – С его характером он девственником до конца жизни останется. Ничего ему не поможет, разве что приворотное зелье.

Он налил под столом очередную порцию.

– Лучшее приворотное зелье! – провозгласил он, протягивая Диме стакан. – Как выпьешь, робость исчезнет, язык развяжется, с любой девкой познакомишься!

Дима отчаянно замотал головой.

– Эх!.. – махнул на него рукой Могол и предложил стакан Яше.

Яша не отказался, американец тоже, хотя продолжал гипнотизировать взглядом фольгу. Не привык Харкни пить без закуски такими дозами, но ещё ни один американец не отказывался от дармовой выпивки.

Могол выпил, шумно занюхал кулаком, затем в пьяном откровении наклонился к Диме и, понизив голос, доверительно посоветовал:

– Тогда иди к Карге… Она такое зелье пропишет, что от девок отбою не будет. Познаешь, наконец, неземное блаженство…

Яша захихикал, а Могол фыркнул. Харкни в этот раз их не поддержал – ему очень хотелось закусить, и он в тщетной надежде обшаривал взглядом пустой стол.

2

Шахирезада Одихмантьевна Карга проживала в квартире номер тринадцать и была самой настоящей ведьмой. Жильцы дома полушёпотом поминали её фамилию исключительно с аристократическим ударением на первом слоге, и никто не осмеливался произнести иначе. Во избежание. Всякому известно, что ведьм лучше не обижать даже за глаза.

Поднявшись на четвёртый этаж, Дима в нерешительности остановился на лестничной площадке. Вначале он послушался совета Могола, но теперь, когда пришёл под дверь квартиры ведьмы, оробел. А что если она за приворотное зелье потребует бессмертную душу? Отдавать душу за неизведанное «неземное блаженство» не хотелось. Судя по многим супружеским парам, в частности Могола с его «Игом», обмен был явно неравноценным.

Дверь оказалась самой обыкновенной: обитой зеленоватой искусственной кожей, без смотрового глазка, со стандартным номерком и стандартной кнопкой звонка на стене. Но рука не поднималась позвонить. Дима вздохнул и только собрался развернуться, чтобы уйти, как дверь открылась сама собой.

На пороге квартиры стояла дива – жгучая брюнетка в облегающем тёмном платье до пола с огромными чёрными глазами и очень длинными ресницами. Дима никогда не видел Шахирезаду Одихмантьевну, поэтому она, в соответствии с фамилией и профессией, представлялась ему древней сгорбленной бабкой, трясущейся и шамкающей, опирающейся на клюку. А это, вероятно, домработница.

– Здравствуйте, Дима, – задушевно сказала дива грудным голосом, – проходите.

Дима глянул диве в глаза и с обмиранием сердца понял, что никакая она не домработница. Как сомнамбула, он безвольно направился к двери.

Дива провела его в пустую комнату с выцветшими старыми обоями со странными подпалинами, открыла потайную дверь в стене, которую он увидел только тогда, когда Карга прикоснулась к ней, и повела по длинному, чуть ли не бесконечному тускло освещённому коридору.

Дима шёл в сумеречном состоянии, почти ничего не замечая вокруг, и понимал только одно – такой коридор насквозь пронизывал весь дом и вёл куда-то в неизвестность. Он ожидал, что в конце концов они очутятся к мрачном сыром подземелье со стеллажами, уставленными алхимическими ретортами и прочими затянутыми паутиной причиндалами чёрной магии; с чучелом крокодила, со свешивающимися с потолка пучками сушёных мышей, жаб и змей, из которых ведьма будет варить в котле приворотное зелье. Ничего подобного! Карга открыла одну из дверей и ввела его в залитый дневным светом круглый зал из стекла и бетона, напоминающий офис преуспевающей фирмы, с зеркально-серым паркетным полом, белым пластиковым потолком и сплошным окном по периметру, из которого открывался вид с холма на девственный лес.

Яркий свет солнечного дня из окна на миг ослепил Диму, и только затем он увидел, что зал почти пуст, только у противоположного от дверей конца стоит огромный стол со встроенным дисплеем компьютера, клавиатурой и панелью переговорного устройства. Стол полукругом изгибался вокруг рабочего кресла, а напротив стояло кресло для посетителей.

Карга подвела его к креслу, усадила, затем обогнула стол и села сама.

– Курите? – предложила она, пододвигая к Диме коробку с длинными тонкими сигаретами.

Он не услышал – во все глаза смотрел в окно. Лес был странным – настолько девственным и плотным, что нигде не просматривалось полянок, тропинок, линий высоковольтных передач и никакой иной деятельности человека. И деревья были странными – высокие, с зелёными стволами и ветками, больше напоминающими листья. Над дальними деревьями в безоблачном небе степенно кружила стайка птиц. Судя по размерам, определённо хищных. Или стервятников.

– Ах, да, что я спрашиваю… – поморщилась Карга. – Вы же некурящий… – Он достала из ящика стола длинный, как указка, мундштук и постучала им по руке Похмелкина. – Дима!

– Да? – очнулся он и смутился. – Извините… Я думал, здесь будет несколько иначе…

– Что вы, Дима, – улыбнулась Шахирезада Одихмантьев-на, – магия идёт в ногу со временем. Это в средневековье я рядилась в лохмотья, жила в пещере и варила в котле снадобья из пауков и лягушек. Сейчас иные времена – никто к грязной нечёсаной старухе в пещеру на приём не пойдёт.

Она заглянула Диме в глаза, он покраснел и потупил взгляд. Такая женщина… К чему привораживать непостоянную Машку Ларионову, которая парней меняет, как перчатки, когда напротив сидит черноокая красавица? Может, её пригласить на дискотеку? Или в Аква-парк?

Дима приоткрыл рот, но, как всегда, оробел и не смог вымолвить ни слова.

– И не мечтайте! – погрозила пальчиком черноокая дива, демонстрируя ясновидение. – У нас с вами чисто деловые отношения. Итак, вам нужно приворотное зелье?

– Д-да…

– Вы по протекции Зулипкара Мордубея? – спросила Шахирезада Одихмантьевна, заглядывая в ежедневник.

– Д-да, он п-пор-рекомен-ндовал об-братиться…

– А что это за стук сегодня во дворе был? От микросотрясений у меня в термостате змеиное молоко прокисло.

– Это Могол на стену мемориальную доску вешал…

– Даже так? – удивилась Карга и повернулась лицом к компьютеру.

Дисплей засветился голубым светом, Шахирезада Одихмантьевна бросила на него наливное яблочко, оно покатилось по краю, и на экране проявился Могол, привинчивающий к стене мемориальную доску депутату Хацимоеву.

– Что ж, по делам и воздастся, – усмехнулась Карга, прочитав надпись на доске. – Будет памятка Мордубею…

Она отключила компьютер и вставила сигарету в мундштук.

Из-за спины донёсся дробный стук лап по паркетному полу, и Дима обмер. Судя по звуку, пёс был порядочных размеров. Он подбежал к креслу и принялся тереться о Димину ногу. Дима осторожно скосил глаза, и волосы на голове зашевелились.

О его ногу тёрся трёхголовый, размерами с телёнка, дракон с купированным хвостом и рудиментарными крылышками на спине. Пасть левой головы что-то жевала, из пасти правой капала слюна, а из пасти средней головы сквозь надетый асбестовый намордник сочились струйки дыма. Дракон повизгивал, крутил обрубком хвоста, заглядывал Диме в глаза, явно напрашиваясь на ласку.

– Не бойтесь Горыныша, он ещё маленький, – успокоила Карга. – Всего месяц назад из яйца вылупился. Иди сюда, – позвала она дракончика.

Горыныш радостно взвизгнул и, оскальзываясь когтями на паркетном полу, обежал вокруг стола. Карга погладила каждую голову, затем сорвала со средней головы намордник и поднесла сигарету на длинном мундштуке. Дракончик дохнул огнём как из огнемёта, Карга прикурила, и вновь нахлобучила на морду дракона огнеупорный намордник.

– Иди, погуляй, – шлёпнула она Горыныша повыше купированного хвоста, – а то ты мне клиентов распугиваешь.

Дракончик растаял в воздухе, и Дима наконец-то понял, зачем Карге столь длинный мундштук, что за странные подпалины он видел на обоях в пустой однокомнатной квартире, служившей прихожей внепространственных апартаментов ведьмы, и что за «стервятники» кружили вдалеке над лесом.

Картинно отставив в сторону руку с длинным мундштуком, Карга затянулась сигаретой, выпустила изо рта колечко дыма, и оно, трансформировавшись, повисло над её головой огромным вопросительным знаком.

– Вы ещё не передумали приобрести приворотное зелье? – спросила она.

– Нет, – через силу выдавил Дима пересохшим горлом и внезапно почувствовал, как горло у него отпустило и он впервые в жизни ощутил в себе подобие уверенности. Хоть в этом он смог настоять на своём.

– Нет в смысле «нет» или в смысле «да»? – переспросила обворожительная ведьма, снова затягиваясь сигаретой, и второй вопрос из сигаретного дыма повис над её головой.

– Я… хочу… приобрести… приворотное… зелье… – стараясь не мямлить, по словам выдохнул Дима.

Дымные вопросы над головой Карги растаяли.

– Так и быть, – сказала она, достала из ящичка стола небольшую колбочку с зеленоватой люминесцирующей жидкостью и поставила на столешницу. – Это – готовый экстракт. Теперь нужна капелька вашей крови.

– Подписать контракт? – внутренне похолодел Дима.

– Что вы, Дима, – снисходительно улыбнулась дива-ведь-ма. – Сейчас не средневековье, не нужна мне ваша бессмертная душа. А кровь необходима для активации приворотного зелья. Мы не отстаём от научно-технического прогресса. Как, по-вашему, можно приворожить человека? Путём введения реципиенту хромосом донора. Ваши хромосомы будут так действовать на сознание реципиента, что он без вас и помыслить себя не сможет.

– Тогда что вы потребуете взамен?

– Дорогой Димочка, мы идём в ногу не только с прогрессом, но и со временем. Поэтому берём за услуги то, что на настоящий момент самое ценное в мире.

– Неужели деньги? – ужаснулся Похмелкин. Он думал о высоких материях, о душе, а всё оказалось так прозаично…

– Увы, именно их, презренных. К сожалению, многое из этого, – Карга обвела рукой зал, – колдовством не создашь. Вот, почитайте прейскурант.

Она протянула Диме листок. Дима взял его и прочитал.

Приворотное зелье (состав на 100 г)

1. Томленье духа, специфическое (0,000000001 г) – $ 10,52.

2. Лунный свет, поляризованный (0,000000001 г) —$ 18,32.

3. Бес подрёберный, 1 шт. (0,000000001 г)—$23,46.

4. Таракашкины какашки, свежие (2,6 г) – $ 0,48.

5. Паучьи сети, целые, 3 шт. (0,3 г) —$ 18,00.

6. Дыхание зелёного змия (0,000000001 г) – $2,87.

7. Сморчок засушенный, толчёный (1,3 г) —$ 16,81.

8. Пепел любви (0,1 г) —$26,90.

9. Рога ветвистые, опилки (2,2 г) —$ 12,86.

10. Засос кровавый, отпечаток (0,000000001 г) – $6,12.

11. Пыльца ночной бабочки (0,1 г) – $ 100,00.

12. Конский возбудитель (0,1 г) – $ 11,46.

13. Испарина покойника, как разбавитель (93,3 г) – $ 50,38.

НДС (20 %)—$ 59,64.

Итого: $ 357,92.

Ниже шло примечание мелким шрифтом:

Количество и состав ингредиентов строго соответствует магической формуле. Утверждено к применению Минздравом России. Противопоказаний нет. Побочные эффекты: эксгибиционизм, мазохизм, морально-физическое истощение.

– Солидно… – протянул Дима, поглядев на общую сумму, и почесал затылок. Это не двадцать рублей Моголу на пиво дать.

– Так и товар качественный, – возразила ведьма. – Гарантирую, что ваша жизнь кардинально переменится.

Дима снова почесал затылок. Вот если бы Карга ещё пообещала, что переменится к лучшему… Вслух спросить Похмелкин не отважился и пробубнил:

– У меня при себе таких денег нет…

– Но на счету в банке есть, – вкрадчиво подсказала прозорливая ведьма. – Давайте вашу электронную карточку.

Не в силах противиться её завораживающему взгляду, Дима отдал. Звякнув, из стола выпрыгнул кассовый аппарат, Карга сняла деньги и вернула карточку.

– Теперь осталось только активировать зелье, – сказала она. – Дайте вашу руку. Левую, от сердца.

Как заправская медсестра, она смочила ватку спиртом, протёрла Димин безымянный палец, проколола его и выдавила каплю крови в колбочку с люминесцирующим раствором. Стоило капле крови упасть в раствор, как он мгновенно изменил цвет и запульсировал багровым светом.

– Можете забирать, – сказала ведьма, прижала ватку со спиртом к ранке на пальце и отпустила Димину руку. Затем закрыла колбочку пластиковой пробкой и пододвинула её к Похмелкину.

– Достаточно одной капле эликсира попасть на язык реципиента, как он на всю жизнь прикипит к вам возвышенными чувствами. Однако сам препарат годен всего два месяца. Запомните, когда он перестанет светиться, значит, срок его годности истёк.

– А как же… – облизывая внезапно пересохшие губы, начал Дима и запнулся. – А как мне эту каплю… ей на язык…

– Таких услуг мы не оказываем, – покачала головой Карга. – Это ваши проблемы. Всего вам доброго!

3

Как Дима возвращался по внепространственному коридору ведьминой квартиры, он не помнил. Может, и не шёл вовсе, а растаял в кабинете ведьмы, как Горыныш, чтобы материализоваться на лестничной площадке у двери номер тринадцать. В правой руке Похмелкин держал колбочку с пульсирующей багровым светом волшебной жидкостью, в левой – ватку со спиртом, которую прижимал безымянным пальцем к ладони. Дима выбросил ватку, посмотрел на колбочку, спрятал её в карман и направился к лестнице в меланхоличном настроении. Вопрос, как заставить Машку Ларионову отведать каплю приворотного зелья, ввергал его в уныние. Он попытался припомнить, как это делалось в сказках, и в пролёте между третьим и вторым этажами его таки осенило. Спящую красавицу в сказке усыпили яблоком, так и он сделает – купит на рынке самые красивые яблоки, шприцом введёт под кожицу приворотное зелье, а затем сядет у подъезда на скамейку с авоськой обработанных зельем яблок и будет поджидать Машку. Она выйдет и скажет: «Здравствуй, Дима!» – «Здравствуй, Маша. Яблочка хочешь?» – «Хочу». – «Угощайся».

При мысли о том, что произойдёт дальше, Дима чуть не сомлел на лестнице. Но быстро взял себя в руки и, воодушевившись, побежал вниз, прыгая через три ступеньки.

Во дворе, у угла дома, стояла толпа. Приближался час открытия мемориальной доски депутату Хацимоеву, и все ждали прибытия мэра. Но Диме было не до чужих торжеств – он спешил на рынок за яблоками.

Как только Похмелкин скрылся за углом, во двор въехал «мерседес» мэра. Телохранители проложили дорогу сквозь толпу, мэр прошёл к прикрытой покрывалом мемориальной доске и выразил свои соболезнования вдове, опиравшейся на руку сына – здоровенного детины, мастера спорта по боям без правил, что, несомненно, сыграло первостепенную роль в утверждении его начальником отдела культуры мэрии. Боец за культуру без правил поднял руку, призывая к тишине, в толпе прекратили переговариваться и приготовилась слушать.

– Сегодня мы собрались здесь, чтобы увековечить память нашего друга и соратника, сражённого наповал рукой наёмного убийцы, которую направляли наши политические враги, – начал мэр. – Но реформы не остановить! Мы будем продолжать дело, начатое депутатом Хацимоевым…

В толпе откровенно заскучали. Все знали, что Хацимоева кокнули на почве передела собственности, и никто не сомневался, что его «дело» строительства частных дач за казённый счёт найдётся кому подхватить и продолжить. Претендентов предостаточно, хоть по новой отстреливай.

В задних рядах стояли Яша, Харкни и Могол. Водку они уже допили и подошли к толпе в надежде, что здесь удастся добавить – у стены, на столике, рядом с ведром с алыми гвоздиками, стоял ящик с шампанским и возвышалась пирамида пластиковых стаканов. Яша вежливо поддерживал под руку нетвёрдо стоящего на ногах американца, который активно фотографировал эпохальное событие в жизни российского города, чтобы потом проиллюстрировать свою книгу. Колпачок с фотообъектива он снять забыл. А Могол, пока собутыльники были заняты делом, украдкой допивал пиво из пластиковой бутыли.

Наконец мэр закончил говорить, бравурно зазвучали фанфары, он протянул руку к покрывалу и сорвал его со стены.

Аплодисменты и приветственные крики вдруг начали стихать, фанфары дали «петуха» и смолкли.

– Ура-а! – закричал Могол, потрясая бутылью с остатками пива. – Ура… – тихо повторился он, удивляясь, что его никто не поддерживает.

– Ты что, изверг, сотворил!!! – не своим голосом заорала вдова и упала в обморок на руки сына.

Могол глянул на мемориальную доску и обомлел. И в этот момент в ящике сами собой начали выстреливать пробки из бутылок с шампанским.

– Держи его! – закричал Хацимоев-младший, указывая телохранителям мэра на Могола.

Увидев, как к нему сквозь толпу пробираются дюжие телохранители, Могол быстро проглотил остатки пива из пластиковой бутыли, швырнул её на газон и задал отчаянного стрекача.

И тогда над толпой, вначале тихо, затем всё громче и громче зарокотал гомерический хохот.

На мраморной мемориальной доске золотыми буквами сияла надпись:

В этом доме живёт

последний представитель

великой нации татаро-монголов

ЗУЛИПКАР МОРДУБЕЙ

Когда Дима, купив на рынке яблоки, вернулся, во дворе уже никого не было, кроме дворничихи бабы Веры. Двор был замусорен раздавленными гвоздиками, скомканными пластиковыми стаканчиками, битым бутылочным стеклом и мраморными осколками сорванной со стены и разбитой вдребезги мемориальной плиты. Баба Вера подметала и во весь голос костерила крутых мира сего всех вместе взятых и отдельно – безмозглого Могола, возмечтавшего об увековечении своего имени. Ещё утром она надеялась, что вдова доплатит за уборку двора после торжественной установки мемориальной доски, а теперь приходилось мести бесплатно.

Дима проскользнул в подъезд, вошёл в квартиру и полчаса обрабатывал яблоки, вводя шприцом под кожицу приворотное зелье. Затем снова сложил яблоки в авоську, вышел во двор и сел на скамейку возле подъезда, водрузив авоську рядом с собой. Оставалось надеяться, если Машка Ларионова, как всегда, не обратит на него внимания, то заметит хотя бы яблоки. Яблоки были большие, красивые, ароматные и светились на солнце.

Баба Вера закончила подметать, высыпала мусор в контейнер и, проходя мимо Димы, заметила авоську с яблоками.

– Где же ты такую красоту приобрёл? – поинтересовалась она, останавливаясь.

– На рынке, – простодушно ответил Дима.

– Вкусные, наверно? – продолжала намекать дворничиха.

Дима, похолодев, понял намёк. Сейчас баба Вера попросит угостить, и он, как всегда, не сможет отказать. Он представил себе воспылавшую к нему пламенной страстью бабу Веру, и его охватило отчаяние.

– Это не мои! – чуть не истерично выкрикнул он. – Это… Это…

Придумать, чьи яблоки, он не смог. Но для бабы Веры и этого было достаточно. Она оскорблённо поджала губы, процедила: «Жлоб!» и пошла своей дорогой.

Дима просидел на скамейке до позднего вечера. Мимо, кто из подъезда, кто в подъезд, проходили жильцы, здоровались, а Машка всё не шла. Некоторые интересовались яблоками, но Дима отшивал их, как бабу Веру, но уже без истеричных ноток в голосе.

– Не мои, – говорил он, не уточняя, чьи конкретно. – Попросили посторожить.

Жильцы прекращали расспросы и шли по своим делам.

Один раз поинтересовались не яблоками. Инга, жена Могола, остановилась напротив Димы и, грозно подбоченясь, строго спросила:

– Ты моего не видел?

– Да нет…

– А говорят, утром ты с ним в беседке водку распивал! – не терпящим возражений голосом сказала она, сверля Похмелкина взглядом.

– Что вы, я непьющий…

– Знаю я вас, непьющих! – не поверила она. – Пусть он только домой заявится! Я ему устрою!

Моголово Иго одарило Диму испепеляющим взглядом и, грузно шагая, направилось в подъезд. Дима проводил её взглядом и не позавидовал Моголу. Не дай бог его Машенька лет через десять окажется таким же монстром.

Стемнело, в окнах дома то там, то здесь начал зажигаться свет, а Машки всё не было. Завеялась куда-то и, может быть, вообще ночевать не придёт. Не первый раз – такая вот у Димы была тайная зазноба. Но сердцу не прикажешь.

Сидеть дальше не имело смысла, тем более что завтра Диме предстояло работать в первую смену. А первая смена в метрополитене начинается в пять утра.

Он уже собрался уходить, как вдруг из темноты к нему бесшумно метнулась чья-то тень.

– Всё тихо? – спросила тень, и Дима узнал Могола. Он сел на скамейку и, пригнув голову, принялся затравленно озираться по сторонам. – Меня никто не искал?

– Жена спрашивала…

– А больше никто?

– Больше никто… – пожал плечами Дима. Он не присутствовал на торжествах и не знал об изменившейся надписи на мемориальной доске.

– Ух… – облегчённо выдохнул Могол и распрямился. – Кажись, пронесло… Весь день в бегах, еле ушёл. – Тут он заметил авоську с яблоками и обрадовался: – Яблочки – это хорошо! – и протянул руку. – А то с утра не жравши…

– Нельзя! – выкрикнул Дима и, обомлев от собственной храбрости, ударил Могола по руке.

– Ты что, – возмутился Могол, – голодного человека яблоком не угостишь?! – и снова потянулся к авоське.

– Они… – запнулся Дима и, поняв, что, не сказав начистоту, от Могола не отделаешься, прошептал: – Они с приворотным зельем…

– Ах, ты!.. – поспешно отдёрнул руку Могол. – Так, значит, ты решился, сходил-таки к Карге…

Он покачал головой, тяжело вздохнул и сказал тихо:

– Не жди ничего хорошего от подарков ведьмы… Априори.

Затем встал и, сгорбившись, покаянно побрёл домой, где его с нетерпением поджидало «Иго».

«Какой же это подарок, когда за него деньги плачены?» – хотел спросить Дима, но, глядя на согбенную фигуру удаляющегося Могола, промолчал. Посидел ещё немного, размышляя над загадочным смыслом слова «априори», но вскоре тоже ушёл домой – надо было выспаться перед сменой. Ничего, если сегодня не получилось, то, быть может, завтра удастся… В конце концов препарат годен два месяца.

4

Но на следующий день тоже ничего не получилось. Уйдя на работу, Дима спрятал авоську в холодильник, а когда вернулся домой, оказалось, что яблоки сгнили. Все, как одно. Видимо, испарина покойника, то есть разбавитель приворотного зелья, разъедал плоды.

Дима посмотрел на колбочку, где осталась половина эликсира, и решил, что впредь будет обрабатывать только одно яблоко и укладывать его в авоське поверх остальных. Иначе зелья может не хватить – кто знает, когда получится угостить Машку.

Похмелкин вынес авоську с гнилыми фруктами во двор, выбросил в мусорный контейнер и направился на вечерний рынок. Вернулся он через час, сел на кухне, выбрал самое красивое яблоко и уже хотел ввести ему под кожицу пару капель зелья, как тут всё и началось.

В открытую форточку влетела муха и начала назойливо кружить у лица, мешая проведению тонкой, почти филигранной операции. Дима пару раз отмахнулся, но муха не отставала. Пришлось отложить шприц, взять газету, скрутить её в трубочку и начать охоту за мухой. После двух неудачных попыток прихлопнуть назойливое насекомое, Диме таки удалось с ним расправиться. Он снова сел за стол, взял шприц… как в форточку влетела вторая муха, за ней третья, а затем мухи чуть ли не журавлиным клином потянулись со двора на кухню. Они кружили вокруг Похмелкина, жужжали, садились на голову, лицо, руки, лезли в глаза, рот. И только тогда Дима с ужасом осознал, какую глупость совершил, выбросив гнилые яблоки в мусорный контейнер.

Похмелкин захлопнул форточку и объявил войну мушиным претензиям на плотские утехи с ним. Он уничтожал мух десятками, подобно былинному богатырю, который «одним махом семерых побивахом», перевёл все имевшиеся в доме газеты и скрепя сердце вынужден был порвать на листочки журнал «Плейбой». Битва прекратилась с наступлением сумерек, но только из-за того, что мухи ночью не летают – плотным слоем они облепили стекла окна с наружной стороны, готовясь поутру, с первыми лучами солнца, начать новую атаку.

Дима перевёл дух, но оказалось, что рано обрадовался. Почувствовав, как по левой штанине кто-то ползёт, он глянул вниз и похолодел. По джинсам в угаре противоестественной любви карабкался большой таракан. Похмелкин брезгливо стряхнул его на пол, раздавил и тут увидел, как из прихожей на кухню стройными боевыми колоннами атакующей конницы вбегают тараканы и на рысях, с дробным шорохом лапок по полу, несутся к нему. В отличие от мух, тараканам темнота была нипочём, и Дима был вынужден снова вступить в бой. Однако и это было ещё не всё – тараканы оказались лишь арьергардом армии любви, и за ними в квартиру начали проникать мыши…

С ужасом осознав, что вслед за мышами могут появиться крысы, Дима выскочил из квартиры и побежал прочь что было мочи, не в силах противостоять всепобеждающей любви облигатных синантропных животных. Ох, и прав был Могол, когда говорил, что не стоит ждать ничего хорошего от подарков ведьмы…

Ночевал Похмелкин на другом конце города у своего сменщика Голопятова. Голопятов постелил ему на диване в прихожей, но выспаться нормально Дима не смог – всю ночь мерещились полчища атакующих его мух, тараканов и мышей и он то и дело вскакивал на диване, боясь, что воспылавшие к нему страстью синантропные животные доберутся и сюда.

Встав утром с больной головой, Дима побрёл на работу, по пути шарахаясь от каждой мухи. Однако вкусившие приворотного зелья насекомые в эту часть города ещё не добрались, а остальные вели себя хоть и назойливо, но без мистической любви. Любовь – болезнь хоть и заразная, но не передаётся через воздушную среду.

Отработав без происшествий, Похмелкин сдал смену, но домой не пошёл, а направился в хозяйственный магазин, где накупил аэрозольных инсектицидов и порошковых ядов для грызунов, а также с десяток мышеловок и крысоловок. Вернулся он домой в сумерках, опасаясь вызвать среди жильцов нездоровый ажиотаж, если его посреди двора облепят мухи. Дима быстро проскользнул в квартиру и объявил химическую войну осаждающим его в пароксизме любви божьим тварям.

Война длилась две недели. Быть может, удалось бы справиться и раньше, но Дима не догадался вовремя засыпать яду и опрыскать репеллентами мусорный контейнер, его содержимое отвезли на свалку, и теперь насекомые летели оттуда, находя дорогу к своему избраннику известным только им способом. Сердцем чуяли, что ли?

Зато крысоловки и мышеловки не понадобились – с грызунами прекрасно справился дворовый кот Васька, создав тем самым для Похмелкина неразрешимую проблему. Какие-то крохи зелья из желудков мышей воздействовали на кота, и он воспылал к Диме возвышенными чувствами – ни на секунду не оставлял его, постоянно мурлыча, тёрся о ноги, а стоило зайти в квартиру и закрыть перед его носом дверь, как кот начинал мерзко выть. Посадить кота в мешок и утопить у Димы не хватило духу, и пришлось взять его на постой. Днём Васька постоянно путался в ногах, а ночью забирался к Диме в кровать и так основательно вылизывал голову предмету своей любви, что её и мыть не нужно было. Но когда Похмелкин уходил на работу, начинался концерт. С жалобным мяуканьем Васька провожал его до угла дома, а затем долго выл, неприкаянно бродя по двору. Встречал он Диму как ревнивая жена загулявшего мужа – шипел рассерженно, трепал для острастки за штанину, но быстро успокаивался и снова с мурлыканьем принимался путаться в ногах.

Могол, догадывавшийся о причинах столь преданной любви Васьки к Диме, дал ему кличку «Голубой», но она не прижилась, поскольку Могол теперь бывал во дворе редко – у него появились свои проблемы, и нешуточные. Дело в том, что разбитая вдребезги мемориальная доска «последнему представителю великой нации татаро-монголов» на следующий день чудесным образом восстановилась и заняла своё место на стене. Её снова сорвали и разбили, но она появилась вновь. Так продолжалось четверо суток, пока, наконец, делом не заинтересовались в ФСБ. Могола увели в наручниках и неделю допрашивали с пристрастием, пытаясь обвинить не только в хулиганстве, но и в убийстве депутата Хацимоева. Битый по печёнкам Могол сознался во всём на первом же допросе, в том числе и в том, что именно он распял Христа. Но мемориальная доска продолжала появляться на стене каждое утро даже в отсутствие Могола, и его вынуждены были отпустить за недостаточностью улик и недоказанностью состава преступления, обязав самолично каждое утро срывать со стены мемориальную доску. Вернувшись из каталажки, Могол стал тише воды, ниже травы, каждое утро исправно исполнял сизифов труд, вменённый ему как гражданская обязанность, и быстренько возвращался домой. У юбки своего «Ига» он чувствовал себя гораздо лучше, чем в застенках ФСБ.

Пока Похмелкин воевал с возлюбившими его божьими тварями, он часто видел во дворе Машку Ларионову. Но как только война закончилась и он основательно проветрил квартиру и выстирал всю одежду, избавляясь от насквозь пропитавшего её химического запаха, их пути-дорожки словно кто-то развёл в разные стороны. Будто наколдовал. То утром, то вечером, в зависимости от своей смены в метрополитене, Дима поджидал Машку на скамейке у подъезда с авоськой, полной яблок, и котом Васькой на коленях, но встретиться со своей неразделённой любовью ему никак не удавалось.

Наученный горьким опытом, гнилые яблоки он больше не выбрасывал в мусорный контейнер. Первое сгнившее яблоко он разрезал на мелкие кусочки и уже хотел спустить в унитаз, как вовремя одумался. Вспомнил американский фильм, в котором из унитаза вылезает слепленный из фекалий Дерьмоголем, и решил не экспериментировать. То-то будет, когда этот самый Дерьмоголем, воспылав возвышенными чувствами, примется гоняться за ним по двору, оставляя на асфальте зловонные следы. А если догонит, что тогда? Дима до пепла прожарил на сковородке кашицу гнилого яблока, высыпал в металлическую кастрюлю и спрятал в холодильник, надеясь, что через два месяца, когда кончится срок годности эликсира, сможет безбоязненно выбросить пепел.

5

Время шло. Наступил сентябрь, и до окончания срока годности приворотного зелья оставалось чуть больше недели. Зелья в колбочке было на донышке, и оно теперь лишь изредка мигало багровым светом.

Видать, не судьба, безрадостно думал Дима, сидя на скамейке. Не зря Могол предупреждал, что не следует, априори, ждать чего-то хорошего от подарка ведьмы. Даже купленного за деньги.

Он с тоской посмотрел на кота, свернувшегося на коленях клубочком. Васька почувствовал взгляд, поднял голову и призывно муркнул.

– Лежи уж… – недовольно буркнул Дима. – Любовничек…

В это время дверь подъезда открылась, и на крыльцо вышла Машка Ларионова. Сердце Похмелкина бешено заколотилось, а сам он застыл, как гипсовая статуя, не в силах оторвать взгляда от Машкиного лица.

– Здравствуй, Дима, – сказала Машка.

Дима вышел из ступора, проглотил ком в горле и сипло сказал:

– Здравствуй, Маша…

– Ой, какой у тебя котик! – сказала Машка. – Погладить можно?

Котик был самым обыкновенным, беспородным, к тому же с драными ушами, оставшимися в наследие от лихой юности, когда Васька ещё жил обычной жизнью дворового кота. Несмотря на свой изменившийся статус, вроде бы переведший его в разряд домашних котов, ко всем жильцам, кроме Похмелкина, он сохранил стойкое предубеждение. Поэтому стоило Машке протянуть к нему руку, как Васька прижал драные уши и зашипел.

– Ах! – Машка отдёрнула руку. – Злой котик! – пожурила она, скользнула взглядом по скамейке и увидела авоську с яблоками. – Какие у тебя яблоки! Можно одно?

Колотящееся сердце Похмелкина замерло, а затем ухнуло куда-то вниз.

– Можно… – пролепетал он, не веря в свою удачу. Придерживая одной рукой кота, чтобы он ненароком не цапнул когтями Машку, Дима второй рукой приоткрыл авоську так, что из неё можно было взять только верхнее яблоко, меченное приворотным зельем.

Ничего не подозревающая Машка взяла его и снова попросила:

– А ещё одно можно?

– Можно…

Машка взяла второе яблоко и спрятала оба в сумочку.

– Спасибо.

Дверь подъезда хлопнула, и из дому вышла Коробочка в бесформенном платье, скрывавшем её такие же бесформенные телеса.

– Привет, Машка! – поздоровалась она только с Ларионовой, будто Димы на скамейке не было.

– Привет, Эля! – ответила Машка, напрочь позабыв о Диме.

– Ты куда сейчас?

– В Аква-парк.

– Ия туда же! Пойдём вместе?

– Пойдём.

И девчонки пошли со двора, даже не попрощавшись с Похмелкиным.

– Я тут у Димки Похмелкина два яблока выдурила, – сказала Машка, как только они завернули за угол дома. – Хочешь?

– Давай!

Дима проводил девчонок взглядом, а когда они скрылись за домом, вскочил со скамейки и, сломя голову, побежал домой. За ним с воем и обиженным мявом устремился Васька, незаслуженно, по его мнению, сброшенный с колен предметом своего обожания.

Дома Похмелкин не мог найти себе ни места, ни дела. В преддверии неизбежного прихода Машки, он то бросался убирать в комнате, то накрывать на стол, то к зеркалу, чтобы посмотреться и лишний раз пригладить на макушке упрямо точащий хохол, зализанный котом Васькой. Васька, пару раз попавшийся под ноги, на всякий случай забрался в кресло и оттуда неусыпным взором наблюдал за лихорадочно мечущимся по квартире хозяином. Не нравилось ему поведение Димы, и сердце кота ревниво вещало, что не к добру всё это.

Прошло больше часа в нервном ожидании, и когда наконец-то тренькнул дверной звонок, он прозвучал для Димы торжественным сигналом фанфар, извещающим о том, что его серая никчемная жизнь с этого момента кардинально изменится. Заоблачное счастье и вечная любовь ждали его за дверью.

Похмелкин бросился в коридор и начал непослушными пальцами открывать замок. Вслед за ним в коридор выскочил кот и зашипел на дверь, брызгая слюной. Он ни с кем не хотел делить своего хозяина.

Дима распахнул дверь во всю ширь… и улыбка застыла на его лице посмертной маской.

На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стояла Аэлита Марсова. Кубышка. Её плоское веснушчатое лицо светилось, бесцветные невыразительные глаза с обожанием смотрели на Диму.

– Дима… – прошептала она и шагнула через порог. – Дорогой мой…

– Не-е-ет… – стоном вырвалось у Димы из горла, он отступил и почувствовал, как волосы на голове становятся дыбом, а всё тело покрывается гусиной кожей оторопи. – Не-ет…

– Да, Дима, да… – прошептала Кубышка.

Она протянула к нему руки, и Дима с ужасом увидел, как они начинают вытягиваться, кожа на них лопаться, и сквозь неё проступает что-то голубое и блестящее.

Васька дико заорал и бросился на трансформирующуюся инопланетянку. Но ничего у него не получилось. Откуда-то из-за спины Аэлиты стремительно вынырнула голубая псевдоподия, схватила кота, швырнула на лестничную площадку и с треском захлопнула дверь.

– Нет… – беспомощно прошептал Дима, отступая. Почувствовав, что спиной упёрся в стену, он закрыл глаза.

Последним, что ещё услышал и воспринял Дима, было то, как за дверью, раз за разом ударяясь о неё, с жутким, почти человеческим воем бесновался обездоленный кот. А затем голубые псевдоподии дотянулись до Похмелкина, нежно обняли и оторвали от пола.

…Этой ночью Дима наконец-то узнал, что такое неземная всепоглощающая любовь. В полном смысле – внеземная.

Мила Коротич

Запах кротезианских сосен

Рассказ

Был чудесный летний вечер. Оранжевый. Зрелый. Полный покоя и достоинства. Лето перевалило за середину. Позади остались и сумасшедшая, яркая молодая зелень июня, и полуденная трепещущая жара июля. В запыленных кронах августа уже кое-где появились пожелтевшие листья, словно ранняя седина. Близился сентябрь. Но аромат лугов и летних приключений еще не выветрились из легких и мозгов всех, кто пережил это лето.

Янтарное солнце нагрело кротезианские сосны, и успокаивающий аромат хвои был щедро разлит в воздухе. К смолистому духу примешивался легкий оттенок дыма.

Мальчик воображал себя индейцем, ориентирующимся в джунглях по запаху. Он и на самом деле мог бы пройти по своему пути с закрытыми глазами. Много раз за нынешнее лето приходилось ему обходить вот эти кусты орешника и шиповника, перебираться через поваленное дерево, перепрыгивать засыпанный позапрошлогодними иголками овражек. Здесь он знал все шорохи, запахи и звуки. Сейчас он хотел скорее ощутить на своем лице прохладу лесного ручья и услышать его журчанье. Запах рыбной похлебки мальчишка уже давно почувствовал – не заблудишься.

