Руслан Имранович Хасбулатов

Полураспад СССР. Как развалили сверхдержаву

Книга 1

«РЫХЛЕНИЕ» СОВЕТСКОЙ ИМПЕРИИ — СССР

Предисловие

Я непрерывно «прокручиваю» в голове события, начавшиеся с середины 80-х гг., свою публицистическую деятельность, критический анализ экономической политики Михаила Горбачева, затем свое восхождение к власти, эпизоды той колоссальной борьбы и напряжения, подавление ГКЧП и постпутчевский приход к власти дружной стаи неподготовленных людей, отчаянные попытки уравновесить политику здравым подходом. И непрерывно нахожу в этой своей деятельности массу ошибок, больших и малых. Мне постоянно кажется, что в таком-то деле (вопросе) надо было поступить не так, как это было сделано много лет назад; в таком-то эпизоде — надо было сказать не то и не так, а по такому-то сложнейшему вопросу моя тактика должна была быть иной — изощренной и т. д. Непрерывно виню себя в происшедших трагедиях — если не получился позитивный результат, здесь, следовательно, и моя вина, как могущественного должностного лица той драматической эпохи, когда свершались величайшие перемены в СССР, получившие отражение в современной мировой истории.

Коротко говоря, я хочу сказать читателю, что далек от того образа государственных деятелей, которые, как правило, никогда не признают своей личной вины за последствия своей деятельности, тем более — за поражения, находя виновных в своих политических противниках, стечении обстоятельств или в иностранных заговорах. В этом смысле научный и гражданский долг автора принять на себя свою долю вины за страшные, просто немыслимые страдания народов России как следствие прямого разрушения национальной экономики под лозунгами «демократических реформ» и создания «рынка». При этом провозглашалось одно — «люди должны стать собственниками», а делалось другое — собственниками всего и вся в стране стала небольшая группка отъявленных мошенников

Будучи во главе влиятельного Верховного Совета, игравшего первостепенную роль во всех преобразовательных процессах эпохи, я не сумел противостоять этим откровенно античеловеческим замыслам высшей исполнительной власти. Стремясь к различным вариантам компромисса с ней, пытаясь уйти от конфронтации, я шел на бесчисленные уступки ельцинистам, ослабляя как собственные политические позиции, так и Верховного Совета. Но они этого не понимали, не ценили то, что мне удавалось добиваться согласия Парламента, в том числе и удерживать от вотума недоверия и их позорного изгнания. И хотя я сам оказался преданным, расстрелянным, обманутым и брошенным за решетку теми, кого я непрерывно спасал в предыдущие годы, в том числе от могущественной Союзной бюрократии, готовой уничтожить Ельцина, это не избавляет меня от чувства постоянной вины за происшедшие трагедии в стране, за войны на Северном Кавказе, неисчисляемые страдания, пришедшие на долю народов страны.

После расстрела Парламента, как известно, ельцинский Кремль получил «полную свободу» от народа на проведение никем не контролируемой, враждебной народу экономической и социальной политики, когда бурно стали нарастать коррупционные процессы и формироваться паразитарный «праздный класс», тесно связанный с быстро нарастающей политической бюрократией, сведшей на нет все демократические достижения горбачевской эпохи и эпохи Верховного Совета России. Начался откат в социальной политике, реальных правах граждан, уровне жизни народа. «Реформы», а точнее — контрреформы, набрали такую автономную силу и динамику, что в итоге получилось по известной фразе одного косноязычного деятеля: «Хотели как лучше, получилось — как всегда». И все это — не наследие неких «70 лет правления коммунистов», как привычно утверждают неоельцинисты, а прямой результат многолетней деятельности «демократов-либералов». В результате в обществе, уже на подсознательном уровне, сложилось устойчивое недоверие к самим понятиям «демократия» и «либерализм», под лозунгами которых свершались великие революционные изменения в мире, что, однако, не мешает правящей стране продолжить проведение неоельцинской политики в полном объеме.

Следует отметить, разрушительно-взрывному развитию событий в России помешали два фактора: первый — приход к власти нового президента, Владимира Путина; второй — интенсивный процесс повышения цен на нефть и газ на мировом рынке; не заработанные трудом общества деньги мощным потоком потекли в российскую казну. Какой из этих двух факторов оказал наибольшее влияние? Трудно сказать определенно: с одной стороны, будь Путин самим мессией, он не смог бы остановить процесс деградации и распада России, под которую заложили мощные подрывные заряды ельцинисты в предыдущее десятилетие. Если бы не появились такие колоссальные финансовые ресурсы, которых никогда не было в истории страны, вряд ли что-нибудь существенное мог бы сделать для страны Путин. Но, с другой стороны, даже при этих бешеных «нефтяных деньгах», останься у власти Ельцин, вряд ли произошла бы та политическая и социальная стабилизация, которая характерна для современного этапа развития страны. Это, безусловно, выдающееся десятилетие Путина. И это надо признать.

Позитивные сдвиги в социально-экономической жизни общества за годы путинского правления очевидны. Улучшилось, хотя и незначительно, пенсионное положение, забота о детях и материнстве, подростках. Стал укрепляться отечественный капитализм (олигархический), банковский сектор, хотя и слабо, но получают импульсы к развитию регионы, в целом формируется «рыночная среда», хотя о нормальной конкуренции говорить не приходится. В определенной мере происходит восстановление военно-промышленного потенциала страны (хотя и слабо). Укрепились международные позиции страны, с ее мнением стали считаться (в то время как в ельцинскую эпоху Россия фактически перестала играть какую-либо роль в международных отношениях, превратившись в «сателлитное государство»).

В то же время в России сформирован один из наиболее жестоких, несправедливых типов национального капитализма, вся политика в котором подчинена интересам небольшой группы сверхбогатых людей, прибравших к рукам почти все национальное богатство страны, игнорирующих интересы народа. В то время как развитые страны — все сплошь социальные государства, а их правительства исходят из необходимости подчинить свою деятельность интересам общества, обеспечению возможности безбедной жизни для всех людей, Российское государство почти полностью избавило себя от социальных функций, перестало иметь черты социального государства.

Российская правящая элита озабочена сохранением позиций крупных корпораций, фактически «сросшихся» с властью, она не ставит своими задачами создать условия для развития даже среднего предпринимательства, не говоря уже о мелких фирмах и кооператорах. Деградация целых секторов экономики продолжается, примером этого является предельно запущенное сельское хозяйство и животноводство, усиление бегства сельского населения в города. Другой объект ее повышенного внимания — всемерное укрепление карательно-силового элемента, в сферу деятельности которого направляются огромные финансовые ресурсы, в результате происходит формирование общества с ярко выраженными элементами полицейского государства.

Политика правящей страны ныне выходит на первый план, в том числе и в вероятностном системном откате назад. О том, что именно политика способствует крупнейшим неудачам или ведет к успехам страну, показывает сравнение двух политических режимов III–IV республик — то есть ельцинского и путинского политических режимов. Почти десятилетнее правление Ельцина и его «камарильи» привело не только к обнищанию населения всей страны и стремительному падению роли России в сфере международных отношений, но и к такому упадку, который мне лично представлялся в конце XX века кануном распада страны. Но Всевышний еще раз пожалел многострадальные российские народы — не заработанные трудом общества денежные потоки мощным потоком почти целое десятилетие идут в переполненную казну, а якобы всесильное государство толком не ведает, как с пользой для народа и государства их использовать. Это ли не показатель интеллектуальной, профессиональной и нравственной несостоятельности так называемой российской элиты?

Моя историческая роль состояла в том, что я председательствовал в процессе трансформации социализма в капитализм, активно и сознательно ему способствовал. И я полагал, что, избрав другую парадигму развития, страна приблизится к осуществлению этого идеала — справедливости. Но ельцинисты отбросили само это понятие — справедливость — как ненужный хлам. Но удается ли «отказаться» от нее навсегда? Вряд ли, скорее — нет, и люди всегда будут добиваться справедливости, усматривая в этом бесконечное стремление к счастью. Хорошо, если эти устремления будут осуществляться организованно, мирно, через политическую борьбу в обществе, а не через заговоры, восстания и вооруженные конфликты. Вот для чего людям нужна демократия и свобода, а не для манипулирования понятиями «демократия» и «свобода».

При этом эпоха системной идеологической войны завершена, отчетливо показав всем социально активным группам населения, что под идеологической оболочкой борьбы «двух миров» скрывалась и скрывается реальная борьба и супердержав, и всех стран — за интересы своих государств, хотя эти интересы ими и обществом понимались по-разному. Ныне эта борьба ведется без идейного противостояния, но от этого она не становится менее жесткой, чем во времена существования глобального социализма и его противостояния с капиталистическим миром. Но деление Мира по такому принципу осталось в прошлом. А интересы государств — вечны. Сумеет ли Россия, ее правящий истеблишмент правильно понять эти интересы и достойно обеспечить в неустойчивом и тревожном мире интересы своих граждан? — вот один из главных вопросов для современной России. Меня же одолевают сомнения.

Введение

ЗАКАТ СССР И ГЛОБАЛЬНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА: ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ

Разрушение системы глобального равновесия цивилизации

Распад СССР, как важнейшее геополитическое событие XX столетия, не стал объектом (и предметом) всестороннего анализа в национальных и международных научно-ис-следовательских центрах мира. Между тем СССР, на всем протяжении 70-летнего отрезка своей истории, оказывал огромное воздействие на всю современную цивилизацию. Не был изучен, прежде всего, обширный и многообразный блок международных отношений, оказавшихся как бы в вакууме (в силу исчезновения источника развития их импульсов, ранее идущих от конкуренции «Запад — Восток», «США — СССР»). Исчезновение глобальной конкуренции, на мой взгляд, вовсе не предполагало автоматическую их (отношений) «перенастройку» на новые внешние источники развития. Какой могла быть ориентация у субъектов — «получателей» этих импульсов, после прекращения существования одного из главных «источников», — на новый миропорядок, который пришел на смену прежнему и мыслился как «приз» в «славной победе» над СССР? Но какова была эта новая глобальная реальность — с точки зрения основных «международных игроков» на глобальной сцене? И были ли согласны с этим «новым миропорядком» те внешние силы — субъекты международных отношений, так или иначе связанные с ушедшей в небытие суперсилой, ориентирующиеся на нее? Какова была их возможная реакция? Все это, похоже, никого не волновало — «победители» находились в восторженной эйфории от переполнявших чувств абсолютного доминирования, когда казалось, что весь мир, покоренный, находится у ног статуи Свободы в Манхэттенском заливе.

А между тем ранее, в идущем гигантском глобальном соревновании (конкуренции) двух мировых систем, огромное множество «мелких» (неинституализированных) «игроков» находили свои определенные «ниши» для самовыражения, избегая, однако, оказаться в «жерновах» этой гигантской конкурентной битвы двух супердержав. Поэтому у будущих «внесистемных политических групп» в те времена не возникало даже соблазна пытаться выйти из «тени» в целях самостоятельных «игр» на глобальной политической арене. Их деятельность не выходила за рамки, диктуемые двумя супердержавами с позиций достаточно четких ценностных ориентиров — либо евроатлантических, либо социалистических. Но все они так или иначе стремились не выходить за рамки правил, диктуемых международным сообществом. Такое «системное противостояние» двух миров (своеобразная мирная борьба — конкуренция двух Систем, в центре которой находились СССР и США) в целом поддерживало глобальное политическое равновесие. И оно могло продолжать существовать довольно длительное время, пока не были бы найдены решения по установлению более прочного и стабильного мирового порядка. Это глобальное политическое равновесие и рухнуло вместе с крушением СССР! А «внесистемные политические игроки» получили внезапно (неожиданно для себя) широкое поле для своей деятельности. Здесь — истоки того явления, которое принято идентифицировать под современным пониманием «международные террористические силы», которые именно тогда, когда рухнул СССР, перестали бояться «супердержав» и считаться с ними…

Если распад СССР произошел стремительно и неожиданно для всех, как следствие своего рода «элитарного внутреннего заговора», разложения корпуса управляющих «системой» и дефицита финансовых ресурсов, — совершенно в иной плоскости происходил процесс распада Югославии, — «балканизация» этой мощной и влиятельной в мире страны.

С моей точки зрения, югославский кризис первоначально был инспирирован германскими интересами, но вскоре на первый план выдвинулись США. В условиях падения социализма в Восточной Европе, когда на Западе не ставилось под сомнение существование СССР как второй супердержавы (считалось, что она всего лишь значительно ослабла), была сделана ставка на расчленение этой страны, чтобы ослабить достаточно мощное, единое югославское государство. Поэтому всячески стимулировались этнические противоречия между народами этой страны, которых было, отметим, не так уж и много.

Следует отметить, Югославия не была неким искусственным государственным образованием (как и СССР), за многие послевоенные десятилетия народы интегрировались в единую национальную идентичность, уровень социально-экономического развития превышал соответствующий уровень в СССР, Польше и других странах Восточной Европы. При президенте Йосипе Броз Тито была избрана достаточно «мягкая» и своеобразная модель социализма, признающая частную собственность на землю, ремесленничество, мелкую торговлю. Люди могли свободно выезжать на Запад и въезжать обратно в страну Нейтральный статус и активная внешняя политика выдвинули Югославию в число лидеров неприсоединившихся стран.

Ныне — все это в прошлом. Запад, в результате своей неразумной политики на Балканах, получил вместо одного государства (Югославии) шесть враждующих между собой «рыхлых», с неопределенным будущим, полугосударственных образований, и их вступление в Европейский союз мало влияет на их будущую неопределенную судьбу (это — не говоря уже о некоем «косовском государстве»).

Все это — дополнительный аргумент в пользу тезиса о неадекватности современных мировых (международных) лидеров, влияющих на Мир, непонимание ими последствий своих легкомысленных действий, расшатывающих существующую глобальную неустойчивость.

Интересно и то обстоятельство, что дезинтеграции в СССР и Югославии произошли примерно в тот временной период, когда во всем мире необычайно усиливались региональные интеграционные процессы. Страны и народы все более настойчиво искали пути дальнейшего сближения друг с другом, в стремлении решить усложняющиеся экономические, социальные, технологические и иные проблемы объединенными усилиями. И находили их на путях интеграции. И только две страны — СССР и Югославия, — точнее их лидеры, выступили против мировой объединительной — интеграционной тенденции. Это обстоятельство лишь оттеняет фактор доминирования в качестве главной причины их распада, субъективного момента.

Но факт состоялся. Гибель мирового социализма вместе с СССР (если не иметь в виду 1,5 млрд могучий Китай) мгновенно изменила всю сложившуюся почти за три четверти века систему мирового равновесия, в которой действовали, как выше упоминалось, не только писаные, но и неписаные правила, обеспечивавшие региональные подсистемы стабильности и безопасности, как составные звенья глобальной системы целостности и безопасности. Каковы причины подрыва глобального равновесия? Коротко укажем на следующие «события», взорвавшие послевоенный порядок (а не некую Вестфальскую систему). Это следующие: роспуск Варшавского договора (без обязательств со стороны стран — членов НАТО), ликвидация интеграционной группы СЭВ, объединение двух Германий (и тоже — без четких правовых обязательств в отношении НАТО). С конца 1991 г. в мире осталась только одна супердержава, легкомысленно полагавшая, что к ней перешла сила поверженного гиганта и что она самостоятельно обеспечит мир, безопасность и стабильность в Мире.

Но проблемы оказались намного сложнее, чем ее представляли лучшие умы «победителей», — сила ушедшей мировой советской империи не перешла автоматически ни к России, ельцинскому государству, ни к оставшейся супердержаве, как не «перешли» к ней ее былые связи и отношения с глобальными и региональными «игроками», способными подорвать остатки крупного мирового равновесия. Эта былая сила («СССР») «растворилась» по «старым» и «новым» агентам спонтанно развивающегося международного процесса в регионах переплетения международных интересов, конфликтов, транспортировки международных нефтегазовых трубопроводов и т. д. Одни из них примкнули к супердержаве, другие — к местным правителям, третьи стали на путь самостоятельной вооруженной борьбы со «всемирным злом» — «империей Запад», вдохновленные легкостью падения СССР, которую они считали не менее мощной, чем США, супердержавой. «Неинституализированная международная среда», различные радикальные группы, часто с про-исламскими лозунгами, которые всего лишь являются внешними формами политической, социальной и военной борьбы, стали множиться с огромной скоростью и искать свои пути идентификации и самоутверждения вне традиционных норм и правил поведения и действий. Падение такого гиганта, как СССР, на первом этапе для них всех было шоком; на втором этапе, осмыслив новую ситуацию, они сделали для себя «оптимистический» вывод: если СССР развалился, почему той же судьбы могут избежать США? Отсюда пробывшие союзнические силы СССР стали кристаллизоваться в центры борьбы с оставшейся единственной супердержавой. На это ушло примерно 10 лет… До 11 сентября 2001 г.

Таким образом, научно-интеллектуальные силы цивилизации даже не затронули огромный пласт проблем, который возник после гибели СССР, его ухода с глобальной политической сцены. На деле же она, цивилизация XXI века, сталкивается в настоящее время именно с этими проблемами в большей мере, чем с традиционными, хотя они имеют внешне очертания «старых», традиционных. Но это не совсем так. С одной стороны, возникли новые, фактически нерешаемые противоречия в мировом развитии, которые оказались порожденными фактом исчезновения СССР — как подсистемы из мировой цивилизации, как органической части последней. Эти новые противоречия имеют, безусловно, разрушительный характер, их можно иллюстрировать одним логическим вопросом: если погибла часть Глобальной социальной системы, откуда может быть уверенность в том, что гибельные процессы не переходят на другую часть этой единой системы?

Возможно, конфликтность разных подсистем, их состязательность и придавала устойчивость целостности Глобальной системы. Характерно, что процесс гибели ускорился на низшей фазе конфликтности обеих подсистем — на новом этапе движения к некоей модели «общей цивилизации» и гуманистического мира, когда стал «таять лед» в их взаимоотношениях. Откуда в такой обстановке появились идеи «мирового зла», якобы присущие одной подсистеме? Она, как свидетельствуют недавние факты, исчезла не как «мировое зло» — «мировое зло» возникло уже позже, как следствие ухода из Цивилизации этой подсистемы. СССР ушел в небытие не как «мировое зло» — а без революций и войн, без каких-то крупных социальных и природных катаклизмов, без внешних и внутренних заговоров, при достаточно высоком уровне поддержки социализма большинством общества, как следствие полной деградации правящей элиты. Этот феномен оказался совершенно не изученным мировой аналитикой. Горбачев не сумел (и не успел) подготовить новый управленческий слой, да и видение им ситуации в стране было далеко не адекватным.

Праздновать «победу» в такой обстановке — как это происходило в западных столицах — и могли только люди, подобные гуннам, захватившим когда-то могучий Рим. Но и тогда, как свидетельствует история, «победу» праздновали не только на варварском Западе, но и в «цивилизованном эллинистическом Востоке», полагая, что «варвары перебьют друг друга, а победа достанется нам — умным и цивилизованным». Но «победа» досталась другим, погубившим цивилизацию. (Это, в частности, произошло в России.) Похоже, этот торжествующий «колокол» ныне звенит и по другой части цивилизации, изнемогающей в «просветительской войне» на Востоке. И прозвенел он не только над СССР, но и над могущественной Америкой И сентября. Но этот «звон» многие не «слышат» и ныне, как не слышали его в Советском Союзе, когда предпочли «не заметить» первые «звонки» карабахских событий, похоронившие в конечном счете СССР.

Как мне представляется, событие 11 сентября 2001 г., при всей кажущейся пародоксальности, — это самое естественное последствие усиления мирового социально-политического неравновесия. Если первый смертельный удар по глобальному равновесию был нанесен падением СССР, то 11 сентября — это уже второй удар по нему. Он четко обозначил новое качество цивилизации XXI века — отныне она, включая ее основной геостратегический бластер — США, не является более (и далее) неуязвимой. И США подвержены не меньшим рискам для гибели, чем СССР. В этом — суть «второго удара» по глобальному равновесию как предупреждения…

Другая сторона драматического события 11 сентября — это завершение десятилетней эпохи абсолютного доминирования США и конец так называемого однополярного мира. Политологи и сегодня продолжают вести дискуссии по вопросу о том, следует ли считать «правильным» или «неправильным» признание США единой супердержавой и «справедлив» ли «однополюсный» мир? Вопрос же в реальности находится в другой плоскости: во-первых, то обстоятельство, что США — единственная в мире супердержава — это реальность, не зависящая ни от чьих суждений и, соответственно, обладающая огромным влиянием в мире. Во-вторых, это огромное влияние не настолько тотальное, чтобы заставить Мир действовать по ее, супердержавы, правилам, — было наглядно показано 11 сентября. Кажущееся 10-летие абсолютного могущества США и однополюсный мир «по-американски» были похоронены под обломками башен-близнецов Международного торгового центра 11 сентября. Ошибка американского руководства, начавшего войну в Ираке, заключалась не просто в том, что оно «не предусмотрело» в военном отношении возможные осложнения, а прежде всего в том, что оно находилось в плену сознания своего абсолютного превосходства над всем Миром, который — но мнению руководящих кругов США — был принципиально готов «признать» безоговорочное американское доминирование. Но это было абсолютно ошибочное суждение, что и подтвердилось последующим ходом событий в мире.

Падение с этого иллюзорного величия произошло не только через обозначившееся военное поражение в Ираке, не говоря уже об Афганистане, но и в новых социально-политических процессах в Латинской Америке, выразившихся, в частности, в форме «поведения» венесуэльского президента Уго Чавеса, перед которым США оказываются бессильными. И этот последний фактор — бессилие американской силы — более значимый в исторической перспективе, чем возможное военное поражение на Ближнем Востоке или прогнозируемое нападение на Иран, что также не сулит победы Америке.

Современный мир кристаллизуется на новые центры притяжения, в котором действуют как традиционные центры (ЕС и США), так и формирующиеся новые — Восточная Азия, Ближний и Средний Восток, Латинская Америка. Что касается Китая и Индии — это особые цивилизации. Они, как и другие страны региона — Пакистан, Иран, Египет, не будут следовать в фарватере американской или европейской политики. Возможно, некоторые правящие элиты этих стран желали бы этого, но динамизм внутренних общественных процессов в них достиг такого накала в антизападном ключе, что это становится просто невозможным. Китай сегодня стремительно занимает место СССР, как вторая супердержава, причем все еще социалистическая. Если учесть, что эта страна с 1,5 млрд населения, — смешными представляются идейки о том, что «социализм мертв». Социализм олицетворялся не с Кубой и Северной Кореей — как потешаются псевдополитологи России, а с Китаем.

«Вакуумным» с таких позиций остается весь регион бывшего СССР, где Россия упускает шанс стать серьезным региональным центром силы, затеяв неперспективную борьбу с рядом новых государств и конфронтацию с Западом, бремя тяжести которой она не в состоянии выдержать. Похоже, что правящие круги России отказались от интеграции в рамках СНГ, выдвинув неопределенные цели (за неимением таковых). Эта «неопределенность» присутствует, к примеру, в нефтегазовой войне Кремля, в которой остаются непонятными ее мотивы — если не иметь в виду слишком примитивное давление для достижения несущественных целей. Обывательское сознание обычно видит за действиями правителей что-то глубокое, таинственное и сакральное. На самом деле часто оказывается, что там «ничего нет» — кроме реакции на какие-то словесные выражения одного «большого человека» на слова другого «большого человека». С такого рода ситуациями российское общество сталкивается все чаще.

В свете последнего мирового финансового кризиса маятник экономического роста качнулся в сторону Европейского союза. Он может мощно «подпереть» экономику США, не позволить ей войти в депрессию.

Вряд ли может стать серьезным региональным центром политической силы Япония, хотя она и сохраняет позиции второй промышленной державы мира. Существенным ограничителем здесь выступает естественный фактор — островной характер этой страны. Возможно, в будущем следует ожидать возникновения некоего Восточно-азиатского сообщества с тремя центрами (Токио — Пекин — Сеул), о котором в регионе поговаривают уже сравнительно давно. Но контрсилой США и ЕС этот регион не будет. В то же время очевидно, что существующие центры мировой политической силы быстро эволюционируют в наступлении новой мировой политической конфигурации, и становление последней, скорее всего, будет сопровождаться серьезными конфликтами в самых разных регионах мира. Это, несомненно, тоже реальное следствие крушения мирового равновесия после исчезновения СССР.

Международные отношения в контексте «растворения» мирового социализма — 90-е гг.

90-е гг. XX столетия рассматриваются новейшей экономической историей как один из наиболее успешных периодов развития мировой экономики. При этом не принимаются в расчет все трагические издержки умиравшего от псевдореформ множества стран бывшего СССР, включая Россию, ужасающий экономический упадок большой группы развивающихся государств, новый виток роста внешней задолженности в ряде регионов мира, в частности всего Латиноамериканского континента и стран Африки, — на фоне сильнейшей депрессии в этих регионах. Речь в международных исследованиях ведется почти исключительно о ситуации в «великой триаде» (США — ЕС — Япония), всячески восхваляя их экономические достижения и «институциональный» прогресс.

Но даже из этой общей оценки мировой экономической ситуации 90-х состояние отдельных развитых стран было весьма контрастным. Особенно трудной оказалась судьба многих стран мира в начале 90-х гг., когда все центры «великой триады» (США — ЕС — Япония) одновременно оказались в условиях сильнейшей депрессии. Падение СССР, таким образом, совпало с низшей точкой падения мирового экономического цикла. Отметим, что низшая фаза падения факторов производства длилась примерно два года, с 1991–1992 гг. (в Западной Европе) до начала 1993 г. (в США). Затем началась эпоха длительного и устойчивого экономического роста в США и Западной Европе (при сохранении депрессии в Японии). И никакого отношения этот рост к конкретным действиям правительства США (Клинтона) не имел. Таким образом, недавние трудности и кризисы 90-х остались в прошлом. Но уже к началу нового, XXI столетия американская экономика, завершив фазу циклического подъема, оказалась в новом, мощном кризисе. Он был частично решен военно-политическими средствами — вторжением в Ирак.

Однако следует вернуться к этому недавнему прошлому — и даже несколько назад — в эпоху 80-х гг., поскольку в нем лежат события, наложившие свой сильнейший отпечаток на современную политико-экономическую ситуацию. Известно, что любая национальная экономика развивается в соответствии с динамикой мирового цикла, понижательная тенденция которой пришлась на вторую половину 80-х гг. В начало 90-х гг. XX века США вступили, уже пораженные тяжелым экономическим кризисом, начавшимся в конце правления президентства Рональда Рейгана. И все президентство Дж. Буша-старшего совпало с кризисным периодом для американской экономики. Мощный циклический спад был усилен огромными военными программами правительства Рейгана, объявившего СССР «империей зла» и взявшего курс на достижение очевидного военно-политического превосходства над СССР.

Это был период, полный неопределенностей в отношении не только дальних перспектив, но и ближайшего будущего. Об этом времени французский экономист Мишель Альбер в книге «Капитализм против капитализма» писал, что «казалось, американскому могуществу приходит конец — слишком быстро слабеют его позиции». Журнал «Форчун» опубликовал большую статью с поразительным заглавием: «Тенденции к исчезновению марки «Сделано в США»… Рокфеллер-центр, этот символ Америки, был приобретен японцами, колонизирующими мир. Тогда же Массачусетский технологический институт опубликовал свой известный аналитический доклад, в котором авторы пришли к пессимистическим выводам относительно будущего Америки и предрекали их промышленный упадок. В тот период наблюдалось наступление европейской теоретической мысли на американскую. В частности, доказывалось (в том числе Мишелем Альбером), что американская модель уступает свои позиции «рейнской модели», поскольку последняя, «более социально справедливая», превосходит американскую в «экономическом и управленческом аспектах». И что «плохой капитализм» (американский) вытесняется «хорошим капитализмом» (европейским). (См.: Хасбулатов Р. И. Эпоха США: технология доминирования и грядущего упадка // Экономика и политика России. 2000. № 8.)

Но любым экономическим кризисам в рыночной экономике, в соответствии с динамикой мирового цикла, приходит конец. Пришел такой конец и кризису в США. Это произошло в конце 1992 г. — начале 1993 г. После выхода из длительной депрессии, как показала экономическая история, страна может развиваться по следующим трем сценариям.

Первый сценарий. Страна определенно вышла из «зоны» депрессии, но для нее свойственны «вялый» рост, слабая инвестиционная динамика и иные признаки, близкие режиму стагнации. Все это было достаточно характерным для японской экономики на всем протяжении 90-х гг.

Второй сценарий. Посткризисная динамика экономического роста имеет достаточно устойчивый характер. Темпы экономического роста невысокие (1,5–2,5 %), но дают возможность для «рассасывания» безработицы, обеспечения стабильной социальной политики и т. д. Он был характерен для стран Европейского союза, Канады, Австралии в 90-е гг.

Третий сценарий. Выход из кризиса носит динамичный характер, что показала экономика США, начиная с конца 1992 г. — начала 1993 г. Темпы ее роста были бурными (свыше 4 % ВВП). Именно на гребне этого циклического роста американской экономики 90-х гг. и оказалось правительство во главе с весьма «сереньким» Б. Клинтоном, сыгравшим роковую роль в политической истории России, способствуя уничтожению парламентской демократии в 1993 г. Рост экономики США поражал воображение, когда укреплялись не только финансово-экономические, но и военно-стратегические, глобальные позиции США как единственной супердержавы цивилизации конца XX столетия.

На мой взгляд, именно в этой плоскости следует искать ответ на вопрос о факторах, способствовавших такому развитию мировых событий в 90-х тт. XX века и в начале XXI века.

Общие факторы развития Мира

Прежде всего речь идет о завершении цикла мировой экономической динамики и факторах, с ним связанных. Нет сомнений, однако, и в том, что здесь действовали факторы и общего порядка, такие, как:

• эффект масштаба американской экономики, «присутствующей» повсюду в мире;

• результативная финансово-экономическая политика Федеральной резервной системы (ФРС), то есть Центрального банка Америки;

• предельно рациональное использование технологических инноваций, особенно в области информационных технологий, и т. д.

Но основную роль (при всей важности общих и частных факторов, явившихся всего лишь предпосылками, условиями для рывка) сыграли факторы глобального характера, на них мы и остановимся. Здесь сразу же пойдет речь о целом ряде уникальных явлений в мировой политике (не только в экономике).

Уникальные явления (1): технология реализации Преимущества. Первое уникальное явление

Это явление связано с тем обстоятельством, что распад СССР в разгар экономического кризиса в США переориентировал внимание всего мира с экономических проблем США на процесс ускоренного демонтажа мировой социалистической системы. И что еще важнее в обыденном сознании — на ликвидацию главного противника-конкурента США — Советского Союза. США умело перехватили инициативу у западноевропейцев и стали выполнять роль своего рода «доброго дядюшки» «на похоронах» СССР. Эта их роль, необычайно усиленная российской псевдодемократической прессой, с умилением пропагандирующая тезис о «выдающихся заокеанских экономических умах, спасающих русские реформы», явилась мощным глобальным политико-психологическим фактором, способствовавшим исчезновению сомнений мирового истеблишмента относительно того, кто является и кто может быть абсолютным лидером в такой обстановке. При этом гибель СССР, причины которой были сугубо внутренние, правящие круги США приписали своей «гениальной политике» (в том числе Гейтс и др.). Почва, таким образом, для выхода из кризиса в США была создана в самое короткое время самими сложившимися объективно геополитическими условиями.

Исследователи обоснованно связывают фактор долговременного укрепления американских позиций с крушением СССР и мирового социализма, но, как мне представляется, ошибочно утверждали о «конце эпохи «холодной войны», здесь нужны пояснения. Напомню, этот «конец» эпохи «холодной войны» был завершен в целом после исторического хрущевского прорыва и закреплен Хельсинкским заключительным актом 1975 г., закрепившим реальности послевоенного миропорядка, включая ситуацию в Европе (американское и западноевропейское руководство признало «право» Москвы и на подавление выступлений в Праге, август 1968 г., и на откровенное ее вмешательство в восточноевропейские страны, то есть «доктрину Брежнева»).

Второе уникальное явление

Связи между падением СССР и мировой политической ситуацией не в плоскости «конца «холодной войны», а в плане конкретных интересов и «приобретений» в области территориальной экспансии Запада. В этом — единственная база формирования новой реальности — абсолютного и непререкаемого военно-политического доминирования США в глобальном масштабе в постсоциалистическом мире.

Целый ряд конкретных «приобретений» (в рамках «первого уникума») как бы находится на поверхности явления и очевиден. Например, прекращение существования военно-политического блока «Варшавский договор», который по своему военно-техническому потенциалу превосходил вооруженные силы НАТО, размещенные в Европе, и органично обеспечивал интересы социализма, позволило США и другим западным странам существенно сократить военные расходы. Это было исключительно важно и потому, что речь шла о первых годах десятилетия, когда и США, и ведущие страны Европы — Франция, Великобритания, Германия и другие — находились в глубоком кризисе и они все нуждались в масштабных финансовых ресурсах. Они и «подоспели» в форме появившейся безболезненной возможности кардинального сокращения оборонных бюджетов плюс переток масштабного капитала из «пространства СССР» в западные страны. Следует сказать, что примерно такого развития событий можно было ожидать уже после глубочайшего экономического, политического и социального кризиса в Польше. Попытка генерала Ярузельского через введение «мягкого» военного положения стабилизировать обстановку лишь ускорила падение социализма и приход к власти первого несоциалистического президента — рабочего Леха Валенсы. Это обозначило грядущий крах социализма при инертности московских (кремлевских) вождей. Ведущие капиталистические страны обезопасили себя от конкуренции СССР.

Такая обстановка позволила поставить и решить важнейшие народно-хозяйственные задачи в развитом сегменте мировой экономики, в частности — переориентировать крупные финансовые затраты на цели структурной перестройки промышленности на базе новейших технологий, увеличить затраты на НИОКР, высшее образование и в целом систему подготовки кадров, а также социальные цели «постиндустриальных обществ».

Появление достаточно неожиданно огромных по объему (триллионы долларов) «свободных средств» как следствие не запланированной ранее масштабной экономии позволило направить значительные их объемы для достижения множества целей, казалось бы, внешне не связанных между собой, но на деле содействующих реализации американской стратегии мировой экспансии по всем азимутам. Например — именно тогда стала снова расти помощь США бедным странам; тогда же США необычайно усилили давление на ГАТТ (ВТО), добиваясь нового «раунда» переговоров по мировой торговле с целью прорыва на путях ее либерализации; американские ТНК и ТНБ получают новые возможности для воздействия на движение мировых финансовых потоков через международные центры, находящиеся или на территории США, или контролируемые их капиталом; США используют новые возможности международных финансовых организаций (МВФ и Всемирный банк) для нейтрализации региональных финансовых кризисов, возникающих в Латинской Америке и Азии, скорее всего, тогда уже «планировали» их использование в Восточной Европе (как своего рода «План Маршалла»). Одновременно были сокращены многие военные базы (около 100 единиц) и множество других объектов, переданных в сферу предпринимательства. При этом такая политика «конверсии», если можно использовать этот термин, осуществлялась необычайно рационально и обдуманно, она не только не наносила ущерб мощному военно-промышленному комплексу, но, скорее, способствовала повышению уровня рациональности американской корпоративной экономики.

Это было тем не менее лишь видимой частью колоссальной экономической выгоды, полученной в результате крушения мирового социализм. Прямые формы этой выгоды эффективно использованы и США, и другими странами Западной Европы прежде всего для целей выхода из кризиса начала 90-х годов и последующей структурной перестройки своих экономик на базе новейших технологий.

Что касается преимуществ, в том числе конкретных экономических выгод, полученных США от приобретения абсолютного военно-политического доминирования, — они внешне выступают в косвенных, опосредованных формах. От этого, однако, они не становятся менее значительными и менее ценными, а скорее всего, они более масштабны по сравнению с первыми. Этим самым мы указываем всего лишь на характер их проявления в не всегда конкретных, строго очерченных видах, которые можно назвать, перечислить, измерить и т. д. Они находят свое выражение в грандиозных последствиях, которые наступают незаметно, скрытые самими явлениями.

Примеры: роспуск Варшавского договора, Совета экономической взаимопомощи (СЭВ); распад СССР, деиндустриализация экономик новых государств; кремлевский переворот осенью 1993 г. и установление плутократического авторитарного режима власти; полураспад Вооруженных сил России, что обнаружилось в ходе кремлевско-чеченской войны, и т. д.

Уникальные явления (2): выгоды соединения глобализации и распада мирового социализма

Вторая группа уникальных явлений связана с совпадением во времени и пространстве исчезновения мирового социализма (и СССР) как подсистемы мировой цивилизации и могущественного соперника — конкурента мирового капитализма (и прежде всего США) и развертывания финансовой экономической глобализации.

Я имею в виду прежде всего два ее направления:

а) автономное международное производство, всепланетное по сути и организационному оформлению, формируемое транснациональными корпорациями (ТНК);

б) гигантские финансовые потоки, интенсивность (и «плотность») которых ежечасно возрастает, справиться с которыми с каждым днем становится не под силу ни отдельным государствам, ни группам государств, в том числе самому сильному и эффективному из них, которым, несомненно, являются США.

Колоссальные преимущества, связанные с результатами такого специфического развития, в наибольшей степени и предельно результативно были использованы Соединенными Штатами, управляющими движением этих гигантских по масштабам денежных потоков. Это «управление», однако, становится все более сложным даже для могущественных финансовых центров США, интересы которых не всегда совпадают с позициями Вашингтона. Но это — другая проблема, мы здесь лишь указываем на ее существование. Какие «бюджетные дефициты» могут быть страшны США в такой обстановке, даже в условиях современного мирового финансового кризиса? Американская экономика, как гигантский насос, выкачивает из мировой экономики живительные финансовые ресурсы, обрекая отсталые части мирового хозяйства на деградации. Указанная выше тенденция обнаружилась, в частности, на примере упадка стран Восточной Европы и развивающегося мира, в то время как американская экономика успешно развивалась на протяжении всего циклического периода (1992–2001).

Процессы глобализации, которые отчасти управляются штаб-квартирами могущественных международных финансовых организаций, финансовыми центрами мира, наднациональными структурами интеграционных сообществ, ТНК и т. д., включили в сферу своего контроля самые отдаленные от метрополий страны и регионы, в том числе островные государства — общины, затерянные в просторах Мирового океана, районы российской Сибири, Дальнего Востока, европейского Севера, центральные районы России.

Уникальные явления (3): глобальный дестабилизатор международных отношений. Частная иллюстрация

Третье уникальное явление. Вместе с мировой экономической социалистической системой исчез сам принцип экономической альтернативности в системе мировой экономики, в целом ранее состоящей из конкурирующих двух глобальных подсистем (с примыканием к той или другой подсистеме «промежуточных», переходных звеньев).

Экономическая система социализма не просто «исчезла», она погибла и «растворилась» в мировой экономической системе капитализма, главным ценностным носителем которой выступает «великая триада»: США — Западная Европа (ЕС) — Япония. Исчезновение же военно-политической биполярности оказалось дополненным к исчезновению самих альтернативных экономических подсистем мировой экономики. Это придало возвышению США буквально кумулятивный эффект усиления ее глобальных позиций. Это — третье уникальное явление, которое наряду с первым явлением может нести (и несет) уже прямые негативные (а порою — и провокационные) воздействия в действующую систему современного мирового Сообщества, сильнейшим образом охваченного разлагающим его системным кризисом. (При этом совершенно не исследуется роль Китая с его специфическим «социалистическим рынком».)

Эволюция, революция, контрреволюция: «конец истории»?

Ранее мы отметили, что самый мощный удар трансформационные процессы 80-х — начала 90-х гг. нанесли по устойчивости мировой экономической системы. Она, как известно, состояла из различных подсистем, ключевую роль в которых играли альтернативные экономические системы (подсистемы), обеспечивающие гибкость и пластичность самой мировой экономики как Глобальной системы, разные части (звенья) которой находились в режиме конкуренции (усиливая внутренние механизмы стабильности в целом Глобальной системы). Она оказалась поверженной в результате гибели СССР.

Мировая система (со своими подсистемами) развивалась в соответствии с законами эволюции, совершенствовалась, усложнялась и не могла погибнуть без мощных субъективных воздействий («внутри» и «извне»). Ее погубила Глобальная контрреволюция, которая быстро смела революционные (романтические) порывы реформаторов второй половины 80-х гг. Она (контрреволюция) прервала эволюционное движение мировой экономической системы на путях конвергенции, которая определилась в эпоху горбачевских реформ. Поскольку контрреволюция осуществлялась заговорщицкими, насильственными, подлыми методами, она все еще не идентифицируется в адекватных понятиях современной российской политической истории, в которой доминируют с «середнячки от мысли». Поэтому лишены научных оснований высказывания отдельных аналитиков в том смысле, что «социализм как система не имел исторической перспективыА Китай? Что происходит в этом регионе? Ответов нет. Тем не менее на этой контраргументации стали возникать различного рода идейки тина «конца истории», «конца идеологии», «окончательного торжества либеральной концепции» и иные теорийки, не имеющие исторической перспективы.

Так, в 90-х гг. американский политолог Фрэнсис Фукуяма выдвинул тезис о «конце истории»: «Видимо, мы становимся свидетелями конца истории как таковой: это означает конечную точку идеологической эволюции человечества и универсализацию западной либеральной демократии как конечной формы человеческого правления… Война идей подошла к концу. Поборники марксизма-ленинизма могут по-прежнему встречаться в местах типа Манагуа, Пхеньяна и Кембриджа с Массачусетсом, но победу с триумфом одержала всемирная либеральная демократия»

Мне этот тезис казался примитивным и в те времена, в начале 90-х гг., и ныне. Война идей возникла вместе с первым государством и организованным обществом, и она не закончится никогда, пока будет существовать жизнь на Земле. Это и есть история, не ограниченная временем. Но чему я поражался — это с какой восторженной страстью российская «интеллектуальная элита» обсуждала эту абсурдную концепцию! Позже то же самое произошло и с другой нелепой идеей Фукуямы — «войны цивилизаций». В мире нет и не может быть одновременно «двух цивилизаций» — существует одна цивилизация, с ее неравновесными подсистемами. Вот между этими подсистемами и внутри каждой из них и происходит (и будет происходить до скончания века) борьба, принимающая разные идейные, политические и военно-конфликтные формы. Поведением людей, их больших групп двигают интересы, а идеи и религия — всего лишь внешняя форма отражения этих интересов. Этого, похоже, не поняли ни Фукуяма, ни его российские последователи, увлекшись формальной глобализацией системы капитализма временным доминированием в «триаде» неолиберальной доктрины.

Движение к Мировой Монополии?

Указанные выше косвенные, или опосредованные, факторы в целом можно свести к следующим:

• Капитализм как Система стал не только всемирным (по охвату), но и глобальной Системой экономики (Китай — специфическая разновидность этой системы). США, как ведущая экономическая сила мира, финансово-экономические агенты которых действуют по всему миру, приобрели наибольшие дивиденды от такой глобальной трансформации.

• ТНК американского происхождения, или с преобладанием американского капитала, или с его участием, на пути которых до распада социализма ставилось множество преград («Кодекс поведения ТНК» и т. д.), отныне получили «зеленый свет» к глобальной экспансии.

• Исчезновение альтернативных экономических систем и превращение национальных экономик в составные части монополистической глобальной экономической системы жестко детерминировали первые в этой Глобальной системе, причем — на второстепенных ролях (не в силу чьей-то злой воли, а в силу очевидной их экономической и политической слабости). Это — историческая реальность, данность, причем объективная, отражающая сложившуюся сегодня картину мира такой, какая она существует. И все современные государства так или иначе прочно встроены в Единую мировую систему капитализма. Эта общая «встроенность» в мировой капитализм вовсе не означает принципа равенства национальных капитализмов, здесь доминирует принцип иерархии и фактического подчинения слабых сильным (при формальном равенстве).

• Присоединение к капиталистической системе развивающихся стран, которые ранее занимали «переходные» («промежуточные») позиции, не только мощно усилило потенциал мирового капитализма, но придало самой системе капитализма всемирный, глобальный характер, завершило эпоху борьбы социализма и капитализма за доминирование в регионах «третьего мира»; придало глобальной капиталистической системе однородный характер. Отметим, однако, крайне противоречивый и взрывоопасный потенциал, не оставив альтернативы (выбора). В этом — органическая слабость глобальной системы капитализма.

• При этом принципиально важен фактор Китая; в настоящее время эта страна имеет политическую систему социализма, экономическую — капитализма, куда она «качнется». Это обстоятельство будет иметь колоссальное значение для всей политической истории мира XXI столетия.

Нарушения мирового экономического равновесия

В связи с предыдущими тезисами можно утверждать о величайшей всемирной трагической ошибке, совершенной современной цивилизацией, ошибке, выходящей за пределы примитивных сравнений в категориях «капитализм — социализм». Ее суть — в отказе от самого принципа экономической альтернативности экономических систем, что, бесспорно, ограничивает историческую перспективу победившей и ставшей всемирной экономической системы капитализма в силу внутренних противоречий монополии как таковой. Любая монополия обречена на гибель — это естественный ее закон, своего рода аксиома. Это — еще одна уникальная особенность глобальных трансформаций 90-х гг.

Непропорциональное усиление экономического влияния США связано, как упоминалось выше, с таким последствием гибели социализма, как нарушение мирового экономического равновесия. Ранее, в течение многих последних десятилетий, существовал довольно устойчивый баланс экономической силы в трех мировых региональных зонах:

а) развитые страны (капиталистический центр), сконцентрированный в основном в «великой триаде» (США — ЕС — Япония);

б) среднеразвитые страны (СССР и восточноевропейские страны — ядро социалистической системы);

в) развивающиеся страны.

Какие особенности были характерны для взаимодействия этих трех групп стран мира?

Во-первых, между этими группами стран действовали самые тесные экономические связи и взаимосвязи, которые имели устойчивую тенденцию к росту

Во-вторых, первая и вторая группы стран (капиталистические и социалистические) конкурировали между собой за доминирование в третьей группе — развивающихся стран. И эта конкуренция велась обычно в формах финансово-экономической и научно-технической помощи, что было, очевидно, благом для PC. Не случайно то, что после «растворения» социализма Запад более чем вдвое сократил оказываемую ранее помощь этой группе стран — и это тоже вполне логично, поскольку исчез конкурентный мотив за доминирование в этой группе государств, они прямо «свалились» в объятия всемирного капитализма.

В-третьих, ни один из упомянутых центров экономической силы, вплоть до начала 90-х гг., не обладал абсолютным доминированием. Экономическая мощь СССР в конце 70-х (до ввода войск в Афганистан) и вплоть до 1985 г., по самым объективным данным, в том числе по сведениям разведывательного сообщества США, составляла 55–60 % ВНП США (но советским данным — 80–90 %).

Это соотношение между двумя глобальными экономическими системами могло в будущем (при сохранении СССР) придать Миру предельно равновесное состояние. Однако мощный «взрыв», последовавший одновременно с гибелью СССР, разрушил до основания мировое и экономическое, и в еще большей мере — политическое равновесие. Он привел в немедленное движение мириады разрушительных сил, ранее находившихся в тени или фарватере двух глобальных полюсов притяжения и контролировавшихся ими.

Неадекватность мировых регулирующих институтов

Отсутствие абсолютного доминирования одной экономической и военно-политической силы в мире было, несомненно, сильным позитивным фактором, позволяющим предпринимать целый ряд крупных решений со стороны мирового сообщества в направлении гармонизации мировой системы политических и экономических отношений. Это регулирование осуществлялось в том числе на базе принципа консенсуса (сомнительно, чтобы сам этот принцип мог бы восторжествовать в современных условиях, если бы этот вопрос — то есть введение этого принципа в систему международных отношений — подлежал бы обсуждению). Стоит помнить о том, что все главные международные институты, действующие ныне и так или иначе призванные регулировать международные отношения — в рамках ООН или другие институты и соглашения, — были созданы и действовали как следствие консенсуса:

• отношения между СССР и США (первый уровень межгосударственных отношений — то есть отношения между «супервеликими» государствами);

• отношения между социализмом и капитализмом в целом (первый уровень международных отношений);

• отношения между СССР и отдельными странами Запада и их региональными группами;

• отношения СССР с международными организациями, в основном контролирующиеся Западом.

В результате многочисленных и многообразных связей и взаимосвязей в мировом сообществе постепенно сформировались межсистемные отношения, обеспечивающие глобальный баланс. В их «привязке» действовали все другие — почти без исключения — международные игроки. Отсюда — истоки глобальной устойчивости Мира вплоть до разрушения прошлого миропорядка (в результате гибели СССР).

Существующая ныне глобальная неадекватность международных институтов, созданных в предыдущие времена, при качественно других условиях (условиях глобального противостояния двух Систем), для решения других задач, видимо, не требует доказательств. Собственно, с формальной точки зрения основополагающие решения по созданию этих институтов, в которых реализовывались главные межсистемные принципы мирного сосуществования, перестали действовать. Почему? Исчезла одна сторона универсальных, многосторонних и двусторонних договоренностей: как бы велико ни было число подписавших указанные выше договорные принципы и сам порядок послевоенного устройства мира, все эти договоры, решения, акты (в том числе заключительный акт, Хельсинки 1975 г.) имели следующую сущностную специфику:

• во-первых, они заключались между социализмом и капитализмом;

• во-вторых, они регулировали отношения между США и СССР (фактически);

• в-третьих, в этих договорах СССР — с одной стороны — стремился максимально обеспечить интересы огромного массива развивающихся стран и своих союзников по социалистическому блоку; США — с другой стороны — также выступали от имени всего капиталистического мира и группы развивающихся стран, следовавших в фарватере политики «великой триады».

Условия, при которых сохранялась жизненность этих международных институтов, обеспечивающих глобальную стабильность, исчезли окончательно в конце 1991 г. Однако создается впечатление, что международная финансово-экономическая и политическая элита или делает вид, что не понимает того, что произошло, или действительно этого не понимает.

В противном случае трудно объяснить абсолютный отказ от существующей необходимости кардинальных изменений в системе международных организаций, созданных в условиях соперничества и конкуренции между двумя мировыми силами.

И, соответственно, все эти международные организации превратились в прямых носителей и выразителей интересов этой суперсилы. Это — фактор, вызывающий огромное негодование различных новых участников международного процесса, ворвавшихся в него «явочным порядком» после исчезновения одной из двух глобальных контрсил.

Иллюстрация: ООН под водительством своего генерального секретаря, воиреки нормам международного нрава и Уставу ООН и обязанностям Совета Безопасности, «пластично» передала полномочия Совета Безопасности военной организации НАТО, бомбившей европейскую страну — Югославию, члена ООН.

Многоопытный международный чиновник Кофи Анан, по всей видимости, действовал таким образом не от отсутствия личной смелости или в силу склонности к холуйству перед США, как обвиняли его в России и правые, и левые, и прочие, а, скорее всего, превосходно осознавая реальность того, что современный мир (пусть не надолго) принадлежит США, которые выиграли его в борьбе с СССР, с которым они его ранее «делили» поровну

И стоило ли возмущаться выступлением государственного секретаря США Мадлен Олбрайт, которая незадолго до начала военных операций США (или НАТО — какая разница?) против Белграда перед студентами университета прямо заявила: «Мы — особая нация, потому что мы везде побеждаем, и мы должны и будем устанавливать по всему миру свои — американские порядки. Это и есть демократия».

Ничего оскорбительного в приведенных словах американской леди-политика, если рассуждать хладнокровно, не следовало усматривать, если не иметь в виду эмоциональный аспект. И откровенно говоря, на деле — уверен, мало кто обиделся, — если бы российское общество было способно оскорбляться от этих совершенно справедливых слов одного из руководителей американского правительства, оно не допустило бы самой возможности произнесения этих слов. В том числе не допустило бы уничтожения своего супергосударства, установления отнюдь не почетной роли просителя финансовых средств «на пропитание» у «победителей» — вплоть до наступления «эры легких» нефтяных долларовых потоков, ниспосланных волей Всевышнего.

Какова в будущем глобальном мире роль ООН как единственной всемирной универсальной организации? Сумеют ли США подменить ее НАТО, и к каким последствиям это приведет цивилизацию — к гибели или к устойчивому состоянию? Это уже не праздные вопросы, они требуют практических ответов, поскольку речь идет о новых вызовах миру.

Вот об этом и должна идти речь: какие законы будут установлены отныне в мире, когда оказались «отменены» те, которые действовали на протяжении послевоенных десятилетий. Права человека? Западное понимание демократии? Но эти категории ныне, после И сентября, стремительно трансформируются в направлении внедрения элементов тоталитарности. И все больше сомнений в том, что они могут быть восприняты тремя четвертями населения мира, когда они мощно подрываются на «родине прав человека и демократии». Поэтому понимание той конкретной ситуации, в которой находится наш мир и каждая страна, — настоятельно необходимо для выработки адекватной глобальной политики в области международных отношений. Судя по судорожным усилиям представителей российской власти, создается впечатление, что такого адекватного представления о том, где находится страна, к какой системе отношений она прочно привязана, не существует. Этим обстоятельством, на мой взгляд, объясняются многие трагические неудачи по многим направлениям ее деятельности, включая отношения с ближними странами-соседями.

В частности, надо было понять непростую истину, что, решив присоединиться к капитализму, находящемуся на его высшей стадии зрелости, невозможно ни занять здесь лидирующие позиции, ни сравняться с ним (у него позади история и опыт в 500 лет). Следовательно, остается «место» где-то на третьих-четвертых ролях — это тоже объективная реальность, обусловленная обстоятельствами и уровнем развития факторов производства (и их деградацией), что тоже было неизбежно при избранных политико-экономических целях и способах, при смене парадигмы развития. Это закономерно обусловило их трансформацию в низшие формы. Когда-то, в послевоенные годы, лидер итальянских коммунистов Грамши прозорливо выразился в том смысле, что между прошлым и будущим лежит «серая зона»; мы не знаем, насколько продолжительной будет эта «серая зона», похоже, являющаяся нашей реальностью, когда ни современный евроамериканский гуманизм, ни его антипод, исламская культура, не отражают глубинных устремлений человечества. Но зато очевидно другое — на авансцену культурной жизни «серой зоны» выползли «серые монстры», подавляющие дух народов, формирующие из него манкуртов (по Чингизу Айтматову).

В традициях российской интеллигенции вечно ставить вопросы «Кто виновати «Что делать?». Но и в традициях российской же интеллигенции уникальная безответственность, раболепие по отношению к циничной и коварной Власти, комплекс неполноценности в контактах с Западом и «умение» находить ответы на эти традиционные вопросы спустя десятилетия после времен, прошелестевших под их «горячее» одобрение.

Атака на Америку 11 сентября 2001 г, как прямое следствие разрушения глобального равновесия. Понимаем ли мы причины Трагедии?

11 сентября 2001 г. на Америку был осуществлен чудовищный по своему злодеянию террористический акт — был атакован символ могущества страны — ее 110-этажные небоскребы Международного торгового центра, под руинами которых погибло более 3,5 тысячи человек. Это величайшее преступление, названное мной Великой американской трагедией, вызвало во всем мире боль, сочувствие и сопереживание в беспечно дремлющем сознании человечества. Это, прежде всего, простая человеческая реакция на трагедию, постигшую американский народ, — сострадание к жертвам и их близким, стремление людей практически всех стран мира поддержать американское общество и граждан этой страны, оказавшихся в беде. И это делает честь современному человечеству. (Хасбулатов Р. Я. Великая американская трагедия и что необходимо сделать цивилизации?.. Октябрь, 2001.)

Понятно было также стремление американского народа и его правительства найти и наказать жестоких варваров XXI столетия, дерзнувших отнять жизни тысяч мирных людей. «По какому праву совершено это злодеяние, какие мотивы имелись у преступников, почему оно стало возможным?» — задавали вопросы прежде всего американцы, а вослед им и миллионы людей планеты. И находили множество вроде бы вполне убедительных ответов — и от властей, и от публичных политиков, и от аналитиков-специалистов. И вроде бы они основательны, эти ответы и пояснения — следует найти виновных и наказать их; для этого все демократические страны обязаны создать коалицию, объединить свои силы и усилия. На первый взгляд они казались логичными, аргументировали необходимость возмездия и борьбу с террористами.

Сомнения

Но не покидало какое-то странное чувство — чувство несказанной правды, недостаточная убедительность аргументов, возникало все больше сомнений и беспокойства; постепенно возрастала уверенность, что приводимые факты и разъяснения, сами по себе реальные, на самом деле не раскрывают сути происходящего, и более того — уводят далеко в сторону от сути, причин великого преступления и великой трагедии.

При самом внимательном наблюдении за поведением и выступлениями различных лидеров, наблюдении за ними даже в режиме ТВ, трудно отделаться от впечатления, что они в немалой мере растеряны и самое главное — весьма далеки от глубокого анализа причин, обусловивших Трагедию не как случайность, а как логическую закономерность, долженствующую произойти. Множество людей разных профессий и разного социального положения — через каналы ТВ, радио, в газетах и журналах, на сайтах Интернета, парламентских обсуждениях и уличных митингах — мучаются поисками виновников, требуют расправы с ними, изощряются в оригинальных выражениях, не стесняя себя ни границами употребления языковых терминов, ни разумным стремлением к пониманию ситуации. «XXI век начался не 1 января, а 11 сентября», — утверждают одни. «Варварский ислам перешел в атаку на просвещенный и гуманистический христианский Запад», — говорят другие, требуя при этом жестоких кар в отношении всех народов, исповедующих эту религию. На другом полюсе с толкованиями события дела обстоят не лучше: «Новые крестоносцы готовятся в поход на ислам, и то, что не удалось сделать «старым крестоносцам» много столетий тому назад, они стараются сделать сегодня». Эта мысль, хотя и в разной редакции, все больше распространялась не только среди низов мусульманского Востока, но и по всему обездоленному миру, вызывая негодование сотен миллионов людей.

Ясно, что кризис теории и практики международного сообщества был реальностью еще целое десятилетие тому назад, когда под тяжестью этого кризиса рухнул СССР, вызвав буквально тектонические сдвиги в системе глобальных международных отношений. Но чтобы эта реальность стала очевидной — понадобилась Великая американская трагедия. Происшедшему событию (гибели СССР) не был дан адекватный научный анализ, — все ограничилось выводом-заклинанием: СССР рухнул, будучи не в силах справиться с внутренними проблемами.

На Западе же, как в лучшие коммунистические времена, толкование этого мирового события оказалось подчинено пустой пропаганде — восхвалению высших должностных лиц, случайно оказавшихся в те времена у Власти, возвеличению всесильного Рынка, реальные и иллюзорные преимущества якобы бесподобной и всесильной конкуренции, гуманистической роли свободных СМИ, на которых, оказывается, единственно и держится Великая, но хрупкая Демократия, во имя которой идут все мировые сражения. Что касается взглядов на глобальные трансформационные процессы известных во времена СССР ученых, они, как классические оппортунисты, быстро приспособились к мировоззренческим установкам «рынка»…

В ярости, гневе, частных дискуссиях буквально тонули отдельные трезвые оценки ученых, писателей и просто рядовых граждан с перспективным видением неопределенного будущего, суждения тех редких самостоятельных мыслителей нашего времени (типа Александра Зиновьева — в России, Збигнева Бжезинского — в Америке), которые — и задолго до Великой американской трагедии, и сразу же после нее — с большой тревогой пытались говорить о мощных пластах глобальных противоречий современной цивилизации, игнорирование которых неумолимо ведет человечество к всемирной катастрофе.

Их надо было услышать, понять общую, генеральную ситуацию в мире — цивилизация на пороге катастрофы. Мир не воспринимает ни культурно-моральные ценности, связанные с абсолютизацией денежных отношений, ни универсальные ценности демократии, прав и свобод человека, преподносимых «сверху вниз», поскольку в них проглядываются контуры нового империализма, но никак не идеи справедливости, отброшенной Западом как ненужный хлам. И с еще большим наслаждением выброшенных новой российской элитой после октября 1993 г.!

Кризис лидерства

Философия и дух торгашества, утвердившиеся вместе с либеральными моделями, неизбежно приводили во власть людей серых, ограниченных, с соответствующей торгашеской философией и пониженными морально-нравственны-ми принципами. В свою очередь, не является секретом и то обстоятельство, что общественная теоретическая мысль, направленная на фундаментальный анализ и осмысление итогов развития всего XX столетия, оказалась сегодня на недопустимо низком уровне. Не подверглись серьезной дискуссии даже те могучие «заряды ненависти», подложенные властителями мира в 70 — 90-е гг. под поколения XXI столетия — связанные с неразумным использованием замечательного человеческого потенциала, колоссальные возможности которого лидеры XX столетия направили на создание атмосферы вражды между народами, гонку вооружений и распространение ее по всему миру, борьбу за мировое господство, взаимное сокрушение великих держав, когда в фарватер этого глобального противостояния вовлекались десятки стран и сотни миллионов людей, гибнущие в огне гражданских, мировых и региональных войн и конфликтов, от голода и болезней, а сами страны буквально вбивались в каменный век. Здесь, между прочим, одна из причин резкого разрыва в экономическом прогрессе между группами стран, а не в некоем мистифицированном Максом Вебером факторе протестантской этики.

Какой «свободный рынок», какая «либерализация» в такой обстановке? Но «цивилизованный мир» как будто сошел с ума — навязывая свои стереотипы там, где они не могли прижиться, но привели лишь к росту местных паразитарных страт, гигантской коррупции на базе «помощи», взрывному расширению нищеты, деградации целых стран и народов на всех континентах. Чудовищные по своей примитивности идеологические интерпретации сложнейших реалий современной мировой цивилизации — характерная особенность последнего десятилетия ушедшего XX столетия, плавно перешедшая в XXI век.

И что печально — распространение примитивных идей властно поддерживалось теми, кого было принято считать «лидерами» мирового сообщества. Они, эти лидеры — не будем, однако, их осуждать, — наверное, соответствовали эпохе унизительного царства торгашей, пробравшихся к мировой власти. Их скорее неосознанная воля и действия, всецело подчиненные эгоистическим интересам своих стран и «своих» крупных корпораций, непрерывно двигали мир к глобальному коллапсу, о котором они, видимо, не имели никакого представления.

Грядущий кризис ими не понимался и не понимается ныне. Их обволакивали и убаюкивают ничтожные советники, консультанты, специалисты по «политтехнологиям», поднаторевшие в части обмана крупных «массивов» избирателей — этаких бессловесных рабов, — как они представляли обездоленный народ в своих графиках, единственный удел которого — голосовать так, как это надо. Они даже не представляют себе, что ситуация уже изменилась. Не будет больше «как надо»…

Отказ от идеи справедливости — главная причина взрывающегося Мира. Первый вопрос, который следовало бы поставить в качестве стержневого, самого главного в связи с Великой американской трагедией, — насколько современный мир справедлив, как распределяются в этом мире богатства, создаваемые человеческим трудом? И не является ли несправедливость, которая олицетворяется с США, основной платформой, на которой произрастает неравенство? Может быть, именно в такой плоскости можно получить ответ на вопрос, связанный с конфронтацией Запад — Юг и отчасти Запад — Восток и мерами против международного терроризма? Ирак, Афганистан, еврейско-палестинский конфликт: не надо быть большим специалистом, чтобы понять: политика крупных держав мира бездарна, она ведет лишь к углублению противоречий и дальнейшим осложнениям. Причина — в носителях власти, они чрезмерно мелки и слабы, чтобы решать масштабные задачи.

С другой стороны, кто, какие страны в наибольшей мере используют преимущества технологической цивилизации, обеспечивая своим гражданам комфортную жизнь? И почему этих счастливых стран очень мало, и почему три четверти населения мира прозябает в нищете? Конечно, на эти вопросы можно рационально и вроде бы вполне объективно ответить следующим образом: граждане этих немногих стран умеют работать производительно, умело, используют конкурентные преимущества, передовые технологии, производственный и менеджерский опыт и т. д. А кто доказал, что эти наши «умные» и «правильные» ответы убеждают миллионы обездоленных, которые с усмешкой могут возразить: «Разве мы не могли бы «работать производительно, умело, использовать конкурентные преимущества?»

«Но ведь беда в том, что вы — богатые страны и ваши правители — сознательно держите нас в нищете, в безграмотности, отсталости, говорите о своей «органической цивилизованности» и «превосходстве», непрерывно твердите о своей «непревзойденной демократии», творите суд и расправу над народами и государствами, объявляете целые страны «изгоями», не задумываясь, наносите ракетно-бомбовые удары, вводите режимы экономической блокады и санкций, непрерывно угрожаете военным вмешательством» и т. д. и т. п. А кто наводнил весь мир оружием? В том числе и в странах ненавистного «мусульманского мира»? Разве не в самих «цивилизованных» странах идет самая грязная «конкурентная» борьба за поставки самых современных видов оружия в эти самые «исламские» страны?

— С какой целью вы это делаете? — вопрошают представители Востока. — Ведь оружие должно стрелять, оно должно быть использовано. Видимо вы — «цивилизованные поставщики» оружия — хотели бы, чтобы это оружие было использовано во взаимных войнах между нами, бедными странами?..

Так оно и происходит, как правило. Но бывает, что оно стреляет и по поставщикам… Скорее всего, это оружие в будущем будет все чаще стрелять по поставщикам — этому есть свои причины, которые как раз и таятся в тех самых «гроздьях гнева», о которых писал уже другой, еще более маститый классик мировой литературы.

Расхожий тезис аналитиков, в том числе ученых-экономистов, моих коллег, всегда заключался и заключается в бездумном повторении классической очевидной истины: «Социально-классовое расслоение мира — это объективная реальность, с ней необходимо примириться». А что делать, если в XXI веке три четверти населения мира не желает «примириться» с этой очевидной «объективной реальностью»? Цивилизация ныне впервые имеет дело с такими факторами, которые это противоречие делают непримиримым. Прежде всего речь идет об информационной глобализации.

Информационная глобализация

Информационная глобализация впервые в жизни человеческого общества обнажила гигантский разрыв между небольшой частью процветающих обществ и все растущим большинством населения мира, безнадежно прозябающего в нищете без малейшего шанса на улучшение ситуации, на сострадание и справедливость. Вплоть до начала 60-х гг. XX века три четверти населения мира, которое находилось в перманентной нужде, стоически относилось к этому состоянию, поскольку даже в отдаленной степени не представляло себе того, как живут люди в других странах, более благополучных, процветающих. Верх богатства они видели, например, в ремесленнике или владельце текстильной фабрики (города Индии), собственнике десятка верблюдов (арабские страны), владельце ранчо (Латинская Америка) и т. д.

В начале 60-х гг. XX столетия всего лишь 2 % взрослого населения развивающихся стран (77 % населения мира) один раз совершили путешествие на воздушном транспорте, около 3 % этой части населения имели телевизионные приемники, 5 % — регулярное радио, 4 % взрослого населения читали газеты. Каковы были потребности этих людей, насчитывающих более 2 млрд человек? Как они относились к другим странам? И вообще — что они знали об этих «других странах»? Да почти ничего, и полагали, что все живут примерно так, как они. Поэтому отношение и к Западу, и к Советскому Союзу было просто индифферентным, или оно просто отсутствовало, это отношение (вне учета колониальных порядков). Западу не мешал ни ислам, ни индуизм, ни иудаизм, ни другие религии бедных стран, а народам последних нисколько не мешала западная цивилизация, включая христианство, если не иметь в виду отдаленные воспоминания о Крестовых походах.

Многовековая, всемирная мировоззренческая и социально-психологическая ситуация стремительно изменилась под мощным воздействием информационной революции. В каждый бедный дом в различных странах мира пришли ТЕЛЕВИЗОР и ИНТЕРНЕТ. Бедные впервые в своей жизни увидели, что такое НЕРАВЕНСТВО, что такое БОГАТСТВО, что такое ВЛАСТЬ, что такое ДЕНЬГИ и СИЛА, МЕСТЬ и НАСЛАЖДЕНИЕ и многое другое — о чем эти миллиарды людей даже не предполагали ранее. Несправедливость стала очевидной, она явилась Миру во всей своей разрушительной реальности. Разрыв между возможностями сотен миллионов людей и их растущими потребностями, причем растущими взрывным образом, стал приобретать опасный характер. Особенно быстро возрастали и возрастают потребности людей молодых, энергичных, полных сил и энергии — и этот процесс развивается непрерывно, стимулируемый взрывным развитием технологий. Что им, обездоленным, ежедневно и ежечасно внушают «цивилизованные страны-лидеры» через своих кино- и телегероев? «Будь сильным, жестоким, аморальным, никакой жалости к людям, их страданиям, добивайся только одного — денег. Отказывайся от революций!» А что видят реально эти молодые люди, когда им ежечасно на каналах TV, в газетах и журналах, по радио дают информацию о «рыночной» деятельности «капитанов» транснациональных корпораций, банков, президентов стран, членов правительств, чиновников-коррупционеров? Вальяжная, роскошная жизнь, воровство, хищения, клановые корпорации во власти, ворующие народные деньги; перевороты и расстрелы парламентов из-за опасений потерять Власть, цинизм этой самой Власти, ее безответственность перед народами, манипуляции, продажность, ничтожество и аморальность ее носителей. Какое уважение «варварского Востока» может быть к такому «просвещенному Западу»? Как этого можно не понимать?

При этом, признавая на словах взаимосвязь и взаимозависимость всех стран мира в условиях глобализации, гигантское ускорение процессов интернационализации во всех сферах международной жизни, лидеры «цивилизованного мира», их политическая, деловая и культурная элиты одновременно осуществляют «политику отбрасывания» бедных стран и народов «нецивилизованного мира», плохо скрывая свое презрение к ним.

Наступающий голод в десятках стран мира как прямой и непосредственный результат деятельности глобальных ТНК, исповедующих безбрежную «свободу», — это всего лишь одна иллюстрация тезиса. Отсюда — ярость, гнев, нетерпимость, стремление отомстить всем и каждому, отчаяние, которое рождает такие чудовищные преступления, которые я сразу же после 11 сентября назвал Великой американской трагедией. В ее основе — несправедливость, и с ней, не желают мириться бедные и обездоленные. Не следует обманывать себя иллюзиями международного терроризма, а решительно взяться за переустройство Мира, чтобы он стал более справедливым и гуманным, искоренить из него зло и ненависть, по прежде всего — обеспечить реальное стремление к справедливости.

Американская оккупация Ирака в январе 2003 г. взорвала этот взрывоопасный регион. Военное вторжение США (во главе с союзной коалицией) в Ирак фактически привело к распаду этого древнего арабского государства на три части: суннитский Ирак, шиитский Ирак и курдский Ирак. С помощью американской армии и администраторов в богатом нефтью севере страны практически сформировано курдское государство, не зависящее от центрального марионеточного правительства в Багдаде. Этот состоявшийся важный факт имеет огромное политическое и психологическое значение: он способствовал активизации выступлений турецкого Курдистана (рассекающего Курдистан на иракской, турецкой, сирийской и иранской территориях). Отсюда — непримиримое отношение Турции — важнейшего стратегического союзника США в этом регионе — к попыткам отторгнуть регион от Турции. Возможно, на современном этапе эта попытка курдов будет подавлена, но надолго ли? Сохранят ли Ирак, Сирия и Турция способность удержать «свои» курдские регионы, насчитывающие около 30 млн населения?

В перспективе в регионе грозно маячит обширный военный конфликт на территориях многих государств. Это — в дополнение к углублению кризиса палестино-израильских отношений. С другой стороны — реальна угроза распада молодой ядерной державы — Пакистана, как следствие неспособности западной военной коалиции стабилизировать ситуацию в Афганистане. Неизбежно происходит соединение («сцепка») этих региональных конфликтов в мировой конфликт. Какие пограничные страны он затронет, прежде чем трансформироваться в глобальный вооруженный конфликт недоцивилизации (а отнюдь — не конфликт цивилизаций)? Это — еще одно направление мирового развития после гибели СССР и возникновения однополярного мира, регулировать который оказалось не под силу США.

По-видимому, Иран и — почти с неизбежностью — Азербайджан и Армения также окажутся в зоне военных действий, если противостояние Иран — США трансформируется в вооруженный конфликт. Последняя (Армения) тоже пытается подражать Израилю, удерживая значительные территории соседнего государства, захваченные силой при поддержке России. Кто прогнозирует в мире эти возможные ситуации, кто ответственно занимается их трансформациями? Некому. Современные мировые лидеры заняты самолюбованием, комплиментарной дипломатией, не забывая при этом о своих материальных интересах.

Возвращение к идеалам Справедливости, гуманизации Мира и гармонизации международных отношений — как главное условие сохранения Мира и миропорядка

Не повторяя выдвинутых положений в работе, подготовленный в связи с Великой американской трагедией 11 сентября, я хотел бы подчеркнуть и повторить следующий генеральный тезис: только на путях к движению Справедливости, гуманизации Мира и гармонизации международных отношении возможно восстановление нарушенного мирового политического равновесия. (См.: Хасбулатов Р.И. Великая американская трагедия…) Лишь при такой глобальной политической парадигме развития представляется возможность избавить Мир от непрерывных вооруженных конфликтов в самых разных регионах мира, угрожающих перерасти в более серьезные войны и выступающих факторами общей политической нестабильности.

При сохранении современного уровня международной конфликтности следует ожидать постепенного «затухания» мировых темпов экономического роста, нового этапа мощного расширения бедности и нищеты в самых разных регионах, прежде всего развивающегося мира. Это — неизбежное следствие рыночной глобальной политики ведущих стран мира.

В целях предотвращения такого однолинейного движения необходимо «снятие» напряженности между «великой триадой» — «богатым севером» и «бедным югом», и прежде всего сегментом беднейших афро-азиатских стран. Перестройку международных отношений необходимо вести в направлении, обеспечивающем PC большую справедливость в Мире, на принципах отрицания неравенства стран и народов, неприятия насилия, разлагающих человека идей, утверждения равенства возможностей и реального выбора. Можно сказать, что все эти принципы изложены в разных Документах ООН — это так. Но они имеют декларативный характер, не обязывающий ни одну страну к их выполнению. Поэтому следует переходить к такому императивному порядку, когда подпись каждой страны под такого рода документом должна соответствующим образом гарантированно обеспечиваться. Соответственно, необходимо выработать механизмы гарантий обеспечения международных правил регулирования.

Возможно, богатым и сильным странам (G-8) некоторые реальные действия в направлении к гармонизации Мира следовало бы начать с себя — к примеру, с запрета на международную торговлю оружием. Причем в любых объемах и любых видов и типов оружия. Разве не секрет, что именно «цивилизованные страны» поставляют на мировые рынки 98 % всего оружия? И те люди, которые в духе политолога Хантингтона «развивают» идеи «столкновения цивилизаций», — почему они не задают себе весьма сакраментальный вопрос: «Откуда берут оружие эти самые «отсталые» мусульманские «фундаменталисты» для сокрушения мощи «передовых» христианских волонтеров современной цивилизации?» Как «откуда»? С военно-промышленных заводов Америки, России, Франции, Германии, Соединенного Королевства, Израиля, Китая и т. д. Это величайший цинизм! Почему надо по всему миру распространять средства ведения войн, убийства людей, террора? Многие ли знают, сколько в «цивилизованных странах» производится взрывчатых веществ, противопехотных мин, бомб, бесшумного оружия? Это — 96 % всего мирового их производства. А кто инструктирует, обучает использовать эти средства уничтожения людей? — 99 % инструкторов в исламском мире, во всех развивающихся странах, которые закупают современное оружие, — это представители армий, спецслужб военно-промышленного комплекса «цивилизованных стран». (См.: Хасбулатов Р.И. Великая американская трагедия…) Соответственно, возникает вопрос: кто ведет войну против Цивилизации? Это — державы G-8 и их сателлиты, в том числе в элитарных стратах бедных стран.

Мощный мировой финансовый кризис, развернувшийся с конца 2007-го — начала 2008 г., буквально потряс всю мировую экономику. Считается, что он накапливался в течение ряда лет и реализовался как кризис ипотечного бизнеса в США, но в силу исключительной масштабности финансовой задолженности (свыше 2 трлн долл.) перекинулся на другие страны и континенты. Как следствие чрезмерного доступа ипотечного кредита, они оказались должниками американских банков, не в силах вернуть свои долги.

С целью предотвращения развертывания финансового кризиса американское правительство приняло целый комплекс мероприятий, оцениваемый в 200 млрд долл. (это свыше 1 % ВВП страны). Здесь было предусмотрено и снижение налоговой ставки ФРС, и льготы по линии инвестиций, на освоение новых методов и привлечение рабочей силы, и множество других. Пока что (в период весны — лета 2008 г.) удалось «сбить первую волну» мирового финансового кризиса. Но проблема, в том числе вопрос относительно того, перейдет ли этот кризис на материально-производственный сектор мировой экономики, разумеется, не решен.

Мировая экономика конца XX столетия характеризуется крайней неустойчивостью. Это вполне естественно и связано с динамикой мирового экономического цикла. Вся послевоенная экономическая история капитализма показывает, что временные рамки цикла находятся в пределах 8—10 лет. И если иметь в виду, что последний цикл начался с мирового кризиса 2001–2002 гг., ясно, что мировая экономика приближается к завершению очередного циклического (восходящего) этапа своего развития и неизбежно должна вползти в серьезную депрессию. Отголоски этого будущего кризиса и проявляются в формах финансового кризиса, развернувшегося в мире.

Неустойчивость мировой экономики в наше время, как никогда ранее, во многом обусловлена глобальной политической нестабильностью и политическими рисками. Они, эти разные формы нестабильности, стали главным фактором всей современной системы международных отношений после исчезновения СССР — второй супердержавы. Это проявляется в возникновении множества региональных военно-политических конфликтов, этнических войн, особом накале противоречий между странами развивающегося мира с ведущими западными державами, «расползании» традиционного конфликта между арабами, евреями на Ближнем Востоке и вовлечении в него Сирии и Ирана и пр. Все это непосредственно воздействует на мировую экономику, в том числе на повышение цен на углеводороды — цена на один баррель нефти приближается к 140 долл., — это уже не экономика, а откровенная спекуляция на общей глобальной ситуации, когда сказывается полная беспомощность мирового содружества и его международных организаций, которая влияет на эту глобальную провокационную ситуацию. Естественно, что все это оказывает мощное воздействие на динамику мирового экономического цикла, де({юрмирует его естественное протекание.

При этом резко снизилась эффективность воздействия таких международных институтов, как МВФ, Всемирный банк и ВТО, которые в предыдущие десятилетия так или иначе способствовали регулированию движения мировых финансовых потоков, товаров и услуг. Ныне под ударами глобализации, развивающейся спонтанно, это движение становится все более неуправляемым, угрожая «взорвать» мировую экономическую и финансовую системы, которые все более становятся неравновесными. Глобальная политическая нестабильность в разных регионах мира лишь укрепляет это неравновесие. К тому же предыдущие страны мира, в том числе G-8, не в состоянии понять основные проблемы современности и сосредоточить внимание на их решении, включая проблемы энергообеспечения и продовольствия.

Глава 1

ГОРБАЧЕВ — РЕФОРМАТОР СССР

Геополитическая ситуация в мире в конце 70-х — начале 80-х гг.

В 70-е — начале 80-х гг. XX века СССР находился на высшем пике своего экономического, политического и военного могущества. Советский Союз занимал вторые, после Соединенных Штатов, позиции как супердержава, вел мощную конкурентную борьбу с ними на всех континентах и океанах. СССР возглавлял мировую социалистическую систему, которая состояла из почти 30 стран, расположенных в Европе, Азии, Латинской Америке и Африке, с третью всего населения мира, интеграционную группировку социалистических стран — Совет экономической взаимопомощи (СЭВ) и военно-политический блок — Варшавский договор, противостоящий НАТО.

СССР полным ходом включился в гонку вооружений, которая развернулась после более или менее благополучного завершения Карибского (Кубинского) кризиса — устранения Никиты Хрущева в СССР и гибели американского президента Джона Кеннеди в первой половине 60-х.

Вьетнамская война США во многом питала эту гонку, так же как и экспансионистскую политику по «советизации» регионов развивающегося мира Азии, Африки и Латинской Америки. Эта политика поглощала огромные материальные и финансовые ресурсы, отвлекала их от созидательного строительства СССР, освоения Сибири и Дальнего Востока, и даже от реализации элементарных программ дорожного строительства и протяженной производственной инфраструктуры.

СССР включился в глобальное военно-политическое соревнование с США прежде всего в двух сферах — гонке вооружений и территориальной экспансии советского социализма. Последняя в немалой степени осуществлялась в форме «помощи» «прогрессивным» развивающимся странам, избравшим «путь некапиталистического развития» (или «путь социалистической ориентации»). При этом, что характерно, несмотря на масштабную помощь многим из них, она не создавала прочную основу для формирования в них экономических позиций и интересов СССР, поскольку не опиралась на конкретные предприятия, являющиеся, хотя бы частично, в собственности организаций СССР; то есть не возникали сетевые экономические отношения, свойственные иностранному сектору экономики в иностранных государствах. «Помощь» исключительно направлялась для целей укрепления политических режимов, их армий, строительства дорогостоящих инфраструктурных объектов — предприятий энергетики, транспорта, крупных металлургических заводов и т. д. — никаких экономических позиций такого рода «помощь» для СССР не создавала. Военные перевороты или приход других правительств к власти приводили к немедленному «вымыванию», казалось, сильных позиций СССР в такого рода странах, оставляя за собой лишь «долги», возвращение которых считалось необязательным. Долги «повисали» на правительствах, а не на конкретных промышленных объектах, которые здесь создавались, — в этом состояла органическая «узость» той помощи, которая покоилась на социалистических принципах, отрицающих отношения частной собственности и во взаимоотношениях с иностранными государствами.

Политика международной конфронтации Варшавского пакта с одной стороны и НАТО — с другой усилилась после вторжения армий первого в Чехословакию для подавления «пражской весны» в августе 1968 г. Некоторые позитивные перемены наметились после подписания целого ряда соглашений и договоров между СССР и США в 1972–1974 гг. в области сокращения производства и размещения систем противоракетной обороны (ПРО), подписания Хельсинкского заключительного акта 1975 г., по линии Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ).

Но оккупация Афганистана в конце 1979 г. и начавшаяся здесь война против советской оккупации перечеркнули эти достижения и обозначили новый, гигантский уровень гонки вооружений и, соответственно, повышение общей геополитической нестабильности в мире. Такая обстановка, очевидно, служила базой для повышения военно-политической напряженности и на Ближнем Востоке, не позволяла приступить к поискам долгосрочного мира между Израилем и палестинским народом (в соответствии с резолюциями ООН о создании здесь двух государств, от 1947 г.), приводила к возникновению постоянных конфликтов и войн. «Звездные войны» президента США Рональда Рейгана, объявление им СССР «империей зла» мощно подталкивали советских руководителей к гонке вооружений, к созданию все более новых и чрезмерно дорогостоящих систем оружия и вооружений. На функции государства накладывалось такое тяжкое бремя, что они становились все менее эффективными. Все это наносило сильный удар по социально-экономическому положению советского народа, замедляло темпы улучшения их уровня жизни.

Через несколько месяцев после смерти Юрия Андропова, обласкавшего знаменитого режиссера Таганки Юрия Любимова (вполне в духе Николо Макиавелли), новый генсек ЦК КПСС Константин Черненко лишил Любимова гражданства СССР и выдворил за пределы страны. Известный драматический факт — сбитый советскими ВВС «Боинг-747» с 269 пассажирами на борту уже тогда, когда гигантский лайнер покинул территорию СССР и находился в пределах территории Южной Кореи, предельно накалил международную обстановку. Именно тогда Рональд Рейган сформулировал свою знаменитую фразу относительно того, что СССР — «это империя зла» и, как всякое зло, его надо сокрушить. Гигантские денежные потоки супердержавами (СССР и США) интенсивно направлялись на военные цели, в том числе на развертывание системы «звездных войн». Но США могли это себе позволить, а СССР — нет, но этого, видимо, еще не понимали в «советских руководящих кругах».

Михаил Горбачев, судя по его уже первым шагам, предпринятым прежде всего в сфере военно-политических отношений с США, хорошо понимал необходимость достижения международных договоренностей, во-первых, снижающих порог вероятного возникновения ситуации, ведущей к глобальной войне, и, во-вторых, прекращающих политику гонки вооружений. Эти цели им были провозглашены как составная часть политики «перестройки» в общих рамках создания «социализма с человеческим лицом». Горбачев начал интенсивные переговоры с США, их президентом Рейганом. В результате нескольких раундов встреч и переговоров отношения между СССР и США начали значительно изменяться в направлении разрядки, что оказывало мощное позитивное воздействие на всю систему международных отношений и позиции СССР в системе мирового сообщества.

Исходная социально-экономическая база накануне горбачевских реформ

В 70—80-е гг. XX столетия социально-экономическое положение 270 млн населения СССР было на уровне значительно ниже, чем в развитых странах мира, но выше, чем в странах Африки, Азии и Латинской Америки, даже в наиболее преуспевающих из них. Этот уровень жизни приближался к показателям среднеразвитых капиталистических стран. А если иметь в виду превосходно организованные системы образования, здравоохранения, санитарно-курортного лечения и отдыха, содержащиеся государством и охватывающие весь массив работающего и пенсионного населения, а также всех детей и подростков, — очевидно, уровень жизни, скорее, находился на уровне жизни населения среднеразвитых капиталистических стран. СССР в те годы XX в. перестал ассоциироваться с понятием «бедная страна», «бедное население»; здесь полностью была ликвидирована нищета и безработица. Несмотря на низкий уровень заработной платы (о ней речь пойдет ниже), плата за квартиру, энергию, транспорт, бензин, налоги и прочие социальные услуги были на предельно низком уровне, поскольку возмещались государством (за счет так называемых общественных фондов).

Достаточно образованное население СССР, однако, не было довольно условиями жизни. Люди понимали, что страна богата ресурсами, создан мощный производственный потенциал, ученые и инженеры страны производят и в состоянии производить любые современные изделия, какими бы сложными они ни были (атомная, космическая промышленность, первоклассный ВПК); рабочие и крестьяне работают много и совсем неплохо (вопреки утвердившемуся на Западе мнению). Люди не видели причин, почему они должны в материальном отношении отставать от уровня и качества жизни в самых передовых странах мира. Конечно же, они были недовольны дефицитами продовольствия и товаров народного потребления — не понимали их причины и не верили официальным объяснениям этого явления; и справедливо полагали, что эти дефициты — прямое следствие игнорирования их нужд, интересов и потребностей со стороны правящей партийно-государственной бюрократии, а не некие органические «изъяны» социалистического государства. Недовольство распространялось на авантюристические внешнеполитические приоритеты государственно-партийной олигархии — войну в Афганистане, «помощь революциям» в далеких азиях, африках, латинских америках. На них транжирились огромные материальные и финансовые ресурсы, которые могли бы быть использованы для существенного повышения уровня жизни, строительства жилья, дорог, создания новых предприятий, технологий и т. д.

Приход к власти Михаила Горбачева

Горбачев, несомненно, был человеком смелым и решительным, он не боялся трудностей и взял курс на перестройку всего государства и общества, и прежде всего существующую директивно-плановую экономику социализма — на нечто иное, в частности, принятое с периода «пражской весны» называть «социализмом с человеческим лицом». Очевидно и то, что Горбачев действовал отнюдь не спонтанно, а обдуманно, видимо, он много размышлял, читал — хотя советоваться с кем-либо он вряд ли мог — это повлекло бы «сбой» в карьере, но не более — иных репрессий в стране уже не было с хрущевских времен.

Страна, общество искренне приветствовали его приход к власти. Ожидалось, что энергичный, хорошо образованный и опытный Горбачев изменит многое в обществе, и прежде всего в области социально-экономического развития, поскольку, как я отмечал выше, люди были недовольны своим уровнем жизни, ждали повышения материальной обеспеченности, ликвидации вечной нужды. Отметим и то, что никакого массового недовольства системой социализма в обществе тогда не было. Диссидентское движение в СССР, которому придается в различного рода публикациях чрезмерно повышенное значение, как фактору разрушения СССР, с самого начала его появления в конце 60-х, не имело вообще никакой социальной базы и к началу 80-х вообще исчезло в СССР (стараниями «либерала» — главного чекиста Андропова). И лишь одинокий голос академика Андрея Сахарова в среде столичной интеллигенции приглушенно звучал, вызывая отчужденное любопытство. Люди, уверовавшие в позитивные сдвиги в недолгое правление Андропова, хотели от Горбачева продолжения именно этой, андроповской линии в политике (жесткой, направленной на укрепление социализма, его «очищение» от казнокрадов и бюрократов) с целью улучшить положение людей в их материальных потребностях. Они полагали, что такой политический вектор и приведет к осуществлению социалистических лозунгов, росту уровня жизни, реальным свободам. Отметим и то, что Андропов за короткое время своего правления сумел изрядно дискредитировать имя Брежнева, особенно в связи с привлечением к уголовной ответственности Чурбанова (зятя Брежнева, заместителя всесильного тогда министра внутренних дел Щелокова, любимца генерального секретаря), и вселил надежды в сердца людей началом антикоррупционной кампании в Москве и Средней Азии.

Горбачев уже в первые месяцы своего воцарения в Кремле объявил о начале новой политики — политики перестройки и гласности. Содержание понятия «перестройка» (пришедшее из эпохи «раннего Сталина», ревизовавшего ленинский НЭП) было раскрыто самим Горбачевым как глубокие и качественные изменения в самой государственно-партийной политике и экономике, в развитии общества в направлении к демократии с точки зрения общечеловеческих ценностей, повышении роли общества и человека в принятии важнейших государственных решений, возрождение значения советов как подлинных органов народовластия. Например, сразу же популярным стал лозунг «Вся власть — Советам!», а также «Больше социализма!» — что трактовалось как сокращение роли органов КПСС. Была изменена избирательная система, почти устранена цензура печати, политика демократизации и гласности привела к реальной свободе людей, их свободному самовыражению. Конечно, в пределах тех материальных условий — бедный не может быть свободным органически. Экономическая свобода гражданина — это платформа, общее условие всякой свободы — это своего рода теорема свободы.

Все это привело к тому, что Горбачев в короткое время завоевал полное доверие всего советского общества, особенно его образованной части, которая в наибольшей мере желала перемен в духе мировых общественно-культурных процессов. Особенно искренне была увлечена идеями М.С. Горбачева интеллигенция (интеллектуалы). Например, мы, ученые, профессора, преподаватели университетов и институтов, практически впервые за много десятилетий получили возможность прямо высказывать свои научные взгляды на развитие страны, в частности в вопросах экономики. Тогда я уже стал довольно популярным в стране, печатая часто на страницах ведущих газет «Правда», «Труд», «Социалистическая индустрия», «Экономическая газета», «Комсомольская правда» и других публицистические статьи по вопросам экономической реформы, разъясняя их на примерах мирового опыта. Так же как и некоторые мои коллеги-экономисты, я участвовал в разработке правительственных решений и законов. Тогда были разработаны, например, первые проекты законов, такие, как «О кооперации», «Об аренде» и другие, которые для того периода считались весьма радикальными, а не просто рыночными. Собственно, таковыми они и были в те времена.

Сильной заслугой Михаила Горбачева и премьера Николая Рыжкова я считаю их стремление привлечь ученых к преобразованиям. Ко времени прихода к власти научное экономическое сообщество и в целом представители общественных наук СССР давно пришли к выводу о необходимости коренных преобразований в стране, признании частной собственности, введения смешанной экономики и рынка. Экономисты-международники хорошо знали опыт быстро развивающихся стран Запада и Востока, были сторонниками конвергенции — взаимного перенесения наиболее позитивных сторон социально-экономических систем. Еще в 70-х гг. на это указывали многие видные ученые страны, такие, как академики Н.П. Федоренко, Г.Л. Арбатов, С.С. Шаталин, В.Н. Трапезников и другие, в своих «служебных записках» на имя руководителей ЦК КПСС и Совета министров СССР. Догматики из Политбюро, да и нижних ярусов (аппарат ЦК КПСС), отвергали все разумное, здравое. А Китай мощно рванул вперед именно в эти годы, отказавшись от догматов, сковывавших систему.

Можно определенно утверждать, что это был период романтических ожиданий скорых и счастливых перемен. Этому как раз способствовала политическая демократия, гласность — в этих областях достижения Горбачева были реальными. Телевидение, радио, газеты непрерывно освещали события, жестоко подвергали критике партийные и государственные власти — все требовали немедленных успехов.

Горбачев начал «кадровую революцию» — снимались со своих должностей руководители партийных комитетов, Союзных и автономных республик, областей и краев, заменялись министры, руководители предприятий, городов и районов — под предлогами того, что они «выступают против перестройки». Начались дрязги внутри Центрального комитета Коммунистической партии, которую возглавлял М. Горбачев. Некоторых секретарей ЦК публика и печать назвали «консерваторами», требовали их отставки. Другие сподвижники Горбачева стали любимцами прессы — их называли «современно мыслящими» деятелями. «Новые кадры» Горбачева оказались намного хуже «старых» — они были менее подготовлены, но более склонны к интригам и карьеризму, более циничны.

Обнаружились и специфические «болезни» специфической демократии того периода. Многие из ответственных государственных работников только и делали, что «оправдывались» по телевидению перед публикой. Огромное значение стали придавать тому, что скажут о тех или иных решениях какие-то второстепенные западные представители, включая СМИ — их аккуратно публиковали в столичных газетах. Формировался сильнейпгий комплекс неполноценности в правящей бюрократии перед Западом. Этот психологический комплекс в полной мере присутствовал в новой политической элите, быстро приходящей в Кремль на смену «старой» — изоляционистской гвардии «эпохи Брежнева», проникая во все партийные и государственные сферы.

Я в те годы с наслаждением окунулся в политическую жизнь, много писал и публиковал. В целом в ряде своих статей в популярных газетах и журналах я показывал, что любое государство, независимо от его социальной природы, когда оно выступает как экономическая сила, должно иметь оптимальные масштабы вовлеченности в хозяйственный процесс. Переступая эту грань (объемы функций), государство, как любая информационная система, обрекает себя на деградацию, падение эффективности производительных сил, постепенное отставание от мировых стандартов жизни людей — вот наиболее отчетливые признаки этой деградации. А затем — стремительное усиление социальной и политической напряженности. Отсюда — прямая дорога к распаду государства, да еще такого сложного, как СССР или даже РСФСР. Я как бы стремился «обосновать» тезис о смешанной экономике в СССР, включая частное предпринимательство, создавая ему «свою нишу» в экономической системе социализма.

Советские правящие круги не осознали (и не смогли осознать) силу разложения, затаившуюся в монопольной государственной собственности, ее непомерных (абсолютных) масштабах. И поэтому чем сложнее становились процессы научно-технологической революции, усложняющие экономические взаимосвязи, тем в большей степени экономика СССР лишалась свойств развития, обрекалась на технологичное отставание. Вот почему шаталинский лозунг «Человек, свобода, рынок» и его именем названная «программа реформирования страны» мне представлялись для наших российских условий предпочтительнее по сравнению с другими программами преобразований. Но это уже позже, когда в мае 1990 г. я был избран первым заместителем председателя Верховного Совета Российской Федерации.

Глобализация тенденций и советская действительность

Горбачев понимал, что необходимо изменить систему экономических отношений, придать им гибкость, конкурентные свойства. Но вопрос состоял в том, как это сделать. Этот вопрос оказался ни им, ни его соратниками не изученным. Он ограничился лишь тем, что увеличил самостоятельность предприятий, перевел их на хозяйственный расчет, ввел арендные отношения, расширил сферы кооперативной деятельности. И, по существу, на этом завершился первый этап всех экономических реформ. Дальше уже начались бесконечные обсуждения разных видов «программ» реформирования экономики — вплоть до гибели СССР.

Всеобщее огосударствление экономики, которое началось со времен демонтажа НЭПа в сталинский период, стало проявлять свои губительные следствия особенно в отчетливой форме на зрелых стадиях научно-технологической революции. Стало очевидным, что управлять громадной и сложнейшей экономикой такой страны, как СССР, наподобие «единой фабрики», — о чем писал К. Маркс, — невозможно. Современный уровень развития мировых факторов производства (производительных сил) требует признания частной собственности и на этой базе — развития различных форм собственности, которые в своей совокупности образуют «смешанную экономику». Со второй половины 80-х гг. стало модным прибегать к сравнению реальностей СССР с предыдущим опытом НЭПа. Но отличия ситуации конца 80-х гг. от эпохи НЭПа состояли в том, что одно из главных условий, сопутствующих успеху НЭПа, заключалось в том, что в тот период (1921 г.) в наличии имелись опытные кадры для «запуска» капиталистической модели — прошло всего три-четыре года после «отмены капитализма». В период горбачевских реформ в обществе мало кто представлял себе, что такое «капитализм», «рынок», основанный на конкуренции, частные фирмы, банки, финансово-банковская инфраструктура, менеджмент и т. д. Эти вопросы, в определенной мере, знала небольшая группа ученых из ряда научных учреждений Академии наук и вузов Москвы.

Люди, конечно же, хотели изменений, но они боялись капитализма как чего-то неизведанного и опасного, однако по мере развертывания общественных дискуссий эти опасения исчезали. Другое отличие — Ленин осуществил решительный поворот в сторону «реституции капитализма» (при отрицании «буржуазной демократии»), а горбачевские реформы исходили из невозможности прямого признания частной собственности, придавая разнообразия всего лишь формам социалистической — сложившейся при Сталине — экономической системе собственности. При этом совершенно не учитывались новые тенденции, возникшие в мировой экономике в последнее время, тотальное разгосударствление во всем мире.

С 80-х гг. XX века в мире стал проявлять свое действие целый ряд глобальных тенденций, а действующие ранее — приобрели более рельефный характер.

Первая тенденция — к социализации мира — сформировалась на всем протяжении послевоенных десятилетий. Она ведет к неуклонному росту социализации государства, хотя в ней наблюдаются сильные колебания, то есть она развивается волнообразно, с приливами и отливами.

Вторая тенденция — укрепление частной инициативы, идущая из глубин тысячелетий и непосредственно связанная со стремлением индивида к экономической свободе. Она получила со времен Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер громадное ускорение. Укажем, первая тенденция — к социализации — явилась продуктом поисков просвещенных гуманистов своих эпох, мечтающих о «равенстве», «братстве» и «справедливости» (Томас Мор, Чезаре Кампанелла и т. д.), которых принято называть «утопическими коммунистами» (от знаменитого произведения «Утопия»). Коммунизм — производное от «коммуны» — первичная общественная ячейка или группа людей, объединенных общностью задач. Сильный удар по этой тенденции нанесло падение мирового социализма, но говорить о «прекращении» его действия — это принципиально неверно. Скорее речь может идти о временном явлении и видоизменении форм социализации (вместо прямого огосударствления экономики).

Третья тенденция. На базе действия этих двух параллельных тенденций (процесс дивергенции) получает мощное развитие третья тенденция — к конвергенции экономических и, отчасти, политических систем. Она получила свое конкретное выражение, в частности, в смешанной экономике и социальной ориентации макроэкономической политики национальных государств. Отсюда в развитых странах мира произошел мощный откат от кейнсианской парадигмы — то есть методологии и теории макроэкономической политики, которая исходила из однолинейно растущей роли государства в экономике. С 80-х гг. XX века наряду с кейнсианством стала использоваться и другая теория — монетарное направление неоклассической теории, в 90-е гг. ставшее доминантной методологией в экономической политике В результате происходит сокращение прямых, непосредственных экономических функций государства, «сжатие» государственного сектора экономики. Это была тенденция объективная.

Но это было, подчеркнем указанный момент, — оправданно для зрелой, постиндустриальной национальной экономики. Для такой разбалансированной экономики, как экономика СССР, необходимо было, прежде всего, создание основ смешанной экономики (многоукладной), разработка программ по денационализации (приватизации), создание финансовых инструментов рынка и постепенный перевод административно-планового управления на принципы неокейнсианского регулирования. Вроде бы это понималось Горбачевым, но время уходило неумолимо — крупных, прорывных решений не принималось — все тонуло в бесконечных дискуссиях.

Много писали и пишут об ошибках Горбачева, но его практическая политика, со всеми ошибками и заблуждениями, являлась реальной политикой конвергенции, хотя и менее последовательной по сравнению, например, с китайским вариантом реформы или с реституцией капитализма, осуществленной Лениным в 1921 г. Возможно, если бы история получила иное развитие, эта конвергенция привела бы к некой устойчивой специфической модели развития, сочетающей социалистические и капиталистические принципы, а не к поглощению одной системы другой. Но современная история показала иное — как в процессе глобализации капиталистические рыночные отношения «растворили» весь мировой социалистический народно-хозяйственный комплекс, бросив его в жернова мировой конкуренции.

В то же время глобальная конвергенция происходит на основе трансформации элементов социализма и капитализма уже после исчезновения последнего как системы — это интересный парадокс. Капитализм, используя мощную социальную конструкцию социалистического общества (которая возникла на базе глобальной тенденции к социализации общественно-экономической жизни), направленную на обеспечение достойной жизни человека, предпринял в послевоенные десятилетия крупнейшие мероприятия, чтобы превзойти социализм по уровню жизни населения.

Средний класс. Интеллигенция СССР — врачи, учителя, профессора, директора предприятий, высококвалифицированные рабочие, государственные служащие, офицерский корпус — это был реальный «средний класс», аналогичный для развитых стран. В нем отсутствовала лишь одна важная страта — представители мелкого предпринимательства. Эта социальная группа («средний класс») являлась в СССР наиболее стабильной базой общества на протяжении десятилетий. И лишь в условиях политики перестройки этот «средний класс», являющийся самым преданным сторонником Горбачева, оказался ущемленным — началось ухудшение его материального положения. Нехватка продовольствия, товаров первой необходимости, и даже спички и мыло в магазинах — все вдруг становилось дефицитом; в ряде регионов вводились системы «карточек» — реликт Гражданской и Отечественной войн. Видимых причин для объяснения этих крайне непривлекательных явлений не было. И в то же время причина была банальной — бесконечные речи, выступления и дискуссии на верхних этажах власти и управления не вели к крупным, прорывным решениям в области политики. Воцарилась обстановка безответственности — производители (директора предприятий) уже не боялись нарушать производственную дисциплину, срывали плановые задания по поставкам, занимались больше «кооперативами» и т. д.

Так, официально не было признано право па предпринимательскую деятельность на базе частной собственности, хотя сама административно-бюрократическая система подвергалась быстрому разрушению. Таким образом, существовавшая

Система разрушалась, но параллельно не формировалась другая — альтернативная, действующая на базе частных предприятий. Она не создавалась потому, что союзное правительство не предложило Парламенту СССР принять Закон о приватизации, базирующийся на комплексной программе реформирования экономики. Общественное сознание между тем требовало признания того очевидного факта, что люди должны обладать правом распоряжаться своим творчеством и способностями, своей рабочей силой, наконец. Необходимо было «мягкое» введение экономических отношений капитализма на базе синтеза последних с социалистическими принципами. Необходимость такого подхода, между прочим, все глубже осознавалась обществом. В результате «верхи» отстали от «низов», хотя сам первоначальный импульс к такого рода кардинальным переменам был дан «сверху» — самой властью в лице Михаила Горбачева.

Было очевидным, что наступает кризис той модели социализма, которую ранее общество воспринимало как некий идеал в качестве цели своего движения в его марксистско-ленинской трактовке.

Этапы социализма

Однако если вспомнить историю, Ленин в конечном счете отошел от первоначальных попыток трактовать Маркса «по-большевистски». Период НЭПа довольно короткий, но он достаточно ясно показывает, что Ленин начал очень серьезную ревизию коммунистических идей, основополагающих марксистских постулатов, приблизился к тому, что без признания принципа частной собственности социализм не создать, отказался от тезиса абсолютизации общественной собственности и в целом от идей «военного коммунизма».

Хотя нигде прямо, насколько я помню, он не высказал эту мысль, но практическая деятельность и политика правительства СССР 1921–1927 гг. со всей очевидностью показывает этот отход. Конечно, Ленину сложно было, по-видимо-му, публично признать крах первоначальных идей коммунизма, крах большевизма как теории и практики; поэтому он вначале пишет «об отступлении», «временном характере НЭПА». А позже, по мере неожиданно стремительного успеха в хозяйственном восстановлении страны, он все больше пишет о НЭПе как «о длительном периоде» («всерьез и надолго»). В связи с этим, очевидно, необходимо провести определенную периодизацию в эволюции экономических взглядов Ленина на социализм и последующее развитие.

Первый этап: это теоретический, дооктябрьский — примерно между двумя революциями, 1905 г. — октябрь 1917 г.; это этап марксистский и догматический.

Второй этап: с октября 1917 г. и вплоть до завершения Гражданской войны в 1920 г., когда действовал «военный коммунизм», сочетающий элементы марксизма и коммуни-стов-утопистов, даже более радикальные по сравнению с марксизмом.

Третий этап: период новой экономической политики — государственный капитализм со смешанной экономикой (знаменитые 5 ленинских укладов), 1921–1927 гг.

Четвертый этап: сталинский — восстановление принципов политики «военного коммунизма» в экономике (1928–1934) и развитие классической теории социалистической экономики (1934–1953).

Пятый этап: весь период постсталинского развития, который можно, в свою очередь, разбить на ряд подэтапов; но неизменно доминировала и «совершенствовалась» система государственно-монополистической экономики (1953–1985). Этот этап длился вплоть до начала горбачевской экономической реформы, когда обозначилось крушение этой системы, но без альтернативы.

После смерти Сталина под мощным хрущевским напором прошла радикальная политическая десталинизация, тоталитаризм был сокрушен, массовые репрессии были полностью устранены из общества. Но дело в том, что экономический тоталитаризм, восстановленный Сталиным после 1927 г. (в результате реституции принципов «военного коммунизма»), остался в неизменности и при Хрущеве, и при Брежневе, и при всех последующих генсеках КПСС. Не решился его заменить — даже на ленинский НЭП — и Горбачев, отказываясь публично признать сам принцип частной собственности как неотъемлемый элемент экономической свободы гражданина.

В то же время мировая экономика создала устойчивые тенденции к глобальному движению в направлении рыночно-капиталистической трансформации национальных экономических систем, которые втягивали в свою орбиту и экономические отношения в СССР. Обсуждения и дискуссии этих вопросов в советском обществе, при высоком уровне гласности, формировали у большей части людей стремление пересмотреть основные параметры социалистического общества с позиций конвергенции — то есть соединения позитивных элементов социализма и капитализма. Эти всеобщие мировые тенденции, как и сдвиги в общественном сознании советского общества, оказались недоступными для сознания правящей бюрократии горбачевской эпохи. Отсюда — гибель этой бюрократии вместе с СССР.

Горбачев — Картер — Рейган: корпоратократия

Горбачев был, несомненно, идеалистом-романтиком, он занял позиции решительной ревизии коммунизма в направлении сближения с европейской социал-демократией (хотя официально остерегался провозглашать такой курс для КПСС, выдвинув лозунги «очищения партии» и «вся власть Советам»). При этом он глубоко верил в то, что такие позиции обеспечат ему прочную поддержку в народе, упустив из виду, что такая поддержка в демократическом государстве всегда покоится на вещественных результатах деятельности власти (уровень жизни населения). Эти романтически-гуманистические ожидания своей мессианской роли отчетливо отразились, например, в самом названии его книги «Новое мышление для СССР и всего мира», положения которой претендовали на некую универсальность (что было просто смешным). Однако реальная политика Горбачева провозглашала честность и открытость во внутренней и международной политике, необходимость существенного сокращения вооружений и вооруженных сил, снятие политической напряженности между супердержавами и в конфликтных регионах мира, решение межгосударственных противоречий исключительно через переговоры, диалог конфликтующих сторон, резкое повышение роли ООН и т. д.

В этом отношении Михаил Горбачев в значительной мере напоминал американского президента Дж. Картера (с его приоритетом на морально-нравственные принципы политики США), который проиграл в ноябре 1980 г. президентские выборы Рональду Рейгану. Истинными причинами тогдашнего поражения Картера явились не некие факторы, связанные «со слабоволием» президента, и прочие, на которые указывали аналитики, а совсем другие. Это прежде всего два следующих: во-первых, подписание Картером исторического договора между США и Панамой (с генералом Омаром Торрихосом) о переходе контроля над Панамским каналом в руки Панамы; во-вторых, провал операции по спасению американских дипломатов в Иране (от пришедшего к власти в Иране после свержения иранского шаха имама Хомейни). Эти два события настроили против Картера крупные американские корпорации (корпоратократия — по определению Джона Перкинса). (См.: Перкинс Джон. Исповедь экономического убийцы. Пер. с англ. М., 2007. С. 272.) Вот что пишет этот автор, сравнивая Картера и Рейгана:

«Возможно, Картер не был успешным политиком, но его видение Америки совпадало с тем, что было определено на-шей Декларацией независимости. Сейчас, по прошествии времени, он представляется наивно старомодным, отголоском идеалов, на которых строилась наша страна и которые влекли наших дедов к ее берегам. В сравнении со своими ближайшими предшественниками и преемниками, Картер представляется аномалией… Рейган, напротив, совершенно очевидно был строителем глобальной империи, слугой корпоратократии. Еще во время выборов я подумал, что его актерское прошлое вполне соответствовало ситуации: это был человек, подчинявшийся указаниям свыше, знавший, что значит действовать по указке. Он будет прислуживать людям, перемещавшимся из кабинетов генеральных директоров в правления банков и залы правительства, тем людям, которые, на первый взгляд, прислуживают ему, но на самом деле руководят правительством, — таким людям, как вице-президент Джордж X. У. Буш, госсекретарь Джордж Шульц, министр обороны Каспар Уайнбергер, Ричард Чейни, Ричард Хелмс и Роберт Макнамара. Он будет защищать то, чего хотят эти люди: Америку, контролирующую весь мир и все его природные ресурсы; мир, подчиняющийся ее приказам; американских военных, насаждающих придуманные Америкой порядки; международную коммерческую и банковскую систему, обеспечивающую поддержку Америки как генерального директора глобальной империи… Вместо президента, чьей величайшей целью было достижение мира во всем мире и уменьшение зависимости США от нефти, пришел человек, веривший в то, что законное место США — на вершине мировой пирамиды, при поддержке военной силы, а контроль США над нефтяными месторождениями, где бы они ни находились, является частью Замысла Провидения. Президента, установившего солнечные батареи на крыше Белого дома, заменил человек, который их демонтировал, едва вселившись в Овальный кабинет».

Под натиском Рейгана Горбачев непрерывно отступал. К удивлению огромного числа интеллектуальной элиты СССР и восточноевропейских стран, была прекращена деятельность Совета экономической взаимопомощи (СЭВ), который нуждался в реформах, а не в «роспуске». И это в тот период, когда были установлены официальные отношения между ЕЭС и СЭВ как двумя ведущими интеграционными экономическими группами стран в Европе. Отметим: в течение ряда лет восточноевропейские страны оказались в тяжелейшем положении, поскольку они не особенно были нужны в те времена Западной Европе. А СССР их просто «выкинул» за пределы своего влияния. Рейган сказал, обращаясь к Горбачеву: «Уберите эту стену!» — к огромному удивлению всего мира (Берлинскую. — Р.Х.), хотя не верил, что это произойдет. — В этом Рейган признался при его визите к нам, в Верховный Совет России, вскоре после августовских событий, когда мы с Ельциным его принимали. Горбачев убрал без всяких условий. Так ослабились позиции СССР и вместе с ними — Горбачева. СССР рухнул, под его развалинами ушел в политическое небытие Горбачев. Воссияла звезда Ельцина.

Глава 2

ЭКОНОМИЧЕСКИЕ РЕФОРМЫ: РЕЗУЛЬТАТЫ — «СУХОЙ ОСТАТОК»

Решения и действия

Прежде всего Михаил Горбачев и премьер Николай Рыжков с самого начала перестройки с апреля 1985 г. сделали ударение на экономической реформе. Развернулась большая организационная деятельность по изменению управляющих систем — непрерывно организовывались и реорганизовывались центральные министерства и ведомства, укреплялась правовая база предприятий — они стали более самостоятельными в использовании части прибыли. Трудовые коллективы этих предприятий провозглашались ответственными за результаты деятельности предприятий — это делалось для того, чтобы у людей появился реальный интерес в их продуктивной работе. Позитивные процессы неизбежно углублялись, поскольку была в значительной мере освобождена (трудовая, но не частная) инициатива. Быстро стала расти кооперация, в рекордно короткие сроки появились десятки тысяч кооперативных предприятий. Получила свое развитие аренда в различных формах, первые частные банки (с конца 1988 г.). Все это являлось косвенным признанием принципа частной собственности. И следует отметить, эти нововведения давали первоначально определенный эффект, способствуя росту товаров народного потребления, услуг, развитию инициативы и предприимчивости у многих людей.

Но эти меры, хотя и значительные для догматического социализма, не могли способствовать решению задачи коренной модернизации колоссальной экономической системы, управленческие конструкции которой уже не могли справиться с новым уровнем научно-технологической революции, волнами накатывающейся на общество и экономику. Необходима была глубокая реорганизация всей системы государственно-монополистической собственности, придания качества смешанной экономики на основе денационализации.

Государственно-монополистическая экономика — тормоз экономической реформы

В СССР сложилась система государственно-монополистической экономики (материальная база государственно-монополистического социализма), которая выступала несомненным тормозом в проведении реформ, она требовала своей коренной модернизации. (См. об этом более подробно в моей книге «Пора Перемен. Беседы на Красной Пресне». М., 1991.) Для профессиональных экономистов очевидно, что создать рынок невозможно было без ломки этой сложившейся системы единой государственной собственности. В ней действуют директивные «законы» ценообразования — во г почему я выступил в середине 80-х гг. против попыток центральных властей (В. Павлова) решить проблемы неэффективности экономики за счет роста цен на потребительские товары (при крайне низких коэффициентах заработной платы) — практически бюрократия пыталась переложить трудности на трудящихся. Поэтому, чтобы в целом реформировать систему ценообразования в отечественной экономике, следовало прежде всего реорганизовать саму эту экономику, абсолютно монополизированную государством, как единую и абсолютную общенародную собственность.

На практике она долгие десятилетия являлась по своей сути «министерской собственностью», поскольку министерская бюрократия в полной мере реализовала права собственника — владения, распоряжения и управления ею. Экономика оказалась как бы встроенной в государственно-административный аппарат, и ей были приданы определенные функции государственного органа. Сформировалась жесткая иррациональная система организации и управления макро- и микроэкономическими процессами. При этом директора крупнейших (союзных, не говоря уже о других) предприятий не могли самостоятельно перестроить системы управления в соответствии с технологическими требованиями и информационными прорывами, вносить какие-то изменения в штатное расписание управления. И соответственно, любые попытки рационализировать управленческие процессы, вносить какие-либо изменения в устоявшийся экономический порядок, придать некую логику даже через частичные нововведения и инновации наталкивались на мощные блокираторы, прежде всего в лице союзно-отраслевой экономической бюрократии, и особенно — на органы КПСС (комитеты разных уровней, начиная от «райкома КПСС»).

Такие могущественные межотраслевые ведомства, как Госплан СССР, Госснаб СССР, Госстрой СССР, государственные комитеты и многие другие, которые появились еще в первые годы советской власти и в особенности укрепились после ломки НЭПа, и по сути — реставрации основных идей «военного коммунизма» в сфере экономики, — разрабатывали и определяли политику и практическую деятельность всех предприятий союзного подчинения, а отраслевые министерства осуществляли повседневное руководство ими. Государственно-административный аппарат концентрировал под своим началом возрастающую часть национального дохода, перераспределявшегося через государственный бюджет. Об этом свидетельствовали такие показатели: в 1970 г. через бюджет перераспределялось 53 % национального дохода, в 1980 г. — 64 %, а в 1990 г. — уже 77 %. Таким образом, централизация в этой области достигла совершенно неразумного предела. И это в то время, когда вроде бы реализовывались экономические преобразования, направленные на рост самостоятельности предприятий, а также регионов — областей, краев и республик. И, как видим, финансовая база государства также непрерывно возрастала, усиливалось финансово-экономическое воздействие государства на общество, человека. Но увеличение возможностей такого рода не означает автоматически блага для общества. Чем больше у неэффективно действующего правительства возможностей воздействовать на социально-экономические процессы, тем больше вероятность нарастания сложностей в национальной экономике. Тем шире возможность «освобождения» правительства и его министерств от «опеки» со стороны общественных институтов, наращивания бюрократического аппарата, различных «околоправительственных», государственных, полугосударственных учреждений и организаций. Их обилие буквально «растворяло» попытки общества так или иначе влиять на их деятельность, какими бы внешне грозными ни казались контрольные функции, встроенные в систему.

Государственно-монополистический социализм

Следствием всего этого и является полная утрата самого духа предпринимательства — незнание основ рынка, неумение самостоятельно вести хозяйственные дела в условиях, когда такая возможность появилась. Доминирует психология иждивенчества, этакие раннехристианские представления о том, что «кто-то», точнее — государство, должен о «всех позаботиться». Людей трудно винить в этом — само государство обобрало всех и обещало позаботиться о всех и каждом. Обнаружилось, что государство обмануло, — оно оказалось банкротом в своих обещаниях, неспособным их выполнить. Но в таком случае государство должно вернуть людям украденную у них экономическую свободу: то есть «сделка» между народом и государством оказалась несостоятельной, она должна быть расторгнута.

Таким образом, смысл и содержание понятия «государственно-монополистическая собственность» отражены уже в самом ограничении экономической свободы человека. Государство через множество различных отраслей и ведомств непосредственно владеет, использует и распоряжается, по сути, всеми видами материализованных объектов, созданных трудом человека, выделяя последнему лишь минимальные средства для поддержания его способности к труду. Человек, гражданин никак не влияет на производительные силы (или факторы производства) — землю, капитал, промышленность, рабочую силу, технологии и пр. Он, по сути, крепостной, поскольку отчужден от факторов производства государством.

Это отчуждение — естественное следствие запрета принципа частной собственности, что ведет к полному отрицанию экономической свободы. Реализация государственно-монополистической собственности происходила через отраслевые министерства, а позже, к концу эпохи Горбачева, — через некие «концерны», в которые преобразовывались эти министерства (например, Газпром, РАО «ЕЭС» и др.). При этом суть не меняется, поскольку «концерны» (и новые «банки») не становились агентами рынка, действующими в конкурентной среде на базе законов спроса и предложения, призванными обеспечивать потребности людей, общества. Таким образом, государственно-монополистическая собственность — это материальная база, фундамент государственно-монополистического социализма. Это — коротко о моей концепции позднего социализма, который сформировался на стадии своего начавшегося разложения.

Десятилетиями в стране доминировала государственно-монополистическая собственность, которая не давала экономике развиваться эффективно. Государственно-монополистическая собственность не ориентирована на человеческие потребности, на ресурсосбережение, уменьшение фондоемкости, снижение цен на товары и услуги. Затратная философия и игнорирование интересов общества — это врожденные свойства государственно-монополистической собственности, от которых можно избавиться, лишь полностью изменив сами основы (механизмы) действия этой собственности (что, однако, не означало, что эту собственность надо либо уничтожить, либо передать сомнительным лицам за гроши).

…Непрерывное ухудшение качества продукции стало устойчивой тенденцией и внушало тревогу множеству людей в отношении самих судеб социализма. Ответом на эту негативную тенденцию стало тотальное планирование в рамках единой государственной собственности, — что, однако, усилило противоречия и породило своеобразную экономику дефицита. Движущей силой системы были только жесткие приказы из центра, чаще всего вызывающие эффект, обратный желаемому.

Поскольку неэффективность социалистической экономики стала очевидной не только для «низов», но и для «верхов» — с целью «оздоровления» ситуации на протяжении многих лет использовался одни и тот же метод. Для этого создавалось новое министерство, новое учреждение или подразделение, увеличивался персонал, призванный «руководить» и «контролировать». В результате народное хозяйство перестало выступать как единый народно-хозяйственный комплекс, внутренне связанный, «сцепленный» процессами разделения труда. На пути этих процессов находились министерства и ведомства, разорвавшие эти связи.

Союзные министерства, ведомства и «их» правительство, располагая самыми обширными функциями и реальными рычагами власти, солидной финансовой базой, всецело и в полном объеме стали заниматься непосредственным управлением. Провинции и даже действующие в них всесильные комитеты КПСС все больше лишались реальной экономической власти, хотя в них доминировала «иллюзия обладания экономической властью».

Для наглядности приведу пример: принято считать, что в области (крае) все дела вершил обком КПСС и прежде всего его первый секретарь. Так, кстати, казалось не только широкой общественности, но порой даже самим секретарям этих комитетов. На самом деле воздействие обкома партии на экономику области (края) всегда было весьма незначительным, особенно когда речь шла о крупных — союзного подчинения предприятиях (объединениях). Такие предприятия подчинялись центральным министерствам в Москве. Обком (крайком) КПСС и его секретарей директора таких крупных предприятий вежливо игнорировали, стремились не раздражать их, ладить с ними и т. д. Но смысл деятельности директоров состоял в том, чтобы проводить в жизнь планы и установки центрального министерства, «выколотить» из региона и его населения все возможное — при самых минимальных затратах на социальные цели, охрану окружающей среды, развитие местной инфраструктуры и т. д. Так обескровливались регионы и укреплялась экономическая власть союзной бюрократии.

«Министерская система» объективно была призвана к тому, чтобы вести деятельность хотя и нецеленаправленную, но логически вытекающую из ее задач — противоречащую социально-привлекательным интересам общества, в особенности того региона, в пределах которого действовали предприятия союзного значения. Чем крупнее предприятие, чем важнее его продукция с точки зрения общегосударственных интересов, тем больший конкретный ущерб его деятельность приносила региону, тем меньше оно учитывало интересы «территорий». Отсюда — мой термин: «иллюзия обладания экономической властью». Каждое предприятие имело свой пятилетний и годовой план — заказ, объемы капиталовложений, лимиты по материально-техническому снабжению, параметры роста и т. д. И все это утверждалось в центре, в частности в Госплане СССР, по представлению союзного министерства — какой обком или горком КПСС реально мог влиять на его политику?

При таком подходе в руках местных властей, и прежде всего партийных, а также Советов реальным был лишь один-единственный рычаг, с помощью которого они решали местные социальные проблемы. Рычаг этот приобрел буквально универсальное значение — это привлечение новых государственна капиталовложений в регион. Только новое строительство так или иначе давало надежду на увеличение занятости, развитие инфраструктуры и т. д. Поэтому, не имея возможности непосредственно воздействовать на экономику области, края, автономии, каждый вновь избранный парт-секретарь быстро собирал свой чемодан и летел в Москву — бить челом могущественным союзным министерствам, кланяться чиновникам «своего» министерства, Госплана и Минфина, заручаться поддержкой ЦК КПСС — затем опять бегом — в министерство, оттуда (бегом) — уговаривать влиятельных чинов в правительстве — «поддержать» строительство нового объекта на «его» территории.

Так и появлялось на бескрайних просторах СССР огромное число новостроек, не обеспеченных ни рабочей силой (неоднократно писалось, что на каждую стройку приходилось в среднем не более 15–16 работников, а число самих строек «долгострек» превышало в 80-е тт. 300 тыс. единиц), ни капиталовложениями, ни материально-техническим снабжением по соответствующим нормативам не обеспеченных. Их «выбивали» — и право же, трудно винить тех, кто их «выбивал». Из благих побуждений им приходилось соглашаться на любые новостройки: АЭС в непродуманном месте или какой-либо крайне вредный для населения и окружающей среды химический завод-гигант без очистных сооружений, бумажные комбинаты вблизи Байкала и т. д.

Таким было знаменитое «всесилие» партийных властей на местах. Еще хуже картина выглядела в сфере воздействия на экономические процессы в Центре. По моим наблюдениям, здесь своеобразная централизация достигла такой «стадии зрелости», когда не только влияние ЦК КПСС на отраслевые министерства оказывалось ничтожным, но даже правительство, его глава и многочисленные заместители союзного премьера нередко (не зная существа дела) поддерживали, защищали, отстаивали то, на чем настаивали отраслевые союзные министерства.

Впрочем, с начала перестройки и многочисленных реорганизаций и сами министерства стали утрачивать реальную власть. Под видом реорганизаций они распылялись (создавались «ассоциации», «концерны», «банки» и т. д.), стали формироваться государственно-монополистические корпоративные альянсы, в которых уже преобладали частные и групповые эгоистические интересы директоров корпораций. Стала происходить весьма специфическая приватизация в пользу союзной экономической бюрократии на базе преобразования мощных промышленных, машиностроительных, сырьевых, торговых и прочих союзных министерств. Партийно-государственное чиновничество плавно «перетекало» в комфортабельные кабинеты новых корпораций, подготавливая почву для олигархического ренессанса.

Государственная собственность, таким образом, без законодательных актов, без общей программы народно-хозяйственного развития трансформировалась в некую частно-групповую собственность, которой стала владеть уже частно-государственная бюрократия. Вскоре она станет совсем «частной».

Указанные преобразования в последние годы горбачевской сути не меняли, поскольку новые институты не становились агентами рынка, действующими на основе законов конкуренции, призванными обеспечивать потребности людей, общества. Они были по-прежнему ориентированы на обслуживание государства, стоящего над человеком. Таким образом, государственно-монополистическая собственность — это материальная база, фундамент государственно-моноподиетического социализма, который окончательно сформировался на стадии своего начавшегося разложения. Как и во времена НЭПа, стране действительно нужна была революционная ломка самих производственных отношений. Результаты первых лет перестройки убедили: медлить, двигаться мелкими шагами более нельзя. Предпринятых на союзном уровне мер было недостаточно — они не привели к позитивной трансформации государственно-монополистической собственности, не создали субъекты рынка. Задача заключалась не в простом разрушении этой системы (это было бы губительным для общества), а в формировании другой, параллельной экономической системы на базе частной собственности.

Социальные системы в отличие от технических систем обладают бесконечными возможностями к адаптации и реформированию — если ставится четкая цель и формулируются задачи. Революции возникают и совершаются не потому, что условия не могут быть изменены принципиально, а потому, что правящие круги оказываются не в состоянии верно оценить ситуацию и приступить к масштабным изменениям адекватными способами.

Нарастание противоречий

Предпринимаемые действия и решения, в силу прежде всего неадекватности ситуации, не давали сколько-нибудь ощутимого позитивного результата. Например, в 1990 г. (последнем году существования социализма) средняя ежемесячная заработная плата в СССР составляла примерно 140 долл., а с учетом общественных фондов (бесплатное здравоохранение, ежегодный отдых, санаторное лечение, детские садики и ясли для детей и т. д.) — около 800 долл. В том же 1990 г. в группе стран Европейского союза, США, Канаде, Японии уровень жизни населения был в 3–6 раз выше по сравнению с соответствующим уровнем в СССР. Вот в чем выразилось отставание в экономическом развитии СССР, его неконкурентоспособность в эпоху глобализации (этот разрыв в 2008 г. составил 10-кратную величину!).

Поэтому, когда экономические реформы Горбачева оказались неэффективными и, более того, привели к коллапсу, в частности увеличили всевозможные дефициты (при том, что уровень жизни на Западе возрастал), — эти сравнения вызывали сильнейшее недовольство населения всей политикой СССР.

О том, что в голове Горбачева много интересных и интригующих замыслов, было известно уже с первых его выступлений в роли генерального секретаря. Правда, одно из первых решений — антиалкогольная кампания, при всех ее положительных аспектах воздействия на здоровье населения, в том числе начавшийся рост продолжительности жизни мужчин, оказала негативное влияние на общественное мнение страны, а также ее финансы. В конечном счете она завершилась провалом. Но и эта кампания была, скорее всего, не из арсенала самого Горбачева, а инструмент, взятый им из предложений общества. Если вспомнить, как были приняты тогда все эти «антиалкогольные мероприятия», не следует забывать мощную волну, поднятую столичной прессой (в русле горбачевской политики гласности), направленную против «алкоголизации страны». Врачи и ученые, женские организации и целые коллективы предприятий — все требовали от Горбачева «принятия решительных мер» против пьянства, приводили доводы, свидетельствующие о том, что происходит «дебилизация молодежи» и т. д.

Но когда Горбачев, откликнувшись на этот мощный общественный призыв, принял реальные действия, направленные на сокращение производства и потребления алкоголя, оказалось, что общество не готово сократить свои алкогольные потребности. Началось стремительное подпольное производство горячительных напитков со всеми последствиями. Л все негативные результаты этих мер, естественно, общество переложило на генерального секретаря. Другое его последствие — существенное сокращение доходной части бюджета (порядка 10 млрд долл.). На фоне стремительно начавшегося падения цен на нефть на мировых рынках (с 35 долл. за баррель в 1985 г. до 15 и ниже в 1986 г.) это наносило тяжелые удары по союзному бюджету.

Закрывались едва открывшиеся при Андропове новые бары, кафе и рестораны, варварски уничтожались виноградники на Кавказе, Кубани, Средней Азии и Молдавии. В магазинах по всей огромной стране образовывались бесчисленные очереди за бутылками с горячительным. Все эти «очереди» уже с ненавистью и презрением отзывались о горбачевских реформах. Мгновенно появились суррогаты, подпольные сети производства и распространения алкоголя, как пожар в лесу, стали распространяться наркомания и токсикомания, особенно в молодежной среде. Когда эта «кампания» была отменена, подпольные сети производства алкоголя и ее распространения не исчезли — они продолжали свою «параллельную жизнь».

Вскоре (июнь 1987 г.) были приняты решения союзных властей, в соответствии с которыми все руководители предприятий и учреждений должны были избираться самими коллективами при доминировании профсоюзов. Рост самостоятельности предприятий, их перевод на хозрасчетные отношения, несомненно, были явлением позитивным, поскольку позволяли их коллективам быть более заинтересованным в эффективной деятельности, более рачительно хозяйствовать — и увеличивать заработную плату. Но, с другой стороны, при всей своей демократичности такой порядок наносил ущерб слаженной работе предприятий: способные и жесткие руководители часто отторгались коллективами, они вынуждены были уходить, уступая место ловким приспособленцам, из которых стали формироваться «рыночные хозяйственники» — опора ельцинизма, люди беспринципные и легковесные. Директора заводов и фирм, начальники цехов, железнодорожных и прочих транспортных предприятий и даже директор Большого театра в Москве — все без исключения становились объектами бесконечных обсуждений, а во многих случаях подвергались остракизму, шантажу со стороны недобросовестных групп работников. Возможно, такая мера была бы уместна, если бы имелись какие-то традиции, обычаи, если бы проводилась многолетняя подготовка к такого рода изменениям.

Но в той реальной действительности второй половины 80-х гг. этот курс привел к резкому ослаблению фактора дисциплины и упадку авторитета руководителя, что, в свою очередь, способствовало торможению всей производственной деятельности. Собственно, такая мера, резко ослабляющая фактор дисциплины и авторитет руководителя, имела огромное негативное значение. В тот период я выступил со статьей в газете «Правда», в которой резко критиковал этот новый порядок. В ней я отмечал, что капиталистическая рыночная экономика — это чрезвычайно жесткая система организации производства, предполагающая самую высокую дисциплину труда всего персонала фирмы (предприятия), начиная от ее президента и кончая работником. Этот труд хорошо оплачивается, но рабочий беспрекословно обязан полностью отдавать свои силы работе и точно выполнять указания руководителей. Никакой «демократии» в таком производстве не существует, кроме законодательного регулирования отношений труда и обязанностей сторон (работодателя и работника) по трудовому контракту. Я писал, что нельзя переносить актуальную задачу демократизации политической системы на сферу экономики, поскольку немедленно появляются мощные процессы разрушения производства и трудовой дисциплины. Главный редактор этой газеты академик Виктор Афанасьев, личность неординарная, имел «неприятный разговор» с кем-то из тогдашних лидеров партии в ЦК по поводу моей статьи.

Ослабление централизованных начал в традиционно директивно-плановом управлении народным хозяйством приводило к разрыву связей между предприятиями, необязательности взаимных поставок. Это стало приводить к крупным сбоям в деятельности промышленных предприятий и объединений. Например, используя новые возможности, директорский корпус предприятий и объединений стал создавать «кооперативы» в структуре самих предприятий на базе отдельных цехов и участков, часто — самых важных и ключевых в деятельности всего производства, выводя их как бы «за штат предприятия». В результате появилась возможность переводить оборотные средства на отдельные счета «кооперативов» и, соответственно, «заработать» хорошие прибыли (на фоне общего интенсивного снижения показателей производства); этими доходами директора лично и распоряжались — через «черные кассы».