Они часто бывали здесь: дед, мама и он. Когда была жива бабушка, а у отца еще было время для отдыха, они бывали здесь всей семьей. Здесь, на мысу, корни сосен торчали змеями в белом песчаном откосе, ручей стекал в сине-зеленое море, растекаясь рукавами, а тонкий слой дерна, смешанный с иглами и прелыми шишками, служил мальчику пушистым пледом. Мальчик любил посидеть на краю откоса, свесив ноги, а потом оттолкнуться и помчаться вниз к волнам, увязая в песке почти по колено, помчаться навстречу отцу и деду. В садке у них всегда билась свежая мелочь «на ушицу», из той, что можно есть, не боясь потом болеть животом. Мама рассказывала, что на почве любви к рыбной ловле ее «двое старших мужчин» и подружились. «У них три точки соприкосновения – я, ты и рыбалка, – говорила она сыну, смеясь, – больше ничего».

До поляны – пара метров, заросших мелкими колючками, похожими на белую дедушкину щетину. Мальчик притаился в кустах, решив, что выскочит из чащи внезапно и бесшумно, как индеец. Оранжевые ягоды болтались у него перед носом. Он был недосягаем для шипов и колючек в своих парусиновых штанах, да и давно не обращал внимания на мелкие ссадины. Сквозь ажурную сетку переплетенных стволов и листьев мальчик видел залитую щедрым августовским солнцем поляну и слышал самые родные голоса. Мама и дед сидели на поваленном дереве. Ему были видны лишь их спины, согнутые, словно придавленные общим грузом и оттого удивительно похожие.

– …это будет продолжаться. Я сама чувствую себя, как на расстреле, словно беру чужое. А мы ведь даже сосны эти им привезли!

– И сосны очень быстро прижились. Растут со скоростью бамбука. Как здесь и были, верно, дочка? И шиповник с орешником, – дедушка потянулся, разминая плечи. – Красота ведь…

– Ага, как и наши технологии. Тут до войны только местная пикла на камнях еле теплилась, а потом еще десять лет рекультивацию проводили, воронки заращивали. А сейчас прям Рижское взморье… – мама не умела тормозить ни на катере, ни в беседе. Водить технику ей не разрешали ни папа, ни дедушка. И правильно! – Папа. Не пытайся сбить меня с толку. Я всегда была упорной девицей, – маму точно не переспорить. Владик знал по собственному опыту… – Может, ты все же поедешь с нами? Там никто не посмеет… за «Амурские волны» прищемить пожилому человеку пальцы! Пожилому землянину! Таирцу какому-нибудь, например, она бы так не сделала.

– Таирская делегация сейчас в гостях у местного правительства. Над ними нельзя шутить, ты же понимаешь, как жена дипломата-переводчика. Да таирцев и так Бог обидел – вместо пяти пальцев дал по три. А я свои успел вовремя отдернуть – всю жизнь играю на рояле, – дед рассмеялся. – Хотел и вам сыграть, похвастаться перед Владькой, что владею старинным инструментом. А хвастать, как ты знаешь, нехорошо… – но мама его шутки не поддержала.

– Отец, ты не должен оправдываться. Если кто и виноват, так это она, она поступила по-хамски. Ах, рука дрогнула, ах, крышка сорвалась!.. Ты честно заплатил ей, чтобы получить возможность сыграть на этом проклятом рояле, причем немало, а она…

– Она нечаянно…

– Ты сам-то в это веришь? Она нарочно…

– Большая ты у меня стала, сердитая, образованная, – дедушка ласково посмотрел на маму.

Замолчали. Казалось, даже лес затаил дыхание. Только ручей шептал что-то. Янтарные лучи простреливали кроны кротезианских сосен. Мальчику расхотелось играть.

– Это будет продолжаться, папа. Поедем, здесь тебя ничего не держит. Неужели тебе будет плохо с нами? Я, Владик, да и Андрей будем с тобой рядом. Жить вместе. Андрея перевели в штаб, на Землю. И знаешь, у нас в штабном городке искусственная речка. И сосны почти такие же есть. Хоть с веранды рыбачь! А какая там рыбалка на озерах – Андрюша покажет… будете варить ушицу!

Дед радостно встрепенулся:

– Да ты что?! Надо будет съездить, – и хлопнул по-молодецки ладонями по коленям. Но тут же замер.

– Болит? – вскрикнула мама. – Вот зараза прыщавая! – всплеснула руками. Точь-в-точь как бабушка когда-то. – Все. Отец, завтра же поедешь с нами. – Она решительно встала. Ее светлая футболка забелела пятном на фоне лесного приморского вида. – Здесь скоро и слово «ушица» вслух сказать нельзя будет. А ты кротезианский так и не выучил…

Дедушка возмутился:

– Чего это «не выучил»?! Выучил, во, – и дальше он закаркал что-то, зашипел, как ветер в кронах сосен.

Владик прыснул: произношение у дедули – хуже не бывает. Он ведь только что сказал: «Маленькие мышки с песнями падают в море». Мальчик просто представил себе эту картинку. Маму, похоже, она тоже рассмешила. Она покачала головой и пошутила:

– Вот точно, папа, точно! С песнями и в море! – дедушка не оценил шутки. – Ты же сказать хотел, что морские скалы помнят каждый прилив?

– Ну да, местная поговорка. А что сказал?

Мама махнула рукой:

– Неважно, отец. Но море там тоже присутствовало… Поехали домой, а? Ну хоть на пару месяцев… Я поднатаскаю тебя в кротезианском.

Ждать ответа Владик не стал. «Урррррррррааааааааа! Дедушка едет с нами!» – мальчик пулей вылетел из кустов, забыв о конспирации. Его переполняла радость. Дед прижал его белобрысую голову к своей груди и погладил сморщенными стариковскими руками. На левой три ногтя почернели. Вчерашняя крышка антикварного земного рояля. От деда пахло рыбой и старостью. Ему было тогда шестьдесят два года. Владику недавно исполнилось восемь.

Это были его последние кротезианские каникулы. Последнее янтарное лето, как оказалось.

* * *

Президент Звездной конфедерации, пятидесятилетний мужчина, стоял у окна и, потирая переносицу, смотрел на столичную мостовую. Моросил мелкий дождь, весна выдалась такой промозглой, что казалась осенью. Брусчатка мостовой блестела.

Документы лежали кучей на столе. Такой свалки из серебристых стержней-информаторов президент себе давно уже не позволял. Причина находилась тут же. Поверх почти невесомых палочек-докладов. Неуклюжий целлулоидный конверт со штемпелем Независимого союза малых планет. Адрес написан вручную. «Президенту звездной конфедерации. Земля. Кремль. Москва. Россия». Корявым почерком. Не то детским, не то старческим. Такими вещами уже сто лет никто не пользуется. Разве что какие-нибудь коллекционеры древностей или новомодные ретрограды. Наклеены дополнительные марки – за перевес. Марки тоже старинные, коллекционные. Письмо в таком виде походило на посланца иной эпохи, заблудившегося во времени. Или на сувенир, никчемный, непрактичный, непонятный. Почему-то его не завернули в секретариате. Может быть, именно из-за сувенирного вида? Сейчас уже неважно. Наверное, правильнее назвать случившееся другим забытым негосударственным и недипломатичным словом «судьба»… Лучше бы хрустящая пачка потерялась в дороге…

В нестандартном конверте лежал сложенный втрое лист желтой от времени почтовой бумаги, несколько щербатых пластин из металла и пластика – орденских книжек, тонкий, но грубый проволочный браслет и потемневший, с отколотыми кусочками эмали знак-медаль «Освободитель». Президент привычной комбинацией клавиш дал задание считать информацию с карточек, но компьютер в столе задумался надолго. Экран наполнился серо-белой рябью, словно подтеками туши на странице. Затем вежливо попросил подождать несколько секунд. Лист же письма был аккуратно пролинован, чист и казалось даже пахнул чем-то знакомым.

Президент еще раз потер нос и стал читать. Он вполне доверял своей охране: раз пакет здесь, значит не биологической, ни химической и другой какой-либо угрозы его жизни и здоровью не было. Корявые квадратные буквы, грамматические ошибки.

«Гаспадин президент. Это – ваше. Принадлежит вашему зимлянинскому старику. Он долга жил в лесах у нашиго хутора. Мая мачиха инагда таком носила ему еду. Он нихател ухадить от старово кладбища. Там ранше был какой та мемориал. Много больших куадратных статуй. Он абвалился и потом там стали харанить всех зимлянинских стариков из города. Скора там пастроят новые дома, для бедных. Ваш старик ухаживал за магилами и прадавал нам сваи наград на рынке. Минял на продукты. Он был очень сатрый и зимой жил на наший ферме. Мой атец делал вид, что не замечает его. Ни выгонял. Старик умер аднажды, када пришол с рынка. Ево толкали много молодых человек и смеялись – он говорил, что воевал во войне с Черными душами и защищал нас от них. Ему никто не верил – Черные души не воевали с нами, они защищали кротезианцев от зимлянинов. Мачиха все видела, када хадила на рынок за продукты. Старик ушол в лес. Я нашел ево на старом кладбище. Он лежал в зеленай ваенной форме с разнацветными пластиковыми кубиками на груди с одной стороны. У нево было такое лицо, что я иму поверил. Мы с ацом и мачихой похронили его на кладбище на краю возле большой круглой тумбы ево последняя к лесу магила. Полхо брасать старика просто так. Мы ево похаранили. Атец сказал что старик был зимлянинский солдат и не брасал сваих да смерти. Я не понимял. Мой атец отдал мне играть все картачки и этот значок. Но мне они не нужные, а старика жалко.

Я учусь в школе, где есть нимношко руский язык кто хочит. Пусть вещи будут у вас. Старику-зимлянину будет приятно када сваи помнили».

Внизу листа стояла чужая, ничего не значащая подпись на таирском. Таирса – планетка втрое меньше Земли, интересная только этнографам, аграриям да туристам. Тихо щелкнул компьютер, давая понять, что разобрался с запросом.

Президент вернулся к столу и глянул на монитор. Там появились объемные изображения воинских наград времен последней войны звездной конфедерации с Черными душами. Этим космическим бациллам-переросткам был всё равно, кого завоевывать и разлагать на пищу. Почти сто лет назад на пути им попалась Кротезия. «Мы тогда уже общались с малютками-кротезианцами и предложили помощь, а соседнюю более развитую Таирсу пожиратели почему-то обошли стороной», – вспоминал историю Президент. Экран выдавал индивидуальные номера и данные владельца наград. Где-то вместо цифр и букв зияли пустые пробелы, как выбитые в драке зубы. Текст был сильно поврежден. Но, сделанный на трех межгалактических языках, он не мог испортиться во всех местах одинаково. И считанные компьютером варианты слились в две фразы: «землянин – 99 % вероятности» и «варианты фамилии землянина: 10 % вероятности». Фамилия деда.

Ясно и отчетливо мужчина понял, чем пахло от пожелтевшего линованного листка. Кротезианские сосны.

* * *

Вечером накануне отъезда мама с дедом долго пили чай на веранде с видом на дюны. Вещи были уже собраны, осталось только бросить в сумку пару зубных щеток да пижаму с мишками. Владик любил путешествовать. Всегда интересно куда-то ехать, а потом рассказывать во дворе, где был, что видел, какие там жуки и машины, дома и деревья. У соседских мальчишек рты пооткрываются, когда он им расскажет про Старый город кротезианцев, про море, дюны, про рыжих рыб с тремя глазами, которые плавают в ручье… В нем что-то прыгало и скакало, подбрасывая его вверх при каждом шаге. Наполняя радужными пузырьками каждый вздох. Он дышал, словно пил газировку. «Попрыгунчик» называла его бабушка. Сейчас мальчик никак не мог угомониться. Его уже давно отправили спать, но ему не спалось. Он то и дело выбегал под каким-нибудь предлогом на веранду босой: то попить, то схватить пирожок, то он забыл сказать всем «Спокойной ночи!», то не поцеловал на ночь маму. То неожиданно ему захотелось переспросить, точно ли с ними поедет дедушка. Это дорога уже не давала ему покоя, наполняя все вокруг предчувствием движения. Но даже предвкушение завтрашней дороги не смогло забить ощущение, что над верандой что-то витает. Что-то тревожное. Дедушка много молчал, а мама закурила, когда он спросил:

– Деда, а ты же с нами насовсем поедешь?

Ответила мама:

– Да насовсем-насовсем! Иди уже спать, а то завтра не проснешься! – она старалась быть ласковой, но у нее уже не получалось.

– А жалко, что бабушки с нами нету, – зачем-то сказал Владик, – она бы тоже с нами поехала.

– Марш спать! – рассердилась мама. Мальчик понял, что перешел уже все границы терпения, и зашлепал босыми ногами по сосновому крашеному полу в спальню. Укрывшись пестрым одеялом из разноцветных кусочков, он моментально заснул.

Утром они уехали без деда.

– Я не поеду с вами. Марусю мою не оставлю одну. Не брошу. Буду жить здесь, покуда силы будут, – сказал он уже на пороге.

Мать выронила чемодан. Владик стоял за дверью и все слышал. Правда, он ничего не понимал. Дед сел на самодельную табуретку, и теперь сдвинуть его не могла никакая сила.

Молодая женщина бросилась перед ним на колени:

– Папа, не надо. Мне страшно, папа. Ты один здесь останешься, мы не сможем больше приезжать. Папа, поехали.

– Да не поеду я, и все. Всю жизнь здесь прожил. Мать твою здесь встретил, здесь и похоронил. Дом этот самый своими руками построил. И теперь что? Все бросить и драпать? В войну не драпал. Вон в какую войну не струсил и своих не бросал! А здесь не война.

Злость прорвалась сквозь слезы дочери:

– Здесь хуже! Они же этой войной и попрекают! Они со своим коротким веком и такой же памятью забыли все твои заслуги. У них, видно, память такая же короткая, как ноги. Даром что видом местные на людей похожи. Нет тут у тебя ничего своего. Скоро и то, что есть, отберут. Кто ты им? Старик, который слишком долго живет!.. Кротезианцев уже пять поколений сменилось, а ты всё живешь! Ты и соратники твои.

Дед усмехнулся:

– Короткий век – короткая память. Да и сама подумай: тяжко это – быть всё время благодарными. Благодарить, благодарить, уважать за что-то, что прошло давно. Уж и не помнит никто. Сама же сказала – местных малышей уже пять поколений сменилось.

– Их это раздражает, жжет завистью. Напоминает, как они были слабым полупещерным народцем и просили помощи у «землянинов». Дом, могилы, свои – ерунда. Это только земля и сосновые доски!

Дед поднялся и влепил матери пощечину. Рука у деда была тяжелая. Женщина замолчала, словно все звуки отлетели от нее. Отец гневно, как в сказках, пророкотал:

– Это жизнь моя! Память! Честь моя! Своих не бросают! Никогда! Слышишь? Никогда!

Мать молча плакала, держась рукой за щеку.

– Я в войну всякое видел, всякое было, но чтоб за своими не вернуться! Никогда! Да и здесь же люди живут, не звери. Хоть и ростом они меньше нас, и живут, как трава – в тридцать наших лет уже старик.

– Папа, я для того и приехала. Вернулась за тобой, – никогда еще Владик, стоящий за дверью наготове с рюкзаком, не слышал, чтоб мамин голос звучал так робко. Дед молчал.

– Я… – мама запнулась, – я поделюсь секретной информацией, папа.

Дед молчал.

– В звездной конфедерации назревает раскол: часть планет хочет выйти из его состава за Таирсой. И Кротезия в том числе, – Владик не понимал, почему мамин голос дрожал. Подумаешь – выйти. Будем летать к дедушке через границу– это же еще интереснее! – Сейчас ты еще воин звездной конфедерации в отставке, на покое. А как потом обернется – неизвестно… Поедем жить к нам, пока у твоей болтливой дочери еще есть дипломатический паспорт.

– Не верю я в подлости, – прошептал дед, – а раз не верю, так и не случится со мной этого. И бежать, как подлая крыса, не буду. Всю жизнь здесь прожил, пацанят местных флаеры водить учил и кораблики из сосновых щепок делать. Неужели ты думаешь, они меня из дома выгонят?! Да и вам на шею садиться я не намерен. Всё, окончен разговор.

Мама шептала, всхлипывая: «Пацанята, сосны… Они пиклу свою вонючую на государственный герб вынесли, на всех углах шепчутся, что мы соснами планету засадили, потому что отравить всех местных мечтаем, заставить задохнуться, а ты в благородство веришь…»

Да, пикла действительно пахла ужасно, Владик это знал по себе. Он как-то измазал её густым синим соком щеку – боевую окраску вождя краснокожих наносил. На вторую щеку сил не хватило – нос отказался терпеть…

Дед молчал. Кротезианские сосны шептали что-то в тумане. Резкий гудок прорезал тишину. Разрезал на «до» и «после». «Дедушка встал», – по скрипу табуретки догадался Владик.

– Не тревожься, дочка. Я сам о себе уж как-то смогу позаботиться. Езжай. Вон машина за вами пришла, – чужим спокойным голосом сказал дед. Сырой туман прорезал свет фар. Такси мягко спланировало от верхушек сосен к крыльцу. – Нас двоих с матерью перевози, когда помру. А живой я пока – ее не брошу. Иди, все.

Дед взял материн чемодан и понес к такси. Мальчик видел, как крепкая фигура деда словно стала меньше. Он не сказал матери больше ни слова. Она села в машину, держа спину прямо.

– Владик, пора, – позвал дед. Мальчик выскочил из двери и понесся к машине, бренча своим походным ранцем. Он не мог ходить спокойно, когда начиналось Дорожное Приключение. Дедушка остался на крыльце. Внуку он улыбался. Тот заскочил в машину, мгновенно вживаясь в тесноту и запах чужого освежителя. Кротезианцы предпочитали естественным запахам своего леса что-нибудь более экзотическое и непонятное. Да, то были верные признаки Путешествия. Осталось только попрощаться с летом и дедом. Владик, опустив стекло, высунулся из взлетающей машины и прокричал:

– Пока, дедушка! Я к тебе еще приеду!

Дед сдержанно помахал рукой.

Летучее такси несло Владика и маму в космопорт.

Туман большой резинкой стер очертания берега, сосен, дома на взморье.

Ехали молча. Потом Владик спросил, осмелев:

– А за что деда тебя стукнул?

– За дело, – ответила мать. – На память.

Дедушка и внук больше не виделись. Следующей весной деда не стало. Мама была последней, кто смог в частном порядке побывать на Кротезии: новообразованный Независимый союз малых планет свел контакты с внешними мирами к вежливому почтовому обмену документами.

* * *

Сезон тепла перевалил за середину. Позади остались и сумасшедшая, яркая молодая зелень карминя, и полуденная трепещущая жара кронля. Запыленные кроны акротта уже кое-где подернулись проседью желтых прядей. Близился сезон последних работ. Но аромат лугов и вольных приключений еще не выветрились из легких и мозгов всех, кто пережил этот теплый сезон.

К смолистому духу сосен примешивался легкий оттенок скошенных трав. Урожай в этом году земля дала обильный. Лежа в стогу, мальчик, разморенный жарой, смотрел в облака. Они неслись в сторону Старого города. Навстречу им из-за верхушек сосен вылетели три больших черных машины.

Они шли углом – одна впереди, две по сторонам. Летели низко и медленно, почти задевая сосны. Их хищные морды словно вынюхивали что-то на земле. С ревом и грохотом, разметав маленькие бежевые стожки на покосе, корабли резко взяли вправо. Мальчика засыпало свежим сеном. Он никогда не видел такого, даже в Старом городе, в космопорте. Ему стало немножко страшно.

Но природное любопытство, свойственное всем мальчишкам его возраста, повело его за неведомыми гостями. Сначала мальчик бежал, ориентируясь по звуку, а потом понял – чужие машины улетели в сторону заброшенного кладбища чужаков. Теперь ему не нужно было ориентиров. Он и сам мог бы пройти по этому пути с закрытыми глазами. Много раз приходилось ему обходить кусты орешника и шиповника, перебираться через поваленное дерево, перепрыгивать засыпанный позапрошлогодней хвоей овражек. В нем мальчик и притаился. Резная сеть стволов и листьев шиповника надежно спрятала бы его от посторонних глаз, если бы они были. Сквозь позолоченную солнцем листву как на ладони открылось ему заросшее старое кладбище.

Три черные машины были уже на земле. Даже на стоянке сохраняли они свое расположение: одна вперед, две – по краям, словно охраняли друг друга.

Из первой спрыгнули двое в черном. Высокие, явно землянины. Они что-то говорили, но мальчик плохо слышал из-за шума. За ними через минуту спустился еще один крепкий мужчина. Он был в одежде странного покроя – попроще, чем первые двое, но всё равно выглядел главным. Мальчику показалось знакомым его лицо. Один из «черных» подал руку маленькой даме в голубом. Та вышла и всё равно поскользнулась. Ее туфли на каблуках мгновенно увязли в дёрне.

В двух других машинах сидели землянины в пятнистой зеленой одежде, и в руках у них было оружие. Мальчик не видел такого раньше, но все мальчишки чуют, где оружие, а где игрушка. На то и мальчишки. Землянинские солдаты ждали команды.

«Война! Враги! Вторжение!» – вдруг понял мальчик. Вспомнил картинки из школьных учебников про последнюю планетарную войну. Там тоже были землянины. Он скривил рот, от страха готовый рыдать. Но от страха же он сдержался и продолжал смотреть. «Я – первый, кто узнал про войну!»

Главный, дама и «черные» направились в сторону большой круглой тумбы. Она вросла в землю совсем близко от оврага, в котором прятался мальчик. Землянины аккуратно переступали через раскрошившиеся бетонные плиты и округлые холмики.

– Да здесь их сотни… – сказал один «черный» другому. Тот цыкнул на него. Главный сосредоточенно и деловито двигался к краю кладбища. Заросший травой холмик у самого леса, последний с краю, – вот что их интересовало. Теперь они стояли близко-близко к оврагу. У ветхой уже круглой тумбы – на ней когда-то была какая-то надпись – человек замешкался. Но тут же уверенно шагнул к самому высокому холму у края леса.

– Все точно, как в письме, – главный говорил сам с собой.

– Владислав Андреевич? – двое в черном вопросительно смотрели на главного.

– Я приехал, дед, – провел тот рукой по траве. Затем выпрямился и сказал уже громко, так, чтоб слышали его люди и сосны, и все, кто был здесь, живой или мертвый. – Потому что мы – народ, прошедший не одну войну. И не бросаем своих солдат. Всегда возвращаемся за своими.

Один из черных костюмов махнул рукой. Люди в камуфляже, одни с автоматами, другие с деталями каких-то непонятных мальчику устройств, бросились к опушке леса. Человек, которого назвали Президентом, отошел к своей летающей машине и облокотился на ее пыльный борт. Он не смотрел, как его люди разрывают могилу, доставая останки. Женщина в голубом украдкой счищала грязь с каблуков. Часть солдат тем временем обходили кладбище с ручными сканерами, находя всё новые тела под слоем почвы. Другие же собирали из принесенных деталей что-то похожее на ворота размером с черную летающую машину. Мальчик вспомнил – портрет дамы в голубом висел на стене в их школе. Госпожа наместница Таирсы на Кротезии. В жизни она оказалась меньше, старше и совсем не такая красивая.

– Это последнее кладбище, – отрапортовал один из солдат человеку в черном.

– А мои старики не здесь, – повернувшись к женщине, сказал Президент. В этот момент он не был похож на официальное лицо. Он, видно, не мог смотреть, как работают его люди. У дамы вытянулось лицо. – Урны с их прахом на Земле. Еще до вашего отделения…

Как потом доложили Президенту, на истлевшем теле была зеленая военная форма времен войны с Черными душами. Из военной парусины, что не гниет в кротезианской почве. На груди слева – орденские планки. Ни форму, ни планки не тронуло разложение.

Мальчик отполз подальше, а затем бросился бежать что есть духу домой, к отцу и мачехе, рассказать, что, кажется, началась война. Он слышал выстрелы за спиной. Испуганный и повзрослевший от страха, он вспомнил, что почти три сезона назад отправлял главе захватчиков письмо. Надеялся, чувствовал, что делает правильно. Любой старик заслуживает уважения и чтоб его помнили свои. А тут такое…От обиды на глаза наворачивались слезы.

Он не видел, как тело старика-землянина положили в черный ящик. Как накрыли флагом и отдали воинский салют последнему партизану. Как шестеро из солдат подняли гроб на плечи и торжественно отнесли к чреву собранных уже ворот. Как медленно распахнулись черные створки, принимая накрытый флагом груз. Как исчез он между двумя никуда не ведущими створками. И как пустые ворота всё принимали и принимали тела чужаков. Как один из «черных костюмов» что-то тихо и настойчиво говорил главному о количестве захоронений, затраченной на транспортировку ноль-энергии, возможных проблемах с Неприсоединившимися мирами, об их недовольстве ценами и очередью на поставки технологий, сумме выплат переселенцам, если такие найдутся.

– Владислав Андреевич, господин Президент, теперь мы сможем рассчитывать на льготы? – с певучим акцентом по-русски спросила госпожа Глава. – Такая масштабная эвакуация ведь беспрецедентна. И очень двусмысленна. Таирский совет наверняка…

– Очень плохо слышно, – прокричал ей в лицо Президент под шум готовящихся взлететь машин…

Три машины уже улетели к Старому городу, когда мальчик добрался до сонного хутора, где, разморенные жарой, на крыльце огромного старого дома сидели мачеха и ее любимая беспородная трехцветная шурша.

Отец, прячась от зноя, смотрел новости в непомерно большой гостиной. «Земляне-чужаки окончательно покидают нашу многострадальную планету. И живые, и мертвые! Наконец-то мы стали совершенно свободны!» – ликовал комментатор. А на экране человек, которого мальчик только что видел на старом кладбище, говорил, что величие страны и нации, народа и расы, сколько бы членов она не насчитывала, проявляется в том, чтобы иметь не только чувство ответственности за сделанное, не только уважение к другим, но и чувство собственного достоинства. «Мы всегда будем стоять на стороне наших людей, где бы они ни находились», – говорил Президент звездной конфедерации. Тот мужчина из вертолета.

– Это война? – спросил мальчик у отца.

– Нет, успокойся, – не оборачиваясь, ответил отец. – Мой отец называл землянинов тупыми дряхлыми дылдами и мечтал, чтоб они убрались с нашей территории. Не помню почему. Они и вправду дылды. Но не дряхлые…

Затем комментатор перешел к экономическим новостям: «Несмотря на все усилия нашего правительства, Звездная конфедерация не идет на уступки в переговорах о возможном снижении тарифов на новые технологии производства энергии», – сокрушался телеведущий. Он искренне не понимал взаимосвязи двух зачитанных им сообщений. «Таирский совет выражает сочувствие правительству Кротезии, столкнувшемуся с затяжным энергоэкономическим кризисом на планете, и уверен, что трудности не сломят кротезианцев». Дальше шел репортаж с всепланетного карнавала на Таирсе. Разноцветные улицы ее столицы сияли мириадами огней.

– Карракс! – возмутился отец. – Нам придется еще больше экономить тепло и энергию. Так скоро и сосны на дрова вырубать начнем. – Отец слез с великанского плетеного кресла, доставшегося ему по наследству вместе с домом. Скрипучим землянинским домом, где по ночам гуляли сквозняки. Дальше шли новости-сплетни. Отца они не интересовали.

– Мальчик, – подозвал он сына слишком спокойно. Тот втянул голову в плечи, чтоб казаться еще меньше – знал, что такой тон не предвещал хорошего продолжения беседы. – Подойди и объясни мне, зачем тебе понадобилась моя почтовая коллекция…

Ина Голдин

Верные навек

Рассказ

Fial atao – фиолетовыми рунами на закопченных стенах. «Верные навек» по-эльфийски.

Цесарь рассматривал надпись, прикрывая нос платком. В воздухе темно и отвратно пахло горелым.

– Поедемте, ваше величество, – сказал Морел.

Будь это эйре, белогорцы или какой другой народец, все давно решилось бы простым погромом. Это давно поняли и гномы, ушедшие глубоко в подгорье, и корриганы, уплывшие в Нелюдские земли. Несколько эльфийских кораблей отправились туда же; но многие остроухие остались, хоть неясно было, на что они надеются. В резервации копился страх – иррациональный, необъяснимый, ведь выжившие эльфы давно никого не трогали. Они просто были непонятны. Были – не-люди.

Цесарь не был в эльфийском квартале, но слышал о нем достаточно. Резервация уже не была городом – не была ничем, что можно определить по-человечески. Если глазу удавалось зацепиться за утешительную геометрическую форму в завернутых каллиграфическими рунами постройках, форма эта оказывалась обманом зрения. Ориентироваться там можно было по запомнившимся узорам на стенах, по знакомому плетению в ветках деревьев.

Сколько лет люди не входили туда, но и остроухие почти не выходили.

Теперь вот – вышли.

Как объяснил Морел – эльфам просто надоело ждать.

– Сейчас они нападают на мирных людей. А дальше? Следующими будут казармы, ваше величество. А может, не дай бог, – и дворец. Поедемте, здесь небезопасно.

– Это мой город, Морел, какой опасности я должен ожидать?

Но Лотарь и сам уж собрался уезжать: он замерз.

Народ на улицах узнавал своего цесаря, хоть выехали они с Морелом почти инкогнито. Люди останавливались, кланялись, стаскивали шапки, несмотря на холод. Таращились с открытым, наивным восхищением. Даже студиозусы в подпитии, от которых ждешь неприличного куплета, теперь кричали «Виват». Лотарь Слобода, пятый своего имени, был молод, против других красив, и народ его любил. Лотарь считал, что заслужил.

Впрочем, много ли народу надо.

Цесареград – холодный сумрачный город, с вечно мокрыми булыжниками на дорогах. Эльфийские здания хрупкие и изысканные, как свадебная посуда. То, что было когда-то дворцами Дивного народа, будто выдул из стекла искусный мастер; строения наполнены размытой фиолетовой краской таких оттенков, что человеческому глазу не различить. Тянутся к небу тонкие стеклянные вершины, кажется, щелкни пальцем – перешибешь, а ведь сколько все это здесь простояло… Фиолетовый цвет, окрасивший весь город, под обычными сиреневыми тучами местного дождя кажется слишком прекрасным для смертного. И наводит тоску.

У живших здесь зимняя сонная апатия, когда город рос и рушился в полном равнодушии, прорывалась иногда периодами бурной и буйной деятельности, в попытке доказать, что апатия – лишь напускное, что и они могут жить не хуже…

Во время такого всплеска и построили нынешний цесарский дворец. Матушка Лотаря в угаре царствования потребовала – чтоб лучше, чем у эльфов, крепче, выше, прочнее… И возвышался теперь дворец – неловкий и неинтересный, будто инвалид в окружении танцующих. Вечное напоминание о недостижимости, ущербный уже потому, что выстроенный человеческими руками.

Эльф сидел у окна библиотеки в левом крыле дворца. Рукой в перчатке перебирал страницы старой, наполовину облетевшей книги. И был абсолютно, раздражающе спокоен.

– Эрванн, я хочу говорить с тобой.

– Я слушаю тебя, цесарь, – сказал дивный, аккуратно закрывая книжку. Все же его чуть передергивало от того, как Лотарь коверкает Старшую речь, – теперь цесарь это замечал.

– Твой народ устраивает в городе беспорядки, – сказал он эльфу. – Разве ты не помнишь, какой был у нас уговор?

* * *

– Я вручаю свою жизнь в твои руки и прошу тебя пощадить мой народ, – сказал тогда остроухий. Он приехал на единороге к храму, где отпевали цесарину. Подгадал совершенно под момент, когда Лотарь, уставший и надышавшийся ладана, спускался по ступеням храма. Толпа, и так необычно тихая, вовсе потеряла голос. Эльфов за чертой отведенной им резервации в Цесареграде видели редко. Единорогов не видели вовсе.

Лотарь упреждающе поднял руку. Эльф стоял, вызывающе легкий и легко одетый, под прицелом стрелков Морела. Держал в руке ветку боярышника.

– Нет, государь, – вполголоса сказал Морел. Но Лотаря не оставляло веселое чувство вседозволенности. Он миновал несколько оставшихся ступеней и оказался с эльфом лицом к лицу. И принял ветку с замерзшими яркими гроздьями, которую тот подал молча. У эльфов, кажется, считают, что слова не облегчают чужого горя.

Боярышник, знак печали. Красные ягоды вырастали на могилах погибших во время Покорения; не так давно – убитых по приказу цесарины.

А теперь и самой цесарине досталась веточка.

– Мое имя Эрванн мак Эдерн из рода Виноградников на Холмах. У меня есть просьба к тебе, – сказал эльф. Взгляд светлых глаз, спокойных и непоколебимых, повернут был будто внутрь себя, хоть дивный и смотрел прямо на Лотаря.

Тот удивился. Остроухие никогда ничего не просили.

Отыскали переводчика. На самом деле он Лотарю был не нужен, но начинать царствование с прилюдного разговора на Старшей речи – это слишком.

– Я знаю, цесарь, ты хочешь, чтоб нас больше не было на твоей земле.

Этого хотела матушка. Она собиралась подписать указ о полной и окончательной ликвидации эльфийских резерваций в Державе. Да вот – не успела. Как узнал об этом остроухий… впрочем, мало ли в мире загадок.

– У нас больше нет короля, и нам не из кого выбирать, – четко и медленно произнес остроухий. – Мой дом был старшим из Высоких домов. Теперь я отвечаю за мой народ.

Стрелкам Морела неудобно было целиться. Толпа, хоть и отступила от эльфа, как от чумного, все же окружала его слишком близко.

Об эльфах Высоких домов давно уж не вспоминали. Те из них, кого не уничтожили, сумели бежать за Стену – кто по морю в Нелюдские земли, кто к королю Флории под крыло. Лотарь попытался припомнить все, что знал о Tigenn Vras. Его прадед, дед, а затем и матушка аккуратно, как хлебной коркой с бумаги, стерли нижние ветки с родовых деревьев Дубов, Каштанов, Вересков и Шиповников. А Виноградники, выходит, остались.

Как будто росли они когда-то в этой промерзшей земле.

– Мой народ будет жить так, будто его нет, я обещаю тебе это.

Насколько знал Лотарь, они так и жили – укрылись в шелковой листве, задрапировались тишиной. Создали тихий заповедник мира.

По крайней мере, до Дун Лиместры.

Лотарь обернулся к Морелу:

– Значит, вот как вы служите. А ведь мне говорили, что из Высоких домов никого не осталось.

– Мне тоже так говорили, ваше величество. Мы считали, что этого эльфа уничтожили вместе с его королем. У нас были ложные сведения, и этим сведениям без малого двести лет. Позвольте моим людям исправить ошибку…

Он не позволил.

– Эрванн мак Эдерн, – сказал Лотарь, – мы, цесарь Великой Державы Остланда, с сего момента берем вас и ваш народ под свое покровительство.

На самом деле коронации еще не было, и слово «цесарь» он произнес с опаской и замиранием сердца.

Никто не возразил.

Остроухому надели обсидиановые браслеты, и тот спокойно пошел за цесарским магом.

– Он пришел умирать, – сказал юноша-толмач, завороженно глядя эльфу вслед. – Он… надел сиреневое.

Цесарь перехватил взгляд Морела и улыбнулся:

– Не нужно.

– Государь, он им сочувствует!

– Ну не рубить же ему голову, – сказал Лотарь. – Времена изменились, Морел. Изменились.

Другой бы явился с предложением верно служить, – но этот наслужит, пожалуй.

В Дун Лиместре, втором городе Державы, остроухих попробовали заставить работать. Чтобы не коптили зря небо, которое им больше не принадлежало. То, что вспыхнуло тогда в городе, затоптать получилось только вместе с эльфийским кварталом. Да и то – стыдно – обычный погром превратился едва ли не в войну Покорения, так что в Державе вспомнили старые времена, а кто-то – старые песни.

Впрочем, при матушке особо было не распеться.

Двор недоумевал – какая же с него польза, государь? Никто из них не понимал эльфов. Что до Лотаря, у него было достаточно времени, чтобы изучить трактаты дивных, сохранившиеся в библиотеке. Они слишком ценили жизни своих, для них обречь соплеменника на опасность – это гес. А уж если дело о жизни наследника Высокого дома…

– Пока он наш заложник, мы можем не вспоминать об эльфах. В том числе и о тех, которые еще прячутся от вас, господа, по лесам…

Эрванна поселили в Левом крыле – к вящему неудовольствию Морела. Но сделать тайник ничего не мог – пленников высокого рода всегда селили в Левом крыле. Однако ни у кого из прежде живших там не было такой богатой охраны, никому из них не приходилось носить обсидиановые браслеты; никого не поили каждый день настойкой волчьей ягоды.

Береженого бог бережет.

После того, разумеется, по столице только и разговоров было о том, как молодой цесарь пригрел остроухого.

Разорванный с ними, лучше пусть судачат об этом… а не о чем другом.

С Морелом они по вечерам играли в карты. Так было удобнее: днем он выслушивал доклады, а вечером – понимал, о чем в этих докладах говорилось на самом деле. Карты у Морела традиционно оказывались лучше. Цесаря это успокаивало.

Иво Морел не походил на начальника тайной службы. «Тайнику» полагается быть тихим и скользким, как рыба, говорить ровным голосом и двигаться бесшумно. Морел откровенно и гулко стучал каблуками по дворцовым коридорам, его смех едва не взламывал стены и заставлял дрожать зеркала. Он был красив какой-то книжной, прописной красотой. Умел при надобности быть полированно-вежливым, но со всей вежливостью – оставался искренним.

В той мере, в коей это было возможно.