К 1998 г. наметилась общая тенденция к спаду производства во всем народном хозяйстве СССР\ появились сильнейшие признаки инфляции, поскольку рост заработной платы не сопровождался ростом производства товаров народного потребления. Дискредитировали экономический курс Горбачева и решения очередного съезда КПСС, который поставил задачу обеспечить производство продукции машиностроения в ближайшие годы на «мировом уровне» (до 80 % всей продукции). Это задача была заведомо невыполнимая. И экономисты, и производственники хорошо понимали нереальность этой установки. Дефицит и очереди снова вернулись в страну. Ученые и особенно экономисты обосновывали необходимость использовать опыт новой экономической политики 20-х гг., когда на основе отказа от политики военного коммунизма и признания частной собственности в стране в изумительно короткие сроки были ликвидированы страшные последствия многолетней Гражданской войны, восстановлена промышленность, а сельское хозяйство с избытком обеспечивало население хлебом, мясом, молоком и пр. Ученые-экономисты показывали, что именно в 1990 г. была заблокирована программа, подготовленная целым коллективом ученых и специалистов под руководством талантливого экономиста академика Николая Петракова; такая же участь постигла другую, известную как программа «500 дней» Шаталина — Явлинского. Затем Горбачев на заседании Государственного совета поручил академику Абелу Аганбегяну «синтезировать» идеи разных программ и представить «компромиссный вариант». Академик добросовестно выполнил задание, «синтез» осуществил, программу представил… Она так же, как и предыдущие, благополучно оказалась «забытой».

В Правительство СССР был введен известный ученый-экономист, человек, несомненно, способный, Леонид Абалкин, ставший заместителем премьера Рыжкова. Когда это произошло в 1989 г., мы, экономисты, ликовали — нам казалось, что отныне реформы в экономике будут энергичными, масштабными, с заранее прогнозируемым «успехом». Ничего этого не произошло и произойти, как оказалось, не могло. Леонид Иванович, как «тринадцатый заместитель премьера», был попросту включен в систему бюрократической ловушки, когда не мог ничего сделать по своей инициативе, и метался в ней, не имея возможности изменить ситуацию. Все возможные преобразования вязли в болоте бесконечных согласований, «совещаний», «дискуссий».

А тем временем в экономической системе страны быстро нарастали процессы торможения: производство сокращается, недофинансирование предприятий становится правилом, горизонтальные связи рвутся, возрастает дефицит снабжения изделиями (деталями, станками), материалами и сырьем. И что опасно в особенности, сокращалось производство в легкой и пищевой промышленности, переработке аграрной продукции. Соответственно, угрожающими темпами увеличивается дефицит товаров народного потребления, продуктов питания.

При этом необходимо учитывать два следующих момента. Во-первых, партийное чиновничество стремилось вернуть себе былое влияние, хотя бы частично, а оно, кстати, далеко не полностью его утеряло: в республиках России, областях, краях партчиновники — это внушительная сила. Во-вторых, экономическая роль правительства должна была резко усилиться и измениться. Если ранее правительство и партия как бы дублировали друг друга и очень часто ошибки одной власти «подправлялись» путем директивного вмешательства партийных комитетов разных уровней — от райкома и выше, с 1990 г. сложилась другая ситуация. Партийные органы потеряли в значительной мере свои позиции, а ЦК КПСС лишился функций «главного правительства». В такой обстановке значение союзного правительства как инструмента регулирования и управления основными экономическими процессами должно было резко повыситься. По для этого высшее исполнительное чиновничество должно было быть необычайно квалифицированным, иметь ясные цели и желание их осуществить, хорошо разбираться в ситуации. Но таких качеств, способностей не было видно, да и в их желаниях относительно реализации реформы возникали сомнения — союзное правительство не стало мощной, энергичной реформаторской силой.

В итоге — хаотическое развитие экономических процессов. При этом решения высших властей — Верховного Совета СССР, союзного правительства, президентские указы — не выполнялись. Они откровенно игнорировались хозяйственно-партийной бюрократией в центре и регионах. Иначе говоря, произошел отрыв низовых звеньев — предприятий, областей, республик — от «верхов».

Приведу один, своего рода классический пример неэффективного результата осуществленных изменений в области экономики: в конце 1990 г. в Москве проходило совещание директоров крупных предприятий СССР, в работе которого я принимал участие. Каковы основные идеи, высказанные директорами? Они следующие: «Верните нам командно-административную систему! Мы привыкли получать фонды, деньги, материалы, машины, рабочую силу — «по плану», «сверху» распределять эту продукцию. Верните нам эту систему!»

С одной стороны, эта позиция понятна: директора предприятий тогда находились в очень сложном положении, поскольку они впервые столкнулись с беспрецедентным хаосом, когда рвутся все производственные связи. Области, края и республики не поставляют продукцию смежным предприятиям; нарушается договорная дисциплина; недокомплект и недопоставки стали обычным явлением. Все это — следствие, с одной стороны, неверных правительственных решений, с другой — падения экономической дисциплины, появления тенденции к регионализации экономики и т. д.

Но это и проявившееся неспособность директоров использовать новые возможности, неумение работать в условиях определенной либерализации правового режима. Не хватало самостоятельного хозяйственного мышления, предпринимательской интуиции, директора не умели пользоваться предоставленной им экономической свободой, оказались не в состоянии искать и находить партнеров. Соответственно, им привычнее старый порядок, когда «по плану» «сверху» отгружали сырье, материалы, комплектующие изделия. Эта система ранее, как я отмечал, работала, а после 1997–1998 гг. оказалась парализованной и не подвергалась модернизации. Поэтому директора и требовали от Горбачева возврата к прошлому, и жестко критиковали его за «развал» этой старой системы. На этой основе усиливалось давление некоторых экономических, политических и общественных сил, требующих возвращения стране привычного «порядка».

Старая экономическая система была работоспособной — до определенных пределов. Когда народное хозяйство не было предельно сложным, комплексным и масштабным, когда сами предприятия были другими, меньшими по размерам, насыщенные не особенно сложными системами и т. д., экономические связи, основанные на административных началах, действовали достаточно результативно. На современном этапе все эти связи стали нарушаться в силу того, что директивные, распорядительные и плановые структуры принципиально не могли справиться со сложнейшим хозяйственным организмом — обозначались пределы оптимальности административно-бюрократической системы (АБС). Экономические функции государства тоже имеют свои пределы, в противном случае, как любая информационная система, процесс управления нарушается из-за «перегрузок». Здесь были уже нужны совершенно иные связи, основанные на «системной экономике» — на базе взаимодействия разных по типу собственности предприятий, которые логически и объективно должны установиться в огромной паутине разорвавшихся связей плановой экономики, — то есть рыночные отношения. Действуя на саморегулирующихся началах, но при активной роли государства, они должны были заменить Госплан, Госснаб и прочие директивные институты существующей экономической системы.

Поэтому мы, руководители Российской Федерации, в то время и предлагали решительно модернизировать эту «систему». Основная цель нашей «программы» была в том, что вместо старой системы появляется очень четкий аппарат экономического регулирования, призванный перевести всю «систему», по всем республикам синхронно — на рыночные отношения посредством горизонтальных связей; одновременно форсируется создание предпринимательской «среды». И новый Союз мы мыслили прежде всего как союз экономический, связанный горизонтальными соглашениями, системой договоров. При этом союзный центр не должен был иметь чрезмерные экономические полномочия — они должны концентрироваться на вопросах обороны и безопасности, международных отношениях, регулировании деятельности транснациональных систем — единых трубопроводов, связи, обеспечении равенства граждан нового Союза и т. д.

Павлов начал с того, что, будучи руководителем Госкомцен, развалил ценовой механизм и получил повышение — стал министром финансов. Финансы Павлов тоже развалил, увеличил за 1989–1990 гг. денежную массу на 150 % и вскоре, в начале 1991 г., стал председателем Совета министров СССР. Став премьером, он немедленно напугал весь деловой мир Запада, обвинив его «в заговоре» против президента Горбачева — якобы западные банкиры хотели осуществить финансовый кризис СССР. В общем, кадровая политика Горбачева была весьма слабая.

Программа «500 дней»

Программа Шаталина «500 дней», несомненно, — особое явление в поздней экономической истории Союза ССР. Она получила огромный позитивный резонанс в профессиональных кругах. И хотя она была отвергнута, несомненно, войдет и в экономическую историю, и в историю Союза, и в историю перестройки как программа больших надежд и горьких, трагических разочарований… В чем загадка случившегося с программой «500 дней»? Такой вопрос мне часто задавали ранее, задают и ныне, в самых разных аудиториях, в том числе в западных университетских кругах.

Однако никакой загадки нет. Когда мы пришли к власти в Российской Федерации и начали заниматься делами, возникла сложнейшая проблема переустройства Отечества и прежде всего вопрос об экономической реформе. Поскольку Б.Н. Ельцин возглавил Верховный Совет России, его платформа была принята за основу деятельности российского правительства. Это вполне нормально для любого современного государства с парламентарной системой. Российская Федерация как субъект СССР была достаточно автономной, и горбачевская демократическая реформа предоставила нам такую возможность как союзной республике.

Мы занялись поисками методов оздоровления экономической ситуации в Российской Федерации — через разработку долгосрочной программы развития России. Стояла задача — начать движение по пути действительного обновления, осуществить глубокие экономические реформы в промышленности и в сельском хозяйстве. Что надо сделать для этого? Было ясно, что российская экономика тесно взаимосвязана с экономикой других союзных республик, а в условиях дефицитной государственно-монополистической экономики эти связи имеют жизненно важное значение. Достаточно напомнить трагические события в Карабахе, когда сотни заводов по всему Советскому Союзу вынуждены были остановить производство только потому, что в Степанакерте (столица Карабаха) оказался разрушенным всего лишь один небольшой завод-монополист, единственный на весь Союз, производящий не особенно сложное оборудование.

Когда мы говорим «монополия», мы обычно подразумеваем какое-то гигантское предприятие, оказывающее давление на все другие предприятия. Но «монополия» — это и такая система экономики, когда в ней присутствует только один тип собственности — государственный. При такой единой, монопольной системе очень сложно было, однако, одной России осуществлять глубокое реформирование своего народно-хозяйственного комплекса — колоссальной системы, прочно увязанной производственными связями в единую Союзную систему. Поэтому мы пришли к убеждению, что осуществлять реформы в деле создания рынка необходимо в тесной связи и координации союзного центра со всеми республиками, и предложили им сотрудничество. Республики откликнулись сразу, они дали свое согласие.

Состоялся обстоятельный разговор Председателя Верховного Совета России Ельцина с Президентом Горбачевым. Итоги были оформлены в виде Соглашения между Ельциным и Силаевым с одной стороны и Горбачевым и Рыжковым — с другой. Было оформлено «Поручение». Привожу текст документа — это официальный, но малоизвестный документ.

Специальный документ

Президент СССР М.С. Горбачев

Председатель Верховного Совета РСФСР Б Н. Ельцин

Председатель Совета Министров РСФСР И.С. Силаев Председатель Совета Министров СССР Н.И. Рыжков

Поручение

В целях подготовки согласованной концепции программы перехода на рыночную экономику как основы экономической части Союзного договора, максимального учета всего положительного, что уже накоплено при подготовке и обсуждении проектов аналогичных документов, и в первую очередь разрабатываемой российской программы и поступающих предложений союзных республик, считаем необходимым

1. Образовать рабочую группу для подготовки концепции союзной программы перехода на рыночную экономику как основы Союзного договора в составе тт Шаталина С.С, Петракова Н.Я., Абалкина Л.И., Шмелева Н П, Мартынова В.В, Задорнова М.М., Явлинского Г.А.

Включить в состав группы полномочных представителей правительств союзных республик.

Разрешить при необходимости привлекать для участия в работе над концепцией ученых и специалистов независимо от учреждений, в которых они работают.

2 Поручить рабочей группе подготовить концепцию программы не позднее 15 сентября 1990 года.

3. Обязать все министерства, ведомства, организации и учреждения предоставить в распоряжение рабочей группы всю необходимую экономическую и другую специальную информацию без ограничений.

4. Поручить Управлениям Делами Президентского Совета и Совета Министров РСФСР обеспечить техническое обслуживание рабочей группы.

Непосредственный контроль за работой группы будут осуществлять тт. М.С. Горбачев и Б.Н. Ельцин.

Москва, 27 июля 1990 г.

Началась серьезная, увлекательная работа. К ней привлекались ответственные работники всех республиканских Госпланов, специалисты и ученые, в том числе из всех союзных республик. Можно сказать, лучшие научные силы страны с энтузиазмом участвовали в разработках, включая Латвию и Эстонию; готовы были «включиться» в работу представители Молдавии и Литвы.

Но вскоре началась откровенная обструкция самой работы по подготовке концепции программы. Руководители Союзного правительства стали ссылаться на необходимость «выполнения» задания Верховного Совета СССР (имелась в виду доработка программы правительства СССР, изложенная премьером М. Рыжковым и отвергнутая в мае 1990 г. на Верховном Совете СССР).

Со страниц печати стали звучать предложения представителей правительства СССР, что вряд ли наши договоренности с другими республиками могут спасти положение, что надо было бы вместе с этой программой готовить отчет для Верховного Совета Союза… Эти суждения были высказаны вроде бы мимоходом, сперва в одной из газет, затем в другой. Но чем более отчетливо вырисовывались очертания «программы» как серьезного документа, тем более частыми стали критические выступления Рыжкова, Маслюкова (руководитель Госплана СССР) и др.

Думаю, что у президента Горбачева на первом этапе четкой позиции не было. А у центрального правительства отношение к программе формировалось по мере того, как вырисовывались ее очертания и становилось ясно, что осуществление программы потребует коренной реорганизации правительства с его могущественными мастодонтами — министерствами и ведомствами. И речь, естественно, пойдет о значительном сокращении экономических функций союзных властей. Этого там не желали. Отсюда — блокирование программы «500 дней», а позже — и других аналогичных. Таким образом, одну историческую возможность сближения всех республик, отвергнув программу «500 дней», страна упустила.

Отказ от согласованной программы, несомненно, большая ошибка Горбачева и Рыжкова. В конце 1990-го — начале 1991 г. финансовая ситуация осложнилась, союзные республики уже не желали даже той программы, с которой они соглашались летом — осенью 1990 г. Сепаратистские настроение все рельефнее проявлялось в республиканских элитах. Они перестали усматривать в деятельности союзного центра позитивный для себя смысл по мере сокращения бюджетных поступлений из центра (давила острая нехватка финансовых ресурсов, нефть и газ на мировых рынках не приносили прибыли казне).

Можно лишь сожалеть, что «программа» не была запущена: в ней были расписаны периоды, декады, месяцы — то есть то, чего никогда не было в нашей истории: 100 дней, 200 дней и т. д., периоды, когда осуществлялась приватизация конкретных областей и сфер, реорганизация банковской системы — в такие сроки, финансовой системы — тогда-то и т. д. Расписаны были практически все основные действия — кто что делает, причем делает конкретно, какие органы остаются, какие надо устранить, какие создавать, кого наделять какими полномочиями и т. д.

В «программе» была определена ответственность конкретных лиц за конкретные сферы деятельности. Этого и испугалась союзная бюрократия, в том числе партийная (она устранялась из реформы, отметим: это была серьезная тактическая ошибка реформаторов — надо было превратить ее в реального участника реформы, как в Китае). Отмечу, что по сравнению с тем, что сотворил Гайдар в течение 1 года (1992 г.), программа «500 дней» представляла собой сложный, хорошо взвешенный механизм универсальной деятельности сложенной союзом — республиканской команды из профессионалов-специалистов. Эти две «программы» (Шаталина и Гайдара) можно условно сравнить как современный автомобиль с автомобилем начала века или, еще нагляднее, как современный трактор с сохой. Особенно важную роль в срыве «программы» играла нерешительность Горбачева.

В переходные периоды огромную роль играет такой фактор, как воля лидера государства — не тупая, животная воля, а осознанная, предполагающая взвешенный выбор. Ведь налицо — и шестилетний период «царствования» наглядно это показал — шараханье, нерешительность, боязнь принять на себя ответственность губят самое серьезное дело. Одно дело — уметь лавировать между Сциллой и Харибдой, а другое — совершить серьезный исторический выбор на базе тщательно подготовленного расчета, предполагающий всесторонний учет всех возможных последствий. Вот здесь и нужна сильная воля и чувство высокой ответственности перед своим народом, перед Историей. Слишком часто правители, совершая неблаговидные поступки, в том числе различные насильственные действия в отношении своих политических противников, ссылались на «трудный выбор», «интересы народа» и прочую демагогию. В то время как эти поступки диктовались иными мотивами — слабостью и безволием правителей, неспособных другими средствами (то есть через разумные компромиссы с партнерами) управлять обществом и не обладающих смелостью признать свое бессилие в лидерстве.

С таких позиций я рассматривал и «программу 500 дней». У меня, как профессионального экономиста, она вызывала много вопросов — некоторые разделы были «слабыми», другие — недоработанными и т. д. Но я, как мне представляется, уловил главное достоинство: первое — это ее глубокий характер, позволяющий вводить в экономику элементы «параллельной системы»; второе — реальная возможность добиться согласия всех без исключения союзных республик (в том числе трех прибалтийских и закавказских республик) — все хотели реальных действий, а не бесконечных «обсуждений». Можно сказать, что «500 дней» развязывала «гордиев узел» экономических, политических и национальных проблем. Не случайно все союзные и автономные республики подключились к работе. Они-то как раз и видели в «Программе» возможность подъема производительных сил республик, улучшения социально-экономического положения, постепенного «снятия» социальной напряженности.

Позже, после провала «программы 500 дней», все общественно-экономические противоречия стали набирать скорость, усилились центробежные тенденции. Нам, сторонникам тех политических сил, которые хотели начала глубоких экономических реформ, сравнимых с «нэповской реформой», — не хватило силы и влияния для того, чтобы отстоять эту «программу».

«Плохую услугу» оказывала правящей бюрократии сложившаяся десятилетиями традиция, когда народ терпеливо и покорно ожидает того, что обещает Власть. Горбачевская политика за несколько лет привела к полному изменению такой пассивной покорности со стороны общества, и оно желало активных действий и результатов. В то время как бюрократия, похоже, еще не поняла этих изменений в общественных настроениях.

Результат и следствие экономической политики — это состояние и уровень реального материального положения населения. Быстрое ухудшение материального положения населения СССР, и в частности в России, стало находить свое отражение в таком непривычном для социализма явлении, как появление и нарастание забастовочного движения. Конечно, само появление забастовочного движения с конца 20-х гг. (с эпохи НЭПа) — это и есть следствие не только ухудшения уровня жизни людей, но и существования в обществе реальных политических свобод, как следствие горбачевских демократических реформ, в том числе его политики на расширение прав людей, гласности. (См. подробно в кн.: Хасбулатов R Я. Россия: пора перемен. Беседы на Красной Пресне.) Это все так, но одной «демократии» мало — люди хотят обладать современными жизненными стандартами, чтобы за счет своего труда человек мог приобретать любые потребительские товары. Для этого экономика должна производить эти товары в необходимом объеме и нужного качества, а работник — получать достойный уровень вознаграждения за свой труд.

В этом был основной смысл нашего (Верховного Совета России) понимания рыночной экономики с ее ключевым элементом — признанием и широким развитием частного сектора экономики. Частная собственность и альтернативная экономическая система нужны обществу не как самоцель, а в качестве исключительно лишь способа и метода решения задачи удовлетворения растущих потребностей населения. При этом в новой социально-политической и экономической системе социальные завоевания трудящихся должны в полном объеме быть сохранены, в противном случае мы создадим чудовищного монстра — откровенно эксплуататорское общество. Так я рассуждал в те, уже давно ушедшие времена. Все это записано в моих дневниках того времени.

При этом очевидно и то, что любая экономическая реформа имеет смысл и оправдание лишь в том случае, если она даст позитивный эффект, что означает прежде всего рост материальной обеспеченности народа. Люди были сильнейшим образом встревожены тем, что обилие слов, направленных на «рисование» картин роста их благосостояния — как следствие проводимых реформ, — ведет к обратному результату, то есть к ухудшению их материальной обеспеченности. Это — ключевой аспект экономического кризиса. Конкретно кризис выражается, во-первых, в низких ставках заработной платы; во-вторых, в росте цен; в-третьих, в инфляции, которая «съедает» рост заработной платы, пенсии и пособия; в-четвертых, в сокращении производства товаров народного потребления, в том числе продуктов питания; в-пятых, в появлении и расширении всевозможных «дефицитов» — на одежду, обувь, детские коляски, мясо и молоко и т. д.

Вместо того чтобы развивать отрасли по производству товаров этой группы, Правительство СССР (по решению ЦК КПСС!) «передало» эти отрасли в систему военно-промышленного комплекса — этот комплекс, по сути, «проглотил» соответствующие отрасли. В результате произошло еще большее сокращение производства товаров народного потребления и продовольствия.

Идея повышения цен

В такой обстановке в Правительстве СССР в 1988 г. по инициативе тогдашнего председателя Государственного комитета по ценам (Госкомцен СССР) Валентина Павлова «созрела» мысль о повышении цен на продовольствие и потребительские товары как средстве ликвидации дефицита. Целый ряд ученых-экономистов, в том числе и я, выступили против этих намерений. Мне тогда удалось опубликовать большую статью в газете «Правда», рупоре ЦК КПСС, с критикой намеренно повысить цены на продукты питания. Развернулась всесоюзная дискуссия — все осуждали эти попытки. Конечно, цены на продовольствие в СССР были низкими, но низкой была и оплата за труд — вот в чем заключалась моя ключевая идея. Надо одновременно повысить ставки заработной платы — тогда можно приступить к упорядочению цен на товары первой необходимости.

Изучая опыт новых индустриальных стран (НИС), лучшие достижения стран Запада в экономической и социальной сферах, в научно-технологическом прорыве, отечественные ученые предлагали большое число конкретных мер, которые могли изменить обстановку, вдохнуть свежую струю в заметный процесс «затухания» экономического роста в СССР Но все они (или почти все) отвергались в Правительстве и ЦК КПСС, а те, которые так или иначе брались на вооружение, проходили такое «сито», что терялся здравый смысл идеи. Так что дело заключалось не в том, что в стране был дефицит идей, а в том, что отбирались далеко не лучшие идеи и не лучшие носители этих идей в качестве реформаторов.

Центральные и местные СМИ, TV, многочисленные собрания коллективов — все обсуждали намеченный правительством план повышения цен, называя его грабительским, антинародным. Правительство Рыжкова вынуждено было отказаться от этой меры. Кстати, одним из участников «группы Павлова», которая готовила такое повышение цен, был и некий Егор Гайдар, работавший в то время в отделе экономики журнала ЦК КПСС «Коммунист» (позже, в 1989 г., он возглавил отдел экономики газеты «Правда»).

Вскоре Валентин Павлов был назначен министром финансов, в результате его «реформ» финансы страны пришли окончательно в хаотическое состояние, как ранее — политика и практика ценообразования. В начале 1991 г. Павлов назначается премьером СССР, и процессы разрушения экономической системы ускоряются.

…Весь мир завален дешевым ширпотребом и продуктами питания — а наша знаменитая «перестройка», с ее бесконечной «говорильней», обернулась нехваткой самых простых товаров, нужных людям для жизни — продуктами питания, одеждой, детскими товарами, мылом, спичками и пр. Я ежедневно встречался не только с гражданами России, руководителями провинциальных властей, но и с парламентариями многих стран мира, членами правительственных и деловых делегаций, часто бывал на разного рода международных конференциях, беседовал со своими коллегами-учеными и испытывал откровенно чувство стыда за Власть в нашей стране: почему мы не можем обеспечить эти самые простые, базовые потребности наших сограждан? Нарушено экономическое равновесие, которое до горбачевских реформ обеспечивалось директивным планированием. Отсюда — усиление дисбаланса, или неравновесия, экономической системы страны. Равновесие предполагает объективные пропорции в структуре экономики, в своей основе работающей на потребителя.

Экономическое равновесие устанавливается двумя способами: жестким директивным планированием (при социализме) и свободным действием рыночных конкурентных сил (при капитализме). Директивное планирование быстро разваливалось, а рыночные механизмы за все годы реформ так и не были созданы, отсюда и неизбежный кризис, который трансформировался в коллапс после августа 1991 г.

В 1991 г. Правительство СССР предпринимало попытки восстановить нарушенное равновесие через возвращение к директивному планированию — видимо, этот путь считался наиболее достижимы в правительстве Павлова. Но дело в том, что это уже было невозможно и субъективно (для этого надо восстановить жесточайшую дисциплину), и объективно (в силу разбалансированности подсистем громадной экономической системы).

В действительности единственный путь, который восстановил бы равновесие, причем на другом рыночном уровне, был только один: это динамичный переход, по этапам, к созданию механизмов конкурентной экономики. Это предполагало мощное законодательное обеспечение со стороны Парламента СССР, в том числе принятие им целого блока законов в области приватизации, как модельных законов; передача непосредственных полномочий но осуществлению этих мероприятий на уровень союзных республик — укрепление функций координации (вместо непосредственного управления) в деятельности союзного правительства. Но эти возможности оказались полностью упущенными к весне 1991 г., когда новый премьер Павлов стал на позиции попыток возвращения командно-директивных методов руководства экономикой, — а это, как бы отмечено выше, было уже невозможным.

Николай Иванович Рыжков, человек мне глубоко симпатичный, порядочный — у меня с ним установились хорошие личные отношения в последний год его пребывания премьером СССР, делает весьма важное признание в своей книге. В частности, вот что он пишет: «Главный редактор «Труда» обратился ко мне с просьбой встретиться с 15–20 рабочими, наиболее активными читателями газеты, которые хотели бы обсудить ряд особо острых, актуальных проблем жизни трудовых коллективов, высказать свой взгляд на ход перестройки, па пути решения возникших социально-экономических вопросов. Запись беседы предполагалось опубликовать в газете, выходившей в то время тиражом 20 миллионов экземпляров. Я был готов провести такую встречу, поскольку понимал, что откровенный разговор с рабочим классом в то время был крайне необходим. Однако по тогдашним правилам я, как член Политбюро, должен был проинформировать Генсека по этому поводу. На моей записке Горбачеву, направленной в январе 1989 года, тот начертал: «Николай Иванович! Поскольку есть планы о беседе в ЦК (и поскольку уже я распорядился готовить ее после городской конференции, где нас покритиковалито я за ответы на вопросы

Ответ Горбачева был весьма витиеватым — дескать, надо встретиться с рабочими, но «такая встреча» предусмотрена в его планах и т. д. Наконец, как сообщает Рыжков, она состоялась, но уже «коллективная» (вместе с Горбачевым и еще с кем-то) и месяца через три. Это поразительно письмо! Оно само но себе, без других фактов, свидетельствует о том, что СССР неминуемо должен был разлететься вдребезги, если премьер этого государства, но своему усмотрению, не мог встретиться с любым лицом или коллективом на территории страны, если для этого ему были нужны некие «согласования».

А если и были такие «порядки», которые мешают премьеру встретиться с людьми, надо было вообще не обращать на них внимания, как будто их и нет, и делать то, что он считал нужным, целесообразным — явочным порядком ломать эти порядки! Хорош гусь и генеральный секретарь! — пишет какие-то глупые письма в ответ на глупые запросы премьера. И что удивительно — оба считали себя учениками Ленина, но интересно, что-нибудь подобное у Ленина они оба читали, находили в его деятельности, в его стиле работы? Нет, конечно.

Ленин — это необычайной силы активный, динамичный деятель. И каждый из его наркомов — это тоже были люди умные, решительные и отважные — немыслимо, чтобы они писали такие письма «с просьбой позволить им встретиться с коллективом рабочих», — Ленин с позором выгнал бы таковых и, по всей видимости, разразился бы какой-либо пространной и умной статьей в центральной газете. И, скорее всего, «провел» бы через Совнарком или ВЦИК какое-то специальное постановление по этому «вопросу». Если бы Ленин и его соратники были бы «такими», как Горбачев и Рыжков, они никогда бы не победили ни в Октябре 1917 г., ни позже, в Гражданскую войну, тем более никак у них не получилось бы с НЭПом.

Собственно, эти двое ведь так и не решились даже на простое воспроизводство схемы ленинского НЭПа, хотя его успешное применение в наше время хорошо показал опыт не только Китая, но и Вьетнама (на первых этапах реформ в этих странах). Отметим и то обстоятельство, что отечественные экономисты (включая меня, когда я прибыл во Вьетнам читать лекции для «высшего руководящего звена» управленцев в 1986 г.) рекомендовали властям этой страны использовать этот опыт для восстановления страны.

Так что искать причины полного «разбалансирования» СССР в каких-то «тайных заговорах ЦРУ» или даже в резком снижении цен на нефть на мировых рынках начиная с 1986 г. — это просто несерьезно. Причины в том, что к власти в СССР пришли люди, не подготовленные к высокой государственной деятельности в условиях этих самых перемен, не способные решить усложнившиеся задачи государства в качественно новых внутренних и международных условиях, причем во многом созданных их же деятельностью. Парадокс, но это так.

Вскоре Николай Рыжков подал в отставку (после массированной критики со всех сторон на заседании Президентского совета, в том числе со стороны союзных республик, в частности заместителя премьера Украины). Ушел и академик Леонид Абалкин, талантливый теоретик, способный принести огромную пользу делу. Если оценивать правительство Рыжкова в сравнительном аспекте, — это было последнее правительство в основном порядочных, честных и квалифицированных людей, специалистов высокого уровня, по-настоящему знающих народное хозяйство, испытывающих ответственность перед народом. Все остальное — нечто из породы манкуртов, легковесных и несерьезных людей, часто искателей приключений, ставших министрами по воле случая и прихоти правителя. Правительству Рыжкова добиться успеха, по существу, мешали многие политические силы — начиная от самого президента Горбачева и кончая руководителями союзных республик, Верховным Советом СССР, «демократическими силами», партийной бюрократией. Премьером стал «серенький» и циничный Валентин Павлов, полностью лишенный организаторских талантов.

Глава 3

ПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕФОРМЫ И СУВЕРЕНИТЕТ «ВОЖДЕЙ» РЕСПУБЛИК

Кризис советской модели социализма

В обширной, разносторонней и радикальной критике политической власти в СССР вплоть до ее исчезновения не хватает важнейшего элемента — точного описания болезни, ее структуризации, вычленения главного, без чего понятие о кризисе имеет абстрактный характер. Поэтому необходимо, во-первых, выявить и описать виды и формы кризиса, какие звенья системы были подвержены ему; во-вторых, определить, что конкретно явилось причиной кризисов; в-третьих, классифицировать иерархию указанных кризисов, которые сплелись в тугой узел противоречий, сформировав взрывоопасный механизм.

При анализе этих вопросов трудно не прийти к выводу, что аналитики подчеркивали момент объективный, стремясь «списать» кризисы на «грехи прошлого» — то есть на саму систему — и всячески уходя от ответственности за неудачные эксперименты в течение многих лет, предшествующих гибели СССР.

Политический кризис характеризуется разными индикаторами — даже падение правительства называют порою «политическим кризисом». В ситуации СССР начала 90-х политический и экономический кризис охватывал все сферы: производство и распределение, институты государства, социальную жизнь людей, мировоззрение и культуру, мораль и нравственность, отношения между союзным центром и союзными республиками, межэтнические отношения. Это, безусловно, можно было охарактеризовать как общий кризис системы социализма. Но порожден он был не «системой», а действиями управляющих агентов, которые породили кризис этой «системы».

Политический кризис, как выше я упоминал, непосредственно сопряжен с общеэкономическим, финансовым, структурным, культурно-моральным кризисами и т. д. Социализм в той форме, как понимали его в советском обществе, исчерпал себя, началась его агония, деградация производительных сил. Он требовал своей кардинальной модернизации при демонтаже ряда его инструментов (например, структур КПСС, их перехода с коммунистической на социалистическую доктрину). После Октябрьского (1917 г.) переворота страна свернула с пути мировой цивилизации, поставила себя в состояние политической, экономической, научной, культурной изоляции. Установился железный занавес между «нами» и «ими». Восторжествовал принцип автаркии. По самому важному критерию — гуманности человека и общества — страна была отброшена назад. Прекрасные гуманистические идеи типа «ликвидации эксплуатации человека человеком», «равенство», «справедливость» оказались дискредитированными. Восторжествовало варварство. Власть стала опираться на штыки, ложь, слепая преданность правящей партии возведена на пьедестал почета.

Хрущев дал некоторые свободы обществу, поставил под государственный и партийный контроль КГБ, МВД, Армию, ликвидировал репрессивную функцию государства. Но одновременно, особенно после Хрущева, была повышена политическая, экономическая, социальная и культурная роль КПСС. И хотя массовые репрессии исчезли, свободы не было, а единственная существующая в обществе государственная партия оказывала угнетающее воздействие на общество, его развитие. И хотя в эпоху Горбачева ее роль быстро «растворялась», но существование в обществе всего лишь одной партии являлось нонсенсом.

Одновременно с успехами в области «введения демократии» экономическая реформа Рыжкова не давала успеха. Жизненный уровень населения в первой половине 1991 г. по сравнению с 1985 г. существенно снизился. Это вызывало разочарование в большинстве народа, а в условиях демократии (или полудемократии), что является несомненной заслугой Горбачева, — эта же демократия открывает путь для активного общественного проявления этого социального недовольства населения, что отражается в росте забастовочных выступлений трудящихся страны, критики прессы, выступлений различных новых политических сил с новыми (внесистемными) идеями.

Горбачев, несомненно, человек с четкими демократическими установками, хорошо образованный, интеллектуал, ему было совершенно недостаточно обладать диктаторскими полномочиями во второй мировой державе. Он по зову сердца, в силу своей нравственной позиции, сделал свой тяжкий выбор. Если бы Горбачев просто стремился к необъятной власти — он ее получил, причем без предательства и заговоров, как это было на пути Ельцина к власти. И, скорее всего, находился бы по сей день на вершине политического Олимпа второй мировой державы (а не третьестепенной России).

Неудачи в области экономических преобразований — большую часть вины за которые я склонен относить за счет союзной экономической бюрократии, и прежде всего правительства СССР, — лишь подстегивали Горбачева в конце 80-х к крупным политическим изменениям. Он стремился изменить само лицо социализма, придать ему гуманистические, человеческие черты, осуществить синтез социальных завоеваний социализма с качественным расширением реальных политических прав граждан, превратить их в полноправных субъектов политики и реорганизовать всю систему власти таким образом, чтобы она избиралась народом и была ему подотчетна.

При этом одним из аргументов Горбачева в этом вопросе было то, что, по его глубокому убеждению, без «демократии» невозможно добиться успехов в экономических реформах. Он предложил внести самые серьезные изменения в действующую Конституцию СССР и конституции союзных республик, в частности существенно расширить роль законодательно-представительной власти при одновременном сокращении полномочий органов КПСС. Это, несомненно, был революционный шаг, требующий большого мужества.

В результате в 1989 г. на основе нового избирательного закона стал действовать новый двухуровневый парламент СССР — съезд народных депутатов как высший орган власти в СССР и избираемый им Верховный Совет — Парламент СССР Вскоре съезд народных депутатов СССР устранил из Конституции СССР (принятой в 1977 г.) статью о руководящей роли КПСС Это означало новый этап в развитии СССР — так оценивали его в советском обществе, приветствуя начавшуюся демократическую революцию Горбачева. Аналогичные изменения были введены и в конституции союзных республик, что укрепило их демократичность, резко повышало роль парламентов и всей системы представительных органов власти — советов. По существу, речь шла о новой Конституции СССР («горбачевской Конституции которая заменила «брежневскую Конституцию» 1977 года).

Именно на базе нового, горбачевского избирательного закона были избраны депутатами в парламент России (1990 г.) и мы, новые ее лидеры, — Ельцин (попавший в опалу и изгнанный Горбачевым из руководящего синклита в 1987 г.) и я, московский профессор, которого вряд ли «пропустила» бы партийная власть, если бы она сохранила догорбачевскую силу и влияние. Здесь, в области политических реформ, успехи горбачевской перестройки были очевидными и бесспорными.

Но процесс демократизации в обществе блокировался неудачами: в области экономики кризис все более углублялся. После того как в 1989 г. были проведены выборы в новый Союзный парламент и его главой стал Михаил Горбачев, он стал переносить центр политической силы из ЦК КПСС и Политбюро в государственные институты — Верховный Совет и Правительство СССР. Собственно, он стал больше уделять внимания своей деятельности руководителя государства и меньше — посту генерального секретаря ЦК КПСС. В этом как раз и обвиняла его высшая партийная бюрократия.

Основная концепция Горбачева, заложенная им в перестройку, заключалась в центральной идее, направленной на «возвращение к Ленину», который, согласно развернувшейся в тот период в обществе дискуссии, был «сосредоточием мудрости и человечности, непогрешимым политическим провидцем и реформатором».

Отсюда и тезис Горбачева — «Больше социализма!», который предполагал поворот всей экономики на обеспечение потребностей человека. Поэтому, согласно Горбачеву, нужна высокоэффективная экономика, способная производить самые передовые изделия и нужные человеку услуги. Формулировка и цели — верные, но задачи, как их решить — правительство и правящая элита не сумели понять и предложить обществу

Другое направление его политики — это сокращение военных расходов, конверсия военно-промышленного комплекса, ориентация на общечеловеческие принципы; все это — тот самый «переходный мостик» от горбачевского толкования ленинизма — к новому миропорядку, основанному на общечеловеческих ценностях. Так, похоже, мыслил Горбачев, избравший в основе философии своей политики традиционный европейский гуманизм. Эти идеи и привлекали к Горбачеву нас, московских интеллектуалов, да и всю российскую интеллигенцию, а поддержка гражданами страны перестройки вызвала огромный подъем в обществе в ожидании наступления всеобщего счастья и процветания.

Столичная творческая интеллигенция, публицисты и литераторы, драматурги и театральные деятели и пр. — все они бросились к поискам «нового, неизвестного Ленина» и его «верного ученика Николая Бухарина», клеймили позором Сталина и Берия, пытались в этом превзойти Никиту Хрущева. Интересно, что они не решились занять какую-то позицию в отношении Троцкого (между прочим, в этой «мелочи» — показатель их привычного оппортунизма). Все эти «властители умов» в тот период одержимо поддерживали устремления Горбачева по «реставрации ленинизма», отождествляя их с наступлением эпохи «просвещенного социализма» (чтобы через несколько лет обливать грязными помоями).

«Вся власть — Советам!»

Вот откуда истоки возвращения старого лозунга «Вся власть — СоветамI», понимаемого одновременно как требование устранить партийную власть, доминирующую над властью советов представительных органов народа. Конечно, все это было явлением инициативным и в целом способствовало энергичному вовлечению общества в политический процесс.

Первый, действительно демократический парламент СССР со времени начала своей работы в 1989 г. довольно быстро погряз в склоках и бесконечных дискуссиях. Формирование правительства СССР затягивалось — некоторые министры «обсуждались» в процессе своего утверждения помногу месяцев и должны были присутствовать, вместе с премьером Рыжковым, на заседаниях Верховного Совета СССР. А дела, которые требовали немедленного решения, становились объектом деятельности бюрократии.

Возникшая в составе этого первого парламента демократическая фракция — Межрегиональная депутатская группа (МДГ) — оказалась совершенно неконструктивной силой, способной лишь громко критиковать те решения, которые исходили от Горбачева и Рыжкова. Даже проект новой конституции, которую разработал академик Андрей Сахаров (Конституция Евразийских Советских Республик), опубликованный уже после его смерти в 1990 г. одной из московских газет, не стал объектом внимания этой «группы». Вскоре Горбачев был избран первым президентом СССР, а главой союзного парламента стал Анатолий Лукьянов, университетский товарищ Михаила Горбачева; вице-президентом СССР, по предложению Горбачева, был избран Геннадий Янаев.

Положение в СССР сильно ухудшилось с началом карабахского вооруженного конфликта (1989 г.), который возник из-за аннексионистских поползновений армянского руководства и, очевидно, ошибочных решений азербайджанских властей. Конечно, трудно задним числом вскрывать ошибки руководящих кругов СССР, но если бы этот конфликт тогда был жестко пресечен в самом зародыше, вряд ли произошли бы аналогичные конфликты в Тбилиси, Средней Азии, Приднестровье и Прибалтике, не говоря уже о войнах на Северном Кавказе. И все это происходило на фоне продолжающейся войны СССР в Афганистане. Но, по-видимому, Горбачев не мог действовать по-другому — он стал заложником своей собственной политики по демократизации общества. И дело не в том, что у него не было нужной политической воли. Она у него была в избытке. Он был смелым и отважным человеком, сумевшим коренным образом изменить облик страны. Скорее всего, не было четкого, отшлифованного представления о конечной цели реформирования, средствах и инструментах этого реформирования и, конечно, — сильных соратников.

Перестройка, как верно говорил Горбачев, началась по инициативе «верхов», была революцией «сверху». В чем был секрет успеха политической реформы на первом этапе? Думается, в том, прежде всего, что она осуществлялась «сверху вниз», без промежуточных инстанций, да и бюрократия была тогда в некотором растерянном состоянии. И не оказывала тогда серьезного сопротивления. Затем политика «бега на месте» дала возможность реакционерам «выйти из окопов». При этом несомненной заслугой Горбачева является введение парламентаризма в СССР (позже Ельцин отнимет это право у граждан России, а некоторые президенты других постсоветских государств, по примеру Ельцина, поступят так же, хотя и без танкового расстрела парламента).

Если вспомнить историю, Ленин начисто отрицал необходимость парламента как представительной власти, имеющей исключительное право на законодательство, называя парламенты «изобретением буржуазии». Горбачев превратил Верховные Советы СССР и союзных республик в действующие парламенты, ввел в Конституцию СССР принцип разделения властей, обеспечил граждан демократическим избирательным законом и т. д. Все это — выдающиеся его достижения.

Но что касается вопросов нового государственного устройства, включая отношения между СССР и союзными республиками, а также полного отстранения КПСС как единой государственной партии от власти — у него здесь не было точного представления того, как это осуществить и следует ли вообще это делать. Поэтому он взялся за Союзный договор, не представляя последствий этой затеи.

Спад

К началу 1991 г. горбачевская перестройка выдохлась — вместо крупных новаторских проектов в политике Кремля стали преобладать риторика, бесконечные дискуссии. Это при том, что на политической сцене появился новый феномен — сепаратизм, регионализм и национализм. Союзные и региональные лидеры охотно подхватили эту «игру». Началась откровенная торговля вокруг «нового союзного договора», идей экономической и политической самостоятельности республик. Горбачев упустил инициативу, он просто реагировал на события, вызванные его же политикой. С целью нейтрализовать сепаратизм он выдвинул идею о «всесоюзном референдуме по вопросу единства СССР» — совершенно избыточное мероприятие, поскольку ни общество, ни республики не ставили до объявления референдума вопроса о «выходе» из СССР.

Политический кризис проявлялся в предельной напряженности отношений между союзным центром и союзными республиками. Упадок эффективности сверхцентрализованной управляющей системы и финансовых поступлений в бюджет (в том числе под влиянием мировой конъюнктуры на нефть и газ) привел к нарастанию требований со стороны союзных республик дать им больше всего — и политических, и финансовых, и экономических возможностей и полномочий в целях решения (прежде всего) социально-экономических задач. Раньше других эти требования были сформулированы руководителями прибалтийских республик. Отказ союзного центра на расширение их экономических полномочий, причем в условиях продолжения экономических неудач, привел к эскалации их требований — в направлении большей политической самостоятельности. В ответ на это Горбачев выдвинул свою совершенно порочную, гибельную концепцию «Союзного договора».

Ослабление союзного центра проявилось также в волнах межэтнических столкновений по всей окраине советской империи — почти так же, как эти столкновения проходили в периоды резкого ослабления царской империи (1905–1907, 1911–1913,1916-1917 гг.). Средняя Азия, Кавказ, Приднестровье, Прибалтика уже стали ареной разного рода конфликтов и даже военных действий на этнической основе, а в центрах «культурной России», как грибы после дождя, нарастали шовинистически-националистические организации, импульсы которым были заданы как «демократами первой волны», так и самими теоретиками ЦК КПСС, поднявшими вопрос «об эксплуатации России союзными республиками» и даже — «об отделении России от СССР». Продвинутая московская журналистика периода гласности называла народных депутатов СССР, собравшихся на Первый съезд в 1989 г., не иначе как «тюбетейками». Историки, занимавшиеся исследованием периода предреволюционной России, моїут найти огромное число фактов и ситуаций, удивительно напоминавших новейшую российскую политическую сцену периода конца 80-х — начала 90-х гг., включая поведение элитарных слоев общества, как бы потерявших способности к мыслительной деятельности.

Одновременно происходило интенсивное нарастание процессов сепаратизма (в республиках России) и регионализации (в областях и краях). Эти процессы по большей части развиваются «сверху вниз», от партийно-административной бюрократии, которая боится потерять власть. Руководители краев, областей и автономий России в те времена даже бравируют тем, что они «России не подчиняются». (Это относилось ко всем без исключения республикам Северного Кавказа, Татарии и Башкирии.)

Политический кризис, таким образом, охватил и Российскую Федерацию, во многом благодаря деятельности союзных органов власти. Трудно сказать, что это было сделано по глупости. Например, Закон «О субъектах СССР», по которому автономные республики выступают субъектами СССР (субъектами союзного государства), — с юридической точки зрения это ущербный закон: нельзя рядом ставить целое и часть целого; налицо юридический казус (коллизия права). Но даже не это главное — главное то, что этот закон стимулировал борьбу российских автономий за право их выхода из Российской Федерации. Вместо системной политической философии союзные власти ограничивались предложением паллиативных мер — такой подход диктовался, скорее всего, от сознания бессилия силы, воплощенной в центральном руководстве, в правительственном сегменте СССР.

В тот период мировое сообщество с интересом и тревогой наблюдало за маневрами руководящих кругов СССР, оно видело, как стремительно слабели позиции второй мировой державы. Запад, однако, стремился к расширению деловых отношений, сотрудничеству. Внешнеполитическая деятельность правительства СССР была, однако, все еще крайне архаичная, не учитывала идущие процессы глобализации и новый уровень интернационализации финансово-хозяйственных процессов мировой экономики, что усиливало связи и взаимозависимости стран и регионов. Премьер Павлов громогласно заявил, что, дескать, международные банкиры готовили заговор против Горбачева. И… разом отпугнул от Союза весь деловой мир, в то время как стране требовались инвестиции и капиталы, деловые и управленческие услуги Запада.

Приход к власти в России команды Ельцина — Хасбулатова

Демократические изменения, осуществленные Горбачевым, в том числе новый избирательный закон 1989 г., позволили прийти к власти в Российской Федерации в 1990 г. новым политикам. В ходе избирательной кампании в Российской Федерации в конце 1989-го — начале 1990 г. я был избран народным депутатом России от Грозненского городского избирательного округа. Моими соперниками были высокопоставленные должностные лица в Чечено-Ингушской автономной республике: второй секретарь республиканского комитета КПСС, министр по телевидению и радиовещанию, генеральный директор крупнейшего в регионе машиностроительного завода «Серп и Молот» (до февраля 1944 г. этот завод возглавлял мой отец) и еще несколько кандидатов. В Москве народным депутатом СССР был избран Борис Ельцин; он же был избран его избирателями в Свердловске народным депутатом России.

В мае 1990 г. вновь избранные народные депутаты России собрались на свой Первый съезд народных депутатов в Кремлевском дворце съездов. Напомню, в соответствии с фундаментальными конституционными изменениями по инициативе Горбачева отныне вся власть в Российской Федерации принадлежала съезду народных депутатов, а депутаты, как я упоминал ранее, избирались исключительно избирателями в ходе острой конкурентной борьбы между многими соперниками. Это важно отметить, поскольку в период, когда ельцинский Кремль объявил войну Верховному Совету в 1992 г., проельцинские пропагандисты пустили в оборот термин «брежневская конституция», которую якобы «защищает Верховный Совет», а также подлую идею о «недемократичности выборов российских парламентариев», которую охотно подхватили на Западе. Но от этой «брежневской конституции» уже к началу нашей деятельности в 1990 г., по существу, ничего не осталось: она была заменена на «горбачевскую конституцию».

На этой демократической конституционной базе мы и пришли к власти в России в ходе работы Первого съезда народных депутатов. Интересно и то обстоятельство, что союзные власти, в том числе и сам Горбачев, пытались противодействовать избранию Ельцина Председателем Верховного Совета России, но при этом они не выходили «за рамки приличия». Уже действовала демократия, введенная самим Горбачевым, — вот в чем состоял глубокий смысл горбачевского прорыва в демократию — отныне даже он, всесильный генсек ЦК КПСС и первый президент СССР, не мог так просто действовать, игнорируя закон, инициатором которого он и явился.

Всего депутатов съезда было 1034 человека. Съезд, согласно новой горбачевской конституции, обладал всей полнотой власти на территории Российской Федерации. Он не был постоянным органом, собирался один раз в год. Его также мог созывать Верховный Совет на внеочередной съезд — если возникали сложные обстоятельства, которые мог рассматривать исключительно высший орган власти в стране. Съезду надлежало избрать Верховный Совет в качестве Парламента Российской Республики. Верховный Совет, по предложению Председателя, избираемого съездом, формировал правительство России. Таким образом, выборы Председателя Верховного Совета были решающим актом, свидетельствующим о том, кому принадлежит власть в Российской Федерации.

Поэтому на Первом съезде народных депутатов, который проходил в мае — июне 1990 г., разгорелась сильнейшая борьба вокруг поста Председателя. Мы, демократы, предложили Ельцина, коммунисты выдвинули своего секретаря ЦК Компартии Полозкова. Поддержка Ельцина среди депутатов не была абсолютной даже в Москве. Дело в том, что два года, когда Ельцин был первым секретарем московского городского комитета КПСС и обладал абсолютной властью в Москве, он мало что сделал полезного для горожан. Люди, несомненно, ценили в нем то, что он открыто критиковал ЦК КПСС и Горбачева, по большей части — в силу новизны и необычности такой открытой критики, но они не были готовы безоговорочно его поддержать. Поэтому среди депутатов, избранных в Москве и Московской области, было много тех, кто решил поддержать не Ельцина, а Полозкова.

Исход борьбы решила высокая активность, в общем, не очень большой группы депутатов — демократов и примкнувших к ним депутатов из разных избирательных округов, не связанных с центральной и местной партийной бюрократией. Мы объясняли им, что избрание Ельцина поможет им в решении социально-экономических проблем их регионов в большей мере, чем если они будут иметь дело с догматиком-коммунистом Полозковым. Это находило понимание — в провинциях надоели партаппаратчики со Старой площади, которые приезжали в «командировки» исключительно для проверок и выволочек вне связи с какой-либо конкретной помощью бедствующему населению провинций. А когда Ельцин заявил, что в случае своего избрания председателем он предложит съезду избрать своим первым заместителем представителя национальных республик — это увеличило поддержку среди депутатов, — большинство их поняло это как намек на меня — я уже тогда имел большую популярность в обществе как автор многих критических статей по экономической политике Горбачева — Рыжкова, в том числе в области ценовой политики (о чем я ранее упоминал). Большинством всего в 5 голосов Председателем Верховного Совета России был избран Ельцин (в ходе нескольких туров голосований). В ходе двух туров голосований был избран также я его первым заместителем (по настойчивой рекомендации Ельцина.)

Проиграв пост председателя, коммунисты решили не допустить меня, известного профессионального экономиста с либерально-демократическими взглядами, к руководству Верховным Советом, к тому же поддерживаемого автономиями (они уже в тот период имели определенные противоречия с областями и краями). Но, заслушав мои ответы на вопросы по самому широкому спектру общественно-экономической и общеполитической тематики, в том числе и в области отношений России и Союза СССР, съезд народных депутатов избрал меня первым заместителем председателя Верховного Совета России. Так я стал первым заместителем Ельцина и работал в этой должности до его избрания Президентом России 12 июня 1991 г.

На этом съезде была принята Декларация о суверенитете России, которая, по сути, ставила лишь одну, но серьезную задачу: передать в ведение Российской Федерации значительную часть вопросов социально-экономической политики, которые находились под юрисдикцией СССР. Но из этой Декларации пропаганда создала некое «разрушительное оружие», которое якобы «взломало» каркас СССР. Это — неправда.

Тогда же, в июле 1990 г., Верховный Совет России по предложению Ельцина избрал в качестве председателя Совета министров Ивана Силаева, крупного организатора военно-промышленного комплекса. Его заместителями стали Юрий Скоков, руководитель одного из крупнейших промышленных предприятий, а также Григорий Явлинский, который вместе с академиком С. Шаталиным разрабатывал программу экономической реформы. Отмечу, что мы все трое руководителей России — Ельцин, Силаев и я — вплоть до завершения разгрома ГКЧП в августе 1991 г., относились друг к другу с большим уважением, часто встречались в формальной и неформальной обстановке, согласовывали вопросы и позиции по наиболее важным вопросам внутренней политики, действиям и решениям.

Таким образом, итогом горбачевских демократических реформ явилось то, что в Российской Федерации впервые за 70 лет существования СССР произошла мирная демократическая революция и коммунисты, проиграв выборы, парламентским путем уступили власть беспартийной команде демократов, которые избрали руководство России во главе с Ельциным — Хасбулатовым — Силаевым.

Постановление Съезда народных депутатов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики

О Председателе Верховного Совета РСФСР

Съезд народных депутатов РСФСР постановляет: Избрать Председателем Верховного Совета РСФСР товарища Ельцина Бориса Николаевича.

Первый заместитель Председателя Верховного Совета РСФСР Р.И. Хасбулатов

Москва, Кремль

Всесоюзный референдум и избрание Ельцина Президентом России

Ельцин тяготился работой Председателя Верховного Совета, что требовало большой личной организованности, самодисциплины, хладнокровия, чтения огромного количества документов («бумаг»), в общем, скрупулезного знания дела, знания депутатов, умения общаться с ними, войти в контакт. Всего этого он был лишен начисто и прежде всего отличался малой работоспособностью и леностью, вечно жаловался на здоровье, отличался подозрительностью. Десятилетия руководящих должностей в партийной системе полностью отучили его от нормальной работы. Постоянно ввязывался в споры, делал неуместные реплики, допускал плоские шутки. Я сам большой любитель разного рода иронии, иногда шутки и пр., но у Ельцина это выглядело как-то грубо, не вызывало улыбку. Намеченная повестка заседаний Верховного Совета, когда эти заседания проводились под его председательством, никогда не выполнялась. Наши депутаты того периода — это были сложные люди, прошедшие отбор в жесткой борьбе с партийной бюрократией, образованные, опытные и самостоятельные — не видели в нем интеллектуальной и организационной силы. И хотя многие из них числились в КПСС, но по своим воззрениям это были люди разных идейных установок. Большая группа депутатов (приблизительно четвертая часть всех депутатов) состояла во фракции «коммунисты России»; почти столько же входили в «крестьянскую фракцию»; менее четверти — во фракцию «демократов», какое-то число — во фракции «республиканцев» и «христианских демократов». Фракции постоянно находились в движении — «умирали» одни, возникали другие. За исключением фракции коммунистов, какой-либо партийной дисциплины при принятии законопроектов (в ходе голосований) не существовало. Поэтому важна была позиция председательствующего на сессии (Председателя Верховного Совета или его заместителя), который смог бы убедить депутатов в необходимости принятия данного закона или иного нормативного акта. Такого дара убеждать депутатов, вызвать у них доверие к своей позиции у Ельцина не было.

Но он как человек опытный (тридцать лет работы к партийной системе) быстро понял, что я могу вести эти заседания лучше его, и почти перестал появляться на сессиях Верховного Совета, предпочитая ездить но регионам, на юг и за границу. Но тогда эти соображения, о которых я пишу ныне, мне и в голову не приходили — я считал необходимым действовать так, как действовал — эффективно, имея цель всегда добиваться поставленных нами с Ельциным задач и усматривая в этом свой нравственный и служебный долг, в том числе перед ним, Ельциным. Но, как отмечено выше, было очевидно, что Ельцин тяготился работой председателя. Особенно это стало очевидным после сентябрьского (1990 г.) инцидента с его автомобилем, когда он заподозрил покушение и впал в длительную меланхолию. И когда как-то в нашей беседе в Архангельском он поведал мне, — а это было в конце декабря 1990 г., — что хотел бы внести такие изменения в Конституцию, которые позволили бы ему быть избранным Президентом России, — я все понял с полуслова и взял курс на подготовку конституционных изменений.

Это, однако, было задачей труднейшего характера. У нас с Ельциным не было в парламенте ощутимого большинства, приходилось постоянно лавировать, привлекать на свою сторону депутатов логикой доводов, убеждением, красноречием, шуткой или жесткой критикой той или иной позиции оппонента или противника. Если бы я поставил в повестку заседания сессии Верховного Совета вопрос о «введении в Конституцию статей о президентстве», они оказались бы немедленно отвергнутыми почти всеми, в том числе и демократами. Не говоря уже о том, что на съезде народных депутатов, на котором надлежало их окончательно утвердить, чтобы они приобрели законную силу, на это нечего было даже рассчитывать.

Поэтому я предложил действовать через Конституционную комиссию, которая Первым съездом депутатов была уполномочена подготовить проект новой Конституции России. Ее председателем был избран Ельцин, а я стал его заместителем. Вскоре в этот проект стараниями Олега Румянцева (ответственный секретарь комиссии) были введены статьи, регулирующие полномочия президента. При докладе Олега Румянцева на заседаниях палат парламента идея президентства в России была впервые «вброшена» в обсуждение. Постепенно она укрепилась в сознании наших депутатов.

Следующий этап был связан с интенсивной подготовкой Горбачевым (начиная с нового, 1991 г.) страны к референдуму по вопросу единства СССР. В тот период вокруг Ельцина группировались весьма влиятельные люди (называющие себя «демократами»), которые внушали ему, что «России не следует участвовать в этом референдуме», что «Горбачев проводит этот референдум для укрепления своей личной власти» и т. д. И, к моему удивлению, Ельцин стал публично высказывать эти дурные мысли. Я тогда решил основательно поговорить с ним. Это было незадолго до того, как Горбачевым было окончательно принято решение о дате референдума в марте 1991 г.

В кабинете Ельцина мы тогда вдвоем провели около 2 часов, обсуждая вопрос: участвовать или не участвовать России в референдуме о единстве СССР. Ельцин ссылался на Афанасьева, Попова, Старовойтову и прочих демократов, по мнению которых «Горбачев стремится через референдум закрутить гайки» — то есть начать «откат» от его же реформ. Я высмеял такую позицию, прямо сказал собеседнику, что мы, российские руководители, даже при огромном нашем противодействии, не в состоянии блокировать этот референдум на территории РСФСР. Что же он, Ельцин, не знает ситуации в России, в ее провинциях? Повсюду местные власти обеспечат его проведение — идея единства СССР дорога народу. Поэтому нам надо избрать другую тактику, которая должна заключаться в следующем:

• Не препятствовать проведению горбачевского референдума о единстве СССР, а более того, поддержать это мероприятие, занять позицию активного сторонника сохранения единого Союза ССР.

• Участвовать в разработке нового Союзного договора, поскольку эта идея получила свое автономное развитие и на нее поставил карту Горбачев. Хотя я лично считаю саму эту идею пагубной, но она уже захватила умы людей, придется с этим считаться, и трудно что-либо изменить в данный момент.

• Внести в референдум наш, российский вопрос: «Согласны ли граждане России на то, чтобы в РСФСР действовал всенародно избираемый президент?»

Я сказал Ельцину: «Если Горбачев сам помогает нам решить нашу задачу через референдум, зачем же отталкивать эту помощь?»

Ельцин был в восторге от этой идеи, он оглушительно хохотал. «Ну, Руслан Имранович, вы молодец! Замечательная идея! Мы переиграем Горбачева! — азартно воскликнул Ельцин. — А ведь меня убеждали в обратном!» Кто его «убеждал», для меня не было тайной.

С этого периода Ельцин активно поддержал и референдум, и Союзный договор Горбачева. Поэтому мартовский 1991 года Внеочередной съезд народных депутатов России, созванный по инициативе «шестерки» для свержения Ельцина с поста председателя, закончился нашим триумфом (об этом ниже). В докладе Ельцин решительно заявил о необходимости участия России в разработке нового Союзного договора с учетом проведенного референдума и необходимости подготовки к выборам Президента России, поскольку эта идея получила поддержку в ходе референдума. Напомню: на мартовском референдуме более 63 % всех избирателей проголосовали за сохранение СССР, при этом около 80 % избирателей России высказались в пользу учреждения в России поста президента. Мы, сторонники Ельцина, получили беспроигрышный козырь для внесения в Конституцию соответствующих поправок, регламентирующих права и обязанности Президента России как высшего должностного лица Российской Федерации (но не главы государства; коллективным главой Российской Федерации — государства — являлся съезд народных депутатов как высший орган власти).

Однако справедливыми были требования народных депутатов, чтобы предусмотреть гарантии того, чтобы «президент России в один прекрасный день не стал диктатором». Для этого Конституционная комиссия и Верховный Совет должны были разработать, принять и представить очередному съезду народных депутатов комплект законов в едином пакете:

• Закон о Президенте России,

• Закон о Конституционном суде,

• Закон о Чрезвычайном положении.

Пакет из этих трех законов нами был разработан (плюс Закон о введении президента в систему власти), принят на Верховном Совете и представлен IV съезду депутатов.

Все эти фундаментальные законы подверглись серьезному многодневному анализу и обсуждению парламентариями и были приняты съездом народных депутатов. Был избран Конституционный суд во главе с одним из наиболее опытных юристов в СССР профессором Валерием Зорькиным. В действующую Конституцию России были введены дополнительные статьи, укрепляющие принцип разделения властей, ее демократический характер.

В результате 12 июня 1991 г. первым Президентом России был избран Борис Ельцин. Я, как исполняющий обязанности главы Верховного Совета, который фактически руководил его избирательной кампанией, — в Кремле, на торжественном заседании съезда народных депутатов России, приводил первого президента к присяге на Конституции России. И которую он, Ельцин, спустя два года, расстрелял из танковых пушек вместе с парламентом, который привел его к Власти. Очень интересно и то обстоятельство, что российское TV, часто показывающее момент принесения присяги первым Президентом России, тщательно «вычеркивает» всю картину, в том числе иллюстрирующую того, кто приводил к присяге Ельцина. Такая в России странная демократия. Такие нравы, мораль.

Программа экономической реформы премьера Ивана Силаева

Программу реформы, разработанную российским правительством во главе с Иваном Силаевым и одобренную Верховным Советом, кратко можно изложить следующим образом.

Первое. Структурную реформу органов исполнительной власти планировалось начать с реорганизации российского правительства и далее — по всей системе органов власти. Предусматривалось движение по муниципализации местных советов, усиления их финансовой базы. Они должны были сформировать «муниципальную» экономику. Это соответствовало нашей общей политике по муниципализации советов, одобренной съездом народных депутатов.

Второе. Значительное развитие кооперативной собственности должно стать одним из приоритетных направлений политики. Кооперативное движение объединяет миллионы мелких товаропроизводителей, торговцев, ремесленников, крестьянские хозяйства и т. д. Здесь в первую очередь может развиться мощная платформа мелкого частного предпринимательства, как основа новой экономической системы, своею рода ее платформа. Эта платформа во всех развитых странах является базисным элементом всей экономической системы капиталистического рынка. Эту роль она, несомненно, должна была выполнять в наших условиях, имея свою «нишу» в создающейся рыночной экономике (среди других форм и разновидностей собственности).

Третье. Были намечены широкие законодательные действия (начавшие осуществляться), включая те, которые обеспечивали приватизацию прежде всего в сфере производства продовольствия, торговли, легкой промышленности, сфере услуг банковской деятельности. Такая политика, приведенная в действие, могла достаточно быстро создать смешанный сектор экономики как своего рода «каркас» формирующегося рынка.

Четвертое. Этот «каркас» сектора смешанной экономики предполагалось дополнить соответствующими финансово-банковским институтами. В этих целях был создан Банк России на базе российского отделения Банка СССР, который тогда возглавлялся Геращенко. Помнится, меня пригласил Михаил Горбачев к себе для «разборки» ситуации с российским Центральным банком. Здесь же находился Геращенко. Горбачев потребовал отказаться от создания Банка России, пригрозив, что «подпишет указ, ликвидирующий всю эту вашу затею»… Похоже, он все еще не понимал, что в рыночной экономике невозможно что-либо сделать на базе единственного союзного банка. Разговор с Президентом СССР был трудный, но я сумел посеять какие-то сомнения в его мыслях — наш Банк я отстоял. Тогда же мы форсированно завершили создание другого, Внешторгбанка, решение о котором было принято (тоже по моей инициативе еще в ходе работы 1-го съезда народных депутатов в мае — июне 1990 г.). Оба эти банка должны были создать разветвленную систему кредитного обеспечения создающегося сектора конкурентной смешанной экономики в России. Такие подходы разделял премьер России Иван Силаев. К кооперативному сектору тогда нами был «привязан» мощный «Агропромбанк», который возглавлялся талантливым и очень порядочным Лихачевым, обезопасив его от «наскоков» правительственных чиновников (это уже после 1991 года, при «плохише» Гайдаре).

Пятое. Был разработан проект постановления Верховного Совета России, отменяющий монополию внешней торговли (на территории России). Этот документ имел текущей задачей ликвидацию дефицита продовольствия и товаров народного потребления, что могло бы создать «временный лаг», позволяющий более или менее свободно осуществить качественные экономические преобразования без угрозы возникновения социальных конфликтов. Вопрос прорабатывался Силаевым с союзными властями, поскольку все внешнеторговые предприятия входили в систему централизованного управления через Министерство внешней торговли СССР. Он был принят осенью 1991 г. Силаев уже давно был изгнан из правительства России. Таким образом, у руководства был уже основательно проработанный план экономического реформирования России, еще в первой половине 1991 г. — задолго до прихода контрреформаторов, после августовской победы. Кстати, никто не знал того, какие позиции занимали эти люди в трагических событиях.

Начало конфронтации по оси «Ельцин — Горбачев»

Меня сильно беспокоил конфронтационный стиль, сложившийся между руководством СССР и России. Часто встречаясь с Николаем Ивановичем Рыжковым, я приходил к выводу, что с ним можно было договориться по многим вопросам, о чем я высказался в разговоре с Ельциным. Он был недоволен моим мнением, но ничего определенного не сказал, да и его мнение по этому поводу меня не очень беспокоило. Однако Силаеву Ельцин высказал свои «соображения» — нечто типа того, что вот, дескать, вы с Хасбулатовым налаживаете связи с Рыжковым, не спрашивая моего мнения. Я только рассмеялся, услышав это, но Силаев был встревожен.

А между тем давление на Горбачева и Рыжкова усиливалось по всем направлениям, с одной стороны — резко выступали руководители союзных республик, с другой — партийные функционеры, с третьей — демократы и особенно жестко — группа народных депутатов СССР, которых поддерживала пресса (МДК). Обвинения были стандартными — Горбачев и Рыжков «отступают» под натиском партийной бюрократии. Реальные факты и анализ существующих проблем сочетались с вымыслами, но были и основательные аргументы, в частности упреки в медлительности реформаторских действий.

Выждав подходящий момент, я зашел к Горбачеву, сказал, что меня тревожит общая ситуация, не считаю позитивной роль «оппозиции», которую нам, российским руководителям, приходится играть. Полагаю, что президенту страны надо вырваться вперед в плане серьезных инициатив в деле существенного продвижения реформы. Для этого я посоветовал сделать ударение на следующих двух моментах политики.

Первый момент — отодвинуть проблему Союзного договора на неопределенное время.

Второй момент — предложить экономическую реформу — намного радикальнее по сравнению с «самыми радикальными» их вариантами, в том числе «программой 500 дней». Центральная идея при этом — денационализация (приватизация) экономики на базе полного признания частной собственности. Этим самым Президент СССР выбьет почву из-под ног самых радикальных критиков, вернет доверие широких масс.

Третье — немедленно следует принять Указ президента, отменяющий государственную монополию на внешнюю торговлю — это даст возможность начать импорт продовольствия — только таким способом мы можем решить проблему ликвидации нехватки продуктов питания. Это предоставит дополнительное время для тщательной подготовки закона и иных мероприятий по приватизации.

Горбачев внимательно слушал. Потом говорит: «Идея хорошая, я думал над ней. Но, Руслан, что скажет рабочий класс? — «Горбачев вводит капитализм/» — Яне могу на это пойти!»

Я. Ленин на это пошел — у него дела были посложнее. Дэн Сяопин пошел — результаты видит весь мир. Я могу помочь подготовить доклад для вашего выступления по TV. А насчет рабочего класса, Михаил Сергеевич, Вы заблуждаетесь, — рабочий класс давно говорит: пусть Горбачев вводит или социализм, или капитализм — нам надо кормить семьи, пусть даст работу, заработную плату; возможность покупать то, что нам нужно для жизни. Вы начали перестройку, дали демократию — Вам надо и завершать это дело. Решайтесь, Михаил Сергеевич!

Горбачев. Я подумаю, но я не Ленин, Руслан… Спасибо…

Вскоре в результате жесткой критики на Президентском совете правительство Рыжкова ушло в отставку. Главой нового правительства стал Валентин Павлов. Ждать каких-то серьезных шагов в направлении улучшения дел уже не стоило… Вскоре мы на сессии Верховного Совета России приняли постановление «О внешнеэкономической деятельности», в котором была отменена государственная монополия на внешнюю торговлю на территории Российской Федерации, предоставлены гарантии иностранным предпринимателям, установлены иные льготы.

Все это дало определенный эффект в плане ликвидации острого продовольственного дефицита уже в первом квартале 1992 г. Так была отменена действовавшая более 65 лет государственная монополия внешней торговли.

Глава 4

ПРОТИВОСТОЯНИЕ ПО оси «ГОРБАЧЕВ-ЕЛЬЦИН»

Истоки, причины

Начало конфликтов между союзными и российскими властями завязано, несомненно, в области личных отношений между Горбачевым и Ельциным. Ельцин был унизительно изгнан Горбачевым с вершины политического Олимпа — Политбюро ЦК КПСС, снят с должности первого секретаря московского городского комитета КПСС и секретаря ЦК КПСС и назначен заместителем председателя государственного комитета по строительству (в должности министра СССР). Тогда это расценивалось как величайшее унижение для руководителя ранга Ельцина.

Никто и предполагать не мог в то «тоталитарное время», что Ельцин, установив свою единоличную власть, вскоре установит такую «демократию», расстреляет своих парламентских оппонентов, а меня, своего наиболее преданного сторонника, буквально спасавшего его от не политической смерти, бросит в тюрьму КГБ «Лефортово». А после освобождения не предложит никакой работы, и даже в трудоустройстве членов семьи, в том числе детей, «будут проблемы». А Чубайс будет хвататься тем, что «Хасбулатов обратился к Ельцину с просьбой позволить ему (то есть мне) пользоваться Центральной кремлевской больницей (ЦКБ)». Могу сообщить, что в настоящее время, когда я пишу эту книгу, я не прикреплен ни к ЦКБ, ни к какой-либо другой больнице в Москве, — так же как и моя семья. Но это произошло позже, спустя всего лишь несколько лет.

А в тот период чувство справедливости довлело в обществе, казалось, что всякое обиженное властью лицо — это борец за справедливость и защитник народа. Поэтому Ельцина жалели, сочувствовали ему, критиковали Горбачева за «гонения» Ельцина.

В 1989 г. Ельцин был избран народным депутатом СССР — так он снова вернулся в большую политику, вопреки обещанию Горбачева не «пускать его, Ельцина, в политику». Это произошло благодаря горбачевской же политике демократизации. Он также был избран депутатом России и Председателем Верховного Совета России — о чем я писал выше. Горбачев при этом сделал все, чтобы не допустить его избрания на этот пост, но уже действовало демократическое право — и Горбачев являлся его пленником. Победа Ельцина была одновременно сильнейшим поражением Горбачева — результатом его же демократических преобразований — что делает честь этому реформатору.

Принятие Первым съездом народных депутатов России «Декларации о суверенитете РСФСР» необычайно взволновало и обеспокоило Горбачева и всю союзную бюрократию, усмотревших в ней покушение на свою власть — с этой даты следует вести отсчет началу противостояния Кремля с российским руководством. В основе этой Декларации, однако, была реально существующая проблема, суть которой заключалась в предельной концентрации экономических полномочий в руках союзного центра и почти полная правовая невозможность союзных республик воздействовать на экономические процессы в них. Соответственно, союзные республики были лишены правовых инструментов для проведения более или менее самостоятельного курса в экономической сфере. Именно против такого порядка с требованиями большей экономической самостоятельности выступали первоначально лидеры Литвы, Латвии и Эстонии еще на Первом съезде народных депутатов СССР в 1989 г. Если бы Горбачев более мудро и вдумчиво подошел к этим их требованиям, возможно, ситуация во взаимоотношениях между Кремлем и столицами прибалтийских республик не обострилась бы до крайностей в скором времени.

Таким образом, характер наших противоречий с союзным центром во многом был обусловлен традиционно централизаторским подходом к управлению народным хозяйством СССР, действующим со сталинской эпохи. В новых условиях этот наш реформаторский подход самым тесным образом стал переплетаться с отчетливым субъективным фактором — нездоровыми личными отношениями между двумя лидерами, Горбачевым и Ельциным. Я часто усматривал несправедливость, допускаемую Горбачевым в отношении Ельцина, и защищал его от нападок, в том числе в публичных выступлениях, через СМИ и т. д. Западному читателю, который привык к тому, что их лидеров постоянно критикуют, в том числе соперники, а также нашей молодежи, выросшей в новых условиях, надо знать, что в СССР, в обстановке строгой партийной цензуры, «большие начальники» не привыкли к тому, что их публично критикуют. Поэтому и Горбачев, и Ельцин относились крайне болезненно к публичной критике их действий. Но, высказывая критические замечания в отношении друг друга, они сами же и давали поводы СМИ для разного рода публикаций, в том числе иронического свойства. Все это усиливало их взаимное раздражение, что не могло не сказаться на отношениях в целом по оси «союзный центр — российское руководство». Поэтому часто все то, что осуществлялось по линии как российского парламента, так и правительства России, на союзном уровне воспринималось как действия, якобы наносящие «ущерб» СССР, его политике.

Говоря о причинах, которые привели к обострению отношений российского руководства и союзного центра в январе — феврале 1991 г., следует помнить нашу позицию относительно вильнюсских событий в январе, а также заявление Ельцина 19 февраля с требованием к Горбачеву о его отставке. Напомню, январь — февраль 1991 г. — это время, насыщенное важнейшими драматическими событиями во внутренней жизни СССР. Когда мы с Ельциным узнали о том, что в Литву введены войска, мы встретились (дело было в Архангельском, где мы жили по соседству), выехали за пределы поселка и провели небольшой обмен мнениями на тему «как нам действовать в этой обстановке». Занимать позицию умалчивания, как это делают лидеры других союзных республик, мы полагали для себя безнравственным, невозможным. Вначале было решено лететь вдвоем в Таллинн, потом приняли иную тактику — я остаюсь в Москве, готовлю заявление Верховного Совета но событиям в Таллинне, а Ельцин летит в эту республику и действует, имея мандат Верховного Совета.

Как показали события, это было правильное решение. Ельцин осудил применение войск в Литве, призвал к мирному диалогу Кремля с балтийскими республиками, заключил Договоры о дружбе и сотрудничестве России с Литвой и Эстонией. Это была мощная моральная поддержка для народов этих республик, испытывающих в тот период чрезмерное психологическое давление со стороны союзного центра. Тогда же, 19 февраля, Ельцин сделал резкое заявление, призвав к отставке Горбачева. Терпение Кремля окончательно лопнуло — было принято решение отстранить Ельцина от власти в Российской Федерации. Был приведен в действие соответствующий план — задача Кремлю не представлялась особенно сложной. Не учли, как признавались сами эти первые «путчисты», только одного — «фактора Хасбулатова» (как, впрочем, и в августе 1991 г.).

Кремлевский заговор против Ельцина — «шестерка»

Тактика Кремля была разработана с ударением на то, что личная поддержка российскими депутатами Ельцина всегда была минимальной, а его шокирующие выступления последнего времени («России нужны свои вооруженные силы», «Горбачеву нужно уйти в отставку», поддержка «сепаратистов» в Прибалтике и пр.) увеличили количество депутатов — противников Ельцина. Это был довольно правильный анализ. Поэтому разработчики плана устранения Ельцина решили осуществить классический «парламентский переворот». Группа влиятельных депутатов-коммунистов (фракция Рыбкина) подготовила «заявление», которое озвучивается на сессии Верховного Совета, требует срочно созвать Внеочередной съезд народных депутатов с одним вопросом: «О Председателе Верховного Совета РСФСР Б.Н. Ельцине». Собравшийся съезд оперативно снимает Ельцина с должности Председателя Верховного Совета. В этих целях ЦК КПСС и ЦК Компартии России мобилизовали все свои силы для успешного проведения этой «операции» по свержению Ельцина.

Уже после того как я сорвал этот «великолепный замысел» всех этих могущественных сил, представители мировой прессы задавали мне вопросы: «Объясните, что это было — заговор, попытка путча, инспирированная Кремлем? Кто в нем участвовал? Как вам — одному — удалось его предотвратить, когда, казалось, нет никаких шансов? Какую роль играл в этом заговоре против Ельцина президент Горбачев?» и т. д. При этом все аналитики были согласны в том, что только благодаря мне удалось спасти Ельцина от позорного изгнания с должности Председателя Верховного Совета России.

А началось осуществление парламентского переворота следующим образом. Ровно в 10 утра 27 февраля 1991 г. я занял ставшее привычным председательское место. (Ельцин давно перестал вести заседания парламента. А на этот раз он находился в Калининграде.) Я открыл начало работы Верховного Совета. Слева от меня — Светлана Горячева, заместитель Ельцина; справа — Борис Исаев — тоже заместитель председателя. В президиуме еще четверо, руководители палат — Владимир Исаков и Рамазан Абдулатипов и их заместители — Александр Вешняков и Виталий Сыроватко. Я начал согласовывать повестку рабочего дня, как вдруг Горячева попросила слова. Ну, как отказать в выступлении одному из заместителей председателя Ельцина? — хотя это была несколько странная просьба. Взойдя на трибуну, Горячева начинает зачитывать заявление, сделанное от имени шести руководителей Верховного Совета — то есть всего президиума, если исключить меня. В этом «заявлении» была осуществлена тщательная подборка всех деструктивных действий и выступлений Председателя Верховного Совета Ельцина, которые якобы «ведут к развалу СССР, нагнетанию напряженности в межнациональных отношениях» и т. д. Роль Ельцина оценивалась как провокационная деятельность, стремление усилить противоречия между союзным центром и республиками. Одновременно он обвинялся в том, что не выполняет свои прямые обязанности Председателя Верховного Совета, не контролирует деятельность правительства России, не помогает ему в решении вопросов, которые требуют внимания председателя, и т. д. Отмечу: многие обвинения, в общем-то, были справедливы. Но создалась ситуация, когда надо было спасать своего председателя от унизительного изгнания с высокой государственной должности с мотивировкой «провокатор, бездельник». Для чего, в таком случае, нужны такие «первые заместители», каким являюсь я? Так лихорадочно мелькали мысли в моей голове.

В конце выступления Горячева предложила: созвать съезд в ближайшие несколько дней (4–5 дней), утвердить повестку дня с одним вопросом — «О Председателе Верховного Совета РСФСР Б.Н.Ельцине», с целью снять его с этой высшей государственной должности в Российской Федерации. Это ее предложение было встречено одобрительными аплодисментами большинства депутатов Верховного Совета. «Дело плохо, — механически отметилось в памяти, — большинство явно недовольно Ельциным. Борьба будет трудной».

После Горячевой выступил Борис Исаев (как и Горячева, заместитель Ельцина), а также многие другие депутаты, поддержавшие предложения Горячевой. Особенно жестким было выступление Владимира Исакова, председателя одной из палат, — давнего соратника Ельцина еще по Свердловску, но ставшего его смертельным врагом в последнее время. Исаков — очень тяжелый человек, со смертельно скучным характером и каким-то злобным отношением к Ельцину и ко всем, кто поддерживал Ельцина. Он любил шокирующие выступления «от микрофона», например, сообщал всем, что тогда-то Ельцин был пьян, что он сделал такое-то «неприличное заявление» и т. д. А проельцинская пресса в ответ… немедленно начинала атаку на меня, выдумывая всякие небылицы на мой счет. Видимо, они считали, что Исаков действует, имея на то мое «согласие». Но Исаков ненавидел всех, кто поддерживал Ельцина, а меня в особенности. В общем, сыграл он откровенно провокационную роль и сделал много для ослабления позиций Верховного Совета России.

Исаков нашел еще целую «кучу» прегрешений Ельцина, потребовал созвать съезд депутатов и отрешить Ельцина от поста председателя. Была названа и дата проведения съезда — 4 марта, то есть через четыре дня. Выступило более 20 человек, в том числе и сторонники Ельцина. Но голоса последних почему-то звучали слабо и неуверенно, похоже, они уже примирились с грядущим поражением Ельцина.

Приходилось рассчитывать исключительно на себя. Все время внушал себе — не сорваться! Хранить спокойствие, сохранять самообладание, действовать филигранно четко, немного с иронией, как бы нейтрально-отстраненно; перевести обсуждение в спокойное русло, «убаюкать» парламент рассудительным ведением заседания — в противном случае разгоряченные и возбужденные депутаты могли потребовать смены председательствующего. И любой из заместителей Ельцина — Горячева или Исаев — немедленно поставили бы вопрос о дате съезда и его повестке на голосование. И получили бы нужное решение — это было бы поражением — за 4 дня до съезда мы с Ельциным не сумели бы развернуть работу и проиграли бы окончательно. Единственное оружие — логика, умение убедить, использовать внешний фактор — как мир будет расценивать наши действия: мы, Российский демократический парламент, или группа заговорщиков, которые в отсутствие председателя парламента коварно пытаются отстранить его от конституционного поста?

Настрой большинства депутатов вначале заседания был именно такой — быстро решить вопрос относительно даты проведения съезда и утвердить повестку: «О Ельцине». Моя задача была диаметрально противоположная — затянуть «вопрос», навязать серьезную дискуссию, логикой доводов выдвинуть другой вопрос повестки: «О социально-экономическом и политическом положении в Российской Федерации» и отодвинуть созыв съезда на месяц.

В ходе 6-часовой дискуссии мне удалось переломить ситуацию — убедить депутатов принять то постановление, которое перечеркнуло намерение «шестерки». Была и такая деталь: в соседней комнате президиума Верховного Совета непрерывно звонил телефон, помощник брал трубку — это названивал Ельцин, с тревогой спрашивал: «Что происходит?» — и требовал, чтобы я подошел к телефону. Я этого не мог позволить себе — в этом случае другой председательствующий мгновенно провел бы невыгодное для Ельцина решение. И только в перерыве я смог переговорить с Ельциным по телефону — он, конечно, был расстроен, кажется, не верил в благополучный для себя исход. Я, как мог, успокоил его, сказал, что добьюсь принятия вполне нормального варианта решения. Успокоил как мог. Даже по телефону чувствовал, как он напуган и деморализован.

Конечно, полной внутренней уверенности в победе в такой сложной обстановке у меня не было — слишком тщательно был подготовлен заговор, а большинство депутатов, обозленных Ельциным, были полны решимости его сместить. При этом они имели огромную поддержку Кремля — это укрепляло их в моральном — психологическом отношении, придавало внутреннюю силу и энергию. Я же видел свою силу исключительно в себе — от моею поведения зависела судьба Ельцина. Но, как мне представляется, сила политика, государственного деятеля заключается в том, что, когда он уверен в правоте своей позиции, он должен ее отстаивать до конца, с величайшим напряжением, мощно и уверенно, умно и логично. Это подчиняет противника, вызывает сомнения, сокрушает его волю. Только так можно и нужно действовать в такой сложной обстановке, притом действовать психологически очень тонко, не допуская ни малейших сбоев, — это приведет к немедленному поражению. Здесь очень многое зависит от силы воображения, мгновенного анализа обстановки, наблюдения за действиями противника, угадывания его шагов и аргументов, использования различного рода внешних факторов, которые остаются вне учета со стороны противника. В общем, это дело — сложное, совершенно тонкое, которое требует и знаний, и опыта, и умения, и интуиции — при этом не только аргументированно вести дискуссию, но и терпеливо, уважительно слушать оппонента, иногда — соглашаться с его доводами, но иначе их интерпретировать…

Дело в том, что мощная армия союзного партийно-госу-дарственного чиновничества имела огромное влияние на многих наших депутатов. К тому же большинство российского общества в целом не поддерживало устремлений прибалтийских лидеров к попыткам выйти из Союза. И позиция Ельцина в этом вопросе не была такой же популярной, как его позиция в области социально-экономической политики. Требование отставки Горбачева также вызвало реакцию самую противоположную — он все еще оставался авторитетным лидером, и его поддержка в обществе, несомненно, была более серьезной, чем позиции Ельцина. Поэтому нашим противникам — как в Кремле и Старой площади (где концентрировалась партбюрократия), так и среди наших депутатов — задача мгновенно созвать внеочередной съезд народных депутатов казалась сравнительно легкой задачей. Поэтому у них и возник, с их точки зрения, вполне логичный план действий: быстро, в течение нескольких дней созвать Внеочередной съезд народных депутатов и решить «вопрос о Ельцине». Они планировали «заслушать» Ельцина, затем с разгромным докладом выступает председатель палаты Владимир Исаков с обвинениями в попытках развалить Союз (в том числе с обвинениями в постоянном пьянстве) и прочих грехах; съезд принимает «нужное решение» — Ельцин отстраняется от руководства в России, соответственно — он не будет баллотироваться на президентских выборах 12 июня; президентство в России отменяется. Таков был «план», одобренный Горбачевым.

Ельцин: «Вы меня спасли! Я этого никогда не забуду, Руслан Имранович!»

Таким образом, с учетом всей сложнейшей обстановки моя задача заключалась в том, чтобы тактически переиграть не только «шестерку», а весь Верховный Совет, который, как я отметил выше, в своем большинстве относился негативно ко многим действиям и выступлениям Ельцина. Среди них на первом месте находились отношения с союзным центром. Все хорошо понимали, что при всех неверных подходах Кремля к союзным республикам — сохраняющихся централизаторских подходах и прочих ошибках — союзный центр теряет управление над страной, слабеет. В такой обстановке следовало помочь ему, предложить сотрудничество, а не терзать, не набрасываться с оголтелой критикой, тем более когда собственный набор ельцинских рецептов «лечения» крайне скудный. За период после избрания Ельцина Председателем Верховного Совета он не смог стать действительным моральным авторитетом для большинства депутатов, умным и способным человеком, имеющим свои мировоззренческие принципы. Многие уже были в нем разочарованы.

Поэтому передо мной стояла сложнейшая задача — полностью изменить настрой большинства депутатов. И это удалось осуществить — если с самого начала заседания многие депутаты просто кричали «Долой Ельцина!», то в конце шестичасовых дебатов тот же парламент и те же самые депутаты приняли спокойный и взвешенный документ, который даже намеком не исходил из первоначальной цели созываемого внеочередного съезда народных депутатов — стремления отправить в отставку Ельцина. При этом, казалось, все были довольны.

На самом деле это, конечно, было не так — Горбачев и руководство ЦК КПСС, Политбюро — все были в ярости: их «план» отстранения Ельцина провалился — «всех переиграл один Хасбулатов», как писала печать, с «блеском и фантастической изобретательностью». Верховный Совет согласился с моими доводами — созвать внеочередной съезд не через 4 дня, как того требовали заговорщики, а через месяц. Это давало нам с Ельциным абсолютные возможности подготовиться, к тому же это означало созыв съезда после референдума 16 марта, когда вся политическая обстановке в стране подвергнется изменениям, и, несомненно, в нашу пользу. Мне также удалось провести свою формулировку повестки дня будущего съезда — «О социально-экономической и политической обстановке в Российской Федерации» (вместо предлагаемой «шестеркой» повестки с вопросом «О Председателе Верховного Совета РСФСР Б.Н. Ельцине»). С этим докладом должен был выступить Ельцин.

В 16.00 мы благополучно завершили обсуждение этого вопроса принятием постановления парламента с созывом Внеочередного съезда народных депутатов в начале апреля, с указанной выше повесткой. Так завершилась эта борьба, на кону которой находилась политическая судьба Ельцина. Тогда я уже, в спокойной обстановке, созвонился с Ельциным, сообщил ему о результатах. Он в этот период (с 10 утра до 16 дня) непрерывно созванивался с помощниками, и те ему докладывали обстановку на нашем заседании, так что он был хорошо информирован о ходе борьбы за его политическую жизнь. Он благодарил и благодарил меня, — это, кстати, было не в его характере — он не умел благодарить никого. Сказал необычное: «Руслан Имранович, вы спасли меня. Я этого никогда не забуду!» А за что меня благодарить? — я всего лишь выполнил свой нравственный долг и долг его, Ельцина, первого заместителя, да и долг просто высокого должностного лица в Российской Федерации. А как иначе?

Внеочередной съезд народных депутатов вносит в Конституцию России положения, предусматривающие Институт президентства в России

…Съезд открыл свою работу в конце марта, уже после всесоюзного референдума 6 марта о единстве СССР. Ельцин выступил с предусмотренным докладом «О социально-экономической и политической обстановке в Российской Федерации». В нем был анализ ошибок и просчетов Верховного Совета, его президиума и российского правительства. С другой стороны, Председатель Верховного Совета показал степень нашего реального влияния на российские дела и высветил то огромное «белое пятно», которое лежит вне нашего воздействия, хотя и называется Россией. И в сфере экономики, и в сфере политики мы ощущаем откровенное вмешательство и блокирование наших решений. Не случайно я в одной своей статье написал о Ельцине: «Председатель — с петлей на шее и связанными руками».

Обстановка на съезде была вполне благоприятной для нас с Ельциным. Мы внесли в Конституцию статьи о президенте России, что открывало правовой путь для Ельцина стать первым российским президентом. Таким образом, попытку отстранить Ельцина заговорщическим путем мы превратили в свой триумф.

Уже спустя много лет, как-то при случайной встрече, Горбачев с иронией напомнил мне об этом событии: дескать, ты, Руслан, спас Ельцина от моего гнева, а он тебя «отблагодарил», бросив в тюрьму, а затем изгнал из политической жизни страны… А тогда, в 1991 г., я в первый раз спас Ельцина от позорного изгнания из большой политики.

Армия блокирует работу российских парламентариев. Мои переговоры с Горбачевым

О том, насколько решительно Горбачев был настроен сместить Ельцина с его поста руководителя России, хорошо иллюстрирует следующий эпизод. Он непосредственно показывает степень психологического давления на законно избранную народом России власть со стороны союзного центра. Вот что произошло тогда. В день начала работы Третьего съезда народных депутатов в Кремле в центр Москвы были введены вооруженные силы армии. Это фактически означало, что высшая власть России находится в окружении войск, причем значительных, численностью свыше 50 тыс. солдат и офицеров с бронетехникой. Депутаты сильно обеспокоены, спрашивают, с какой целью введены эти войска? Можно только догадаться, что с целью напугать, «надавить» на съезд, который и так был созван для того, чтобы свергнуть Ельцина. Этим самым был дан четкий сигнал тем, кто поставил вопрос о смещении Ельцина: «Держитесь! — я к вам пришел на помощь с армией, надо действовать смелее» — смещайте Ельцина. В этом и была суть введения крупного массива воинских подразделений в центр Москвы в эти дни, — Горбачев не хотел упускать возможности отстранения Ельцина от руководства Россией.

В такой обстановке чрезмерное силовое давление Кремля вызвало обратную реакцию у большинства депутатов: их возмутили действия союзных властей. И я полагаю, что большинство депутатов съезда продемонстрировали достаточно мужества в тех нелегких условиях. Интересно, кстати, и то, что двумя-тремя днями раньше управление московской милиции было выведено из подчинения Моссовета и переведено в одностороннее подчинение Министерства внутренних дел СССР. Таким образом, и Вооруженные силы, и московская милиция были противопоставлены властям России. В такой ситуации даже те из парламентариев, кто колебался в своем отношении к Ельцину, заняли позицию его поддержки.

Столкнувшись с Армией, окружившей Кремль в период, когда там только начиналась работа съезда российских депутатов, этот высокий форум прервал свою работу, выдвинув требование к президенту страны немедленно убрать войска из Москвы. Председатель Верховного Совета Ельцин, с согласия съезда, поручил мне, своему первому заместителю, встретиться с Михаилом Сергеевичем, выяснить этот вопрос и потребовать вывести войска из Москвы. С этим поручением я направился к Президенту СССР, в его кремлевские апартаменты. Он принял меня немедленно. Разговор у нас был довольно долгий, тяжелый. Я, как мог, убеждал президента, что Москва — не только столица СССР, но и столица России, — никто не вправе оказывать такое давление на российскую власть; в его же, Горбачева, интересах немедленно отдать приказ войскам покинуть Москву.

«С какой целью вы окружили съезд войсками?» — спрашивал я.

Горбачев ответил: «Для того чтобы защитить съезд депутатов России». И напомнил мне, что поводом для ввода войск послужило обращение 29 депутатов, которые подверглись на Втором съезде критике москвичей из-за их голосования, направленного против нашей программы экономической реформы. Эти депутаты решили почему-то обратиться к Президенту СССР с просьбой «обеспечить их безопасность».

Это — пояснение Горбачева, которое он выдвинул относительно мотивов введения вооруженных сил в Москву в эти дни. Абсурд, конечно, но повод, таким образом, был найден, чтобы оказать на нас силовое давление. Я же считал, что это — начало поражения реакционных сил, наметившегося уже с первого дня работы съезда — с введения войск для «охраны» 29 депутатов-штрейкбрехеров. Но надо было каким-то образом завершить этот нелепый конфликт — о том, что Горбачев прикажет армии «активно действовать» против нас, я, конечно, не верил.

Горбачев сразу же набросился на меня с обвинениями — дескать, «вы с Ельциным не даете мне завершить демократический процесс». Я возразил, сказав, что смешно говорить об этом, прибегая к помощи танковых войск и осаде парламента. Поэтому нам следует перейти к решению этого главного вопроса — выводу войск из Москвы, в противном случае съезд не будет продолжать свою работу.

Горбачев заявил, что до конца работы Российского парламента он войска не выведет. «Примите правильные решения, и проблем с Армией не будет» — так он сформулировал свою мысль. Очевидно, «правильные решения» подразумевали смещение Ельцина.

Я тоже разозлился, стал тверже и жестче. Ответил Горбачеву, что в условиях вооруженной осады работать Российский съезд не будет до тех пор, пока он не отдаст приказ о выводе Армии из Москвы и прекращении осады съезда.

Горбачев. Это не осада, а помощь, направленная на обеспечение безопасности ваших депутатов.

Я. Михаил Сергеевич, уполномочен съездом заявить вам, что съезд не нуждается в такой «помощи», и я требую от имени съезда убрать войска из Москвы.

— Вы требуете? — взвился в негодовании Горбачев.

— Да, Михаил Сергеевич, — я требую от вас выполнить решение высшего органа власти Российской Федерации и убрать войска. Вынужден разговаривать с вами именно таким образом, поскольку вы отказались, прибегли к силе. Вам остается два пути — или применить ее, эту силу, или отказаться от ее применения. Вы выводите войска? Даете нам, съезду народных депутатов, возможность работать или нет? Мне нужен Ваш конкретный ответ, который должен сообщить съезду. Что мне сказать?

Горбачев. Съезд будет работать — без тебя, Руслан, и «твоего» Ельцина.

Я. Без меня и без Ельцина съезд народных депутатов России работать не будет. Очень плохо, что вы, Михаил Сергеевич, этого не знаете.

— Увидим! — бросил Горбачев.

Я заметил ему, что парламент России сильно отличается от съезда депутатов СССР. Нет силы, кроме власти народа России, или божественной силы, которая может заставить работать наш парламент без Ельцина и Хасбулатова. И он, Горбачев, здорово заблуждается на этот счет. «Если президент СССР не желает дальнейшего обострения ситуации в стране, будет лучше отступить — вывести войска, затть достойную позицию. Другого пути у него нет. К тому же мы, российские руководители, ему понадобимся гораздо раньше, чем он думает». Горбачев рассмеялся: «Ну и самоуверенный ты, Руслан. Откуда это у тебя: Ельцин-то совсем другой!»

Горбачев, кажется, стал смягчаться, он — человек отходчивый, не злой, но очень упрямый, не хотел явно сдавать позицию. В конце разговора заявил, что «пока войска должны оставаться на занятых позициях, пусть ваш съезд работает», а он, Горбачев, «подумает». Он так и сказал: «Я подумаю. Но ты меня не убедил».

Я вернулся на сессию съезда, прошел в президиум, к председательствовавшему Ельцину, сообщил ему об отказе Горбачева вывести войска. Ельцин тут же предложил мне сообщить об этом съезду. Я взошел па трибуну и кратко пересказал содержание моей беседы с Горбачевым. Негодование было всеобщим — это была сильнейшая предпосылка к тому, что исчезли всякие разговоры относительно «отставки Ельцина» — ради чего и был инспирирован созыв внеочередного съезда.

Этот драматический эпизод, как в капле воды, отражает многие непродуманные, иногда — легковесные решения, принимающиеся на самых верхних этажах Союзной власти.

Убедившись в непреклонной позиции российского съезда и в том, что никакого раскола в нем нет и не предвидится, а всякие уверения «Союза коммунистов» (что они в состоянии отстранить Ельцина) беспочвенны, Горбачев — уже по своей инициативе — пригласил меня (через своего помощника) к себе в кабинет. Когда я вошел к нему, он, уже не с таким жестким лицом, как при первой встрече, сказал:

— Я тебе, Руслан, говорил, что «подумаю. А ты на съезде сообщил, что «Горбачев непреклонен в своем упрямстве». Почему ты это сказал? Я не упрямый. Я подумал над нашим разговором, оценил ситуацию, отдал приказ вывести из Москвы войска. Считаю, что съезд ваш примет достойные решения. Желаю успехов!

Я был обрадован этим его решением, поблагодарил его искренне и сказал ему, что от имени Российского съезда народных депутатов приглашаю его на наш съезд — хорошо было бы, если бы он выступил перед нашими депутатами. Заверил, что никто не будет его упрекать в чем-либо, поскольку все желали, надеялись на мирный исход конфликта и его, Горбачева, решения будут для всех всеобщей радостью.

Горбачев принял это мое приглашение вывести Армию из Москвы. Но не пришел. Вернувшись, я обо всем этом рассказал Ельцину, с тревогой ожидавшему моего возвращения в комнате президиума Верховного Совета. Мы объявили о начале работы съезда — депутаты уже знали о результатах моего вторичного визита к Горбачеву, поэтому были веселы — напряжение спало. Ельцин с удовольствием сообщил об этом депутатам, что сопровождалось известными «бурными аплодисментами».

Так закончилась эта неожиданная драма. Хотел бы подчеркнуть: я с уважением относился к Горбачеву в бытность его президентом страны, хотя порою критиковал его политические и экономические решения публично. На заседаниях Верховного Совета и съезда я не позволяю депутатам задевать достоинство Горбачева, как и Ельцина. Кстати, позже Горбачев вдруг ни с того ни с сего стал меня упрекать: «Почему вы мне письменного приглашения не прислали? Я бы пришел, вы меня не пригласили. Я говорю: «Как же так? Помимо моего приглашения, мы с Ельциным направили к вам целую делегацию с просьбой прийти к нам выступить: вы обещали и не пришли. Я сам звонил вашим помощникам, передавал, что мы ждем вас, идет примирение, желательно, чтобы здесь был президент страны, вы этого не помните?» А Горбачев в ответ: «Нет, никакого официального приглашения от вас я не получил. Ну, что сказать…

Что разводило Ельцина и Горбачева?

Может быть, Горбачев не захотел этого примирения фактически на проигранных позициях — видимо, он хотел зарезервировать за собой право на маневрирование. Помнится, после автомобильной аварии в сентябре 1990 г., когда Ельцин находился в Кисловодске на лечении, я вынужден был сделать очень резкое заявление на заседании Верховного Совета, в котором прямо сказал, что президент Горбачев выступает с недопустимо оскорбительных позиций в адрес Председателя Верховного Совета России Ельцина, чего он (Горбачев) не позволяет в отношениях ни с одним из других руководителей союзных республик. Эта моя позиция, в том числе основанная на четко выраженной личной преданности Ельцину, казалась Горбачеву (да и Ельцину) чем-то непонятным. Оба они были воспитаны в духе всесильной партийной бюрократии: любое должностное лицо, находящееся на более низкой ступени иерархии этой «системы», не может иметь мнение, расходящееся с мнением высшего должностного лица. У Горбачева это проявлялось в несколько закамуфлированной, замкнутой форме, у Ельцина — прямо и непосредственно, в том числе в жесткости в непринятии вообще такого человека, осмеливающегося допустить какое-то сомнение в принятом им решением или мнением. Это мгновенно вызывало у него просто враждебное отношение.

Мне лично очень хотелось, чтобы Горбачев пришел к нам, российским депутатам, выступил перед нами, рассказал свое видение ситуации в стране. А она — тревожная, и общество действительно нуждается в единении сил, прежде всего для решения экономических проблем. Мы с Ельциным на том же съезде народных депутатов убедили даже наших самых радикальных демократов в том, что обществу необходим Союзный договор. Это была наша поддержка Горбачева, но он высокомерно с позиций самонадеянности отверг ее. В свою очередь, Ельцин органически ненавидел Горбачева, психологически чувствовал себя не комфортно в личном общении с ним и сводил свои встречи с Горбачевым к минимуму, поручая мне решение вопросов взаимодействии России с высшим союзным руководством. На всех тогдашних совещаниях высших руководителей СССР и союзных республик в Кремле.

Итоги антиельцинской политики союзных властей

Итогом всей этой жесткой антиельцинской кампании союзных властей явилось то, что мы мастерски использовали всесоюзный референдум о единстве СССР 6 марта — вынесли на всенародное обсуждение «свой», российский вопрос о введении поста президента в России. Получив одобрение подавляющей части избирателей России, парламенту надлежало добиться положительного решения III съезда народных депутатов на соответствующие изменения в Конституции. Мы в рекордно короткие сроки разработали и приняли на сессии Верховного Совета три главных закона, которые потребовал принять III съезд. Это следующие: Закон о Президенте России, Закон о Конституционном суде и Закон о Чрезвычайном положении. Блок из этих трех законов мыслился как заслон на пути возможных поползновений будущего президента узурпировать власть в стране, то есть, грубо говоря, от возможности его превращения в диктатора. (Эти ожидания, как показали события осени 1993 г., не оправдались.)

И 12 июня 1991 г. был избран первый Президент России — им, разумеется, стал Борис Николаевич Ельцин. Меня позже, на съезде депутатов, избрали Председателем Верховного Совета вместо Ельцина. Таким образом, законодатель качественно изменил всю российскую политическую систему — она стала реально демократической, построенной на принципе разделения властей и резком расширении реальных прав и свобод граждан.

Но меня не покидали сомнения — может ли одна Российская Федерация, без всех других союзных республик, без союзного центра, обеспечить проведение намеченных реформ по достижению благосостояния народа? Ведь все наши, без сомнения, крупнейшие изменения, осуществленные в тяжелейших политических и иных условиях, при мощном давлении Центра, направлены прежде всего на решение этой задачи — улучшение положения народов России. Мои прогнозы относительно эволюции общесоюзной ситуации, при неэффективном союзном правительстве, слабеющем Горбачеве, были довольно пессимистичными. Общественная ситуация была в стране весьма нестабильной — в такой ситуации сценариев развития политических событий бывает множество, поскольку множество и факторов неопределенности.

Возьмем тот же основной политический вопрос — о новом Союзном договоре, который чрезмерно «затянулся». И это «затягивание» наносило мощные удары по единству СССР, несмотря на результаты референдума, причем в нем не участвовало шесть республик! Это — путь к дезинтеграции СССР, как этот факт можно игнорировать, а Горбачев — беспечен. Отсюда возникли два главных вопроса: первый — сколько союзных республик подпишут новый договор? Второй — каково реальное содержание этого нового Союзного договора? Например, нас, руководителей России, беспокоят попытки Горбачева, под давлением националов, «уравнять» в правах наши автономии с союзными республиками. Это — прямой путь к развалу Российской Федерации. Куда правильней было бы избрать пусть изменений Конституции СССР — через съезд народных депутатов. Примерно так, как это делали мы, российские парламентарии, с нашей Конституцией. Почему не работает Конституционная комиссия СССР? Вопросы, сомнения, терзания, размышления…

Но эти суждения к лету 1991 г. были уже не актуальны — Горбачев упрямо тянет нас в неизвестное. Поэтому, на мой взгляд, все дальнейшее развитие страны непосредственно связано с этим будущим — договором. Здесь должны быть найдены разумные компромиссы — союзного центра и союзных республик. Где этот компромисс? Он достаточно прост при всей кажущейся сложности: республики должны иметь такие широкие полномочия, но в тех пределах, за которыми начинается процесс разрушения единого союзного государства. Понимание этого весьма хрупкого равновесия крайне необходимо разработчикам договора. Этого понимания, как мне представляется, не хватает ни самому Горбачеву, ни руководителям делегаций, заседающих в Ново-Огарево. Я был серьезно встревожен относительно этого Новоогаревского процесса. Далее, второй момент, который, несомненно, играет определяющую роль в возможном развитии общей политической ситуации, — это состояние экономики страны. Правительство Павлова оказалось намного слабее правительства Рыжкова. Я часто вспоминаю слова Николая Ивановича Рыжкова:

«Руслану я ухожу., но ты еще неоднократно вспомнишь о моем правительстве — оно не такое слабое, как тебе представляется…» Это он сказал мне за несколько дней до своей отставки, когда мы вышли после заседания у Горбачева в Кремле, прогуливались, что-то обсуждая…

Союзное правительство показывало свое бессилие в условиях быстрого спада производства и ухудшения положения населения. Растет забастовочное движение. Это все тревожно. Поэтому разные аналитики-политологи делали самые мрачные прогнозы (особенно после заявления Эдуарда Шеварднадзе, когда он уходил с поста министра иностранных дел) о неминуемом приходе к власти диктатуры, необходимости стать Горбачеву «просвещенным диктатором» и пр. Я, откровенно говоря, не верил тогда в такой разворот событий в стране, но…

Похоже, что в глубине души президент (это мое предположение) примирился с потерей большей части союзных республик — Прибалтики, Закавказья, Молдавии. И с тем большей ожесточенностью союзный центр осуществлял давление на российские власти. В других республиках это не удается — они далеки от Кремля, да они и не имеют такого значения, как Россия, для Кремля. Поэтому была развернута отчаянная борьба Кремля с нами, за право управлять Россией. Не случайно я давно использую термин «двоевластие» в России. Однако после завершения драматического III внеочередного съезда российских депутатов, совпавшего по времени с подъемом забастовочного движения, сложились условия, позволяющие достичь согласия между нами и Кремлем — мы были готовы к этому. Но готов ли Горбачев? — Трудно сказать. У него была тогда труднейшая ситуация. Надо иметь в виду и то обстоятельство, что на президента СССР оказывали сильное давление не только «справа» (реакционная партийная бюрократия), но и «слева» — со стороны межрегиональной депутатской группы (МДГ); эти две политические силы сформировали неформальный антигорбачевский альянс. «Ультрадемократы» ведут борьбу против Горбачева. Я исходил из той серии, что российское руководство в такой обстановке должно поддержать Горбачева. «Демократы» и использовали против Горбачева негодный прием — объяснения в «сговоре» с реакционными силами в руководстве КПСС. Это неправда. Никто не сделал больше для отстранения КПСС от реальной власти, чем Горбачев. (В 1993 г. аналогичные «отношения» они будут использовать, уже пробив нас — российских законодателей, вводя в заблуждение мировое общественное мнение.)

База для согласия есть: например, можно было бы сравнительно легко договориться по тому же Союзному договору, совершенно четко определить те функции, которые в соответствии с Декларацией о государственном суверенитете РСФСР мы передаем в ведение Союзного президента, его правительства, и в то же время за нами, Россией, остается прерогатива осуществления экономической стратегии в России. Это был бы разумный, современный подход. Но, откровенно говоря, я не был уверен в том, что и у президента Горбачева, и у его советников хватит мудрости избрать такой бесконфликтный и наиболее «мягкий» путь взаимоотношений между СССР и союзными республиками…

Идея, которую изложил Ельцин на съезде, то есть идея широкого коалиционного правительства на базе союзных республик и политических течений, политических партий, их платформ и блоков, — это исключительно плодотворная идея. На этой основе можно было бы сформировать ответственное союзное правительство, пользующееся доверием общества, — в противном случае трудно осуществлять позитивное преобразование огромного государства, находящегося на перепутье. Эта идея пользовалась большой популярностью в политических кругах союзных республик — я это хорошо знал из практики своих частных контактов с парламентариями и правительствами этих республик. Горбачев упустил эту возможность для консолидации сил СССР.

Примечание. В 1993 г., когда у Ельцина была реальная возможность осуществить эту идею в рамках «круглого стола» — создать коалиционное правительство и добиться всеобщего согласия в российском обществе, он категорически отказался от нее. Поэтому я думаю, что указанное предложение Ельцина на III съезде было сказано им в чисто пропагандистских целях. Видимо, Горбачев знал Ельцина гораздо лучше, чем мы, народные депутаты, и никак не реагировал на эту инициативу.

Де Монтень

…Вследствие необузданности длящихся уже долгие годы гражданских войн мы мало-помалу скатились в наших краях к такой извращенной форме государственной власти, Quippe ubifas versum atque nefas (где понятия о дозволенности и запретном извращены. — Вергилий. Георгики, 1,505) — что, поистине, просто чудо, что она смогла удержаться. — Armati terram exercent, semperque recentes Convectare iuvat praedas et vivere rapto (Они обрабатывают земли вооруженные, и все время жаждут новой добычи и жаждут жить на ограбленном. — Энеида, VII, 748).

…Короче говоря, я вижу на нашем примере, что человеческие сообщества складываются и держатся, чего бы это ни стоило. Куда бы людей ни загнать, они, теснясь и толкаясь, в конце концов как-то устраиваются и размещаются, подобно тому, как разрозненные предметы, сунутые кое-как, без всякого порядка, в карман, сами собой находят способ соединиться и уложиться друг возле друга, и притом иногда лучше, чем если бы их уложили туда даже наиболее искусные руки. Царь Филипп собрал однажды толпу самых дурных и неисправимых людей, каких только смог разыскать, и поселил их в построенном для них городе, которому присвоил соответствующее название. Полагаю, что и они из самих своих пороков создали политическое объединение, а также целесообразно устроенное и справедливое общество.

Предо мной не какое-нибудь единичное злодеяние, не три и не сотня, предо мной повсеместно распространенные, находящие всеобщее одобрение нравы, настолько чудовищные по своей бесчеловечности и в особенности бесчестности, — а для меня это наихудший из всех пороков, — что я не могу думать о них без содрогания, и все же я любуюсь ими, пожалуй, не меньше, чем ненавижу их. Эти из ряда вон выходящие злодеяния в такой же мере отмечены печатью душевной мощи к непреклонности, как и печатью развращенности и заблуждений. Нужда обтесывает людей и сгоняет их вместе.

Это случайно собравшаяся орда сплачивается в дальнейшем законами, ведь были среди подобных орд и такие свирепые, что никакое человеческое воображение не в силах измыслить что-либо похожее, и, тем не менее, иным удавалось обеспечить себе здоровое и длительное существование, так что потягаться с ними было бы впору разве что государствам, которые были бы созданы гением Платона и Аристотеля.

И, конечно, все описания придуманных из головы государств — не более чем смехотворная блажь, непригодная для практического осуществления. Ожесточенные и бесконечные споры о наилучшей форме общественного устройства и о началах, способных нас спаять воедино, являются спорами, полезными только в качестве упражнения нашей мысли; они служат тому же, чему служат многие темы, используемые в различных науках; приобретая существенность и значительность в пылу диспута, они вне его лишаются всякой жизненности. Такое идеальное государство можно было бы основать в Новом Свете, но мы и там имели бы дело с людьми, уже связанными и сформированными теми или иными обычаями; ведь мы не творим людей, как Пирра или как Кадм. И если бы мы добились каким-либо способом права исправлять и перевоспитывать этих людей, все равно мы не могли бы вывернуть их наизнанку так, чтобы не разрушить всего. Солона как-то спросили, наилучшие ли законы он установил для афинян. «Да — сказал он в ответ, — наилучшие из тех, каким они согласились бы подчиняться».

Варрон приводит в свое извинение следующее: если бы он первым писал о религии, он высказал бы о ней все, что думает; но раз она принята всеми и ей присущи определенные формы, он будет говорить о ней скорее согласно обычаю, чем следуя своим естественным побуждениям.

Не только предположительно, но и на деле лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое. Особенности и основные достоинства этого государственного устройства зависят от породивших его обычаев. Мы всегда с большой охотой сетуем на условия, в которых живем. И все же я держусь того мнения, что жаждать власти немногих в государстве, где правит народ, или стремиться в монархическом государстве к иному виду правления — это преступление и безумие.

… Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества. Можно принимать меры и к тому, чтобы повреждения или порча, естественные для любой вещи, не увели нас слишком далеко от наших начал и основ. Но браться за переплавку такой громады и менять фундамент такого огромного здания — значит уподобляться тем, кто, чтобы подчистить, начисто стирает написанное, кто хочет устранить отдельные недостатки, перевернув все на свете вверх тормашками, кто исцеляет болезни посредством смерти, поп tam commutandarurm quam evertendarum return cupidi (Стремясь не столько к изменению существующего порядка, сколько к его извращению (лат.). — Цицерон. Об обяз., //, I).

Мир сам себя не умеет лечить; он настолько нетерпелив ко всему, что его мучает, что помышляет только о том, как бы поскорее отделаться от недуга, не считаясь с ценой, которою необходимо за это платить. Мы убедились на тысяче примеров, что средства, применяемые им самим, обычно идут ему же во вред; избавиться от терзающей в данное мгновение боли вовсе не значит окончательно выздороветь, если при этом общее состояние не улучшилось.

Цель хирурга не в том, чтобы удалить дикое мясо; это только способ лечения. Он стремится к тому, чтобы на том же месте возродилась здоровая ткань и чтобы тот же участок тела снова зажил нормальной жизнью. Всякий, кто хочет устранить только то, что причиняет ему страдание, недостаточно дальновиден, ибо благо не обязательно идет следом за злом; за ним может последовать и новое зло, и притом еще худшее, как это случилось с убийцами Цезаря, которые ввергли республику в столь великие бедствия, что им пришлось раскаиваться в своем вмешательстве в государственные дела. С того времени и вплоть до нашего века со многими произошло то же самое. Мои современники французы могли бы на этот счет многое порассказать… Кто, затевая исцелить его одним махом, предварительно задумался бы над тем, что из этого воспоследует, тот, конечно, охладел бы к подобному предприятию и не пожелал бы приложить к нему руку…

Мы, пожалуй, еще не дошли до последней черты. Сохранность государств — это нечто такое, что находится за пределами нашего разумения. Государственное устройство, как утверждает Платон, — это нечто чрезвычайно могущественное и с трудом поддающееся распаду. Нередко оно продолжает существовать, несмотря на смертельные, подтачивающие его изнутри недуги, несмотря на несообразность несправедливых законов, несмотря на тиранию, несмотря на развращенность и невежество должностных лиц, разнузданность и мятежность народа.

Во всех наших превратностях мы обращаем взоры к тому, что над нами, и смотрим на тех, кому лучше, чем нам; давайте же сравним себя с тем, что под нами; нет такого горемычного человека, который не нашел бы тысячи примеров, способных доставить ему утешение. Наша вина, что мы больше думаем о грядущей беде, чем о минувшей. «Если бы, — говорил Солон, — все несчастья были собраны в одну груду, то не нашлось бы ни одного человека, который не предпочел бы остаться при своих горестях, лишь бы не принимать участия в законном разделе этой груды несчастий и не получить своей доли». Наше государство занемогло; но ведь другие государства болели, бывало, еще серьезнее и тем не менее не погибли. Боги тешатся нами словно мячом и швыряют нас во все стороны: Enimvero dii nos homines quasi pilas habent (Ведь боги обращаются с людьми, словно с мячами (лат.). — Плавт. Пленники, 34).

Светила роковым образом избрали римское государство, дабы показать на его примере свое всемогущество. Оно познало самые различные формы, прошло через все испытания, каким только может подвергнуться государство, через все, что приносит лад и разлад, счастье и несчастье. Кто же может отчаиваться в своем положении, зная о потрясениях и ударах, которые оно претерпело и которые все-таки выдержало? Если господство на огромных пространствах есть признак здоровья и крепости государства (с чем я никоим образом не могу согласиться, и мне нравятся слова и Сократа, советовавшего Никоклу не завидовать государям, владеющим обширными царствами, но завидовать тем из них, которые сумели сохранить за собой то, что выпало им в удел), то Рим никогда не был здоровее, чем в то время, когда он был наиболее хворым. Худшая из его форм была для него самой благоприятною. При первых императорах в нем с трудом прослеживаются какие-либо признаки государственного устройства: это самая ужасающая и нелепая мешанина, какую только можно себе представить. И все же он сохранил и закрепил это свое устройство, остался не какой-нибудь крошечной монархией с ограниченными пределами, но стал властителем многих народов, столь различных, столь удаленных, столь враждебно к нему настроенных, столь неправедно управляемых, столь коварным образом покоренных пес gentibus uliis Commodat in popuium terrae peiagique potenter invidiam fortuna suam (И ни одному племени не предоставляет судьба покарать за нее народ, властвующий над сушей и морем, (лат.). — Лукан, 1,82–84.)

Не все, что колеблется, падает. Остов столь огромного образования держится не на одном гвозде, а на великом множестве их. Он держится уже благодаря своей древности; он подобен старым строениям, из-за своего возраста потерявшим опору, на которой они покоились, без штукатурки, без связи, и все же не рушащимся и поддерживающим себя своим весом, пес гат vaiidis radicibus haerens, Pondere tuta suo est (Этот дуб уже не стоит на прочных корнях, но держится благодаря своему весу (лат.). — Лукан. 1,138–139).

К тому же никак нельзя одобрить поведение тех, кто обследует лишь внешние стены крепости и рвы перед ними; чтобы судить о ее надежности, нужно взглянуть, кроме того, откуда могут прийти осаждающие и каковы их силы и средства. Лишь немногие корабли тонут от своего веса и без насилия над ними со стороны. Давайте оглядимся вокруг: все распадается и разваливается; и это во всех известных нам государствах как христианского мира, так и в любом другом месте; присмотритесь к ним, и вы обнаружите явную угрозу ожидающих их изменений и гибели:

Et sua suit incommoda, parque per omnes Tempestas.

(И у них свои беды; и над всеми бушует одинаково сильная буря (лат.). — Вергилий. Энеида, XI. 422–423,487.)

…Кому ведомо, не будет ли господу богу угодно, чтобы и с нами произошло то же самое, что порою случается с иным человеческим телом, которое очищается и укрепляется благодаря длительным и тяжелым болезням, возвращающим ему более полное и устойчивое здоровье, нежели то, какое было ими у него отнято?

Но больше всего меня угнетает то, что, изучая симптомы нашей болезни, я нахожу среди них столько же естественных и ниспосланных самим небом и только им, сколько тех, которые привносятся нашей распущенностью и человеческим безумием. Кажется, что даже светила небесные — и они считают, что мы просуществовали достаточно долго и уже перешли положенный нам предел. Мет угнетает также и то, что наиболее вероятное из нависших над нами несчастий — это не преобразование всей совокупности нашего еще целостного бытия, а ее распадение и распыление, — и из всего, чего мы боимся, это самое страшное…»

Мишель Эйкем де Монтень.

Опыты. Избранные главы. М, 1991. С. 482–487.

Парад суверенитетов

Грузия. «Парад» суверенитетов» начался 9 марта 1990 г., когда Верховный Совет Грузии во главе со Звиадом Гамсахурдиа принял «Декрет о гарантиях защиты Суверенитета республики» и одновременно «денонсировал» не существующий Союзный договор 1922 г.

Юридически пункт грузинского Декрета о «денонсировании Союзного договора» был бессмысленным актом, но Горбачев и его советники почему-то придали ему важный политический смысл. Не менее важными оказались и два другие решения этого грузинского акта.

Первый: юридический выход Грузии из состава СССР дал мощный наглядный урок другим союзным республикам, как следует действовать, если они стали на путь независимости. Второй аспект Акта — восстанавливая юридические основы государственного устройства буржуазной демократической республики, существовавшей до 1919 г., грузинские власти лишили федеративных начал Грузию и «вернулись» к унитарному устройству — ее три автономии: Абхазия, Южная Осетия и Аджария — лишились этого статуса. Отсюда — истоки тех вооруженных и невооруженных конфликтов, которые, то разгораясь, то затухая, долгие годы шли на территории этих республик. И сформировались две «непризнанные республики», которые стали «головной болью» для России.

Истоки такого драматического развития событий в Грузии находятся в конфликтном развитии событий в самом начале 1989 г., когда в самый разгар горбачевской демократии в Тбилиси проходила мощная демонстрация сторонников независимого грузинского государства. Республиканские власти Грузии, опираясь на помощь военных из Закавказского военного округа (генерал Родионов), ввели войска на центральную площадь Тбилиси, «рассекли» демонстрантов и, используя саперные лопаты как оружие, попытались рассеять эту демонстрацию. Некоторые люди получили ранения, в результате разразился грандиозный скандал — в то время общество не «привыкло» к жестокостям, последовавшим повсеместно вскоре после всеобщего «прихода демократии» на смену «негуманного социализма», когда о масштабных вооруженных конфликтах, насилии властей, массовых убийствах — обо всем этом люди вспоминали лишь в связи со сталинской эпохой. Верховный Совет СССР создал специальную комиссию для расследования «Тбилисских событий»; депутаты допрашивали («с пристрастием») генерала Родионова, руководителей Грузии, свидетелей событий. Они были освобождены от занимаемых должностей. Вот на этом общественно-политическом и психологическом фоне в начале 1990 г. пришел к власти в Грузии Константин Гамсахурдиа, обещавший «восстановить независимую Грузию». И своими конкретными действиями вверг страну в пучину Гражданской войны — при полном бездействии союзных властей. Самыми опасными из них были, безусловно, решения, связанные с ликвидацией федеративных начал Грузии — превращение автономий — Абхазии, Южной Осетии и Аджарии — в области с назначенными Тбилиси префектами.

Армения. Несколько ранее начались события в Нагорном Карабахе — автономии Азербайджана, — в которой численно преобладало армянское население. Руководители этой автономии и Армянской ССР и ранее поднимали вопрос о «выходе» Карабаха из Азербайджана и «присоединении» к матери-Армении. В новых, «демократических условиях» эти требования зазвучали с особой силой; поддержали эти сепаратистские устремления и некоторые влиятельные политические фигуры в Москве. Здесь конфликт приобрел кровопролитный характер — после грузинских событий и особенно — в результате Беловежских соглашений. Большая часть офицеров из Закавказского военного округа воевала на армянской стороне, против Азербайджана.

Узбекистан. Кровавый характер приобрели события в Узбекистане — узбеки устроили погромы курдов-месхетинцев, которые были депортированы в военные годы из Грузии в Узбекистан. Уступив давлению узбеков (по сути, толпы), союзные власти переселили эту часть своих граждан на территорию Краснодарского края. Так было заложено начало этнической миграционной волне в СССР — как следствие безволия и нерешительности государства.

Прибалтийские республики. Слабость и безволие, проявленные еще на первых этапах решения возникающих конфликтов, крайняя нерешительность союзных властей, как представляется, способствовали тому, что довольно сдержанные позиции трех балтийских союзных республик — Литвы, Латвии и Эстонии — эволюционировали от требований «дать им возможность осуществлять самостоятельно экономическую реформу» — к предоставлению полной независимости от СССР. Руководители этих республик, много говорившие о «необходимости суверенитета», но не решавшиеся принять соответствующие решения высших органов власти, боясь возмездия союзного центра, на примере Грузии и Армении, убедились в том, что союзные власти слабы и безвольны. Они стали действовать немедленно. Через два дня после грузинского «акта» — 11 марта 1990 г. сессия Верховного Совета Литвы принимает «Акт о восстановлении независимого Литовского государства», отменяя на территории республики действие Конституции СССР. 30 марта того же 1990 г. Верховный Совет Эстонии принимает закон «О государственном статусе Эстонии», отрицающий законность государственной власти СССР в Эстонии с момента ее установления — то есть со времени оккупации страны в 1939 г. 4 мая Верховный Совет Латвии принимает Декларацию «О восстановлении независимости Латвийской республики».

По требованию союзных депутатов балтийских республик съезд народных депутатов СССР создал специальную Парламентскую комиссию для выявления исторической правды относительно оккупации этих республик в 1939 г., после начала военных действий Германии против Польши 1 сентября 1939 г. Возглавил эту комиссию член Политбюро, секретарь ЦК КПСС, один из близких соратников Михаила Горбачева, академик Александр Яковлев. После основательного изучения вопроса им был сделан доклад о наличии «секретных протоколов» (дополнительного соглашения) к «Договору о ненападении», заключенному в августе 1939 г. между Москвой и Берлином (пакт Молотова — Риббентропа). «Протоколы» предусматривали «согласие» гитлеровской Германии на оккупацию Советской Армией этих республик после начала военных действий германских войск против Польши. Так окончательно выяснилось для советского общества истина, связанная с тем, что Литва, Латвия и Эстония отнюдь «не добровольно» вошли в состав СССР.

Я уже в тот период пришел к устойчивому для себя выводу, что этим трем республикам следовало бы вернуть их самостоятельность и не пытаться их удержать. При этом следовало, с позиции исторической правды, вернуть Польше часть ее территорий, включенных в Литву, обеспечить «коридор», соединяющий Россию с Калининградской областью, и затем — признать независимость этих трех республик. Но это, как мне представлялось, был исключительный случай, и он не имел отношения к другим союзным республикам, народы которых давно интегрировались реально в понятие «советский народ» за столетия совместной жизни.

Украина. Буквально через несколько дней после ГКЧП Украинский Верховный Совет принял «Акт о государственной независимости», а 1 декабря в Украине прошел референдум о независимости. «За» проголосовали 90 % его участников; большинство «зл» было даже среди русского населения Крыма — таков был «эффект ГКЧП».

Через несколько часов после подведения итогов референдума о признании независимой Украины объявили правительства Польши и Канады. СССР «рассыпался», Горбачев бездействовал, Ельцин же, обладая огромным авторитетом после нашего совместного подавления ГКЧП (вместе с Верховным Советом), алчно взирал на Кремль и кабинет Горбачева.

«Процесс пошел»

«Суверенитеты» в 1990 г. провозглашались едва ли не ежедневно — 12 июня «Декларацию о государственном суверенитете РСФСР» принимает I съезд народных депутатов России. 20 июня такую же декларацию принимают парламенты: Узбекской ССР, 23 июня — Молдавской ССР, 16 июля — Украинской ССР; несколько позже — Казахской, Киргизской, Таджикской ССР.

Как любил говорить Михаил Горбачев, «процесс пошел», — он перекинулся на автономные республики России: 20 июля Верховный Совет Северо-Осетинской автономной республики принимает «декларацию о суверенитете». А Чечено-Ингушетия чем хуже? Она принимает «свою» декларацию 26 ноября того же, 1990 г., отличающуюся особым радикализмом; а затем о суверенитете заявляют все автономии России (кроме Дагестана), а также все три автономии Грузии — Абхазия, Южная Осетия и Аджария, — выступившие против политики Константина Гамсахурдиа. Области и края Российской Федерации принимают решения о «конституировании» в республики или создании «новых» республик; армяне Краснодарского края (Россия) и Джавахетии (Грузия) требуют «своих» автономных районов» на их территориях (в местах компактного расселения армян): аналогичным образом ставит вопросы целый ряд народностей (в том числе представители казачества), проживающих в разных республиках и регионах СССР — России, Украины, Молдавии, Узбекистана, Казахстана…

Решение о назначении референдума с вопросом: «Считаете ли вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которых будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности— был принят в декабре 1990 г. на IV съезде народных депутатов СССР.

Этот референдум, который состоялся 6 марта 1991 г., но идее Горбачева, должен был снасти Союз, но фактически он заложил мощную, уже правовую, базу под его надлом — от участия в нем отказываются шесть союзных республик из пятнадцати: Армения, Грузия, Литва, Латвия, Эстония и Молдавия. В то же время количественные результаты союзного референдума были впечатляющими: из 186,6 млн граждан, имеющих право участвовать в референдуме, на избирательные участки пришло 148,6 млн человек, это 80 % избирателей. Из них за сохранение Союза голосуют 113,5 млн человек (76,4 %), против голосуют 32,3 млн человек, или 21,7 %. На этом же референдуме, как говорилось ранее, решился также вопрос о введении в системе государственной власти России должности президента — «за» проголосовало 69,9 % участников референдума.

Но все это не может изменить один очевидный жестокий факт — шесть союзных республик получают определенные правовые основания считать, что они более не являются субъектами СССР. Вот чего добился Горбачев, приняв «игру» в «референдум». Это — начало, первый этап начавшегося по инициативе самой верховной власти «разбалансирования» СССР.

Второй его этап — также начатый по инициативе «верхов» — это «игра» в новый «союзный договор». Этот этап в определяющей мере связан с так называемым новоогаревским процессом, который заложил Горбачев 23 апреля 1991 г., — бесконечные «совещания» с представителями союзных и автономных республик относительно содержания этого самого «нового союзного договора». По мере обсуждений и дискуссий республики требовали от союзного центра все больше прав и полномочий, далеко выходящих за пределы, установленные действующей Конституцией, о которой даже не вспоминали.

После референдума было подписано соглашение «9+1»: Горбачев и лидеры девяти республик, участвовавших в референдуме, в котором говорилось, что «первоочередной задачей является заключение нового договора суверенных государств с учетом итогов проведенного всесоюзного референдума К лету 1991 г. такой проект был подготовлен и вызывал много вопросов, в том числе и в руководстве России (к этой стороне этого проекта мне придется неоднократно возвращаться в дальнейшем нашем повествовании).

ГКЧП безусловно оказал роковое воздействие на всю политическую и психологическую ситуацию — ни итоги союзного референдума, ни подготовленный Горбачевым проект Союзного договора уже никого не интересовали: ельцинисты методично и целенаправленно (но действуя в глубокой тайне) привели страну под Беловежские соглашения, после которых начался стремительный распад СССР.

Некоторые аналитики полагают, что если бы Ельцин остался председателем парламента, а не стал бы единолично «правящим начальником» России, реформы проходили бы совсем по-другому; и уже точно мы не получили бы перманентную «войну властей», господство «указного права», «шоковую терапию», чубайсовскую приватизацию и «черный октябрь» 1993-го. Возможно, но ситуация сложилась так, как она сложилась, а не иначе — поэтому бессмысленно строить прогнозы на допуске иных сценариев развития. Но в логике этой группы аналитиков важно другое — они признают разрушительный потенциал Ельцина, внесшего (вместе с Горбачевым) определяющий вклад в развал СССР и деградацию процессов социально-экономического и культурного развития Российской Федерации. (См.: Вишневский Б. Последняя победа СССР // Московские новости. 2006. 10–16 марта.)

Межрегиональная группа (МДГ)

Народные депутаты СССР, недовольные «медлительностью» Горбачева на пути демократических преобразований и трансформации экономики Союза в рыночную, создали в начале 1990 г. так называемую межрегиональную депутатскую группу (МДГ). Лидерами ее были первоначально Г. Попов, Ю. Афанасьев, Г. Старовойтова. Академик Сахаров хотя считался идейным вождем, инициатором ее создания, но действовал самостоятельно. А лидеры МДГ, рассматривая знаменитого академика как «старого чудака», лишь использовали его имя для достижения своих целей.

Попытка создания такой «группы» относится еще к самому начальному этапу деятельности Первого съезда народных депутатов СССР в 1989 г. Но тогда инициаторы трусливо отступили, клятвенно заверяя с трибуны съезда (и Горбачева!), что у «них не было намерений создавать фракцию». Это была унизительная картина! Видимо, узнав о таких намерениях Попова и Афанасьева, Горбачев сделал замечание о «недопустимости фракций». В ответ испуганный Попов вышел на трибуну съезда и стал что-то лепетать, оправдываясь и заверяя всех, что он, Попов, и его товарищи никак не намеревались «создавать фракцию», что он «полностью поддерживает линию КПСС, Горбачева и съезда» и т. д. Видеть и слышать все это по TV — а это транслировалось по всем каналам на весь Союз — было не просто неприятно, но и противно. Меня с Гавриилом Поповым соединяли многие годы дружеских отношений, которые начались, когда я был студентом-юристом МГУ, а он — аспирантом.