Собственно, Морел и «тайником» не назывался официально. Лотарю вообще не нравилась идея тайной службы. Так что барона Полесского до сих пор именовали капитаном особой цесарской охраны. Родом он был из глухого угла Державы – одного из тех, в существовании которых в столице по-настоящему не уверены. Цесарина приметила молоденького гвардейца после разгрома резервации в Дун Лиместре. Вытащила его из толпы тусклых храбрящихся неудачников, копошащихся у самого подножия трона. Поставила охранять наследника.

За какие заслуги – Лотарь предпочитал не интересоваться.

Их вечерние партии в «дурака» хоть и не отвратили вовсе от Морела других, но все же отдалили. Сам он держался независимо, будто бы не видя в своей приближенности ничего особенного. Лотарь видел, как отточенно-любезны с Морелом придворные, и знал – если «тайник» вдруг поведет себя странно, кто-нибудь да донесет.

– Государь, вы позволите мне говорить откровенно?

– Я не хочу, – сказал Лотарь, – чтоб ты когда-либо говорил со мной по-другому. Сдавай.

– Ваше величество напоминает мне ребенка, нашедшего отцовский пистоль. Это, без сомнения, самая интересная из игрушек, остальные ей и в подметки не годятся… но и самая опасная, не правда ли?

Лотарь сдвинул брови, но говорить пока ничего не стал.

– Говорят, что скоро всей столице придется учить эльфийский…

– И не помешало бы! А то что это – все кичимся своей высокородностью, а на чужом языке двух слов связать не можем. Перед послами стыдно!

«А послов – послать, – говорила матушка. – Откуда приехали – туда и послать».

– Двор болтает, что вы проводите больше времени с эльфом, чем с цесариной и княгиней Белта вместе взятыми.

– Скучно, – потянулся цесарь. – Надоело. Потом, эти анекдоты по всему дворцу… «Цесарь знал, что княгиня Белта – белогорская шпионка, но она была так хороша в постели…»

«Тайник» сдержанно улыбнулся:

– Неужто ваш постельничий не может подобрать вам развлечения поспокойнее?

– Знаете, Морел, здесь во дворце очень легко найти, с кем спать. И неизмеримо труднее – с кем бодрствовать.

– Навищо вы тримаете його у неволи? – спросила жена. – Так не можно.

– Говорите по-остландски, сударыня, – терпеливо сказал Лотарь. – Что же, вы его боитесь?

Она покачала головой:

– Мы не бачили вид ных зла.

Ей бы еще играть в куклы, тоненькой девчушке, дочери гетмана из Эйреанны, которую выбрала для Лотаря мать. Нынешняя цесарина говорила «шо» вместо «что», боялась пышных приемов и ветра, гудящего в трубах.

– А шо, Лоти, вин у вас так страшно вие? Чуете, шо спивае: «Унесу-у… Унесу-у…»

Поначалу она честно старалась его полюбить.

Но глупостью ее кто-то может воспользоваться, а «право веретена» в Державе никто не отменял.

Хоть и пора бы.

Об остроухих говорили, будто они не выносят неволи, но эльф принял заключение с беспокоящей невозмутимостью. Лотарь пытался вызвать заложника на разговор; высмотреть на совершенном лице проблеск чувства, различить интонации в эльфийской речи, которых, говорят, человеческое ухо не схватывает вовсе.

Цесарь заставал Эрванна за чтением; за раскладыванием книг; за странной и сложной игрой в бисер, от которой тот мог не отрываться часами.

Эльф вел себя, как путник, застигнутый снегопадом на почтовой станции.

Ему просто надо было убить время.

Двор боялся его так же беспочвенно и неумолимо, как и весь народ – тот усердно приписывал эльфам все сотрясающие страну бедствия – и голод, и морозы, и чуму с холерой – хотя с чего бы дивным распространять человеческую заразу?

Только у цесарины, до замужества носившей эльфийское имя, не было к нему страха.

Но ей Лотарь раз и навсегда запретил приближаться к Левому крылу.

– Государь, – сказал Морел в другой раз, – вы не заключили эльфа в крепость оттого, что связаны Словом. Но какое Слово велит вам посещать Левое крыло?

– Полноте, Морел, – Лотарь повел плечом. – Уж я знаю, как одиноко может быть пленнику…

Цесарь сам не понимал, отчего его тянет в Левое крыло. Наверное, оттого, что никто не осмеливался сопровождать его туда; никто из придворных не стал бы искать его там – из странного чувства такта, обостренного, как любое чутье, необходимое для выживания. В последнее время Лотарь все чаще вспоминал об оставленных в библиотеке книгах. Он показал Эрванну садик за каменными стенами, который сам привык мерять шагами.

Он не мог научиться читать выражение его лица.

Цесарь не понимал никогда, отчего их называют прекрасными. Ненавидели, боялись, и все равно – «красив как эльф», «прекрасна, просто эльфийка»… Суди человека по его метафорам, говорили классики. Несовершенства в Эрванне не было, это верно. Ни одной неправильной черты. Но где в безупречности красота, как она может привлекать?

В книгах о путешествиях, привезенных мореходами, на гравюрах были изображены странные волосатые звери, сложением и повадками очень напоминавшие людей. От картинок этих становилось неуютно – пугала даже не эта схожесть с человеком, а то малое отличие, которое превращало их в кривое, саркастическое изображение. Эльфы отличались от людей столь же, сколь и те звери. Они были недостижимо прекраснее, как те – недостижимо уродливее. Но, несмотря на их светлую и завершенную красоту, неприятное ощущение искажения оставалось, и они внушали неосознанный страх – не меньший, чем те животные.

Но внезапно – будто стала объемной волшебная картинка из тех, что он разглядывал в детстве.

Цесарь пришел тогда за старинной «Историей Покорения» – да взяв ее, рухнул в изнеможении на диван, вовсе не желая больше двигаться. Он плохо спал ночью, а с утра успел уже принять послов из Драгокраины, и рука болела от подписанных указов, и Морел попросил разрешения зайти вечером – явно какие-то неприятности…

Он лениво глядел на эльфа, который переставлял книги на бесконечных полках. Наблюдал за его движениями, покойными и будто замедленными, и чувствовал какое-то отдохновение, благодать. В эльфе было что-то непреложное, вечное; глядеть на него было – словно глядеть на воду или огонь.

Лотарь догадывался, что эльф действительно не замечает его – когда не хочет. Даже в невежливости его трудно было упрекнуть – настолько это было… не по-людски. Но кроме Лотаря, некому было говорить с ним на Старшей речи. Цесарь рассказал ему о своем учителе-язычнике. Он успел дать всего несколько уроков и вдруг уехал. Скорее всего, цесарина отправила его в Замерзшие земли.

– Говорят, – сказал он эльфу, – когда там человек умирает от холода, его кости вмерзают в землю, и из них вырастают костяные деревья…

Эльф улыбнулся.

– Твоя раса вырастила на костях целые города, и ты удивляешься этому? Раньше в тех землях, которые вы называете замерзшими, не было снега, вы сами принесли его.

Его голос тонкой серебряной нитью вплетался в тишину, не нарушая ее.

– Мне удивительно, что вы не уничтожили это, – проговорил он, осторожно развернув светлый пергамент с легкой вязью рун.

– Отчего бы? – спросил цесарь, вспоминая, сколько таких пергаментов уже пожрали веселые городские костры. Не так давно за хранение эльфийских текстов можно было отправиться на плаху.

Эльф пожал плечами:

– Вы ведь не терпите красоты. Она пугает вас; вам обязательно нужно истоптать нетронутый снег, разбить камнем водную гладь, вычертить ножом свое имя на древесной плоти. Я не прав, Чужой?

Таких разговоров у них было много. Морел был прав: в редкие свободные часы Лотарь предпочитал уютному и душноватому будуару княгини Белта пыль и бесконечность библиотечных стеллажей. Эрванн рассказывал старинные легенды – будто открывались, одна за одной, легкие и пыльные страницы вечности.

Вдвоем они могли несколько вечеров подряд обсуждать спорное место в чудом не рассыпавшемся тексте. Но о том, о чем цесарь действительно хотел услышать, Эрванн молчал.

Он сказал Морелу правду– настали другие времена. Народ отдыхал от матушки, а остландскому цесарю было не до отдыха. В Державе снова открывались университеты, и студиозусам было разрешено учить чужеземные языки; Лотарь разрешил собрания; запретил просвечивать Кристаллом обычные дома без предварительного доклада от городской стражи. В конце концов, короне интересны заговоры, а не сказанное о цесаре крепкое словцо. Он попытался хоть как-то залатать отношения с Шестиугольником, и Посольский дом не пустовал только благодаря ему, Лотарю. Он даже договорился о торговле с Чезарией. Советники ворчали, что вот-де и продаемся врагу, но первые были рады, что можно пить чикийское, не связываясь с контрабандистами. И налоги на хлеб понизились при нем. Если что хорошего досталось ему в наследство от матушки, так это утихомиренные наконец Эйреанна и Белогория – хлеб стали возить оттуда. Он многих вернул из Замерзших земель, да еще и повинился прилюдно за матушкины бесчинства, хоть министры ворчали, что это слишком.

Светлый цесарь, весь в белом и на белом коне.

Ему нечего было бояться.

Некого.

У слуг скоро вошло в привычку подавать в библиотеку цикориевый отвар, Эрванн сидел тут же на диване, невидный и не мешающий, как кошка, листая фолиант на древнеэльфийском, Слуга поставил поднос на низкий столик, Лотарь потянулся за кубком. Тому, что произошло после, он даже не сразу успел удивиться. Эльф привстал со своего места, ленивым движением вытянул руку, взял Лотаря за запястье и повернул – так, что жидкость из кубка, который он так и не успел поднести к губам, выплеснулась на ковер. Без единого слова – и тут же вернулся на свое место, будто и не отвлекался от книги.

Цесарь стоял какое-то время, тупо глядя на испортившее ковер пятно.

А потом в голове сама собой начала складываться головоломка: и мальчик не тот, что обычно подает цикорий; и слишком быстро он рванулся к двери; и Морела цесарь сам услал со специальным поручением в Эйреанну; и охрана не привычная – у входа…

Вернувшийся «тайник», изрядно спав с лица, собственноручно потащил мальчишку в застенок. И очень скоро вернулся с именем.

Канцлер признался сразу. Он стоял перед цесарем, спрятав за спину трясущиеся руки. Старческая дрожь давно уж пробивала матушкиного фаворита.

Спрашивать «почему» не стоило. Лотарь спросил:

– Зачем?

Тот молчал, прямо глядя на цесаря выцветшими, уже по-младенчески светлыми глазами. Надо было ждать чего-то в этом роде. Он разозлился на себя, за то, что не понял, не предвидел – за то, что пожалел. Ведь сам удержал при дворе, бегал к нему за советом, как мальчишка. А этот ждал момента. Терпеливо, как умеют только старики.

Цесарь откровенно не понимал, как можно было любить цесарину, эту массу тяжелой, неповоротливой, грозной плоти. Матушкиным голосом можно было строить полки; шедший от нее запах пота все легче и легче одерживал победу над пропитавшей платья сиреневой водой.

Он не представлял, как канцлер мог любить ее – женщину. Но Лотарь знал свою особенность: там, где дело касалось чувств, ему, как говорилось, медведь наступил на ухо. Будто парфюмер, слишком долго проработавший в лавке, чье обоняние не различает больше простых запахов, Лотарь с легкостью узнавал ядовитые ароматы, пропитавшие дворец, – зависть, жадность, честолюбие, – но оказывался беспомощным там, где дело касалось искренних чувств. Он понимал, что такие бывают; знал свою слабость и уважал людей, способных на любовь и дружбу, как уважают врага – с опаской и неприязнью.

За покушение на цесаря к палачу отправляют сразу; но Лотарь все стоял перед стариком и не решался отдать приказ. Откуда-то взялась неловкость – да как может он, щенок, только-только оторвавшийся от материной юбки, – как посмеет он казнить человека чуть не в три раза себя старше?

Ведомый непонятным стыдом, он отвел глаза и процедил:

– Вы немедленно покинете дворец и удалитесь в свое имение. Я не желаю больше видеть вас в этом городе. Вам ясно?

– Так точно, ваше величество, – если канцлер и удивился, видно по нему не было. Он по-военному щелкнул каблуками и вышел из кабинета.

– Вы так милостивы, ваше величество, – заметил Морел вечером за картами.

– Это не я милостив, – вздохнул Лотарь. – Это он слишком стар для плахи. И так может умереть в любой момент…

– В любой? – уточнил Морел.

– Именно, – кивнул цесарь. – Сами же знаете – сердце… или что там у стариков может отказать.

Морел на секунду прикрыл глаза. И продолжил тасовать колоду.

С эльфом они о происшедшем не говорили. Хоть Лотаря и удивляло, что Эрванн так помелочился: смерть завоевателя – против нескольких спокойных лет. Для Дивных, которые и столетия перешагивают, не заметив.

Но ведь за этим и пришел.

– Государь, – Морел аккуратно разложил оставшиеся четыре туза по меленьким цесарским картам, – вас уже называют спасителем Державы. Вы хотите, чтоб вас также именовали другом эльфов?

– Молчи, каналья, – тоскливо сказал Лотарь, снова продувшийся в прах.

Кое о чем Морел не знал – или не говорил, что знает. Звание друга эльфов Лотарь уже заслужил. После смерти цесарины, перерывая ее документы с праздничным нетерпением, как дочь роется тайком в материнской шкатулке для рукоделия, он нашел там доклад по «решению эльфийского вопроса», просмотренный и одобренный. Доклад, представленный молодым капитаном Морелом еще живой цесарине. И указ с размашистой матушкиной подписью. Указ пошел в печь, а на докладе он перечеркнул визу и написал: «Пересмотреть».

У Эрванна, однако, был свой взгляд на дружбу.

Как-то вечером они гуляли по саду; небо стало светло-серым, почти белым, и сгустившийся на горизонте закат казался кровью, вмерзшей в лед. Цесарь кутался в тяжелый плащ. Эльф, кажется, холода не чувствовал. Порой ему было интересно – каково ему здесь, пленником во дворце чужих, где никто не говорит на его языке? Порой хотелось спросить – кем был он раньше, была ли у него жена, была ли семья. Что за шрамы он прячет под неизменными нитяными перчатками.

– Я понимаю, Эрванн, между нашими народами сейчас слишком много ненависти, чтобы мы могли говорить о… о сотрудш гчеств е…

Он прервался, увидев, что эльф улыбается.

– Так ты думаешь, цесарь, что мы вас ненавидим? Какие же вы забавные, люди… Ненависть – это ваше чувство, столь же горячее, сколь и то, что вы называете любовью… и такое же недолговечное, оттого одно так легко переходит в другое… Будь мы способны на такое, нам было бы легче… Между нашими народами нет ненависти, цесарь.

– И все же, – сказал Лотарь, – ведь я исполнил твою просьбу, а ты – ты спас мне жизнь. Я не оставляю надежды когда-нибудь назвать тебя другом…

Эльф рассмеялся. В первый раз за время плена – по-настоящему. Лицо его, искаженное весельем, было ликом божества – того, которому лучше не рассказывать о своих планах. Раньше – раньше их называли дивным народом, веселым народом… Они плясали лунный танец и плели венки из любовной травы… Задолго до того, как появились люди; задолго до того, как люди затиснули их в резервации и обосновались на земле, которую глупо посчитали своей.

Они нас переживут, подумал Лотарь. Они для того все это и затеяли.

– Одни из вас говорят о дружбе, когда хотят подчинить себе других, иные – чтоб оправдать свое подчинение… Прости, цесарь, ты вырос среди рабов, тебе это привычно. Но никто из нас не будет служить тебе, какое бы оправдание ты для этого ни выдумал.

– Я могу приказать казнить тебя, – Лотарь самому себе показался капризным мальчишкой, озлившимся на няньку, мол, скажу матушке, и она тебя выгонит. – Я могу приказать выжечь ваши кварталы дотла.

– Тебе так нужны огонь и кровь? – тихо проговорил Эрванн.

Он вытянул руку в нитяной перчатке и погладил ветку вербы, смахивая снег. Та под его лаской затрепетала, покрылась почками, что тут же лопнули, выпустив зеленые стрелки листьев. Запахло весной. Цесарь великой Державы смотрел на это во все глаза. Эрванн еще мгновение придерживал ветку неправдоподобно длинными пальцами, потом отпустил, уронил руку с разочарованным вздохом. Отвел взгляд.

– Иногда, – сказал Лотарь, – мне хочется понять, как нам удалось победить вас.

– Порой меня это тоже удивляет, – сказал дивный.

* * *

Верные навек. В народе их называли «фиалками». Это, пожалуй, хуже всего. Если народ дает своему страху имя, значит, этот страх подлинный.

И его следует искоренить.

– Поговори с теми, кто это затевает, – сказал теперь цесарь. – Ты поможешь себе, а не мне.

– Побеседовать с главой тайной службы? – поднял брови Эрванн. – Я рад бы сделать это, но он не говорит по-эльфийски. К тому же я не думаю, что он станет меня слушать.

– Кто такие «Верные навек»? – резко спросил Лотарь. – Группа террора, заговорщики, фанатики – кто они?

– Верные навек королям, – вздохнул эльф, не удивившись вопросу, – впрочем, он мало чему удивлялся. – Так называли тех, кто был ближе всех к Высокой семье… тех, кто получал имя из уст самого короля, тех, кто оставался с ним до последнего. Я не знаю, как объяснить тебе, цесарь, я не вижу рядом с тобой Верных. Пожалуй, я мог бы так назвать твоего… Морела.

Цесарь про себя усмехнулся. Трудно поверить, что представители такой мудрой цивилизации могут быть так наивны. Да нет; эльф просто не знает людей.

– Но они давно ушли по лунной дорожке, сопроводив нашего последнего правителя. Кто напомнил тебе о них?

– Эти слова пишут на стенах– там, где случаются пожары. Там, где убивают людей.

– Ах, – сказал эльф, – на стенах, – и снова углубился в книгу, потеряв к разговору интерес.

– Эрванн, посмотри на меня! Глава тайной службы не знает эльфийского!

– Он не говорит по-эльфийски, – неожиданно живо отозвался Эрванн. – Но разве ты можешь судить, о чем он знает, а о чем нет?

Снег все не выпадал, хотя ему давно уж было время. Вместо снега – мерзкая, до сердца пробирающая влажность, тяжкое мокрое небо. Да еще ветер, заверчивающий немыслимые рондо в дымовых трубах. Лотарь любил Цесареград, но любовь эта была жалеющей, с оттенком брезгливости, по долгу – как обязан он был любить Державу и свой народ, вот только и к ним он относился с той же брезгливостью и жалостью. Не будь он остландским цесарем, давно бы уехал из города.

Был «тронный день», и докладчики казались какими-то особенно скучными, неизбывная сырость проникала в их души, выедала, наполняла плесенью. Чуть развлек ректор Академий, явившийся просить автономии для Университетов, как встарь. «Встарь» – видно, в доцесарскую еще эпоху, когда и Державы-то как таковой не было. Лотарь чуть вслух не спросил – а не дать ли им сразу и respublica.

Такой народ. Ничего – так ничего, перетерпим, но уж если даете, так давайте все и с верхом. После они потребуют убрать Стену.

Он не ждал уже ничего интересного, когда объявили:

– Капитан особой цесарской охраны Иво Морел, барон Полесский, с докладом к вашему величеству!

Морел на его веку, кажется, ни разу не выступал с открытым рапортом. То, что нужно было знать, цесарь узнавал за картами. Теперь же «тайник» вышел к трону, поклонился красиво. Ах ты, каналья. И ведь не прогонишь, не заставишь замолчать – сразу начнут говорить, что преданнейшего слугу променял на эльфа. И не придраться, мол, отчего не рассказывал об этом сразу, наедине. Ибо рассказывал. Вот только незначительные происшествия – там дом подожгли, здесь в кого-то стрелу пустили, – цветисто вырисованные в докладе, приобретали вдруг пугающий размах.

То, что эльфы оставались неуловимы, никого не удивляло.

Песья кровь, повторил цесарь про себя любимое ругательство княгини Белта. Песья кровь. И все же он был больше позабавлен, чем разозлен.

– Морел, ты находишь, что в этом городе жарко?

– Никак нет, ваше величество.

– А мне сдается, Морел, что тебе жарко, – каждое из произнесенных слов отдавалось эхом, как чеканные шаги на плацу. – Иначе ты не стал бы так стремиться в Замерзшие земли.

– Ваше величество, в рапорте каждое слово – правда!

– А я в этом не сомневаюсь, – сказал Лотарь. – Вот только мой эльф говорит почему-то, что это дело рук твоей службы.

– И разумеется, у вашего величества есть веские основания, чтобы верить вашему эльфу, а не мне.

Лотарь с удивлением понял, что его «тайник» на грани. Дерзить цесарю на волоске от ссылки…

– Сядь, Морел, – сказал он резко. – И выпей. Пока еще чего-нибудь не сказал.

Морел послушно сел и налил в бокалы рябиновку.

– Хорошо, я понимаю убийства, – заговорил цесарь, – я, возможно, пойму поджоги. Народ проглотит это, как глотает все остальное. Но надписи на стенах – это слишком, Морел!

– Мятежники из Эйреанны, – сказал Морел после некоторой паузы, – до сих пор почитают эльфов как богов. Вполне возможно, что им захотелось… помочь остроухим по мере сил.

Мятежники. Из Эйреанны. Что ж, подумал цесарь, почему бы и нет.

– Двух единорогов на одну девицу, так, Морел?

Тот покачал головой:

– Ваше величество, вы переоцениваете мою хитрость…

– А вы – эльфийскую кровожадность. Так вы и в матушкиной смерти эльфийский след найдете!

– Отчего же, – глухо сказал Морел, не глядя на цесаря. – Здесь как раз гораздо легче проследить руку тайной службы…

Тяжелое молчание Лотарь запил рябиновкой.

– Матушке, – сказал он гораздо мягче, – не стоило столько пить и есть. Были и умнее меня люди, что говорили ей то же самое, да только…

– Да, – проговорил Морел, – цесарине вовсе не следовало пить… тем вечером.

Цесарь уставился перед собой, в трещащий каминный зев. Говорят, если долго смотреть на огонь, станет теплее. Той ночью он в экстазе освобождения комкал дрожащими руками бумаги, бросал и бросал в пламя, а то никак не могло насытиться.

Он сказал самым обыкновенным, тихим голосом:

– Барон Полесский, я не хочу, чтоб вы когда-либо еще заговаривали о смерти цесарины. Со мной… или с кем-то другим.

– Клянусь, что больше не скажу ни слова, – быстро ответил «тайник». Слишком быстро для человека, которому не страшен ни Бог, ни Гнилой.

Не спалось совершенно. Лотарь лежал в кровати, в огромной своей опочивальне, и слушал, как печные трубы поют свою одинокую тоскливую песню.

«Унесу-у… Унесу-у…»

Впервые за долгое время он пожалел, что у них с цесариной отдельные спальни. И пожалел о запрете просвечивать цесарский дворец Кристаллом. Скверно, да… но было бы спокойнее.

В коридоре послышались шаги. Лотарь замер, перестал дышать, вслушался. Какого Гнилого, кому в этот собачий час пришло в голову разгуливать по дворцу? На всякий случай он потянулся к сабле, которую всегда клал рядом с кроватью. Где-то здесь еще должен лежать пистоль…

Тьфу, ерунда, показалось. Мертвое ночное время; дворец тих, как гроб, если кто и не спит, так это охрана у дверей. Впрочем, нет такой охраны, которой нельзя заплатить…

Решительно, в коридоре кто-то есть.

Он сел в постели, стиснув заледеневшими пальцами эфес. В ушах зазвенела тишина, но сквозь этот звон неумолимо слышались медленные, тяжелые, чуть пришаркивающие шаги. Лотарь неловко вытер пот, выступивший на лбу. Откуда-то отчетливо потянуло сиренью.

Да что же это! Он вскочил, кинулся к окну, рванул в сторону тяжелую портьеру – но город за окном был темен и грозен, и редкие точки факелов не могли рассеять страх.

Слуги принесли огня и вина. Он выпил бокал, потом еще один. Ночь перебита, теперь он до утра не заснет.

Эрванн, в пыльном, потустороннем сумраке библиотеки казавшийся почти своим, в «обычной» части дворца смотрелся призраком. Он не удивился, что его позвали; сел в предложенное кресло, но пить вино не стал.

– Мы привычны к вересковому элю. Он веселит и успокаивает, но не застилает глаза туманом и не затемняет сознания, в отличие от ваших напитков.

– Вот как, – мрачно сказал Лотарь, наполняя третий бокал. – И что еще у вас, эльфов, лучше, чем у нас?

Он уже жалел о своей глупости. Надо было пойти к княгине, спасаться от тревоги привычным способом.

Эрванн улыбнулся:

– Ты уверен, что хочешь слушать об этом, цесарь? Если я сейчас начну перечислять, то вряд ли закончу к закату твоей жизни…

– Ну что же ты, Эрванн? Поведай мне какую-нибудь легенду… Не желаешь? Люди тоже умеют складывать легенды… Знаешь, есть одна история… О женщине, которая держала собственного сына в клетке… оттого, что астролог предрек ей гибель от его руки…

Дивный смотрел на него немигающим взглядом, без особого интереса. Так, будто все, что Лотарь собирался сказать, он уже слышал; так, будто он слышал хуже.

Они не люди. Они – не судят…

– Морел, – проконстатировал Лотарь, когда его «тайник» вломился в кабинет. Вот же нелегкая; сам разрешил ему входить без доклада в любое время дня… и ночи. – У нас война?

– Не совсем, ваше величество, – учтиво отвечал тот.

– Правильно. Мы м-мирная страна. Мы не воюем. Это все прис… происки. Врагов. Морел, выпейте снами.

– Непременно, – сказал «тайник».

– Вам не призраков следует бояться, государь… – проговорил Морел. Он велел принести цикориевого напитка, но не пустил камердинера в кабинет, забрал поднос, сам поставил перед цесарем горячий кубок. В другое время Лотарь возмутился бы тем, как бесцеремонно его капитан велел увести Эрванна, тем, что он убрал куда-то вино – правда, в бутылке уже ничего не оставалось…

– Прикажу казнить, – сказал он лениво.

– Как вам будет угодно, ваше величество. Только прошу вас, утром. Не станем же мы сейчас будить палача.

После нескольких глотков цикория окружающее стало представляться полнее, точнее и – тоскливее.

– Государь, вы выбрали себе не лучшую компанию, чтобы бодрствовать, – сказал Морел.

– По какому праву… – тоскливо начал Лотарь и замолчал. – А вам не б-бывает в этом дворце страшно? Здесь же все… Мы все вырастили на костях. И влажность такая… от крови.

– Прикажете принести еще свечей? – тихо спросил «тайник».

– Толку-то… Или ваши свечи осветят душу?

Он поднялся – кабинет шатнулся навстречу, – добрел до окна. Город забрала тьма. «Завтра же приказать, чтоб фонари, – подумал Лотарь. – Деревня какая-то, песья кровь…»

– Оттого, что вы пьете с эльфом, сами эльфом не станете, ваше величество, – догнал его голос Морела.

«Тайник», как обычно, был прав. Цесарь прислонился лбом к холодному стеклу.

– Вы спросили, бывает ли мне страшно. Мне страшно – сейчас. Вы меня пугаете, государь.

Цесарь обернулся. Уж слишком много «тайник» позволяет себе в последнее время.

Морел будто специально – хотя к чему здесь «будто» – поставил свечу под висящей над столом картой Державы. Лотарь несколько минут пьяно и сосредоточенно вглядывался в контуры огромной страны.

Ведь сам себе клялся – забыл уже? «Я пожалею, а страна не пожалеет»…

– И чего же нам теперь ожидать, государь? Чего ждать Державе? Будете по ночам напиваться с эльфом, днем гулять в садике, а страной управлять жену заставите? Или вовсе откажетесь от короны и запретесь от придворных в спальне, как ваш прадедушка?

В голосе «тайника» была незнакомая хрипотца.

– Ведь неужели ради этого…

Лотарь протрезвел мгновенно – он не знал, что так бывает; и не пил столько, чтобы знать. Будто резким порывом ветра выдуло из головы хмель, будто спала с глаз пелена.

– Вы поклялись не говорить об этом!

– Я не сказал ни слова, – тихо проговорил Морел.

Наутро голова у него болела от стыда, а пуще – от сознания, что ночью он прогулялся по краю пропасти. Впрочем, хватит. Сорваться может каждый. Теперь – забыть и самому себе не напоминать. И радоваться, что рядом оказался Морел.

Или… напротив, не радоваться.

Когда наутро цесарь вызвал «тайника» и попросил его не распространяться о ночном инциденте, тот удивился:

– О чем вы, ваше величество? Я спокойно спал всю ночь…

Лотарь ощутил тянущую, застарелую усталость; ему неодолимо хотелось доверять кому-нибудь, вот хоть Морелу, которому он и так был непозволительно благодарен.

– Ступайте, – сказал он, – граф.

Даже лучшая повозка в конце концов встанет, если не смазывать колеса.

Он лишь сейчас обратил внимание, что эльф как-то истончал, попрозрачнел. Невольно скосил глаза на браслеты, надежно перекрывшие магию, что таилась в этом почти бесплотном теле. Если таилась еще – если не вытравили эльфу всю способность к волшбе волчьей ягодой.

– Ты не болен, Эрванн?

Эльф улыбнулся, и впервые за все время эта улыбка показалась Лотарю неуверенной.

– Я признаюсь тебе, цесарь, черные браслеты, что я ношу, наводят меня на черные мысли… Верных Навек придумали вы – чужие. Но теперь я боюсь, что чужие научили наших детей убивать. Те, кто родился после Зимних дней, не помнят, что такое честь, им приходится выдумывать себе новую. И кто-то из вас всегда готов в этом помочь. Жаль… Мне бы не хотелось завтра увидеть красную луну над моим городом.

На следующем заседании кабинета Лотарь услышал то, что ожидал услышать. Ему следовало немедленно казнить заложника и вернуться к матушкиному прожекту касательно ликвидации.

Они собрались в одной из малых зал, по-свойски, как Лотарь быстро их приучил – порой ему казалось, что со стороны они похожи на заговорщиков. Темные бордовые шторы отгораживали рано спустившуюся тьму.

– Эрванн по сути принц крови, а теперь – не время Покорения; что скажут за границей?

– Да с каких пор цесарь Остланда беспокоится о том, что будут говорить за Стеной?

Он удалил матушкиных прихвостней от двора; приблизил к себе тех, с кем, казалось, все будет по-новому. Но это желание настроить весь мир против себя – в нем не было ничего нового. Желание, понятное у сварливой старухи… Нет, хватит; его Державу и так долго смешивали со снегом и грязью..

– Поймите, наконец, вы хотите уничтожить остатки цивилизации, которая неизмеримо старше нашей… Уничтожить такое богатство…

– Ваше величество, эта цивилизация нам враждебна! Резервация– язва на теле города!

– Оставьте штампы, господа, – сказал он устало.

Он не хотел воевать. Не теперь, когда у него так мало союзников, а у Флории – так мало врагов. Остланд оставил слишком много сил в западных провинциях. Считалось, что у Державы достаточно крови, чтобы залить ею весь Шестиугольник вплоть до моря. Но если до того войны приносили деньги в казну, то теперь – он это видел ясно – будут выносить. И те земли, что за Белогорией, легче купить, чем завоевать…

А эльф по-прежнему молчал.

Лотарь боялся и другого. Он не знал, что за цифры тогда достались министрам, но он читал настоящий рапорт Морела. Если были такие потери в Дун Леместре – чего ожидать здесь? Скольких остроухие уведут с собой по лунной дорожке?

Он спрашивал своих магов, что они знают об эльфийских ритуалах, но те, ощетинившись, отвечали – будто наученные:

– Ничего, ваше величество, кроме того, что это ересь.

– Вот именно. Ничего. Потому, что нам запрещали знать; запрещали интересоваться! А мне сдается, что с их магией мы бы смяли весь Шестиугольник за одну весну!

– Государь, опомнитесь! – вскочил Морел. – Это не эйре, не белогорцы! Это не-лю-ди!

– Морел, мне известно, что ты их не любишь.

– Не я, ваше величество. Не только я… Одно ваше слово – и вы ляжете вечером спать, а утром проснетесь, и их уже не будет…

– Граф Полесский прав. Иначе эту ненависть не вытравить.

– Они нас не ненавидят, – покачал головой цесарь.

«Тайник» посмотрел на него с веселым сочувствием; так смотрят на младших братьев. Лотарь впервые понял, что им недовольны. Он дал им многое, но до сих пор не дал главного – крови.

Шторы, толстые, пыльные, отгораживали город и все, что снаружи. Как легко было бы ничего не видеть.

Не скажешь ведь прямо: не получите моего эльфа.

В городе становилось худо. Поднятый на ноги гвардейский полк собачился с городской стражей и особой охраной, которая, мол, все это и развела; горожане громили лавки соседей, надеясь, что подвиги их спишут на Верных; министры собирались по углам и начинали уже шептать, что при покойной цесарине такого б не допустили…

И о другом начинали шептать – тоже.

«Вам не призраков стоит бояться…»

Что бы Морел ни имел в виду, он прав. Призраки не болтают.

После очередного убийства во дворец приволокли наконец двух эльфов. Они стояли перед троном прямо, оба – в одинаковых слепяще-белых шарфах. Они и не подумали списывать убийство на тайную службу. Один из них сказал:

– Мы будем убивать вас, пока сможем.

Дивных давно уже увели, а Лотарь все не мог понять, что в них было такого странного. Потом понял – они говорили на остландском, хоть исковерканном и искалеченном, но остландском.

Цесарь позвал Морела и сказал ему:

– Хватит. Что бы вы ни затеяли, это должно кончиться до следующей седьмицы. Разорванный, да что я с вами церемонюсь? При покойной цесарине вы б уже оленей запрягали…

Морел выпрямился. Спросил тихо:

– Кончиться, государь?

Я не хотел этого, подумал Лотарь. Видит Разорванный, не хотел.

Но теперь он вспомнил, как эльф обметал снег с замерзшей ветки.

«Между нами нет ненависти…»

Вспомнил его смех – дивный, завораживающий, уводящий.

– Морел, – сказал он наконец, – не делайте того, за что мне придется вас казнить. Учтите, я всегда найду, с кем сыграть в карты.

Морел обернулся и посмотрел печально:

– Я знаю, ваше величество.

Лотаря отчего-то пробрала дрожь.

В этом дворце никогда, никогда не будет тепло.

В какой-то момент Лотарю перестала нравиться особая цесарская охрана. Цесарь глядел в окно на очередную смену караула и думал, что матушке не составило бы труда придраться… ну хотя бы к белым плюмажам. «А что это они, ровно гуси, в перьях ходят?» И долой все плюмажи, можно вместе с головами. И ведь слова никто не сказал бы против.

Что-то висело в воздухе; ночь была тревожной и возбужденной, точно в полнолуние. Где-то в ночи крылось безумие; а может быть, это было собственное безумие Лотаря.

– Я боюсь, Лоти, – призналась цесарина.

Фрейлины остались за дверями кабинета; он посадил ее на колени, ее волосы пахли жухлой травой и невинностью.

– Чего, глупая?

– Богов, – сказала она просто. – Бачишь, яка ночь? То боги злятся.

– Это что еще? Вы остландская цесарина, и Бог у вас один.

– Приди ниш до менэ, Лоти, – попросила она. – Прошу…

По крайней мере, стук каблуков и лязг оружия сегодня ему не снился.

Молодцов Морела, которые караулили спальню, он отослал. Отправил их пить за свое здоровье – единственный приказ, которому в стране никто не воспротивится. У дверей поставил двоих из расфуфыренной дворцовой гвардии. Хуже особой охраны, конечно, зато в глазах– ничего, кроме тупой преданности. Флорийцы говорят: кто не рискует, тот не пьет лирандского. А у того, кто слишком рискует, лирандское пьют на похоронах.

Он ни от кого не мог добиться, что происходит.

– В эльфийской резервации неспокойно, ваше величество, – доложили ему в конце концов. – Прикажете найти графа Полесского?

– Нет, – сказал Лотарь. – Нет, не нужно.

Эльф выткался из темноты галереи – уже привычный слух Лотаря уловил легкие шаги. Настолько легкие, что их бояться не стоило.

– Что это, Эрванн? – спросил цесарь, не оборачиваясь.

Тот вздохнул:

– Это горит мой город.

Ну, Морел. Ну, сукин же сын…

– И я не думаю, что твой народ раскладывал солому и подносил факелы, – мягко сказал эльф. – Кто-то идет сюда, цесарь.

Лотарь и задуматься не успел над сказанным. До предела натянувшаяся струна боязни отозвалась в сердце звоном; он рванул на себя резную дверь библиотеки, ступил внутрь, кивнул Эрванну. Дверь заскрипела, закрываясь. Лотарь выдохнул, прислонившись к стене.

Эльф отворил окно. Даже сюда ветер доносил запах гари.

Лотарь сел в кресло, положил пистоль на низкий столик, потянулся зачем-то за раскрытой книгой.

Ведь как все просто, как пошло… Бунт в эльфийской резервации, пожженные дома, сумасшедший стрелок из Fial Atao, прокравшийся во дворец, чтобы убить цесаря.

Ах, какое горе, какая печаль; траурные ленты на домах, и балов не будет два месяца, как после матушкиной смерти. Однако ж разве его величество не предупреждали? Но он не внимал предупреждениям, пригрел на груди змею, а уж как его старались отговорить – тот же верный Морел…

Верный, красивый Морел, который ничего не пожалеет, чтоб утешить вдовствующую королеву… Который не мог не понимать, что переиграл себя сам.

Некоторые вещи трудно принять даже на пороге смерти. Лотарю вот не хотелось думать, что он оказался таким болваном.

Но так просто они его не возьмут.

– Эрванн, – шепотом.

– Я слушаю тебя, цесарь?

– Возьми, – Лотарь протянул ему кинжал.