Но вскоре все-таки появилась эта самая «межрегиональная группа», и по мере укрепления горбачевской демократической революции, расширения международных связей союзного парламента они стали чувствовать себя увереннее, больше критиковали разные стороны общественно-экономической жизни, в том числе и самого Горбачева и его политику. И это в целом воспринималось в обществе позитивно. Но настораживало другое — члены этой группы стали претендовать на то, что она — единственная «демократическая сила» в обществе! Но не только это, но и их все более уверенные заявления о том, что «демократическое развитие общества неизбежно приведет к распаду СССР», а на территории самой России «появятся самостоятельные государства» — и «ничего плохого в этом не следует рассматривать». По-видимому, эти идеи стал разделять и Ельцин, который вошел в эту «группу» и находился под влиянием более ярких и образованных людей, составивших стержень «группы». Так, в январе 1990 г., еще задолго до того, когда мы избрали его председателем Российского парламента, находясь в Свердловске (где он был избран депутатом в Российский парламент), Ельцин предложил организовать на территории России семь русских республик: Центральная Россия, Северная и Южная республики, Поволжье, Урал, Сибирь, Дальний Восток. Тогда же он предложил разработать программу переселения в Россию русского населения, проживающего в национальных республиках СССР. (См.: Уральский рабочий. 1990. 31 января.) Таким образом, Ельцин еще в самом начале 1990 г. публично заговорил о разрушении СССР. Поэтому его высказывание в адрес российских автономий «глотайте столько суверенитета столько, сколько проглотите» было не случайной импровизацией малообразованного человека (так это было воспринято многими), не понимающего, что это ведет к разложению Российской Федерации.

На базе МДГ была создана партия «Демократическая Россия», которая пыталась идеи этой «группы» «провести» как основу политической и законодательной деятельности в Российском парламенте. Но этого я им позволить не мог. Депутаты «группы» заняли позиции жесткой борьбы с Михаилом Горбачевым, начиная уже примерно со второй половины деятельности I съезда народных депутатов СССР в 1989 г.; первоначально они всячески препятствовали разрешению конфликта в Нагорном Карабахе, поощряли сепаратистские тенденции в союзных республиках. И даже доводили до абсурда обсуждение кандидатур в министры союзного правительства, когда премьер Николай Рыжков вынужден был как статист проводить время месяцами в зале заседаний съезда, в то время как его ждали другие, сложнейшие дела государства. 15 марта 1990 г. съезд народных депутатов избрал Михаила Горбачева Президентом СССР; 24 сентября того же года Верховный Совет СССР наделил Горбачева «дополнительными полномочиями» — для более интенсивного «проведения экономической реформы в СССР». МДГ дружно выступила против обоих этих предложений, обвиняя Горбачева в «сползании к диктатуре». Но насколько двуличными были эти депутаты (и особенно их лидеры), показывает их отношение к аналогичным действиям Ельцина — в Российской Федерации. Именно под их давлением наш российский съезд народных депутатов наделил Ельцина «дополнительными полномочиями», которые превосходили те, которые получил Горбачев от союзного парламента; они также не выступали против того, чтобы Ельцин стал избранным Президентом России. И тем более — не обвиняли его (Ельцина) в «сползании к диктатуре», как Горбачева, хотя в случае с Ельциным диктаторские поползновения проявились сравнительно быстро в силу его очевидной приверженности к тоталитарным методам управления.

В конце концов, поясняет один из видных деятелей МГД и первый министр внешних связей в российском правительстве Виктор Ярошенко, «демократы» четко сформулировали свою конечную цель: «Демократическая Россия» требует выхода России из состава СССР». (См.: Ярошенко Виктор. Энергия распада // Новый мир, 1991, № 3. С. 1991.) Таким образом, действия Ельцина в постпутчевский период и вплоть до подписания в ходе встречи «тройки» в Беловежской пуще документов по расчленению СССР четко вписывались в основные цели МДГ и созданной ею партии «Демократическая Россия», которая к демократии, однако, имела меньше всего отношения, выступая исключительно орудием борьбы за власть, хотя бы ценой разрушения СССР.

Глава 5

АЛЬТЕРНАТИВЫ СОЮЗУ CCP, ИЗБРАНИЕ ПРЕЗИДЕНТА РОССИИ

Процессы разложения Союза ССР раньше других аналитиков и политиков, похоже, заметил академик Андрей Сахаров. Он был освобожден Горбачевым из ссылки в Горьком, возвращен в Москву и в 1989 г. стал народным депутатом СССР. Сахаров, как мне представляется, избрал политически самый правильный путь — изменение самой союзной Конституции, а не скользкий путь некоего «союзного договора», на который вскоре вступил Горбачев. Ниже привожу некоторые выдержки из его проекта.

Конституции Союза советских республик Европы и Азии (проект А.Д. Сахарова)

28. Центральное правительство Союза включает:

1. Съезд народных депутатов Союза;

2. Совет Министров Союза;

3. Верховный суд Союза…

29. Съезд народный депутатов Союза имеет две палаты… Палаты заседают совместно, но по ряду вопросов, определенных регламентом съезда, голосуют отдельно. В этом случае для принятия закона или постановления требуется решение обеих палат.

30. Съезд народных депутатов… обладает высшей законодательной властью.

31. Съезд обсуждает бюджет и поправки к нему… Съезд избирает Председателя Совета Министров Союза, министров иностранных дел и обороны и других высших должностных лиц…

Съезд назначает постоянные комитеты для разработки перспективных планов развития страны, для разработки бюджета, для постоянного контроля за работой органов исполнительной власти. Съезд контролирует работу Центрального банка. Только с санкции съезда возможны несбалансированные эмиссии и изъятие из обращения… денежных знаков.

33. Кандидатуры всех министров, кроме министра иностранных дел и министра обороны, предлагает Председатель Совета Министров и утверждает съезд.

В том же порядке назначаются председатели комитетов при Совете Министров.

…35. Президент Союза советских республик Европы и Азии избирается сроком на пять лет в ходе прямых всеобщих выборов на альтернативной основе. До выборов каждый кандидат в президенты называет своего заместителя, который баллотируется вместе с ним…

Президент не может совмещать свой пост с руководящей должностью в какой-либо партии. Президент может быть отстранен от своей должности в соответствии с референдумом…, решение о котором должен принять Съезд народных депутатов большинством не менее 2/3 голосов от списочного состава. Голосование по вопросу о проведении референдума производится по требованию не менее 60 депутатов…

…36. Президент представляет Союз на международных переговорах и церемониях. Президент является Главнокомандующим Вооруженных Сил. Президент обладает правом законодательной инициативы и правом вето в отношении любых законов и решений Съезда народных депутатов, принятых менее чем 55 % от списочного состава депутатов. Съезд может ставить на повторное голосование подвергшийся вето закон, но не более двух раз…

Странное дело, этот сахаровский проект конституционного переустройства Союза, который предполагал самые широкие права для граждан всей страны и существенное увеличение прав союзных республик, не вызвал интереса не только у Горбачева — это еще можно объяснить, но даже в демократических кругах, включая межрегиональную демократическую группу (МДГ), организатором которой явился сам Сахаров, да и в целом среди союзных депутатов. Не заинтересовались этим проектом и союзные республики, в то время как «проект Сахарова» переносил всю экономическую политику из союзного центра в союзные республики, а ведь этого добивались в 1989–1990 гг. депутаты СССР от прибалтийских республик, а затем и другие на съездах народных депутатов СССР в эти годы.

По-видимому, причина состояла в том, что все эти «группы давления» думали не просто о демократическом переустройстве общества, но в еще большой мере и о своих «позициях» в будущих властных структурах, какую роль они будут играть в процессе государственного переустройства (конкретно — какие они должности займут в руководстве новым союзным государством). Стремление к обладанию властью — сильнейший императив в политической элите, и если не учитывать этот фактор — лидер реформаторского процесса может потерпеть неудачу в своих замыслах, если даже он лично является обладателем огромных полномочий и недюжинных способностей (каким был, несомненно, Горбачев, в отличие от Ельцина).

Возможно, Горбачев, правильно оценив реакцию политической элиты союзных республик и полагая, что изменение Конституции СССР (или ее полная замена) — это слишком сложный и затяжной процесс, сделал неверный политический выбор — он стал на позиции поддержки «нового союзного договора», полагая, что на этом пути он сможет быстро добиться постановленных им политических целей. Но это был ошибочный выбор.

К истории появления первого Союзного договора

В этом вопросе, то есть относительно «союзного договора», не обойтись без экскурса в историю. Известно, что марксисты-ленинцы до октября 1917 г. мало задумывались над государственным устройством будущего социалистического Отечества.

Провозглашенный ими тезис «О национальном самоопределении» трактовался однозначно: у болыпевиков-ленинцев была ясная позиция лишь в отношении Польши и Финляндии — им, имеющим длительную историю, надо предоставить возможность отделения от России. Проблема возможного выхода из будущего Российского государства других национальных окраин не обсуждалась даже теоретически.

Гражданская война и военный коммунизм объективно заставили отложить вопросы теории и практической политики в сфере государственного устройства. Жесткий контроль центра, военно-административное управление захваченными в боях и контролируемыми территориями — вот конкретная реальность тех лет.

Конец Гражданской войны, особенно переход к новой экономической политике (НЭП), актуализировал задачу нового государственного устройства, формирования устойчивой политической системы в рамках бывшего Российского государства. Уже в тот период во взглядах руководящих кругов партии и государства наметились две тенденции:

• стремление к созданию унитарного государства, которое до некоторой степени (особенно вначале) разделял и сам Ленин;

• тяготение к конфедерации союзных государств, за которую выступали видные деятели того времени, и прежде всего руководители Украины и Закавказья.

В результате дискуссий «вождей» революции, эпизодического участия в них больного Ленина, трагических конфликтов представителей «центра» и «периферии» был принят первый Союзный договор 1922 года — вполне конфедеративный по своей форме и содержанию.

Таким образом, Союзный договор исторически предшествовал созданию СССР — он был подписан четырьмя формально самостоятельными республиками — РСФСР, Белоруссией, Украиной и Закавказской федерацией (Азербайджан, Армения и Грузия). Уже на базе Союзного договора была разработана и принята Первая Конституция СССР — это произошло в 1924 г. С этого периода Союзный договор как государственно-правовой документ перестал существовать — его положения были инкорпорированы в Союзную Конституцию и «растворены» в ней.

Жестко централизованная политическая система была заведомо неадекватна экономической системе свободного рынка, формирующейся в рамках НЭПа. По мере укрепления первой подрывались основы второй. В результате произошло сращивание базиса и надстройки, процессы сравнительно «мягкого» регулирования оказались полностью «вымытыми» из государственных, экономических и общественных структур и заменены централизацией, жестким, директивным управлением всемогущего центра. В таких условиях не могло быть какой-либо самостоятельной республики, — им досталась «остаточная компетенция».

В 1936 г. была принята сталинская Конституция; в 1977 г. она подверглась значительным изменениям и стала называться «брежневской Конституцией». Под влиянием горбачевской демократической революции Конституция СССР претерпела существенные изменения, и в редакции 1989 г. она получила название «горбачевской Конституции». Оставшаяся в ней архаичная статья о «руководящей роли КПСС» (введенная, кстати, в 1977 г., ее не было в Конституции 1936 г.) была отменена в ходе работы Третьего съезда народных депутатов СССР, и, вместе с новым Избирательным законом 1989 г., Конституция СССР представляла собой, несомненно, вполне демократический Основной Закон страны. А существующие в нем недостатки, скорее всего, следовало устранить или через внесение поправок, или через разработку новой конституции — по примеру проекта Сахарова. Это был самый правильный путь, но Горбачев избрал другой, который больше, чем что-либо другое, привел к разрушению СССР.

Отметим: самые серьезные демократические изменения в горбачевской Конституции оставили в ней неизменным отношения «союзный центр — союзные республики» — области, края, автономные республики. Например, по сути, все экономические решения по-прежнему принимались в Москве — в Правительстве СССР, Госплане, союзных министерствах и в не меньшей мере — в кабинетах секретарей ЦК КПСС и другой высокопоставленной партийной бюрократии. При этом уже политическая обстановка в стране изменилась качественным образом — если прибалтийские республики в 1989 г. ставили перед Верховным Советом СССР только одну свою задачу — «предоставить им право на самостоятельное осуществление экономической политики», — ныне они, как и некоторые другие, вообще хотят стать полностью самостоятельными, создав свое национальное государство.

Республики стали заявлять о своих правах на самоопределение, экономический и политический суверенитет, оставаясь частью Союза, а порою и провозглашая требования выхода из него. Представители народа, иногда — реальные, иногда — ложные, часто проявляют нетерпимость в этих требованиях. Парламенты принимают законы, утверждающие республиканские «суверенитеты». Теоретические концепции колеблются от идеализации прошлого или «нового» Союза до идеи выхода из СССР. Стало ясно, что необходимы кардинальные изменения самой политической системы, начались поиски, дискуссии. На мой взгляд, они ныне приобрели такой размах, что из фактора позитивного трансформируются в фактор негативный, разрушительный, в попытки опрокинуть действующую Конституцию СССР и конституционный порядок. А это грозит всем народам СССР огромными бедами, в частности концом демократического (мирного) этапа горбачевской политики демократизации. Весь мир находится в процессе интеграции, и только социалистический мир охвачен дезинтеграцией, кризисом, вооруженными конфликтами (Югославия, Кавказ, Средняя Азия СССР). Случайно ли это?

Первые ростки будущих угроз реально существуют в форме вооруженных столкновений в Закавказье, Средней Азии, Прибалтике, далеко не все так стабильно и спокойно на Северном Кавказе. Поэтому необходимо быстро завершить этап согласования основных положений договора и передать его, в соответствии с Конституцией СССР, в ведение союза, с тем чтобы на законных основаниях осуществить государственное переустройство страны. При этом данное переустройство должно иметь такие формы, которые устроили бы все союзные республики, — вот в чем смысл моего проекта договора, отличающего его от других проектов, в том числе и от горбачевского проекта договора об «обновленном Союзе».

Если не будет быстро завершен процесс разработки и подписания приемлемого для всех республик нового Договора, эскалация политических требований союзных республик, на фоне ослабления союзного центра, будет непрерывно и интенсивно возрастать. Исходя из этих соображений, я уже в августе 1990 г., вскоре после нашего с Ельциным прихода к власти в РСФСР, подготовил свой проект и передал его Горбачеву и Ельцину. Но какого-либо его движения не было. Тогда он и был передан мной в редакцию газеты «Мегаполис-экспресс» и опубликован в январе 1991 года. Вот его содержание.

Проект Союзного договора Хасбулатова

СОЮЗНЫЙ ДОГОВОР

Мы, полномочные представители народов союзных государств, сознавая свою историческую ответственность; выражая интересы, потребности и устремления сограждан; отдавая приоритет общепризнанным ценностям, правам и свободам человека; учитывая исторически сложившиеся связи и общность судеб своих народов, их право на самоопределение и свободное развитие; признавая устремленность на мирное и дружеское сотрудничество со всеми народами, выражаем настоящим свою готовность стать полноправным членом-учредителем Союза (Сообщества) свободных суверенных государств.

Раздел I

Статья 1. Участниками настоящего Союзного договора — субъектами Союза (Сообщества) являются союзные республики (перечень всех 15 республик).

Статья 2. Участники-учредители Союза соглашаются с тем, что Союз (Сообщество, Содружество) — это конфедеративное объединение суверенных с международно-правовой точки зрения государств. Суверенитет Сообщества основан исключительно на тех полномочиях, которые определены настоящим Договором и добровольно переданы ему государствами — учредителями Сообщества.

Статья 3. При этом вся полнота власти на территории государств-учредителей осуществляется самими государствами, вступающими в договорные отношения. Единственным источником и носителем государственной власти в республиках являются их народы.

Статья 4. Государство — учредитель Сообщества, подписавшее настоящий Договор, сохраняет свой суверенитет, за исключением тех полномочий, которые им добровольно передаются в ведение координирующих органов Сообщества. Законы каждого государства — члена Сообщества имеют приоритет на всей его территории и не подлежат отмене либо произвольному толкованию органами Сообщества, сформированными для осуществления задач, определенных государствами-учредителями в настоящем Договоре.

Статья 5. Каждое государство — учредитель Сообщества имеет свое гражданство. Вопрос о едином гражданстве в Сообществе будет решаться на последующих этапах развития Конфедерации.

Статья 6. Каждое государство-учредитель имеет свой Основной Закон — Конституцию, которая и меняется, и дополняется исключительно волеизъявлением народов государств или представительными органами государственной власти.

Статья 7. Государства-учредители представляют свои интересы в международном сообществе самостоятельно и в полном объеме (без изъятий). Они могут передавать соответствующие полномочия органам управления Союза (Сообщества) на основе двусторонних соглашений вне данного Договора (подлежащего ратификации Конвентом).

Раздел II

Права и свободы граждан Союза (Сообщества)

Государства-учредители соглашаются в том, что каждый человек на территории союзных государств имеет личные, имущественные (экономические), социальные, культурные и политические нрава.

Статья 1. Личные права:

• на жизнь, свободу и деятельность, обеспечивающую эту свободу;

• на недопустимость посягательства на честь и достоинство, вмешательства в личную и семейную жизнь и тайну корреспонденции.

Отдельные государства (республики) могут присоединиться к Сообществу на правах ассоциированных членов, не делегируя своих полномочий в том объеме, как требуется полным членством в Сообществе. Это должно быть оговорено со всеми учредителями Сообщества во время Договорного процесса, а после учреждения Сообщества — конвентом с последующим утверждением парламентом Сообщества;

• на неприкосновенность жилища и имущества;

• на свободу передвижения и выбора места жительства;

• на возможность покидать страну беспрепятственно и возвращаться в нее;

• на занятие, соответствующее желаниям, способностям и возможностям человека.

Статья 2. Имущественные (экономические) права:

• на собственность (материальную и интеллектуальную), священную и неприкосновенную, охраняемую законом и не подлежащую отчуждению от личности иначе, как в порядке, определенном Законом и через Суд;

• на участие в управлении предприятиями и организациями, с которыми человек связан трудовыми или иными соглашениями, включая отношения собственности;

• на достойную материальную жизнь в соответствии с международными стандартами.

Статья 3. Социальные права:

• на труд, отдых и досуг,

• на социальное обеспечение;

• на медицинскую помощь;

• на образование.

Статья 4. Культурные права:

• на воспитание, основанное на гуманистических ценностях, отрицающих пропаганду вражды по классовому и иному принципам;

• на участие в культурной жизни, в нравственном и духовном возрождении своих народов, их традиций и обычаев, соответствующих нормам общечеловеческой морали.

Статья 5. Политические права:

• на принятие участия в управлении государством;

• на избирательные права, соответствующие общепризнанным требованиям мирового сообщества;

• на свободу мысли и слова, совести и религии, возможность беспрепятственного их выражения устно и письменно;

• на объединение в политические партии, организации и общественные движения;

• на иные права, признаваемые международным сообществом.

Статья 6. Гарантии прав и свобод гражданина и человека.

Конституции государств-учредителей содержат нормы Закона, предусматривающие гарантии прав и свобод гражданина и человека, включая судебную защиту (суд присяжных) или иной, определенный Законом орган.

Раздел III

Статья 1. Полномочия Сообщества.

Государства — учредители Сообщества соглашаются в том, что для обеспечения целостности Сообщества как конфедеративного объединения самостоятельных государств; общих интересов своих народов в экономической, политической, экономической и оборонной областях необходима передача части функций государств учреждениям Сообщества создаваемым ими органам управления — Генеральной администрации Сообщества. На основе этих исключительно делегированных полномочий создается вся система управления Сообществом.

Другими полномочиями, кроме делегированных государствами-учредителями, органы власти и управления Сообщества не обладают.

Статья 2, Объекты управления Сообщества.

Государства-учредители соглашаются в том, что объектами непосредственного управления (при контроле и участии государств-учредителей) органов власти и управления Сообщества могут быть:

• оборона (за исключением функций контроля и внутренних войск);

• общественная безопасность;

• атомная энергетика.

Статья 3. Объекты совместного управления.

Государства-учредители соглашаются в том, что объектами совместного управления государств-учредителей и Сообщества могут быть:

• охрана природы;

• воздушный и железнодорожный транспорт, морской флот;

• оборонные отрасли промышленности и космонавтики;

• охрана государственных границ союзных государств.

Статья 4. Право собственности на объекты управления.

Государства-учредители соглашаются в том, что передача

части полномочий (делегирование) Сообществу по управлению материальными, финансовыми и иными объектами и ресурсами не создает собственность Сообщества. Имущество и иные средства, выделяемые для осуществления задач Сообщества, остаются долевой (смешанной, совместной) собственностью государств — учредителей Союза и не подлежат отч)окдению органами власти и управления Сообщества.

Раздел IV

Состав и структура органов власти Союза (Сообщества)

Статья 1. Формирование Генеральной администрации Сообщества.

Государства — учредители Сообщества соглашаются в том, что для обеспечения задач и интересов Сообщества необходима Генеральная администрация, возглавляемая Президентом Сообщества.

Статья 2. Выборы Президента.

Президент избирается парламентом государств — учредителей Сообщества сроком на три года без права на повторное избрание. Выборы проводятся в первый понедельник декабря года. Президент вступает в должность в первый понедельник февраля текущего года после принятия присяги (инаугурации) перед членами Конституционного суда Сообщества.

Статья 3. Генеральная администрация.

Президент формирует Генеральную администрацию в составе:

• государственный секретарь (межгосударственные отношения);

• секретарь по делам внешних связей;

• секретарь по делам обороны и разоружения (гражданское лицо);

• секретарь по финансам;

• директор Агентства безопасности;

• секретарь но транспорту и коммуникациям;

• секретарь по энергетике;

• секретарь по аграрным делам;

• секретарь по вопросам охраны природы;

• секретарь-инспектор по правам человека;

• государственный министр — личный представитель Президента Сообщества.

Генеральная администрация формирует бюджет (из взносов государств — учредителей Сообщества) и представляет его в Парламент Сообщества.

Президент осуществляет руководство Генеральной администрацией в объеме установленных полномочий.

Статья 4. Конвент.

Для контроля за деятельностью Генеральной администрации, выработки политики Сообщества образуется Конвент — Совещание глав государств-учредителей, созываемое не реже одного раза в 3 месяца. Руководит работой и председательствует на его заседаниях Президент Сообщества.

Статья 5. Парламент Сообщества, его формирование.

Парламент Сообщества состоит из двух палат.

Верхняя палата — сенат, избирается по избирательным округам союзных государств сроком на 4 года, по 10 сенаторов от каждого союзного государства.

Нижняя палата — палата депутатов, избирается пропорционально численности избирателей государств-учредите-лей, исходя из общего количества депутатов палаты — 400 человек, сроком на 3 года.

Палаты обладают равными правами, споры между ними решаются через механизмы согласования, утверждаемые палатами и их органами.

Выборы проводятся в последнюю пятницу октября избирательного года.

Статья 6. Избранным в сенат может быть любой гражданин государства — учредителя Сообщества, имеющий его гражданство в течение не менее 10 лет и достигший ко времени выборов 30 лет, в палату депутатов — 27 лет.

Статья 7. Парламент осуществляет законодательную деятельность в рамках полномочий Сообщества, контролирует эффективность политики Генеральной администрации, устраивает парламентские слушания министров и иных должностных лиц Сообщества; утверждает бюджет; входит с предложениями в парламент государств — участников Сообщества.

Заседания сената ведет государственный секретарь; палаты депутатов — спикер, избранный палатой.

Статья 8. Парламент вправе в исключительных случаях начать процедуру по отстранению Президента или любого должностного лица Сообщества от власти (импичмент), если обнаружены очевидные признаки нарушения данного Договора как основного Конституционного акта Сообщества. В этом случае обвинителем выступает палата депутатов, судьей — сенат.

Максимальное наказание в соответствии с процедурой импичмента — это отстранение от должности и порицание.

Статья 9. Международный Суд Сообщества.

Международный Суд — судебный орган по рассмотрению взаимных жалоб и споров государств — учредителей Сообщества. Участие в нем подтверждается специальным актом государства-учредителя. Решения Суда Сообщества имеют обязательную силу.

Международный Суд Сообщества формируется из числа известных специалистов конституционного права по специальной процедуре, одобренной Конвентом.

Раздел V

Государства — учредители Сообщества определяют местонахождение органов координации и управления Сообщества. Этим городом не может быть ни одна из столиц союзного государства.

Раздел VI

Право вхождения в Сообщество и выхода из него

Статья 1. Государства-учредители заявляют о праве каждого из них свободно выйти из Сообщества. Решение принимается через референдум простым большинством голосов граждан государства-учредителя. После принятого решения устанавливается период в 1 год для урегулирования вопросов, связанных с выходом республики и обеспечением нормальных условий функционирования государства-учредителя и Сообщества.

Статья 2. Участники настоящего Сообщества обладают правом расторгнуть Договор с государством-учредителем, систематически нарушающим условия Договора и обязательства, вытекающие из него. Решения принимаются простым большинством парламента по представлению Конвента.

Статья 3. При выходе из Сообщества или расторжении Договора государство-учредитель в течение 1 года погашает все свои обязательства перед Сообществом, равно как и Сообщество перед государством-учредителем, если иное решение не предусмотрено в специальных соглашениях.

Раздел VII

Настоящий Договор может быть включен в Конституцию государств-учредителей как нормы Основного Закона, признаваемые и уважаемые гражданами государств-учреди-телей.

При этом государства — учредители Сообщества исходят из нецелесообразности иметь общую (единую) для всех членов — учредителей Сообщества Конституцию.

Раздел VIII

Настоящий договор или его отдельные положения могут быть отменены, изменены или дополнены только с согласия всех участников Договора. Соответствующая инициатива должна быть изложена государством-учредителем на Конвенте. Решение принимается Парламентом Сообщества.

Раздел VI

Союз открыт для присоединения любого государства, которое разделяет цели, провозглашенные его учредителями. Инициатива направляется Президенту Сообщества и после консультации с Конвентом представляется Парламенту.

Раздел X

Настоящий Договор вступает в силу с момента утверждения его действующими Верховными Советами государств — учредителей Сообщества.

Таким был мой «проект договора». Но он даже не рассматривался публично, хотя эксперты, конечно, его «изучали». Центр не смог перебороть свое стремление к сохранению прежних порядков, хотя непрерывно уступал позиции, одновременно ведя дело к «сокращению» числа союзных республик, входящих в проект нового договора. Этим самым из договорного процесса оказались «самовыведенными» прибалтийские республики, Грузия, Молдавия, Армения, Азербайджан. Но зато, чтобы противопоставить нам и некоторым другим союзным республикам «фактор силы», к проекту Союзного договора были «вовлечены» автономные республики России. Среди последних громче всех «кричали» о своей «суверенности» представители Чечено-Ингушетии и Северной Осетии (не случайно в них начались вскоре вооруженные конфликты). Проблема значительно осложнилась. Но руководство Верховного Совета России показало себя твердым приверженцем Союза. Для меня тогда не стоял вопрос: «Быть или не быть Союзу?» Конечно, быть, но принципиально важен вопрос: каким он должен быть, этот Союз, по содержанию каким быть Договор? При этом следует решить ряд принципиальных вопросов, включая взаимоотношения будущего Союзного договора с Конституцией СССР. Например, горбачевский проект не соответствует ей по принципиальным положениям, начиная с того, что «СССР» заменялся на «Союз суверенных государств» (ССГ), — маловыразительно и даже вульгарно. А может быть, использовать такие слова: «Союз свободных суверенных республик» (СССР)? Это общепривычное наименование государства, и стоит ли отбрасывать понятие «Союз»? Однако, так или иначе, на мой взгляд, надо скорее закончить эту драматическую и нелепую ситуацию с Союзным договором. Но вначале надо устранить все неопределенности, сохраняющиеся в союзном варианте Договора. При этом главный вопрос — четкое разграничение компетенции Союза и союзных республик, что могло бы устроить все 15 союзных государств.

Эту цель я преследовал в своем проекте Договора, а именно:

• Договор должен стать основным Конституционным актом будущего Союза, а будущий Союз может конституироваться в форме конфедеративного объединения (сообщества, содружества) самостоятельных государств. Собственно, такой подход признается в заявлении 9 союзных государств и Президента, опубликованном в конце апреля 1991 г. (формула «9+1»).

• Решение стратегического вопроса — разграничение полномочий между новой центральной (союзной) администрацией и государствами — учредителями Союза — не должно подрывать самостоятельность государств-учредите-лей. Только с учетом такого момента можно достигнуть главной задачи — сделать привлекательным для всех предлагаемый проект Договора.

• Анализ «болевых точек» такого разграничения позволяет вычленить основные функции, которые могли бы быть переданы в частичное или совместное управление центральной администрации и союзных государств. Они нашли отражение в предложенном мной проекте Договора.

• Пересдача центральной администрации части прав и полномочий в указанных областях должна касаться тех аспектов деятельности, которые требуют международной координации. Именно понятие «координация» более уместно использовать в данном случае. Оно более точно определяет функции органов власти и управления нового Союза.

• Частичное или совместное управление центральной администрации не создает ее «собственной» собственности (за исключением точно оговоренных объектов — Минобороны, МИД и т. д.). Собственность остается долевой (совместной) собственностью учредителей.

• Учредители Союза точно фиксируют права человека и гражданина в Договоре с точки зрения их соответствия существующим международным нормам и обязуются их соблюдать.

• Ряд статей определяет выбор высших органов власти и управления Союза.

• При этом формируются надежные механизмы, препятствующие возможной экспансии центральной (Генеральной) администрации.

Поскольку мой проект остался не востребован, я не стал настаивать на рассмотрении этого документа. Мы с Ельциным договорились занять конструктивный подход в отношении горбачевского проекта. Но при этом — подписать в нем только те статьи, которые предусматривали сохранение единства и целостности стран — в частности, мы не могли согласиться на «уравнивание» статуса наших автономий с союзными республиками.

Для Государственной делегации, утвержденной Верховным Советом России, задача была поставлена, замечу — не просто «подписание Договора», а шире — обсуждение проекта, внесение в этот проект наших поправок и вместе с этими поправками — подписание Договора.

Я был уверен в полной осуществимости этой непростой задачи — если не 20 августа, то в последующие несколько дней. При этом мы отвергали ту часть горбачевского проекта Договора, которая касалась попыток регулирования отношений «Россия — ее субъекты», полагая, что это — внутренние вопросы самой России. Отмечу и то, что именно в этом существенная разница между моим проектом и проектом Горбачева. Но эти планы были сорваны заговорщиками, осуществившими путч. После его подавления процессы распада СССР необычайно ускорились. Но об этом — в следующей главе.

Выборы президента в России

Вопросам организации выборов президента был полностью подчинен IV съезд народных депутатов, который работал в период 21–25 мая 1991 г. в Кремле, под председательством Председателя Верховного Совета Б.Н. Ельцина.

Он, открывая заседание съезда, подчеркнул, что «главный вопрос, который предстоит рассмотреть, — это подготовка к выборам Президента Российской Федерации. Необходимая работа Верховным Советом проделана».

Нами были подготовлены законы о Президенте, о выборах Президента, о Конституционном суде, о Чрезвычайном положении и др. Соответственно, подготовлен закон РСФСР об изменениях и дополнениях к Конституции РСФСР, учитывая необходимость множества серьезных поправок в Конституции, с учетом глубоких изменений в системе государственного строительства РСФСР. Все они, конечно, как мы полагали, направлены на дальнейшее укрепление как эффективности, так и развитие демократических начал Конституции, и в частности принципа разделения властей.

Начало процедуры избрания Российского президента было положено постановлением Президиума Верховного Совета «Об организации и проведении выборов Президента в РСФСР». Однако, выполняя поручение III съезда, мы были обязаны представить IV съезду перечисленные выше проекты законов, включая Закон о поправках к Конституции, а также одобрить кандидатуры, участвующие в избирательной кампании (на съезде). Ельцин в своем выступлении, как мне представляется, правильно сказал, что «президентство — не самоцель, а выборы президента — не изолированный ритуальный акт. Это — крупный шаг в повышении эффективности власти, укреплении государственности России. Далее последуют шаги по укреплению всей вертикали исполнительной власти, с прямыми выборами руководителей. Сейчас эти вопросы прорабатываются, проводятся консультации с местными органами власти, в том числе и по линии Совета Федерации РСФСР, привлекаются специалисты в этом вопросе.

Но это не главное. Президент и президентская система нужны России для того, чтобы наработанные законы и программы воплотить в жизнь, придать результатам работы парламента, съездов народных депутатов Российской Федерации практическое, материальное воплощение(См.: IV съезд народных депутатов РСФСР. Стенографический отчет. Издание Верховного Совета РСФСР, 1991. С. 5.)

В течение 5 дней вся нужная законодательная база для организации и проведения президентских выборов IV съездом была проведена — приняты перечисленные выше законы, в Конституцию РСФСР внесены поправки. Таким образом, Конституция стала отражать новое качество Российской государственности — парламентарно-президентский ее характер… Кандидатами в президенты были утверждены Борис Ельцин, Николай Рыжков, Альберт Макашов, Аман Тулеев и Владимир Жириновский. Они собрали необходимое число голосов в поддержку своих кандидатур и при голосовании на съезде получили большинство депутатских голосов, что дало им возможность участвовать в президентской кампании.

Отмечу и то обстоятельство, что эти первые президентские выборы на территории Российской Федерации, которые проводились 12 июня 1991 г., были честными и справедливыми. Они не сопровождались использованием каких-то тайных денежных сумм, не предусмотренных законодательством, лоббированием некими группами интересов и т. д. Следует сказать и об одном существенном обстоятельстве — большинство областных, краевых и республиканских (автономий РСФСР) властей относилось к Ельцину оппозиционно, и их руководители никак не были заинтересованы в том, чтобы Ельцин был избран. Но следует также подчеркнуть, что они не делали никаких попыток использования своего немалого «административного ресурса» в пользу, например, бывшего Союзного премьера Николая Рыжкова, которому явно симпатизировали.

Я, являясь фактическим руководителем штаба Ельцина по выборам президента, контролировал ситуацию в регионах, добивался поддержки руководителями кандидатуры Ельцина. Наши депутаты действовали активно по всей России в пользу Ельцина. Но и симпатии большинства населения были на стороне Ельцина, и это определило успех — уже в ходе первого тура 12 июня большинство (более 63 %) избирателей России отдали голоса Ельцину. По регионам результаты были разные: наибольшее число сторонников Ельцина оказалось в его родном Свердловске (более 87 %), в моей Чечено-Ингушетии (более 85 %); меньше — в сельской местности Центральной России (около 50 %). Это был наш всеобщий триумф, ожидания были самые оптимистические. Российское общество было на подъеме.

V (внеочередной) съезд народных депутатов России

Торжественное заседание, посвященное вступлению в должность первого Президента РСФСР Ельцина Бориса Николаевича

Кремлевский дворец съездов. 10 июля 1991 г. 10 часов.

Председательствует И.О. Председателя Верховного Совета России

Р.И. Хасбулатов

(Звучит бой курантов Аплодисменты.)

Хасбулатов. Уважаемые народные депутаты и гости съезда! Соотечественники! Сегодня открывается новая страница в истории государства Российского. В этот торжественный для Российской Федерации час вступления в должность первого Президента Российской Федерации, приветствую вас от имени Верховного Совета Российской Республики. (Аплодисменты.) Здесь, в историческом центре Российского государства, в Кремле, определена резиденция Президента Российской Федерации. В момент принесения присяги над ней будет водружен флаг Республики. (Аплодисменты.) Открывая торжественное заседание съезда народных депутатов РСФСР, посвященное вступлению в должность первого Президента Российской Федерации Бориса Николаевича Ельцина, позвольте от вашего имени приветствовать Президента страны Михаила Сергеевича Горбачева (аплодисменты), Председателя Верховного Совета СССР Анатолия Ивановича Лукьянова (аплодисменты), Премьер-министра Валентина Сергеевича Павлова (аплодисменты), делегации суверенных республик в лице президентов, председателей Верховных Советов, глав правительств, представителей республик (аплодисменты), представителей республик в составе РСФСР, краев, областей, городов, представителей общественных движений, трудовых коллективов. В зале присутствуют представители всех конфессий.

Позвольте пригласить для принесения присяги первого Президента Российской Федерации Бориса Николаевича Ельцина. (Аплодисменты. Звучат фанфары.)

Ельцин Б.Н., Президент Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. (Кладет руку на сердце, другую — на Конституцию России.)

Граждане Российской Федерации!

Клянусь при осуществлении полномочий Президента Российской Советской Федеративной Социалистической Республики соблюдать Конституцию РСФСР и законы РСФСР, защищать ее суверенитет, уважать и охранять права и свободы человека и гражданина, права народов РСФСР и добросовестно исполнять возложенные на меня народом обязанности. (Звучит мелодия Государственного гимна России. На экранах телевидеолы появляется изображение — поднятие Государственного флага РСФСР.)

Хасбулатов. Уважаемые народные депутаты! Граждане России! Президент Российской Федерации Ельцин Борис Николаевич приступил к выполнению своих конституционных обязанностей. (Аплодисменты).

Слово предоставляется Президенту Российской Федерации Борису Николаевичу Ельцину.

Ельцин Б.Н. Уважаемые граждане России! Народные депутаты! Соотечественники! Уважаемые гости! Невозможно передать словами душевное состояние, которое я переживаю в эти минуты. Впервые в тысячелетней истории России Президент торжественно присягает своим согражданам. Нет выше чести, чем та, которая оказывается человеку народом. Нет выше должности, на которую избирают граждане государства. Веками в нашей стране власть и народ были на разных полюсах. Не находя правды в жизни, люди пытались найти ее на небе или в мечтах о светлом будущем.

Веками государственный интерес, как правило, ставился выше человека, его нужд и устремлений. Мы, к сожалению, позже, чем другие цивилизованные народы, осознали, что государство сильно благополучием своих граждан. Отрицание этого священного принципа погубило величайшие империи прошлого, его забвение предопределило трагический финал грандиозных социальных экспериментов. Судьба распорядилась так, что народам России, как и других республик, пришлось пройти через великие испытания. Мы заплатили колоссальную, невиданную цену за сегодняшний опыт.

Поэтому переход к президентской системе в Российской Федерации наполнен для всех нас особым смыслом. Безвозвратно уходят в прошлое времена, когда народ безмолвствовал. Ровно через год после принятия Декларации о государственном суверенитете впервые в отечественной истории граждане России сделали свой выбор. Они выбрали не только личность, не только Президента, но прежде всего тот путь, по которому предстоит идти нашей Родине. Это путь демократии, путь реформ, путь возрождения достоинства человека. Впервые между властью и народом зарождается новая добровольная зависимость. Государственная власть ответственна перед народом, который ее избрал, народ ответствен перед государством, которое сам поставил над собой.

Достойная жизнь не даруется свыше и не наступает сама собой. К ней невозможно прийти, построившись в колонны и слепо выполняя приказы сверху, в ее основе будет свобода предприятий и территорий, инициатива и предприимчивость граждан обеспечат благополучие российским семьям и станут источником возрождения страны. И в России человек должен стать и, убежден, обязательно станет мерой всех вещей и всех действий. В основе возрождения нашего государства — духовное раскрепощение человека, подлинная свобода совести и полный отказ от любого идеологического диктата. Особое место в этом процессе принадлежит религии. Россияне не станут более в угоду какой-то догме отказываться от своего прошлого, настоящего и будущего. Убежден, уйдет в прошлое порочная традиция делить себя на правых и виноватых, на своих и чужих, на наших и ненаших. В радикальном обновлении нуждается и Российская Федерация. В ее основе — укрепление суверенитета, реальных прав народов, республик и граждан любой национальности.

Россия будет и далее вместе с другими республиками активно участвовать в сложнейшей работе по коренному преобразованию Союза. Уверен, что она будет достойно завершена.

Уважаемые сограждане! Россия обязательно выйдет из кризиса. Велик созидательный потенциал народов республики, русского народа. Они с болью и честью перенесли все испытания, посланные им судьбой. Они и в самых нечеловеческих условиях сумели сохранить нравственные чувства и веру в свою Россию. Жива богатейшая самобытная русская культура — неустанная проповедница добра, гуманизма и справедливости. Она, как и прежде, стремится постичь таинства человеческой души, связь времен и судеб. Главное же состоит в том, что все народы многонациональной России не утратили умения и желания трудиться и жить в мире. Они сохранили стремление к свободе, к справедливости и достойны лучшей жизни.

(Все встают. Звучит «Славься» М. Глинки в исполнении хора и оркестра. Бурные аплодисменты.)

Хасбулатов. Слово предоставляется Президенту Союза ССР Михаилу Сергеевичу Горбачеву. (Бурные аплодисменты. Все встают.)

Горбачев М.С. Уважаемый съезд народных депутатов Российской Федерации! Только что состоялся торжественный акт приведения к присяге и вступление в должность первого Президента Российской Федерации.

Может быть, кто-нибудь по этому поводу скажет: «Ну, что особенного? Одним президентом стало больше в стране». Я придерживаюсь другого мнения: произошло событие, важное не только для России, но, с учетом ее роли и ответственности в Советском Союзе, для всей нашей многонациональной Родины. Поздравляю Бориса Николаевича Ельцина с избранием на пост Президента республики, с началом нового этапа его политической и государственной деятельности. (Бурные аплодисменты.)

Введение института президентства является логическим результатом тех демократических преобразований, которые происходят в русле перестройки политической и правовой реформы. Сама жизнь подвела к выводу, что рядом с сильной и компетентной законодательной властью должна эффективно действовать столь же сильная и компетентная исполнительная власть.

Надо признать, что осознали мы это с известным опозданием, когда обнаружилось, что не только старые проблемы, но и новые задачи решаются медленно, а то и вовсе откладываются в долгий ящик, когда повсеместно на всех уровнях с освобождением от несвойственных функций партийного аппарата мы почувствовали слабость управления, разлаженность механизмов исполнения. Свое негативное воздействие на ситуацию оказала война законов. Словом, нам всем стало ясно, что если мы не избавимся от паралича власти, не наладим эффективного взаимодействия между Союзом и республиками, не обеспечим последовательного проведения в жизнь принятых законов, то кризис, в котором оказалась страна, грозит затянуться, принять хронический характер.

Первый Президент Российской Федерации начинает свою деятельность в сложнейший период отечественной истории. Ему предстоит действовать, проводить в жизнь глубокие реформы в самой большой республике. Я хочу пожелать Борису Николаевичу в первую очередь успеха в практических делах, которые будут определять продвижение Российской Федерации, всех входящих в нее республик и регионов по пути удовлетворения насущных потребностей людей. Именно этого, как я понимаю, ждут люди от Президента и всех органов исполнительной власти. И в этом случае, я уверен, Президент и исполнительные органы могут рассчитывать на их, трудящихся, поддержку.

Из опыта последнего времени следует важный урок: в нынешней кризисной ситуации, когда решается комплекс сложнейших проблем, как никогда, нужно согласие всех ответственных, патриотически мыслящих людей. Именно такое согласие нашло выражение в соглашении, получившем название «9+1». Оно не сводится к частному акту, к какому-то определенному документу. Речь идет, по существу, о политическом процессе, который встречает энергичную поддержку в обществе, хотя, не будем скрывать, и сопротивление охватывает все новые и новые сферы жизни страны. Стремление к решению практических задач, к согласию нарастает во всех регионах России. Как мне думается, одна из главных забот Президента России, съезда народных депутатов и Верховного Совета республики — это быстрейшее решение вопросов, связанных с обновлением Российской Федерации. Ведь это десятки народов, объединившихся в многонациональное государство, столетиями строивших его и защищавших от врагов, народов, видящих в нем свое общее Отечество. Главный урок из далекой и близкой истории состоит в том, что именно вместе, сохраняя и обогащая непреходящие ценности, которые веками объединяли наши народы, можно справиться с кризисом, довести до успешного завершения начатые демократические преобразования. Я приветствую ответственную позицию съезда народных депутатов и Верховного Совета Российской Федерации, твердо выступивших за сохранение и обновление нашего Союза, за преобразование его в Союз Суверенных Государств, демократическое федеративное государство. Думаю, такую же позицию высшие органы законодательной и исполнительной власти России займут и сейчас, на завершающем этапе работы над новым Союзным договором, когда мы вплотную подошли к подписанию этого исторического документа.

Уважаемые народные депутаты Российской Федерации!

Уважаемый Президент Российской Федерации!

Позвольте мне пожелать Вам успехов в Вашей деятельности на благо народов России, всего нашего Союза.

Вы можете быть уверены, что найдете в этом поддержку Президента страны и союзных органов.

Мои наилучшие пожелания народам и гражданам России! (Продолжительные аплодисменты. Все встают. Президенты обмениваются рукопожатием.)

Так я привел к присяге первого Президента России Бориса Ельцина при вступлении его в должность.

Как меня не выбрали председателем

Рабочая сессия V съезда депутатов проходила в период 10–17 июля 1991 г. Помимо ряда «текущих вопросов» и обсуждения ситуации в стране, она была в своей основе посвящена вопросу избрания Председателя Верховного Совета России, поскольку ранее, до 12 июня, это пост занимал Ельцин. Конечно, мои позиции были сильны, однако союзная партийно-государственная бюрократия уже рассматривала мою деятельность как ключевой фактор в срыве многочисленных попыток «свалить» Ельцина. Поэтому она оказала мощное давление на многих наших депутатов, мобилизовала депутатскую фракцию «Коммунисты России», вела закулисные переговоры с «Демократической Россией», в частности с группой Шахрая, пытаясь не допустить моего избрания Председателем Верховного Совета. Их лозунг «Остановить Хасбулатова!» стал мобилизующим для реакционных сил фактором.

Они остановились на фигуре Бабурина. При поддержке части демократов коммунисты-депутаты в целой серии голосований сумели не допустить в ходе избрания меня Председателем парламента. В конце концов приняли решение завершить первую часть работы съезда, а вторую часть, для избрания Председателя, перенести на осень, 28 октября — 2 ноября 1991 г. Испытывая большую досаду, тем не менее я считал такой исход вполне удовлетворительным для себя. В большой политике не всегда удачи сопровождают, бывают и тактические неудачи.

Дело еще и в том, что накануне начала выборов на съезде у нас Ельциным, по его инициативе, состоялся большой разговор на эту тему. Я ему сказал, что устал от работы в Верховном Совете, я привык работать с ним, Ельциным. Я предложил ему: давайте подумаем, кого нам следует рекомендовать на эту высшую парламентскую должность. Ельцин настаивал именно на моей кандидатуре, говорил, что у Верховного Совета должен быть опытный, твердый и грамотный лидер.

«Лучше вас, Руслан Имранович, кандидатуры нет. Я вас очень прошу согласиться. Даю слово — будем работать вместе — так, как и работали ранее, согласовывать с вами все основные свои решения…» — говорил Ельцин.

Я нехотя согласился. Но в ходе многодневных дебатов на съезде Ельцин эту свою позицию никак не обнаружил. Откровенно говоря, если бы не было такой предварительной с ним беседы и настоятельной его просьбы, я заявил бы самоотвод — мое самолюбие сильно пострадало. Все эти полтора года я буквально «тянул» всю работу Верховного Совета, занимался сложными отношениями с высшими органами союзной власти, сглаживал противоречия между ними и Ельциным и спасал его от гнева Кремля, контролировал ситуацию в провинциях, создавал условия для его победы президентских выборах — и такая неблагодарность! Тогда, при зрелом размышлении, в создавшейся обстановке, при двусмысленном бездействии Ельцина, я просто разозлился. И полагал, что у меня достаточно своих собственных возможностей, чтобы добиться успеха на осеннем раунде V съезда. Так я и остался с приставкой «исполняющий обязанности» Председателя Верховного Совета России до октябрьского раунда V съезда.

Первые трещины в «каркасе» СССР

Первые признаки серьезной болезни Советской империи проявились вместе с Карабахом, а также массовыми беспорядками в Узбекистане, когда начались кровавые расправы с турками-месхетинцами. Этот небольшой народ подвергся сталинской депортации и поголовно был выселен из Грузии в Узбекистан в военное время. Непростительная слабость Кремля заключалась в том, что, поддавшись давлению узбекских властей, эти несчастные люди — и тоже поголовно — были переселены в Краснодарский край — уже в наши дни. Отсюда, на мой взгляд, истоки необычайно быстрого развития процессов политического сепаратизма. В 1989 г. началась война между Арменией и Азербайджаном. Нагорный Карабах — небольшой анклав, населенный практически армянами, находится чуть ли не в центре Армении, но исторически является частью Азербайджана. Власти этой области потребовали присоединения к Армении, Азербайджан возмутился, назвав эти требования попыткой аннексии ее территории. Сильное государство, естественно, быстро навело бы порядок (например, как навели порядок федеральные власти Канады в 1971 г. в Монреале). Но похоже, «сильного государства» уже не было ко времени начала карабахского кризиса — поэтому и начался этот конфликт. В силу отсутствия этого сильного государства в «зону конфликта» были направлены не войска в достаточном количестве во главе с жестким генералом, знающим язык войны, а многоопытный партийный функционер Аркадий Вольский. За три месяца его пребывания первоначальный конфликт перерос в полноценную войну, погибли тысячи мирных людей. Из Баку, этого издавна интернационального города, и других городов Азербайджана оказались изгнаны армяне, которые в соседстве с азербайджанцами и другими мирно проживали здесь несколько столетий (как и их предки). Из Армении и Карабаха бежали азербайджанцы. «Тбилисский синдром», когда введенные в столицу республики войска расправлялись саперными лопатами с демонстрантами, стал мощным фактором обособления Грузии от СССР. Ее высшее руководство в лице Звиада Гамсахурдиа объявило о политическом суверенитете Грузии, «вернуло» Конституцию 1918 г. И, соответственно, «отменило» автономии Абхазии, Аджарии и Южной Осетии.

Обстановка здесь стремительно осложняется, движется к войне. Обострились отношения Кишинева с Приднестровьем и гагаузами — они также требуют автономии, выступают против тенденции сближения Кишинева с Румынией и попытками правящих кругов выйти из СССР. Прибалтика после событий в Вильнюсе заняла твердую ориентацию на полный суверенитет и выход из СССР. Нужен всего лишь повод.

Все это является реальной прелюдией к полному распаду СССР. Но, странное дело, здесь, в Москве, не ощущается особой тревоги по ситуации в стране — даже в государственно-политических кругах. Горбачев занят подготовкой «нового Союзного договора», к которому скоро некому будет присоединиться. А мы, российские руководители (преимущественно Ельцин и я), занимаемся препирательством с кремлевскими чиновниками по вопросу «чья экономическая программа реформ лучше — российская или союзная». А между тем процессы распада быстро втягивают в себя и Российскую Федерацию. Одна за другой наши автономии объявляют себя «суверенными», к ним «подтягиваются» области и края; получили жизнь такие названия «будущих республик»: Сибирская, Дальневосточная, Уральская, Санкт-Петербургская и т. д. и т. п. И все наши субъекты России требуют одного — больше полномочий, больше финансирования, меньше контроля за действиями местных руководителей — бывших партийных бонз. Часто они сами инспирируют демонстрации и выступления местного плебса с требованиями к Москве «независимости от векового угнетения». Именно так происходит обострение, к примеру, отношений между осетинами и ингушами — с подачи «местных вождей». Результат очевиден — грядущий конфликт сделает невозможным мирное проживание недавних соседей в селах и городах Осетии и Ингушетии. Спорят-то о чем? Предмет спора ничтожен — некий район, который когда-то входил в одну республику, а теперь — в другую. А что — жизнь конкретных людей, их семей станет мгновенно счастливой, если они вдруг в паспорте получат запись, что они отныне проживают в пределах «другой» республики? Там, в «своей» республике, начальники их осыпят золотом, будут поить верблюжьим молоком, подадут к крыльцу новеньких домов роскошные автомобили?! Иллюзии, иллюзии.

Ослепленные ложной страстью и несбыточными мечтами, захмелевшие от вдруг свалившейся возможности крушить все и вся совершенно безнаказанно, люди не хотят думать, разумно мыслить. И более того, эта самая разумная мысль приводит их в ярость, поскольку она возвращает их в реальность, от которой они хотят избавиться. Но гнев не может иметь абстрактный характер — он находит своего конкретного адресата — якобы виновного — «другой крови», «другой веры», «других традиций». Еще вчера все были «своими», сегодня — нет, они — «чужие». Начинается бойня. Стражи порядка разбегаются. Если было бы государство — разбежавшихся стражей порядка жестоко наказали бы. Другие в аналогичных случаях не разбежались бы, а навели порядок. В умирающем государстве «толпа» устанавливает не только «свой закон», но и «закон» для государства. Толпа узбекского базара, добившись признания своего «закона» государственным законом СССР, вполне «законно» изгнала турков-месхетинцев из Узбекистана. Толпа, развязав войну в Карабахе, добилась «своего независимого» государства. Есть огромная разница между «толпой» и «народом». Народ безмолвствует, когда государство умирает; толпа беснуется. Это, похоже, извечный закон, свойственный стадии разложения государства.

Союзное государство тихо умирает. Но мы слишком тесно связаны с неразумной политикой Кремля в общесоюзных делах и имеем мало возможностей влиять на стремительное осложнение обстановки в стране. Мои неоднократные попытки серьезно обсудить эти вопросы с Горбачевым не имели успеха — он отделывается беглыми замечаниями, считает, что «все идет не так плохо, как полагаете вы с Ельциным». Лукьянов ссылается на Горбачева, Павлов какой-то запуганный, молчит, с трудом от него можно выколотить одну-две малозначащие фразы. В целом в обществе, похоже, развиваются тенденции, свойственные крупным многонациональным государствам-империям на стадии их заката — разложения и распада…. И это в то время, как весь мир находится в интеграционном движении, происходит экономическая и культурная интеграция, процессы транснационализации объединяют мир, глобализация мощно подталкивает объединительные тенденции. Обратные, дезинтеграционные процессы — в СССР и на Балканах. Трудно отделаться от впечатления, что они направляются могущественной режиссерской рукой.

КНИГА 2

ОПЕРАЦИЯ «ГРОМ». ПРЕЛЮДИЯ К ПАДЕНИЮ СССР

Глава 1

КГБ СССР — ОРГАНИЗАТОР ГОСУДАРСТВЕННОГО ПЕРЕВОРОТА

Когда сформировался заговор?

Горбачев на своей пресс-конференции после возвращения из «крымского заточения» назвал дату и час начала государственного переворота, это — 18 августа, 17 часов 40 минут. Именно в это время к нему явилась группа заговорщиков с требованиями передачи власти вице-президенту Геннадию Янаеву.

Это, конечно, не совсем так — заговор был оформлен значительно ранее, а его механизмы приведены в действие немедленно после отбытия Горбачева в Крым, его летнюю резиденцию в Форосе. Но это была уже активная фаза заговора.

О том, что путч готовился заранее, — с периода неудачной попытки свергнуть Ельцина в феврале 1991 г. (инициатива «шестерки») и что руководство КГБ разрабатывало свои планы предельно тщательно, свидетельствует приказ председателя КГБ № 0036 от 19 марта 1991 г. (буквально за несколько дней до съезда народных депутатов России) — о переводе Управления комитета госбезопасности Москвы и Московской области в подчинение центральному аппарату КГБ. Наш российский КГБ, созданный в начале 1991 г., к началу путча так и не приступил к работе. Его руководство не смогло добиться у Крючкова штатного расписания для КГБ России, хотя Крючков обещал это лично Ельцину. А я был назначен даже членом «комиссии по разграничению полномочий между КГБ СССР и КГБ РСФСР». Председатель КГБ СССР выделил всего 20 штатных должностей, на которые были набраны машинистки, секретарши, хозяйственники. Все рапорты сотрудников центрального аппарата КГБ, которые изъявили желание перейти на работу в российский КГБ, оставались без ответа, либо им предлагалось «подождать». В результате российский КГБ бездействовал полгода, точнее, его не было. И кто знает, может быть, в этом тоже одна из причин, почему стал возможен этот путч. КГБ СССР\ приняв деятельное участие в заговоре против Президента СССР Горбачева, объективно способствовал развалу СССР. В этом его историческая вина.

Заговорщики превосходно понимали, что в такой обстановке, когда «люди ГКЧП», по сути, и являются реальной властью в стране, для полного изменения всей политики Кремля (а для этого и был осуществлен этот переворот) необходимо установление абсолютного контроля над столицей — Москвой. Но для этого надо было прежде всего сокрушить Верховный Совет России и президента Ельцина.

Верховный Совет России во главе с Хасбулатовым и президент Ельцин (это правильно понимали в ГКЧП) — реальная сила в Москве, их нейтрализация поэтому рассматривалась в качестве первоочередной задачи. Однако они отдавали отчет, что грубые силовые методы ныне, в августе 1991 г., могут сильнейшим образом дискредитировать новую власть, в том числе в сфере международных отношений. Так что они не были слабыми и безвольными, как будет писать позже о ГКЧП столичная пресса. Путчисты действовали далеко не глупо, а хладнокровно и расчетливо, о чем свидетельствовали многочисленные организованные (системные) мероприятия. Устрашающее воздействие через массированное введение в Москву армейских подразделений — это основа их плана. Следующий этап — принуждение к отставке Ельцина и Хасбулатова.

Таковы были общие установки плана по захвату власти ГКЧП, или, точнее, по внутреннему перераспределению власти в СССР, когда ее реальным обладателем становилась хунта — члены ГКЧП, в основном связка: Янаев — Крючков — Павлов.

Заговорщики: Крючков, Грушко и др.

Вдохновителем заговорщиков, выступивших против подписания Союзного договора, намеченного на 20 августа, было высшее руководство КГБ СССР, и прежде всего глава этого ведомства Крючков. Первые конкретные действия в деле подготовки заговора были предприняты еще в декабре

1990 г. Крючков пригласил в кабинет своего первого заместителя генерала Армии Грушко Виктора Федоровича (вместе с его помощником полковником Егоровым Алексеем Георгиевичем) и поставил перед ним задачу разработать проект Указа президента «О чрезвычайном положении». В этих целях Крючков передал в распоряжение Грушко двух своих помощников — заместителя начальника 12-го Главного управления Жижина и личного секретаря — адъютанта полковника Сидака.

Крючков изложил свою точку зрения на происходящие в стране события, а также какие, на его взгляд, меры чрезвычайного характера могут стабилизировать обстановку в стране. В результате работы этой группы были подготовлены проекты постановления Верховного Совета СССР и Указа Президента СССР (очень близкие по содержанию мерам, провозглашенным организаторами ГКЧП позже, в августе 1991 г.). Свои «рекомендации» эта группа передала генералу Грушко примерно 17 января 1991 г., и в тот же день они были вручены Крючкову. На этом видимая часть работы в структурах КГБ вроде бы закончилась. Тогда же прорабатывался вопрос о введении президентского управления в Литве.

На самом деле Крючков не отказался от активных действий — он втягивал в свои замыслы самых нужных для «дела» людей, вел с ними разговоры — особенно усердно он «обрабатывал» маршала Язова, министра обороны. Прежде всего для успеха замысла нужен был министр обороны, Язов. Маршал Язов, участник Великой Отечественной войны, прошедший путь от солдата до маршала, конечно, как небо от земли отличался от маршалов войны, умных, мощных, чрезвычайно волевых, но он был честным солдатом, военачальником, преданным Армии, государству, народу. Он глубоко переживал упадок страны, вооруженных сил, говорил на эту тему с военачальниками, но никогда не подвергал критике Горбачева и не ставил под сомнение политический курс президента. Он был прост и прямолинеен, пользовался уважением в военно-политических кругах, в руководстве КПСС. В то же время Язов был несколько робок и безынициативен в постановке обостряющихся армейских проблем перед политическим руководством страны. И поэтому «разговоры» Крючкова на «больные темы» вызывали у Язова «понимание». Так они постепенно сближались. Вот он, министр обороны маршал Язов, и был избран Крючковым как самая важная фигура в будущем заговоре. При любых мероприятиях весны — лета 1991 г. (совещания, заседания и прочее, включая у самого Горбачева в Кремле), а их было тогда множество, в рамках которых приходилось участвовать и мне, — на них неизменно бывали и Язов, и Крючков, и маршалы Ахромеев с Варенниковым (главнокомандующий сухопутных войск), и Крючков стремился «перекинуться» какими-то своими мыслями с маршалом. Постепенно «разговоры» становились все более откровенными…

«Новая активность» Крючкова в вербовке влиятельных участников заговора была связана с приближением сроков завершающего этапа в эпопее Союзного договора — этого любимого детища Горбачева. Когда Крючков узнал о том, что 20 августа намечено подписание «договора», а с начала августа планируется выезд Горбачева в Крым для отдыха, он решил: «Надо действовать! Теперь или никогда!»

С возвышением Валентина Павлова последний тоже быстро сблизился с Крючковым, предоставил в его распоряжение крупные денежные средства для повышения заработной платы центральному аппарату КГБ, улучшения обслуживания, укрепления материально-технической базы; все просьбы Крючкова этого характера исполнялись немедленно и в полном объеме. Оба нашли «общий язык» в оценке ситуации в стране, критически отзывались о Горбачеве, считали необходимым «остановить» российское руководство как «первый этап» на пути к «выправлению гибельного пути». Необходима была, по их твердому убеждению, политика «закручивания гаек», хотя бы временно, на непродолжительный срок, и возвращение «твердой руководящей роли КПСС»…

Крючков понимал, что в горбачевском проекте «договора», явившемся результатом не просто компромисса «центра» и «республик», а бесконечных уступок президента по принципиальным вопросам, имеются такого рода «изъяны», которые ставят на границу выживания СССР как единое государство; что речь идет, по сути, о конфедерализации государства, существенном ослаблении «Центра». Это вызывало несогласие многих авторитетных деятелей того времени, но они, но существующей традиции и привычке, не высказывались публично, создавая впечатление поддержки горбачевского проекта. И как ни странно, известная «межрегиональная депутатская группа» (МДГ) из Верховного Совета СССР («группа Афанасьева — Попова») одобрила этот проект, активно возражал только Анатолий Собчак! Таким образом, сепаратисты и «вроде бы демократы» вместе с группой высших партийных чиновников нашли в этом «союзном договоре» своего рода общий интерес, они как бы заключили «негласный союз». С моей точки зрения, подлинной трагедией для демократического развития СССР (а затем и для России), на который встал президент Горбачев, стало то обстоятельство, что узкая группа интеллектуалов-депутатов СССР, причем далеко не самых представительных в обществе, громко закричала, что только она, эта «группа избранных» (чуть ли не «провидением»!), представляет «демократические силы страны» и в целом «либерально демократические ценности». А стараниями СМИ эта идея была буквально навязана обществу. Отсюда выходило, что ни Горбачев, ни другие — никто демократами не являются. Они буквально навязывали свои, далеко не адекватные, представления о путях развития страны, экономической реформы, способах и методах преобразования государства и общества, причем с крайне радикальных позиций. Они и выступали откровенными сторонниками «развода» СССР по союзным республикам — то есть «раздела» СССР. Это, естественно, вызывало крайнее раздражение у офицеров КГБ, которые рассматривали всех этих радикал-демократов из МДГ откровенными провокаторами. Обо всем этом и многом другом говорили Крючков и Язов между собой. В начале августа они договорились о «необходимости взаимодействия» в подготовке «мероприятий» по стабилизации ситуации в СССР на оперативной даче КГБ (в Машкове).

Грачев, Егоров и Жижин

5 августа первый заместитель Крючкова генерал армии Грушко Виктор Федорович вызвал к себе заместителя начальника аналитического управления Егорова Алексея Георгиевича, и вместе они пошли к Крючкову. В кабинете главного чекиста СССР находились Жижин (заместитель его начальника секретариата Крючкова) и генерал Павел Сергеевич Грачев, командующий ВДВ, заместитель министра обороны СССР (Грачева к Крючкову направил Язов). Крючков сообщил, что им втроем, то есть Егорову, Грачеву и Жижину, поручено «проанализировать вопрос о необходимости введения чрезвычайного положения в стране, изучить последствия такой меры, если она будет предпринята». Для этой работы «группа» выехала на оперативную дачу 2-го Главного управления КГБ под Москвой, у деревни Машково. «Группа» работала 2 дня, разрабатывая «документ»; в ее распоряжении были предоставлены многие материалы и документы, характеризующие социально-экономическое и политическое положение страны. По мере необходимости участники «группы» запрашивали разного рода дополнительные справки и оперативно их получали (это организовывал Жижин). Итогом работы «группы» явилась «справка» (объемом 4 стр.), в которой ее участники пришли к выводу о нецелесообразном введении ЧП. Они обосновывали этот вывод следующими причинами:

• Во-первых, развал экономики не достиг той критической черты, за которой лишения и трудности со снабжением населения самым необходимым неизбежно привели бы к использованию жестких мер по наведению порядка в стране, рационированию продуктов питания и т. д.

• Во-вторых, многие люди в стране надеются на то, что новый Союзный договор «снимет» ряд острых проблем и противоречий, а ЧП будет восприниматься как давление на народ с целью «отмены» предстоящего утверждения Договора. Это вызовет их откровенно негативную реакцию, когда не будут исключены публичные выступления против данной акции.

• В-третьих, российское руководство во главе с Ельциным пользуется у населения СССР большой популярностью, и в случае его несогласия с ЧП это приведет к провалу сам режим чрезвычайного положения.

Как видно, составители «справки» были далеко не глупыми людьми, они вполне адекватно оценили общую ситуацию в СССР на начало августа 1991 г. «Справка» была передана 10 августа первому заместителю Крючкова генералу Грушко. Грушко прочитал ее, согласился с выводами и сказал, что немедленно передаст «бумагу» председателю КГБ. Крючков, получив «справку», не реагировал вплоть до 15 августа. Но он, конечно, работал, и достаточно активно, в частности продолжал вести непрерывные «разговоры» с наиболее влиятельными деятелями сложного государственно-партийного механизма, возглавляемого Михаилом Горбачевым.

15 августа, кабинет Крючкова: «группа» получает новое задание

Утром 15 августа Крючков пригласил Грушко, Егорова и Жижина и поставил перед ними задачу срочно подготовить проект «документа» о первоочередных мерах экономического, социально-политического и правового характера, которые необходимо реализовать в условиях чрезвычайного положения. Он далее пояснил, что в разработке «Документа» от Минобороны снова будет участвовать генерал Грачев (по поручению Язова), он присоединится позже, поскольку в настоящее время находится в Рязани. При подготовке «Документа» Крючков предложил использовать положение Закона о чрезвычайном положении и ранее ими же подготовленную «Справку». Главный чекист дополнительно надиктовал им следующие положения (читая с листов бумаги): «В стране сложилась критическая обстановка с уборкой урожая, грозит голод (обратим внимание на этот пассаж — «голод» — позже эту идею использует премьер Павлов и особенно активно Гайдар!), надо оказать селу помощь техникой, запчастями, топливом и т. д. Надо направить на село военнослужащих, рабочих, студентов. Необходимо всем тем, кто хотел бы приобрести земельные участки, — предоставить их (до 15 соток!), в целях ведения садоводства, огородничества и пр. Особый вопрос — о срочных мерах по подготовке к зиме, обеспечения теплом — он должен получить первостепенное разрешение, в том числе с привлечением армии и МВД. Еще один вопрос — проблема жилищного строительства — с этим делом в стране «полный провал».

Крючков потребовал подчеркнуть, что в «документе» должно быть предусмотрено право на свободную предпринимательскую деятельность, включая частные ее формы — то есть речь шла о легализации принципа частной собственности.

Просто замечательно! Но почему это надо было делать через введение «режима чрезвычайного положения»? Еще один вопрос — это вопрос упорядочения цен — как его решить? По Крючкову — надо срочно привлечь ученых и специалистов с целью разработать средства для нейтрализации роста цен на продукты питания и пр. Получив указание, «группа» отбыла в Машково, куда к вечеру подъехал генерал Грачев. Утром 17 августа «группа» закончила работу над «документом», он был снова передан Грушко (для передачи Крючкову).

На объекте «АБС»

Организационное оформление группы заговорщиков из видных деятелей государства, ЦК КПСС, правительства, КГБ и Армии произошло 16 августа 1991 г на представительской даче КГБ, в конце Ленинского проспекта. Еще утром Крючков созвонился с Павловым, Баклановым, Шениным, Язовым и пригласил их на указанную дачу (она называлась объект «АБС»). Язов сказал, что сможет прибыть только после завершения торжественного вечера, посвященного дню ВВС СССР. В заговор Крючков вовлек также начальника канцелярии Горбачева Болдина, но он оказался болен, находился на больничном режиме, но согласился приехать попозже.

16 августа в 18 часов Крючков, его первый заместитель Грушко Виктор Федорович, помощник Грушко полковник Егоров (все — в машине Крючкова) выехали на эту дачу. Вскоре сюда же прибыли: премьер-министр Валентин Сергеевич Павлов, министр обороны Дмитрий Тимофеевич Язов, председатель военно-промышленной комиссии Бакланов, член Политбюро ЦК КПСС Олег Шенин. Когда около 21 часа прибыл Болдин, Язов, большой знаток поэзии, в том числе классической, продекламировал: «И ты, Брут, с ними!» Все заулыбались.

Начал разговор Крючков, сказав, что им предстоит сделать нелегкий выбор, поскольку страна близится к развалу, в том числе из-за вероятного подписания нового Союзного договора, явившегося плодом «иностранной подрывной деятельности» и «агентов влияния» вокруг Горбачева. Затем выступил Павлов, обрисовавший крайне сложную ситуацию в экономике, которую невозможно преодолеть «обычными средствами» — для этого необходимы экстренные, чрезвычайные меры, на которые Горбачев не идет. Обсуждение ситуации длилось достаточно долго, прикидывали, какие способы следовало бы избрать, во-первых, для блокирования намеченного Горбачевым на 20 августа подписание нового Союзного договора, во-вторых, для решения социально-экономических проблем. Для этого, по мнению собравшихся — они согласились в этом, — следует энергично начать «активные действия». Сегодня же, с вечера 16-го и завтра, 17-го, им, всем собравшимся, «следует продумать комплекс мероприятий, а вечером 17-го в 20.00 собраться здесь; может быть, в несколько расширенном составе, для рассмотрения предлагаемых мер»…

Утром 17-го Язов пригласил к себе первого заместителя, генерал-полковника Ачалова Владислава Алексеевича (по чрезвычайным ситуациям) и командующего сухопутными войсками Варенникова Валентина Ивановича. Министр рассказал им о замысле «группы руководящих товарищей решить обостряющий кризис в стране» и предстоящей встрече для обсуждения этого замысла. В условленное время Язов вместе с этими двумя генералами прибыл на известную нам дачу КГБ (в конце Ленинского проспекта)… Приступили к обсуждению: с чего начать и какие действия они, то есть собравшиеся, могли бы предпринять? Но сперва стали гадать, кого Горбачев «выгонит» после подписания Союзного договора,

Бакланов (обращаясь к Павлову). Тебя Горбачев уберет сразу же после 20 августа. Он планирует предложить твой пост Ельцину, но тот откажется, а вот Назарбаев — согласится, если ему предоставят больше полномочий, чем у тебя…

Павлов (с ухмылкой, «вечно веселый», по определению Язова). Я это знаю, за должность не держусь, готов всегда уйти в отставку. Пусть другие разгребают этот хаос, если сумеют.

Крючков (обращаясь к Грушко). Виктор Федорович, зачитай «бумагу», приготовленную нами…

Грушко встает и начинает зачитывать пакет «бумаг» — о введении чрезвычайного положения, краткое заявление Горбачева об отставке, проект «Заявления Советского руководства к народу». Поперхнулся. Попросил продолжить чтение своего помощника Егорова. Тот дочитал до конца. Началось обсуждение.

Бакланов предложил подготовить еще один «документ» — указ о передаче полномочий президента вице-президенту Геннадию Ивановичу Янаеву. Все согласились и перешли к обсуждению другой темы — что делать с Горбачевым? Согласились на том, что его следует «изолировать» на его резиденции «Заря» в Форосе (Крым), заменить охрану и пр. Военные молчали, говорили в основном «политики» из Политбюро и Крючков с Грушко.

Крючков. Нам надо слетать в Форос и убедить Горбачева временно передать полномочия президента вице-президенту Янаеву и «комитету по чрезвычайному положению». Пусть Горбачев продолжает отдыхать в отпуске…

Болдин. Видимо, это могло бы стать самым правильным решением. Михаил Сергеевич, должен сказать, в последнее время находится на пределе физических возможностей…

Павлов. Я думаю, к Горбачеву надо направить людей, обладающих реальной властью — Крючкова или Грушко (от КГБ), Язова или кого-либо из его заместителей (от Армии), Пуго (от МВД)…

Чрезвычайно любопытно это павловское «людей, обладающих реальной властью» — себя, премьера огромной державы, Павлов не причисляет к людям — обладателям реальной власти; в этом — прямое выражение комплекса неполноценности, случайности этого человека на вершине пирамиды политической власти. Но в данной реплике Павлов прикрывал и свою трусливую позицию, не желая встречаться с Горбачевым. После короткого обмена мнениями избрали «делегацию», в состав которой вошли Бакланов, Шенин, Варенников, Болдин и Плеханов. Затем приступили к обсуждению проектов «документов», то есть к вопросу формирования нормативной базы для перевода заговора в режим реального государственного переворота — введение чрезвычайного положения, передача президентской власти от Горбачева к Янаеву и пр.

Все эти проекты были подготовлены Крючковым и его аппаратом ранее, о чем я упоминал. По мере ознакомления с проектом по введению «чрезвычайного положения» Павлов требовал «ужесточить меры правового характера» в отношении демонстрантов, забастовщиков, митингующих, выступающих против «нового политического руководства» СССР. Заговорщики одобрили все эти «документы», после чего Павлов предложил, «что теперь следует поставить в известность Янаева и Лукьянова». Как выяснилось, ни вице-президент СССР, ни Председатель Верховного Совета СССР не знали о планах и действиях заговорщиков. Павлов сказал, что «с Янаевым вопрос будет решен, но с Лукьяновым нам придется «повозиться» — он человек слишком осторожный, хотя в последнее время у него сильно осложнились отношения с президентом по вопросу о Союзном договоре». Шенин также подтвердил, что Янаев согласится.

Лукьянов находился в отпуске. Стали гадать, где он может быть? Кто-то из помощников — чекистов Крючкова, присутствующий на «совещании» заговорщиков, сообщил, что Лукьянов «отдыхает на Валдае», в доме отдыха Совета министров СССР. Язов сказал, что может предоставить вертолет, если надо будет его срочно доставить в Москву. Решили немедленно созвониться с ним и пригласить для «беседы». Затем стали «искать» министра иностранных дел Бессмертных — он также был в отпуске — и тоже не знали, где его искать. Тот же «всезнающий» помощник-чекист Крючкова подсказал, что главный дипломат отдыхает под Минском. Крючков вызвался «переговорить» с Бессмертных — попросит его срочно прибыть в Кремль… В это время входит помощник главного чекиста, сообщает, что Лукьянов на связи. Премьер выходит вслед за ним в приемную.

Павлов. Анатолий Иванович, здравствуйте, это — Павлов. Я вас прошу, пожалуйста, срочно выезжайте в Москву. За вами вылетает вертолет.

Лукьянов. Зачем я вам понадобился? Что у вас случилось? Насколько я знаю, Горбачев в Форосе.

Павлов. Это — не телефонный разговор, Анатолий Иванович, случилось много чего, нам надо переговорить. Сейчас мы направляем делегацию с некоторыми предложениями Горбачеву, поэтому хотелось бы посоветоваться с вами.

Лукьянов. Что за «делегация»? Какие «предложения»? Я не в курсе ваших дел. Мне Горбачев запретил появляться в Москве до его возвращения с отдыха. Я не могу прибыть к вам.

Павлов. Анатолий Иванович, я здесь не один, мы вас просим все-таки срочно прибыть в Москву для консультаций — слишком важный вопрос нам приходится решать в самом срочном порядке. Слишком дорого время…

Лукьянов. Кто это «нам»? Кто с вами? Что вы затеяли?

Павлов. Здесь мы все — Бакланов, Шенин, Крючков, Язов, Болдин и другие товарищи…

Лукьянов. Передайте трубку Бакланову.

Бакланов. Здравствуйте, Анатолий Иванович, как отдыхается?

Лукьянов. Плохо. Что у вас за «собрание» и что надо от меня, зачем вы вызываете меня в Москву? Мне Горбачев запретил появляться в Москве до его возвращения из Крыма.

Бакланов. Анатолий Иванович, не беспокойтесь. Всю вину за ваш отзыв я возьму на себя. Мы готовим предложения Горбачеву для вывода страны из кризисного состояния, нам необходимо проконсультироваться с вами. Пожалуйста, выезжайте немедленно. Вертолет за вами будет направлен незамедлительно.

Лукьянов. Хорошо, только на ночь глядя вылетать не буду Возвращусь рано утром…

Лукьянов прибыл в Москву рано утром следующего дня, 18 августа.

Приступили к обсуждению «технологии» переворота. Язов предложил договориться о силах и средствах, которые должны быть задействованы в момент самого переворота — что и кому «брать под охрану», что должны делать КГБ, МВД, Армия. Крючков пояснил, что «участие МВД еще не определено, поскольку Пуго не поставлен в известность о замыслах, но Армия уже действует в координации с КГБ», — видимо, он имел в виду участие генерала Грачева в выработке «документа о 411». Тогда Язов предложил Крючкову «согласовать действия двух ведомств — Армии и КГБ». Крючков согласился и сказал, что на утро следующего дня, 18-го, к Ачалову он направит генералов КГБ Петроваса, Валганова и Воротникова (начальника 3-го Главного управления) — с целью проработать оперативные вопросы взаимодействия подразделений КГБ и Армии.

После этого военные (Язов, Ачалов, Варенников) заявили, что им необходимо приступить к «работе», отказались от предложенного Крючковым ужина и отбыли… Бакланов, Павлов, Шенин, Болдин вместе с хозяином прошли в столовую. Вели общий разговор, и в самом конце ужина Крючков сказал:

— Надо переговорить с Ельциным и руководителями других республик, если они поддержат наше решение о введении чрезвычайного положения и отстранения от власти Горбачева, мы их трогать не будем.

Шенин. Не знаю, как отнесется большинство руководителей республик, но убежден, что Ельцин защищать Горбачева не будет. Он будет рад отстранению Горбачева, вы же знаете, как он ненавидит Горбачева.

Бакланов. Вот этим и надо воспользоваться. Поставить Ельцина в жесткие условия — или поддержи наши действия, или отправишься вослед Горбачеву в политическое небытие.

Крючков. Да, именно так, на этом и был построен наш «план». Уверен, что с Ельциным мы сумеем договориться. Он хоть и не очень умный мужик, но ориентируется ловко — быстро поймет, что другого выхода у него нет, кроме как сотрудничать с нами — иначе потеряет все. Третий раз «выйти сухим из воды» ему удастся…

Крючков имел в виду вторичное возвращение Ельцина на политическую арену. Изгоняя Ельцина с поста первого секретаря Московского горкома КПСС, Горбачев сказал: «Больше я тебя в политику не пущу». Но благодаря самой горбачевской демократии Ельцин, вопреки воле Горбачева, вернулся в большую политику. Это и имел в виду Крючков, говоря «в третий раз у Ельцина не получится возвращение в политику. Он канет в небытие, если не согласится на сотрудничество». Так они планировали.

Заговорщики решили, что Павлов и Язов переговорят с Ельциным, а также с Кравчуком (Украина), Шушкевичем (Белоруссия), Назарбаевым (Казахстан) и другими лидерами союзных республик. Таким образом, на этом решающем собрании заговорщиков был разработан и приведен в действие механизм осуществления государственного переворота. Он был направлен на смещение президента Горбачева, создание неконституционного органа власти — «государственного комитета по чрезвычайному положению», отмену запланированного подписания нового Союзного договора, недопущение прогрессивных преобразований в стране, жесткое подчинение союзных республик новому политическому руководству СССР, установление авторитарного политического режима…

В целом же заговорщики на этом «совещании» приняли следующие решения:

1. Ввести в действие Закон о чрезвычайном положении в рамках постановления «О Государственном комитете по чрезвычайному положению», к которому переходит вся власть в СССР.

2. Направить в Крым к Горбачеву делегацию в составе Шенина, Бакланова, Болдина, Варенникова и Плеханова. Перед делегацией была поставлена задача «убедить» Горбачева согласиться с ЧП.

3. При несогласии Горбачева с «планом» он изолируется — под предлогом болезни президентская власть переходит к вице-президенту Геннадию Ивановичу Янаеву (фактически — к ГКЧП).

Премьер Павлов и его инсинуации о грядущем голоде в СССР

Премьер Валентин Сергеевич Павлов возглавил Правительство СССР в начале 1991 г. (после отправления в отставку Николая Рыжкова) — ранее он занимал должность министра финансов. Будучи финансовым министром, Павлов фактически развалил всю финансовую систему страны и, как это часто происходило в СССР, сделал большой скачок в своей карьере. Трудно сказать, какими мотивами руководствовался Горбачев, выдвигая эту довольно посредственную личность на такую сверхответственную работу. Видимо, теми же соображениями, что и Ельцин (и Горбачев, и Ельцин, при всей их непохожести, — продукт воспитания одной системы — всемогущей «кадровой» политики КПСС). При этом Горбачев, несомненно, руководствовался и опытом своих отношений с Рыжковым — при всей покладистости, Рыжков стремился быть самостоятельной фигурой. Павлов никогда не мог быть фигурой самостоятельной — он был для этого слишком слаб и безволен. А вот склочником и интриганом был незаурядным. Поэтому он раньше других стал сообщником Крючкова (он это, разумеется, категорически отрицал в ходе следствия и позже). Уже вскоре после того как он стал премьером, Павлов на заседании Верховного Совета потребовал чрезвычайных полномочий для своего правительства. И необычайно разозлил Горбачева. После подписания нового Союзного договора Горбачев его планировал сместить. Вот еще один мотив для Павлова принять активное участие в заговоре против президента.

Не умея использовать и привести в активное движение существующий мощный механизм исполнительной власти в целях решения социально-экономических проблем, Павлов увлекся идеей ужесточения административно-бюрократической системы, с репрессивными элементами. В этом он усматривал единственную возможность стабилизации обстановки в стране. Поэтому он раньше других стал на позиции Крючкова, найдя с ним общий язык. Не случайно 17 августа, на совещании у Крючкова, Павлов, услышав о «списке» в сотню человек, которых необходимо «изолировать при введении в действие режима ЧП», закричал, что «надо тысячу». Павлов, кстати, недовольный вначале «вялым» характером совещания, тогда же проговорился: «Четвертый раз собираемся, а результатов нет». Ясно, что Крючков, Павлов, Язов, Бакланов и Шенин ранее неоднократно встречались и обсуждали «ситуацию». Павлов сообщил также, что дал «бумагу» президенту относительно Союзного договора, в котором он якобы выразил свое несогласие с этим проектом.

На указанном совещании премьер сообщил заговорщикам, что провел заседание президиума и Кабинета министров и все согласны с «нашим подходом» решения «проблемы», хотя некоторые члены Кабинета выступали в «поддержку», но с «позиций закона». Интересно, если они действительно выступали в «поддержку ГКЧП» — как это могло быть с «позиций закона»? Что только не придумают люди в оправдание своей подлости!

В своих показаниях на следствии Павлов пытался делать ударение на неумолимо наступающий кризис в экономической сфере, для решения которого необходимо было ввести режим чрезвычайного положения. Проблемы носили острый характер и трижды ставились и обсуждались на заседаниях президиума и Кабинета министров. Причем дважды они обсуждались с участием премьеров всех республик. Один раз этот вопрос рассматривался с участием самого президента. Но конкретных мер по решению этих вопросов найдено не было — по мнению премьера — по целому ряду причин. И главная из них — неисполнение принятых решений. Выходило, по Павлову, чтобы поднять исполнительную дисциплину, «надо вводить чрезвычайное положение!». Последнее заседание правительства, которое Павлов, по поручению президента, проводил для обсуждения сложившейся в стране экономической ситуации, по существу, сводилось к этим трем «моментам» и к вопросу о том, «что следует делать зимой». Однако никаких конкретных решений правительство Павлова не приняло, министры жаловались на все и всех, только никто ничего не говорил конкретно, что следует делать каждому из министерств и других ведомств.

Оправдываясь, или, точнее, пытаясь оправдаться, Павлов ссылался на «статистику», которую при этом очень вольно трактовал. Так, он рассказывал, что, по якобы «нашим данным», в стране складывается ситуация, которая не позволяет собрать весь урожай текущего года. А урожай этот в целом был не такой уж бедный, как предполагали правительственные чиновники, еще весной — на уровне 180–190 млн т зерна, против 218 млн в 1990 г., то есть на 25 млн т меньше. Кстати в 1990 г., собрав 218 млн зерна, было закуплено более 30 млн на внешних рынках. Это было сделано, объяснял Павлов, чтобы «дожить до нынешнего (1991 г.) урожая». По его словам, бывали дни, когда даже в Москве хлеба оставалось на 3–4 дня. А такие крупные центры, как Свердловск или Горький, были на грани остаться без хлеба с запасами на 1–2 дня. Поэтому уменьшение ожидаемого объема зерна для страны было катастрофическим. Кроме того, на заседании Кабинета в начале августа (без участия президента) мы — то есть правительство — пришли к выводу, что, не имея такого объема урожая, как в прошлом году, в стране складывается кризисная ситуация со сдачей зерна. Проблема была в том, что крестьяне отказываются сдавать хлеб…» «У нас в последние годы товарность крестьянского хозяйства стала резко падать… Мы готовились к тому, что все уменьшение урожая практически ляжет на уменьшение закупок зерна у крестьян, то есть государство вообще не получит того количества зерна, которое нам нужно. А нам необходимо только для питания людей 56 млн тонн, а чтобы вообще прожить до следующего урожая, включая комбикорма и т. д., нужно 96 млн. Если же ставить задачу восстановить те запасы, которые мы съели в прошлую зиму, необходимо иметь 106 млн тонн. По оценкам же специалистов, при нынешнем урожае мы сможем заготовить всего 50–55 млн тонн зерна… К тому времени, когда Президент уехал в отпуск (начало августа 1991 г.), заготовка зерна была всего лишь на уровне 22 млн тонн. И реально мы ожидали, что общий объел заготовок зерна будет на уровне лишь 35 млн тонн (отметим, урожай был неплохой, но исполнительная власть, в том числе на местах, сумела организовать сбор зерна в пределах 35–40 % урожая!)… В такой ситуации страна стояла на пороге голода!» — без зазрения совести утверждал этот хитрован от большой политики. И далее: «Да, действительно, хлеб есть у крестьян, но его нет у государства. В связи с этим им невозможно маневрировать по стране, поэтому мы решили, что на страну неумолимо надвигается голод… Мои поездки по стране убеждали меня в этом».

В этих показаниях Валентина Павлова необходимо выделить три важных момента, которые премьер пытался использовать как обстоятельства, могущие, на его взгляд, смягчить его вину как участника антигосударственного переворота. Но ирония истории заключается в том, что все эти три «павловских аргумента», пережив своего автора, были использованы другими политическими игроками — такими же неудачниками и неумехами, как и Павлов, но, в силу стечения иных обстоятельств, обласканными текущей российской политической историей. Так, ученик Павлова (в прямом смысле слова), Егор Гайдар, в обосновании «своей реформы» (как Павлов — в обосновании переворота) позже оправдывался ссылками на «неумолимо наступающий голод». Ну не анекдотично ли это все? Один, «во избежание голода», совершает государственный переворот, вводит в столицу войска, другой — «во избежание того же голода» — обирает до нитки и пускает по миру всех до единого граждан страны! Вот они, «великие реформаторы» — и по Горбачеву, и по Ельцину! Их «кадры»! Повторим, здесь важно остановиться на следующих трех моментах из крючковско-павловских измышлений относительно «наступающего на Россию голода» в 1991 г. — эту идею взял в качестве ключевой позже Гайдар (как я упоминал, для оправдания своих безумных — не столько реформ, сколько — контрреформ).

Первый момент. Факты и цифры, которые приводит Павлов, доказывая, что «сбор зерна был недостаточным», «сбору зерна угрожали срывы», «запасы: на 3–4 дня» и т. д., — все это в какой-то мере соответствовало истине. Но — «в какой-то мере», не больше. Но все это было так далеко от реальности и никакого отношения к голоду, наподобие того, что происходило в период после Гражданской войны, которой предшествовала 4-летняя Первая мировая война, — с их тяжкими последствиями, — а именно на это намекают некоторые публицисты, сторонники Гайдара, — не имело места в СССР в 1991 г. К тому же, по данным самых авторитетных специалистов, в 1990–1991 гг. не менее трети всего зерна погибало или транжирилось в результате негодного хранения, злоупотреблений, несанкционированных поставок на зарубежные рынки, скармливания скоту, расхищений через различного рода огромного числа подпольных сделок быстро растущими кооперативными предприятиями. То есть речь шла о неспособности правительства и властей в регионах жестко контролировать всю цепочку отечественного производства зерна — от сбора до переработки и доставки потребителю.

К тому же Павлов приводит искаженную статистику — «луковые цифры», пытается намеренно запутать ситуацию. Отмечу, немного забегая вперед: после подавления путча в августе — сентябре урожай был собран в России полностью, и вместе с уже осуществленными закупками зерна (и оплаченными ранее) его вполне хватило на 1992 г. А если учесть, что с объявленной политикой либерализации с 1 января 1992 г. цены на хлеб буквально взлетели вверх и сельские жители стали резать крупный рогатый скот (который традиционно кормили дешевым хлебом, закупая его в магазинах), хлеба было в изобилии.

Кстати, это никак не было связано с деятельностью правительства Гайдара (исключая резкое повышение цен, для чего не надо было иметь особого ума). Он в ряде своих публикаций, в оправдание своих безумных действий, прибегает к крючковско-павловской выдумке о «близком голоде», спасителем от которого, конечно же, явился он, «великий реформатор Гайдар»! Каков шарлатан от пера! И что любопытно, снова эту ничтожную и лживую идейку, как и в гайдаровское правление 1992 г., стали распространять «либеральные» СМИ! Интересно, научатся когда-нибудь эти люди думать головой?

Напомню, в «справке», подготовленной 5–7 августа военными (Грачев и др.) на основе анализа огромного фактического материала, отражающего реальную ситуацию в социально-экономической области страны, «люди Крючкова», вместе с генералом Грачевым, пришли к совершенно правильному выводу о том, что, несмотря на сложившиеся трудности, «ситуация далека от того, чтобы назвать ее критической». Да, были трудности, сложности, причем в основе своей складывающиеся как следствие падения эффективности исполнительной власти на всех уровнях. Но говорить о наступающем якобы «голоде» — это было просто несерьезно.

Однако из высказываний самого Павлова очевидно, что множество вопросов, связанных со снабжением продовольствием, организацией поставок, действием финансовой системы и пр., непосредственно сопряжено с дезорганизацией хозяйственной жизни, предельным падением дисциплины поставок предприятиями, разбалансированностыо управляющих систем в огромном государстве. А это — непосредственная область деятельности правительства СССР и правительств союзных республик, исполнительных органов провинций (областей, краев). Следовательно, речь шла о сильнейшем кризисе исполнительной власти на всей территории СССР и в наибольшей мере — в Российской Федерации. Таким образом, правительство СССР во главе с Павловым не смогло обеспечить необходимую координацию с правительством Силаева. Однако российский премьер на заседании парламента, незадолго до летних каникул (июнь 1991 г.), подробно, со знанием дела, докладывал нам о ситуации со снабжением населения продовольствием на 1991 г., информировал о серьезных проблемах, но ни о каком голоде, естественно, не говорил — поскольку такой угрозы не существовало. И более того, уверенно сообщил, что в основном эта проблема (то есть снабжение населения хлебом) будет решена совершенно безболезненно, в том числе за счет импорта. Это не было преувеличением.

Второй момент. Беспомощность правительства, о которой я упоминал выше, иллюстрируется всего лишь одним фактом, на который ссылается Павлов. Так, он говорит, что «мы могли бы собрать урожай в объеме 50–55 млн тонн, однако сбор урожая к моменту, когда Горбачев уехал в отпуск (начало августа), было на уровне 22 млн тонн, и реально складывается ситуация, когда общий объем заготовок зерна будет на уровне 35 млн тонн. То есть 20 млн тонн урожая зерна гарантированно погибнет! Это разве не позор для правительства? Признание в своей беспомощности, когда богатый урожай обречен на гибель только потому, что правительство не в состоянии, оказывается, обеспечить даже сбор урожая! На что оно способно, это правительство, если не может решить эту простую задачу? Отсюда — намек: для сбора зерна необходимо ввести «чрезвычайное положение»… в Москве! Разумеется, с помощью танков вокруг Парламентского дворца! Полная деградация, абсурд какой-то! Других методов мобилизации сил и средства сбора зерна у Павлова, как оказалось, не имеется.

Третий момент. Павлов утверждает: «Да, у крестьян, действительно, хлеб есть, но его нет у государства. В связи с этим невозможно маневрировать в масштабе страны, поэтому мы пришли к выводу, что в стране может повториться голод, и мои поездки по стране убеждали меня в этом

Разве это не из области фантастики? Что это за «крестьяне» в СССР в 1991 году, которые «имели хлеб», но «не продавали его государству»? Павлов как бы возвращает нас в эпоху военного коммунизма, с его продразверстками, когда крестьяне-единоличники, «крепкие мужики», «середняки», не желали за бесценок продавать свой хлеб государству. Откуда у премьера такие, совершенно дикие, аргументы? Колхозы, совхозы — вот производители и поставщики зерна в СССР Какие это «крестьяне»? Председатели колхозов и директора совхозов — они что, могли отказаться сдавать зерно (по плану) государству? Да их тут же немедленно упекли бы в тюрьму! Или, может быть, местные власти этому препятствовали? Спрашивается, кто — райкомы КПСС? Или районные советы? Да они стерли бы в порошок таких директоров и председателей колхозов! Не говоря уже о районных прокурорах, надзирающих за всем и вся, сотрудниках КГБ, зорко высматривающих «добычу» среди этих директоров и председателей колхозов. Читая эти разглагольствования бывшего премьера СССР (и не в меньшей мере других, особенно — Крючкова и пр.), я приходил буквально в отчаяние — каким ничтожным, мелким людям доверена судьба государства!

Очевидно, можно психологически понять и Гайдара, который лишь «позаимствовал» «аргументы» ничтожных Павлова — Крючкова. Павлов был его «крестным отцом», большим авторитетом для него…

…18 августа был «горячий день». С утра «делегация» заговорщиков была в Крыму, а кабинет Янаева в Кремле стал фактически их штаб-квартирой. Крючков позвонил Грушко и приказал ему явиться туда же. Здесь шла подготовка «документов», одобренных всеми членами ГКЧП к утренней публикации (19-го). Они сами, во главе с Крючковым, множили их на ксероксе, раскладывали по столам и диванам в кабинете Янаева. К этой «интеллектуальной работе» был привлечен прибывший Грушко. Крючков при этом непрерывно и назойливо говорил, говорил, жаловался, что «Горбачев его не слушает», «все кончится плохо, если они не предпримут решительных мер», «теперь обстановка изменится к лучшему» и т. д.

Группа связистов в резиденции Горбачева «Заря»

18 августа. Своего третьего первого заместителя (еще первыми были генералы армии Филипп Бобков и Грушко), генерал-полковника Агеева Гения Евгеньевича, являющегося, кстати сказать, народным депутатом Российской Федерации (что, на мой взгляд, усиливает его вину, делая двойным предателем и заговорщиком), Крючков вызвал к себе 16 августа в 14 часов. Как это было свойственно Крючкову, он вначале прочитал целую лекцию о том, какая сложная ситуация сложилась в стране и надо что-то предпринимать. Поэтому «группа руководящих товарищей» решила взять инициативу в свои руки. В рамках этой инициативы, сообщил Крючков, уже создан государственный комитет по чрезвычайному положению/ГКЧП. К нему, по всей вероятности, перейдет вся высшая государственная власть в стране, по крайней мере временно. Горбачев болен, не в состоянии управлять делами и временно «отойдет в сторону». Номинально власть перейдет к и.о. Президента СССР Геннадию Янаеву, но фактически руководящим дуумвиратом станут Павлов — Крючков, в тесном контакте с деятелями Политбюро Баклановым и Шениным.

Крючков приказал Агееву создать «группу связистов» для сопровождения членов ГКЧП, отлетающих 18 августа в Крым, в летнюю резиденцию президента Горбачева «Заря» в Форосе. Эта «группа» должна была выполнять все приказы членов ГКЧП, вплоть до отключения всех видов связи у Горбачева. Агеев немедленно приступил к исполнению приказа босса. Опытному бывшему партийному работнику, человеку, неплохо образованному, народному депутату РСФСР и в голову не пришла мысль о том, что он становится на путь заговора и предательства. Нет, он, так же как и многие другие высшие генералы КГБ, как послушный винтик, бездумно и безропотно, рьяно взялся исполнять преступный приказ своего недалекого начальника. Тут же приказал найти и вызвать к себе генерал-лейтенанта Беда Анатолия Георгиевича, начальника управления правительственной связью (УПС), который находился в отпуске. Инструктируя его, Агеев приказал ему организовать специальную группу связистов по «обслуживанию» членов ГКЧП, отлетающих к Горбачеву Старшим этой группы Агеев назначил генерал-майора Глушенко Александра Сергеевича; в группу входил также полковник Пузанов Владимир Иванович, заместитель начальника УПС. Группа вылетела в Крым отдельным бортом в 13 часов 18 августа. Еще с борта самолета Глущенко доложил Агееву о том, что поступил приказ от ГКЧП (от Бакланова) отключить все виды связи «Зари»; он приступает к исполнению этого приказа. Так что когда члены ГКЧП прибыли к Горбачеву в «Зарю», тот уже был полностью изолирован от внешнего мира — все виды его связи были отключены.

ГКЧП предъявляет ультиматум Горбачеву

Несколько позже, того же 18 августа, в 14.00 с Чкаловского аэропорта стартовал самолет в Сочи с делегацией ГКЧП в составе: Бакланов, Шенин, Болдин, Варенников и Плеханов. Они летели к Горбачеву, в его резиденцию. Приказ генералу Беде, вылетевшему со своей группой связистов к Горбачеву ранее, об отключении всех видов связи у Горбачева, с борта своего самолета отдал Бакланов, как только они поднялись в воздух. Прибыли. Горбачеву доложили о том, что его «товарищи» хотят переговорить с ним. Он не принимал. Ждали около часа. Не дождавшись приглашения, решительно открыли кабинет и зашли к президенту. Горбачев, увидев среди вошедших генерала Плеханова, начальника главного управления охраны (ГУО), сразу же набросился на него с гневными словами: «Ты, главный охранник президента! Преступник и изменник! Как посмел явиться ко мне? Вон отсюда!» Плеханов, бледный, вышел из кабинета.

Горбачев (успокаиваясь и беря себя в руки). Кто у вас главный?

Бакланов {после некоторой паузы). Я.

Горбачев. Почему отключена моя связь?

Бакланов. Этот вопрос решен в Москве…

Горбачев. Ясно. Излагайте то, с чем пришли ко мне.

Бакланов. Михаил Сергеевич! К вам приехали ваши друзья. Мы хотим вам сообщить о ситуации в стране, она очень тяжелая, требует кардинальных действий. И вы должны принять решение. Либо мы вместе ищем пути выхода из сложившегося положения, либо Союз разваливается. Поэтому вы решите: либо сами делаете то, что нами задумано (через ГКЧП), либо на неделю «отключаетесь» и порядок наводит кто-то другой. Надо срочно вводить режим чрезвычайного положения…

Горбачев. Это — переворот! Понимаете это?

Варенников (громко, жестко). Михаил Сергеевич! Вы понимаете, что так продолжаться не может — страна на пороге развала, все трещит по швам. Если вы подпишете этот так называемый Союзный договор — это конец Советского Союза! Вы не имеете права этого делать!

Горбачев. Я имею право делать то, что соответствует закону и конституции. А вот вы пытаетесь совершить государственный переворот — вот это вы не имеете права делать!..

Варенников (перебивает). Я хочу сказать вам, Михаил Сергеевич, чтобы вы ушли в отставку! Как вам советуют ваши добрые друзья, народ вас не поддерживает. Вы его довели до голода. Теперь нам приходится решать эти проблемы…

Шенин (обращаясь к Варенникову). Я бы так не стал говорить, Валентин Иванович, все мы виновны в сложившейся ситуации. Речь идет только о временном уходе Михаила Сергеевича. Мы полагаем, что в течение недели мы справимся с ситуацией, и Михаил Сергеевич, отдохнувший, вернется к исполнению своих обязанностей.

Горбачев (со злой иронией). Ну конечно! Для этого вы изолировали меня от внешнего мира, отключили мою связь, заключили «под домашний арест»!

Все вместе стали убеждать Горбачева согласиться с «мероприятиями» ГКЧП… Горбачев вышел из себя, категорически отказал по всем пунктам, предложенным группой, не выбирал особо изящных выражений в характеристике как собеседников, так и их инициатив.

Шенин. Михаил Сергеевич, вы нам не оставляете других путей, кроме тех действий, которые мы примем самостоятельно…

Горбачев. Вы можете делать все, что вам угодно, но вы ответите за все это перед законом! То, что вы затеяли, — это авантюра! Вы загубите не Союзный договор, это, в конце концов, не так страшно, напишем другой. Но вы загубите страну! Кого вы представляете — ни-ко-го! Вы представляете только самих себя! Мне не о чем с вами говорить!

Делегаты отбыли, но, как ни странно, в неплохом настроении. Это были недалекие, ограниченные, безликие люди. Оказавшись у высокой власти, они, не зная по-настоящему ни общество, ни государство, ни свой народ, ни способов решения нарастающих трудностей, — попросту растерялись и попытались взвалить всю вину на одного Горбачева. Рассчитывали, что «по-сталински», «жестко-репрессивно», смогут их решить. «Забыли» время, в котором живут, — а было последнее десятилетие XX века. Век глобализации.

Попытка правового обеспечения ГКЧП

…После отбытия «делегации» заговорщиков к Горбачеву Павлов сообщил Крючкову, что он связался с Янаевым и ввел его в «курс дела». Янаев с «пониманием» отнесся к «делу», он прибудет немедленно….

Прибыла «делегация», которую все ждали с нетерпением (Крючков уже знал обо всем). Среди них не было только Варенникова — он, по заданию Язова, вылетел на Украину — для инструкций командующих войсками округов в республике и «беседы» с президентом Леонидом Макаровичем Кравчуком. Прибывшие сообщили, что Горбачев отверг все их требования, и даже обидчиво сообщили, что «он не хотел даже с ними разговаривать, поэтому они сами, без приглашения, вошли в его рабочий кабинет и фактически предъявили ему ультиматум. Но он остался непреклонным. Они пришли к выводу, что «принимать решения он, Горбачев, не может».

Потом выяснилось, что Горбачев «может принимать решения», и очень серьезные. И самое главное — он принял решение — жестко, ультимативно отказал им в их домогательствах. Это — разве не решение? Решение, да еще какое! В конце концов президент сказал: «Вы можете делать все, что хотите, но будете отвечать по закону/» Эти слова до настоящего времени толкуются в том смысле, что президент дал заговорщикам «зеленый свет» на создание ГКЧП и иные их действия.

На мой взгляд, такой произвольный смысл они иметь не могут — что прикажете делать и говорить фактически заключенному под домашний арест (а после отбытия «делегации» — под стражу) президенту, с отключенной связью, которого заговорщики «взяли за горло»? Он и сказал им: «Да, вы имеете реальную власть, отобранную у меня. Но это — сегодня. А завтра вы все ответите по закону за свои действия!» Я лично вкладываю только такой смысл в эти горбачевские слова. Мне представляется другое их толкование неверным и чрезмерно натянутым.

Интересно и то, что при уходе от Горбачева генерал Плеханов сменил начальника личной охраны Горбачева Медведева и увез его в Москву, назначив на его место другого чекиста, привезенного с собой, — своего соглядатая. Такой вот штрих…

Здесь важно и другое. Осмыслив все то, что произошло на встрече с президентом, члены «делегации» постепенно встревожились, стали понимать, что дело не такое простое, как им представлялось. В частности, Болдин не мог скрыть своей обеспокоенности. Докладывая в кабинете Янаева заговорщикам о своем «разговоре» с президентом, он сказал: «Вам, не летевшим к Горбачеву, не следует думать, что «засветились» только мы, «,летевшие к нему», выполняя ваше поручение. Мы все в одной лодке — и «летевшиеи «нелетевшие». Это была и скрытая угроза, и предупреждение другим участникам ГКЧП — дескать, не заблуждайтесь. Мы все — в одной шайке». В общем, Горбачев нанес им первый моральный удар, которого они, похоже, почему-то не ожидали от него.

После этой информации и недолгого обмена мнениями заговорщики продолжили работу над «документами», пытаясь обосновать свои действия с юридической точки зрения. Надо было торопиться — все «документы» должны быть опубликованы утренней прессой и переданы по радио и ТВ. Крючков торжественно объявил, что «президентом должен стать вице-президент Геннадий Иванович Янаев, поскольку Горбачев серьезно болен. Соответствующий «документ» подготовлен к подписанию Янаев взял «бумагу», стал читать, потом оторвался от нее и спросил: «Так болен президент или не болен?»

Бакланов. Мы не врачи, но он не может отвечать за свои действия. И мы не можем допустить, чтобы сейчас были какие-либо шутки в стране с ядерным оружием. В стране должен быть порядок…

Янаев. Хорошо, но я хотел бы, чтобы указ о моем вступлении в должность и.о. президента СССР подписал Председатель Верховного Совета СССР Анатолий Иванович Лукьянов.

Лукьянов (доставая из папки Конституцию СССР). Геннадий Иванович, вот статья, регламентирующая ситуацию. Я не вправе делать это и подписать указ. Вы сами должны его подписать, чтобы к Вам перешли полномочия президента.

Крючков. Давайте спросим Щербакова (начальник 4-го Главного управления Министерства здравоохранения СССР), как это лучше сформулировать, в отношении «болезни Горбачева».

Янаев (медлит). Может быть, зачеркнуть «по болезни президента»? Лучше было бы указать — «в связи с его нахождением в отпуске»…

Шенин. Ну да, теперь мы будем искать Щербакова! Подписывайте, Геннадий Иванович! Поздно размышлять об этом сейчас!

Болдин. Нахождение в отпуске не может быть причиной перехода власти к вице-президенту.

Янаев. Раз президент не болен, я подписывать этот указ не буду! (Затем, обращаясь к Павлову.) Валентин Сергеевич, так подписывать мне указ или нет?

Павлов. Подписывайте, Геннадий Иванович! (На следствии Павлов будет отрицать это свое утверждение.)

Янаев (подписывает указ, приговаривая). Болен — не болен, законно — незаконно… (При этом, правда, пояснил, что вступает в должность и.о. Президента до начала заседания Верховною Совета СССР.)

Все мосты были сожжены. Попытка государственного переворота приобрела «формальный» и практический характер. Заговор трансформировался в реальную деятельность по изменению государственного строя СССР…

…В это время входит министр иностранных дел Бессмертных, которого срочно разыскали на отдыхе то ли под Смоленском, то ли под Брянском. Ему дают задание связаться с Гельмутом Колем, Франсуа Миттераном и Дж. Бушем, с тем чтобы «ввести» в курс кремлевских событий. Бессмертных растерян.

…Премьер Павлов, сославшись на то, что ему надо провести заседание Кабинета министров, уезжает к себе, на Пушкинскую. Время — около 17 часов 18 августа.

На заседании правительства Павлов сообщил о принятых актах и потребовал поддержки со стороны всех министров. Никто не возразил, за исключением двух министров — Губенко и Воронцова, — последний потребовал собрать Верховный Совет СССР для обсуждения ситуации. Павлов ответил, что Лукьянов созывает его 26 августа. Началась перебранка между Маслюковым и Щербаковым (по второстепенным вопросам типа: «с курса реформы — не свернем…» и т. д.).

Крючков, вечер и ночь 18-го

Вернувшись поздно ночью к себе на Лубянку, Крючков позвонил Агееву и задал вопрос о том, где в настоящее время находятся Ельцин и Хасбулатов, и попросил выяснить. Агееву сообщили, что Хасбулатов прибыл из Грозного, выяснили, что в период отпуска в Сочи Хасбулатов не столько отдыхал, сколько помогал сочинским городским властям ликвидировать последствия шторма, накатившего на город, затем выехал в Грозный, к матери, и сегодня прибыл в Москву. В настоящее время находится в Архангельском, по соседству с дачей Ельциных. Ельцин — на борту самолета, в воздухе, летит из Алма-Аты в Москву. Очевидно, его будет встречать Хасбулатов — так у них заведено. Эти сведения Агеев передал Крючкову.

Около 2 часов (ночью, уже 19-го) Крючков вызвал Агеева, Карпухина (командир группы «А»), Бескова (командир группы «Б»), Прилукова (начальник управления по Москве и Московской области), своего заместителя Лебедева и руководителей подразделений КГБ Расщепова Е.М. и др. Главный чекист пространно рассказал собравшимся об общей обстановке в стране и информировал о создании «государственного комитета по чрезвычайному положению» во главе с Янаевым, к которому перешли полномочия Президента СССР. Он сообщил также о переговорах ГКЧП с Горбачевым, их безрезультатности и изоляции последнего в президентской резиденции «Заря» в Форосе, в Крыму.

После этого Крючков стал интересоваться, куда мог поехать Ельцин после прибытия из Алма-Аты. Кто-то из присутствующих сообщил, что Ельцина встретил Хасбулатов и они оба, в машине Ельцина, поехали в Архангельское. Крючков приказал генералу Карпухину выехать в район поселка Архангельское и определить обстановку. При этом была поставлена конкретная задача: выяснить возможности «доставки» Ельцина и Хасбулатова для «разговора» с членами ГКЧП в… Завидово, подмосковное охотничье хозяйство генеральных секретарей ЦК КПСС! Это — на границе Московской и Тверской областей, в 4 часах езды от Москвы. Странные фантазии возникали порою в голове главного чекиста.

Карпухин выехал исполнять приказ своего босса. Примерно в 5 часов утра он по телефону доложил Агееву, что никаких «оперативных мероприятий» в Архангельском производить нецелесообразно, поскольку «Ельцина сильно охраняют»; можно «взять Хасбулатова» — его «не охраняют», но без Ельцина — это не имеет смысла…

В 6 часов утра по радио и ТВ стали непрерывно передавать официальные сообщения о переходе всей полноты власти в СССР к ГКЧП по главе с и.о. Президента СССР Г.И. Янаевым, вперемежку с фрагментами из балета Чайковского «Лебединое озеро».

Один штрих к вопросу об интернировании

Первоначально вопросом задержания и интернирования защитников Белого дома должен был заниматься При-луков, по поручению Крючкова. Этот вопрос в самой общей форме поднимался 18-го вечером на совещании заговорщиков. Крючков сообщил о необходимости интернирования 17 человек, прежде всего Ельцина и Хасбулатова, которых после «задержания» надо отвезти в охотничье хозяйство Завидово — «для переговоров».

Павлов воскликнул: «Тысячу надо!..» Более конкретно этот вопрос обсуждался, когда 19-го утром стало известно, что Хасбулатов провел заседание Президиума Верховного Совета с повесткой о созыве Чрезвычайной сессии Верховного Совета России в связи с государственным переворотом, организованным ГКЧП, и подписанием тремя руководителями России Обращения к народу с квалификацией ГКЧП как преступной организации, узурпировавшей власть в СССР и отстранившей президента Горбачева от его должности.

На этом совещании Агеев доложил также вопрос об организации содержания «задержанных». Это было поручено Прилукову Крючковым еще утром 19-го. Тогда Прилуков вместе с Жардецким «согласовал этот вопрос» с Грачевым. Грачев сообщил, что местом содержания «задержанных» определен фильтрационный лагерь в районе Медвежьих озер (расположение воинской части под Москвой). Генерал с готовностью согласился помогать чекистам, услышав фамилию «Уражцев», заметив, что тот «здорово насаждает ВДВ». Задержанным позже почему-то оказался союзный депутат Тельман Гдлян («великий» борец со взяточничеством в Средней Азии, бездоказательно обвинявший в том же самом члена Политбюро Егора Кузьмича и никак не желающий представить эти свои «доказательства». Их, видимо, попросту не было, а еще раз «прославиться» очень хотелось). Тогда же был задержан российский депутат Виталий Уражцев (руководитель организации офицеров «Щит»), но обоих вскоре отпустили.

Однако готовились к предстоящим репрессиям в КГБ основательно. В 4 часа утра 19 авіуста дежурному по Управлению-3 позвонил заместитель председателя КГБ Лебедев. Он дал команду к 6 утра вызвать на работу начальника управления Виталия Воротникова и его заместителей — Ивана Федосеева и Игоря Перфильева. Остальных приказал вызвать к 7 утра. А накануне была дана команда составить списки оперативной группы, которая будет использована в чрезвычайной ситуации. Ее возглавил Александр Мороз, один из заместителей начальника Управления.

Параллельно с этой группой создавалось аналогичное подразделение и в 3-м Главном управлении (военная контрразведка и «обслуживание» милиции) адмирала Жардецкого. Это практически были группы интернирования.

Эти группы вооружались, всем сотрудникам были выданы командировочные удостоверения без указания места следования. Вечером их погрузили в автобусы и увезли в неизвестном направлении. Часть из них оказалась в Вильнюсе и Риге. Переворот, как выяснилось, планировалось осуществить и в Прибалтике, но введены «в действие» они не были, поскольку в Москве «дело» провалилось: возвращались позже окольными путями через Витебск. Еще одна группа по интернированию под руководством Добровольского опечатывала типографию и радиостанцию. По Москве этой операцией должен был руководить Прилуков.

Лукьянов

18-го утром, в Кремле, в кабинет Янаева вошел Председатель Верховного Совета СССР Анатолий Иванович Лукьянов. Это было, отметим, его первое появление среди заговорщиков. Анатолий Иванович был сдержан, скуп на слова, никак не проявлял желания «что-то делать», возможно, он сомневался в благоприятном исходе всего этого «предприятия», затеянного Крючковым и поддержанного премьером Павловым.

Лукьянов — юрист до мозга костей и, как мне представляется, был одним из лучших специалистов — государствоведов в СССР. Он, безусловно, превосходил интеллектуально всех этих бездарных участников ГКЧП и, кажется, внутренне презирал их. Еще со студенческих времен в МГУ он и Горбачев были друзьями, их дружба не прерывалась — оба занимали видные должности в советско-партийной иерархии в течение десятилетий. Но в отличие от Горбачева Лукьянов работал в высших органах государственной власти — в аппарате Верховного Совета СССР, обеспечивая законодательный процесс, в то время как Горбачев делал партийную карьеру. Когда Горбачев был избран Президентом СССР, он «передал» свою должность Председателя Верховного Совета СССР Лукьянову.

Занимая два самых выдающихся поста в системе власти в СССР в период грандиозных перемен, пионером которых был Горбачев, они в последний период все чаще ссорились, но не переносили свои разногласия на публику. Ссоры эти возникали постепенно и расширялись по большому кругу вопросов. Коротко говоря, они сводились к тому, что Лукьянов выступал не против политики Горбачева — он стремился осуществлять эту же политику более сдержанно, осторожно, постепенно, решая один вопрос за вторым, третьим и т. д. (несколько напоминая китайский путь) и достигая при этом на каждом этапе конкретного результата. Поддержав вначале идею Союзного договора — этого любимого детища Горбачева, похоже, Лукьянов раньше других осознал его гибельный для страны характер и стал очень осторожен в его оценках.

Но дело в том, что еще со сталинских времен в КПСС существовало непреложное табу на критику Генерального секретаря ЦК КПСС — он был непререкаемым авторитетом, лицом вне любой критики. Лукьянов, взращенный этой Системой, не мог себе позволить публичные высказывания, направленные против Генсека, хотя его должность Председателя Верховного Совета СССР обязывала его излагать свои взгляды открыто на сессиях парламента. Не был согласен Лукьянов и с тем, что Горбачев вел дело к полному вытеснению партии из политической жизни общества, — он считал эту линию Горбачева ошибочной. Вот эта двойственность угнетала этого, несомненно, способного человека… «Холодные отношения» между президентом и председателем достигли такого уровня, что, уходя в отпуск, Горбачев приказал Лукьянову «не появляться в Москве до его (Горбачева) возвращения в Кремль к 20 августа».

По-видимому, Лукьянов знал, что Крючков «что-то затевает», но предпочел держаться в «стороне», всячески уклонялся от разного рода «встреч», на которые его приглашал главный чекист в период, когда Горбачев уехал на летний отдых. Он правильно полагал, что ему следовало избегать «темных сторон» в своей деятельности — он был главой вполне демократического парламента СССР. Любой депутат СССР, прослышав о какой-то закулисной деятельности своего председателя, уже мог реально потребовать от него полного отчета и даже поставить вопрос о его переизбрании. Напомним, тогда депутаты СССР были вознесены настолько высоко и обладали такими крупными возможностями и иммунитетом, что некоторые из них (в частности, Гдлян и Иванов) бездоказательно обвинили члена Политбюро, второго секретаря ЦК КПСС Егора Кузьмича во взяточничестве, я выше упоминал об этом факте.

Позиции Лукьянова в Верховном Совете быстро укреплялись, благодаря его необычайной способности находить общий язык с самыми разными группами депутатов, исключая «столичных» парламентариев и примкнувших к ним некоторых провинциалов из МДГ. Они, как я выше отмечал, взяли курс на создание «внутренней оппозиции» в Верховном Совете. В целом это было верное направление эволюции полноценной парламентарной демократии, которую, собственно, и заложил сам Горбачев. Но, сформировав «межрегиональную депутатскую группу» (МДГ), ее деятели стали стремиться к тому, что только они являются «истинно демократическим силами», а Горбачев, якобы исчерпав «реформаторский» потенциал, быстро эволюционирует в направлении альянса с «реакционным силами КПСС». Это приводило в ярость Горбачева, что особенно наглядно проявлялось в его публичных полемиках на заседаниях Верховного Совета СССР со знаменитым академиком Сахаровым.

Великий гуманист и мечтатель, академик Сахаров был духовным вождем этой «группы», состоящей из циничного поколения новых политиков, которым были глубоко чужды его взгляды, но они прекрасно понимали величие этой фигуры и пытались его использовать в своих властных амбициях. И больше — ничего. Все это лучше всех и глубже всех понимал Лукьянов. Отсюда — бешеная ненависть к нему прежде всего рвущихся к власти честолюбцев, волею случая и благодаря горбачевской демократической революции ставших народными депутатами СССР. Они рассматривали именно Лукьянова в качестве наиболее серьезного препятствия в достижении своих целей, поскольку прежде всего Верховный Совет СССР представлял собой силу, способную удержать стабильность в стране, торжество закона и порядок, так необходимые в эпоху перемен. Они, эти «новые демократы», и обвинили Лукьянова в участии в «заговоре», и объявили чуть ли не главным его организатором (при легкомысленной поддержке этой позиции Горбачевым), и тем самым лишили «головы» Верховный Совет СССР. Без «головы» Союз распался, а Горбачев, униженный, лишился власти. В этом — главная причина ареста Лукьянова. Отсюда до распада СССР — всего лишь шаг…

18 августа, 20.00. Кремль, кабинет Павлова

…На 20 часов было назначено заседание всего состава ГКЧП с участием наиболее приближенных представителей силовых ведомств — заместителей министров. Был приглашен и министр иностранных дел Бессмертных. Планировалось, что в ходе этого заседания будут решены все главные вопросы — окончательное утверждение членов «комитета», приняты основные документы, намечен «план стабилизации» и пр. В ожидании хозяина кабинета, Янаева, собравшиеся вели общий разговор, переговаривались между собой.

Вскоре пришел Лукьянов, он был хмур и озабочен, не скрывал своей тревоги. Крючков уступил ему свое место и передвинулся на следующий стул. Глава Союзного парламента тоже включился в разговор, беседа приобрела более оживленный и предметный характер. Лукьянов сказал, что их действия сомнительны с точки зрения закона. И во всяком случае, они требуют своего утверждения на заседании Верховного Совета СССР. С ним стали спорить. В это время пришел Янаев, он был оживлен и даже весел. Услышав последнюю фразу Лукьянова, сказал:

— Анатолий Иванович, пройдет неделя. Все успокоятся, и ты утвердишь наши «Документы» на Верховном Совете, не беспокойся! Все станет законным!

Пришел Павлов, послушал, о чем говорят его коллеги, и тоже сказал, что не видит причины для тревоги — через несколько дней, как он ожидает, ситуация стабилизируется.

Лукьянов. Что у вас есть? Дайте план!

Язов. Вообще-то, никакого «плана» у нас, Анатолий Иванович, нет.

Крючков. Почему нет? У нас есть «план»! (Начинает пространное выступление.)

Лукьянов (перебивает и протягивает руку). Дайте ваш план!

Все молчат. Крючков передает Лукьянову какие-то «бумаги». Лукьянов углубляется в их чтение. Затем произносит:

— Я не могу принимать участие в составе этого ГКЧП, поскольку являюсь председателем высшего законодательного органа страны — Верховного Совета СССР. И поэтому не могу участвовать в создании неконституционною органа власти. Что же касается введения чрезвычайного положения (ЧП), он может быть введен исключительно Верховным Советом СССР…

Павлов. Да брось ты, Анатолий Иванович! Подпиши «бумагу» — надо спасать ситуацию…

Лукьянов. Так ситуацию не спасают, так ее углубляют…

Янаев. Куда уж ее «углублять», Анатолий Иванович, как будто ты не знаешь. Ты должен войти в состав ГКЧП, потом разберемся…

Лукьянов. Нет, этого нельзя делать. Я не смогу в таком случае выполнять свои обязанности Председателя Верховного Совета СССР. Понимаете?

Бессмертных. Я вижу, что в проекте состава членов «государственного комитета по чрезвычайному положению» значится и моя фамилия. Это неразумно. Я не смогу в таком случае обеспечить соответствующую дипломатическую работу. Прошу вычеркнуть мою фамилию из этого состава…

Лукьянов. Будет лучше, если все эти «документы» будут рассмотрены на Верховном Совете СССР, хотя вряд ли они получат там поддержку. В этом смысле — затея весьма опасная… Если речь идет о пересмотре содержания Союзного договора, назначенного на 20 августа, — я согласен, там много положений, не «стыкующихся» с Конституцией СССР. Я могу согласиться с идеей моего выступления, с критикой этих положений, но в то же время считаю, что ваши «документы» следует вынести на обсуждение Верховного Совета… (Лукьянов уходит…)

Язов, Крючков, Пуго

…18 августа, воскресенье. Утром в 8 часов утра министр обороны вызвал к себе командующего войсками Московского военного округа генерала Калинина и ввел его в содержание грядущих событий. Приказал все это хранить в тайне, но готовить воинские подразделения округа к тому, чтобы при объявлении часа «X» быстро ввести их в Москву и занять позиции для контроля соответствующих «объектов». Сказал, что конкретный приказ он, Калинин, получит в нужное время (скорее — вечером).

В течение всего воскресного дня в новую ситуацию посвящались высшие военачальники, включая генералов Бетехтина, Моисеева (начальник Политуправления сухопутных сил), Пискаускиса и т. д. При этом масштабы вовлеченности в заговор расширялись по стране: генерал Моисеев был направлен в Среднюю Азию (Туркестанский военный округ) для «координации» действий; генерал Пискаускис — в Ригу (Прибалтийский военный округ); генерал Бетехтин — в Вильнюс с этой же целью, поскольку считалось, что Литва — это особо важная республика с потенциалом возможного взрывного развития событий.

…В 12 часов ночи Язову позвонил Крючков и сказал, что он едет к нему. Прибыв к Язову в Министерство обороны, он тут же позвонил министру внутренних дел СССР генералу Пуго Борису Карловичу.

Крючков. Я нахожусь у Язова, подъезжай.

Пуго. Выезжаю немедленно.

Пуго приехал быстро. В кабинете Язова находились также первый заместитель Крючкова генерал армии Грушко и заместитель Язова генерал Ачалов. Три «главных» силовика страны стали обсуждать ситуацию, имея в виду самые конкретные задачи: обеспечить военно-политический переворот с целью отстранить от власти Горбачева и руководство Российской Федерации, локализовать возможное сопротивление ГКЧП, обеспечить функционирование режима и.о. президента Янаева и ГКЧП.

Коллегия Министерства обороны СССР

18 августа на 18 часов Язов созвал коллегию Министерства обороны. Военачальникам он кратко сообщил о следующем. Первое. Горбачев «временно» отстранен от власти по причине болезни, и президентская власть перешла к вице-президенту Янаеву. Второе. Янаевым, как главнокомандующим, вводится чрезвычайное положение. Третье. Создан «государственный комитет по чрезвычайному положению», который является высшим органом власти и управления в стране, хотя и временно (сроки не определены).

Всем военачальникам, командующим округами, необходимо быть в режиме боевой готовности. Какие конкретно части будут введены в Москву, он сообщит дополнительно — в течение текущего дня, но это касается прежде всего подразделений Московского военного округа и Воздушно-десантных войск. Поэтому генералам Калинину и Грачеву необходимо начать немедленную подготовку, имея в виду эти задачи. В б утра по радио и телевидению будут оглашены первые официальные «документы» ГКЧП, тогда будет ясна обстановка и предстоящие задачи. Но сейчас ничего более конкретного сообщить им, членам коллегии, он, министр Язов, не может, сказал маршал и закончил совещание… Но еще ранее он ввел в «курс дела» генералов Калинина, Ачалова и Грачева и отдал им соответствующие распоряжения. Поэтому всю ночь 18-го шло движение войск в столицу и подготовка к переброске подразделений округа и ВДВ: марш-броском (ближние к Москве) и концентрация на аэропортах (Чкаловской и Баковке), перебрасываемых по воздуху из Рязани, Пскова, Витебска и др.

18 августа, 18.00. Коллегия Министерства внутренних дел СССР

На 18.00 министр Пуго Борис Карлович назначил коллегию министерства. Он был также краток. Сообщил, что Горбачев «отказался временно от власти и передал свои полномочия президента Янаеву», а тот подписал указ о введении чрезвычайного положения. Создан высший орган власти и управления — «государственный комитет по чрезвычайному положению». Режим ЧП должны обеспечить прежде всего силы МВД. Поэтому необходимо начать координацию действий с другими ведомствами — Минобороны и КГБ. Эту задачу он возлагает на своих заместителей — генералов Громова и Шилова. Им необходимо также приступить к разработке плана по «нейтрализации» Верховного Совета России. Более подробно задачи МВД будут определены, когда станет ясно содержание официальных «документов», которые будут приняты ГКЧП и подписаны Янаевым, после их соглашения в 6 утра. Но уже сегодня необходимо разработать планы и схемы движения внутренних войск и других соединений в направлении Москвы и определить объекты, которые будут в сфере «внимания» войск МВД…

18 августа, 17.00. Коллегия КГБ СССР, Лубянка

Заседание коллегии КГБ не было таким кратким, как коллегии Минобороны и МВД. Крючков, излучавший уверенность, был в благодушном настроении, выступил с пространной речью. Говорил о том, что он предостерегал Горбачева от множества ошибок, в том числе по Союзному договору, чрезмерно быстрой демократизации в стране, предоставлению права СМИ публиковать антисоветские материалы, призывал ограничить всевластие российского руководства, говорил о провалах в сфере экономики и т. д. В результате положение в стране, особенно в социально-экономической области, снабжении населения потребительскими товарами и продовольствием, стремительно ухудшается, люди недовольны политикой Горбачева. Теперь, когда Горбачев отстранен от президентства, а реальная власть находится в руках «опытных людей» из ГКЧП, ситуация должна быстро улучшиться. Но для этого, сказал главный чекист, «нам надо постараться завершить начатое дело». Основная часть работы, конечно же, приходится на «наши органы, она ложится на наших людей». У нас достаточно сил и средств для решения этой «проблемы». Имеется хорошо разработанный план по «нейтрализации российского руководства — Ельцина и Хасбулатова». Как предполагается, они будут доставлены на условленный объект «для переговоров».

Затем он предоставил слово своему первому заместителю Агееву, тот доложил предварительный план «установления контроля» над зданием Верховного Совета силами групп «А» и «Б». Он же поставил задачи другим подразделениям КГБ, в том числе дивизии имени Дзержинского. Сообщил при этом, что действовать они будут «в координации с войсками ВДВ под командованием Грачева и подразделениями МВД под командованием Громова». Затем выступили руководители подразделений — главных управлений КГБ, уточняя свои задачи, а также командиры «А» и «Б».

В заключение Крючков сообщил, что официальные «документы» ГКЧП будут обнародованы в 6 часов утра, но их содержание «нам известно»; он попросил внимательно изучить их с целью использования предстоящей ночью, при уточнении задач каждым подразделением КГБ. Настроение почти у всех чекистов было приподнятое — ведь это было их «предприятием». С таким настроением Крючков выехал в Кремль, на расширенное заседание ГКЧП, назначенное на 20.00.

19 августа, разработка операции «Гром»

Ровно в 10.00 Крючков пригласил Агеева и приказал ему немедленно связаться с заместителем министра обороны Ачаловым и приступить с ним к разработке вопроса по блокированию и захвату здания Верховного Совета России (на Краснопресненской набережной). Конечно, и Агеев, и другие соучастники заговора понимали, что это было решение далеко не одного Крючкова и что оно — результат коллективного обсуждения всех членов ГКЧП. Одновременно Крючков поставил задачу «доставить Ельцина и Хасбулатова в условленное место» (Завидово). Агеев договорился о встрече с Ачаловым на 12 часов дня в министерстве обороны, в кабинете Ачалова…

Тем временем Агеев немедленно созывает совещание в составе: Жардецкий А.В., Беда А.Г., Прилуков В.М., Расщепов Е.М., Карпухин В.М., Бесков Б.П., Корсак А.Б. Совещание было коротким, имело чисто инструктивный характер. Агеев сообщил им о поставленной руководством задаче по блокированию здания Российского парламента, осуществле-нию его захвата, разоружению лиц, там находящихся, вывода из здания Ельцина и Хасбулатова для доставки «на объект».

Агеев предложил осуществить данную операцию силами в два эшелона. Первым в Российский парламентский дворец должен был ворваться отряд группы «А» Карпухина. Отряд проникает до 5-го этажа, выводит Ельцина (центр) и Хасбулатова (восточное крыло здания). Вторым эшелоном идет группа «Б» Бескова, которая имеет основную задачу «зачистки», то есть разоружения вооруженных лиц, их задержание, в том числе народных депутатов, а также иностранных граждан, обслуживающего персонала — всех, находящихся в Парламентском дворце Российской Федерации, а также вблизи него. Силы групп «А» и «Б» имели приблизительно по 260 человек каждая. Поскольку оба командира дружно заявили, что «сил мало», Агеев согласился с их мнением и сказал, что попросит у Крючкова «укрепить» отряды дополнительными силами. Совещание продолжалось не более 30 минут. И после его завершения весь этот состав во главе с Агеевым направился в Минобороны, к Ачалову.

…Когда Агеев со своей (12.20) «командой» прибыл к Ачалову, там были: сам Ачалов, командующий сухопутными войсками, генерал Варенников В.И., заместитель министра обороны СССР; генерал Грачев П.С., командующий воздушно-десантными войсками, заместитель министра обороны; генерал Громов Б.В., командующий внутренними войсками МВД, первый заместитель министра внутренних дел, генерал Лебедь А.И., заместитель командующего ВДВ; командующий Московским военным округом генерал Калинин и еще несколько генералов-военных.