…А шаги все ближе, те самые, из его снов, не слишком громкие, но уверенные… шаги хозяев.

Белые, почти светящиеся пальцы Эрванна сомкнулись на рукоятке кинжала. Лотарю стало чуть легче.

Хотя, может быть, он дважды дурак.

Двери распахнулись. Факелы резанули темноту. Лотарь невольно отступил назад.

– Ваше величество! – выдохнул Иво Морел. За спиной его колыхались белые плюмажи. Морел моргнул, разглядел эльфа и кивнул:

– Взять!

– Стойте, – сказал цесарь, вовсе не ожидая, что они остановятся. Но стражи замерли. – Объясните вашему цесарю, что происходит!

Один из стражей метнулся к окну и с шумом его захлопнул.

– Ваше величество, мы боимся, что во дворец проник убийца. Вам бы лучше вернуться к себе…

– Резервация горит, – Лотарь кивнул за окно. – Ваших рук дело?

– Ваше величество, прошу вас, пойдемте. Или, впрочем, – короткий взгляд на эльфа. – Вы вооружены, государь? Хорошо…

Он был испуган. Его бесстрашный капитан, его блестящий «тайник» напуган до смерти и, кажется, не знает, что делать.

Лотарю вдруг стало весело.

А потом он услышал. Вернее не услышал – почувствовал, на несколько секунд позже напрягшегося Эрванна, на несколько мгновений позже того как без звука упали на ковер два мореловских стражника.

Убийца был здесь; должно быть, укрылся среди шкафов, укутался в обрывки тьмы, которую факелы не смогли развеять. Морок; фигура, неровно сплетенная из теней и лунного света. Морок, ставший вдруг отчаянно реальным; он стоял напротив цесаря и поигрывал кинжалом в тонких пальцах.

«Говорил же я, что с эльфами им не тягаться…»

Полная, бездыханная тишина наступила в библиотеке. Морел и оставшийся в живых стражник застыли, не осмеливаясь двинуться.

Эрванн заговорил, и соплеменник ответил ему, коротко и отчаянно рассыпав звенящие гласные.

Нож, который Верный вращал в пальцах, замер; эльф подкинул его вверх, тот сверкнул серебряной молнией и завис в воздухе. Лезвие завертелось вокруг своей оси, чуть-чуть не касаясь ладони.

– Цесарь, – сказал Эрванн. – Иди к двери. Быстро.

Лотарь никогда не слышал от остроухого таких коротких фраз. Он понял. Отсюда к двери – значит спиной к стрелку.

Лотарь повернулся спиной. Осторожно ступил к двери. Шаг. Еще шаг. Уже…

Он все же обернулся. И успел подхватить своего «тайника», который не поверил, что эльф не станет бить в спину.

И, как всегда, оказался прав.

Лотарь успевал – отбросить тело Морела, кинуться к спасительной желтой щели, вылететь в коридор… Но почему-то стало очень противно – бежать.

Ничего не случилось. Только – глухим ударом, будто в него все же попали – удивление, непонимание. Он думал все время, что Морел интригует, караулит, ждет удобного момента. И – посмотрите на этого дурака…

Он осторожно опустил Морела на ковер. «Тайник» зашевелился. Что-то простонал.

– Иво?

Нонсенс, право же. Эльфы не промахиваются.

– Он бил в спину… – с человеческой растерянностью проговорил Эрванн. Он стоял на коленях рядом с лежащим на ковре бойцом из FialAtao и гладил его по длинным белым волосам. Тот лежал, свернувшись в клубок, как ребенок с больным животом. Цесарь не сразу рассмотрел рукоятку собственного кинжала, торчащую из-под мышки у Верного.

А говорили, что кровь у них серебряная…

Вдруг – дверь распахивается, шум, топот; цесарь прикрывает глаза от резкого света, от суеты вокруг. Беспокойные голоса:

– Во имя Разорванного, что здесь произошло?

– Держите остроухого, ну!

– Ваше величество! Ваше величество, вы не ранены? О, господи…

Морел закряхтел и попытался встать.

– Куда? – Лотарь его удержал. – Вот ведь… живучий, каналья! Лекаря! Лекаря позовите, п-песья кровь!

– Он не должен был этого делать, – ровно проговорил Эрванн. Его крепко держали два гвардейца, но, похоже, дивному не было до этого дела. – Он эльф, он не должен был бить в спину… Я не понимаю…

Лотарь засмеялся. Со стороны его смех, наверное, звучал неприятно, но удержаться не получалось.

А вы еще удивляетесь, почему мы вас победили.

Остаток ночи прошел быстро. Гвардии было приказано: встать в оцепление вокруг эльфийского квартала, внутрь не входить, отстреливать тех, кто окажется снаружи.

– Эрванн мак Эдерн, – объявил эльфу Лотарь, – к сожалению, ваш… народ нарушил мирное соглашение между нами. Мы не видим более резона для вашего здесь пребывания.

Морел пришел к нему под утро. Солнце уже вставало, медленно, продираясь сквозь посеревшую паутину ночи. Лотарь полусидел на подоконнике и глядел на рассвет. Спать совсем не хотелось. Да никто во дворце, похоже, и не спал. Он только что с трудом спровадил напуганную цесарину, которой дамы то и дело подносили соли.

Капитан его пытался держаться прямо. Не такой уж бледный, скорее резко потускневший.

– Приказание вашего величества исполнено, – доложил он. – Эльфа препроводили в резервацию. И, кажется, там… все успокаивается.

– Сядьте, Иво, – Лотарь раздраженно махнул рукой. – Вам, кажется, не велели вставать! И с чего это вы явились мне докладывать?

– Позвольте мне просить отставки, ваше величество, – тихо сказал «тайник».

– Сядьте, вы сейчас свалитесь!

– Я действительно нахожу, что в этом дворце слишком жарко, государь, – сказал Морел, не без труда опускаясь в кресло.

Лотарь покачал головой:

– Так кто же из нас, граф Полесский, доигрался с огнем? Научили их – на свою голову? Благодарю. Вашими стараниями у нас появилась еще одна группа террора… Мало нам было эйре.

– Это был неудавшийся эксперимент, мой государь…

– Эксперимент? – Лотарь позволил себе разойтись. – Ты у меня, каналья, в Замерзших землях будешь экспериментировать! Ягель с морошкой скрещивать!

– Как пожелает ваше величество, – тихо сказал «тайник».

– Разворошили мне тут… осиное гнездо! Ассассин во дворце – чего еще прикажете? За такое не ссылают. За такое снимают голову.

Морел опустил глаза. Над его верхней губой блестел болезненный пот. Он, кажется, был ко всему готов. Он тоже… надел сиреневое.

Лотарь замолчал.

– Отчего вы не казнили эльфа? – спросил все-таки «тайник» после нескольких минут тишины.

– Нужно ли? – пожал плечами Лотарь. – Они сами справятся. Эрванн проклят– он нарушил гес, поднял руку на своего.

Наконец поднялось и отряхнулось утро – еще одно сероватое утро Цесареграда. Наступал очередной день правления Лотаря Пятого. Он потянулся, ощутив с какой-то пронзительной радостью, с благодарностью, как растекается жизнь по венам. На горизонте наливались багряно-фиолетовым шпили эльфийских башен. Когда-то этот город назывался Ker ar Roannezh.

Его город.

«Я пожалею, а страна не пожалеет», – сказал он себе когда-то. Ложь.

Он не жалел.

Лотарь повернулся к своему верному «тайнику».

– В конечном счете вы, как всегда, правы, – сказал он раздумчиво. – Как-то Эрванн сказал мне, что они никогда не смогут нас ненавидеть и никогда не смогут стать рабами. Что ж– ненавидеть мы их уже научили…

Юлия Зонис

Ignis fatuus

Рассказ

Планета Луг, тридцать первое октября

Джек Рюноскэ сидел на корточках на вершине холма и любовался морем травы, а Марк любовался Джеком. Слово «любовался» как в первом, так и во втором случае неточно описывает процесс. Джек, возможно, любовался морем травы. Все утверждения, связанные с Джеком, носили оттенок неопределенности. Марк пытался понять, что творится у Джека в голове. И лишь море травы было именно морем травы, ромашковым, сизым, лиловым, рыжеющим к горизонту. По нему перекатывались волны. Не от ветра. Просто эта трава плясала всегда.

Марк слишком пристально смотрел на Джека и потому не успел заметить, когда на лугу появились рядовой Тосс и сержант Джеремайя. Уловив краем глаза движение, выбивающееся из общего ритма травяного прибоя, Марк резко повернул голову. Рядовой Тосс и сержант Джеремайя были уже там. Они плясали.

– Вы все умрете, – не оглядываясь, сказал Джек и выплюнул изжеванную травинку.

Колония на Экбе, пятнадцатое октября

Здоровенный мертвец был прикован к столу наручниками. Входя в комнату, Марк ожидал ощутить зловоние. В комнате и вправду сильно пахло, но совсем не отвратительно – разогретым деревом, смолою… травой. Так пахло крыльцо дома, в котором родился Марк. Дом снесло пыльным смерчем вскоре после того, как семья Салливанов перебралась в Дублин. В штате Айова пыльные смерчи проложили маршруты настолько аккуратные, что хоть электропоезда по ним пускай.

Мертвец шевельнулся. Синевато-черное пятно тления на его щеке дернулось, как будто заключенный попытался улыбнуться. Марк подошел к столу и уселся напротив мертвеца.

– Тренсонвилл, штат Пенсильвания. Отличные там тыквенные пироги пекут.

Упоминание о тыквенном пироге можно было бы счесть издевательством, обнаружься у покойного хоть какое-то чувство юмора. Однако лицо мертвого осталось неподвижным.

– Вообще умеют пенсильванцы отмечать День Всех Святых. Я бы тебя, друг, положил в гроб и поставил у парадного. Впрочем, нет. Из гроба неудобно раздавать конфеты. Разве что проделать в крышке окошко…

Мертвец пошамкал губами и сказал:

– Мыфка фыфка любит фыр.

– Чеддер? Могу предложить тебе красный чеддер, правда, сублимированный. Или ты предпочитаешь рокфор? Извини, вонючего и с плесенью в хозяйстве не держим.

– Роскошные формы вдовы Дженкинсон внушают благоговение ее поклонникам, – живо откликнулся мертвец.

Шепелявить он почему-то перестал. Марк вздохнул.

– Твоего деда завалило в шахте. Это случилось семьдесят лет назад в местечке Тренсонвилл в штате Пенсильвания. На его могилу родственники принесли венок из сосновых веток. Твоя мать получила компенсацию от государства, прошла курс омоложения и подалась в актрисы. Твой отец работал инженером на станции Луна-Альфа. Его звали Свен Андерсен. Он с четырнадцати лет коллекционировал записи с изображением груди твоей матери. Конкретно, ее левого соска. У него собралось ровно сорок восемь секунд видео. Левый сосок твоей матери был на восемь миллиметров шире правого. С маленькой красной родинкой наверху, примерно на три часа…

– Сейсмическая активность на шахтах в районе Экбе-13 превышает допустимый уровень.

Математики, нейробиологи, врачи и этологи уже прогнали бывшего инженера по буровзрывным работам Клайва Андерсена через все известные науке тесты. Электрическая активность в мозгу пациента отсутствовала, мертвые синапсы никак не реагировали на нейротрансмиттеры. На цифру 3 подопытный обращал не больше внимания, чем на смену зеленого круга и красного треугольника. Подопытному хотелось плясать. Подопытному хотелось плясать, но ни рвущийся из динамиков фокстрот, ни рэп и ни входящий в моду джанги не смогли ни на такт сбить внутренний ритм его танца. Единственное, что приковывало внимание мертвеца, – это маленький паучок, трудолюбиво майстрячащий свою паутину в углу камеры. Андерсен любовался работой паука часами, но в ответ на предъявленную ему изящную сетку фракталов даже не зевнул. Покойник мог реагировать на визуальные, тактильные и прочие раздражители. Или не реагировать. Или путать звук со светом, а свет с ударом тока. То, что он сейчас вообще говорил, было удачей или случайностью.

Марк всмотрелся в лицо мертвого. Так бредут сквозь доходящую до груди вязкую жидкость: тяжело, очень тяжело и, главное, бесполезно. Как и в прошлый раз, как и в двадцатый раз до этого, после первых шагов Марк наткнулся на скользкую пленку – вроде стекла или внутренностей огромной рыбины. За пленкой ощущались глухие удары, биение чужого и абсолютно чуждого пульса. Если бы можно было пробить преграду, разрезать или перехватить нить, связывающую марионетку с кукловодом… Нет. Телепатия оказалась не сильнее физики и биологии, и Салливану остались лишь бессмысленные фонемы. По-честному, ему следовало бы признать поражение, составить рапорт и убраться прочь с Экбе. Только Марк не привык проигрывать. Он мог прочесть любого. Если в трупе осталось хоть что-то от бывшего инженера Андерсена, сына Свена и Лолиты Андерсен, Марк вытащит это на поверхность.

– Две маленькие птички

Сидят на стене.

И одна из них

Свалилась во сне.

И вся королевская конница,

Вся королевская рать

Учит тех птичек

Пшеницу не воровать.[1]

Бывший инженер Андерсен приподнялся со стула. Наручники соскользнули с его крупных кистей, будто смазанные маслом. Не обращая внимания на пронзительный вой сигнализации и на метнувшегося к двери Марка, мертвый проплясал прямиком в угол, снял со стены паучка и аккуратно раздавил между большим и указательным пальцами. Зеленый болотный огонек, ignis fatuus, все это время висевший над головой мертвеца и придававший его плоти травянистый оттенок, мигнул и вспыхнул ярче. Марк пулей вылетел из комнаты и так и не увидел, присоединился ли к пляске мертвый паук.

Планета Луг, тридцать первое октября

– Вы все умрете, – сказал Джек.

Пляшущие в траве морпехи с холма выглядели маленькими, хотя каждый из них был как минимум на голову выше Салливана. Разреженный воздух улучшал видимость, отчего черные дырки во лбу обоих морпехов казались еще более четкими. Обоих расстреляли за дезертирство. Редко кто не дезертировал бы, поглядев на пляски мертвых шахтеров на Экбе. Там, в отличие от планеты Луг, не было никакого разнотравья. Были отвалы пустой породы, вагонетки, серенькое с рыжиной небо над котлованами, все в угольной дымке. Уголь внизу, уголь вверху. В нижнем угле Плясуны протоптали ровные, словно циркулем вычерченные круги. Черные антрацитовые дорожки, до блеска отполированные сотнями ног в шахтерских ботинках. Сила тяжести на Экбе в полтора раза меньше земной, и ботинки подковывали свинцом. Р-раз – четыре десятка левых ног ударяют о замусоренный грунт. Руки пляшущих лежат на плечах соседей, танец слегка напоминает греческий сиртаки, но ритм кажется замедленным и одновременно рваным – словно мертвые с натугой выплевывают одно длинное, тягучее слово. Два – четыре десятка правых ног утыкаются в землю, и в небо взвиваются новые облачка угольной пыли, делая его чуть более черным. Уголь, бесполезный хлам, бесполезный всюду, кроме этой нищей системки. Скоро здесь не будет никакого угля. Дымка в небе складывается в узоры, отдаленно напоминающие фракталы и, опускаясь под собственной тяжестью, нежно целует землю. В местах поцелуев земля разжижается, сначала подергиваясь масляной пленкой, а затем превращается в туман. Туман скрывает танцующих…

– Тебя не пугает смерть, инквизитор?

Джек усмехался. Марк пожал плечами.

– Все когда-нибудь умрут. И, пожалуйста, не называйте меня инквизитором. Вы ведь знаете – я нейролингвист. Специалист по невербальным коммуникациям.

– Ты специалист по допросам. Не стоит стесняться. В мои времена твоя профессия была в цене. Ты пользовался бы ба-алышим успехом.

И, после паузы, совсем уже непонятно закончил:

– А может, еще и будешь.

Марк мог бы поинтересоваться, какие именно времена имеются в виду, но сдержался. Ответа он бы все равно не получил, а личное дело Джека успел изучить вдоль и поперек. Если верить этому документу, Джек родился тридцать пять лет назад в префектуре Шинагава, Токио. Еще в файле утверждалось, что Джека Рюноскэ расстреляли, но не за дезертирство, как тех двоих, а за убийство и шпионаж. И случилось это не на Экбе, а на Риньете, в двадцати световых годах дальше от Земли. А за день до того, как Марк спешно покинул Экбу, пришли разведданные с Талассы и с Гектора, от которых до Земли вообще рукой подать. Кольцо Плясунов сжималось, и именно поэтому у Марка Салливана, нейролингвиста и инквизитора, не осталось такой роскоши, как право на сомнение.

Колония на Экбе, пятнадцатое октября

Пока разбушевавшегося инженера Андерсена ловили грависетью, Марк вышел на свежий воздух покурить. Подмораживало. Иней блестел на верхушке пятиметровой стены, отделяющей базу от всей остальной планеты. Иней колко поблескивал в свете прожекторов, и неожиданно Марку захотелось подняться на сторожевую вышку и посмотреть, что же творится там, снаружи. Он знал, что не увидит ничего, кроме клубящегося тумана и мерцающих в нем огоньков. Шахты и завод по переработке руды давно исчезли, их проглотила едкая слякоть, с каждым днем подползающая все ближе к базе. Отправленные туда команды роботов-пехотинцев и платформы с нафтой исчезли навеки, вакуумные бомбы не взорвались, а ядерная бомбардировка доказала свою неэффективность еще на Риньете. Ни электромагнитные волны, ни гравитационный пресс не остановили Плясунов. Все проваливалось в эту туманную взвесь, как в черную дыру, – и хорошо еще, что дыра не выплевывала армейские сюрпризы обратно.

Салливан сплюнул кислую от табака и кофе слюну, передернул плечами и уже шагнул к забору, когда сзади хлопнула дверь. Марк обернулся. Полковник Питер Нори, начальник разведки базы, а проще командир летучего егерского отряда, до недавнего времени занимавшегося отловом мертвецов.

Полковник зябко поежился и тоже вытащил из кармана сигареты. Вспыхнул оранжевый огонек, и в его свете морщины, бегущие от носа Нори к уголкам рта, показались особенно резкими.

– Как вы думаете, капитан, что они делают?

Марк сдержал усмешку. Военным он не был, но вместе с заданием получил все необходимые удостоверения. Понятно, среди армейских лучше выглядеть своим. Другое отношение. В ордене его чин равнялся, пожалуй, лейтенантскому – вот такое получилось неожиданное повышение.

– Кто, Плясуны?

Полковник кивнул.

– Что они делают, как раз очевидно. Они терраформируют.

– Терраформируют?

Нори покачал головой и раздраженно добавил:

– Так у вас в штабе называют это?

Полковник ткнул пальцем в сторону изгороди. Марк коротко взглянул туда, где над блестящей кромкой стены туманное облако жрало звезды.

– Мы строим купола и сажаем оксигенный бамбук. Они выдергивают из земли наших мертвецов и пускают их в пляс. На первый взгляд, ничего общего, но если бы на это смотрел кто-то выше и их и нас… в сущности, та же возня.

Тут Марк хмыкнул, и армейский немедленно ощетинился.

– Вы видите в ситуации что-то смешное?

– Да нет, просто вспомнил. Мой отец был палеоэтнографом… редкая сейчас профессия. Они с дедом спорили часами. Отец утверждал, что во всех дедовских побасенках о Маленьком Народце есть зерно истины. Что, мол, это эхо от эха воспоминаний о цивилизации, предшествовавшей человечеству и благополучно вымершей. Деда, а он был историком литературы и фольклористом-любителем, от такого прозаического взгляда на тайны фейри чуть кондрашка не брала. В ход шли Эннис, Бриггс и Крофтон Крокер, а однажды дед даже запустил в папашу бутылкой виски…

– И что же?

– А то, дорогой мой Нори, что наши зеленые огоньки – рядовой состав, если я не ошибаюсь, окрестил их светляками, – так вот, они как две капли воды похожи на уилл-о-уиспы, болотные огни из дедовских рассказов.

– Вы хотите сказать, что мертвяков заставляют плясать феи?

– Нет. Я хочу сказать, что все в этом мире – только вопрос терминологии.

Полковник снова поежился, но на сей раз не от холода. Он пристально уставился на Марка поверх затухающего сигаретного огонька.

– Я знаю, Салливан, кто вы такой.

– И кто же я, по-вашему, такой?

Неожиданно полковник ухмыльнулся.

– Наш новый клиент называет вас инквизитором.

– Новый клиент?

– Ага. Старого мы слегка повредили сетью. Но этот типчик что-то особенное. Он вам понравится.

Нори сделал паузу, ожидая, что Марк проявит любопытство, однако Марк любопытства не проявлял. Военный разочарованно скривился и договорил:

– Над этим субъектом нет никакого огонька. И он вполне вменяем.

– Ого, что-то новенькое.

На самом деле никакого оживления Марк не испытывал, но энтузиазм воякам по душе. Нори довольно хмыкнул.

– И еще какое. Начать с того, что он заявился к нам сам и сначала потребовал сигарет, а затем вас.

Джека Рюноскэ расстреляли на Риньете за военный шпионаж и убийство вышестоящего офицера. Формулировка заставила Марка улыбнуться. Можно подумать, что убийство низшего по чину – пустяк, не стоящий трибунала. Итак, майора Джейкоба А. Рюноскэ расстреляли честь по чести и похоронили на военном кладбище в Асунсьоне. Через три дня на планету явились Плясуны, и кладбищенская земля зашевелилась. Через четыре дня Джека засекли с отплясывающими мертвецами. Через пять танцоров обработали напалмом. Останки идентифицировали, и, что самое интересное, Джек Рюноскэ среди них обнаружился. А еще через два месяца покойный майор Рюноскэ заявился в лагерь морпехов на Экбе и потребовал пачку сигарет. Он курил «Мальборо».

Шагнув за вторую дверь, Марк столкнулся со взглядом черных, чуть по-восточному раскосых глаз. На сидевшем за столом не было наручников. Бледное с желтизной, острое лицо, в котором гэльская кровь явственно преобладала над японской. Он показался бы живым, если бы не синеватые тени на щеках и не медицинский рапорт, который передал Марку полковник. Рапорт, кстати, однозначно подтверждал, что их гость – тот самый Джек Рюноскэ, расстрелянный убийца и предатель.

Марк сделал еще шаг. Его не встретила ни привычная уже водяная вязкость, ни рыбьи кишки, ни чужой застекольный гул. Но и яркого цветения эмоций, жужжания беспокойных мыслей тоже не было. Салливан услышал шорох, шелест, подобный шелесту сухих осенних листьев. Шаг. Скрежет льдинок по торфяной кровле, поскребывание голых ветвей под ветром… Шаг. Марка потянуло вперед, туда, где мигал и манил огонек в окне заброшенного дома…

Глуховатый голос разбил иллюзию вдребезги. Обескровленный свет камеры резанул по глазам.

– На твоем месте я бы не стал этого делать, Салливан, – мягко проговорил сидевший за столом человек. – Оттуда можно и не вернуться.

– Откуда вы знаете мое имя? – глупо спросил Марк.

Это был первый глупый вопрос, заданный им за очень долгое время, – первый и отнюдь не последний.

– Я знаю многое, инквизитор, – спокойно ответил тот, кто назвался Джеком Рюноскэ. – Многое, хотя и не все. А чтобы ты мне поверил, я кое-что тебе покажу.

Рюноскэ нагнулся и вытащил из-под стола обыкновенную тыкву. В боку тыквы было прорезано маленькое окошко, и в оконце этом мигал огонек – уголек или свеча.

– Я поражен и очарован, – угрюмо сказал Марк. – Как вам удалось это сюда протащи…

И осекся. В глазах смотревшего на него человека мерцали зеленые огоньки.

Пятнадцатое – тридцатое октября, планеты Экбе – гипертуннель – Луг

Когда они вывалились из безвременья червоточины и в глаза ударили звезды – о, эта искрящаяся, избыточная щедрость торможения, белый свет в конце туннеля, рассыпающийся на отдельные огни, – так вот Марк думал о Флоренции. О свинцовом течении реки Арно, о брусчатке мостовой и стершихся от времени клыках бронзового вепря. Марк редко вспоминал своих родителей. Они погибли, когда плазменная бомба превратила дублинский супермаркет в озеро кипящей лавы. А семилетний Марк очень удачно потерялся тогда, очень удачно его ладошка выскользнула из твердой ладони отца, и крутящаяся стеклянная дверь – дань позапрошлому веку – очень удачно вынесла его на улицу. Потом-то Салливан осознал, что никакой это не было удачей. Просто впервые проснулось его верхнее чутье, уловило оттенок тревоги, суетливые мысли человека в желтой куртке, спешащего к выходу… делайте покупки в сети, господа.

Марк думал о Флоренции. У мальчика было два наставника, черный и белый, ангел на правом и бес на левом плече. Отец Франческо и тот, кто впоследствии стал генералом и епископом ордена, Антонио Висконти. Отец Франческо говорил: «Твоя жизнь будет очень тяжелой, бамбино. По природе ты не можешь доверять людям, это очень сложно – доверять, когда вслух говорится одно, а внутри шепчут совсем другое. И все же ты постарайся». Висконти говорил: «Я хочу узнать, на что ты способен. Дай мне лучшее, что у тебя есть. Не думай о границах. Их нет».

Марк оказался способен на многое.

– Кофе? – предложил он Джеку после того, как первая оторопь прошла, а мертвецкие огоньки в глазах допрашиваемого притухли.

– Лучше еще сигаретку… Начальство твое, этот, с бульдожьей мордой…

– Полковник Нори.

– Он. На одну только пачку расщедрился. Скотина. Пожалел покойнику табачку.

Марк полез в карман за пачкой, вытащил ее, провертел в руке – ноздри Рюноскэ хищно дрогнули, – и как бы невзначай засунул обратно в карман.

– Сначала ответьте мне на один вопрос.

Покойник расхохотался. Он ржал, закинув голову и дергая острым кадыком, откинувшись на спинку стула до того, что стул опасно балансировал на двух ножках. Так же резко оборвав смех, Рюноскэ с грохотом опустил стул на все четыре ноги и заявил:

– Узнаю черта не по рогам его, а по любезной манере. Давай свой вопрос.

– Почему вы не танцуете, как остальные?

– Отчего же? Танцую, – Джек вдруг легко вскочил со стула, крутнулся и двинулся через камеру, отбивая резкую щелкающую чечетку.

Прежде чем Марк успел вызвать охрану, Рюноскэ замер, сунув руки в карманы и чуть отставив назад левую ногу. Постоял так, будто вслушиваясь во что-то, лихо хлопнул ладонями над головой и завертелся в обратную сторону. Отстучал каблуками простенький ритм, который тут же намертво засел у Салливана в голове.

Марку пришли на ум пьяные и дымные вечеринки у деда – тот, накачавшись виски, выплясывал что-то подобное. Ирландский степ, древний, как скалы Эйре. Поразительно живой танец по сравнению с тупым и мервым сиртаки. Слишком живой. Будь старик поспокойней, его бы не хватил удар и Марк не очутился бы в католическом приюте, а затем и во флорентийской спецшколе. Жизнь пошла бы иначе… впрочем, чушь. Таких, как он, орден вытаскивал и из самой глубокой дыры графства Клэр. Однако как чертяка танцует…

Марк ощутил, что его тоже тянет в пляс.

Эге…

Первый ментальный блок волна степа смела, как прилив сметает мелкую гальку. Второй дал Марку достаточно времени, чтобы вцепиться в подлокотники кресла.

Чечетка зачастила, стала истеричной, будто пляска святого Витта, – и резко смолкла.

Джек остановился в углу и смотрел оттуда на Марка, чуть склонив голову к плечу, – оценивающе и даже уважительно.

– Умеешь, инквизитор. Но это я только так, разминаюсь.

– Вы не ответили на вопрос, Джек. Я спросил, отчего вы не танцуете, как остальные.

– Ну, нашла коса на камень, – осклабился Рюноскэ. – Я понимаю, это такая игра. В нее очень любят играть люди в черных плащах поверх белых ряс. Они называют себя псы господни, хотя, в сущности, они просто-напросто псы.

У предателя и убийцы были желтые крупные зубы, и из пасти несло трясиной и табаком. Салливан утомленно прикрыл глаза. Сдается, ему попался еще один инженер Андерсен, только вместо роскошных форм вдовы этот зациклился на доминиканцах. Марку захотелось запустить в стенку чем-то тяжелым. Еще минуту назад казалось, что впереди забрезжило решение, – но нет, все тот же тупик.

– Я не пляшу, как остальные, – раздалось над головой Марка, – потому, что вижу свет.

Салливан отнял руку от лица и изумленно посмотрел на заключенного. Тот сидел верхом на стуле, опираясь в спинку костистым подбородком. В правой руке его покачивалась лампа. Сквозь верхнюю часть тыквы продета была ржавая проволока, и Рюноскэ качал лампу на этой проволоке, и казалось, что мигающий внутри огонек сейчас погаснет, – но огонек не гас.

– Я вижу, куда идти. А они не видят никого и ничего. Они в темноте. Тебе приходилось бывать одному в темноте, инквизитор? Ты знаешь, как это страшно? Слякоть, ночь, небо затянули тучи, ты идешь по болоту, вытянув вперед руки, – ты щупаешь воздух впереди себя, и нет там ни черта, в этом воздухе, и тебе кажется, что ты всегда будешь идти в темноте. А потом впереди мелькает огонек. Зеленый болотный огонь, вы называете его ignis fatuus, или светляком. Ты идешь на огонь, и он заводит тебя в трясину.

Марк напрягся. В этом что-то было. Он собрался, как зверь, почуявший верхним нюхом след. Слабый, совсем слабый – однако верный.

Рюноскэ не зря назвал Марка инквизитором. Люди не приносили утешения, и с некоторых пор Марк Салливан, следователь и палач ордена, решил, что его интересует только истина.

Мертвецы в грузовом отсеке, опутанные грависетью и скованные наручниками, молчали, как и положено молчать мертвецам. Молчали звезды, молчало приближающееся лицо безлюдной планеты Луг. И вот, когда молчание стало совсем уже нестерпимым, заговорил Джек.

– Хотите, Марк, я расскажу вам историю о самом одиноком парне на свете?

Марк подумал и ответил:

– Хочу.

– Мой папаша, – начал Рюноскэ, – да унесет черт его душу прямиком в ад, был наполовину ирландцем. Мы с матерью уехали в Токио, но он притащился за нами и попытался наладить семейную жизнь. В тот год, пока мать, наконец, не опомнилась и не выдворила его из страны постановлением суда, он организовал нам веселый праздник. День Всех Святых. Всюду развесил паучьи сети и роботов-пауков, которые прыгали мне на голову и вцеплялись в волосы. Весело до усрачки. А еще он рассказал про Джека – Тыквенную Голову. Был такой парень в Ирландии, хитрец, пьяница и вор, который до смерти достал своих односельчан. Наконец соседям надоели его долги и проделки, и они решили основательно поколотить Джека. Только тот успел смыться и добежал аж до церкви, где и встретил Дьявола. Дьявол был при полном параде, в чудном камзоле, со свитой из болотных духов и огнеглазых бесов, в общем, все как полагается. «Привет, Джек, – сказал Дьявол. – Думаю, самое время мне забрать твою грешную душу в Ад». «Это так, господин, – смиренно ответил Джек. – Да только не лучше ли тебе для начала прибрать души всех тех уродов, которые за мной гонятся? Давай-ка ты обратишься в фальшивую монету, и с помощью этой монеты я заплачу соседям долги. А потом ты оп! – и исчезнешь, и добрые жители моей деревни все передерутся и перережут друг друга, решая, кто же из них вор». Дьяволу этот план очень понравился. Он мигом перекинулся в серебряную монету…

Марк усмехнулся.

– Чего лыбишься?

– Так. Слышал эту байку от деда. Старичок был не дурак травить побасенки, особенно в подпитии.

– И что же ты слышал?

– У твоего Джека в кошельке был серебряный крестик. Дьяволу рядом с крестом резко поплохело, и он взмолился о пощаде. Джек согласился отпустить его только после того, как нечистый обещал оставить его душу в покое.

Рюноскэ неприятно улыбнулся.

– Вот, значит, как это теперь рассказывают.

– А что, есть другие версии?

Словно не расслышав вопроса, Рюноскэ напряженно всматривался в бледное лицо планеты. Та уже растопырилась на половину обзорного экрана, и под облаками стали различимы контуры единственного континента. Береговая линия напоминала распростершего крылья орла – или ворона, если на то пошло.

– Вороны любят кладбища, – ни к селу, ни к городу заявил Джек. – Ты заметил – вроде и нечем там поживиться, а вороны так и норовят обсесть кладбищенские елки.

– Там разрытая земля. Червяки.

– Червяки. Да. Вот послушай, как все было на самом деле.

– Светляки.

На Экбе содержание кислорода в воздухе превышало двадцать процентов, и люминофор на стенах быстро выгорал. Флуоресцентная лампа под потолком нервно помаргивала, реагируя на всплески электромагнитного излучения из-за изгороди. По чести, давно пора было эвакуировать эту базу пока и ее не сожрал зарождавшийся за периметром чужой мир.

– Что вы знаете о светляках?

Рюноскэ качнул лампу в последний раз и аккуратно поставил ее на столешницу.

– Были раньше такие штучки на транзисторах. Они назывались приемниками. Бывало, подкрутишь ручку и слушай музычку. А еще лучше – хватай первую же сисястую телку в баре и пускайся в пляс.

Марк пожал плечами. Ничего нового странный мертвец ему не сообщил.

– Мы знаем, что светляки передают сигнал Плясунов. Мы пытались его погасить, перехватить, модулировать. Даже ловили что-то на инфразвуке, но оно тут же… ускользало.

Неприятное воспоминание о рыбьих кишках заставило Салливана поморщиться.

– Говорила овечка с волком…

Марк вздернул голову и угрюмо уставился на Рюноскэ. Тот, похоже, искренне забавлялся.

– Чему вы радуетесь, Джек? Вас не пугает мысль о гибели человечества?

– Да я сам кого хочешь напугаю, – ответил Джек.

– Дьявол, говорю, перекинулся в серебряную монетку, но ни в какой кошелек он, конечно, не полез, поскольку был не дурак. Очень не дурак этот самый дьявол…

Ворон распростер крылья на весь обзорный экран. Его белая облачная манишка вскипала на севере грозовыми фронтами, а на юге дымка была нежна и прозрачна. Джек ткнул пальцем в экран, и кораблик послушно нырнул по широкой дуге к югу.

– Джек пошагал в деревню, где его уже поджидали односельчане с хорошими такими вилами. Джек шел и думал, а думал он о том, какой он ничтожный, Джек, человечишко, и что хорошо бы закинуть монету в колодец, и о том, что в кошельке его лежит крест. Не серебряный, конечно. Деревянный. Но и того бы хватило. И задумался Джек так глубоко, что и не заметил, как уткнулся прямиком в кулак Рыжего Вилли. А Вилли работал в кузне, и кулачищи у него были, что твои кувалды. В общем, Джека знатно измордовали. И, понимаешь, ему стало обидно. Не за то, что его отколотили. Нет. Но, понимаешь, вот заходишь ты в пивнушку. Там сидят все эти… со знатными кулаками. Рожи красные, пиво рекой течет. А ты весь синий, трясешься, как припадочный, у тебя сушняк второй день, и тебе бы стакашечку пропустить… один стаканчик. И впадлу просить, но губы уже сами, проклятые, в трубочку складываются и ноют: «Люди добрые, соседи». И вот встает такой кузнец. Встает, ширинку расстегивает и ссыт в пивную кружку. Щедро так ссыт, потому что пинт десять уже вылакал. И говорит тебе, душевно так: «Слышь-ка, Джек. Ты вот то, что в кружке, выпей – и тогда, так и быть, будет тебе рюмашечка за мой счет». И все ржут. Как они ржут. Они умеют ржать… И вот лежит этот самый Джек, в юшке и блевотине. Соседи над ним хлопочут. Особенно кузнец и особенно по ребрам. И думает Джек: «А и вправду – пошли вы все к дьяволу». И достает монетку. И отдает ее… ну, допустим, кузнецу. И встает, кое-как кровь утирает и хромает себе прочь. И назад не смотрит.

Марк, сощурившись, вглядывался в лицо Рюноскэ. Если этот человек и вправду верил, что говорит о себе, – он совершенно чокнутый, и миссия их, скорее всего, обречена. Но от Рюноскэ не тянуло безумием. Было то же, что и в первую минуту, там, на Экбе – шелест осенней листвы, тоскливая песня болот, изморось на сухих и ломких стеблях. Неожиданно Салливан вспомнил, что так пахло. Этой безнадегой несло от дедовского дома, что в старом городишке Фанор на западном побережье Ирландии. С одной стороны от дома хрипело вечно хмурое море, а с другой раскинулась серая пустошь с холмами. Вечерами, разведя огонь в очаге (да, вот он, запах торфяной гари), дед всегда закрывал ставни выходящего на пустошь окна. «Зачем, деда?» – спрашивал Марк. «Затем, чтобы жители болот не тянулись на наш огонь», – отвечал дед.

Марк положил подбородок на сцепленные кисти рук и уставился прямо в глаза Джека. Тусклые черные глаза без малейшего проблеска бесовских огней.

– Вы сами пришли ко мне. Принесли свою дурацкую тыкву. Значит, вам есть что сказать. Вы знаете, как договориться с Плясунами?

– Все дело в том, что тебя неправильно учили, Марк.

Впервые Рюноскэ назвал его по имени.

– Ты похож на глупую девчонку, которой сказали, что можно договориться с маньяком. Девке внушили в школе, что в любом деле можно достичь компромисса. Достаточно мило улыбнуться, слегка раздвинуть коленки и упомянуть любимого котенка, добрую старенькую бабушку и какой-нибудь там Звезднополосатый Флаг. Девка не понимает, что один запах ее подмышек сводит маньяка сума.

– Вы хотите сказать, что поговорить с ними можно – они просто не станут слушать?

– Я хочу сказать, что бесполезно трепаться с маньяком, когда у тебя так вкусно пахнут подмышки.

Марк скривил губы. Его в школе учили совсем другому, но…

– Я понял вашу мысль, можете не продолжать. Что же вы предлагаете?

– Где моя сигарета?

Марк вытянул одну сигарету из пачки и кинул Джеку. Тот ловко перехватил подачку. Если бы Рюноскэ был жив, при легком нажатии на фильтр сигарета бы зажглась. Но, судя по всему на мертвецов сенсор не реагировал. Джек поднес свою тыкву к лицу и умело прикурил и только затем ответил:

– Я могу тебе помочь. Так получилось, что у меня есть собственный приемник. И на нем играет совсем другое радио… Надо только слегка подкрутить ручку настройки.

– Вы можете заглушить Плясунов? Сбить их ритм?

– Я могу его перестроить, – сказал Джек. – Тебе понравился мой танец, Марк?

Людям нужно доверять, говорил отец Франческо. Люди – это источник информации и больших неприятностей, утверждал будущий генерал Висконти. Люди – это марионетки, шептало Марку отражение в зеркале, особенно по утрам, когда он просыпался в одиноком гостиничном номере – на Земле, на Луне-2, на Висле и Терре. Люди – марионетки, а ты – кукловод. Шепот отражения утешал, но здесь, на Экбе, он сделался противен Марку. Может быть, потому, что за пятиметровым забором миром заправляли куда более искусные кукловоды.

Самым сложным было заставить себя поверить Джеку.

По части веры Марк никогда не числился среди лучших учеников, хотя и преуспел во всем остальном.

И сейчас, глядя на серощекого – мертвого – человечка с нелепой тыквой, в маленькой комнате, где свет мигал и тускнел с каждой минутой, Марк принялся считать. Это всегда помогало.

Раз – Джек Рюноскэ врет. На самом деле он агент Плясунов. Доверившись ему, Марк погубит и человечество, и себя… Да нет, и так все погибнет. За оставшееся время им не расколоть код Плясунов, они даже не могут найти нужную частоту.

Два – Джек Рюноскэ несет околесицу. Это станет печальным концом быстрой и успешной карьеры Марка, но какая сейчас, к черту, карьера?

Три – Джек говорит правду и знает, что делает. А такой шанс есть. Он не похож на остальных мертвецов. В нем нету тягучего и странного ритма. И он сумел пробить защиту Марка – а это не удавалось даже монсеньору Висконти, не в последние пятнадцать лет.

Остается два вопроса.

– Остается два вопроса, – вслух повторил Марк. – Что я должен сделать? И почему именно я?

Рюноскэ ответил с неожиданной серьезностью:

– Ты, инквизитор, сильно мне задолжал. А я сильно задолжал тебе. Ты – мне, я – тебе. Так уж получилось. А теперь гони сюда всю пачку.

Когда кораблик врезался в атмосферу, экран на некоторое время почернел, скрывая бушевавшее вокруг корпуса пламя. Затем оболочка отстрелилась, началось медленное снижение на антигравах и включились наружные камеры. Море травы под кораблем волновалось, шло широкими волнами. Из травы выступали редкие и пологие холмы. Некоторые из них венчали зубцы серых мегалитов.

– Джек?

– Да, Марк?

– Что было там, позади? Что случилось в деревне?

Рюноскэ некоторое время молчал, водил пальцем по экрану, выбирая удобное место для посадки. Наконец ответил:

– Там, инквизитор, случилось много сытого воронья.

Планета Луг, тридцать первое октября

В тени мегалитов становилось зябко. Холодом тянуло не от земли. Та была еще по-полдневному сухой и жаркой, стрекочущей кузнецами. Холод источали каменные глыбы по сторонам. Днем, в четком свете здешнего маленького солнца, Марку показалось, что он различает на камнях знаки. Фигурки. Охотник с копьем. Вытянувшаяся в прыжке лань… бессмыслица. Так уж устроено человеческое сознание, что в переплетении случайных трещин и пятен мха видится знакомое. На планете Луг никто ни на кого не охотился, если не считать крупных золотоглазых стрекоз. Здесь вообще не водилось зверья – только насекомые и бесконечное море травы.

– Чего мы ждем? – спросил Марк.

– Чего ждешь ты, я не знаю. Я жду заката.

Марк поднял голову. Солнце коснулось сиреневой дымки на горизонте, и дымка загорелась яркой полоской – словно над травяным морем нависло второе, настоящее.

– Ты помнишь, какой сегодня день?

Марк обернулся. Джек сидел, скрючившись, прижавшись спиной к камню и обняв свою тыкву. Глаза его блестели весело и хищно.

– Разве тебя не учили, инквизитор: забыть свою историю – значит, забыть себя. Сегодня ночь Хэллоуина. Детишки по всей Ирландии скоблят тыквы, чтобы выставить их после заката на крыльцо или на окно. Говорят, огонек в тыкве отгоняет злых духов. Защищает владельцев дома от болотной нечисти.

Марк помнил. Он и сам выскребал ложкой неподатливое тыквенное нутро. Ночь Хэллоуина. Единственная ночь, когда дед распахивал ставни восточного, глядящего на вересковые пустоши окна. На подоконнике стояла тыква с горящей в ней свечой, и дом оставался в безопасности. Джек О’Лантерн, Тыквенный Джек, охранял границу между миром живых и мертвых.

Затылка Салливана коснулся неприятный холодок, и он резко обернулся. Танец на лугу набирал силу. Рядовой Тосс и сержант Джеремайя – да нет, не Тосс и Джеремайя уже, а две ломкие и одновременно плотные фигуры протоптали дорожку в траве, и трава под их ногами увяла. Из травы, из самой земли тянулись белые туманные струйки. Мертвецы ворочались в тумане, или, скорее, туман обвивал мертвецов, льнул к их все быстрее и тверже переступающим ногам, поднимался выше – и ярче горели в нем зеленые светляки.

– Пора, – сказал Джек. – Бери лампу.

Он встал, отряхнул с одежды травинки и пошел вниз по склону холма. Стебли расступались перед ним с едва слышным шелестом, и те же стебли хрустко трещали под ногами Марка.

Утром они выгрузили мертвецов из холда. Покойники казались вялыми, светляки над ними едва мерцали. Волоча неподатливого и крупного мертвеца (Джеремайя? Или все-таки Тосс?), Марк подумал, что зря не прихватил с собой полковника Нори. Салливан давно перестал врать себе, потому что слишком ясно видел это вранье в других. Вот и с Нори – вполне можно было использовать робота-погрузчика, но Марк не смог совладать с искушением.

Там, на Экбе, он таки заставил армейского попыхтеть, втаскивая тяжелых мертвецов в грузовой холд. Глаза у Нори были одновременно бешеные и стеклянные. Каким-то базовым блокам разведчика обучали, да не в коня корм. А Марку вдруг сделалось очень весело. Марку захотелось влезть на крышу кантины и простереть руки, и чтобы от пальцев протянулись послушные нити – к каждому оловянному солдатику на этой базе, к каждому. Еще в лицее он мог контролировать две-три дюжины человек. Как приятно было бы испытать сейчас границы своей власти. Как приятно было бы почувствовать, наконец, что не только у тех, в тумане, за забором, есть власть.

Но именно из-за тех, за забором, Марк ограничился самым необходимым. Охранники в коридоре и на выходе, сонный капрал, дежуривший у склада с грависетями, еще каких-то двое, ошивавшихся у камер с покойниками. Скорее всего, наблюдатели из генштаба. Диспетчер на взлетном поле. И только случайно подвернувшемуся под руку Нори не повезло.

«Я знаю, Салливан, кто вы такой».

Я тоже многое знаю, мог бы сказать Марк. Многое, но не все. Например, я знаю, отчего ты развелся с женой, но не знаю, почему до сих пор хранишь ее фото. Хотя и это я могу из тебя выдавить, могу, но не стану. Сорванные цветы сгнивают и превращаются в грязь, говорил отец Франческо. Никогда не отбирай у человека самое последнее, самое глубинное. Ты отберешь у него цветок, а тебе достанется плесень и распавшиеся в пыль лепестки. И ты даже не узнаешь, что доставшаяся тебе мерзость когда-то была цветком.

Поэтому Марк просто смотрел в остекленевшие, бешеные глаза полковника Нори и улыбался. Что бы ни произошло на планете Луг, дороги назад у воспитанника флорентийского спецлицея не оставалось.

– Почему именно Луг? – спросил Марк.

Он настроил грависети так, чтобы мертвецы освободились через час. Джига там или фокстрот, а оказаться лицом к лицу с одержимыми Плясунами кадаврами прямо сейчас Марку не улыбалось. К этой мысли стоило привыкнуть. Стебельки травы кололи пальцы. Солнце карабкалось в зенит и немилосердно пекло затылок, и в зарослях уже кто-то возмущенно трещал, не радуясь вторжению чужаков.

– Здесь есть холмы, – непонятно ответил Джек.

– На всех планетах есть холмы.

– Еще здесь нет людей.

Марк стер пот со лба и обернулся. Рюноскэ стоял в нескольких шагах от Салливана. Точнее, не стоял, а пританцовывал, что-то насвистывая себе под нос. Мелодия была ускользающе знакомой и назойливой, как стук бьющегося о лампу мотылька. Тыкву Рюноскэ сунул под мышку.

– Нет людей?

– Ты же сам видел, инквизитор. Там, в камере, еще минута – и ты поплясал бы за мной, со всей своей нейролингвистикой. Как миленький поплясал бы. Ты же не хочешь, чтобы твои приятели навеки заблудились в холмах? Мертвецы уйдут к мертвецам. Мертвые к мертвым, живые к живым – так, кажется?

Марк не нашелся, что ответить.

– Я бы на твоем месте, – промурлыкал Джек, – сейчас же погрузился бы на кораблик и чесанул отсюда куда подальше.

– Вот уж нет.

– Нет?

– Нет.

– Решился идти со мной, значит?

Марк коротко кивнул. Он не доверял этому человеку или не человеку – скорее всего не человеку. Он должен был увидеть сам.

– Ну смотри. Я ведь предупреждал – оттуда трудно вернуться.

– Уж как-нибудь.

– Ладно. Как хочешь.

Рюноскэ отбил лихое коленце, после чего объявил:

– Так даже лучше. Понесешь лампу. А я тогда организую нам музычку.

Предупреждая вопрос Марка, Джек полез за пазуху и вытащил небольшую оловянную дудку, тин вислу. Поставив лампу в траву, он приложил дудку к губам и выдал резкую трель. Так дудели музыканты на сентябрьской ярмарке – там, тысячу лет и сто парсеков назад, в деревушке Фанор у вечно беспокойного моря. Марку казалось, что он давно забыл эту музыку.

Пляшущей походкой Джек спускался с холма в распадавшийся на нити туман. За Джеком шел Марк, сжимая в кулаке проволочную ручку лампы, а за Марком шла ночь. Ночь тянулась от подножий камней, словно их тени все пытались и не могли потрогать гребень второго холма. Серебряная полоса на горизонте обмелела и быстро погасла.

Они шли по колено в траве, только что изумрудной, а теперь – почти черной. Округлый склон мягко стекал вниз. Другой холм поднимался прямо перед ними, будто стена. Вокруг Джековой лампы кружились мотыльки. Рядовой Тосс и сержант Джеремайя, обнявшись, танцевали, и их отражения дробились в капельках тумана, и казалось, что мертвецов не двое, а больше, намного больше – нет, это просто запела дудочка. Несколько коротких нот, словно сигнал к атаке или, наоборот, к отступлению.

Мертвецы замерли. По их ссутулившимся плечам стекал туман.

Джек наиграл короткую, простенькую мелодию – ту, что насвистывал утром. Ту, что чуть слышно звучала в ушах Марка с первой их встречи или еще раньше, намного раньше.

Сержант Джеремайя нерешительно двинулся по кругу, не убирая руки с правого плеча Тосса. Болотный огонек спустился совсем близко к его голове, повис, едва не касаясь волос. Тосс потянулся за Джеремайей, а за Тоссом двинулся туман. На левом плече рядового лежала другая рука, и вот все они выступили из тумана, змейкой, цепочкой, и над каждым мерцал зеленый огонь. Р-раз! – сотни ног опустились в траву, как на Экбе, как на Риньете, как еще на десятке периферийных планет. Казалось, гул от удара должен поглотить незатейливую мелодию дудочки, однако дудочка не сдавалась. Р-раз-два! – туманные плети сплетаются в паучью сетку. Сетка ловит и ловит непокорного мотылька, а тот взлетает все выше, до самых маленьких и колючих звезд. Раз-два-три-четыре, и так до восьмого такта, но тише, но неуверенней. Будто сама трава опутала ноги танцоров, не давая им сорваться в быстрый трехтактный ритм.

Захлебываясь, верещала дудочка. Глаза музыканта ярко горели в темноте.

Не переставая наигрывать мелодию, он щелкнул каблуками и прошелся по траве простой «тройкой». Цепочка мертвецов дернулась, словно раздавленная гусеница, – и порвалась. Рюноскэ отбросил дудку и выхлопал в ладоши такт. Марк почувствовал, как его затягивает в танец; он поспешил отступить подальше, едва не выронив лампу. Вовремя подхватив светильник и подняв над головой, Марк завороженно глядел, как покойники выстраиваются в сеты – по четыре в каждом, по два сета рядом – и начинают повторять за Джеком его движения. Вначале мертвецы выступали медленно, тяжело отрывая ноги от земли, не попадая в такт, будто ученики на первом уроке. Раз-два-три-и, дум да да да… – бил в ладони Джек. Потом вдруг – оторвались от земли, притопнули по земле правой ногой и разом вошли в ритм. Земля загудела. Дум-да-да-да, дум-да-да-да, отбивал Марк носком ботинка, глядя, как мертвые, словно ожив, высоко выкидывают колени, убыстряя и убыстряя шаг, становясь все легче, думдада-да! И ничего не слышно, кроме треска каблуков, никаких звуков, кроме древней детской песенки, поглотившей мир.

I’ll tell me та when I go home,

The boys won’t leave the girls alone.

Совсем близко застучал барабан, дробя и без того мелкую чечетку, превращая танец во что-то бешеное, неподвластное уже ни живым, ни мертвым… И не было больше сил сопротивляться, и Марк бросился в этот степ, как бросался когда-то со скал Баррена в Гэлоуэйскую бухту. И танец подхватил его, окатил ледяной волной в мелких воздушных пузырьках, ослепил и шваркнул о камни, и снова, и снова, пока звучит прибой, пока бьется в ушах пульс и кровь гудит в такт бешеному ритму… Марк дернулся, швыряя впереди себя все, все блоки, то, чему его учили, и то, что он знал и без всякого обучения. Волна расхохоталась в ответ. Бурля и ликуя, вода снова подхватила его и ударила лицом о камень. Из разбитого лба потекла кровь, окрасив зернистый бок мегалита. Так вот для чего я ему был нужен, успел подумать Марк, ну как же, человеческая жертва открывает врата, – и тут музыка, наконец, смолкла.

Безвременье

– Почему я ничего не вижу?

– Ты уронил лампу. Не дело ронять лампу.

Пальцы нащупали круглый бок тыквы. Вспыхнул оранжевый огонек.

– Все равно ничего не видно.

– Это потому, что ты еще жив.

Голос принадлежал Джеку, но слова звучали странно, шаркающе и одновременно напевно. Старый гэльский язык эхом отдавался…

– …в холме.

– Что?

– Мы в холме.

Видеть мешали клочки серой паутины, липнущие к ресницам.

– Ты здесь, Джек?

– Я здесь, Марк. Пока еще здесь. Но мне надо бы идти. Мои люди ждут.

– Твои люди…

– Мертвые к мертвым, живые к живым, Марк. Я ведь тебя предупреждал.

Очень сложно было поднять руку. И все же Марк поднял руку и смахнул с глаз паутину. Засерело.

Это был клочок берега, усыпанный мелкой галькой. Где-то вдалеке на пляж набегали небольшие волночки. Марк оглянулся. Бесконечная равнина под волглым одеялом тумана представилась ему. Редкие, поросшие вереском холмы, кривые истлевшие деревца. Рядом шурхнула галька.

Он был похож и не похож на Джека Рюноскэ. Длинный, костляво-тощий, с крупными и жесткими чертами лица. Сложно было представить его выпрашивающим кружку пива у односельчан. Сложно, но всякое случается, подумал Марк, глядя на багрово-синюю полосу, пересекающую горло Джека у самого подбородка. След от веревки. Или ремня.

– Мне надо идти, Марк, – настойчиво повторил тот, кто звался Джеком.

Невдалеке над болотом роился сонм огоньков. Тихо и безнадежно напевала вдалеке камышовая дудочка – или это просто ветер пробирался сквозь вересковые поля.

– Что это такое, Джек? Что это за место?

– Когда-то здесь жили… нет, не люди, но они были похожи на людей. Очень давно. Затем умерли.

– Фэйри?

– Их называли и так.

– Что их убило?

– Я не знаю, Марк. Знаю только, что здесь очень много болотных огоньков. Иногда они шепчут имена.

– Ты думаешь, Плясуны?.. Плясуны убили тех, кто жил в холмах до нас, а теперь решили вернуться за новой добычей?

Неужели в том давнем споре отец был прав?!

– Я не знаю, – нетерпеливо повторил человек. – Мне пора.

Он развернулся и, длинный и тощий, размашисто зашагал к нетерпеливо приплясывающим огонькам.

Марк секунду-другую смотрел ему вслед, а затем подхватился и кинулся вдогонку. Галька зашелестела, расступаясь под ногами. Уходящий обернулся.

Марк поравнялся с Джеком и сунул ему в руки лампу.

Тот покачал головой.

– Не стоит, Марк. Ты останешься совсем без света. Здесь нельзя оставаться без света.

Марк усмехнулся.

– Уж как-нибудь.

Он упрямо впихнул оранжево светящуюся тыкву в руки Джеку. Джек прижал светильник к груди. Огонек вспыхнул чуть ярче.

– Почему?..

– Ты же сам говорил – очень страшно одному в темноте. Тебе она нужнее. А я выберусь и так. Мне кажется, я знаю эти края.

Джек медленно усмехнулся.

– Ты очень самонадеян, Марк. Но мне это даже нравится.

– Прощайте, Джек.

Усмешка уходящего сделалась шире.

– До скорого свиданьица, инквизитор.

Марк еще некоторое время смотрел, как колонна зелено светящихся огоньков, спотыкаясь и семеня, исчезает в тумане. Во главе процессии ровно горел оранжевый теплый огонь.

Когда прореха в серой мгле сомкнулась, Марк вздохнул и развернулся к тому, что могло бы быть северо-востоком. В спину ему дышало море, в лицо тянуло запахом болота, а слабый ветерок поддувал с юга – где, как казалось Марку, должны лежать скалы Мохера и старая могила О’Коннора.

– Бежит, петляя, меж болот, дорожка третья, как змея. Она в Эльфландию ведет, где скоро будем ты да я[2], – угрюмо пробормотал Салливан и зашагал прочь от моря по едва различимой тропе.

Местность то повышалась, то понижалась, но так и оставалась болотистой. Марк не помнил тут подобных трясин. Пару раз он уже оступился. Непромокаемые вроде бы ботинки промокли, в них хлюпала вода. Тишина не нарушалась ничем и сделалась такой пронзительной, что в ней стали чудиться звуки. Хриплое воронье карканье. Раскатистый смех. Треск сучка. Но особенно доставали огоньки. Они вспыхивали то тут, то там по обе стороны тропинки, они подмигивали, они шептали. Сойди с тропы, Марк, говорили они. Ты идешь не туда. Следуй за нами, мы покажем тебе дорогу. Марк отмахивался от огоньков, пока один, особенно назойливый, не вылетел на тропу и не кинулся ему под ноги. Марк споткнулся, остановился и выругался.

Пейзаж изменился. Туман рассеялся, и впереди проступил лес, будто начерченный простым карандашом на бумаге; тени не везде лежали правильно. У подножия стволов клубилась такая мгла, что Марк сильно пожалел об отданной лампе. Бурелом топорщился паучьими лапами, щетиной убитого вепря темнели елки. Идти в этот лес Марку совсем не хотелось, тем более что от деревьев ощутимо несло гарью. Давним пожаром. Бедой. И еще там, вдалеке, за частоколом стволов тихо и жалобно играла дудочка.

– Джек? – неуверенно позвал Марк. – Джек, это вы?

Ответом ему было молчание, плотное, непрошибаемое, как камни, охраняющие вход в здешний мир. Дудочка всхлипнула и захлебнулась. Боясь потерять даже жалкие эти звуки – пусть будет все угодно, но не тишина, не этот туман, – Марк заспешил к лесу.

Под кронами резко потемнело. Исчезли даже огоньки. В редких просветах за кончики ветвей цеплялась мгла. Марк торопился, как ему казалось, за отголосками музыки. Вот только музыка сперва оказалась шелестом листьев, потом – журчанием воды в белой клубящейся реке, а потом Салливан понял, что окончательно заблудился. Он шел, невольно ускоряя шаг, потому что невидимые существа таращились ему в спину, замерев от любопытства. Корни пересекали тропу и норовили дать подножку. Срывалось дыхание. Остро кольнуло в боку. Марк остановился, отдуваясь и уперев руки в колени. Скорее по привычке, чем сознательно, он попытался разыскать чей-то ментальный след – но в ответ хлынул такой темный холод, что Салливан отшатнулся и попятился, как от удара. Лес подернулся пеленой, и сквозь нее вновь проступила серая равнина и отчетливей сделался звук камышовой флейты.

«Я умираю», – подумал Марк, и снова глухо и безнадежно прокричал:

– Джек!

Что-то ужалило его за левым ухом; Марк хлопнул себя по голове и обжегся. Поднес руку к лицу. На его ладони сидел оторвавшийся от других светляк. Салливан сжал светляка в кулаке и запихнул в карман. Когда Марк поднял глаза, между древесными стволами вспыхнула оранжевая точка.

Как он бежал! Хрипя, задыхаясь и прыгая через груды бурелома, Марк несся к огоньку. Флейта умолкла за свистом воздуха в легких и гулом крови в ушах. Наконец деревья раздались, и Салливан вывалился на небольшую прогалину.

На другом конце поляны стоял дом. Дом, сложенный из крупного камня, с крышей из сланца и невысоким крыльцом. В восточном окне распахнуты были ставни. На подоконнике расселась небольшая тыква, и в тыкве горел свечной огонек.

– Дед? – глупо пробормотал Марк.

Спотыкаясь, он кинулся к дому. Взлетел на крыльцо и распахнул дверь, ведущую в гостиную.

Конечно, никакого старика в доме не оказалось. Камин давно потух, на углях лежал толстый слой пепла. Пыль поднималась при каждом шаге Марка, и все в комнатах подернулось беловатым одеялом пыли. Скрипели половицы. Стекла фотографий на стенах покрылись узором мелких трещин, и невозможно было различить выцветшие лица на снимках. Старый Салливан огорчился бы – он купил антикварную камеру на аукционе в Дублине и очень ею дорожил. Дедовское кресло жалобно охнуло, когда Марк опустился в него и, ссутулившись, закрыл лицо руками.

Он не знал, сколько просидел так. Часы с кукушкой остановились. Никто не подтягивал цепь с медной гирькой в форме наковальни. Наконец Марк встал и прошел на кухню. Открыв нижний ящик буфета, где дед хранил всякую хозяйственную мелочь, Салливан вытащил моток толстой стальной проволоки и кусачки. Взяв еще складной нож, он перебрался в гостиную. Снял тыкву с подоконника и аккуратно принялся прорезать в верхней части светильника отверстия, чтобы прикрепить проволочную ручку.

Салливан пробыл бы в этом доме еще долго, но оцепенение в мышцах и ползущий по ногам холод напомнили, что надо спешить. Подхватив тыкву за новенькую ручку, Марк подошел к двери. Ему очень хотелось оглянуться, чтобы в черной памяти зрачков остались продавленное кресло, и камин, и портрет Дина Шеймаса рядом с фотографией деда на каминной полке. Там же стояла и его детская фотография в рамке из белых ракушек. Марк не оглянулся.

Распахнув дверь, он шагнул за порог – ив лицо ему ударил вечерний свет. Эти красноватые лучи показались такими яркими после многочасовой мглы, что Марк вскрикнул, зажмурился и сделал шаг назад. Плечи его уперлись в холодный камень. Салливан обернулся.

Он стоял на вершине холма у подножия каменного дольмена. Внизу и по сторонам тянулась осенняя мерзлая травка, кусты. Горизонт окутала пелена, а в ней угадывался лес и дымы небольшой деревни. Марк глубоко и сильно втянул морозный воздух.

Он выбрался. Он вышел по ту сторону холма. Ветер ударил в левую щеку, неся запах близкого моря. Огонек в тыкве мигнул, но не погас. Что-то трепыхнулось в нагрудном кармане. Марк расстегнул клапан, и на свет выбрался зеленый болотный огонек. Покружился над дольменом, мигнул и устроился над головой Марка.

– Я не мертвец и не житель болот, – сказал Салливан.

Но, должно быть, в его голосе не было достаточной уверенности, потому что огонек не отстал. Марк пожал плечами и начал спускаться с холма.

Север Ирландии, канун Хэллоуина

Расстояние в сумерках оказалось обманчивым, и, когда Марк добрался до деревни, уже изрядно стемнело. Между поселком и лесом расположилась невысокая церковь. Церковную крышу покрывала гнилая солома, а на кресте угнездилась ворона. Марк, прищурившись, смотрел, как над церковью умирают последние краски заката. Багровая полоска вспыхнула и погасла, и тут же зажглась снова, но ближе к земле. Редкая цепочка факелов. От деревни донеслись крики и громкий стук.

– И тут все не слава богу, – пробормотал Марк и остановился в тени ограды.

Здесь пахло прелью и разрытой землей. За изгородью торчало несколько могильных крестов. Парочка из них выглядела достаточно свежей, и зеленый огонек беспокойно заметался над головой Марка.

– Мы не будем оживлять покойников, – прошипел Салливан и потянулся к огоньку.

Занятый охотой за светляком, он не сразу заметил выпавшего из сумрака человека. Сначала услышал хриплое, с присвистом, дыхание и шум торопливых шагов и только потом оглянулся. Человек стоял, приложив костлявую руку к груди, и смотрел на Марка со странной смесью ужаса и восторга. Прежде чем Салливан успел сообразить, что происходит, пришелец бухнулся на колени и просипел:

– AhMhuire!

«Матерь Божия». Дедовские уроки не прошли зря, и Марк, усмехнувшись, ответил по-гэльски:

– То ta me in amhras.

«Это вряд ли».

Подняв повыше светильник, он вгляделся в лицо незнакомца – и отшатнулся. Тусклые черные глаза, землистые щеки, крупные и резкие, хотя и искаженные многолетним пьянством, черты. Он видел этого человека. Видел его в сером безвременьи, на галечном пляже у безымянного моря, во главе ватаги мертвецов. Только у трясущегося в грязи бедолаги не было багрово-синей полоски на шее. Следа от веревки или ремня…

– Ты дьявол? – спросил человек. – Ты явился, чтобы забрать мою душу?

«До скорого свиданьица, инквизитор».

До встречи по эту сторону холма.

Крики преследователей стали явственней. Низкие облака отразили факельный свет. Времени на решение не оставалось.

И тогда Марк прикрыл глаза и принялся считать.

Раз. Он скажет «нет» – и через тысячу лет казненный предатель по имени Джек Рюноскэ не придет к КПП военной базы на Экбе, не потребует пачку сигарет и не назовет его, Марка, «инквизитором». Через тысячу лет нити тумана, похожие на узоры хищных фракталов, оплетут Риньету, Терру, Луг… Землю. Через тысячу лет… может быть, чуть больше или чуть меньше. Не имеет значения.

Два. Он скажет «да». Три кита, на которых строилось обучение во флорентийском лицее: читать мысли; подчинять волю; плести наваждения. Марк сжал и разжал пальцы, уже ощущая на ладони иллюзорную тяжесть серебра. Он скажет «да», и к рассвету в этой деревне – жалких две дюжины домов, меньше, намного меньше людей, чем хоть на той же Экбе, – не останется никого живого. Выспавшееся к утру воронье нажрется от пуза. А этот дрожащий, жалкий сейчас человек закинет кожаный ремень на ветку ольхи. Или, допустим, осины. На закате Марк ослабит петлю, спустит труп на землю и даст волю вибрирующему от нетерпения светляку.

Раз. Он скажет «нет». Разорвется временная петля, распадутся звенья цепочки, и – как знать – может быть, Плясуны не пожалуют еще тысячу, десять тысяч, десять миллионов лет. Может быть, никогда.

Два. Он скажет «да» и, когда воскрешенный чужой и чуждой силой человек с трудом поднимет веки, представится инквизитором. Марк Салливан, инквизитор. Неплохо звучит. С такой профессией и с его талантами можно добиться большого успеха в эти скудные времена.

Раз. Каково это – обречь неповинного человека на вечное проклятье и вечное скитание?

Два. Не забыть оставить ему тыкву.

Раз.

Два.

Марк открывает глаза.

Татьяна Иванова

Бытовые подробности Апокалипсиса

Рассказ

Вы, кто любите легенды

И народные баллады,

Этот голос дней минувших,

Голос прошлого, манящий

К молчаливому раздумью,

Говорящий так по-детски,

Что едва уловит ухо,

Песня это или сказка, —

Вам из диких стран принеся

Эту Песнь о Гайавате!

Генри Лонгфелло. «Песнь о Гайавате»

В наши непростые времена любой взрослый оптимистичный пофигист смотрится дико, но притягательно. Вот в чем причина.

Бывшие студенты, которым она читала лекции в MBA, годами потом держались за ее юбку. Большинство этих студентов осваивали курс средней школы в девяностые годы. Духовные беспризорники. Образовательную систему в девяностые клинило, большинство учителей, подавленные бесперспективностью работы в школе, на уроках жаловались детям на жизнь, халтурили, вымогали по мелочи – словом, не всегда тянули на роль полноценных наставников. Потом вузы. Большинство преподавателей, подавленные бесперспективностью работы в институте…

Но дети – молодцы, выбились в люди, заработали денег и пошли получать нормальное, амбициозное, полезное для карьеры образование. Здесь не довольных жизнью преподавателей было гораздо меньше. Но даже на их фоне Тамара Чернышова выделялась тотальным душевным здоровьем, знанием жизни, полным отсутствием желания критиковать реальность и скулить на проблемы. На ее лекциях всегда стоял хохот – терапевтический, как оказалось, то, что нужно изголодавшимся по светлой стороне жизни душам. Одновременно Тамара умудрялась, пересыпая шутками смыслы, вколачивать духовным беспризорникам знания и даже новый опыт. В любой конкуренции, говорила Тамара, усаживаясь на любимого «конька», даже в конкуренции по правилам, существует единственный тестовый момент, когда человек, что бы он ни говорил или ни делал до этого, выдает себя с головой. Это момент «первой крови», которую можно выпить, ссылаясь на хорошие причины, а можно и не пить, без всяких причин. Возврата не бывает, переиграть нельзя. За пределами тестового момента лежит другой дивный, новый мир – впрочем, для кого как. Остальные темы и подтемы, развиваемые Тамарой в лекциях, были лишь частным случаем ее любимой мысли – абстрактной, выдуманной давным-давно на диване во время просмотра телевизионной передачи «В мире животных».

Время от времени в лекционной аудитории воцарялась щемящая тишина, каждый уходил в себя, вдруг пораженный полученной истиной или просто усвоенным фактом. В такие минуты, рассматривая маникюр, Тамара отстраненно думала, что теоретически могла бы управлять народами, но все как-то руки не доходят. К своей преподавательской деятельности она относилась честно, но без экзальтации. Это был способ с пользой отдохнуть от основного места работы. Тамара не скрывала своих истинных целей, предупреждала о крайнем эгоизме, не помнила фамилий студентов, путала их имена – ничто не помогло. Получив диплом MBA, они продолжали советоваться с Тамарой по самым разнообразным жизненным поводам.

Звонок, поступивший от бывших студентов в весенний день 2010 года, настиг Тамару в офисе, когда она вымучивала статью и внутренне готовилась удавить каждого, кто ей помешает. Звонил Игорь, лидер группы, закончившей обучение года два или три назад, – Тамара путала и это. Группа вызывала у нее симпатию: все вменяемые, успешные, хорошо устроены, до сих пор держались вместе. Тамара, как законченный интроверт, групповую сплоченность не понимала, но уважала. Она хорошо изучила повадки этой группы – когда они прикалываются, когда говорят серьезно. На сей раз все было трагично.

– Тамара, что вы думаете по поводу конца света? – это был голос человека, на прошлой неделе похоронившего всю родню, включая любимую кошку.

– Конец света? Вы который из них имеете в виду? – заинтересовалась Тамара. Похоронный тон Игоря ее не смутил. Этот белобрысый бутус имел склонность вечно все преувеличивать. – Сейчас такой выбор, просто глаза разбегаются.

Игорь подавленно выдохнул:

– 2012 год… Майя.

– A-а… Так это еще вагон времени. Можно хорошо поразвлечься, – беспечно ответила Тамара, одновременно добивая в статью фразу, которую минут двадцать подыскивала для финала. – Игорь, в связи с чем вопрос?

Комментарий Игоря ее сначала позабавил, а потом глубоко заинтриговал. Игорь, сбиваясь и волнуясь, принялся рассказывать о новом поветрии – сообществах, которые образовались для подготовки к концу света. Эти сообщества активно обменивались опытом в Интернете. Одна группа на Украине, к примеру, выкапывала бункер, другая, с Урала, – напротив, закапывала продукты. Бывшие студенты Тамары тоже решили не отставать, но пока, судя по всему, не располагали зрелой концепцией встречи конца времен. Предчувствуя развлечение, Тамара вальяжно устроилась в кресле. К этому моменту практически все сотрудники, находившиеся в кабинете, побросали работу и вывернули уши в ее сторону. Мобильник Тамары жил своей жизнью и часто помимо ее воли работал, как громкоговоритель.

– Хорошо, – остановила Тамара Игоря. – А что делает ваша группа?

– Мы сейчас список составляем, что купить к концу света. Хотели посоветоваться.

Тамара сдержала приступ смеха. Смеяться было нельзя.

– Читайте.

– Первое. Антибиотики, – серьезно начал Игорь.

– Стоп. Люди бункер роют, продукты прячут, а вы с лекарств начинаете. Болеете, что ли, часто?

– Нет, мы просто рассудили, что бункер может засыпать, продукты пропадут. В конце концов, если будет очень голодно, всегда можно съесть соседа… Какие проблемы? А лекарства просто так из соседа не добудешь, – деловито сообщил Игорь. Сразу видно – они продумали все детали.

Коллега Тамары за соседним столом повалился в конвульсиях беззвучного хохота.

– Игорь, с таким подходом вам надо уже сейчас подбирать кандидатов. Возможно, кого-то начинать откармливать…

Игорь, наконец, понял, что над ним издеваются.

– Ну, Тамара… – обиженно протянул он. – Мы же серьезно. Мы сейчас серьезные проблемы решаем. Жениться – не жениться, рожать – не рожать. Вот квартиру покупать надо… А вдруг конец света?

– Ипотеку пусть берут! И-по-те-ку! – не выдержал кто-то, давясь от смеха.

Тамара погрозила кулаком в сторону юмориста.

– Конечно, рожать! – драма ситуации дошла до нее. – Конец света – удумали! Вы нам так всю демографию завалите. Идите и немедленно займитесь сексом. О результатах доложите. Понятно?

Игорь был явно сконфужен отпором. Он долго мямлил что-то в свое оправдание, пытался объясниться. Продержавшись минут пять, этот успешный начальник департамента маркетинга сдался.

– Понятно, – вздохнул он. С облегчением? Или так показалось? – Тамара, а что будете делать вы, если конец света все-таки наступит?

Тамара никогда об этом не задумывалась. Она ни капли не боялась прихода конца света. Скорее, это даже развеселило бы ее. Такой щелчок по носу напыщенному, утратившему чувство юмора человечеству! Все равно когда-нибудь все накроется, почему бы не прямо сейчас? В основном, людей пугает не конец мира, а собственная кончина. Мир – кто о нем заплачет? А вот я, пуп Вселенной – совершенно другое дело. У меня прекрасное лицо, длинные ноги и большой мозг. Я не могу умереть, как не может погаснуть солнце. Впрочем, солнце как раз может, а вот я обязан быть вечным светилом… Именно так думает большинство. Тамара относилась к тому меньшинству, которое восприняло бы Апокалипсис как стандартный развлекательный тур на выходные по Золотому кольцу – и помолиться дадут, и в баньке попариться, и медовухой накачают, и на тройке прокатят, а если ударят где головой, душа отлетит, улыбаясь, ни на кого не пеняя.

Значит, их интересует, как она встретит конец света?

– Знаете, я просроченную тушенку и гнилую картошку кушать не собираюсь. Потом – крики, паника. А я люблю тишину. Надеюсь, что меня первой волной сразу накроет – и все, – беспечный тон вернулся к Тамаре.

– Нет! Ой, нет! Мы так не хотим! – искренне забеспокоился Игорь. – Мы вас спасем! Вы с нами будете!

– Э, нет, – весело насторожилась Тамара. – Я знаю, зачем я вам нужна. Меня и откармливать не надо. Вот что поражает, – сказала Тамара, закончив разговор с Игорем. – Они все нормальные ребята, с чувством юмора, в сущности, не звери. Они – последние, кого я могла заподозрить в каннибализме.

Рассказ о выпускниках MBA, готовящихся к концу света, несколько дней курсировал по офису, неизменно вызывая прилив гомерического энтузиазма. Потом тема заглохла.