Агеев доложил «совещанию» «план» блокирования и штурма Российского парламентского дворца, изложенный им ранее в КГБ перед своими генералами-чекистами, и разъяснил вопрос о численности подразделений, которым располагает его «контора». Генералы стали оживленно обсуждать конкретный план операции, которая была названа «Операция Гром». При этом, странно, никто из этих должностных лиц не усомнился в том, что они все стали соучастниками грандиозного преступления, нарушая множество статей уголовного кодекса в части, касающейся «воинских преступлений». Бездумное, тупое следование «приказам начальников», игнорирование права, закона, правил чести, неуважение к верховному законодателю — вот что характеризовало всех этих генералов и офицеров — как на данном, так и предыдущих и последующих их заговорщических «совещаниях», посвященных разработке «операции» по захвату нашего, Парламентского дворца Российский Федерации и отстранению президента Горбачева от власти. Все они, без исключения, независимо от их личного вклада и последующего поведения, были виновны в тяжких преступлениях перед Отечеством, перед народом…

Генералы четко определили задачи подразделений КГБ (групп «А» и «Б»), дивизии имени Дзержинского, Армии и МВД. Подразделениям Армии ставилась задача подойти с танками к Белому дому и сделать проходы в баррикадах, и вместе с военнослужащими создать первое «кольцо» ограждений вокруг дворца. Они же должны были создать и второе «кольцо» ограждений, на некотором удалении от первого «кольца». Эти же подразделения должны были подвезти машины с громкоговорителями с целью потребовать от «сторонников Ельцина — Хасбулатова» сложить немедленно оружие, а также подготовить санитарные машины для оказания помощи пострадавшим. На ближних подступах к Белому дому планировалось сконцентрировать два батальона дивизии имени Дзержинского.

Подразделениям МВД (Громову) ставилась задача обеспечить общий порядок в прилегающих к Белому дому территориях и зданиях, «рассеивание» митингующих и демонстрантов, задержание особо «активных» из них. В целом эти подразделения должны были полностью «зачистить» прилегающие к Парламентскому дворцу территории от скопления людей. После этого планировалось начать операцию по штурму и захвату самого дворца (чтобы люди не видели, как это будет происходить).

Время начала операции «Гром» — 3 часа ночи 20 августа 1991 г., по сигналу ракетой (красного цвета) в воздух, что должен был сделать командир «А» Карпухин. Он же должен был непосредственно руководить началом операции. Общее руководство операцией в районе Парламентского дворца, по предложению Грачева, было возложено на генерала Лебедя, который должен был вместе с генералом Громовым оказывать содействие Карпухину…

На этом «совещание» закончилось. Никто из генералов не возражал против намеченного «грязного дела», все они излучали оптимизм…

«Наполеоны» из КГБ

…Вице-адмирал Жардецкий Александр Владиславович занимал важную должность начальника 3-го Главного управления КГБ (военная контрразведка и «курирование» МВД); он находился в отпуске, был отозван приказом Агеева 17 августа. Прибыв к Агееву рано утром 18-го, получил приказ создать «оперативную группу с целью взять под контроль здание Верховного Совета»! Каков приказ! И далее «вступить в контакт с командующим ВДВ генералом Грачевым, выполняющим ту же задачу…».

Это все главный контрразведчик попытался добросовестно выполнить, нисколько не размышляя (как и сотни других его сослуживцев!) о прямом предательстве, незаконности своих действий, преступном характере приказов своих начальников. Здесь, однако, вполне уместен вопрос: сколько разных начальников в КГБ, Армии, МВД получили аналогичные приказы, — что ни генерал — то тут же получает приказ: «Разработать план по захвату здания российского парламента!» И никто не поставил самый простой вопрос: «А зачем вам это здание, что вы собираетесь с ним делать?» Это — крайняя ступень деградации бездумно-догматического мышления, когда за внешней стороной явления полностью исчезает содержание, последнее перестает существовать в мыслительном процессе исполнителя-догматика. Похоже, эта болезнь стала всеобщей у генералов и офицеров КГБ, и в немалой степени — у их коллег по Армии и МВД.

«Поезжай к Ачалову! Поезжай к Грачеву!», «Разработайте план по захвату здания Верховного Совета России!», «Обеспечить координацию!» — сколько генералов КГБ получили эти задания в течение 18 и 19 августа от Крючкова, Агеева и Грушко? Десятки! Это все — детский сад, так профессиональные военные не работают. Где был Генеральный штаб, почему он не получил четкий приказ разработать такой план? Я думаю, это не случайно: Крючков не доверял Армии, он не хотел упускать нити руководства процессом переворота из своих рук, полагался исключительно на свои силы (группы «А» и «Б», дивизию Дзержинского). А Армия и МВД нужны были ему лишь для того, чтобы они стали соучастниками преступления. Поэтому глупейший, совершенно примитивный план «Гром» — это плод его иллюзий. Военные, в первую очередь Язов и Ачалов, не разглядели в Крючкове бездарного бюрократа — кабинетного чекиста-чиновника, переоценили его в громадной степени и жестоко поплатились.

Армия

…В соответствии с готовящимся Указом о введении в Москве режима чрезвычайного положения (РЧП) 18 августа, утром (9.30), министр обороны маршал Язов дал указание своему заместителю генералу Ачалову «привести в движение» войсковые подразделения, выделенные для обеспечения указанного режима. Генерал Грачев, командующий ВДВ (соответственно — также заместитель министра обороны), просил у Ачалова конкретных указаний о вводе в действие воздушно-десантных войск, и с этой целью два генерала вместе разработали «схему» и планы их задействования. Хотя очевидно было, что указанное планирование в деталях должно было разрабатываться офицерами Генерального штаба, естественно, с участием указанных военачальников. Это, кажется, понимали все, но какая-то общая атмосфера неправедности обволакивала всех, создавала неуверенность, она двигала ими. Поэтому с самого начала «дело» шло из рук вон плохо, с самыми элементарными нарушениями всех мыслимых и немыслимых воинских (штабных в том числе) предписаний. В то же время довлела легкомысленная мысль, что одна лишь демонстрация огромной массы воинских подразделений и грозной боевой техники вгонит в трепет условного противника и подавит его волю — и замысел ГКЧП удастся осуществить…

Прибыв к себе, Грачев немедленно приказал отозвать из командировки в Закавказском военном округе своего заместителя генерала Чиндарова Александра Алексеевича и назначил совещание начальников ВДВ на 13 часов, давая оперативные указания. На совещании Грачев сообщил, что в столице вводится чрезвычайное положение и войскам ВДВ отводится решающая роль. Министр обороны отдал приказ привести в боевую готовность войска. Соответственно этой ночью личный состав 106-й воздушно-десантной дивизии должен совершить марш-бросок в столицу. Дивизиям и полкам, прибывающим в Москву, необходимо иметь четкие планы действий, а также взаимодействия с подразделениями Сухопутных войск, КГБ и МВД. (Но где они, эти «четкие планы», где объект «применения» этих «четких планов?» — об этом не говорилось.)

…18-го вечером заговорщики приступают к активным действиям. Язов дает задание Ачалову проработать вопрос но переброске войск ВДВ в Москву. В частности, речь шла о двух полках: один полк ВДВ планировалось сбросить на Чкаловский, второй — на Кубинку, одновременно предусмотреть резервное подразделение для обеспечения «порядка». Затем Язов вызвал командующего войсками Московского военного округа генерала Калинина и приказал ему начать разработку плана-схемы для ввода войск округа в Москву с целью «взять под охрану» особо важные объекты. Одновременно приказал ему ввести в Москве комендантский час…

В ночь на 19 августа войска ВДВ стали быстро перебрасываться в Москву на тяжелых военно-транспортных самолетах, расположенных вблизи Москвы, — марш-броском. Под утро они стали занимать позиции в центре Москвы, в том числе вокруг здания Верховного Совета России.

Но уже с утра, после 10 часов, откликнувшиеся на призыв российского руководства москвичи двинулись в центр столицы…

Грачев сообщил своему заместителю Чиндарову, что батальон Рязанского полка блокирован в районе здания Верховного Совета России, надо разобраться и вывести батальон в безопасное место, что и было исполнено. (Только кем — Лебедем или Чиндаровым? Каждый говорил, что батальон Сергеева вывел он…) Ответственным за выдвижение и перемещения дивизии Грачев назначил генерала Лебедя. Но в этой суматохе приказы «сыпались» на тех, кто оказывался «под рукой» у Грачева. Так, не найдя Лебедя, в 11 часов Грачев приказал генералу Чиндарову встретить Костромской полк ВДВ на подступах к Москве, один батальон полка выставить для охраны Госбанка СССР, остальные — разместить на аэродроме Тушино — до особого приказа…

Весь день 19-го шла концентрация войск в центре Москвы. Янаев и Павлов были абсолютно уверены в том, что КГБ, Армия и МВД контролируют обстановку в столице и «расчищают» путь для их полного вхождения во власть (как будто ее у них было мало и без ГКЧП!). Оба пьянствовали и полностью бездействовали. Бакланов и Шенин метались по коридорам Кремля и Правительства, московский секретарь Прокофьев был в шоке от этого поведения лидеров ГКЧП — он не мог получить разумных указаний, в то же время, видимо, и сам оказался не таким уж и сильным организатором — так и не сумел поднять московских коммунистов на защиту «дела ГКЧП». Очевидная неправота этого «дела» парализовала волю, а у людей вызывала отторжение, негодование. Он сообщил, что для москвичей «указания Ельцина и Хасбулатова выше указаний ГКЧП, а Попов и Лужков отказались подчиняться Янаеву и Павлову. Лужков прямо заявил ему: «Я не хочу сесть в тюрьму, ГКЧП — это неизвестно что, а Ельцин и Хасбулатов — это реальная власть в Москве и России — люди подчиняются только им».

…В течение дня к Язову поступали всевозможные сведения как о движении войск, так и об общем положении в столице и вокруг Парламентского дворца, к которому оказалось прикованным всеобщее внимание. В течение длительного времени ни Крючков, ни Язов не предполагали, что их «предприятие» окажется в прямой зависимости от действий российского руководства. Поэтому они даже не обсуждали эту «тему» ранее — оба полагали, что важен процесс отстранения Горбачева от власти и обеспечение «спокойного восприятия» в стране этого события.

19 августа. В течение этого дня шли непрерывные совещания в «верхах» путчистов. На 14 часов и.о. президента назначил совещание членов ГКЧП (с письменным уведомлением, под «расписку»). Язов, как военный, прибыл ровно к 14.00, никого не было. Вскоре пришел Крючков. К15 часам, один за другим, стали «подтягиваться» другие — Бакланов, Павлов, Шенин, приехал (из больницы) Болдин, а также Тизяков и Стародубцев. Эти двое участвовали в заседании ГКЧП впервые. Стародубцев сел в кресло рядом с маршалом, ему и Тизякову передали утвержденные и уже опубликованные «документы». Прочитав состав ГКЧП и увидев свою фамилию, Стародубцев с удовольствием поставил свою размашистую подпись (в уме Язова бессознательно, чисто по-фрейдистски, мелькнула мысль: «Подписал себе приговор»).

Основным докладчиком был Крючков. На этот раз он был конкретен, избегал многословия, сообщил, что все развивается согласно утвержденному «плану», войска выдвигаются на позиции. Скоро все закончится. У здания Верховного Совета России скапливаются люди, до них дошли сведения о том, что Верховный Совет России «не подчиняется нам. Но беспокоиться не о чем. Эти инициативы российского руководства не получат развития, поскольку им и предприняты «энергичные меры». Скоро Ельцин и Хасбулатов будут доставлены в Завидово, и они, члены ГКЧП, будут иметь возможность начать с ними «переговоры»…

Обменялись мнениями — Павлов согласился с Крючковым, сказав, что он — такого же мнения (как и главный чекист) — каких-либо непредвиденных осложнений не предвидится. Он, Павлов, назначил на 18.00 расширенное заседание Правительства СССР, на котором планируется обсуждение вопроса о социально-экономическом положении в стране; намерен предпринять конкретные меры для улучшения ситуации, согласно положениям, выдвинутым в «Заявлении Советского руководства» (сформулированным в проекте, подготовленном чекистами Крючкова по поводу введения ЧП). На этом Янаев окончил совещание, некоторые участники совещания ушли. Остались в кабинете Янаев, Павлов, Бакланов, Шенин. Выпили основательно. Павлов вскоре тоже ушел — «проводить заседание Кабинета министров»; остальные — пьянствовали до утра (по словам Крючкова).

19 августа: Расширенное заседание Правительства СССР (с участием членов ГКЧП и силовых ведомств)

В 18.00 19 августа Павлов проводил заседание правительства. В нем принимали участие Агеев (КГБ), Ачалов (Армия), члены ГКЧП Бакланов, Шенин, Стародубцев, Тизяков.

Павлов, начав заседание, предоставил слово для доклада заместителю главы правительства по материально-техническому снабжению Догужиеву. Докладчик с ходу начал стенать и жаловаться, вовсю раскритиковал общую ситуацию, сообщил о полном провале мероприятий по снабжению населения потребительскими товарами, продовольствием и т. д. Много говорил о том, что предприятия творят произвол, свертывают обязательные взаимные поставки, грубо нарушают дисциплину, игнорируют плановые задания по этим группам товаров и т. д., ссылался на «политическую ситуацию», которая способствует этому, намекая на то, что ГКЧП не «достигает целей». То есть ему надо было, чтобы чекисты, МВД и Армия установили «порядок и дисциплину», после чего он, Догужиев, сможет «в полном объеме выполнить задачи по снабжению населения товарами и продовольствием». Вот до такого «обобщения», наконец, дошли высшие правительственные чины, которые, по замыслу Горбачева, должны были обеспечить реформирование СССР!

Затем началась перебранка между некоторыми министрами, но никто прямо не сказал, что «ГКЧП — это незаконный орган власти», говорили как-то витиевато, ловко уходя от конкретных оценок. Сам Павлов (по мнению целого ряда участников этого совещания, был основательно пьян) говорил на разные темы, «перескакивая» от одного вопроса к другому. Так, он сообщил, что «не подпишет союзный договор, о чем уведомил президента». Затем вдруг сказал, что ему, Павлову, неизвестно, «какие договоренности достигнуты на совещании «семерки» в Лондоне» (в это время проходила встреча G-7 в Лондоне).

Интересно, почему Павлову «не были известны» решения G-7? Они ведь были опубликованы во всех мировых СМИ! И что заставило его говорить на эту тему, поскольку «семерка» завершила свою встречу 18 августа, за день до начала реализации операции «Гром». А на пресс-конференции G-7 была выражена всего лишь «общая озабоченность» по поводу осложняющихся социально-экономических проблем в СССР и выражена поддержка проводимых под руководством президента Горбачева демократических преобразований. Видимо, Павлову было недосуг читать даже эту, достаточно скупую информацию («молол», что пришло на язык, не думая. Кстати, это — близкий Ельцину стиль выступлений).

…Весьма воинственные позиции занимали Тизяков и Стародубцев, требующие «активных действий» со стороны «нового политического руководства». Бакланов также включился в хор жалующихся бронтозавров, сказав: «Зачем было начинать, если не предпринимается никаких мер?» Возмущенные упреки были направлены в первую очередь в адрес военных — почему-то они (павловцы) уверовали, что «военные должны решить проблему» — установить диктаторский порядок, загнать всех в режим ЧП, вручить им, высшим чинам ЦК КПСС и правительства, реальную и безграничную власть.

Я, читая стенограмму этого заседания, впервые, с очевидностью, наглядно увидел крайнюю примитивность, убогость высшего государственного чиновничества СССР, не способного ни на одно позитивное действие. Вся их хваленая «профессиональная подготовка», «умение руководить» и прочее, и прочее, о чем так много говорили (и еще более, писали), покоилась на одном принципе: жестком монопольном отборе посредственностей из «верхов», выдвижение посредственностей из нижних и средних ярусов управленческих и партийных кадров — «вверх», во власть. Именно — посредственностей. Никаких сильных, самостоятельных людей среди этой огромной армии чиновничества не могло быть органически — если случайно такие попадали в систему, они тут же сжирались и отбрасывались, как «пережеванная жвачка». Слабые и посредственные кадры заполнили все ниши управления в СССР — государственный, партийный и административный аппарат, офицерство и генералитет Армии, КГБ и МВД. Причем это явление имело тотальный характер, распространившись на все уровни власти и управления — союзный, республиканский, областной (краевой), районный.

Даже в этот критический час, обсуждая самый конкретный вопрос о снабжении населения товарами, когда проблема дефицита, прежде всего продовольствия, приобрела исключительно острый характер, члены правительства не задавались вопросом: что надо сделать, чтобы ликвидировать этот продовольственный кризис? Они не знали ситуации в экономике, не хотели ее знать, а скорее — не верили в свои способности решить кризисные проблемы и всецело уповали на «установление железного порядка», когда они могут, наконец, показать все свои «недюжинные способности». Это были полные банкроты.

Глава 2

СОВЕЩАНИЕ У КРЮЧКОВА — НАЧАЛО АКТИВНОЙ ФАЗЫ ОПЕРАЦИИ «ГРОМ»

Операция «ГРОМ» и провал

20 августа, в 11 часов, у Крючкова на Лубянке проходило совещание, на котором присутствовали все его заместители, члены коллегии и начальники управлений. Оно длилось всего минут 30–35, причем большую часть времени заняло выступление самого Крючкова, который снова скучно говорил об обстановке в стране, но так и не «дошел» до обстановки в Москве, которая буквально накалялась от часа к часу. Настроение у главного чекиста было благодушное, как будто все идет по намеченному плану, без каких-либо отклонений, и все проблемы будут вот-вот решены. Некоторые из присутствующих, давно привыкшие контролировать свои чувства, невольно поддавались откровенному изумлению, что на мгновение отражалось на их лицах, но они тут же снова принимали привычно бесстрастное выражение. Никаких решений коллегия КГБ СССР не приняла, никаких указаний Крючков никому не давал, все время слегка улыбался (как и Валентин Павлов). Сообщил лишь, что операция по «нейтрализации Парламентского дворца Верховного Совета России носит кодовое название «Гром». И тем не менее именно это совещание у Крючкова положило начало активной фазе государственного переворота, и, что не менее важно, — высшие генералы КГБ поняли, что они являются главными действующими лицами в грядущих событиях.

Но если в среде генералов и офицеров Лубянки было все относительно спокойно, в Армии обстановка была намного сложнее. Среди офицерства быстро развивались радикальные процессы, часть из них уже не скрывала своего раздражения и недовольства начальствующим составом — они требовали ответа на вопросы: почему их воинские подразделения ввели в Москву, какие задачи им поставлены, где их противник, почему они должны осаждать здание Верховного Совета, почему им конкретно не разъясняют обстановку в стране и в Москве? Что они должны говорить москвичам, проклинающим Армию? «Начальники» трусливо уходили от этих вопросов.

В 9.30 адмирала Жардецкого, начальника управления контрразведки КГБ по Армии, вызвал к себе первый заместитель Крючкова генерал Агеев. В кабинете уже находились начальник 7-го Главного управления генерал-лейтенант Расщепов, командир группы «А» генерал-майор Карпухин, командир группы «Б» полковник Бесков, начальник управления правительственной связи генерал-лейтенант Беда, начальник 15-го Управления генерал-лейтенант Горшков, начальник управления по Москве и Московской области генерал-полковник Прилуков, начальник 6-го Управления Воротников и др. Агеев сообщил всем, что ночью намечено штурмовать здание Верховного Совета России в соответствии с решением ГКЧП. При этом имеется список из 17 человек — это в основном руководящий состав России (Ельцин, Хасбулатов), а также ряд депутатов СССР и РСФСР. Но среди них не было фамилий Юрия Афанасьева, Гавриила Попова, Галины Старовойтовой и других «известных» депутатов СССР. Удивленный таким «странным» списком лиц, подлежащих задержанию, адмирал Жардецкий поделился этим с Прилуковым, тот засмеялся и ответил, что сам удивлен не менее, хотя сказал, что с московским городским руководством, и в частности с мэром Поповым, у него, Прилукова, «прекрасные отношения». Агеев поручил Прилукову организовать фильтрацию всех задержанных после захвата Белого дома: изъятие у них оружия, составление «дел», «допросы» и пр. Для этого ему необходимо создать специальную группу. Прилуков сказал Агееву, что у него для этого не хватит сил. Агеев приказал передать Прилукову сотрудников 3-го Управления во главе с генерал-майором Гущей. Это приказ был выполнен немедленно.

Далее Агеев разъяснил содержание операции «Гром» (любопытная деталь: сперва — «задержание лиц», потом сама «операция», — какова иерархия целей!): группа «А» генерала Карпухина должна занять первый этаж здания Верховного Совета России и продвигаться выше. Группа «Б» полковника Бескова должна обеспечить ему поддержку своими действиями. Подразделения Армии и МВД при этом будут выполнять свои задачи. При этом Агеев сослался на недостаточные знания поэтажной схемы Парламентского дворца и потребовал объяснений у генерала Беды. Генерал пояснил, что в его управлении такая схема существует, поскольку оно занималось оборудованием связи в Парламентском дворце, и он немедленно обеспечит ею штурмующих (но ее так и не нашли).

Стали разбираться со схемой подземных коммуникаций Парламентского дворца — ее тоже не нашли. Агеев потребовал связаться с Метростроем, возможно, там есть эта пресловутая «схема» (не нашли и в Метрострое).

Совещание в Министерстве обороны СССР у генерала Ачалова: уточнение операции «Гром»

После окончания совещания у Кючкова Агеев позвонил заместителю министра обороны СССР генералу Ачало-ву и вместе с Жардецким и Прилуковым выехал к нему. У Ачалова был генерал Грачев. Агеев сказал Ачалову, что прибыл по указанию Крючкова для организации совместных действий, и сообщил о плане штурма Белого дома и действиях групп «А» и «Б». Ачалов предложил Агееву сделать доклад на данном совещании, которое и назначено в целях «координации совместных действий КГБ, Армии и МВД». Оно тут же и началось; в нем участвовали: Агеев, Ачалов, Грачев, Варенников, Громов, Калинин, Лебедь, Карпухин, Бесков, Жардецкий, Прилуков, целая группа других генералов из всех этих ведомств.

Рассматривался один конкретный вопрос штурма: взятие Парламентского дворца России, в котором находились, как оказалось, «главные противники ГКЧП». Начало операции «Гром», как было отмечено ранее, было назначено на 3 часа ночи 21 августа. Как и на предыдущем совещании у Агеева, было определено, что штурмовать дворец будет группа «А» Карпухина. За ней пойдет группа «Б» Бескова. В контакт с людьми у Парламентского дворца Армия вступать не будет — толпы людей «оттеснят» подразделения войск МВД, которые сделают проходы для группы «А». В период оживленного обсуждения операции «Гром» появился генерал Лебедь. Он сообщил, что у Белого дома собралось огромное количество людей — сторонников Ельцина и Хасбулатова, настроенных защищать российское руководство и решительно осуждающих ГКЧП. Люди сооружают баррикады, роют рвы, свозят троллейбусы, автобусы и другую технику. Он сообщил, что Хасбулатов, встретившись с ним в коридоре Белого дома, когда он вышел от Ельцина, «пригрозил расстрелять его, Лебедя, за государственную измену». Генерал был мрачен. Он сообщил также, что «там много афганцев, вооруженных автоматическим оружием», выразил сомнение в успешности проведения операции… Вернулись к обсуждению плана захвата здания Российского парламента. Опять понадобился план центра Москвы.

У Лебедя нашелся план Москвы… туристских маршрутов столицы (!). Других планов-схем вообще не было (!)…

…Подготовка и сама разработка операции были крайне неудовлетворительными. Никаких документов и разработок по предстоящей операции генералы не обсуждали, за их неимением. Командир группы «А» Карпухин нерешительно сказал, что в такой обстановке он не может действовать достаточно активно. Однако на данном совещании не ставилась под сомнение сама операция «Гром». Выражалось лишь недовольство подготовкой отдельных «элементов» операции. Так, Грачев сказал, что задачу блокировать Парламентский дворец силами ВДВ он не может полностью осуществить — для этого не хватает личного состава. (Поэтому по указанию Язова в воздух были подняты два полка Белградской воз-душно-десантной дивизии и десантированы на аэродромы Чкаловский и Кубинка. Но в столицу они так и не успели войти… Другие части ВДВ выдвигались из Тулы и Рязани в направлении Москвы.)

Однако сказанное Лебедем насторожило военных. Было решено провести дополнительную разведку с тем, чтобы осуществить операцию с наименьшими человеческими жертвами. Но при этом все-таки готовились основательно и всесторонне. Так, на этом же совещании было решено, что необходимо быстро развернуть военные госпитали с привлечением большого числа медицинского персонала, принято решение о создании «фильтрационного центра» в районе «Лебяжьих озер» для задержанных и арестованных в ходе и после операции «Гром».

Руководителями операции «Гром» назначили Агеева, Ача-лова и Громова — каждый из них должен был обеспечить четкое выполнение задачи от своего «ведомства» (Армия, КГБ, МВД). Непосредственное руководство штурмом было возложено, как я выше указал, на командиров групп «А» (Карпухин) и «Б» (Бесков) — это подразделения КГБ СССР. Там же должен был находиться командующий десантными войсками генерал Грачев, готовый ввести подразделения ВДВ в нужный момент. Снова возник вопрос о «проходе», ведущем прямо из Парламентского дворца в метро, — но никто ничего об этом не знал, и Карпухину было поручено провести разведку и разработать необходимые мероприятия для его использования при штурме.

Один штрих, весьма знаменательный, который отметили присутствующие: хотя совещание проходило в Министерстве обороны, в кабинете у Ачалова, но последний передал инициативу Агееву, первому заместителю председателя КГБ. Создалось впечатление, что военные заняли выжидательную позицию, старались по возможности не вмешиваться, а основную роль в штурме Парламентского дворца отводили КГБ (в частности, группе «А»).

В части применения боевых средств предполагалось использовать имитационное оружие: взрыв-пакеты, звуковые-оглушающие гранаты и т. п. Исключительно и в крайнем случае при открытой стрельбе лиц по оперативным сотрудникам допускалась боевая стрельба штурмующих. Применять боевое оружие в кабинетах Ельцина и Хасбулатова категорически запрещалось. Совещание продлилось до 15 часов.

Агеев возвратился в КГБ на Лубянку и доложил о намеченных мерах по проведению операции «Гром» Крючкову.

…Около 17 часов Агееву позвонил начальник 1-го Главного управления КГБ (политическая разведка) Леонид Ше-баршин и сообщил, что ему только что звонил командир группы «Б» полковник Бесков и доложил о невозможности проведения операции по штурму здания Верховного Совета, поскольку по его периметру находится огромное число людей, порядка 30–50 тысяч человек. Штурм будет сопряжен с большими жертвами. Шебаршин сказал, что он об этом уже докладывал Крючкову, а ему, Агееву, сообщает, как руководителю «операции». Агеев в ответ сослался на то, что по поручению Крючкова он выезжает в Кремль, на заседание правительства к Павлову, по возвращении он уточнит обстановку…

Янаев, Кремль, 20 августа, 14 часов

В кабинете все члены ГКЧП: Янаев, Павлов, Бакланов, Шенин, Стародубцев, Тизяков, Пуго, Крючков, Язов, а также ряд генералов и офицеров КГБ, работники правительства и его аппарата и др.

Крючков (начинает разговор). Обстановка неплохая. Я разговаривал с Назарбаевым (Казахстан), Акаевым (Киргизия), Махкамовым (Таджикистан), Ниязовым (Туркмения) — все они поддерживают наши действия. Разговаривал с председателем КГБ Белоруссии…

Янаев (перебивая). Я хочу сказать, что у меня были Хасбулатов и Силаев (соврал — мы были у Лукьянова с ультиматумом ГКЧП), они готовы к переговорам. Надо обещать им все, что они просят, и тогда вопрос будет решен… (Какой «вопрос»? Как «решен»? Об этом Янаев, похоже, даже не задумывался.)

Павлов (он несколько запоздал, когда вошел к Янаеву, все повернулись в его сторону — было заметно, что снова пьян). Я провожу в 18.00 заседание правительства, мне необходимо иметь четкие указания о нашей деятельности — когда будет решен кризис в Москве, когда завершится этап ЧП и будет нормализована ситуация, что мне сообщить о президенте страны и т. д. Здесь у нас нет ясности…

Прокофьев (Первый секретарь Московского городского комитета КПСС). Вы действуете очень пассивно, собственно, даже не действуете.

Спрашивается, зачем вы затеяли всю эту «бузу», если не в состоянии довести до логического конца? Не ГКЧП, а какая-то «бражка»! Посмотрите, как активно работает российское руководство — Хасбулатов еще вчера, в 11.30, собрал Президиум Верховного Совета и принял постановление о срочном созыве Чрезвычайной сессии Верховного Совета 21 августа — для обсуждения ситуации в связи с военным переворотом! Представляете, какие решения примет Российский Верховный Совет? Это — ваша гибель! «Обращение к народу» Ельцина, Хасбулатова и Силаева распространяется по всей стране с невиданной скоростью, люди повсюду выступают в поддержку Ельцина и Хасбулатова и клеймят позором ГКЧП! «Эхо Москвы» слушают все с замиранием сердца — о том, что происходит в Москве и как героически ведут себя лидеры России и их защитники! А вы чем занимаетесь? Вся иностранная пресса — на их стороне! Если вы все такие безынициативные, инертные — зачем вы затеяли все это «дело»?… Вы вот говорили, что «Ельцин не будет защищать Горбачева», — а он только и требует: «Верните Горбачева в Кремль как законного президента страны!» Знаете, какое впечатление на мир произвело его выступление на танке? Так вы что — пригнали этот танк к зданию Верховного Совета, чтобы им мог воспользоваться Ельцин, как трибуной? Вы сами себя погубите, и нас погубите!.. (Однако, сам Прокофьев тоже ничего не делал и не мог делать — он тоже полагался на «силу» — Армию, МВД, КГБ.)

Бакланов. Кто же знал, что Ельцин, враг Горбачева, так ловко использует ситуацию и будет ратовать за Горбачева.

Крючков (перебивая). Это все — дело Хасбулатова. Все они — сам Ельцин, его самые близкие помощники — Бурбулис, Полторанин, Шахрай и даже Силаев — они не хотели даже упоминать имени Горбачева в своих документах. Всех убедил Хасбулатов — он доказал им, что самый сильный аргумент против нас — это потребовать немедленного возвращения в Кремль Горбачева. Этого они, как вы знаете, потребовали сегодня утром, прибыв к Анатолию Ивановичу и предъявив нам всем ультиматум.

Варенников (он прибыл утром из Киева, отозванный Яловым). Выходит, там у них всем заправляет Хасбулатов?

Крючков. Ну, может быть, не всем. Но влияние он оказывает очень сильное, и прежде всего на Ельцина. Но не только — он непрерывно созванивается с руководителями областных краевых властей, автономных республик РСФСР, дает им информацию и требует подчинения только ему и Ельцину. Вчера он разговаривал с академиком Арбатовым (тот находится в Хельсинки), направил ему факс, в котором назначает того полномочным представителем Верховного Совета России в Европе, и попросил его «разъяснить ситуацию в Москве западной общественности»… По нашим сведениям, Ельцин был в растерянности с утра 19-го, он сказал своим домочадцам: «Все пропало!» Но в 7 утра к ним ворвался Хасбулатов (они живут рядом), воодушевил его и заварил всю эту «кашу» с их «сопротивлением». Мы, конечно, недооценили Хасбулатова, но обстановка не такая плохая, как говорит товарищ Прокофьев. Все исправим — сегодня ночью все завершится — без трагедий и кровопролитий. Мы с военными и МВД работаем над решением проблемы….

И следует признать — свой первоначальный замысел им удалось осуществить в полной мере: никаких массовых волнений и возмущений по этому факту (то есть факту отстранения Горбачева) в стране не было. Все союзные республики (их лидеры) молча «проглотили» это «обстоятельство» — они были напуганы смертельно, тень Сталина мгновенно замаячила на горизонте. И вдруг, неожиданно для них, — «российский фактор», Ельцин с Хасбулатовым требуют немедленного возвращения Горбачева в Кремль, объявляют войну ГКЧП! Как это понять? Ельцин, этот злейший враг, ненавидящий Горбачева, — и вдруг становится самым фанатичным его защитником! Было от чего прийти в замешательство.

Действия армейских командиров

После завершения совещания Ачалов направил генералов Лебедя и Чиндарова к заместителю министра внутренних дел генералу Борису Громову, которого министр Пуго назначил главным от МВД в операции «Гром».

Громов. Какая поставлена задача?

Лебедь. Войска МВД оттесняют от «объекта» толпу и совместно с ВДВ блокируют его. В проход прорывается группа «Альфа» и выполняет свои задачи.

Громов. Хорошо. Я сейчас свяжусь с командиром дивизии, генералом Дубиняком, он должен выполнить эту «работу» (по прорыву, «расчистке» и блокированию толпы). Я думаю, вам обоим целесообразно разработать детали с ним. Поезжайте к нему.

Два генерала так и сделали, обсудили с Дубиняком вопросы координации и поддержания оперативной связи. Затем вернулись в Минобороны, к Ачалову, доложили. Ждут указаний. Ачалов не проявлял никакого интереса, молча отпустил генералов. Это было очень странно — генералы, много лет служившие под его началом, привыкли видеть его, Ачалова, необычайно энергичным, жестким, вникающим во все тонкости любой операции, а здесь, в условиях необычайной важности происходящего, — какое-то непонятное равнодушие, пассивность…

Ачалов размышлял, обдумывал ситуацию, своим четким, рациональным умом военного понимал, что так просто «операция» не завершится. Трагедия близится. Было прохладно, мелкий августовский дождь по-осеннему то шел, то прекращался. Генерал медленно объехал вокруг Парламентского дворца. Повсюду баррикады, не бог весть какие — их можно было легко прорвать, опрокинуть, раскидать — сколько раз на учениях приходилось делать и это. Кое-где горят костры, много людей — и пожилых, и совсем молодых, тихо поют песни. У массивных стен, прикорнув, опустив голову на грудь, дремлют люди. Что же, их силком тащить куда-то, вышвыривать? А если окажут сопротивление — убивать? Не ради такой «службы» отдано 30 лет Армии… Везде полыхают вооруженные конфликты, еще неделю тому назад был в Карабахе — вот где следовало применить «решимость», о которой говорят «эти из ГКЧП». Болтуны! А Прибалтика — разве там мало проблем? Выдумали еще конфликт в центре Москвы!.. Перебьют массу людей — непонятно за что, а ответственность взвалят на людей в погонах. Как это было уже не раз — Средняя Азия, Кавказ, Прибалтика. Тбилиси, Вильнюс, Баку… Нет, я штурмовать не буду!..

В 01.30 Ачалов прибыл в Минобороны и зашел к Язову. Подробно рассказал ему об увиденном, сделал свой анализ ситуации и решительно рекомендовал старому маршалу отказаться от задачи осуществить войсковую операцию по захвату здания Верховного Совета России… Маршал молчал. Затем сказал, что, видимо, Ачалов прав, у него у самого усиливаются сомнения, особенно в связи с полной некомпетентностью всей этой «команды» во главе с Янаевым. Переоценил Крючкова — а тот оказался «бумажным чекистом», «чекистом-прожектером», ни на что не годным.

…Генерал Чиндаров выехал в Тушино к командиру дивизии ВДВ полковнику Александру Калмысову, разъяснил ему ситуацию и посоветовал не предпринимать самостоятельных действий (по захвату Белого дома), если на то не будет прямого приказа Язова или Янаева. Готовность выхода дивизии — 24 часа. (Напомним, время штурма — 3 часа ночи.)

Продолжение приготовлений к штурму

По возвращении на Лубянку (21 час) Агеев пригласил к себе Карпухина, Бескова, Расщепова, Жардецкого и Прилукова и предложил им доложить обстановку. Генералы КГБ сообщили, что баррикады вокруг Парламентского дворца России представляют из себя достаточно крупные, хаотические сооружения, они усилены бетонными кольцами, плитами и танки их не преодолеют. У здания собрались большие толпы людей по всему периметру, 40–50 тысяч людей, много женщин, подростков, множество из них под воздействием алкоголя. При штурме неизбежны крупные людские жертвы, поэтому операцию в той форме, как она была запланирована, нецелесообразно проводить. К такому мнению, похоже, склоняются военные. А самостоятельно осуществить операцию КГБ не сможет. Обсудив положение, Агеев приказал всем руководителям подразделений КГБ быть готовыми к проведению операции, а он доложит их точку зрения Крючкову.

Крючкова на месте не было. Агеев позвонил Громову, а затем Ачалову, поинтересовался их мнением. Громов ответил уклончиво, Ачалов сказал, что надо изучить обстановку более тщательно. Агеев ему сказал, что он тоже склоняется к тому, чтобы повременить с выдвижением войск на позиции для штурма. Ачалов сразу согласился, а позвонивший позже Громов сказал, что задержка с выдвижением войск приведет к тому, что позже на это уже не хватит времени и операция может сорваться. Но тоже согласился с доводами Агеева. Ачалов сообщил, что сам лично выедет на рекогносцировку, а затем доложит обо всем маршалу Язову. Тогда, может быть, будет принято окончательное решение.

После этого Агеев снова позвонил к Крючкову и, узнав, что он месте, зашел в к нему. И доложил обстановку. Крючков был очень недоволен развитием событий.

Информационная группа ГКЧП

Быстрая мобилизация Верховного Совета России, жесткое постановление его президиума, направленное против государственного переворота, обращение руководства России к гражданам, указы Ельцина против деятельности ГКЧП, породившие массовое сопротивление москвичей, — все это вызвало смятение в рядах ГКЧП, КГБ, аппарате павловского правительства. Особенно изумило все эти ведомства и их руководителей то, как оперативно распространялись сведения о позиции российского руководства по всей стране уже в течение первого дня переворота, 19 августа. Они не могли понять, каким образом мы, находясь в блокаде, сумели с необыкновенной легкостью прорвать ее. Не понимали, что народ не с ними, а с Российским Парламентом и президентом, объявившими войну путчистам. Они не понимали, что за годы горбачевской демократической революции народ изменился, он более не преклоняется перед «любой Властью», тем более такой неправедной, как ГКЧП. Он, народ, верит в справедливость и свободу, в достойную жизнь и полон решимости отстоять свои новые надежды — во многом связывая их осуществление с российскими властями. Поэтому москвичи ринулись защищать эту власть, считая ее своей.

Примечание: Ельцин со своими холуями расстрелял через два года этот Верховный Совет России, который привел его к власти, защищал его у этой власти и вручил ему еще большую власть, разгромив ГКЧП. А был этот высший орган (Парламент) и самым представительным, и самым эффективным, и самым неподкупным за всю историю существования Российского государства. Как следствие такого, по сути, чисто фашистского расстрела высшей законодательной власти и установления в последующем авторитарно-полицейского режима эти проснувшиеся надежды народа попросту умерли, он был снова ввергнут в привычное состояние апатии, безразличия и преклонения перед «вождями».

Люди ГКЧП, располагая абсолютно всеми видами СМИ и ТВ, не знали, как их использовать. Единственный материал, который был подготовлен КГБ по указанию Грушко, — это информация о борьбе с экономическим преступлениями (готовило 6-е следственное управление, управление по борьбе с организованной преступностью и центр общественных связей). Проверив ее, Грушко приказал передать се для программы ТВ «Время»; этот материал вышел в эфир вечером 20 августа.

Скорее всего, по инициативе Грушко тогда и была создана «группа для обеспечения ГКЧП текущей информацией». В ее состав были включены следующие должностные лица: маршал Ахромеев, Денисов — заместитель начальника Генерального штаба, Шилов — первый заместитель министра внутренних дел, Белоногов — заместитель министра иностранных дел, работники аппарата правительства, помощник Грушко полковник Егоров (обеспечение информацией связью, транспортом и пр.). Задачей группы было предоставление аналитической информации ГКЧП дважды в сутки — к 8 и 17 часам соответственно и ежесуточно. Но «группа» так и не приступила к работе…

Немного истории: совещание военачальников у российского руководства

Больше всего я удивлялся тому, что в составе ГКЧП оказался министр обороны генерал Армии Дмитрий Язов. С Язовым мое «знакомство» состоялось по телевидению — его Горбачев назначил министром обороны в 1987 г. — в разгар кампании по разоблачению «дедовщины» в Армии. Тогда бывший до него министром обороны маршал Соколов лишился своего поста после приземления на Красной площади немецкого мальчика Матиаса Руста, благополучно миновавшего все системы ПРО — от западных границ СССР до Красной площади в Москве. Тогда же московские остряки назвали ее «Шереметьево-3». Язов, участник Великой Отечественной войны, за военные подвиги получил звание Героя Советского Союза. Помнится, Язов выступал тогда перед деятелями культуры, читал даже какие-то стихи, начисто отрицал эту самую «дедовщину», говорил о своей приверженности демократии и перестройке и прочее. В 1990–1991 гг. довольно часто приходилось встречаться с ним у Горбачева — вначале на заседаниях Совета безопасности, потом — Совета Федерации и т. д. Глядя на его добродушное лицо, мощный затылок, зная, что он прошел всю войну на линии фронта, я как-то подсознательно чувствовал к нему симпатию. В январе 1991 г., в период литовского кризиса, Ельцин как-то неосторожно высказался относительно создания вспомогательных воинских частей для России в форме гвардии — что тут началось! Газетная и телевизионная травля Ельцина — подвергали его осмеянию, оскорблениям, издевательству, и естественно, по указанию горбачевской президентской рати. Мне приходилось буквально ежедневно давать пояснения — «Ельцин говорил не то и не так, и вы его не так поняли».

В тот период у нас в руководстве России зародилась идея — премьер Иван Силаев созывает совещание командующих военными округами на территории России с тем, чтобы обсудить концепцию российского руководства относительно Вооруженных сил на территории РСФСР. Мы с Ельциным договорились, что эту концепцию изложу я в своем выступлении на этом генеральском совещании у Силаева. Такое выступление я и сделал, содержание которого было благосклонно воспринято всеми командующими округами. Кажется, даже генерала Макашова (командующего Уральским военным округом) устроила сформулированная мною центральная идея: «Скажите, пожалуйста, зачем России нужна какая-то «новая армия», если вы — войска, расположенные на ее территории, — и являетесь Российской армией?» — в этом вопросе, собственно, и содержалась центральная идея моего выступления.

В перерыве в кабинете у Силаева я, хозяин кабинета, его заместитель, Юрий Скоков и маршал Язов пили чай и говорили о чем-то отвлеченном, типа погоды в Москве. В этот момент я высказал Язову мысль, суть которой сводилась к следующему.

Состояние Союза неопределенно, грядет новый Союзный договор, вряд ли в нем останутся республики Прибалтики и Закавказья. Набирают силу сепаратистские и националистические политические организации на Украине, требующие «самостоятельности». Кравчуку все труднее удерживать союзно-ориентированную позицию. Затягивается карабахский узел, похоже, вооруженные действия охватывают все Закавказье. Степень неопределенности возрастает в Средней Азии, союзная государственная власть трещит по швам.

Но Россия есть Россия. Ей некуда «отделяться» и «разъединяться». Она составляет стержень Союза — будет Союз или нет, но Россия останется Россией. Может быть, уважаемый маршал, потихоньку перебазировать ракетно-ядерное оружие — и прежде всего на гусеничном ходу и железнодорожных платформах из Украины, а также других союзных республик — в глубь России. Эту мысль я настойчиво внушал министру обороны. Все напряженно слушали. Но никто ничего не сказал. Только помрачнели. Маршал тоже молчал. Это было всего за год до Беловежских соглашений, закрепивших реальный процесс распада Советского Союза… Тем не менее образ Язова у меня не вызывал впечатления грубого солдафона, истукана, ничего не понимающего ни в военных, ни в гражданских делах человека. Он — солдат, маршал, министр обороны, не политик. Ему были нужны военно-политические и стратегические ориентиры от высшего политического руководства. Он их реально не имел. Вот в чем трагедия. Другое дело — был ли он восприимчив к ним? Но этот вопрос «снимается», поскольку Горбачев и его политические советники не воспринимали армию как политическую силу и не особенно задумывались о ее судьбе. Армия стала разлагаться.

Аналогии, воспоминания

Предыдущую попытку военного путча в России совершил генерал Корнилов 74 года назад. Путч был организован с целью свержения правительства Александра Керенского и реставрации монархии. Он был также непопулярен в обществе, как и нынешний августовский путч 1991 г.

Поразительный факт — переворот готовился почти открыто, к его необходимости призывали общественные деятели, разные политологи, обосновывающие идею «твердой руки». Премьер Павлов откровенно саботировал экономическую стабилизацию и вместе с Геращенко (председатель Союзного банка) приводил народ в бешенство финансово-кредитными и ценовыми манипуляциями. Пресса писала о грядущем перевороте ежедневно, все факты были известны, но ни Верховный Совет СССР, ни Президент СССР должным образом не реагировали на эти симптомы контрреволюции. Мои самые суровые оценки деятельности союзного правительства, даже с кремлевской трибуны съездов народных депутатов и Верховного Совета РСФСР, вызывали у Горбачева лишь раздражение. Аппаратный переворот, совершенный в Компартии России уже в момент ее создания, породил в сердцевине президентской партии ударный отряд антигорбачевской реакции, но попытки ответить на это демократическим волеизъявлением членов партии и критикой в прессе не дали никаких результатов.

С декабря 1990 г. навязчиво пропагандировалась, а в январе была испытана в Литве и Латвии схема «чрезвычайщины» с созданием «комитета общественного спасения» — прообраза ГКЧП. Призыв решать все проблемы с помощью чрезвычайного положения с конца 1990 г. все громче звучал на всех пленумах ЦК КПСС и ЦК Компартии России. А к лету были организованы специальные группы для разработки «научной» идеологии «чрезвычайщины» — плоды ее трудов публиковались в «Московской правде», других изданиях, подготавливая умы к ГКЧП.

Размышления старого маршала. Решение

…Ночь на 21 августа. Уже с вечера 20-го Язова охватывала тревога, зарождались сомнения в успехе предпринятых действий, и даже в их правильности. По мере того как поступали сообщения об усиливающихся антиармейских настроениях и действиях больших групп людей, откровенно демонстрирующих свою приверженность российскому руководству и решительно осуждающих ГКЧП и Армию, ставших на позицию его защиты, Язов стал понимать, что его прежние представления были неверны. Ему казалось, что ничто не устоит, если Армия, КГБ и МВД заняли позицию поддержки ГКЧП, — эта уверенность теперь быстро уходила, нарастала тревога, понимание ошибочности своих действий. Стрелять по людям в самом центре Москвы, силой их разгонять — это было невозможно для старого солдата, а демонстрация силы не производила нужного эффекта. ГКЧП же оказался сборищем болтливых, слабых людей, не способных ни к какой серьезной государственной и организационной деятельности, — написали «бумажки», обнародовали их и ждут «результаты». Шенин, Бакланов, Прокофьев, Ивашко и прочие партийные деятели, которые уверяли, что «рабочий класс, коммунисты, как один, выступят за сохранение курса партии, в поддержку ГКЧП» не сумели вывести на митинг в его поддержку даже сотню человек. Ошибка, страшная ошибка…

…В приемную министра обороны поступает сообщение о том, что генерал Лебедь «застрелился!». Лебедь (ранее он был командиром Тульской дивизии ВДВ) — заместитель командующего ВДВ по боевой подготовке. Тут же опровержение — Грачев звонит, докладывает, что ничего не случилось, «Лебедь жив и здоров, ждет приказа о штурме». Министр приказал направить к нему Лебедя. Вскоре прибывший генерал Лебедь доложил министру обстановку внутри и вокруг Парламентского дворца и повторил, что ждет приказа о штурме. Заодно сообщил, что заменил батальон, чей танк Ельцин использовал как трибуну для своего выступления против ГКЧП, а танкисты начали «братание» с защитниками Белого дома. Задав несколько уточняющих вопросов, маршал отпустил молодого генерала со словами: «Жди приказа». Снова сообщение: «18 человек убиты!» И снова уточнение — погибло трое гражданских лиц при «невыясненных обстоятельствах». Это — очень плохо. Настроение у министра обороны — скверное, тяжелые раздумья бороздят лицо старого генерала. Пригласил командующего Военно-воздушными силами маршала авиации Евгения Шапошникова и приказал ему, чтобы он усилил личный контроль за тем, чтобы ни один самолет или вертолет не поднялся в воздух без его, Язова, приказа. Шапошников согласился с ним, но заметил, что он лично против «этого ГКЧП». «Теперь говорить об этом поздно», — сказал старый маршал и отпустил командующего ВВС…

Около 3 часов, после доклада Ачалова, они вдвоем окончательно приняли решение не участвовать в штурме Парламентского дворца. Но действий никаких старый маршал все еще не предпринимал. Всю ночь провел в смятении, пытался вздремнуть в кресле, не получалось. Время от времени звонил начальникам воинских подразделений, особенно часто Калинину и Грачеву, интересовался обстановкой. Те докладывали ему о передвижениях войск, их концентрации вокруг соответствующих «объектов» или вблизи их — в основном в центре Москвы. Докладывали о движущихся массах москвичей в центр столицы, их агрессивном неприятии «акции» против Верховного Совета России и российского президента.

Окончательное решение Язов принял около 7 часов утра. Вызвал Ачалова, сообщил ему о своем решении начать вывод войск. Позвонил Калинину и приказал начать соответствующую подготовку к возвращению войск округа, введенных в Москву, к местам их постоянной дислокации.

Язов — Ачалову. Ты, кажется, знаешь Хасбулатова, свяжись с ним. Пусть он передаст московским городским властям (Лужкову) мою просьбу, что мне необходимо переговорить с ними по вопросам расчистки баррикад. Надо вывозить войска из Москвы.

Ачалов. Надо подключить инженерные части, подразделения генерала Кузнецова.

Язов. Да, конечно, вызови его ко мне. Ты поезжай к Крючкову, сообщи ему, что Армия не пойдет на кровопролитие, не будет воевать с депутатами и народом. Мне надо вылететь к Горбачеву.

Ачалов. Вас арестуют, товарищ маршал! Позвольте мне это сделать, я попытаюсь объяснить ситуацию.

Язов. Какая разница, где арестуют — там, здесь. Я не буду искать причины для своего оправдания. Я хочу спасти генералов — возьму всю вину на себя. Я заварил кашу — мне и отвечать. Езжай к Крючкову, приструни его. А то этот болтун еще чего-нибудь выкинет.

Язов дал указание созвать коллегию Минобороны.

Почти сразу же к нему зашли почти все члены ГКЧП (Янаев им сообщил): Крючков, Бакланов, Шенин, Тизяков, а также другие руководители, рангом пониже. Все стали дружно уговаривать Язова не выводить войска из города.

Крючков. Не все потеряно, надо вести «вязкую борьбу» (и прочая чепуха).

Началась перебранка.

Язов. Напрасно я слушал вас, вы, оказывается, ничего не понимаете и ни на что не способны. Все! Надо ехать к Горбачеву и исправлять ошибки — если он нам это позволит. Если вы не хотите — это ваше дело. Я еду. Коллегия начнет работу через полчаса — я уже дал распоряжение о подготовке войск к выводу из Москвы и возвращении на места постоянной дислокации. Это — мое решение!

…Ачалов ушел. Маршал позвонил Калинину, сообщил о коллегии, информировал о своем решении отказаться от замысла далее поддерживать ГКЧП и приказал ему начать подготовку к выводу войск округа из Москвы. Попросил Калинина также связаться с Председателем Верховного Совета России Хасбулатовым с тем, чтобы тот дал указание Попову и Лужков войти в контакт с ним, Язовым, и Калининым. Надо было растащить множество баррикад, причем ряд из них был довольно мощным — москвичи тащили туда все, что можно было: бетонные плиты и блоки, трактора, трамвайные вагоны, металлические конструкции и пр. и пр.

Начинался рабочий день, десятки тысяч людей хлынут на улицы, естественно, все это затруднит и усложнит вывод крупных воинских подразделений — полков и батальонов механизированных подразделений. Необходимо было задействовать военно-инженерные и строительные войска Армии.

Язов приказал заняться всем этим главному военному инженеру, генерал-полковнику Кузнецову. Военно-инженерные войска имели пять сверхмощных машин, которые могли растаскивать любые тяжелые блоки, разблокировать самые сложные баррикадные сооружения. Язов приказал ему немедленно войти в контакт с Председателем Верховного Совета Хасбулатовым — тот выделит ему людей, с которыми необходимо контактировать при разборе баррикад вокруг Белого дома, а также с московскими городскими властями. Лужков об этом уже предупрежден Хасбулатовым, и он ждет твоего телефонного звонка. «Начинай работу немедленно, не ожидая коллегии…» — сказал Язов. Кузнецов ушел.

8.00 21 августа. Собралась коллегия. Все хмурые, не смотрят друг на друга. Тяжелый, грузный Язов сдержан. Предложил генералам высказаться. Генералы молчат, все растеряны. Разумеется, никто не горел желанием штурмовать парламентское здание, они просто шокированы очевидным провалом операции, потеряли ориентацию. Они все уже знают о принятом Язовым решении отказаться от «сотрудничества с ГКЧП», начать вывод войск из Москвы. Выступил генерал Ачалов, сказал, что считает правильным решение министра, поскольку «топтание» в центре Москвы огромной массы войск с тяжелой военной техникой неизбежно может привести к возможности хаотического столкновения или иным трагедиям неумышленного характера. А в связи с решением министра отказаться от применения Армии в решении конфликта наличие армейских подразделений в Москве становится бессмысленным.

Все дружно поддерживают решение Язова. Министр дал указание всем военачальникам приступить к организованному выводу армейских частей с тем, чтобы отвести их в места постоянной дислокации. Сообщает, что принял решение немедленно вылететь в Крым, к Горбачеву, для «ответа за свои действия». Сказал, что он несет личную ответственность за происшедшее и никого из своих подчиненных не считает в чем-либо виновным. Эту позицию он постарается довести до президента Горбачева.

Язов пригласил начальника Генерального штаба Моисеева (он был в отпуске), передал ему все дела. Уже в своем самолете Язов узнал, что параллельным курсом к Горбачеву летят, по поручению Верховного Совета России, Силаев и Руцкой.

Крючков: «Хасбулатов не позволил Ельцину сбежать в американское посольство!» Провал операции «Гром»

…По возвращении на Лубянку (01.50) Агеев пригласил к себе Карпухина, Бескова, Расщепова, Жардецкого и Прилукова и предложил им доложить обстановку. Генералы КГБ сообщили, что баррикады вокруг Парламентскою дворца России представляют из себя достаточно крупные, хаотические сооружения, они усилены бетонными кольцами, плитами и танки их не преодолеют. У здания собрались большие толпы людей по всему периметру, 40–50 тысяч, много женщин, подростков, множество из них под воздействием алкоголя. При штурме неизбежны крупные людские жертвы, поэтому операцию в той форме, как она была запланирована, нецелесообразно проводить. Обсудив положение, Агеев приказал всем руководителям подразделений КГБ быть готовыми к проведению операции по плану (3 часа ночи), а он доложит их точку зрения Крючкову.

Крючкова на месте не было. Агеев позвонил Громову, а затем Ачалову, попросил их пока войска не выдвигать на позиции перед штурмом. Ачалов сразу согласился, а Громов сказал, что задержка с выдвижением войск приведет к тому, что позже на это уже не хватит времени и операция может сорваться. Но тоже согласился с доводами Агеева. Ачалов сообщил, что сам лично выедет на рекогносцировку, а затем доложит обо всем маршалу Язову.

После этого Агеев снова позвонил Крючкову и, узнав, что он месте, зашел к нему. В кабинете Крючкова находились руководители ГКЧП Бакланов и Шенин, а также Грушко, Агеев, Лебедев, Прилуков и целая группа высших офицеров КГБ, руководителей разных подразделений этого ведомства. Все тихо переговаривались между собой. Крючков постоянно звонил, или ему звонили, он не реагировал на реплики и разговоры собравшихся. Вошедшему Агееву Крючков предложил перейти в другой кабинет, рядом, и выслушал его доклад о необходимости отмены операции «Гром». Ничего не сказал — оба вернулись к ожидавшим их заговорщикам. И снова — непонятное «совещание», беспредметные разговоры — переговоры обо всем и ни о чем конкретно. Примерно в 2.20 ночи Крючкову позвонил Варенников, сообщает, что у Белого дома крайне напряженная обстановка и, по всей видимости, проводить войсковую операцию по захвату Парламентского дворца нецелесообразно. Крючков вызвал всех заместителей, а также Громова и Варенникова. В это время в кабинет зашел Ачалов и, едва войдя, решительно заявил, что штурм — невозможен, он выезжал на место, детально знакомился с обстановкой и убедился, что задача, поставленная в рамках операции «Гром», невыполнима без крупного кровопролития — а этого Армия не может позволить себе; министр обороны — такого же мнения. Надо искать другие средства решения кризиса.

Это произвело очень тяжелое впечатление на присутствующих. Стало ясно, что Армия отказывается от применения силы в развязанном ГКЧП конфликте. После обсуждения ситуации было принято окончательное решение — штурм здания Верховного Совета России отменить — операция «Гром» провалилась.

Все были подавлены. Крючков почему-то не отпускал собравшихся, просил подождать, все время находился у телефонов — он явно ждал какого-то важного сообщения. Зазвонил телефон, Крючков его хватает, слушает. Потом громко сообщает: «Ельцин сбежал в американское посольство/» Все шокированы, не знают, как реагировать, Крючков как-то неестественно смеется… Проходит несколько минут. Другой телефонный звонок. Крючков хватает трубку, слушает, переспрашивает: «Не сбежал? Хасбулатов все испортил? Отказывался?!» — опускается в свое кресло, обессиленный, обмякший. Говорит: «Кажется, мы — проиграли». Военные уходят, не прощаясь… Операция «Гром» провалилась.

«Скорее в Форос — на поклон к Горбачеву!»

Как было показано выше, рано утром 21 августа Язов приказал своим военачальникам и командирам отдельных воинских подразделений вывести из Москвы все части в места постоянной их дислокации, снять блокаду с Белого дома. В это же время в Кремле (9 часов утра) у Янаева было созвано совещание ГКЧП. Настроение у всех было крайне подавленное. Янаев был мрачен, растерян. Павлов отсутствовал. Шенин, вопреки своей склонности к разговорам, молчал. Молчал и Крючков, главный заговорщик. Инициативу взял Бакланов — он просто сказал, что операция провалилась и он предлагает всем вылететь к Горбачеву и попытаться объясниться с ним. Других предложений не было — согласились. Решили, что к Горбачеву следует направить Лукьянова, Язова, Ивашко и Крючкова. Они вылетели около 12 часов дня 21 августа.

Тем временем вывод воинских частей из Москвы продолжался полным ходом. А в 10.00 в Парламентском дворце начала свою работу Чрезвычайная сессия Верховного Совета по вопросу «О политической и социально-экономической обстановке, сложившейся в стране в результате переворота, осуществленного ГКЧП». Главным докладчиком был Хасбулатов (на этом настоял Ельцин). Но сперва обсудили ситуацию, сложившуюся к утру 21-го. Я сообщил о своем разговоре с Ачаловым и Язовым о решении министра обороны вывести войска из Москвы — обсудили вопрос о том, кого направить к Горбачеву, чтобы обеспечить его безопасность и вывезти в Москву; решили отправить Силаева и Руцкого. Они тут же отбыли…

Связь у Горбачева была восстановлена примерно к 11 часам 21 августа. Поэтому он уже отдавал распоряжения. В частности, временно на должность Председателя КГБ СССР он назначил начальника 1-го Управления (политическая разведка) Леонида Шабаршина, потребовал от него, чтобы все заместители председателя и начальники управлений КГБ предоставили письменные объяснительные записки о своей деятельности в связи с ГКЧП и какие распоряжения Крючкова они выполняли, сменил коменданта Кремля и т. д.

Группа ГКЧП, то есть Язов и Крючков, а также Лукьянов с Ивашко, сидели долго в одной из комнат комплекса «Заря», дожидаясь, когда их вызовут к президенту. Терпение иссякло. Лукьянов написал записку Горбачеву: «Я и Ивашко просим принять». Но Горбачев не принимал — ему сообщили, что Верховный Совет России на своем утреннем заседании специально рассматривал вопрос о том, кого направить в Форос к Горбачеву, поручил эту миссию Силаеву и Руцкому, поэтому он ждал их появления, а самолет запаздывал. И, только встретившись с этими двумя деятелями из высшего российского руководства и получив более или менее полную информацию о московских событиях 19–20 августа, Горбачев размышлял: принять или не принять? Вначале решил, что не стоит принимать, — о чем с ними говорить? Потом передумал и решил все-таки встретиться с Лукьяновым.

Охранник (.Язову). Вы полетите в Москву на том же самолете, на котором прибыли сюда. (Обращаясь к Крючкову.) Вы поедете в кортеже с Михаилом Сергеевичем! (Обращаясь к Лукьянову и Ивашко.) Вы — тоже едете в кортеже…

Вылета самолета в Москву ждали долго, почти до 12 часов ночи.

Арест Крючкова, Язова и Лукьянова

Самолеты прибыли из Сочи во Внуково в 2.30 ночи, в них, среди прочих, находились Лукьянов, Крючков, Язов. Их ожидал Генеральный прокурор России Валентин Степанков с бригадой следователей (и спецмашинами). Сразу же отвезли в «Матросскую тишину».

Я тогда никак не мог понять, зачем Горбачеву понадобился арест Лукьянова? Ясно, что в отношении Горбачева Лукьянов не был честен, допустил не только служебный проступок, но и этический — ему надо было жестко осудить ГКЧП, а не лавировать. Они с Горбачевым ведь были дружны со студенческих времен. Но дело в том, что ни прямого, ни даже косвенного участия Лукьянова в ГКЧП не проглядывалось. Я же всегда был склонен считать, что, когда судьба российской демократии в ночь на 21-е буквально «висела на волоске», Лукьянов сыграл позитивную роль, не дав Крючкову и некоторым ретивым генералам (Грачеву, Лебедю, Карпухину) вместе с другими войсками КГБ и МВД штурмовать Парламентский дворец России.

Отсутствие трезвого политического расчета, неумение предугадывать дальнейшие «ходы» противника, возможное развертывание политического процесса — все это было свойственно горбачевскому типу мышления, взращенного советско-партийной бюрократической системой. А глубокое личное потрясение, связанное с его коварным отстранением от власти, унижением, которому он подвергся, причем со стороны людей, которых он сам и выдвигал — при молчаливой поддержке или с позиции наблюдателя со стороны Лукьянова, — привело Горбачева в ярость, сделало его непримиримым врагом его. Он уже не думал и, видимо, не мог думать о последствиях ареста председателя Союзного парламента. Он отдал Лукьянова на заклание врагам из свиты Ельцина. Тогда всего этого не понимал Горбачев (хотя должен был понимать), мстительно давая согласие на арест Лукьянова. А ведь можно было отстранить его от высокой должности, не разрушая Союзную законодательную власть. Для этого надо было всего лишь провести сессию Верховного Совета, заслушать председателя, скорее всего — переизбрать его, заменив авторитетным политическим деятелем. Таковых в Союзном парламенте было достаточно — академики Федоров (знаменитый офтальмолог), Примаков, Рыжов и многие другие. Допустив арест Лукьянова, Горбачев способствовал нанесению по «корпусу» СССР второго смертельного удара (первый — сама попытка переворота ГКЧП).

Разложение Империи

В эти августовские дни была издана моя книга «Бюрократическое государство»; собственно, это было второе, несколько «облегченное» издание фундаментальной монографии «Социализм и бюрократия», которая вышла в свет в издательстве «Политиздат» в 1989 г. (сдал я ее в редакцию в 1986 г.), после сокращений, «редактирования», многочисленных рецензий и пр. В ней было много и теории бюрократии, и критики врожденных в социализм бюрократических начал в государственном управлении, многие из которых, как мне представлялось, покоились на существовании уникальных «двух параллельных систем власти и управления — государства и официальной (по сути, государственной) партии. Работая над вторым изданием этой книги в совершенно новых для себя условиях (на одной из высших государственных должностей в России), будучи абсолютно свободен от какой-либо цензуры, к тому же обладая обширной информацией, — тем не менее я не предполагал ту степень внутреннего разложения системы, которая обнаружилась в короткие августовские дни. Но именно в эти дни я стал понимать, насколько было слабым строение этого, казалось, всесильного государства. Сама возможность эффективной деятельности огромной Империи реализовалась действием многочисленных, взаимно «нейтрализующих» подсистем государственно-партийного управления, обладающих «автономными» интересами (хотя движители подсистем непрерывно утверждали «о единстве целей» всех и каждого). Горбачев, ставший па путь достаточно серьезного ограничения власти партийной бюрократии в направлении создания серьезной системы представительной власти, встретит мощное, хотя и глухое сопротивление реакционных сил. Об этом шла речь в моей книге.

Она сразу же, где-то часов с 12 дня, появилась среди москвичей, непрерывно стекающихся к стенам Белого дома, на многих торговых лотках, быстро организованных предприимчивыми торговцами-кооператорами. Спрос был огромный, и 50 тысяч проданы за эти два дня. Один торговец попытался сделать рекламу, установив плакат: «Здесь продается Хасбулатов». Получил «подзатыльник», плакат разорвали в клочья и тут же подняли другой: «Хасбулатов — не продается!»… Разложение любой системы (учреждения, институтов) всегда начинается с кадров управления, непрофессиональных, неподготовленных либо действующих с позиций (и условий) прошедших времен, соответственно, не способных понимать времена нынешние. Это — помимо известной косности и догматизма самой системы подготовки кадров управления в СССР во всех звеньях — партийном, хозяйственном, политическом. Мы, многие московские профессора, зная друг друга в течение десятилетий, при наших встречах (защита диссертаций, конференции, иногда чаще встречались на зарубежных экономических конференциях, чем в Москве) с недоумением делились своими впечатлениями об отечественной системе подготовки и переподготовки руководящих кадров. Она была глубоко архаичной, не соответствовала эпохе глобализации. Руководящие кадры воспитывались в классическом духе консерватизма отсталых общественно-экономических процессов, в отрыве от современных тенденций мирового развития, пренебрежении к знаниям и опыту, диктуемым бурным развитием информационных технологий с позиций абсолютизации «бессмертных мыслей Маркса — Ленина», пригодных на все времена и эпохи. Они не видели даже самого простого явления — втягивания Советского Союза в орбиту глобализационных процессов, помимо их воли и желания, не понимали того, что остатки «железного занавеса» быстро исчезают независимо от того, какую политику они проводят сегодня или будут проводить завтра.