Игорь перезвонил через пару недель, чтобы извиниться за малодушие и детские фантазии.

В тот день Тамара отправилась в ресторан на юбилей подруги. Той стукнуло сорок пять – не самая приятная дата для женщины. Впрочем, подруга не выглядела грустной. Это трезвое существо работало в банке, недавно выбило из начальства льготный кредит на квартиру и в преддверии новых перспектив даже не пыталась унывать. Рядом с подругой за столом восседал высокий, нормальной конституции господин лет пятидесяти. Его череп украшали интеллектуальные залысины, помятое временем лицо освещал отблеск тайны. Он был сдержан в напитках и явно думал о чем-то постороннем.

– Кто это? – не выдержала Тамара, когда раскрасневшаяся подруга вернулась с очередного тура ламбады.

– Это? Мой начальник. – Подруга недобро хохотнула. – Он у нас с ума сошел. Раньше всю дорогу кровь нам пил, а теперь подобрел, все бросил – он миссию обрел. Круглыми сутками готовится к концу света. Как его на работе терпят? Хочешь, познакомлю?

Тамара не успела отказаться. Подвыпившая подруга коварно махнула рукой загадочному господину и, перекрикивая оркестрик латиносов, подозрительно похожих на выходцев из азиатской части бывшего СССР, громко позвала:

– Виктор Андреевич! Идите сюда! Я вас с подругой познакомлю. Она очень интересуется концом света. Вам понравится.

Виктор Андреевич неохотно расшаркался и пригласил Тамару потанцевать. Танцевать с ним оказалось накладно. Быстро увлекшись ритмом, начальник подруги неожиданно разошелся и принялся излагать Тамаре видение собственной роли в неизбежном конце света. Оказалось, Виктор Андреевич наметил себе непростую, но великую миссию. Он был уверен, что конец света обязательно состоится, выживут в нем почему-то только молодежь и собственно он, зрелый банковский руководитель среднего звена. Главное, в чем молодые люди будут нуждаться, – это знания сокровищницы мировой культуры и истории. Это соображение так потрясло банковского функционера, что он взялся заучивать наизусть соответствующие учебники и наиболее выдающиеся источники. В настоящее время Виктор Андреевич добивал «Илиаду» и «Одиссею», а также трамбовал в памяти основные события Столетней войны. Само занятие вызывало уважение, но мотивация настораживала. Виктор Андреевич рассчитывал стать для постапокалипсического поколения кем-то вроде гуру, передающего выжившим оболтусам духовный свет погибшей цивилизации. «Чтобы не порвалась нить», «чтобы духовно не оскудели и начинали не с нуля», – он так это объяснил. Почему он себя считал более надежным носителем, чем книга или цифровые устройства, которые безапелляционно приговорил к пожару, Тамара так и не поняла. Виктор Андреевич как раз фантазировал, как на развалинах мира, сидя у костра, он в ночи будет читать суровым юношам и девам нового мира «Евгения Онегина» или «Песнь о нибелунгах», а они внимать да нахваливать. Тамара хотела пошутить, что уже сейчас, заранее готова познакомить Виктора Андреевича с группой таких юношей и дев, чтобы они присмотрелись друг к другу, но передумала. Незнакомое беспокойство вдруг охватило ее, словно горячие искры того костра долетели до подола брендового платья, грозя прожечь дырку. При первой возможности Тамара сбежала к другому концу стола, где веселился сотоварищи приятно нетрезвый супруг юбилярши. Виктор Андреевич, даже не заметив потери публики, еще долго бормотал себе что-то под нос и грозил висевшей на стене лампе в виде тыквы-головы с праздника кануна Дня всех святых.

Первые дни декабря 2012 года не обещали катаклизма. Истерия, трепавшая людям нервы весь год, к роковому месяцу вдруг стихла, словно вымоталась раньше срока. Признаться, люди в последние два-три года так привыкли к извержениям вулканов, заезжай, наводнениям и прочим природным неприятностям, что стали относиться к ним, как к неизбежному информационному шуму. Всю осень каждый день в СМИ выступали гидрометеорологи с радужными прогнозами на зиму. Во второй декаде месяца стало ясно, что они опять соврали. День на день не приходился – то безумная оттепель, то трескучий мороз. В остальном мире происходило нечто похожее. Природу качало, как маятник, – из крайности в крайность. Ученые вкрадчиво объяснили, что это и есть предсказанная мутным индейским народом аномалия. Покачает – перестанет.

День предсказанной катастрофы выдался на редкость благостным – светило солнце, было тихо-тихо, небеса сделались глубокими и светлыми, словно кто-то открыл чистым душам прямую дорогу в рай. Московский морозец схватывал щеки так ласково, так игриво, так свободно дышалось, что с улицы уходить не хотелось. Все тайно поглядывали друг на друга и ждали, а роковой день прошел без приключений.

Мир был сметен спустя сутки.

Тамара находилась в офисе, когда мир накренился влево, потолок треснул, столы с компьютерами поехали к окну, загремело, за окном заполыхало сизым светом, полилось потоком нечто маслянистое. Или просто вода казалась маслом в отблесках взрывов? Невероятный грохот глушил крики. Людей закрутило и разметало в неизвестном направлении. Мир неожиданно дрогнул, в несколько приемов просел, вокруг все загудело и застонало. Тамара залезла под стол, который в результате хаотичных путешествий по полу, намертво зацепился за сейф, и приготовилась умереть.

Через двое суток она очнулась и откопала саму себя из-под обломков офиса. Сейф, о который она не раз колотила локти и коленки, и стол, причудливо сцепившись, образовали над Тамарой нечто вроде шалаша. Так и уцелела. Кругом были одни руины. Температура воздуха показалась неожиданно высокой для зимы – градусов пятнадцать. Не околеешь, но и приятного мало. С неба свисали свинцовые клочки туч, накрапывал грязно-красный дождь. Вокруг – никого. Тамара не рассчитывала уцелеть в катаклизме. Собственная живучесть ее разочаровала. Она на всякий случай покричала на все четыре стороны. Никто не отозвался. Тамара поежилась, пересчитала ссадины и поплелась в сторону соседнего здания, в котором до конца света располагался сетевой супермаркет. В голове все плыло – должно быть, сотрясение мозга она все-таки получила. Надо поискать в подвале: не может быть, чтобы в супермаркете не осталось продуктов, воды и каких-нибудь элементарных лекарств.

Примерно через месяц, отлежавшись в подвале и подлечившись, Тамара сделала вывод, что осталась в мире одна, – вот ирония! Людей не было нигде, она не нашла даже их останков. Либо люди, пока Тамара валялась под руинами родной компании, встали, построились и дружно ушли в неизвестном направлении, либо они просто испарились. С другой стороны, они испарились не пустые. Супермаркет, или то, что от него осталось, был основательно подчищен. Пришлось потрудиться, чтобы разыскать жалкие крохи, спасительные крохи.

Тем временем мир за пределами убежища стремительно менялся. Стало очень жарко. Планета, очевидно, прибавила в оборотах, и сутки сократились. Короткими ночами в небе появлялась огромная, как блинная сковородка, луна. Развалины, насколько хватало обзора, покрылись свежей, буйной зеленью. Ни одного знакомого вида. Сплошной тропический микс, причем некоторые плющи – хищники. В этом Тамара убедилась на собственной шкурке. Она боялась предпринимать дальние вылазки, пока ноют ушибы и качает от головных болей. Однако за приключением далеко ходить не пришлось. Развалины ее бывшего офиса заросли приветливым на вид плющом. У него были салатовые лопухи-листочки с желтыми прожилками, глянцевые ребристые стебли и приятный коричный запах. На запах Тамара и польстилась: она решила, что это чудовище можно есть. Плющ выстрелил в нее сразу несколькими плетьми. Тамара всегда отличалась хорошей реакцией, но два листочка все-таки присосались к ногам и принялись, причмокивая, вгрызаться в плоть. Хорошо, что Тамара предусмотрительно натянула на руки латексные перчатки, найденные среди развалин супермаркета. Тамара с отвращением оторвала вампиров, безжалостно растоптала их, полила раны дешевой водкой (все из того же источника) и задумалась. Если такой плющ подберется к ней ночью… Быть съеденной растением – слишком унизительная кончина. Все равно что попасть под «Запорожец». Тамара сложила в подростковый рюкзак крекеры, последнюю бутылку воды, всякую мелочь, которую обычно впаривали у кассы, – зажигалки, жевательную резинку, конфетки, зачитанный за месяц до дыр глянцевый журнал.

Когда все равно – жить или умереть, надо идти вперед.

За несколько дней ей не встретилось ни одной живой души – ни зверья, ни человека, ни таракана. В развалинах валялись заглохшие мобильники, очки, сумки, портмоне, ноутбуки – те мелочи, часто дорогостоящие, ради которых еще недавно вращался мир и всходило солнце. Тамара рискнула подобрать только солнечные очки. В игре «а вдруг этот мобильник сейчас зазвонит» она разуверилась, еще сидя в развалинах супермаркета.

Зато в новом мире было много ручьев. Широкие или совсем узенькие, глубокие и мелкие, они оживляли пространство нежным звоном. В их стремительных водах Тамара пыталась высмотреть рыбу – почему нет? Что-то мелькало, не разобрать – обломки навсегда утраченного мира или поросль флоры и фауны нового? Жажда – не тетка: настал момент, когда альтернативы не осталось. После короткой внутренней борьбы Тамара зачерпнула из ручья. Вода была приятно-прохладной и сладкой на вкус. Тамара с удовольствием умылась, некоторое время отдыхала на берегу, ожидая конца. Ничего не произошло. Тамара подхватила полегчавший рюкзак и отправилась в ту сторону, куда стремились воды. Вскоре она вышла к большому озеру и наткнулась на колонию птиц, похожих на священного ибиса. Водная гладь нещадно бликовала, даже темные очки Prada не спасали положение. Наплевав на опасность встречи с незнакомыми гадами и насекомыми, Тамара поплелась в высокие заросли у воды. Она с удовольствием растянулась в тени, подложив под голову рюкзак. По крайней мере, птицы в новом мире есть. Это неплохо, потому что Тамара соскучилась по мясу.

Птицы галдели, подпрыгивали, ковыряли длинными клювами кромку воды и даже что-то выхватывали из нее, что доказывало: живность в озере присутствует. Так что купаться она сегодня не пойдет. Забраковав несколько сценариев охоты, Тамара распустила тесемки рюкзака и сплела первые в своей жизни силки. Затем накрошила печенья, разложила ловушку и затаилась неподалеку. Все это время несколько «ибисов» с интересом наблюдали за ее приготовлениями. Когда Тамара залегла в кустах, «ибисы» решили, что больше ничего интересного не произойдет, и разочарованно потащились к воде. Остался только один, самый любопытный. Он издал несколько вопросительных гортанных звуков, поежился, но все-таки важно направился к печенью.

Тамара оценила чувство охотника, обманувшего жертву. «Ибис» прыгал, орал как бешеный, молотил крыльями, но силки выдержали. Косясь на крепкий клюв, Тамара набросила на птицу свою майку. «Ибис» умолк. Крылья птицы слегка вздрагивали, словно она пыталась сбросить с себя тяжелый поношенный трикотаж. Тамара опустилась рядом. Она стала подбадривать себя планом дальнейших действий: как свернет шею добыче, ощиплет, разделает, разведет костер, изжарит, съест, лелея каждую косточку. Затем Тамара освободила птицу от силков, сняла с нее тряпку, в которую превратилась майка, и легонько подтолкнула покорное тело. «Ибис» сразу вскочил, бросил в сторону Тамары презрительный взгляд, возмущенно каркнул, встряхнулся и тоже ускакал к воде.

Через некоторое время птица вернулась, уселась рядом с Тамарой, подумав, беспардонно влезла клювом в рюкзак. Чтобы птица долго не мучилась, Тамара достала последнюю початую пачку печенья и накрошила на ладошку. С необыкновенной деликатностью «ибис» принялся клювом подбирать кусочки. Увлекшись, он расправил крылья и прижался к Тамаре. Это было первое за много дней прикосновение живого существа.

Когда Тамара уходила, птица, как собака, топала за ней метров двести, не меньше. Потом она остановилась, провожая глазами тающий человеческий силуэт, оттолкнулась и легко поднялась в небо, чтобы вернуться к озеру.

Через неделю скитаний Тамаре показалось, что она ходит кругами. В этот момент она услышала голоса. Это было слишком неожиданно. Тамара не знала, как себя вести. С открытого пространства она ретировалась в ближайшие заросли и, производя минимум шума, подобралась поближе к источнику звуков. Тамара решила, что заняла стратегически верное положение за грудой обломков, раздвинула ветки и обмерла. Перед гранитными ступенями руин какого-то пафосного здания, должно быть, офиса крупного банка или корпорации, вокруг грамотно сложенного очага расположилось несколько молодых особей обоего пола. Шесть человек – пересчитала Тамара. Во главе сборища на большом камне сидел, выставив мощные волосатые коленки, не кто иной, как Игорь. Этот принципиальный сторонник гладких щек теперь был бородат. Когда-то белые майка и шорты подчеркивали его красивый тропический загар. В остальных членах группы Тамара также не без труда опознала своих бывших студентов из MBA. Комитет по подготовке к концу света в полном сборе? Это даже забавно. Тамара готова была выйти к ним, но прежде решила сориентироваться в ситуации.

Судя по всему, группа готовилась, как раньше говорили, «вечерять». День клонился к закату, но солнце еще не село, видимость была отличная. Юное создание примерно на пятом месяце беременности уныло болтала черпаком в помятом котле варево с неприятным запахом. Игорь сосредоточенно поигрывал большим кухонным тесаком и смотрел вдаль.

– Не буду больше есть лопухи. Живот болит, – заявил чернявый юноша, тоже бородатый. Славик, Владик? Ну, не помнит она.

– Ничего другого нет, – отрезала беременная. Кажется, Наташа? На лекциях она всегда сидела рядом с Игорем. Досиделась.

– Надо было тушенки заготовить, – не унимался чернявый, – а мы – только таблеток. Да и то, половина из них оказались просрочены. Мы их как в десятом году накупили, так больше не обновляли. Эх, не рассчитали…

– А мне и лопухи нравятся, – смело возразила Наташа.

– Тебе надо есть мясо, – сурово сказал Игорь. – Я не хочу, чтобы мой ребенок родился уродом. Нельзя всю беременность просидеть на лопухах. Завтра пойдем на охоту. Ведь на прошлой неделе нам удалось поймать выдру.

– Это была не выдра, – к разговору подключился еще один парень. Петя, Вася? Тамара решила расслабиться. Возможно, они сами скоро забудут свои имена.

– Дизель, пусть это будет выдра. Так спокойней.

Вот-вот, не стоило беспокоиться. Зачем им имена? У них есть клички. А клички она помнить не обязана.

– От выдры тоже живот болел, – этот чернявый Славик или Владик оказался нудным пессимистом.

– Выпей фестал. Там еще осталось, – язвительно посоветовал Игорь.

– Ребята, надо что-то решать. Мы так ноги протянем, – еще одна девушка. На лекциях всегда была такая старательная, серьезная. У нее было какое-то экзотическое имя… Точно! Вспомнила! Маша.

Маша, Ната, Игорь-босс, Дизель, Владик по прозвищу Банк и Мичурин (потому что занимался пищевыми добавками) встретили конец света, держась за руки. Сейчас смешно вспомнить. Пафос заканчивается быстро, а кушать хочется всегда. Игорь умом понимал, что в любом случае невозможно было подстелить соломку. Ната с ним солидаризировалась, потому что она была Его девушка. Остальные – нет-нет, да выговаривали Боссу за недальновидность. Одна Машка держалась, даже хорохорилась, что давно мечтала похудеть.

– Ребята, надо что-то решать. Мы так ноги протянем, – теперь еще и Машка.

Игорь не успел ответить. Издалека их кто-то окликал. До сих пор они довольствовались только обществом друг друга, потому не сразу поверили своим глазам. К ним, приволакивая ногу и опираясь на большой посох, подходил старец. При ближайшем рассмотрении он оказался не таким уж старцем: визуальный эффект создавали пегая борода, обожженная лысина, впалые щеки да женская длинная ночнушка без рукавов, издалека похожая на остатки рубища. По полю рубашки были игриво разбросаны голубые уточки, смелый вырез украшен красными бантиками. Просто в постапокалипсических скитаниях Виктора Андреевича сложилась такая ситуация, когда надо было срочно чем-то прикрыть наготу – все равно чем.

Выпускники MBA насторожились. Игорь спрятал тесак за спину и медленно поднялся навстречу гостю.

– Здравствуйте, – отчетливо-официально произнес он.

– Дети мои, я знал, что встречу вас! Я знал! Я верил! Я принес вам свет! – старец припал к груди Игоря и немножко порыдал на ней. Тесак в руке Игоря дрогнул.

– Дедок с приветом, – негромко предупредил Мичурин. – Ну его…

– Подожди, – сквозь зубы процедил Игорь и аккуратно отстранил Виктора Андреевича. Рука Игоря невольно задержалась на предплечье визитера. Игорь машинально похлопал Виктора Андреевича по спине. Жилистый, конечно, но и мясо есть.

Виктор Андреевич промокнул бородой слезы и сентиментально забормотал:

– Дети мои, ученики мои, продолжатели дела моего! В истории каждой цивилизации были суровые испытания. Но это не должно нас сломить! Мы теперь вместе – и значит мой духовный подвиг не был напрасным. Я последний и единственный носитель культуры на Земле! Я выучил всю историю цивилизации. Я передам эти знания вам, и ваша жизнь приобретет смысл! Этот день войдет в историю! Мы войдем в историю! Наши потомки будут прославлять нас в гимнах и украшать наши статуи цветами! Я знаю, как измучены ваши души! Провидение привело меня к вам! Я тот, кто вам нужен, тот, кого вы жаждали все это время…

– Да, это он удачно зашел, – Маша всегда была самая ушная.

– Вы поняли? – просиял Виктор Андреевич. – О, счастье! Они прозрели! Я прочту вам «Песнь о Гайавате», и все печали уйдут.

– «Песнь о Гайавате»… Правильно. Когда еще услышим? – незнакомым, глухим голосом произнес Дизель. – Босс, тебе помочь?

– Мальчики… Игорь, может быть, не стоит? – неуверенно спросила Ната.

– Ната, мужчинам лучше знать, – Маша вновь подтвердила репутацию самой умной.

– Я не хочу, чтобы мой ребенок родился уродом, – Игорь больше не прятал тесак. Правда, Виктор Андреевич этого не замечал. Его внимание полностью поглотил котелок с вонючим супом.

– Мои нетерпеливые ученики, я должен немного подкрепиться, – неожиданно заявил Виктор Андреевич. – Я не ел несколько дней, и память моя немного путается.

– Ладно, сенсэй, успеешь, – Игорь уверенно взял его за руку и кивнул в сторону развалин. – Пошли, сенсэй, здесь недалеко. Я тебя не задержу. А потом поужинаем.

Дизель воинственно сплюнул и двинулся следом за ними.

Тамара осторожно выбралась из зарослей. Она должна хорошо подумать прежде, чем принять новый мир.

Да, кстати, в колонии «ибисов» она видела множество гнезд с кладками яиц. Стащить яйцо – это ведь не то же самое, что убить птицу?

Тамара забросила на спину рюкзак и отправилась на закат, напевая тихо-тихо, чтобы случайно не потревожить обитателей нового мира:

Вы, в чьем юном, чистом сердце

Сохранилась вера в бога,

В искру божью в человеке;

Вы, кто помните, что вечно

Человеческое сердце

Знало горести, сомненья

И порывы к светлой правде,

Что в глубоком мраке жизни

Нас ведет и укрепляет

Провидение незримо, —

Вам бесхитростно пою я

Эту Песнь о Гайавате!

Ринат Газизов

Жертвы в песках

Рассказ

В глаза бьёт утро.

Оно подёрнуто липкой духотой и изваляно в жёлтом песке, как будто сыр коркой спёкся. Лицо Танечки на фоне блёклого неба такое тёплое, загорелое. Ровный пробор и каштан до плеч; спелый живот натягивает платье.

«Зарядил ты свою женщину, – говорил мне доктор Чен, – зарядил– скоро выстрелит. Не салют, конечно, но и не вхолостую».

Завидуй мне, раскосый Чен, завидуй, мазила.

А ты буди меня, солнышко, гладь.

Оконца в фургоне нараспашку, веет дымом: снаружи дедушка Карл закурил, кашлянул.

– Мои пыльные мешки! – каркнул дед. – Тухнут мои мешки!

Это он о своих лёгких. Каждое утро здесь сырный песок под кромкой неба и дед, который встаёт раньше всех и пыхтит, коптит, булькает в недрах клочковатой бороды. Доктор Чен всё удивляется, почему Карл ещё не помер. Иногда он просит старика плюнуть на марлю или подставить спину под стетоскоп, а потом заявляет:

– Вы удивительно гниёте, мистер Зипли. Какая необоримая сила жизни чувствуется в вашем гниении! Оно достойно международных симпозиумов, мировое сообщество восхищалось бы вами…

– Мировое сообщество хочет, чтобы я поскорее сдох! – рявкает дед и тычет жёлтым пальцем в мою ухмыляющуюся физиономию.

Тогда мы с Танечкой смеёмся, зовём Карла в гости и разводим в кипятке сушёную колючку и стёртые в порошок кактусы. Дед оглядывает нашу лачугу на колёсах и признаётся, что здесь уютнее некуда. Больше всего ему нравится календарь, приклеенный к дверце холодильника. Между мартом и апрелем проступает Эйфелева башня; Тадж-Махал белеет рядом с летними месяцами. Дедушка Карл вздыхает, гладит матовую бумагу, словно портрет почившего друга.

Только часы фрау Ландерс и наш календарь могут указать «сегодня» – этой бездомной шавке, отбившейся от стаи, – положенное место.

– Ты выступаешь сегодня, – говорит Танечка, держась за живот. – Ребекка тебя выбрала.

Значит, пора.

Кудрявая Ребекка, девчушка семи лет, встала босыми ногами на вчерашние угли, и чёрная повязка легла на её глаза. В кулачке с оттопыренным указательным пальчиком скомкался носовой платок Фрэнка Миля, весь в крови своего бывшего хозяина.

Фрэнк выступил девять лет назад, но пески всё ещё помнят его спёкшееся на солнце «британское вино». Помнит это и Ребекка. Когда Миль страдал, ей было семь лет. Кудрявой девчушке в вечном ситцевом сарафане всегда семь лет. И все мы свыклись с этим так незаметно, будто разом сошли с ума и заодно обрели спокойствие и уверенность в «сегодня».

…Сегодня развевался алый платок, и пальчик плыл по часовой: фургон фрау Ландерс, трактор Роджа Камински, растрёпанный диван Януша, Матиса и Петра, дом на колесах доктора Чена, палатка дедушки Карла, хижина Айгуль и Дильмурата и… наш с Танечкой фургон.

Ребекка сняла повязку и оглянулась на Танечку, сидевшую у ступенек. Пальчик упирался в серебристый бок нашей лачуги. Януш, Матис и Пётр обнялись, помянули бога, расстегнули сюртуки и продолжили играть в кости. Фрау Ландерс поправила чепчик и покрутила колесо кресла-каталки, поворачиваясь к дедушке Карлу. Она любила отчитывать его за вредную привычку курить что ни попадя.

Доктор Чен, который постоянно удивлялся, отчего же Карл не помирает, глядел на вытянутую руку Ребекки, сощурив и без того крошечные глаза. По лбу доктора бежал пот, у виска пульсировала жилка. Чен помнил чопорного Фрэнка Миля, помнил, как часто он говорил ему – «отдам полцарства за микроскоп!», и ещё «руку – за полевую лабораторию!», и ещё «рушу – за морфий и пенициллин!..».

Доктор Чен был труслив, потлив и очень умен. Ему до язвы в желудке хотелось взять у Ребекки платок с кровью Фрэнка и посмотреть на него через выстраданный британцем микроскоп.

Но он очень боялся.

…Наш душ с Танечкой – это десять бутылок воды из колодца, что к северу от лагеря. Невысокий кругляш, выложенный кирпичами из жжёной глины, с жестяным ведром, которое примотано к перекладине. По вечерам колодец дышит паром, и к нему сбегаются не то койоты, не то лисы. Когда-то давно Фрэнк безуспешно охотился на зверей; после очередной попытки он вернулся в лагерь с тикающим веком и поведал, что видел трехпалые следы.

«Такое могла насеменить только очень большая курица», – сказал он. «Или очень большой петух», – мгновенно поправила педантичная фрау Ландерс.

Когда прохладной звёздной ночью все наши вышли к костру и привычно закряхтели-заохали, устраиваясь на подстилки, Фрэнк громко сказал: «Меняю всё что угодно на охотничий карабин». «Думаешь, карабин спасёт тебя от цыплёнка-перерост-ка?» – спросил его Родж Камински, а Дильмурат принялся вспоминать истории, которые ему в детстве рассказал прадед-чабан. Легенды о змеях о тысяче колец, о безглазых червяках длиной в пассажирский состав. Дедушка Карл обозвал Дильмурата глупым сайгаком и прохрипел, уставясь на луну: «Лёгкие – за минибар!».

В такие минуты нам с Танечкой кажется, что вокруг нас живут не люди, а просьбы, алкающие воплощения. Что по знойной пустыне растекаются тысячи наших желаний, и что все мы здесь менялы, ведь нет больше геолога Танечки, фермера Камински и страхового агента Миля. Есть только выпрашиваемые карабин, виски, фортепиано, томик «Анны Карениной» и миллионы несбывшихся и готовых сбыться вещей.

Карабин Фрэнк не получил. Тот, кто страдает, ничего не имеет.

…Под струями воды живот у Танечки упругий. Четыре ладони слушают, как наш малыш шевелится внутри. Наверно, он чувствует себя сейчас, как турист, скрытый в палатке от дождя.

– Я буду просить ради него коляску, – говорит Танечка. – И мячик, и велосипед, и раскраски.

– Раньше можно было заплатить деньги и сводить ребенка в зоопарк, – говорю я. – Сейчас надо менять душу за оловянного солдатика или отдавать ногу за щеночка овчарки. И если ранним утром ты услышишь тявканье под дверью, то придется разменивать на новую ногу свои грехи…

– И мы никогда не удивимся этому, – она крепче прижимается ко мне, и наш малыш согласно бьётся внутри. – Потому что есть пустыня, есть мы и наши желания, а больше нет ничего.

Снаружи звучит музыка.

Бородатый Януш пропускает через себя и трубу раскалённый воздух. Его вислые щеки могут выдувать из атмосферы бешеный джаз, похоронный марш или невыразительное тягучее нытьё – как душа у толстяка ляжет. Иногда он разоряет Карлов минибар и, окосев, доказывает деду, что истинная рок-опера – это когда двенадцать человек, запертых в мире под медным тазом, варятся в собственном соку, и раз в год им удаётся так выкрутиться, что призраки прошлого обретают плоть.

– Януш, ты дрянной философ, – отвечает на эту тираду Карл. – Я бы даже сказал – драный. Никакой у нас не рок. Скорее, дешёвый бесконечный сериал…

Бренчит гитара Матиса; Пётр бухает в барабан. Они и Януш – последние люди, которые знают ноты, к тому же, они придумали столько песен и мелодий, что вправе считать себя величайшей группой. Чаще всего эта троица сетует, желая новые струны или инструменты, реже – автоматы по выдаче газировки.

Я облачаюсь в клетчатые брюки и белую рубаху. Туфли оставляю Роджу Камински: у нас размер схожий. Сам Родж не хочет размениваться по мелочам и ныть по нехватке удобной обуви. Наш бывший фермер предпочитает ныть о финиковых деревьях, плодоносящих круглый год, или о новом горном велосипеде.

– Клянусь, я выращивал самую высокую пшеницу во всей Западной Европе, – говорит Родж Камински. Он морщит лоб, раздумывая, что бы напоследок выпросить. – На кухне у меня красовалась грамота-благодарность с подписью министра природных ресурсов – за кукурузу. Её я начал выращивать сразу после неудачи с сахарной свеклой… Лучшее время моей жизни.

Мы с Танечкой так часто это слышали, что каждый раз при упоминании о Камински нам видится кукурузный человек в рваной фланелевой рубашке, едва прикрывающей зелёную поросль на торсе. Наверно, кому-нибудь кажется, что Дильмурат – это ишак в тюбетейке, а доктор Чен – полевая лаборатория в халате медбрата.

Человек, клянчащий у судьбы кусок хлеба, чудится окружающим отнюдь не пекарем, а, скорее, погрызенной коркой.

– Идём? – спрашиваю у моих людей.

Они стоят полукругом; ждут. Загорелые, стройные, обрюзгшие, вечно старые и вечно юные.

– Идём, – говорят они.

Маленькая Ребекка, кудрявая девочка, бьющая без промаха своим пальчиком, шагает впереди всех. Солнце светит ей в лицо, и она теребит платок Фрэнка, морщится совсем как взрослая.

…Едва наши тени привыкли скользить по пескам, едва первый костер полыхнул и заблестел в боках фургонов и машин, в наш лагерь пришла молчаливая Ребекка. Камински дал ей прожаренный кусок не то лиса, не то койота, а фрау Ландерс налила рюмку хереса.

«Бедная девочка, – сказала престарелая фрау, – где твои родители?».

Ребекка залпом проглотила херес и зажевала сочащееся мясо. Музыканты, рассевшиеся на диване дедушки Карла, с улыбкой оглядывали девочку. В свете огня её лицо, казалось, вопрошало, кто мы такие и что тут делаем.

«Это долгая история», – сказал дедушка Карл и попросил у фрау Ландерс свою долю хереса.

Та скривилась, но уступила.

«Ты видела ещё кого-нибудь? – Фрэнк Миль уставился на Ребекку с подозрением. Бывший страховой агент на всех смотрел с подозрением. – Или что-нибудь?».

Девочка хмыкнула, показала пальцем в искрящееся небо и обвела рукой вокруг головы. Потом она вывела на песке слово: «Ребекка».

«Какая инфантильная особа», – мрачно скажет доктор Чен спустя три года. Девочка за это время не выросла ни на дюйм. Она всё также молчала и тискала кошку фрау Ландерс. А ещё раз в год она вставала рано утром на холодные угли, завязывала себе глаза и крутилась волчком, вытянув руку.

Сегодня она выбрала меня.

…За Ребеккой шёл Дильмурат.

Коренастый уроженец степей когда-то давно хотел отдать все пальцы на руках и ногах за журчание источника, за скрипящий на зубах песок, смешанный с водой. Смуглые, широколицые потомки Тамерлана, Дильмурат и Айгуль зачали исходящий паром колодец, а родил его наш бедный Фрэнк. Чопорный клерк, до одури боявшийся огромного цыплёнка. Это Миль забрал у дедушки Карла лёгкие и оставил вместо них пыльные мешки, заодно вручив минибар. Наш безумный клерк, который так и не дождался карабина, он называл Дильмурата и Айгуль варварами, бедуинами, верблюжатниками. До того, как был выбран.

…У Дильмурата выцветшая набедренная повязка и белый платок на голове. Он первым из нас смог добыть пищу. Девять лет назад он оторвал от нашего с Танечкой фургона антенну и заточил её. Он покинул лагерь на закате и вернулся к ночи следующего дня, таща на себе двух мёртвых койотов.

Дильмурат рассказал нам, что добрался до места, где пески бьют в лицо и воздух льётся в ноздри, как сгущённое молоко. Дальше идти было нельзя: что-то сдавило горло и потащило обратно. Через несколько шагов его отпустило… Когда Дильмурат вернулся в лагерь и услышал наши радостные крики, он не почувствовал себя охотником или победителем.

Он потёр шею и понял, что натяжение цепи ослабло, ибо пёс вернулся в конуру…

– Солнце моё, – говорит Танечка, держа меня за руку. – Ещё двести шагов вместе – и год разлуки.

– Твоё солнце выкрутили из цоколя, – отшучиваюсь я. – Год пролетит быстро. Будет ребёнок, будут заботы и радости, и фургон битком набьётся твоими желаниями.

– Но больше всего я буду желать, чтобы следующий год начался с тебя. Я буду считать, что ты просто вышел за дверь, чтобы просунуть оттуда, через щель, ишака для Дильмурата и губную гармонику для Януша.

– А как я просовываю Айгуль в щель между полом и дверью, ты можешь представить? – подмигиваю.

– Да ну тебя, – говорит Танечка.

Рядом с Дильмуратом дедушка Карл катил фрау Ландерс.

Кресло скрипело. Каждый раз, когда оно вязло в песке, вытянутое лицо фрау хмурилось и морщился нос, длинный и прямой, словно угольник из школьного пенала. Пожилая женщина носила траур по ушедшему в небыль прошлому, где у неё была усадьба, конюшня и прислуга, подающая в постель завтрак и свежую газету.

Обычно мы с Танечкой носим для фрау Ландерс воду из колодца. Маленькая Ребекка ловит ящериц, сдирает с них шкурки и скатывает в трубочку. Если их прокипятить вместе с толчёной колючкой, то выходит очень вкусно, – фрау Ландерс бывает довольна.

Днём фрау почти не показывается из фургона. Она может часами рассказывать молчаливой Ребекке о классической музыке, о Шопенгауэре, Гёте или о Берлинской стене. Я не знаю, понимает ли Ребекка наши разговоры. Не знаю даже, важно ли это.

Раз в год мы отдаёмся во власть нашей кудрявой девчушки, потому она самая честная из нас. Ребекка никогда не возводит очи горе, не просит, всхлипывая или будучи в полубреду, озёра пресной воды, контейнеры с едой и охотничий карабин. Она смотрит на нас так же, как на юрких ящериц или тушканчиков, суетящихся в тени барханов.

«Когда двенадцать человек заперты в мире под медным тазом, – говорил Януш, – нет ничего вернее, чем выбор вслепую. Кто подарит мне губную гармонику, чтобы я отпел его годовщину? Кто порадует фрау Ландерс подшивкой немецких газет за восемьдесят шестой год? Пускай это решает молчание с повязкой на глазах…».

А дедушка Карл бросал только: «Нам даже не нужно вручать ей тридцать серебреников… Это ли не счастье?!».

– Меняю свой артрит на кларнет, – громко сказала фрау Ландерс. – Кто-то же должен будет учить играть твоё дитя, Таня.

Януш с великой обидой посмотрел на фрау.

– Ты лихой трубач, талантливый самоучка, – ответила ему пожилая женщина. – Но тебе не хватает классического образования.

– Вы слишком жестоки, моя фрау, – елейно улыбнулся дедушка Карл.

– Не подлизывайся, выпивоха.

Мы не спешили. Ребекка медлила, я не торопился: пускай каждый переберёт горы желаний, снова пропустит их через себя в это знойное утро.

…Вспоминается наш подозрительный, вечно недовольный Фрэнк.

Фрэнк жил в фургоне доктора Чена, и это жутко раздражало последнего медика. «Он кричит во сне, – жаловался доктор Чен мне и Танечке. – Он кричит или хнычет ровно три часа, потому что всего три часа спит. С утра у него безумные глаза, он смотрит на меня так, словно я бифштекс. А я не бифштекс. Я уважаемый человек, десять лет как терапевт…».

За три месяца Фрэнку всего несколько раз удалось добыть еды; зачастую его подкармливали Дильмурат и Чен. Зато Миль дрался с Янушем, который в нашем положении держался лучше всех, в то время как Фрэнк впадал в истерику от невозможности бежать из лагеря и мог часами корчиться на песке, уходя куда-то внутрь себя. Януша он обвинял в эгоизме и беспечности.

– Он играет на моих нервах! – кричал Фрэнк, взывая к нам. – Как можно музицировать на прахе цивилизации?! Как это можно – распевать фривольности, посвящённые Дионису, когда всё порушено! А мы одни и вымираем!..

– Не дёргайся, парень, – хмыкал дедушка Карл. – Ещё никто не умер. У нас есть вода в канистрах. Вокруг всякая живность, которая хитроумно прячется. Потому мы ещё сыграем с пустыней в картишки. Надень тёмные очки, держись хладнокровней – так блефовать легче.

Но бывший страховой агент не внял.

После того как Фрэнк обнаружил трёхпалые следы неподалеку от нашей стоянки, он совсем помешался. По ночам ему чудились огромные тени, стелющиеся по земле. Смутные образы в голове Миля причудливо сплелись со знаниями палеонтологии и обступили наш лагерь. Они принюхивались, дожидались, когда кто-нибудь из людей выйдет под чёрное небо. Казалось, эти призраки празднуют начало новой эры, безлюдной, и если убрать шум носимого ветром песка, храп дедушки Карла и пронзительные баллады Матиса, исполняемые в нашем с Танечкой фургоне, можно услышать торжествующий рык из клыкастых пастей.

Утром Фрэнк выходил наружу с застывшим лицом и красными глазами.

– Всё дело в островной изоляции британцев, – умничал доктор Чен. – Они более чем подвержены суициду. А если учесть, что для нашего Фрэнка работа в страховой компании была смыслом жизни, за ним теперь только глаз да глаз.

– Я бы научил его играть на барабане, – предложил Петр. – У него отличное чувство ритма: я слышал, как вчера он отбивал «Боже, храни королеву» затылком о фургон. Ни разу не сбился. Дам ему барабан, чтобы Фрэнк мог занять свой досуг.

В то время как мы привыкали к окружающему миру и даже находили в нём свои прелести, Миль всё больше уходил в себя.

Появление Ребекки он воспринял как знак скорого конца. Девочка, которая не проронила ни слова, не поклянчила у пустыни своих родителей, любимую куклу и ведро мороженого, казалась Милю самой большой странностью.

И неожиданно Фрэнк выступил.

Это произошло сразу после того, как Ребекка уронила на землю рядом с ним три сплетённые палки, с которыми по прихоти возилась уже давно. Сущая безделица оставила на песке трёхпалый след. В тот же миг наш цыплёнок-переросток растворился: Януш усмехнулся, дедушка Карл обозвал девчушку проказницей, а фрау Ландерс сказала, что если в мире есть место розыгрышу, значит, ещё не всё кончено.

Тогда Фрэнк затрясся и с пеной на губах бросился к Ребекке. Повалил на землю, скрюченными в припадке пальцами стал её душить. Мы с Ченом пытались его оттащить, но больше преуспел Родж Камински: он как следует размахнулся и врезал железной канистрой Милю по макушке. Оглушил, не более.

Помню, как мы все стояли вокруг него. Двенадцать человек – над тринадцатым. И нам было больно и страшно, хотя мы предчувствовали, что однажды Фрэнк потеряет контроль. Он лежал навзничь, худой, лицо припорошено песком, и было видно: ему впервые спокойно и легко. Фрэнк отдыхал.

Потом мы отнесли его подальше от лагеря, и Ребекка сломала три связанные палки.

Стимул нам был больше не нужен.

…Мы пришли туда, где когда-то лежал Фрэнк Миль, а после – здесь побывали все.

Танечка сжимает мне руку и отходит в сторону. Она, Януш, Матис и Пётр, фрау Ландерс, дедушка Карл, Дильмурат, Родж Камински, доктор Чен и Ребекка подбирают с земли камни и встают передо мной полукругом. У меня меткие соседи; совместными усилиями они могут завалить кого угодно с трёх заходов.

Каждый выкручивается здесь, как умеет. Айгуль закрывала глаза и молилась, Януш рассказывал последний анекдот. Я же буду думать о своём малыше.

Через полчаса они вернутся в лагерь, и каждого там встретит его просьба. Выстраданное мной и через меня желание. В фургоне фрау Ландерс будет стоять кларнет – ни пылинки на гладкой поверхности, в хижине Дильмурата будет сидеть Айгуль, страдавшая в прошлом году. Вокруг трактора Роджа Камински будут расти финиковые деревья, плодоносящие во все сезоны, а на диване музыкантов появятся новые инструменты, и упрётся в песок красно-чёрный автомат по выдаче газировки.

В нашем с Танечкой фургоне будет манежик, и пелёнки, и игрушки для малыша.

Ведь мы можем обрести всё, что захотим.

Но мы никогда не вернём Фрэнка, потому что девять лет назад убивали его спонтанно и бесчеловечно, совсем не так, как делаем это сейчас. Что мы ему скажем, восстань он по нашей просьбе? Как посмотрим в глаза первому, выступившему не по своей воле?..

Мы не будем просить у луны, пустыни или мишеней Ребекки новых людей. Мы не будем говорить: «Отдам душу за свежего гостя!».

Потому что мы все здесь «удивительно гниём», как говорит доктор Чен. Потому что нам не хватит духа рассказать новеньким, как страдал Миль.

…В глаза бьёт утро.

Оно подёрнуто липкой духотой и изваляно в жёлтом песке, как будто сыр коркой спёкся. Лицо Танечки на фоне блёклого неба такое теплое, загорелое. Ровный пробор, каштан до плеч и карапуз, присосавшийся к груди…

Андрей Дубинский

Мне так хорошо сейчас

Рассказ

Когда Океюшко вошел в раж и, показывая, как трепыхалась сцапанная щука, сшиб на пол сразу три бутылки, было решено сделать перерыв. Девчонки, хихикая, кинулись убирать, Скам поволок оконфузившегося рыбака на кухню – утихомиривать чаем, а Тема с Санькой выперлись на балкон – покурить.

– Фух. Ты как? В порядке?

– Нормально. Чуть-чуть водит, но еще могу.

– Естественно, водит. Такую штрафную выдудлить. Ты ешь побольше, а то тащить тебя потом на девятый, кабана.

– Ничего, на лифте отвезешь.

– Или ты не знаешь, что лифт сломан?

– Опять? Когда они его уже… откуда, Сань? Я же с работы сразу к тебе, даже не переоделся.

– Парни, не возражаете?

В проеме двери, прижав корявой ладонью растаявшую от удовольствия кошку к груди, появился Томас.

– Томыч, заходи, конечно. Оставь ее в коридоре. Булка, иди на кухню. Иди, я сказал. Брысь… съешь там что-нибудь.

– Щуку Океюшки, – предложил Тема.

– Ага. Или его самого. Том, дверь прикрой. А то обратно припрется, в цветах рыться. Ага, спасибо.

Все трое стояли и курили, выпуская дым в вязкий летний воздух. Район медленно утихал, готовясь посмотреть что-нибудь вечернее и отойти ко сну, ворочаясь в липкой темной жаре.

– Ну, и как тебе она? – затушив окурок в пепельнице, усмехнулся Санька.

– Кто? – удивился Артем.

– Да брось. Артемон, я же тебя как облупленного, да? Я же вижу, как ты на нее пялишься. Нравится?

– Ты про Ленку, что ли?

– Нет, про пенку. Конечно, про нее.

– Ну ничего вроде. Смех, правда, неприятный. Фальшивый такой. Театральщина.

– Дурик, она же только над твоими шутками смеется, ты не понял? Старается, чтобы ты это увидел, чтобы внимание обратил. Чего ждешь? Или мне тебя учить, а? Ну?

– Не надо меня учить. Я просто не тороплюсь.

– Да уж, явно не торопишься. Томас, глянь на него. Тридцать пять с копейками, а он все не торопится, король пельменей. Когда ты уже женишься-то?

– Да ладно, прямо-таки король пельменей.

– А ты что-то еще ешь? – удивился Саня.

– Может, и пора, – задумчиво сказал Томас, – но только не с ней.

– Эт-то почему еще? – взвился Санек. – Девка потрясная, мы с Женькой ее уже пять лет знаем. Супер. Сам бы женился, но уже опломбирован.

– Не с ней, Саша, – повторил Том.

– Парни, а может, я как-нибудь сам решу, а? – ехидно осведомился Темыч. – Больно шустро вы меня тут склоняете.

Томас потер рукой глаза и едва слышно просипел:

– Два хороших года, семь плохих. Ты будешь ненавидеть ее мать, она – твою. Два аборта. Ты ее ударишь, вы безобразно разведетесь. Ты начнешь пить. Сильно.

– Чегооо? – протянул Тема, удивившись.

– Стоп, Артем. Не искри. Том, ты что это… опять?

Томас молча кивнул.

– Елки-палки. В душ пойдешь?

– Да, Саша. Извините, парни, мне надо… Артем, поверь мне, не стоит с ней. Намучаетесь, время потратите, души изгадите.

– А ты-то откуда знаешь?

Томас снова потер глаза рукой.

– Сань, расскажи ему.

– Все?

– Все.

– Уверен?

– Да. Он поймет.

Горько усмехнувшись, Томас кивнул, толкнул балконную дверь, отпихнул ногой протестующую Булку и закрыл за собой. А Санька начал рассказывать.

Том Томыч (его отца тоже звали Томас) раньше был электриком. Работал одновременно в трех фирмах – строительный бум был чудовищный, и людей, умевших что-то делать руками, отчаянно не хватало. Деньги текли не то чтобы рекой, но уверенным, непрерывным ручьем, и уже стали вырисовываться планы на покупку двухкомнатной (надоело толкаться в одной двадцатиметровке), женитьбу (надоело держать Светку в подвешенном состоянии), покупку машины (надоело таскаться с инструментами в маршрутках) и прочее-прочее. Неплохо, все было неплохо. Пока Томаса не ударило током.

Сам виноват. Гудел всю ночь на какой-то вечеринке, а с утра поперся на объект. Забыл перекинуть главный рубильник, полез что-то там подключать и получил двести двадцать в организм. Сверзился со стремянки, сломал два ребра. Сломанное заросло. Пить Томас пока бросил.

Но начал предвидеть.

Иногда он, коснувшись человека, видел и чувствовал, что у того произойдет в будущем. Никакой логики, никакой предсказуемости, никакой схемы в этих озарениях не было. Иногда случалось раз в месяц. Иногда пару раз в неделю. Иногда видел на двадцать лет вперед. Иногда на пару дней.

После первого озарения Том Томыч решил, что немного двинулся крышей. Поручкался с соседом, и вдруг накрыло видение – зал, битком набитый хмурыми людьми, угрюмый сосед за решеткой и картавый судья зачитывает приговор. Том испугался за свою голову, тщательно прошелся по психиатрам, так и не нашедшим у него никаких отклонений. Решил – ладно, случается; наверное, от усталости, шока, переживаний, больше не накроет, дьявол с ним, забыть, плюнуть, растереть. А через три месяца сосед напился, сел за руль и влетел в остановку, угробив четверых и искалечив троих. Совпадение, решил Томас. Просто совпадение, не обращать внимание, попить успокоительных и не концентрироваться на глупостях.

Но озарение случилось снова. И снова. И снова. Не срывы это были, не глупости, а нервные, болезненные, пугающие прыжки в чужое будущее. Томас решил пока не ставить себе диагноз, стал выжидать и проверять: специально трогать людей, напрашиваться на видения, на эти хаотичные броски-предвидения.

Правда, все это правда. Все сбывалось. То, что можно было отследить в ближайшее время, – все случалось именно так, как виделось. Соседка поскользнулась на вечно грязной и липкой лестнице – сломала ногу. Брат чудом избежал смерти – из-за пробок опоздал на самолет, который рухнул на полпути к Минску. Коллега все же получил визу и уехал из страны, мрачно торжествуя. Начальник попал в больницу– открылась язва. Светке наконец-то дали повышение.

Томас не выдержал и рассказал все Саньке и Скаму, двум ближайшим друзьям. Скам почесал свою бородку, увлек Тома в уголок, долго его там зашептывал, и закончилось все тем, что стал Том Томыч иногда выполнять поручения какого-то «отдела ПК» («не спрашивай, Тема, я не знаю, а Скам и Томыч тебе ничего не расскажут. Органы!»).

Пожать руку бизнесмену Икс, наведаться в гости к депутатке Зет, наведаться к финансисту Игрек и жеманно цемнуть в руку бетонную королеву всей страны. Видел он при озарениях плохое, видел и хорошее. Видел радости, видел мерзости. Прекрасное грело душу, мерзость он смывал водой (после видений тянуло принять душ, облиться холодной водой – помогало снять головную боль и притупить душевное раздражение).

Платили за эти касания, видимо, хорошо. Да не просто хорошо, а замечательно. Томас, безболезненно для семейного бюджета и игнорируя кредитных зазывал, купил трехкомнатную, пересел на трехлитровую, выгулял свою Светку по Миланам и Парижам, и уже заговорили они было про потомство…

Пока однажды Том не поехал на рыбалку. Один.

Теплое утро. Отличный клев. Красивейшее озеро. Покой и тишина. Заливающиеся птицы, неуловимые водомерки. Рай. Вдруг в этой буколической красоте – гул. Моторная лодка режет воду, в лодке – улыбающийся до ушей мальчишка пятнадцати лет. Огибает надувную лодку Тома, разводит на секунду в сторону руки – «извини, дядь», лодка переворачивается. Вылетевшее из лодки весло бьет мальчишку по голове. Он тонет.

Томас вытащил пацана, потерявшего сознание, но еще живого. Перевернул лодку, втащил туда тело. И через десять секунд бросил мальчишку обратно в воду.

Потом, позже, Томас сотни раз вынужден был рассказывать, что он увидел. Было трудно, очень трудно. Это будущее выташнивалось кусочками, фрагментами, гнусными брызгами, об этом не хотелось говорить, это хотелось забыть. Руины, горящая плоть, бродячий пес лакомится рукой мертвой девочки, трупы никто не хоронит, некогда зеленая и щедрая страна укутана смрадом. И над всем этим – безумное лицо, выпученные глаза параноика, жестокий рот, визгливый голос постаревшего мальчишки, и его приказы – уничтожить, захватить, сравнять с землей, смешать с пеплом, и новые батальоны бросаются в пасть тупой, никому не нужной войны.

Кто-то из местных – то ли огородник, то ли дачник – засек Томаса. Позвал народ. Мальчишку не спасли, Томаса били. Выбили глаз, сломали нижнюю челюсть, измочалили селезенку и одну почку. Потом, полудохлого, почти не дышащего, сдали в органы. От тюрьмы Тома спас почти всемогущий (или слишком много могущий) «отдел ПК» – дело было замято, кому-то закрыли рот деньгами, кому-то увещеваниями. Кому-то, особо ретивому и непонятливому, – угрозами и ночными тычками в челюсть. Томасу было приказано затаиться дома, в мир не выходить, рот зашить, свет и звуки не отражать. Тише воды, ниже травы, и всегда рядом с телефоном.

Ушла Светка.

Том запил. Пил почти год – страшно, непрерывно, отчаянно, в поту и грязи, спал среди объедков и пыльных шариков, просыпался лишь для того, чтобы обмочившейся тенью мотнуться в магазин, притащить домой ящик и снова напиться до беспамятства. Беспамятства – значит без памяти. Потому что в те редкие моменты, когда Томас мог хоть что-то соображать, его рвали на части два образа. Смеющийся мальчишка в солнечном искристом утре. Труп девочки в стонущей и гниющей стране. Том сходил с ума, Том жрал себя изнутри и запивал водкой.

Снова вмешался «отдел ПК». То ли Тома отскребли от грязи, то ли грязь от него. Увезли к каким-то мозговедам, чтобы убрать гной душевный. Два года Томаса пичкали странными таблетками и поили странными снадобьями, погружали в транс, гипнотизировали, чем-то облучали и куда-то окунали. Тесты, беседы, проверки, провода, жужжание, порошки, мерцающие лампы – зеленый, красный, зеленый, красный. Дважды Томас пытался покончить с собой – в первый раз лишь изувечил себе руку, во второй – сорвал поджелудочную. Его спасали медленно, терпеливо и методично.

В конце концов его вытянули, и Том более-менее успокоился. Душевное зарубцевалось, почку ему починили, селезенку удалили, челюсть при сильном смехе могла выскочить, но смеяться Том пока еще не умел. Снова стал работать на этот таинственный отдел («разве они его теперь отпустят, Темыч? Сам понимаешь»). Его озарения все еще были нужны органам. Даже больше, чем раньше, – в стране снова обнаглели и забузили те, кто десять лет прятался по дачам, малинам, халупам и хазам, снова полезла какая-то нечисть, и все это было уж слишком организованным и продуманным, и нужно было искать центр, и Том был постоянно в деле.

Томас забросил свою электрику и работал теперь только на органавтов. Видения его стали предсказуемыми и постоянными, после каждого контакта «кожа-к-коже». Теперь он «видел» каждый раз, касаясь человека. Посему стал нелюдим, бывал в основном либо дома, либо на работе; не хотел здоровкаться, обниматься и вообще как-то касаться людей вне работы. И если бы не Санькина круглая дата, черта с два пришел бы Том Томыч на сегодняшний сабантуй.

Такие вот плюшки.

– Ни-фи-га-ж-се-бе, – ошалело пробормотал Артем.

– Ага. Прикинь, каково ему. Ты это, дружище… если что скажет или как-то не так себя поведет, не сильно обижайся, гут?

– Да какое там обижаться.

Тема помолчал, глядя в небо.

– Сань, вот… не знаю. Это что же он внутри себя носит, а? Тут свои проблемы такой мелочью кажутся…

– Ага. Так что, дорогой мой, придется нам с тобой ему насчет Ленки поверить. Пару раз животом к ней прижаться – да, а вот что-то серьезное…

Грохнула и задребезжала стеклом дверь, и на балкон ввалилась растрепанная и запыхавшаяся Женька.

– Саш, там у Анжелки… утюг… Том с Сонечкой… окно…

– Что?

– Да Анжелка, дура, утюг не выключила.

– Анжелка? – туповато переспросил Тема.

– Соседка. Темыч, не перебивай. Жень, ну?

– Том мусор пошел вынести, а в коридоре дым. Так он окно разбил, влез, дверь изнутри открыл, малышку вынес. Скам сейчас огонь тушит.

– Где Том? – напрягся Саша.

– В нашей спальне, с малышкой.

– Тема, бегом! – Саня рванул с места в карьер.

Томас сидел на кровати, низко опустив голову, и баюкал-успокаивал пятилетнюю Сонечку, шепча ей в ушко тихим, мягким голосом. «Дура, блин, опять ребенка бросила и в клуб умотала», – ворчала Женька, пытаясь куда-то дозвониться по мобильному.

– Томас, – спокойным голосом произнес Санька – дай мне, пожалуйста, Софию. Тебе, наверное, нужно в душ. Дай мне ее, дружище.

– Что?

– Томас, дай мне ребенка. Сходи в душ. Ты же, наверное, в пепле, саже. Да? Тебе ведь надо в душ? Правильно?

– Спокойно, парни, спокойно. Секунду.

Томас выпрямился, погладил своей изуродованной рукой ребенка по голове. Сонька успокоилась и уже примерялась, как бы половчее цапнуть дядю Тома за нос, стащить повязку. Глаза девчонки блестели хитринкой.

– Все хорошо, звездочка. Иди к дяде Саше. На, Сань, возьми.

И улыбнулся сквозь побежавшие слезы:

– Я ничего не видел. Я ничего не чувствовал. Мне так хорошо сейчас. Так спокойно.

Елена Щетинина

Человек Платона

Рассказ

Говорят, когда Платона спросили, что такое человек, то он ответил: «Существо без перьев и на двух ногах». Тогда Диоген принес ощипанного петуха и сказал: «Вот человек Платона».

– М-дааааа… – с чувством сказал Марк, разглядывая попугая.

Попугай ответил ему презрительным взглядом, в котором смешивалось высокомерие и отвращение. Потом икнул и смачно капнул на пол клетки.

Марк вздохнул и потыкал пальцем между прутьями. Попугай, неторопливо перебирая лапами, просеменил к противоположной стенке и снова смерил Марка взглядом, полным глубочайшего омерзения. Вкупе с внешним видом птицы это смотрелось угнетающе. Мало того что попугай и раньше не отличался особой аккуратностью в оперении и все время выглядел как жертва драки, так еще со вчерашнего дня на его голове начала просматриваться внушительная лысина, напоминавшая тонзуру. С ней у птицы был весьма залихватский вид – как у монаха-за-булдыги, случайно затесавшегося на гей-парад или на карнавал в Рио-де-Жанейро.

Марк мысленно выругался и прикусил язык. Родители – строгие католики – учили его не шутить с подобными вещами, но годы, проведенные в тесном мирке космических кораблей, как-то притупили его восприимчивость к религии и заострили здравый цинизм. Но все равно так нельзя.

Попугай поднял лапу и почесал когтем лысину.

– Ээээ… Не надо, – сказал Марк. – Тц-ц-ц-ц…. – он постучал пальцем по прутьям. – Не надо.

Попутай медленно опустил лапу, с осуждением смерил Марка взглядом и отвернулся, дав понять, что больше не желает общаться с этим существом в серой форме и с неухоженной рыжей бородой.

– С Жожо проблемы, – сказал Марк, входя в комнату отдыха.

– С твоим Жожо всегда проблемы, – отозвался бортмеханик Герберт, что-то зашивая. – Все десять лет, что я его знаю, и, думаю, были и все тридцать, что я его еще не знал. И сколько они там живут? Лет сто? Вот-вот… значит, и еще лет шестьдесят будут…

– Не смешно. – Марк сел за стол и щелчком сбил катушку ниток. Бобина покатилась, подпрыгивая и задорно помахивая торчащей ниткой. – Он лысеет. Причем очень сильно.

– Это плохо, – пилот Алекс поймал бобину и пустил ее обратно, к Марку. – Может, чего-то в питании не хватает?

– Да вроде все так же, – Марк толкнул катушку обратно к пилоту. – Как всегда. А лысина здоровенная. Еще вчера не было, а сегодня – во!..

– Так, – Герберт перехватил катушку. – Пусть твой Жожо идет в жожо. Не дай Бог, я у себя хоть единый выпавший волос найду… Я твоему Жожо из его жожо все перья повыдергаю. И тебе в жожо вставлю. Над нами весь ангар смеется. Завели корабельное животное… Вон, у Бека на «Ван дер Граафе» дог Граф, у Райса на «Рагнареке» – гелльский брандт Тор, у Дель Пьетро на «Аль-Аарафе» – ворон Эдгар. А у нас? На «Элегии» – и попугай Жожо!

– Корделия своего питомца предлагала, – пожал плечами Алекс. – Ты ж и против него был.

– Крыса Помпончик? – саркастически переспросил Герберт.

– Хомяк, – уточнил Марк. – Это был хомяк.

– Да хоть морская свинка, – бортмеханик махнул рукой и перекусил нитку. – Грызун Помпончик! Весь вечер на арене! Клоуны прилагаются! Передвижной цирк, а не исследовательский корабль…

– Между прочим, – сообщил Марк, – раньше шахтеры с собой в шахты брали клетки с канарейками. Птицы чувствовали запах газа и предупреждали людей.

– Дохли, что ли? – переспросил Герберт.

– Не уточнял, – мрачно ответил Марк. – Может, просто волновались.

– Это ты к тому, что твой Жожо может предупредить нас о какой-нибудь опасности? – Герберт коротко хохотнул. – Он заволнуется, только когда у него еда закончится. А мы к тому времени уже давно будет хладными трупиками валяться.

– Да ну тебя, – Марк махнул рукой. – Алекс, Ы Сынь где? Думаю с ним посоветоваться…

– Вроде в лаборатории был. Роксана с утра какие-то новые образцы притащила. Им отчет надо было еще вчера подготовить, а теперь оказалось, что надо все заново переделывать.

– Робота снова переклинило? – поинтересовался Алекс.

– Да нет, – Герберт полюбовался на свою работу и стал собирать нитки, иголки и какие-то обрезки. – Они что-то в атмосфере обнаружили. Какую-то мега-супер-пупер-важную фигню.

* * *

– Герберт сказал, что вы нашли какую-то…

– …мега-супер-пупер-важную фигню, – Роксана оторвала взгляд от окуляра микроскопа.

– Эмн…

– А по-другому пока и не назвать… – маленький Ы Сынь скептически разглядывал прожженную дыру в халате. – Рокси, не знаешь, кто последний брал реактивы?

– Вроде вчера Корделия дежурила, – биолог пожала плечами. – Новые халаты в шкафу.

– Были в шкафу, – уточнил начальник лаборатории. – Это был последний новый целый халат. А теперь в нем дыры, будто я бегал под метеоритным дождем. А вон тот словно кто-то пожевал. А у того пола чем-то искромсана. А у того…

– Да ладно вам, профессор, – махнул рукой Марк. – Скоро вернемся на базу, выпишете еще халатов. А эти сдадите по описи, как погибшие за науку.

– Ну вот вы, лейтенант, и пойдете с заявкой в бухгалтерию. А то на меня они уже злобно косятся. Наверное, думают, что я халатами питаюсь…

– Хорошо-хорошо… Профессор, у меня тут проблема…

– Ммммм…. – Ы Сынь выбрал из кучи наиболее презентабельный халат и пытался определить, где у него внутренняя, а где внешняя сторона. – А именно?

– Жожо лысеет…

– Сильно? – Роксана снова оторвалась от окуляра. – Чихает, чешется?

– Он всю жизнь чешется, – мрачно сказал Марк. – И бывает, что и чихает.

– А ну да, это ж твой Жожо, – Роксана хихикнула. – Про стул и общий вид спрашивать не буду.

– И на том спасибо… – обреченно вздохнул Марк. – Я уже понял, что вы его недолюбливаете…

– Недолюбливаем? – Роксана возмущенно выпрямилась. – Недолюбливаем? После того как он нагадил мне в еду, съел у Корделии ее лучшую губную помаду, обкусал коллекцию кактусов профессора, заразил Герберта редким вирусом орнитоза, раздолбал любимые часы Алекса? Да мы его ненавидим!

– Для биолога такое говорить непозволительно, – осуждающе заметил Марк. – Да ведь, профессор?

Тот смущенно пробурчал нечто невразумительное.

– В общем, Жожо лысеет. И, учитывая, что он для меня как член семьи…

– …нуда, это ж твои родители радостно спровадили его нам в качестве питомца… – съязвила Роксана.

– …как член семьи, – не обратил внимания на шпильку Марк, – я весьма волнуюсь за его здоровье…

– Да не стоит пока… – профессор наконец разобрался с халатом. – Может это у него просто очередная весенняя линька… Путь витаминчики попьет… Через пару дней посмотрим…

– Какая весна? Сегодня 25 сентября!

– Ну так это на Земле. А тут, на Платоне, судя по показаниям и прочему, весна. Причем в самом разгаре. И еще земных года полтора будет. Так что витаминчики, и через пару дней… витаминчики, и через пару дней…

* * *

Еще предыдущая – первая – экспедиция выяснила, что вращение G-154-B-986, или, как они назвали ее по имени своего командира – Платон, – таково, что год составлял здесь около 7 земных лет. Кроме этого, они нашли следы жизни – более того, разумной жизни. Но только следы – а не ее саму. Деревня была в превосходном состоянии. Котелки, копья, одежда – все аккуратно разложено по местам в хижинах и заботливо прикрыто рогожей. Но не было ни тел, ни костей – ничего, что свидетельствовало бы об эпидемии или набеге врагов. Словно жители деревни внезапно исчезли, но до этого предчувствовали свое исчезновение и позаботились о том, чтобы все выглядело аккуратно. Археологи и этнографы, которые были в составе этой экспедиции, сделали все, что могли, – набрали артефактов под завязку, нафотографировали до одури, наснимали планов – и уехали ни с чем. Если не считать десяток местных птиц, которых они отловили для зоопарка базы.

Птицы на Платоне были знатные. Всех цветов, оттенков, размеров и видов – они вели себя так, будто были хозяевами планеты. Они мешали археологам, возмущенно орали на крышах хижин, вырывали из их рук мелкие артефакты. Кое-кто клялся, что собственными глазами видел, как пара сов гнала по лесу оленя. Но это списали на одуряющий аромат местных цветов и на общий состав атмосферы.

Так что следующая экспедиция, которая отправилась туда через год, была в основе своей биологической.

Марк стоял у люка и смотрел на лес, который расстилался перед их кораблем. Вечерело, и уже какая-то ночная птица робко и неуверенно начала подавать голос. Марк вдохнул полной грудью свежий вечерний воздух. И закашлялся. Определенно, в этой атмосфере что-то появилось с тех пор, как они неделю назад прилетели сюда. Что-то странное… Не опасное для человека, иначе давно бы сработали датчики воздуха, но все же…

За его плечом раздалось деловитое чивиканье. Марк обернулся. На шве обшивки сидел невероятно крупный поползень и мрачно смотрел на него.

А еще поползень был абсолютно лыс.

* * *

– Думаешь, что какая-то эпидемия? – Ы Сынь мрачно мерил шагами лабораторию.

– Вполне, – пожал плечами Марк.

– А то, что это просто массовая весенняя линька, думаешь, не стоит предполагать?

– Угу, а чума – это просто массовое опухание в подмышках, – едко вставила Роксана.

– Да… да… – Ы Сынь стал рассматривать какую-то трещину в стене. – Что там с Жожо?

– Полностью облысела голова. И на шею перекинулось…

– Так-так-так… Это плохо… Думаю, остальным лучше не говорить…

– Это да, – кивнул Марк. – Герберт сразу предложит свернуть Жожо шею.

– Ну… – задумчиво сказала Роксана. – И будет не так уж неправ…

– Так. Хватит… – Ы Сынь снова заходил кругами. – Итак. А – попугай не покидал пределы корабля. Значит, если это вирус, то он по-любому уже здесь. Бэ – датчики не реагировали. Значит, этот вирус не опасен.

– Не смертельно опасен, – поправила Роксана.

– Да, да… не смертельно опасен… И цэ – мы еще не поняли, что это за новая составляющая в атмосфере, которую мы давеча обнаружили. Может, все дело в ней… Поэтому ждем… Пьем антибиотики и ждем пару дней… Антибиотики, и пару дней…

* * *

Через пару дней Жожо мало того, что полностью облысел, но еще и подозрительно опух и вроде даже увеличился в размерах. Герберт с ужасом обнаружил в кустах у корабля лысую сову с непропорционально огромной головой и мосластыми лапами. Его перехватили на полпути к клетке Жожо с топором в руках.

Еще через пару дней около корабля обнаружили клюв утки. Роксана констатировала, что он просто отпал. Жожо стал упираться головой в потолок клетки.

Через день клюв Жожо валялся на полу, а глаза птицы обросли кокетливыми ресницами. Герберт пил валерьянку. Попугая поместили в изоляционный бокс. Вся команда чуть ли не каждый час проверялась на всех возможных приборах. Приборы констатировали, что все в порядке.

А через неделю к кораблю вышли туземцы.

Они были невысоки, сутулы и раздражены. Вождь что-то мрачно выговаривал исследователям, а остальные деловито инспектировали пустые хижины.

Техник Корделия, лучезарно сверкая свежим макияжем, быстро наладила лингвотранслятор, и сотрудники лаборатории уединились с вождем в одной из хижин.

Герберт в это время заглянул в бокс к Жожо и в шоке добил весь запас валерьянки. Поэтому Марку и Алексу, которые прибежали на его вопли, осталось только в ужасе сползти по стене, запереть бокс, придавить дверь шкафом и пойти в лабораторию за спиртом.

Вечером спирт пили все – включая и туземцев, которые уже благодушно бурчали на исследователей. И включая Жожо. Которому весьма к лицу был один из испорченных халатов профессора.

* * *

– Черт, ну кто бы мог подумать! – восклицал на обратном пути Ы Сынь.

– Никто, никто, – поддакивала Роксана.

– Да уж… – вздыхал Алекс.

– Еще бы… – качал головой Марк.

– Ну и дела… – мечтательно улыбалась Корделия.

– Буль-буль… – не отвлекался Герберт.

– А то! – веско и гордо сообщал Жожо.

– Сезонность, – вещал профессор. – Удивительная, странная, эволюционная сезонность. Каждую осень в этом мире люди трансформируются в птиц и каждую весну – обратно в людей.

– По большому счету, они все-таки не совсем птицы, – уточнила Роксана. – Они – нечто среднее между ними и млекопитающими. Да и люди… ну не совсем точно. Просто гуманоидный тип.

– Да, да, верно… И, учитывая, что сезоны здесь достаточно продолжительны, они проживают достаточно большую часть жизни то в том, то в другом образе. Это привычно для них. Каждый раз при приближении «линьки» они тщательно убирают осенью свои дома – или весной гнезда – и оставляют их до следующей смены образов…

– То-то первая экспедиция отмечала, что птицы мешали этнографам и археологам… – вставил Алекс.

– Еще бы… У них на глазах непонятно кто лез в их дома, все щупал, складывал в коробки и куда-то уносил… А еще нескольких вообще поймали… Удивительно, как они нас сейчас не пристукнули…

– То, что мы обнаружили в воздухе, – сказала Роксана, – как раз и является одним из инструментов мутации. Очень сложная комбинация микроорганизмов… Скорее всего, по осени появляется другая комбинация, которая влияет на обратную мутацию… Просто восхитительно… восхитительно…

– Да… восхитительно… – мрачно процедил Герберт. – А Жожо надышался этой дряни и… буль-буль…

* * *

Сутулый взъерошенный человек в драном халате протянул руку и вырвал у бортмеханика пузырек со спиртом.

– Я вас всех ненавижу, – с чувством произнес он. Потом икнул. Потом задумался.

– Кстати… – медленно и с ужасом сказала Роксана. – А если осенние микроорганизмы уже присутствовали в этом воздухе…

И Марк вдруг подумал о кукурузе. О сочной кукурузе. И овес… А еще ячмень… А еще…

Сергей Фомичёв

Дом престарелых

Рассказ

Дворник царапал мостовую облезлой метлой. Этот звук был единственным, проникающим сквозь казённые стены. Метроном, стригущий мгновения нашей жизни.

Йен щёлкнул пальцами, пытаясь затеплить свечу. Мы следили, затаив дыхание, хотя знали наверняка, что усилия его тщетны. Своеобразный ритуал нашего убогого мирка. Попытка наполнить смыслом дырявое, как решето, бытие. Попытка ухватиться за соломинку.

Свеча, как всегда, не зажглась, и мы загремели ложками, поедая горелую кашу.

Все мы здесь будем. Кто не погиб на войне или в бандитской разборке, кого не сгубило проклятие завистников или ревность властителей… Наступает миг, когда источник силы вдруг иссякает, а вместе с ним иссякает и сама жизнь. Рушатся геронтологические заклятия, исходят маревом молодильные чары, перестают подчиняться обереги и амулеты, выходят из-под контроля артефакты. Почуяв слабину, болезни набрасываются на тело сворой бродячих собак.

Это подобно взрыву. Маг никогда не стареет медленно.

Из-за некоторых особенностей ремесла у нас не бывает детей. И когда мы лишаемся силы, превращаемся в дряхлых стариков и старух, остаётся одна дорога – сюда, в заведение номер четыре. Впрочем, призрачный выбор есть – каждый волен уйти в ничто. Но такие случаи крайне редки. Наш брат слишком вменяем, а потому большинство предпочитает занять койку в богадельне и тихо умирать среди бывших коллег.

Друзей у нас тоже не бывает. Работа не терпит привязанности. Даже здесь мы не стали друзьями. В лучшем случае – товарищами по несчастью. По вечерам мы достаём папки с вырезками, фотоальбомы. Листаем, показываем друг другу. Чужая жизнь, к тому же прожитая до дна. Более жалкое зрелище трудно вообразить.

– Обратная сторона социального государства, – заметил по этому поводу Хромой. – Солидарность, жалость, сострадание, ответственность – всё это канализируется в соответствующие налоги и службы. Людям больше не нужно самим проявлять любовь к ближнему. Они платят тем, кто делает это за них. Такая себе теплоцентраль человеческого тепла. Но она длинна, поверхностна и потому выстужается на полпути.

Хромой у нас немножко политик. Он довольно долго подвизался у чаирских бомбистов. Наслушался всякого. Там, собственно, и стал хромым. Его речи порой отдавали плакатной краской, спёртым воздухом подпольных сходок и вонью тюремного карцера. Но сейчас мы готовы были с ним согласиться.

В древности за стариками ходили ученики. Каждый маг обзаводился наследником, передавая ему знания, а взамен получая достойную старость или, на худой конец, быструю и почётную смерть в поединке. В языческих монастырях средневековья за ветхими стариками присматривала община. В древности был смысл беречь жизнь отставному магу, ведь, теряя силу, он сохранял знание и опыт. Тогда его навыки были уникальны. Теперь же, когда пошли все эти магические школы и академии, знания унифицировались, превратились в однообразный товар вроде дешёвых пластмассовых стаканчиков. А кто будет возиться с мусором, кроме дворника?

* * *

Особенностью нашего племени является не стяжательство. Этот догмат не был следствием этики или морали, тем более какого-нибудь формального уложения. Скорее эдакий гусарский дух мотовства. Маги никогда не оставались без хорошей работы и привыкли к лёгким деньгам. Никто из нас не думал о накоплении, чтобы на старости лет нанять прислугу и жить в своё удовольствие.

Нигде не встретишь богаделен для миллионеров или пансионатов для бывших императоров. В подобные заведения, как правило, попадают нищие, а им не привыкать к лишениям. У нас же, входивших запросто во дворцы и дававших ужины в лучших кабаках Золотого Побережья, нынешняя тошнотворная пища, убогая постель и казённая обстановка вызывали настоящий шок.

К тому же мы не привыкли к быту. Весь наш жизненный опыт здесь не годился. Обычные старики хотя бы могут что-то сделать своими руками, сообразить, что к чему, а мы…что там говорить, мы вынуждены учиться набирать воду из бачка, который стоит в коридоре.

– Мы даже не можем уйти в маразм, – ворчал Потрох. – Он у нас недостаточно глубок, чтобы потерять связь с реальностью.

Ещё одно гнусное следствие прежней профессии.

* * *

Сила покинула нас, забрав молодость и здоровье. Остальное отобрала власть. Дом престарелых представляет собой вывернутую наизнанку пирамиду. Не в архитектурном смысле, конечно, – геометрия пирамиды не изменится, сколько ни выворачивай, – но в смысле магическом. Вместо того чтобы копить энергию, как все нормальные пирамиды, наша рассеивает её.

Зачем это понадобилось властям? Инспектор, посещавший богадельню раз в месяц, отговаривался: дескать, так власть борется с фиктивными ветеранами. Как будто кто-то в трезвом уме променяет вольную жизнь на эту казарму.

– Просто они хотят, чтобы мы побыстрее отдали концы, – предположил Бермикус.

Концы мы отдавали регулярно. Наши тела иссыхали настолько, что два санитара выносили усопшего играючи.

Кое-какие искорки силы в нас ещё были. Вроде тех, что вызывает синтетика. Но Антипирамида давила. Да и в санитары набирали не абы кого. Набирали двоечников из соседней школы магов. Вымещая злобу за собственную гнилую судьбу, они издевались над стариками куда изощрённей бесталанных коллег. Они умели растоптать достоинство и знали, как это сделать. Ведь бывшему породистому магу куда больнее терпеть унижения от таких вот дворняжек.

Они не видели разницы между призрением и презрением, вернее – нарочно стирали грань.

Начало и конец пути похожи. Правда, в школе магов мы терпели издёвки, зная, что в конце мытарств нас ждёт вожделенный посох и головокружительная карьера. Здесь издёвки стали напутствием перед смертью.

– Там, за стеной, не лучше, – сказал однажды темноволосый санитар. – Молодые отпрыски Хранителей Пути гоняются на джипах за старичьём и давят, как мух. Такие у них теперь развлечения.

Мы удивились. Не тому, что он сказал, а его тону. Темноволосый стал первым, кто увидел в нас людей. И последним, впрочем. Через два дня он не вышел на работу. Санитары сквозь зубы сообщили, что его уволили.

* * *

Раз в неделю нам выдавали зубной порошок. Санитары глумились, отмеряя его каждому по наличию зубов. Беззубой Дурынде порошку не давали вовсе. По правде говоря, он был ей и не нужен, но она плакала от обиды. Иногда Хромой отдавал старухе свою порцию и увещевал нас поступать по справедливости.

Мы отмахивались от его агитации. Справедливость казалась нам слишком примитивной категорией. Нас куда больше вдохновляли безумные проекты Йена.

За обедом мы отдавали ему пакетики из-под сливок. Маленькие такие пирамидки. Старик утверждал, что сможет сложить из них магический коллектор. Мы не верили, но, вылив сливки в мерзкий кофе, отдавали ему упаковку. Ещё один ритуал, наполняющий наше умирание эрзац-смыслом.

* * *

Под ленивый крик санитара мы расползались по комнатам. Ночь становилась пыткой. Бессонница. Матрас, сбитый в чудовищный ландшафт пустыни Дах; жёсткий ком подушки (эта невыносимая боль, перебирающая пальцами шейные позвонки, словно нервный монах чётки); одеяло настолько тонкое, будто одно нормальное какой-то ушлый завхоз расслоил на два; серое и влажное бельё…

Ночь звучала капеллой стонов, утро встречало маршем отдышки. Однообразные тоскливые дни отхватывали от ветоши жизни кусок за куском. Дворник сметал их вместе с окурками и плевками.

Лишь однажды вышло веселье. Какой-то батюшка обходил богадельни, надеясь по-лёгкому навербовать паствы. В преддверии смерти люди охотно поддаются на слащавые уговоры… Но мы-то знаем: никакого света в конце тоннеля нет, да и тоннеля не существует. По прихоти профессии нам не раз приходилось заглядывать за край бытия.

Наше заведение отличается от подобных только необычной формой постройки. Батюшка на пирамиду внимания не обратил. Промашка вышла. Мы долго слушали его, делая вид, что внимаем, а потом открылись и хохотали, свистя беззубыми ртами в его жирную спину…

Санитары отыгрались на нас днём позже. Йен дал им прекрасный повод, обмочив под утро постель. Старика хлестали ссаными простынями по лицу, по рукам, уронили на пол, и его дряблое тело ёрзало на грязном линолеуме, пока не затихло. Бедняга даже не пытался защититься, и никто из нас не вмешался. А что мы могли?

После экзекуции, пока Йен отлёживался на койке, мы молчали целые сутки. Старик был нашей совестью.

Пустая каша плюхалась в плохо помытые и потому неизменно сальные тарелки. Этот липкий жир на грубой керамике был величайшей загадкой богадельни, своего рода феноменом. Откуда он брался? Ведь в нашей пище жира не попадалось вовсе.

– Мы могли бы встать в магический круг, – первым нарушил молчание Потрох. – Хоть разок надрать недоучкам задницу.

– Весь наш магический круг – новогодний хоровод вокруг ёлки, – усмехнулся Товур. – Гирлянду мы, пожалуй, сумеем зажечь на «раз, два, три», расплатившись за веселье затяжным запором. Но и только.

Товур был циником. До того как попасть сюда, он служил в особых войсках. Резал таких, как Хромой и его чаирские приятели. Ветеран, чтоб его! Но былые заслуги не помогли и Товуру. Он всё равно оказался среди нас, когда пришло время.

* * *

Мы сосали давно потухшие трубки. Некогда пережигавшие дорогие сорта табака, они превратились в пустышки. Нам не положено курево, а выпрашивать бычки у санитаров не позволяла гордость.

Дурында шлёпала картами по столу.

– Казённый дом, – бурчала она. – Снова казённый дом.

– Проклятая немощь! – кашлянул Хромой.

– Проблема не в старости и не в немощи, – заметил Бермикус. – Давит сознание того, что впереди нет ничего кроме смерти. Короткая прямая до финиша. Конец виден отчётливо, но главное – путь к нему гладок. Никаких событий, неожиданностей, никакой цели…

Йен вдруг вышел из себя. Не в том смысле, что вспылил. Просто он постоянно уходил в себя, а тут вот вышел.

– У меня есть цель, – заявил он нам. – Разнести эту хренотень…

* * *

Да, у него была цель.

Ёжась от холодного ветра, мы прижимали к груди спасённые впопыхах фотоальбомы и папки с вырезками.

Пирамида пылала, засвечивая утреннюю зарю. В наших глазах, маскируясь отражением пожара, светилось тайное торжество.

Подлинным именинником выглядел Йен. Ещё бы, ему удалось! Мы утирали слёзы и тихо недоумевали, как это старику пришло в голову воспользоваться обыкновенными спичками и где он раздобыл столько бензина?

Дворник, как ни в чём не бывало, начал работу. Его метла была косой смерти. На проспекте за нашими спинами уже взревели моторы джипов.

2

Личности. Идеи. Мысли

Павел Амнуэль

Будущее, каким мы его видим

Футурология – не точная наука, хотя футурологи и пользуются надежными методами математической статистики. Научная фантастика – вообще не наука, и тем более не следует ожидать от нее точности в предсказаниях будущего. Будущее, говорят многие, вообще непредсказуемо, потому нечего и суетиться, пытаясь предсказать то, что предвидеть невозможно. Живите сегодняшним днем, планируйте завтрашний, а в послезавтра пусть заглядывают оракулы, сивиллы, пифии, ясновидцы, астрологи и прочие Кассандры. Они, конечно, тоже ошибаются в большинстве случаев, но с них, по крайней мере, и спрос невелик. Астрологам все равно верят (те, кто вообще верят в астрологию), даже когда они ошибаются. А если ошибается писатель-фантаст или футуролог – это уже непростительно!

Фантасты довольно часто называют в своих произведениях конкретные даты и чаще всего ошибаются – с датами вообще сложно, это ведь не солнечное затмение предсказывать и не покрытие Луной Крабовидной туманности. Хуже, если происходит принципиальная ошибка – предсказали, скажем, эксперты-футурологи глобальное потепление, всеобщее таяние льдов и затопление континентов, а на деле после действительно реального мака шума температуры неожиданно начинается похолодание, да такое, что впору говорить о наступающем новом ледниковом периоде. Потому что, оказывается, вся наша технология не способна пока изменить глобальный климат так, как это без труда удается Солнцу.

В общем, ненадежное это дело – предсказание будущего. Но заманчивое. И вот любопытный психологический феномен. Если ошибается пророк-эзотерик (а они ошибаются никак не реже, чем писатели-фантасты или ученые-футурологи), то об этом очень быстро забывают, а правильные предсказания (если таковые имеют место) вспоминают с большим пиететом («О, это тот самый аш-Шарни, который предсказал гибель принцессы Дианы!»). Если же ошибается писатель-фантаст или футуролог, то все происходит с точностью до наоборот: «О, – говорят читатели, – это тот самый автор, который писал, что Советский Союз будет существовать и через тысячу лет, а он через десятилетие возьми да и…».

Вообще-то такое отличие в подходах естественно. Дело в том, что к пророкам-эзотерикам прислушиваются лишь те, кто изначально склонен верить каждому их слову. Человеку верующему (неважно, что в данном случае речь идет не о вере в Бога) сомнения не свойственны. И наоборот: научную фантастику и футурологические прогнозы читают и анализируют люди, к простой вере не склонные. Людям с научным складом ума сомнения свойственны по натуре. Естественно, они в первую очередь обращают внимание на ошибки, – они и в своей научной работе поступают также.

И все же, несмотря на многочисленные ошибки, и фантасты, и футурологи с завидным упорством пытаются представить себе близкое и отдаленное будущее человечества.

Прогнозируя будущее, футурологи обычно используют разработанные методики – метод тенденций, например, или экспертный опрос (метод Дельфи).

Более надежным футурологи считают метод экспертного опроса. Отбирается группа специалистов в какой-либо области науки или техники, и перед ними ставится вопрос: например, через сколько лет, по вашему мнению, будет построена первая термоядерная электростанция? Эксперты отвечают, мнения их, естественно, отличаются друг от друга, причем порой радикально. Одни говорят никогда, другие – через год или раньше. Специалист-футуролог эти числа обрабатывает, отбрасывает крайние и задает вопрос еще раз, немного его подкорректировав. После следующего тура (может, после третьего или даже четвертого) публикуется обобщенное мнение экспертов. Футурологические прогнозы чаще всего касаются частных случаев. Экспертные опросы, связанные с глобальными проблемами, проводятся редко. Во-первых, дело это хлопотное, трудно собрать экспертов, достаточно компетентных в самых разных областях знания. А во-вторых, кому конкретно нужны глобальные предсказания, кто такое исследование будет заказывать и оплачивать?

По этим или по каким-то иным причинам, но первый и на сегодняшний день единственный ставший широко известным экспертный опрос, связанный с многогранным футурологическим прогнозированием, был проведен сотрудниками американской корпорации RAND Т. Гордоном и О. Хелмером в 1964 году. Экспертами избрали не только известных ученых, но и популярных писателей-фантастов – А. Азимова и А. Кларка. Экспертам были заданы 30 вопросов о сроках реализации тех или иных научных идей и планов и 25 вопросов о сроках реализации изобретений, в основном, в области автоматизации.

Сейчас можно сказать, что сбылась почти половина прогнозов. Однако осуществились они в разной мере и в разные сроки, в том числе и не совпадающие с предсказанными.

Большинство экспертов было убеждено, что управляемая термоядерная реакция будет осуществлена в 1986 году, к 2003 году человек научится управлять процессами гравитации путем модификации гравитационного поля и наконец к 2023 году человечество установит двустороннюю связь с инопланетянами (судя по сегодняшнему уровню развития науки, это вряд ли произойдет в ближайшей перспективе, если вообще произойдет). Но при этом эксперты единогласно сказали «никогда» в ответ на вопрос о возможности систематического прослушивания телефонных разговоров, а ведь это сегодня никого уже не удивляет.

За прошедшие годы ученые не раз и не два обращались к той небольшой работе Т. Гордона и О. Хелмера – в последний раз на моей памяти это произошло на рубеже XX и XXI веков, когда футурологи всего мира подводили итоги века и пытались представить себе контуры грядущего тысячелетия.

В Советском Союзе (а затем в России и других странах бывшего СССР) экспертные футурологические опросы не проводились. У нас ведь было планирование – на год, на пятилетку, а дальше заглядывали только фантасты, они-то и были экспертами, и по их книгам можно пытаться понять, какие открытия ожидали человечество. А в нынешней Роса ш и сопредельных странах фантасты, похоже, и не стремятся такую картину написать – даже фрагментарно.

В 2007 году социолог из Нижнего Новгорода, кандидат социологических наук Юлия Святославна Шкурко задумала провести экспертный опрос, подобный тому, что провели сотрудники корпорации RAND. Мы обратились с предложением к Александру Сергееву– модератору интернетовского Клуба научных журналистов. А. Сергеев предложил: давайте не ограничивать компанию экспертов только научными журналистами, пусть экспертом станет каждый, кто посещает сайт Клуба. Тогда и возникла идея провести опрос в Интернете.

Идея вызвала интерес, и несколько крупных порталов заявили о своем желании разместить у себя наши вопросы. Откликнулись сетевые варианты журналов «Вокруг света», «Химия и жизнь», «Популярная механика», а также порталы «Астронет», Газета. ру, Грани. ру, Элементы. ру, Компьютера online, «Коммерческая биотехнология», Sci-enceRF.ru, радио «Свобода», PCweek, журнал «Здравый смысл» и др. Мы рассчитывали получить несколько сотен ответов, но уже в первый день число заполненных анкет перевалило за 800, и к концу опроса было получено 34 339 анкет – намного больше, чем мы ожидали. Масштаб опроса превзошел все ожидания, ничего подобного ни по числу участников, ни по количеству полученной информации не было прежде не только в России, но и вообще в мире.

Среди участников оказались практически все слои населения – от докторов наук до школьников, от молодежи до пенсионеров, от безработных до начальников, и представители практически всех наук – от гуманитариев до технарей. Было из кого выбрать.

Мы, естественно, выбрали. Прежде всего, исключили анкеты, которые были пусты – начал человек отвечать, быстро понял, что не компетентен, или времени стало жаль, – и бросил. Затем исключили анкеты, заполненные просто так, «от балды». Скажем, пишет человек по всем пунктам «111» или «1234»… Потом исключили анкеты, где в комментариях оказались тексты, явно неадекватные… Затем исключили…

Исключив все, что нужно было исключить по всем правилам социологии, мы получили в сухом остатке 17 934 анкеты – почти вдвое меньше, чем было изначально. Но зато эти почти 18 тысяч анкет оказались тем золотым запасом, из которого можно было черпать и черпать… Во всяком случае, сложилась картина будущего, какой ее представляют в среднем участники опроса – и вместе, и порознь: по возрастам, по специальностям, по уровню образования, по месту жительства, по социальному положению…

Теперь остается проверить – насколько правы наши «эксперты». По сути, названные ими числа – это характеристика общественного ожидания.

Итак…

Через 20 лет…

Через 20 лет, по мнению участников опроса, вступит в строй первая постоянно действующая термоядерная электростанция. Это предсказание принципиально важно по двум причинам. Во-первых, участники опроса уверены, что многолетние попытки физиков приручить термоядерную реакцию все-таки приведут к успеху, причем не в столь уж далеком будущем. Оптимизм радует – кстати, в опросе RAND эксперты тоже прогнозировали, что через 20 лет (в 1986-м!) термоядерная реакция будет приручена. Они ошиблись. Может, участники нашего опроса окажутся точнее в своих ожиданиях?

Но главное даже не во-первых, а во-вторых: участники опроса, похоже, полагают, что через 20 лет будет, наконец, покончено с зависимостью человечества от «трубы», от нефтедобывающих стран. Это хорошо для Европы, для многих стран, не имеющих своих запасов нефти и газа, но для России это означает, что через 20 лет нужно будет не просто искать (искать уже будет поздно!), а успеть найти другой источник пополнения бюджета. Если через 20 лет человечество начнет пользоваться совершенно иными источниками энергии, позаботиться о собственном будущем нужно уже сейчас. Надеюсь, прогнозируя появление первой термоядерной электростанции, участники опроса это понимали.

И еще: через 20 лет физики получат, наконец, сверхпроводимость при комнатной температуре. Тоже давняя мечта ученых и инженеров. Если удастся создать вещество, способное при комнатной температуре пропускать электрический ток без потерь, изменится вся система энергообеспечения. Сейчас линии электропередач переводят в тепло до 10–15 % энергии, а при изношенном оборудовании потери могут достигать и 30 %. А при сверхпроводимости – никаких потерь: все, что вырабатывает электростанция, доходит до потребителя, в каком бы уголке планеты он ни находился, а работает электростанция на дармовом водороде, которого в любом океане залейся…

В общем, участники опроса искренне надеются, что до энергетического рая на Земле осталось всего 20 лет.

И еще: через 20 лет будут, наконец, разработаны методы радикального излечения рака. Вообще-то не от онкологических заболеваний умирают, в основном, люди на нашей планете. Но боимся мы больше всего умереть именно от рака, и то, что участники опроса прогнозируют, что уже через 20 лет от рака умирать перестанут, свидетельствует скорее о степени общественных ожиданий, а не о реальных возможностях медицины. Назвать 10 лет было слишком уж оптимистично – все понимают, что за такой короткий срок победить рак не удастся. Назвать срок в 30 лет или больше… Так ведь можно и не дожить. 20 лет – в самый раз. Любопытно, что сравнить нынешний прогноз с прогнозом экспертов RAND не представляется возможным: в 1964 году вопрос о том, когда удастся победить рак, даже не задавался – в те годы такая победа представлялась, видимо, совсем уж фантастикой…

Через 20 лет появятся надежные автомобильные автопилоты. Вполне возможно – автомобильный автопилот можно сконструировать уже сейчас, но толку от него пока будет немного, в массовое производство его не запустишь: нет сейчас таких дорог, где можно было бы положиться на автопилот и читать за рулем интересный роман или разговаривать по мобильному телефону. Автопилоты, возможно, через 20 лет 11 появятся. А дороги?..

Через 20 лет, по мнению участников опроса, доминирующей станет виртуальная форма общения. Электронные письма, чаты, блоги, на крайней случай – телефон. Все к тому идет, и, если оценить скорость нарастания этой тенденции, то, пожалуй, 20 лет, действительно, оптимальный срок. Через 20 лет, получается, люди перестанут ходить в гости друг к другу, перестанут собираться на конференции, устраивать собрания? Нет, конечно, не перестанут, речь идет не об этом, а о том, какое общение будет занимать больше времени. И тут ответ очевиден.

В 2029 году, как полагают участники опроса, нога человека впервые ступит на поверхность Марса. Этот прогноз можно уже сейчас назвать достаточно точным – во всяком случае, он соответствует реальным срокам первой пилотируемой экспедиции на Марс, объявленным NASA. Американцы, правда, называют 2030 год, но отличие в год-другой, конечно, результат статистической неточности.

Через 20–35 лет…

Через 25 лет геологи научатся, наконец, давать надежный краткосрочный (менее суток) прогноз землетрясений. Оптимистичный, на мой взгляд, прогноз, и говорит он скорее о нетерпеливом ожидании общества – особенно после трагического азиатского цунами и катастрофического землетрясения в Японии в 2011 году.

Через 25 лет на Землю будут впервые доставлены образцы вещества с других планет Солнечной системы. Этот прогноз, по-моему, излишне пессимистичен – и тоже свидетельствует о степени общественных ожиданий. Лунное вещество на Землю доставлено уже более 30 лет назад. Доставлено на Землю и вещество солнечного ветра. Конечно, возвращение автоматического аппарата с Марса или другой большой планеты – задача гораздо более сложная, но вещество какого-нибудь спутника (Европы, например, или Титана) доставят, скорее всего, лет через 10–15. А может, еще раньше – если России удастся осуществить проект «Фобос-2» по доставке на Землю вещества спутника Марса.

Через 30 лет появится новый вид косметики: генетическая косметика. Внешность взрослого человека можно будет менять не с помощью болезненного хирургического вмешательства, а методами молекулярной и генной инженерии.

Через 30 лет начнется массовое медицинское применение нанороботов и широкое распространение квантовых компьютеров. Это очень важное общественное ожидание. Квантовый компьютер еще не создан, существует лишь общая идея, математическое обоснование и кое-какие физические эксперименты, связанные с квантовыми методами передачи информации. Однако уже сейчас понятно, что создание квантового компьютера – вопрос времени (и участники опроса это время оценили – 30 лет).

Через 35 лет продукты питания станут во всем мире генетически модифицированными – те, кто будет жить в середине века, забудут, что такое натуральная ветчина или натуральное молоко. И ветчина, и молоко, и многое другое, что составляет основу нашего питания, станет не таким, как сейчас, – возможно, даже более вкусным, более питательным, да и просто продуктов питания станет больше. Возможно, с помощью генетики удастся победить голод на планете. Голодать люди перестанут, но как отразится использование генетически измененных продуктов на последующих поколениях? На этот вопрос нет ответа ни у самих генетиков (хотя они и утверждают, что генетически измененные продукты безопасны для здоровья), ни, тем более, у футурологов.

Через 40 лет…

…появятся препараты долговременного действия, усиливающие интеллект. Долговременно – это, наверно, на всю жизнь? И каждый желающий сможет стать умным, как Эйнштейн? Нет, как Эйнштейн – вряд ли, гении – товар штучный и не объяснимый одним лишь мощным интеллектом. Но развивать способности новый препарат, наверно, сможет. Вопрос в том, многим ли людям на планете захочется усилить свой интеллект? Судя по тому, что сейчас происходит, интеллект – не то качество, которое в наши дни (может, в будущем ситуация изменится?) всеми признается необходимым для homo sapiens.

…будет создана постоянная обитаемая научная база на Луне. Обратите внимание: участники опроса стабильно скептически относятся к космической экспансии человечества. Если в оценках достижений биологии они склонны скорее приближать сроки выполнения тех или иных прогнозов, то, когда речь заходит о космонавтике и исследовании космического пространства, сроки получаются излишне большими. О создании на Луне постоянной научной обитаемой базы разговоры идут уже сейчас, и не существует принципиально неразрешимых задач, которые могли бы помешать созданию такой базы уже в ближайшее десятилетие, – проблема, как это часто происходит в космонавтике в последнее время, исключительно в финансировании лунных проектов. Но за время, прошедшее после опроса RAND, кардинально изменилось отношение общества к освоению космоса. Сначала – человек, потом – космос. Так считает большинство участников, и это отражается на прогнозируемых сроках.

…будет реализована идея электронной прямой демократии. Иными словами, каждый избиратель сможет проголосовать за «своего» кандидата, не выходя из дома, простым нажатием клавиши на клавиатуре своего компьютера. Вопрос, правда, в том, хорошо ли это – прямая демократия, – и нужно ли вообще воплощать эту идею в жизнь?

…хирурги станут заменять любые человеческие органы на такие же, выращенные в лабораторных условиях.

…биологи установят функции подавляющего большинства белков человеческого организма.

…врачи будут осуществлять постоянный контроль над состоянием организма_посредством нанодатчиков.

Вот и представьте себе, как хорошо будут жить люди в середине нынешнего века! Рак побежден, голод тоже, внутренние органы (включая сердце) будут заменять, так что и другие болезни окажутся не страшны, внешность можно изменить по своему желанию, как и увеличить интеллект, и весь организм будет постоянно под контролем нанороботов, которые уж точно не позволят ничему «испортиться»! Казалось бы – живи хоть до 120 лет, хоть даже до двухсот! Но вот парадокс – на вопрос «когда продолжительность здоровой жизни увеличится до 120 и более лет?» участники опроса ответили: через полвека. Значит, по их мнению, всех перечисленных достижений биологии и медицины 2050 года окажется недостаточно для долгой жизни, и нужно будет что-то такое, на что потребуются еще десять лет изысканий. Что же это? Посмотрим, что произойдет, по мнению участников, именно в этот срок – через 50 лет.

Через 50 лет…

…войдет в строй первый космический лифт. Идее этой уже больше полвека, предложил ее советский инженер Ю. Н. Арцутанов. Впоследствии замечательный писатель-фантаст Артур Кларк посвятил популяризации этого проекта роман «Фонтаны Рая». Создание космического лифта, в принципе, дело, хотя и сложное, но очень нужное – таким образом на стационарные орбиты (и обратно на Землю) можно будет очень дешево доставлять тысячи тонн груза. Общественное мнение, однако, к осуществлению этих планов не готово. Хотя начать изыскания по созданию космического лифта можно уже сейчас, все же, по мнению участников опроса, пройдет полвека, прежде чем лифт примет первые грузы.

…будет определена физическая природа темной материи или энергии. Это, на мой взгляд, слишком пессимистическая оценка, особенно если учесть, что среди участников опроса большую часть составляли представители точных и технических наук.

…будет создана Единая теория поля, описывающая все фундаментальные взаимодействия. Эйнштейн надеялся создать такую теорию еще 70 лет назад. Не получилось. После Эйнштейна теоретическая физика продвинулась далеко вперед, и некоторые специалисты даже полагают, что единая теория, объединяющая если не все виды полей, то хотя бы электромагнетизм с гравитацией, уже создана. Возможно, за все виды взаимодействий отвечают так называемые «струны» и «браны», придуманные теоретиками. Но если справедлива оценка участников опроса (среди которых, повторяю, много представителей точных наук), то понадобится еще полвека для создания самой совершенной физической теории.

…будет проведен эксперимент, позволяющий выбрать между копенгагенской (вероятностной) и эвереттовской (многомировой) интерпретациями квантовой механики. В двух словах: речь идет об идее, предложенной американским физиком Хью Эвереттом в 1957 году. Если Эверетт прав, то каждое мгновение мироздание раздваивается, расщепляется, разветвляется, возникают все новые и новые миры, столь же сложные, как наш, и причиной тому становится каждый природный процесс, где есть возможность выбора хотя бы из двух возможностей. Согласно копенгагенской трактовке, в природе реально осуществляется только одна возможность, а согласно Эверетту– все возможности, какие принципиально допустимы. Полвека – долгий срок, но, может, именно столько времени действительно понадобится ученым, чтобы разобраться в сложной, но очень важной проблеме?

…будут обнаружены астрофизическими методами признаки жизни в других планетных системах. А здесь, пожалуй, 50 лет кажутся слишком большим сроком. Всего десять лет назад астрофизики не знали ни одной планеты за пределами Солнечной системы. Сегодня их известны сотни, причем некоторые не массивнее Юпитера, и уже удалось определить, что на одной из таких планет существует атмосфера. При таких темпах увеличения чувствительности приемной аппаратуры наверняка уже лет через десять, а то и раньше, удастся не только обнаружить землеподобные планеты, но и определить признаю! жизни, если, конечно, жизнь на других планетах вообще существует. Однако участники опроса скептически определили срок в полвека.

…человек с помощью новейших аппаратов достигнет глубин более 100 км. Сегодня самая глубокая скважина пробурена до глубины всего 13 км. За последние полвека максимальная глубина бурения не очень-то увеличилась. В таком случае, может, и 50 лет окажется мало для того, чтобы пробурить сто километров?

…будут внедрены ядерные или другие эффективные двигатели для космических аппаратов. Химические ракетные двигатели уже изживают себя – с их помощью к дальним планетам и, тем более, к звездам более или менее массивный корабль не отправить. Конструкторы уже лет тридцать работают над проектами альтернативных ракетных двигателей – атомных, ионных, парусных… Пока успехи невелики. Но пятьдесят лет – не много ли? Участники опроса, как уже говорилось, слишком скептически относятся к космическим проектам…

…будут созданы самосовершенствующиеся производственные линии. Все-таки хорошая жизнь наступит на Земле через 50 лет! Если, конечно, не произойдет глобальной экологической катастрофы, если не разразится мировая война, если… Но если никакие «если» не помешают, то жизнь на нашей планете действительно станет прекрасной – люди будут жить до 120 лет и больше, еды достаточно, болезни побеждены, и вот еще: создание самосовершенствующихся производственных линий вообще избавит человека от необходимости трудиться на заводах и фабриках. И что же произойдет? Массовая безработица? На этот вопрос нет ответа, этот вопрос участникам не задавали…

.. генетики научатся восстанавливать вымерших животных с помощью методов генной инженерии. Клетки вымерших животных, содержащие генетическую информацию, уже обнаружены учеными и исследуются в лабораториях. Не исключено, что живого мамонта, а может, даже динозавра мы увидим все-таки раньше, чем через полвека. А через полвека – наверняка.

…будет построена машина, думающая как человек. Вопрос: а нужна ли такая машина? – участникам не задавали. Может, они бы ответили «нет». Но если такая машина все-таки кому-то нужна, то полвека для ее создания – срок вполне реалистический, если принять во внимание темпы развития кибернетики в наши дни.

…будут обнаружены физические/биохимические процессы, отвечающие за функционирование сознания. Некоторые ученые, впрочем, считают, что сознание и мышление вообще не связаны с биохимическими процессами в мозге, так что, если такие процессы все-таки будут обнаружены (через полвека или раньше), это будет очень важной вехой в познании.

…медики научатся регенерировать поврежденные части органов тела у человека. И вот тогда-то человек действительно сможет жить столько, сколько ему самому захочется!

…человека начнут клонировать в репродуктивных целях, как сейчас клонируют овец и других животных. Если верить некоторым энтузиастам (которые, скорее всего, просто шарлатаны, как представители известной компании «Клонайд»), то уже сейчас можно клонировать людей в репродуктивных целях. Через полвека это наверняка будет возможно. Вопрос только – зачем?..

* * *

Что будет более чем через полвека? Эксперты корпорации RAND затруднялись называть конкретные сроки, если сроки превышали 50–60 лет. В своих ответах они в таких случаях чаще говорили «позднее, чем через полвека» или «никогда». В нашем опросе тоже часто встречались ответы «никогда», но при усреднении эти пессимистические оценю I никогда не становились основными и не определяли средний срок ожидания. Поэтому, в отличие от опроса RAND, у нас встречаются и сроки большие, чем полвека. Это действительно совсем далекая перспектива, и трудно оценить, насколько правы участники опроса в своих оценках. Поэтому я приведу эти оценки без комментариев. Просто посмотрите, что, по мнению наших «экспертов», ждет человечество во второй половине XXI века.

Итак, через 60–90 лет…

Через 60 лет люди научатся предотвращать образование катастрофических ураганов_и тайфунов.

Через 60 лет биологи сумеют погружать людей в искусственный длительный анабиоз.

Через 70 лет появится общедоступный городской воздушный транспорт.

Через 80 лет люди смогут управлять движением астероидов и комет.

Через 90 лет начнется регулярное экономически целесообразное управление погодой.

А вот каким будет человечество в начале XXII века. Через 100 лет, по мнению участников опроса…

.. на орбите спутника Земли будут построены города с населением более тысячи человек.

…будут взяты под контроль колебания глобального климатического режима на Земле.

…будет обнаружена астроинженерная деятельность других цивилизаций.

…появятся принципиально новые способы передвижения в космосе.

.. будет создана искусственная жизнь.

И уж совсем в отдаленном будущем, через 200 лет, как полагают участники опроса, начнутся работы по терраформированию планет. Иными словами, человечество начнет перестраивать планеты по своему желанию, делать их похожими на Землю. Начнут наши потомки, скорее всего, с Марса, потом преобразуют Венеру, спутники больших планет… В общем, человечество займется той самой астро-инженерной деятельностью, следы которой в космосе будут обнаружены, если верить участникам опроса, через сто лет…

* * *

Я рассказал далеко не обо всех результатах, полученных в ходе футурологического опроса. Конкретные даты прогнозов – главный результат, но далеко не единственный. Участники ответили еще на два десятка вопросов, связанных не со сроками, а с принципиальной возможностью того или иного научного или технического достижения. Многие ответы отражают сложившиеся в современном общественном сознании представления о том, какие науки приоритетны в своем развитии, какие направления техники следует развивать в первую очередь, какие конкретные достижения науки и техники осуществятся раньше, а какие – позже. В большей части этот вывод относится к российскому современному обществу, поскольку именно россияне составили основную часть участников опроса, причем часть активную, ту, которая на нынешнем этапе призвана формировать общественное мнение и научно-технические приоритеты. Насколько это так и так ли это вообще – задача для специального исследования.

3

Информаторий

«Новая Малеевка»: сроки проведения и условия участия

В прошлом номере мы рассказали об организации «Интерпрессконом» нового семинара молодых писателей, продолжающего традиции легендарной «Малеевки», существовавшей в 80-е годы прошлого века и давшей отечественной фантастике целую когорту новых авторов (так называемая «четвертая волна»).

За прошедший месяц оргкомитет семинара определился со сроками проведения семинара и условиями участия в нем.

Сроки проведения: с 31 января по 5 февраля 2012 года (шесть дней, считая дни заезда и отъезда).

Место: Дом творчества кинематографистов (Санкт-Петербург, Курортный район, поселок Репино).

Стоимость участия: 7500 рублей (проживание в двухместных номерах с удобствами, питание).

Имеются одноместные номера, в этом случае стоимость составит 9000 рублей.

Руководители учебных групп: Алан Кубатиев, Андрей Лазарчук, Святослав Логинов (все – СПб).

Почетный староста семинара: Виталий Бабенко (Москва).

Требования к текстам, подробности и новости будут выкладываться на сайте: http://interpresscon.ru/

Следите за обновлениями!

Оргкомитет

Наши авторы

Павел Амнуэль (род. 1944 г. в Баку). Известный писатель. Закончил физический факультет Азербайджанского государственного университета. Первая публикация – еще в 1959 году (рассказ «Икария Альфа» в журнале «Техника-молодежи»). Автор множества научных работ, романов, повестей и рассказов. В нашем альманахе печатался неоднократно. С 1990 года живет в Израиле.

Ринат Газизов (род. в 1988 г.) окончил Санкт-Петербургский государственный горный университет. Живёт и работает в Петербурге. Публиковался в журналах «РБЖ-Азимут» и «Химия и жизнь». В нашем альманахе произведения Р. Газизова печатались неоднократно.

Ина Голдин (род. в 1980 г. в Екатеринбурге) закончила факультет иностранных языков, защитила диссертацию. Рассказы печатались в журналах «Мир Фантастики» и «Реальность фантастики». В 2009 г. выиграла всероссийский конкурс молодых авторов «Факультет» с серией рассказов «Истории Читтальмаре», опубликованных впоследствии в сборнике по итогам конкурса. Также печаталась в фантастических сборниках «Аэлита» (Екатеринбург) и «Искатель» (Чикаго). Рассказы переводились на польский и французский языки. В 2007 эмигрировала во Францию, в настоящее время живет в Париже, работает переводчиком и преподавателем языков в центре помощи трудным подросткам. В нашем альманахе печатался рассказ «Журавлики» (№ 6 за 2008 г.).

Андрей Дубинский (род. в 1973 г. в г. Белая Церковь Киевской области). По образованию – специалист в области менеджмента. Живет в Киеве. В альманахе «Полдень, XXI век» печатался неоднократно.

Виталий Забирко (род. в 1951 г.). Окончил химический факультет Донецкого госуниверситета, работал старшим научным сотрудником НИИ, затем редактором, главным редактором местного издательства. В настоящее время занимается исключительно творческой работой. Произведения публиковались в издательствах «ЭКСМО», «Альфа-книга», а также в многочисленных сборниках и журналах, выходили аудиокниги. Член Национального союза писателей Украины и Союза писателей России. Лауреат премии «Бронзовый Икар». Живёт в Донецке (Украина). В нашем издании печатался рассказ «Кое-что из жизни членистоногих» (№ 8 за 2010 г.).

Юлия Зонис (род. в 1977 г.). По образованию – клеточный биолог. Публикуется с 2005-го года, рассказы и повести выходили в журналах «Реальность фантастики», «Если», «Порог» и в многочисленных сборниках. Лауреат премий «Портал» и «Бронзовая улитка». В 2009-м году в издательстве «Амфора» вышел роман «Культурный герой» (в соавторстве с Александром Шакиловым). В 2010-м в издательстве «Эксмо» опубликован роман «Дети богов». В нашем альманахе произведения Ю. Зонис печатались неоднократно. Более подробную библиографию можно посмотреть на странице автора http://www.fantlab.ru/autor2534.

Татьяна Иванова родилась и выросла в г. Ленинск (Байконур). Образование – философский факультет МГУ им. Ломоносова. Социолог, политолог, футуролог. Автор десятков публикаций в специализированных изданиях. Публиковалась также в журналах «Экономические стратегии», «Смена», «Marie Claire». Работает в Москве в системе Академии наук. В нашем альманахе печаталось эссе «Футурология в терминах элит» (№ 9 за 2011 г.).

Мила Коротич (род. в 1974 г. в Благовещенске Амурской обл.). Журналист. Публиковалась в сборниках издательства ACT «Русская фэнтези» за 2007, 2009, 2011 гг., а также в сборнике издательства ЭКСМО «Антитеррор 2020». Замужем, воспитывает троих детей. Живет в Благовещенске.

Сергей Фомичёв (род. в 1966 г. в г. Дзержинск Нижегородской обл.). Учился в Куйбышевском государственном институте культуры. С конца 80-х годов активный участник гражданского движения. С середины 90-х занимается публицистикой, социологией и социальной философией. Автор и соавтор книг «Разноцветные Зелёные», «Акции экологического движения», справочника «Зелёная библиография», статей и эссе.

В настоящее время работает в Экологическом центре «Дронт» (Нижний Новгород), но проживает главным образом в Киеве. Автор криптоисторических романов мещёрского цикла, основанных на нижегородских и финно-угорских преданиях, легендах, сказках («Агриков меч», «Серая Орда», «Пророчество Предславы», «Сон Ястреба») и фэнтезийного цикла «Хроники Покрова», а также рассказов и повестей (фэнтези, НФ, детектив, современная проза). В нашем альманахе печатался неоднократно.

Елена Щетинина (род. в 1981 г. в Омске) закончила Омский государственный университет по специальности «культурология», а потом и магистратуру («история»).

Несколько лет работала журналистом. Сейчас является ассистентом кафедры теории и истории мировой культуры ОмГУ и учится в аспирантуре. Имеет несколько десятков публикаций в научных журналах и сборниках. Печаталась в местном альманахе «Складчина» (2010 г), в том же году присуждена поощрительная областная молодёжная литературная премия имени Ф. М. Достоевского в номинации «Проза».

Примечания

1

Здесь Марк ухитрился смешать целых три английских детских стишка.

2

«Томас-Рифмач», пер. С. Маршака.

Content

Альманах Бориса Стругацкого
«Полдень, XXI век» (ноябрь 2011)

Колонка дежурного по номеру

1 Истории. Образы. Фантазии

Виталий Забирко Приворотное зелье Рассказ

1

2

3

4

5

Мила Коротич Запах кротезианских сосен Рассказ

Ина Голдин Верные навек Рассказ

Юлия Зонис Ignis fatuus Рассказ

Планета Луг, тридцать первое октября

Колония на Экбе, пятнадцатое октября

Планета Луг, тридцать первое октября

Колония на Экбе, пятнадцатое октября

Пятнадцатое – тридцатое октября, планеты Экбе – гипертуннель – Луг

Планета Луг, тридцать первое октября

Безвременье

Север Ирландии, канун Хэллоуина

Татьяна Иванова Бытовые подробности Апокалипсиса Рассказ

Ринат Газизов Жертвы в песках Рассказ

Андрей Дубинский Мне так хорошо сейчас Рассказ

Елена Щетинина Человек Платона Рассказ

Сергей Фомичёв Дом престарелых Рассказ

2 Личности. Идеи. Мысли

Павел Амнуэль Будущее, каким мы его видим

Через 20 лет…

Через 20–35 лет…

Через 40 лет…

Через 50 лет…

3 Информаторий

«Новая Малеевка»: сроки проведения и условия участия

Наши авторы

Примечания