Горбачев (скорее интуитивно) понимал этот объективный вектор всемирного развития и хотел приспособить систему к такому вызову времени. Но рядом не было людей, верных соратников, понимающих эти процессы, которые развивали бы его идеи, шлифовали бы в практической плоскости. Даже самые «прогрессивные» из них часто ориентировали его на неверные решения — наиболее яркий пример этого — «новый Союзный договор». И самое главное, стоящее в практической плоскости, — эти люди из «верхов», находившиеся рядом с Горбачевым, не понимали, что для достижения успеха в начатых им грандиозных преобразованиях нужен прежде всего экономический успех. И конкретно — надо дать людям возможность свободно (без очередей) приобретать нужные для них товары — продукты питания, одежду, бытовые товары, хотя бы на их скудную заработную плату.

Дефицит, который стал обостряться в стране вскоре после прихода в качестве главы союзного правительства Валентина Павлова, превратился в колоссальный фактор политики. И он был результатом, на мой взгляд, крайне неумелой, непрофессиональной деятельности всей огромной управленческой машины СССР (на всех уровнях — по вертикали и горизонтали), следствием его реакционно-догматического мышления. Помнится, как яростно бился сам Горбачев на съезде народных депутатов СССР, сопротивляясь устранению из Конституции СССР 5-й статьи относительно «руководящей и направляющей роли КПСС». И мало кто вспоминал, что этой статьи не было в сталинской Конституции 1936 г., что не мешало быть партии реально этой самой «руководящей и направляющей». Она была введена в «брежневскую» Конституцию 1977 г. — и вряд ли но инициативе самого Брежнева. Об этом постарались представители партийной олигархии (типа главного идеолога той эпохи бездарного догматика Суслова).

Спрашивается, какой был смысл Горбачеву и Лукьянову так отчаянно драться в ходе заседания съезда народных депутатов за сохранение этой архаичной (и совершенно избыточной) статьи Конституции, вызывающей к тому же недоуменные вопросы на Западе, со сближением с которым Горбачев во многом связывал свои надежды на возрождение СССР? Причем в ходе горячих дискуссий парламентариев Горбачев, выходя из себя, унизительно обрывал академика Сахарова, лишая его слова, что наблюдал весь мир на телеэкранах, когда он, согбенный, растерянный, в отчаянии проходил по коридору мимо депутатов, стыдливо опускающих головы. Зачем все это надо было этим двум, далеко не глупым лидерам СССР?

Я нахожу единственный мотив их поведения — это страх перед высшей партийно-государственной бюрократией. Последняя же, представляя собой огромную армию правящего чиновничества, привыкшего к обладанию монопольной властью и безраздельному своему доминированию, желала только таких «изменений», которые не расшатывали бы ее устоявшийся со сталинских времен реальный статус. Хрущевские реформы и последующая либеральная эволюция привели лишь к одному результату — устранение репрессивного элемента из системы и государства несколько пошатнуло позиции этой бюрократической страты, — но в полном объеме сохранило ее реальное доминирование в государстве СССР. И вот на этот ее статус посягнул Горбачев, внеся существенные перемены, а затем — началось автономное движение общества. И вот, вопреки воле самого главного реформатора, народные депутаты СССР начинают демонтаж Системы — устраняют 5-ю статью Конституции, — что «они» предпримут завтра? — Вот что тревожило эти могущественные круги, а не считаться с ними Горбачев никак не мог. При этом «круги», привыкшие к абсолютному доминированию, не видели грозной опасности, которая надвигалась прежде всего в формах недовольства народа своим ухудшающимся материальным положением, нарастанием озлобленности населения бессмысленными очередями за мясом, колбасой, курицей, хлебом, пивом и даже сигаретами и спичками в отдельные периоды.

Огромная мировая Империя, имеющая мощные экономические, политические, военно-стратегические позиции, все еще достаточно прочную внутреннюю стабильность, обладающая передовыми позициями в целых направлениях научно-технического развития — и быстро скатывающаяся к позициям чуть ли не голодающего населения, — что может быть более парадоксальным явлением, своего рода мировым феноменом? Конечно же, размышлял я, речь никак не об органическом кризисе социализма или его нежизненности; нет, этот кризис Системы власти и управления во многом являлся результатом организации этой системы, ее управляющих подсистем, и прежде всего людьми, наделенными властью, их неадекватностью.

Решение продовольственного кризиса, по сути, обрушившего режим Горбачева, было не таким уж и сложным делом. И многие видные ученые предлагали конкретные пути решения — надо было перейти через границу традиционно понимаемых со сталинских времен «принципов социализма» — дать возможность отечественным и иностранным производителям и торговцам обеспечить потребности людей в продуктах питания, не ограничивая их деятельность в этой сфере. (См.: Шмелев Н.П. Авансы и долги.) Вот и все, люди мгновенно успокоились бы, а у Горбачева появился бы длительный временной лаг для спокойного, более вдумчивого продолжения его политических реформ.

Догматики во власти отвергали саму возможность либерализации розничной торговли, доступа в нее частного элемента, крупных поставок продовольствия с мирового рынка через действие частной торговой сети. И даже намеки на признание самого принципа частной собственности вызвали озлобление во всех эшелонах власти. И вплоть до августа 1991 г. Горбачев (и даже Ельцин) не осмеливался признать этот принцип. Горбачев вынужден был произносить многочасовые монологи о своей приверженности «социалистическим принципам» в их догматическом толковании. Помнится, когда в одной из тогдашних моих статей я написал, что в недалеком будущем нам необходимо выстроиться в систему отношений, которые исходят из признания частной собственности как «священной и неприкосновенной», — это вызвало и критику, и негодование, и иронию со стороны «руководящих кадров». Горбачев на каком-то совещании, правда, беззлобно, с легкой иронией, критиковал этот мой тезис, сказав, что «это — не наш путь». Вот так догматические споры относительно того «наш путь — не наш путь» отодвигали в сторону вопросы конкретного обеспечения народа страны тем, чем жив человек, о чем он думает, а это прежде всего — хлеб насущный. И никакие демократические и прочие посулы не могут заменить человеку, его семье конкретные жизненные потребности. Об этом не думали соратники Горбачева. Особенно быстро стало ухудшаться положение людей после прихода к власти правительства Валентина Павлова, человека, всего сшитого из коммунистических догматов и полагающегося исключительно на административные рычаги.

Вскоре после того как все члены ГКЧП были арестованы и начали давать признательные показания, я попросил Генпрокурора представить мне материалы — мне было очень важно знать, как они ведут себя, объясняя мотивы своего предательства. Читал внимательно, одолевала смертная тоска от картины, увиденной мной за их беспомощными объяснениями. Эти были слабые люди, совершенно непригодные для тех колоссальных должностей, которые они занимали. Примитивные доводы как попытка оправданий, бедный язык, полное отсутствие видения общей картины, способов решения главных проблем, которые тревожили общество. Порочная кадровая политика, утвердившаяся в государстве, шаг за шагом возносила их по служебной лестнице, в отрыве от их реальных способностей и реального вклада в организацию дела, за которое они формально были ответственны. Неудачи, провалы — ничто не мешало их карьере. Так созревал тугой узел проблем, в центре которых находилась именно эта проблема — кризис управленческой системы, кадровый кризис.

В эти дни я пришел к твердому убеждению, что весь государственно-партийный аппарат, снизу доверху, в том числе Армии, МВД, КГБ — в том виде, в каком он существовал, оказался ничтожным, не адекватным. Поэтому он и рухнул как карточный домик, вызвав неподдельное изумление всего Мира. Никакого внешнего заговора против СССР не существовало. Профессиональная деградация вместе со снижением морально-нравственных стандартов, потеря ориентации в пришедшем движении общества, страх утери своих аппаратных позиций и материальных благ (на том, сравнительном уровне, хотя немыслимом по сравнению с позициями современной бюрократии), невежество в общей оценке ситуации, оппортунизм и конформизм, откровенное приспособленчество — все это в высшей мере было свойственно всей тогдашней высшей бюрократии СССР во всех институтах государства и правящей партии. Интересно, их представители, ныне преуспевающие в бизнесе (как, к примеру, некий Владиславлев, бывший крупный функционер ЦК КПСС), пытаются сегодня выдать себя за «носителей» высокой культуры, знаний, «знакомых» с теми и теми; они ловко приспособились к новым условиям, против которых так яростно выступали вплоть до гибели Системы, которую они же и привели к бесславному концу. Теперь, видите ли, они (эти Вла-диславлевы) нагло могут позволить себе давать характеристики тем или иным историческим персонажам (как будто их мнение кого-то интересует!).

Следует отметить, что Хрущев, все 10 лет своего пребывания у власти осуществлявший политику десталинизации, сломал хребет этой всесильной карательной организации и поставил ее под прочный контроль партийной бюрократии. Это — факт. КГБ потерял свои и карательно-репрессивные, и политические функции, это тоже факт. Оставаясь мощной и разветвленной службой, выявляющей общественные настроения во всех стратах общества, в том числе в Армии, МВД, учебных заведениях, словом — везде, учреждения КГБ информировали партийную бюрократию о любого рода «отклонениях» от ее «генеральной линии» — в этом состояла отныне ее главная задача. В период длительного пребывания во главе этой организации Андропова (1966–1985) чекисты полностью расправились с «диссидентским движением», приобрели некий «либеральный оттенок» и… установили тотальный информационный контроль над обществом. Главная задача КГБ заключалась в «охране государства». Эту задачу КГБ провалил абсолютно: во-первых, не представив свои аналитические разработки по поводу провокационности самой идеи «нового Союзного договора»; во-вторых, приняв деятельное участие в заговоре против главы Союзного государства — Михаила Горбачева; в-третьих, (скажем, забегая вперед) допустив подписание Беловежских соглашений. Я уже не говорю о войне, которая началась в 1989 г. между Арменией и Азербайджаном — двумя союзными республиками одного государства — по поводу Карабаха, — это полностью вина КГБ СССР, не предпринявшего ничего для ее предотвращения и сурового наказания зачинщиков войны. Почему произошла трансформация КГБ в направлении деградации? Я не ставлю задачу специального анализа деятельности этой спецслужбы, постараюсь ограничиться несколькими соображениями.

Вернемся несколько назад, к Андропову, он — человек образованный, хорошо представляющий сложную картину мирового развития, абсолютно преданный идеям социализма, говорят, избрал для СССР нечто схожее с типом китайской модели. И якобы готовился к такому повороту страны. При этом спецслужбы должны были играть очень важную роль — в условиях признания принципа частной собственности и контролируемого капитализма, — который должен был появиться в СССР. КГБ на тот период был наименее коррумпированной силой (по сравнению с партийно-государственным аппаратом, МВД и судом), на которую он, Андропов, мог уверенно опираться в грядущих преобразованиях. Но его дела не свидетельствуют об этом. Первое, что он сделал, — это «задача укрепления дисциплины в среде чиновничества» — рейды на рабочие места бюрократов, магазины, бани и т. д. — с целью выявления чиновников-прогульщиков. Это — так себе, иллюстрация силы, стремление показать, что в стране нужны дисциплина и порядок, и они будут обеспечены. Этой задачи он добился без особых усилий — все заработали как единая машина — к большому удовольствию простых людей.

Говорят также, что вторая главная задача, которую он ставил перед собой, — это завершить войну в Афганистане в период 1984–1985 гг., с полным выводом войск — она, напомним, была развязана в конце 1979 г., прежде всего усилиями престарелого Устинова, которого он, Андропов, поддержал (так же как и Громыко). Возможно, Андропов понял, что эта война не может быть выиграна без крупнейших издержек в экономике и международных отношениях. СССР не оказался в изоляции от мирового сообщества исключительно в силу своего статуса второй супердержавы в мире. Особенно тревожным было то, что СССР стал стремительно терять свои позиции в третьем мире — и Андропов должен был понимать, что такая политика быстро приведет к сокращению влияния Советского Союза в мировой политике, резко ослабнут позиции мирового социализма, его может вытеснить Китай, стремительно набирающий вес и влияние в международных делах. Но опять-таки, ничто не свидетельствовало в его действиях, что он намерен закончить эту войну…

Скорее всего Андропов был изрядным догматиком, «про-священным ортодоксом». При нем вес и влияние спецслужб СССР могли развиваться в направлении общественной экспансии. Каких-либо сложных проблем, скорее всего, он не видел после разгрома диссидентов, которые, кстати, не играли какой-либо существенной роли в общественной жизни страны. Поэтому при нем выдвигались в системе КГБ на верхние ступени изрядные догматики типа Крючкова. (Несколько в другой ситуации находилась внешняя разведка, ПГУ, в силу специфики деятельности.) Но высшие генералы КГБ — это те же партчиновники, с аналогичным (зеркальное отражение) мышлением, что и у высшего партаппарата, не способные делать самостоятельно лишний шаг.

Горбачев, став Генсеком ЦК КПСС, приступил к своей политике разрядки, перестройки и демократизации. В этой политике он не определил место КГБ, который подчинялся только ему как Генеральному секретарю ЦК КПСС, но на деле — партчиновничеству, в том числе в провинциях Не смог что-либо предложить и Крючков, человек слабый, весь «сшитый» из совершенно отсталых, догматических представлений о роли советских спецслужб, не способный к творчеству. К началу приготовления заговорщических мероприятий стараниями Крючкова весь огромный аппарат КГБ, включая его зарубежные подразделения, находился в глубоком кризисе. Процессы разложения охватили и его, он был, по сути, парализован, не зная своих целей, утеряв идеологические ориентиры, наблюдая за процессом стремительного сокращения мировых позиций великой державы.

В такой обстановке руководящие деятели КГБ довольно активно (возможно, по инерции) включились в заговор. Никто не сомневался с самого начала, что основной силой в организации путча явился КГБ. Реакционность верхушки КГБ стремительно нарастала в горбачевскую эпоху при Крючкове по мере того, как из аппарата уходили молодые сотрудники: те, кто пришел в госбезопасность за последние пять-семь лет и не хотел работать по прошлым критериям. С октября 1990 г. КГБ покидало ежемесячно до 600 человек — одни уходили сами, других выживали крючковцы. Один из сотрудников, написавших рапорт об увольнении, приложил к нему письмо на имя председателя КГБ Крючкова. В письме объяснял желание выйти в отставку тем, что КГБ «находится в интеллектуальной могиле». Но… Кто они, эти могильщики?

…В 1990 г. в КГБ было создано Информационно-аналитическое управление (ИАУ) по инициативе заместителя Крючкова, Лебедева, через него проходят все документы, которые поступают в центральный аппарат с мест, и все наиболее серьезные документы, которые выходят из центрального аппарата КГБ в государственные и партийные органы. Именно ИАУ держало руку на пульсе всего происходящего. Формируя соответствующим образом мнение руководства страны, и в первую очередь центрального аппарата ЦК КПСС, посылая им информацию и свои рекомендации, это же управление получало обратно от них установки, что и как надо делать КГБ, основанные все на той же информации и анализе упомянутого управления. Таким образом, оно попросту вводило в заблуждение высших руководителей страны. В обязанности ИАУ входил также анализ информации о внутриполитических процессах в стране, поступавшей из аппарата Президента СССР, на предмет верности обобщений и выводов, который осуществлялся в этом аппарате. В то время как порядок должен был быть обратным — информация КГБ должна была подвергаться анализу и проверке специалистами президента. Следует отметить, что практически всю аналитическую информацию о процессах в стране президент СССР получал от КГБ, поскольку другого института, который в широком объеме изучал политические процессы и общественное мнение, в стране не было — не было доверия к подготовленным специалистам институтов социологии и других общественных наук системы АН СССР. А ведь последние могли осуществлять эту работу на самом высоком научном уровне.

Как мне рассказывал прокурор России Валентин Степанков, в кабинете начальника руководителя аппарата Горбачева Болдина стоял огромный сейф, заполненный исключительно записями разговоров двух лиц — Ельцина и Хасбулатова — с июня 1990 г. по июль 1991 г. Это Крючков лично в конвертах ежедневно передавал ему содержание наших телефонных разговоров, и не только телефонных. Все, что мы говорили в кабинетах и квартирах, члены наших семей, родственники и друзья, звонившие на работу и домой, — все фильтровалось, изучалось, обобщалось.

…Утром 19 августа начальник Информационно-аналитического управления собрал сотрудников и торжественно объявил, что, наконец, свершилось то, о чем так долго мечтали в управлении, восторжествовали «социалистические принципы». Это они вооружили членов ГКЧП разного рода «теоретическими» разработками, обосновывая их «победу»…

Не последнюю роль в подготовке переворота в стране сыграло и Управление по защите советского конституционного строя (Управление 3). Это управление было образовано в 1989 г., после реорганизации 5-го Управления. Преобразования тогда лишь немного затронули структуру этого управления и его название. Общие же направления работы остались прежними. В его ведении находились практически все аспекты внутриполитической жизни в стране, совместные предприятия (кроме созданных ЦК КПСС), всевозможные культурные и благотворительные фонды (кроме созданных партийным аппаратом), организованная преступность, массовые беспорядки и, конечно, межнациональные отношения. Агентурная сеть, разумеется, была во всех средствах массовой информации, включая радио и телевидение, а также на местах и даже, как выяснилось, среди депутатов разного уровня, начиная с Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР (в том числе — в «демократических группах депутатов», бывших «диссидентов»). Через агентуру в органах печати и информации и общественных организациях «управление» могло не только изучать, но и влиять на политические процессы в стране.

Один из примеров. 3 июля 1990 г. бывший начальник управления Евгений Иванов совместно с начальником 6-го Управления генералом Савенковым представил к наградам и премиям сотрудников управлений за «мероприятия», проведенные в Новокузнецке, где проходил первый съезд представителей рабочих движений: стачечных комитетов Воркуты, Кузбасса и Донбасса… Вот строки из приказа о награждении: «Проявили интерес к работе указанного съезда сотрудники посольства Великобритании, причастные к спецслужбамр аккредитованные в СССР инокорреспонденты, представители польской «Солидарности», открытые члены НТС, а также неформальных организаций антиконституционной направленности «Саюдис», «Рух» и других. В результате принятых мер удалось локализовать подрывные устремления спецслужб противника по сбору негативной информации об обстановке в рабочей среде. Совместные действия по руководству источниками, прибывшими на съезд в качестве делегатов, консультантов и гостей, позволили предотвратить принятие экстремистских решений и действий со стороны отдельных рабочих делегаций и их лидеров, сорвать формирование централизованного руководства забастовочным движением в стране и его подчинение радикально настроенным политическим авантюристам и организациям антиконституционной направленности. Вот чем занимались офицеры этого управления вместо серьезных государственных дел.

Накануне съезда народных депутатов России в марте 1991 г. генерал Александр Редькин, который возглавлял отдел но межнациональным отношениям, внес на рассмотрение руководства КГБ предложение: организовать в адрес российского парламента «письма протеста от русскоязычного населения прибалтийских республик». Цель — дискредитировать парламент России — дескать, русских в Прибалтике ущемляют, а они в Москве спокойно на это смотрят и ничего не предпринимают. Руководство КГБ, по-видимому, дало добро на предложение Редькина. Тогда же, во время мартовского съезда российских народных депутатов, в 3-м Управлении КГБ были организованы «специальные группы». Вообще, все происходившее в те дни в Москве очень напоминало ситуацию переворота (вспомним о вводе армейских подразделений, мои уговоры Горбачева вывести войска из Москвы). Скорее всего, это они и «подсказали» Горбачеву нелепое решение — ввести войска в Москву, что основательно дискредитировало президента страны.

…Адмирал Жардецкий, упомянутый выше, несомненно, был человеком умным, наблюдательным. Он отмечал, что с конца 80-х непрерывно происходил процесс разложения Армии. Процветает коррупция, часть генералов погрязла в финансовых махинациях. Массовое дезертирство, особенно после создания национальных подразделений вооруженных формирований в некоторых республиках. Быстро растет социально-бытовая неустроенность большой части офицеров и прапорщиков (более 200 тысяч бесквартирных). Отсутствует четкая программа строительства Вооруженных сил, а отсюда — неуверенность офицерства в своем будущем. Снижается ответственность командования практически на всех уровнях Вооруженных сил страны. Все это порождает стремление определенной части генералов и офицеров искать иные, незаконные пути для дополнительного материального обеспечения своих семей.

Политика и Армия

…«Новая» международная политика Горбачева прямо и непосредственно породила процессы интенсивного разложения армейского офицерства. Договоренности относительно вывода войск из стран Восточной Европы (1 млн чел.!) были совершенно непродуманными и невыполнимыми по срокам. Вывод частей часто напоминал бегство Армии. При этом сотни, тысячи благоустроенных военных городков, склады с амуницией, оборудованием, техникой двойного назначения, — на многие десятки миллиардов, распродавались «по дешевке», хищнически разбазаривались, «уходили в сторону». На этой основе возникали тысячи разного рода «совместных предприятий» и прочих коммерческих лавочек, в которые вовлекались генералы, офицеры, сержантский состав.

Для германской стороны (и других стран Восточной Европы) в этих договоренностях не были зафиксированы четкие обязательства участвовать в возведении военных городков в местах, на территории СССР, куда планировалась передислокация. Все эти «строительные проекты», с участием западных немцев, живо обсуждались в СМИ, но так и закончились почти ничем. Они также становились объектами мошенничества и коррупции военного и гражданского чиновничества. Бывали случаи, когда подразделения, выведенные из Восточной Германии, Венгрии, Чехословакии, оказывались в чистом поле, где-то на среднерусской равнине.

Более того, немцы предъявили претензии в части «разрушения» Советской армией «экологического баланса». Помнится, в период моего визита в Германию Гельмут Коль поднимал этот вопрос в наших переговорах. Это был своего рода ответный ход — на мое упоминание о задолженности ФРГ на сумму в 8 млрд марок канцлер сообщил, что их претензии «значительно превосходят эту сумму».

А ведь из Казахстана были также выведены войска численностью в 1 млн человек, и там «теневые операции» вокруг армейского имущества, техники, земель, сооружений и складов были масштабными. Распался (буквально) Закавказский фронт — соответственно, грабежи, «операции» с имуществом и техникой. «Становой хребет» Армии оказался сильнейшим образом надломленным. Дисциплина, мораль воина, понятие «долг» — все это становилось расплывчатым, аморфным.

Забегая вперед, скажу следующее Верховный Совет, в силу большого числа фактов, поступающих в то время, связанных с хищениями армейского имущества, в декабре 1991 г. сформировал Парламентскую комиссию (руководитель — Александр Коровников) по Западной группировке войск. Были привлечены опытные специалисты, в том числе военные. Они занялись энергичной работой. И сразу же столкнулись с жесткой обструкцией со стороны генералитета — она была велика. Но материал был собран обширный и всесторонний — он свидетельствовал о развитии интенсивного процесса разложения Армии. Факты, подтверждающие этот губительный процесс, были настолько убедительными и столь масштабными, что я распорядился их «засекретить» — нельзя было их обнародовать, они могли вызвать шок в обществе. А тогда «шоков» хватало и без армейских.

Я встретился с президентом, обрисовал ему ситуацию, передал один экземпляр «доклада» Комиссии. Президент тоже не ожидал такой масштабной «всеармейской барахолки». Стали думать, прикидывать: «что делать с «докладом» и, вообще, что делать с Армией?» Решили — пока «докладу» хода не давать, но выводы из этого использовать в практической плоскости (в том числе при подготовке проекта Закона «Об Армии»). Мы оба тогда согласились с тем, что МИДу, вместе с Верховным Советом, необходимо подготовить серьезную переговорную базу с руководителями Германии относительно их участия в создании жилья и инфраструктуры в России для выводимых из Германии российских войсковых подразделений.

Но… при каждой встрече Ельцина с Колем российский президент сдавал позицию за позицией. По сути, Германия «отделалась» мелочью, а ведь, по многим сведениям, она была готова заплатить за вывод советских войск из Восточной Германии 150–200 млрд долл. Правда, это было… в 1988–1989 гг.

Офицеры КГБ (военная контрразведка) были прекрасно осведомлены относительно всего этого, происходящего в Армии, и вряд ли они занимали позиции «сторонних наблюдателей». В их ряды также проникли, все углубляясь, эти же самые процессы разложения, что было вполне объяснимо: в системе все взаимосвязано — если часть заражается, болезнь распространяется на весь организм (всю систему).

…В такой обстановке, отмечал контр-адмирал, бурно растет «теневой сектор экономики» в Армии. Возникают целые структуры (совместные предприятия и объединения), которые, используя имеющиеся у них возможности — военное имущество, военную технику, авиацию, транспорт и пр., извлекают для себя (военных начальников) материальную выгоду. Командование многих воинских частей, с участием Министерств обороны и внешнеэкономических связей, банков и иных учреждений, проводят финансовые операции в западных банках, получая при этом огромные доходы, которые присваивают.

Но Жардецкий, правильно анализируя процессы разложения в Армии, ничего не говорил о разложении генералитета и офицерства КГБ, хотя эти процессы необычайно ускорились в последние годы и в офицерской среде КГБ (и МВД). Пользуясь тем, что партийные органы все более становились химерическими (это единственная сила, которая контролировала КГБ на всех уровнях), офицеры «конторы» быстро втягивались в рискованные деловые операции кооператоров, теневых дельцов, сомнительные проекты совместных предприятий с иностранными партнерами, различного рода финансовые (жульнические) операции. Отсюда — та необыкновенная легковесность, с которой все сотрудники КГБ, начиная с самых верхних чинов и до рядовых офицеров, приступили к выполнению откровенно преступных приказов своих начальников. Ни один из них не подумал на тем, что, не сказав «нет!» незаконным приказам, каждый из них становится на путь предательства Родины, превращается в члена преступного сообщества.

После провала операции «Гром» разложение КГБ приобрело вообще тотальный характер, сотни генералов и офицеров двинулись в нарождающиеся бизнес-компании (пример с генералом армии Филиппом Бобковым — это вообще уникальное явление!), обеспечивая новых хозяев жизни информацией, прочными «прикрытием» в их мошеннических операциях. Профессионалов, честных и знающих свое дело, преданных государству и народу, в этой некогда могущественной организации, приводившей в трепет самых сильных противников СССР, практически не осталось. После множества реорганизаций она превратилась в самую обычную сыскную контору по обслуживанию интересов определенных групп во власти и обеспечению своих шкурных интересов, не способную к сложным операциям по защите интересов государства. Правда, пропагандистская ее функция работает сверхэффективно, создавая иллюзию силы.

Память

Известна мрачная роль органов безопасности в истории Союза ССР, начиная уже с первых месяцев после Октября 1917 года, когда Феликс Дзержинский создал знаменитую «Чрезвычайную комиссию», ЧК. С того периода звание «чекист» прочно вошло в жизнь общества. И вплоть до нынешних, августовских событий, офицеры КГБ и даже МВД с гордостью называли себя «чекистами». «Чекисты» оставили отвратительный след не только в памяти миллионов отдельных людей, но и в истории целых народов. Эти самые «чекисты» и их главари осуществляли массовые репрессии в Чечне, начиная уже с конца 20-х гг., ликвидируя организаторов борьбы народа с вторжением на Северный Кавказ армий Деникина. Особенно жестокий характер они приобрели в период коллективизации, когда целые семейства отправлялись в Сибирь. Тотальная депортация чеченского и ингушского народов готовилась чекистами начиная с 1942 г. — и это несмотря на то, что 50 тысяч чеченцев и ингушей отважно сражались на фронтах Великой войны, действовала добровольческая дивизия, сформированная исключительно из чеченцев и ингушей. И ни один сантиметр территории Чечено-Ингушетии не был захвачен неприятелем. Тем не менее чекисты составили, при участии местных партийных органов, подлую клеветническую картину, в соответствии с которой якобы «чеченцы и ингуши… оказывали содействие немцам, сотрудничали с ними». Но как и кто «сотрудничал»? Об этом говорится очень витиевато и неопределенно — доказательной базы не существует.

И вот 23 февраля 1944 г., в лютый мороз, весь народ загоняется в «столыпинские вагоны» (товарняк) и вывозится в Сибирь, на север Казахстана, Среднюю Азию. Погибает 60 % населения. Несогласных, скрывающихся в горах — расстреливают и сжигают в горных аулах, как это произошло в селении Хайбах Шатойского района, под командованием чекиста Гвишиани (он был переведен сюда из Магадана). Всей этой «доблестной операцией» руководили Меркулов и Серов (назвав эту операцию «Чечевица»), подручные Берии. Видимо, к этим временам хотел вернуть страну Крючков…

…Генералы от промышленности — их роль недостаточно выявлена, да и некому было это делать. Я обратил внимание на одну любопытную «деталь»: в период заседания правительства, которое вел Павлов, когда он требовал повиновения ГКЧП, все министры от военно-промышленного комплекса (10 человек) молчали. Оказалось, что с ними Павлов провел отдельное совещание — они все активно поддержали заговор. В свою очередь, эти министры интенсивно вели переговоры со многими генеральными директорами ВПК. Любопытно, что в течение первой половины августа А. Вольский несколько раз встречался с Павловым, проводил целый ряд совещаний с производителями вооружений. Хотя я не знаю, затрагивались ли на них вопросы, связанные с возможной «кардинальной» сменой парадигмы развития. В общем, было ясно, что генералы военно-промышленного комплекса, в погонах и без таковых, если и не участвовали в заговоре, то активно сочувствовали путчистам, хотели укрепить свои пошатнувшиеся позиции, мечтали обуздать демократию, получать от «крепкой власти» новые заказы на производство дорогостоящих вооружений: что им мир?

Бакланов и Тизяков, члены ГКЧП, не пешки, а высокие генералы оборонно-промышленного комплекса, тесно связанные с генералитетом КГБ и Армии. А ведь одна из главных причин плачевного состояния экономики — гигантский военно-промышленный комплекс, тяжким грузом пригибающий всю экономику страны, препятствующий модернизации. Выделяя на его форсированное развитие огромные финансовые ресурсы, правящие круги деформировали весь народно-хозяйственный комплекс, всю структуру экономики. Так, в «накопления» по плану 12-й пятилетки должно было пойти не менее 40 % национального дохода — величина, немыслимая в нормально действующей экономике. В такой ситуации структура народного хозяйства оказывается глубоко деформированной, она не обеспечивает жизненные интересы народа. В промышленности, например, 75 % всей продукции приходилось на средства производства и только 25 % — на предметы потребления, тогда как нормой для западных экономик считается пропорция, близкая к обратной: две трети промышленной продукции — это предметы потребления, одна треть — средства производства. При намеченном правительском приоритете машиностроения (ее военной инфраструктуры) произошло бы дальнейшее смещение хозяйства в сторону производства средств производства. Иначе говоря, населению предлагалось еще раз потуже затянуть пояса в предвкушении жизненных благ в отдаленном будущем. Специфика ВПК в западных странах состоит в том, что часто происходящие прорывы в области высоких технологий военного производства быстро переходят в сферу гражданского производства. В СССР, в котором заводы ВПК имеют замкнутый характер, это редкие исключения. Отсюда — быстрое отставание сравнительно небольшого гражданского комплекса машиностроения. Отсюда — развивающаяся тенденция отставания экономики СССР в целом от экономики «великой триады» — США, ЕС и Японии. СССР быстро обгоняет Китай и «азиатских драконов», и даже латиноамериканских «пум».

Правительство Рыжкова правильно обосновало необходимость преодолеть отставание от развитых стран в науч-но-техническом прогрессе, материальным носителем которого как раз и является машиностроение. Этот план был основательно разработан в Академии наук СССР, крупных отраслевых институтах, согласован в Госплане. Но этот план оказался нереализуемым — ничего не было сделано для его осуществления. А в цифрах министры были слабы, но не только они; с цифрами оказалось «все в порядке». Однако реальные расчеты показывают: если взять все производимое в машиностроении за 100 %, то всего лишь 5–6 % падает на потребительские товары (легковые машины, телевизоры, холодильники, бытовая техника, садовое оборудование и пр.), 32 % — на инвестиционные технику и технологию, остальные 62–63 % — это оружие, производимое по прямым военным заказам. Получается чудовищная цифра: до 80 % машиностроения занято выпуском оборонной продукции. Вот что погубило СССР, а не колебания нефтяных цен на мировых рынках, некие происки ЦРУ да саудовские шейхи, которых якобы «втянул в заговор против СССР» Рональд Рейган.

Отсюда становится понятным истинный смысл объявленного в начале перестройки приоритета машиностроения: это был курс на реконструкцию военно-промышленного комплекса — план перевода его отраслей на производство гражданских товаров. В этом смысле это был реальный план. Правительство его с треском провалило, а Горбачев этого даже «не заметил». В результате того крупнейшего в истории советской экономики провала все народное хозяйство оказалось в зоне глубокого кризиса, а затем и распада. И вот в июле 1991 г., практически перед самым путчем, премьер Валентин Павлов предложил — что вы думаете, он предложил? Нет, не развитие гражданских отраслей, а совсем другое. Он предложил программу «приоритетного развития тяжелой промышленности». Очевидно, во имя торжества «сталинского экономического закона приоритетного развития производства средств производства, по сравнению с производством предметов потребления». Этого тоже Горбачев «не заметил». Ну а где были его испытанные соратники — Яковлев, Медведев, группа цветных экономистов в Верховном Совете СССР? Почему они не забили тревогу? Они тоже этого «не заметили»? ВПК и Госплан Союза разработали Государственную программу конверсии оборонной промышленности до 1995 г. Рассмотрим, что это за конверсия по-павловски.

Конверсия по-павловски

Программа ставит основной задачей обеспечить к 1995 г. рост выпуска бытовых радиоприемников на 20 %, магнитофонов — на 4 %, цветных телевизоров — на 60 %, холодильников — на 35 %, легковых автомобилей — на 20 % и т. д. Чтобы обеспечить этот рост товаров народного потребления, было выделено из бюджета свыше 40 млрд рублей (в ценах 1988 г., то есть трехлетней давности). На осень 1991 г. эту цифру нужно как минимум удесятерять (то есть 400 млн руб.). Из испрошенной суммы 30 млрд рублей предполагалось направить на строительство новых мощностей и лишь 10 млрд — на перепрофилирование оборонных заводов, то сеть собственно на конверсию. Таким образом, оборонное производство планировалось полностью сохранить, в системе ВПК построить новые гражданские предприятия, естественно, подчиненные этому же ВПК. Авторы павловской программы при этом планировали увеличить поставки металла и прочих ресурсов, предназначенных для гражданской продукции, в 1,6–2 раза за счет нового строительства. Но они вовсе не планировали перебрасывать сырье и материалы с военных заказов на гражданские. Более того, к 1995 г. поставки ресурсов под оборонную продукцию должны были возрасти на 7–8 %.

Это называлось «программа конверсии», на деле речь шла о попытках протащить программу очередного увеличения военного производства, раскрутить новый виток милитаризации хозяйства. И этот механизм уже был запущен. Павловский план уже работал, пожирая труд, деньги, сырье, энергию и… способствуя гигантскому расширению всевозможных депозитов.

Помимо колоссальных капиталовложений на ВПК, они планировали выделить дополнительно 36 млрд рублей на научные исследования и конструкторские работы по гражданской тематике. Отметим, что это полноценные 30 млрд долл по реальному стоимостному эквиваленту того периода.

Генералы руководствовались при этом так называемой доктриной мобилизационной готовности. Она была сформулирована еще в хрущевский период. Согласно ей, в условиях мирного сосуществования, несмотря на сближение с Западом, необходимо постоянно содержать в резерве крупные производственные мощности, множество заводов с запасом сырья, чтобы в случае войны немедленно развернуть производство оружия. А ведь ясно, когда ставка сделана на количественное увеличение быстро устаревающего оружия, военно-промышленный комплекс и армия всякий раз оказываются не готовыми к современной войне и даже к локальным конфликтам, а общий технологический уровень производства, как гражданского, так и оборонного, довольно-таки низок. Эта проблема была очевидной, по крайней мере с середины 70-х гг. На это указывали в «записках для служебного пользования» некоторые видные ученые — организаторы науки и производства академики Н.П. Федоренко, В.П. Тряпознеев и др. Они подчеркивали, что с огромным свалом устаревшей техники нужно решительно покончить. А какие-то предприятия — остановить, провести их реконструкцию, переоснастить технологией и выпускать качественные товары массового спроса и при необходимости — качественное вооружение… Что же касается новейших систем оружия, то можно было бы в рамках научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ создавать новые экземпляры, не тиражируя их, постоянно «доводить» и модернизировать, снабдить ими те формирования Вооруженных сил, которые могут быстро реагировать на возможное изменение обстановки. Одновременно ориентировать экономику к выпуску достаточного количества этих новейших образцов на случай необходимости.

Но все это возможно было осуществить только в условиях интегрированной экономики, когда отрасли не «перегорожены» друг от друга «китайской стеной». Ученые писали в этих «служебных записках», что если ВПК и дальше будет существовать обособленно от общей системы экономики, то он (ВПК) тоже зайдет в тупик, поскольку он так же, как и гражданская сфера, требует технологического перевооружения, модернизации. Если ВПК, имеющий гигантский потенциал и ресурсы, не будет вовлечен в единые экономические преобразования в стране, то в конечном счете страна не получит ни конкурентоспособной гражданской продукции, ни качественно новых вооружений. Все это знали наши превосходные ученые-экономисты, ученые из сферы управления техническими системами, специалисты-инженеры. Но к ним не прислушивались те, кто маниакально был нацелен на догматические представления о науке, экономике, политике, техническом процессе и информационных технологиях. Так что дело не в дефиците научных идей со стороны отечественных ученых, а в дефиците умных и способных людей в управляющих системах СССР, в том числе на самых верхних этажах управления страной.

Глава 3

«ПО ТУ СТОРОНУ»: «НАДО ДРАТЬСЯ, А НЕ СДАВАТЬСЯ!»

Накануне

…В середине июля 1991 г. мы завершили сессию Верховного Совета обсуждением проекта нового Союзного договора, который я получил от президента Михаила Горбачева. На том же заседании была сформирована Государственная делегация для участия в обсуждении проекта договора и его подписания, с определенными оговорками, или исключением «из подписи» ряда положений и статей того документа. Дата заседания делегаций республик была определена Горбачевым — 20 августа 1991 г.

Ельцин улетел в Алма-Ату по приглашению Назарбаева; а сам я, по давней традиции, намеревался отдохнуть в Сочи. В Сочи разразился мощный шторм, было много разрушений, пришлось помогать местным властям ликвидировать последствия. С отдыхом не получилось, и я прибыл в Грозный, решил погостить у матери. После трехдневного пребывания в Чечено-Ингушетии 18 августа я вернулся в Москву и сразу же направился в поселок Архангельское, где мы тогда жили по соседству с семьей Ельциных. К вечеру прилетел из Алма-Аты Ельцин. Я его встретил в аэропорту, и мы оба вернулись в Архангельское, договорившись встретиться в 9 часов утра в Верховном Совете.

С учетом того, что проект договора, подготовленный в ходе длительной работы рабочих групп в Ново-Огарево, вызывал много сомнений, что обнаружилось в ходе его обсуждения на сессии Верховного Совета, я решил провести заседание Президиума Верховного Совета 19 августа в 10 часов утра и пригласить на это заседание всю российскую делегацию. В состав делегации, которую возглавлял Ельцин (я — заместитель главы делегации), входили премьер Силаев и ряд наших представителей парламентских комитетов и комиссий, руководители Верховных советов республик, областей, краев и городов (в том числе Степанов Виктор из Карелии, Магомедов Магомед из Дагестана, мэр Петербурга Анатолий Собчак и др.).

Замысел заседания, согласованный с президентом Ельциным, заключался в том, чтобы ознакомить весь состав делегации с целым рядом неприемлемых для России положений, содержащихся в новоогаревском проекте союзного договора, выслушать замечания других членов делегации и выработать нашу общую, единую позицию по проекту, предложенному Горбачевым. В противном случае обсуждение и подписание Договора 20 августа могло сорваться из-за разных позиций членов даже нашей, российской делегации, не говоря уже о делегациях других союзных республик.

В частности, у меня всегда вызывало протест маниакальное стремление наших российских автономных республик добиться своего «равенства» с союзными республиками. Для России это могло означать только одно — ее гибель. Однако это разрушительное для Российской Федерации положение было совершенно определенно сформулировано в проекте договора. Заключение Верховного Совета России (на июльской сессии) в этой части проекта договора состояло в том, чтобы не допустить такую формулировку в окончательном тексте договора. Разумеется, республики, особенно Татария, Башкирия, Северная Осетия, Чечено-Ингушетия, Якутия (не столько республики, сколько их руководители, которые навязали этот подход Горбачеву), хотели сохранить сформулированное в тексте документа положение. Были и другие сложные вопросы к горбачевскому проекту — все это нам следовало обсудить 19 августа с тем, чтобы быть готовыми к решающему заседанию под председательством союзной) президента Горбачева 20 августа 1991 г.

Архангельское — балет Чайковского «Лебединое озеро» и военно-политический переворот (ГКЧП-1)

С осени 1990 г. наши две семьи, Ельциных и Хасбулатовых, жили в дачном поселке Архангельское но соседству. Мы часто запросто захаживали друг к другу — на обед, ужин или просто поговорить о делах. Наши жены общались между собой еще чаще. В поселке жили также члены правительства России, вице-президент, депутаты, некоторые помощники президента Ельцина, в общем, почти все руководство России (кроме Ивана Силаева).

Вечером 18 августа, сразу же после прибытия из Грозного, я направился в Архангельское (там, как оказалось, меня ждали служебные пакеты, направленные из канцелярии президента Горбачева). Жена, Раиса Хасановна, планировала приехать к вечеру — она была в московской квартире. Позвонил Ельциным, Наина Иосифовна сообщила, что Ельцин в воздухе, летит из Алма-Аты в Москву, прибудет поздно. Как я выше заметил, он гостил у президента Казахстана — Нурсултана Назарбаева. Я его встретил, как обычно, у трапа самолета, и мы оба приехали в Архангельское. Ехали, разговаривали, обменивались впечатлениями, кое о чем переговорили, решили встретиться в Парламентском дворце в 10 часов утра, до заседания Президиума Верховного Совета (назначенного мной на 11 часов).

На следующий день, 19 августа, как обычно, я встал в 6 часов утра, быстро привел себя в порядок, разогрел кофе, выпил чашку. Зашел водитель, Володя, сообщил, что можно ехать (кстати, никакой охраны у меня не было). Зазвонил телефон, поднимаю трубку — говорит взволнованно жена, спрашивает: «Что случилось? Соседи говорят о том, что произошел переворот, ты знаешь об этом?» Отвечаю: «Ничего не знаю». — «Включи телевизор!» Включаю. Фрагменты из балета Чайковского «Лебединое озеро». Смотрю на экран. Тут же звонит мой университетский однокашник, Женя Финоченко, кричит в трубку: «Руслан — переворот! Готовься к бою!» Непрерывные телефонные звонки… А по телевизору — музыка Чайковского, «Лебединое озеро». Появляется скупая официальная информация относительно того, что президент Горбачев болен, его обязанности исполняет вице-президент Геннадий Янаев. Создан Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП), в который вошли 8 человек: Г. Янаев (вице-президент), В. Павлов (премьер), Д. Язов (министр обороны), В. Крючков (председатель КГБ СССР), Б. Пуго (министр внутренних дел), О. Бакланов (член Политбюро ЦК КПСС), Шенин, Тизяков, В. Стародубцев. На отдельных территориях страны (включая Москву и Ленинград) введено чрезвычайное положение… Лихорадочно размышляю.

Первое — это минимум попытка государственного переворота. Как глубоко простираются замыслы? Насколько они решительны? Убили Горбачева? Упрятали за решетку? Или он участвует с ними, играет запасную роль? Вряд ли! Их задачи? Ограничиваются свержением Горбачева? Или еще что-то?

Второе. Отношение путчистов к российскому руководству — каково оно? Видимо, на острие — Ельцин и я. Я уже давно являюсь одной из главных мишеней, мешающей им нейтрализовать Ельцина (как в случае с «шестеркой»).

Третье. В какой степени задействована армия?

Все эти «почему?», «кто?», «как?» и «что делать?» буквально стучали в моей голове. Я бегом направился к дому Ельциных.

«Нельзя сдаваться! Надо драться!»

У внешней двери, на улице, понуро стоит Александр Коржаков, открыл мне дверь. Вошел, увидел растерянную Наину Иосифовну, поздоровался, спрашиваю: «Где Борис Николаевич?» Отвечает: «Наверху».

Вбегаю на второй этаж, открываю дверь спальни — на кровати сидел полураздетый, старый, обрюзгший человек. Похоже — сильно усталый, невыспавшийся. Он даже не реагировал на мое шумное вторжение, голова склонена чуть ли не до колен, был безучастен. Я несколько секунд с удивлением смотрел на него, не понимая его состояния, затем подошел вплотную, полуобнял его вялое, крупное тело и сказал, стараясь как можно мягче: «Вставайте, Борис Николаевичу приводите себя в порядок. У нас появились новые дела, а времени — мало, нужно действовать».

Я, откровенно говоря, не ожидал увидеть растерянного до предела Ельцина. Мне стало его жалко — он был морально раздавлен, с потухшим взглядом, вялыми движениями. Это уже было плохо.

Я его основательно встряхнул и уже жестко сказал: «Побрейтесь, умойтесь и одевайтесь, у нас мало времени, нам надо сформулировать план борьбы, созвать совещание наших сторонников здесь, у вас, Борис Николаевич!»

Ельцин вяло говорит: «А зачем это? Все кончено, Крючков выиграл. Теперь уже ничего сделать невозможно. Горбачев — сидит».

Я возмутился: «Драться надо! Вы что, хотите сдаться без боя? Это же позор! Над нами люди смеяться будут! Что напишет о нас история, вы подумали? Ввяжемся в бой, а там видно будет. Давайте быстрее приводите себя в порядок — я буду сюда созывать людей, это — лучше, чем если мы будем здесь сидеть вдвоем, ожидая бесславного конца. Нам надо быстро сформировать штаб, разработать план действий».

Ельцин. А что конкретно вы предлагаете, Руслан Имранович? Борьбу с Армией, МВД, КГБ? Мы проиграли. Вы — теоретик, ученый, не представляете всю мощь государства и КГБ Крючкова! Все бесполезно!

Я. Не представляю! Сейчас не до выяснения этих «представлений», надо действовать! Приведите себя в порядок, Борис Николаевич, пожалуйста — быстро!

Я спустился на первый этаж, зашел в кабинет Ельцина, пригласил туда Коржакова и попросил срочно найти Силаева, Руцкого, а также всех тех наших соратников из Верховного Совета и правительства, кто находится в Архангельском. Найдите Попова и Собчака — он в Москве, должен был сегодня утром прийти ко мне, пригласите обоих прибыть сюда, немедленно (Собчак прибыл, Попов — нет).

Пока он выполнял это задание, мы с Ельциным (уже пришедшим в себя) стали обдумывать сложившуюся ситуацию. Надо сказать, он довольно быстро вошел в обычную форму, к нему стала возвращаться энергия, бодрость. Слабость, кажется, прошла, во всяком случае, во внешнем его поведении.

Что делать? Мобилизация ресурсов, анализ, действия

Я спросил Ельцина, с кем из военачальников он имеет какие-то связи, знакомства, позволяющие переговорить о ситуации. Он назвал Павла Грачева, командующего воздушно-десантными войсками, — как-то встречались, говорили о чем-то, хотя трудно это назвать «знакомством».

Я. Позвоните ему, спросите о намерениях ГКЧП и почему в Москву вводятся войска, вопреки законодательству? Почему об этом ничего не знает российская власть?

Ельцин так и сделал. Переговорил с Грачевым, кажется, минут пять. Но ничего конкретного тот ему не сказал, ограничившись тем, что у него имеется приказ министра обороны маршала Язова выдвинуть войска в центр Москвы и взять под контроль «определенные объекты». Вот и весь разговор — я сам все это слышал. Следующий разговор Ельцина, по моей подсказке, был с Назарбаевым. Он, похоже, был очень напуган и слышать не хотел о каких-то «совместных акциях» типа обращения к народу СССР — эту идею я предложил Ельцину для согласования с казахстанским и украинским президентами. Назарбаев стал даже намекать на то, что все — это «ваши московские дела», они как бы «не совсем касаются Казахстана, и вы там у себя разберитесь, что к чему».

Разговор с Назарбаевым не вдохновил нас. Ельцин, который расстался с ним всего лишь пару дней тому назад более чем дружески, на этот раз столкнулся с шокирующей сдержанностью и холодностью Назарбаева. Он с удивлением повторил мне слова Назарбаева — «надо изучить обстановку», «это — ваши московские игры».

С Кравчуком вообще не удалось связаться — видимо, он распорядился, чтобы его не соединяли с нами. В приемной сообщили, что с Кравчуком в настоящее время связь невозможна. Нам с Ельциным тогда показалось, что оба эти наши самые близкие союзники знают нечто больше того, что знаем мы, — возможно, с ними о чем-то уже договорились, возможно — за «наш» счет. Так оно и оказалось, о чем я узнал впоследствии. На Назарбаева мощно «надавил» Крючков. А Кравчука до полусмерти напугал генерал Варенников, командующий сухопутными войсками. Варенников прибыл в Киев сразу же после предъявления ультиматума Горбачеву и имел длительный разговор с Кравчуком. Он так же, как и Назарбаев, взял обязательства «не вмешиваться в московские дела», в обмен на обещание не вводить ЧП в их республики. Наивные люди! Стоило нам потерпеть поражение в Москве — и у них полетели бы головы! Конечно, всего этого мы еще не знали, но нечто такое заподозрили уже в те первые минуты путча.

Затем мы с Ельциным обсудили основной вопрос: «Что же нам делать?» У нас нет войск, Украина и Казахстан нас не поддерживают, Прибалтика — не игрок, эти три республики СССР «списали со счета» — они нам не союзники. Несколько позже мы узнали, что все эти три республики вместе со своими лидерами замерли в страхе, ожидая жестокой расправы, несравнимой с событиями 20 января. Так что здесь рассчитывать на помощь вообще не приходилось.

Я. Что у нас есть? Это, по сути, один фактор — поддержка народа, как единственная наша опора — если нам удастся его поднять. Точнее, если позволят лидеры ГКЧП. Я сказал, что на первом этапе ГКЧП (коль скоро мы с ним, Ельциным, все еще не арестованы), скорее всего, применит по отношению к нам «мягкий вариант» давления. В надежде, что мы с вами, Борис Николаевич, попросим пощады, согласимся с их основными требованиями. Поэтому, если мы не будем репрессированы в ближайшие часы, — пока мы не прибудем в Парламентский дворец, — у нас появляется возможность для организации сопротивления…

Ельцин. Что вы имеете в виду? Вывести народ на улицу? Это было бы хорошо, но вряд ли нам это позволят сделать!

Я. Поэтому надо быстро, на весь мир заявить, что мы, руководители России, заявляем о своем сопротивлении Янаеву и его группе, узурпировавшей власть у президента Горбачева. Поэтому нашим первым лозунгом должно быть требование вернуть Горбачева в Кремль. Но все это — повторяю — в том случае, если нас с вами немедленно не арестуют.

Ельцин. Да нет, Руслан Имранович! Я не буду защищать Горбачева. Он мне столько крови попортил… Пусть «они» делают с ним, что хотят. «Горбачев сам привел ситуацию к такой разрядке», и он, Ельцин, не будет требовать его «восстановления» в президентской должности, если он на самом деле «сидит».

Я, откровенно говоря, внутренне был удивлен такой примитивностью суждений собеседника. Поэтому возразил: «Речь идет не том, чтобы вы помогли Горбачеву. Речь идет о том, что данное требование к путчистам может помочь стране, да и вам лично, и мне тоже — сохранить наши жизни, обеспечить победу над путчистами. В этом — суть нашего требования немедленно вернуть Горбачева в Кремль».

Ельцин молчит. Далее я развил свою мысль, подчеркнув два следующих момента.

Первое. Путчисты, зная, что вы ненавидите Горбачева, меньше всего ожидают такого шага с нашей стороны. Они ждут чего угодно, но не требования немедленно вернуть в Кремль президента Горбачева. Это вам понятно, Борис Николаевич! Здесь ключевой элемент всей нашей тактики борьбы!

Второе. Нас с вами в народе считают «нарушителями» Конституции СССР. Представляете, какая мощная волна поддержки наших действий развернется, когда люди узнают, что Ельцин, несмотря на свою антипатию к Горбачеву, во имя закона и справедливости требует возвращения в Москву изолированного путчистами Горбачева? Это надо отразить в нашем воззвании к народу, которое мы с вами должны немедленно, без промедления написать и распространить в стране. Пока такая возможность имеется.

«Согласен, Руслан Имранович, так и будем действовать», — сказал Ельцин. Он полностью согласился с такой тактикой.

Времени у нас вообще не было, поэтому наше обсуждение было энергичным. Когда мы согласовали эти положения, в комнату стали заходить наши соратники и помощники. Первым пришел взволнованный Иван Степанович Силаев, который хотя и не находился в поселке, но сумел добраться раньше других, живших здесь же, по соседству; затем прибыли Руцкой, министры Ярошенко и Полторанин, советник Ельцина Бурбулис, депутат Шахрай. К концу совещания подъехал Собчак.

Первое совещание российского руководства. Обращение «К гражданам России!»

Ельцин сказал собравшимся, что времени мало, надо быстро решить вопрос о подготовке одного документа, о чем мы уже с Русланом Имрановичем договорились. Это должно быть «Обращение к народу». Что мы скажем в этом документе? Он посмотрел на собравшихся. Все молчали. Повернул голову в мою сторону. — Что?

Я сказал, что это должен быть лаконичный (две-три страницы текста), очень четкий и жесткий документ, в котором надо отразить несколько моментов. Первый — квалификация действий Янаева и его группы как государственная измена и путч. Второй — абсолютная невозможность для Российской Федерации какой-либо поддержки действий этой группы. Третье — требование немедленно освободить из-под стражи президента Горбачева и дать ему возможность исполнять свои обязанности. Все молчали.

Бурбулис. А зачем нам надо выступить в защиту Горбачева? Он сам — главный виновник происшедшего.

Полторанин. Я согласен с Геннадием Бурбулисом. В «документе» не стоит его вообще упоминать…

Ельцин. Вы не правы. Но нет времени дискутировать. Надо отразить наше требование и вернуть Горбачева в Кремль. Руслан Имранович прав. Пишите!

Я (Полторанину). Михаил Никифорович, Вы у нас главный журналист. Пишите.

Он стал искать ручку в своих карманах и никак ее не найдет. Я достал свою ручку и протянул ему, придвинув стопку бумаги. Все впились взорами в Полторанина — с чего он начнет? Не получается — дрожит рука.

«Дай сюда мою ручку, — невольно со злостью вырвалась у меня фраза, — у меня руки не дрожат/» Так я и написал тот текст, который уже к вечеру того же дня, 19 августа 1991 г., распространился по всему СССР в рукописном виде, написанный моей рукой. По ходу мне делали замечания, кое-что я учитывал; но писал быстро — надо было спешить.

Подписали, надо быстро отпечатать. Некому. На даче у Ельцина не было пишущей машинки (не говоря уже о компьютере), но ксерокс имелся. Мы размножили написанный мною текст и вручили каждому из присутствующих, вполне допуская, что некоторых из нас могут арестовать. Одновременно попросили множить и распространять документ всеми возможными средствами, чтобы он попал в СМИ немедленно.

Пока мы обсуждали свой план борьбы с заговорщиками из Кремля и писали документ, к нам поступали сообщения о появлении у Архангельского какого-то воинского подразделения на джипах (как позже я узнал, это было подразделение группы «А»)… Это было уже весьма опасно. Собравшиеся высказывали самые разные идеи… Я сказал, что здесь задерживаться нельзя, надо скорее выезжать в Москву. Там мы сможем более детально ознакомиться с обстановкой. К тому же у меня на 10 часов было назначено заседание Президиума Парламента. Вышел на улицу и тут же столкнулся с подъехавшим Собчаком. Он спросил меня: «Что мне делать, Руслан Имранович?»

Я ответил: «Немедленно возвращайтесь в Ленинград. Я наделяю вас полномочиями подчинить войска округа, МВД и КГБ. Возьмите наш первый документ по организации борьбы с ГКЧП — «Обращение к народу». Не задерживайтесь. В Москву не возвращайтесь.;.» На огромной скорости помчался в Москву. Вслед за мной Ельцин, Силаев и др. Через 15 минут после моего отъезда в наш дом зашли военные, спросили меня. Племянница сказала им, что я выехал рано утром в Москву…

Верховный Совет вступает в борьбу

Очень важно было обеспечить немедленное вступление в борьбу Верховного Совета, а до открытия его сессии — Президиума Верховного Совета. Очень своевременным оказалось то, что я еще до начала летних отпусков определил дату заседания Президиума Парламента на 19 августа. Повестка: встреча с Государственной комиссией, назначенной Верховным Советом для обсуждения и подписания Союзного договора 20 августа. Поэтому весь президиум был в полном составе, когда я с запозданием на час примчался из Архангельского.

Всю недолгую дорогу (15 минут, не более) я обдумывал ситуацию. Подготовленное и подписанное тремя руководителями страны «Обращение к гражданам России», — безусловно, важное мероприятие. Но ни у президента Ельцина, ни у премьера Силаева нет абсолютно никакой силы, которая могла бы противопоставлена Армии, войскам МВД и спецслужбам Крючкова, которые противостоят нам. Единственная, по сути, наша политическая сила — это парламент, Верховный Совет России, депутатский корпус, а также аппарат, который я знал хорошо и доверял ему (более 500 человек). Абсолютное большинство депутатов — это убежденные демократы, честные и порядочные люди, избранные на честных парламентских выборах, преодолев сопротивление партийной бюрократии. За более чем полтора года нашей деятельности они стали опытными политиками, имеют мощную опору среди своих избирателей, обладают немалыми связями в политических, деловых, партийных, военных кругах в Москве и провинциях. Если наш парламент полностью вовлечь в начавшееся противостояние с путчистским центром, возможно, нам удастся переломить ситуацию. Таковыми были мои размышления в те минуты, когда я открыл заседание Президиума Верховного Совета.

Члены президиума в полном составе ждали меня. Лица встревожены. В зале множество наших депутатов, работников аппарата, несколько министров правительства Силаева, журналистов мало — их не пропускает воинское оцепление.

Все ждут моих первых слов, реакции — взоры впились в меня. Я начал с констатации явления — в стране произошел путч, возможности которого много говорили; но я лично не верил в такой разворот событий. Относительно судьбы Горбачева — ничего не известно. Судя по опубликованным «документам» непонятного пока что «Государственного комитета по чрезвычайному положению» (ГКЧП), путчисты выступают против нового Союзного договора, который, по их мнению, ведет к развалу страны.

Но вы знаете и мою позицию в этом вопросе, и общую оценку этого проекта со стороны нашего Верховного Совета, в частности выделение тех конкретных статей проекта, с которыми мы не согласны. Поэтому мы планировали именно сегодня, на нашем президиуме, обсудить вместе с Государственной делегацией вопрос: как нам поступить в ходе заседания по этому вопросу в Кремле под председательством Горбачева. В частности, я предполагал, что нам следует обсудить три следующие позиции:

1. Согласиться с Горбачевым и подписать предложенный им проект, несмотря на сильнейшие его изъяны.

2. Подписать только те положения и статьи, которые не вызывали сомнений при обсуждении на заседании Верховного Совета (это было 3 недели тому назад).

3. Отказаться принципиально от подписания даже отдельных положений и статей, предложить четко определенное время для устранения тех недостатков, наличие которых в тексте документа делает его подписание с нашей стороны невозможным.

Такая же возможность, то есть публичного выражения своего несогласия, как и у нас, руководителей и депутатов России, была у тех высоких должностных лиц СССР, которые, однако, организовали тайный заговор с целью свержения власти. Они совершили государственную измену, осуществили военно-государственный переворот, создали неконституционный, а следовательно, незаконный орган власти в стране — некий «государственный комитет по чрезвычайному положению» — и объявили о «временном» переходе всей власти в стране к этому самому ГКЧП. Они отстранили законно избранного президента СССР от власти и осадили Парламентский дворец России танковыми частями Армии, вовлекая Вооруженные силы в политические дрязги, пытаясь «замарать» солдат, офицеров и генералов, — если не кровью, то прямым участием в государственном перевороте.

Что предпринято руководством России для разрешения ситуации? Я пересказал в основном то, что нами было сделано, зачитал текст «Обращения», высказался в том плане, что в отношении путчистов нам следует занять предельно жесткую позицию, и предложил президиуму начать конкретную борьбу с хунтой за возвращение страны к конституционному порядку. И самое главное — принять решение о немедленном созыве Чрезвычайной сессии Верховного Совета в связи с совершенным должностными лицами СССР государственным переворотом и сложившейся в связи с этим ситуацией в СССР и Российской Федерации.

Начались бурные дебаты, говорили все вместе и каждый в отдельности, осуждали путчистов, предлагали варианты сопротивления. Лишь два человека выразили свое несогласие с моим предложением. Один — заместитель Председателя Верховного Совета Борис Исаев, другой — Владимир Исаков, председатель одной из двух палат Верховного Совета. Председателя другой палаты, Абдулатипова, не было, — видимо, выжидал. Если Исаев просто выразил свое несогласие с оценкой ситуации и ограничился этим, то позиция Исакова была категорической, наиболее жесткой из всех версий правокоммунистической ортодоксии — он полностью оправдывал деятельность ГКЧП. Странным был он, этот Исаков. Он, например, на Первом съезде депутатов (май — июнь 1990 г.) был буквально по-рабски предан Ельцину. Было даже смешно наблюдать, как здоровый мужчина, доктор юридических наук, как собачонка, бегает за председателем. Тогда, по предложению Ельцина, Исаков, абсолютно не отличавшийся от множества других депутатов какой-то известностью, способностями и пр., был избран на один из важнейших постов в Верховном Совете — председателем палаты — Совета Республик Верховного Совета. Но ко времени переворота он стал откровенным врагом Ельцина, всячески торпедировал любой новаторский законопроект, постоянно искал и находил поводы для атаки своего бывшего сюзерена. Отличался крайней тяжеловесностью в суждениях, от написанных им бумаг веяло скучной канцелярщиной, а отчетливый провинциализм превращал догматический склад ума в чудовищное упрямство, не возможное преодолеть никакими логическими доводами.

Так вот, Исаков в своем неприятии моей оценки ситуации говорил следующее: «Я в принципе согласен, что произошел государственный переворот. Но вы, Руслан Имранович, готовили другой переворот 20 августа через подписание Союзного договора». Логика, не лишенная смысла. Если иметь в виду, что готовы были подписать горбачевский проект договора, и то — с существенными оговорками, всего лишь 9 союзных республик, конечно же, проблема сохранения Союза в составе всех 15 республик была очевидной… Этот тезис ловко использовал Исаков.

На меня жадно смотрели другие члены Президиума, 18 человек, десятки депутатов, работники нашего аппарата, журналисты — что скажет лидер Верховного Совета в ответ на фактически представителя тех кругов, которые совершили государственный переворот? Какую он (то есть я) приведет аргументацию против той, которую изложил Исаков?

Не было времени для дискуссии, но и важность вопроса была велика — это была важнейшая предпосылка к развертыванию борьбы против заговорщиков. Члены президиума — это люди самостоятельные, авторитетные, они возглавляют комиссии и комитеты — структуры Верховного Совета… Надо было их убедить в необходимости решительной борьбы с теми, кто стоял на позиции Исакова.

Я подчеркнул именно этот момент — не случайность идентичности позиции Исакова и группы должностных лиц СССР, которые осуществили военный переворот. Логика Исакова вроде бы внешне убедительна — если вы помните, я еще на III съезде народных депутатов, созванном по инициативе «шестерки», в том числе Исакова, выражал опасения, что союзный центр ведет дело к тому, что некоторые республики вообще откажутся участвовать в этом «договоре». Это действительно так. Но давайте поставим вопрос иначе: что выиграет Союз, если мы, Россия в лице высших органов власти, не будем принципиально участвовать в работе по Союзному договору, — как будем добиваться выполнения наших существенных поправок и не подпишем его, даже в «усеченной» форме? Не дадим ли мы тем самым повода для полного развала Союза ССР? Напомню — этому вопросу была посвящена дискуссия на сессии Верховного Совета, на его последнем заседании, всего три недели тому назад, когда мы утвердили состав Государственной делегации для участия в обсуждении и подписании договора у Горбачева в Кремле 20 августа. Тогда было принято постановление Верховного Совета, ставшее для нас Законом. Против этого постановления сейчас и выступает Исаков — почему? Напомню, что с аналогичных позиций написана статья Председателя Верховного Совета СССР уважаемого Анатолия Ивановича Лукьянова, опубликованная в сегодняшнем номере газеты «Правда». Его позиция мне представляется еще более, мягко говоря, «странной», чем позиция Исакова. Исаков свое отношение к горбачевскому проекту высказывал публично, и мы знаем это, а Лукьянов — никогда ранее, хотя я часто встречался с ним на различного рода совещаниях в Кремле, в том числе в рамках обсуждения проектов договора.

Мне ни разу не приходилось слышать от него, даже в частном порядке, его возражения против проекта договора. Более того, насколько я знаю, Лукьянов поддерживал требования российских автономий добиваться уравнения их прав и полномочий с союзными республиками, в то время как я выражал сильнейшую озабоченность этими поползновениями и требовал на совещаниях у Горбачева прекратить поддержку автономий в этой части. Что мешало Лукьянову — Председателю Верховного Совета СССР — вынести на обсуждение проект договора на сессию Верховного Совета и там изложить свою позицию? Нет, этого он не сделал, а ныне пытается теоретически оправдать антиконституционные действия некоего «государственного комитета по чрезвычайному положению», которые он, председатель Союзного парламента, должен был осудить первым, не дожидаясь нашей реакции.

Однако, продолжал я, должен вам высказать свое мнение: в создавшихся условиях, когда президент Горбачев, похоже, изолирован, а другие институты союзной государственной власти, контролируемые изменниками, по сути, утеряли свою легитимность, Лукьянов, как Председатель Верховного Совета СССР, не являющийся членом преступного ГКЧП, — единственный законный полномочный руководитель союзного центра. С ним мы и будем вести переговоры относительно создавшейся в стране ситуации. А сейчас, уважаемые коллеги, время не ждет, его у нас нет: предлагаю принять постановление президиума из двух-трех пунктов, они могут быть следующими, если вы согласитесь — я зачитаю написанные мною строки из следующих предложений.

Первое: Осудить действия Янаева и группы высших должностных лиц, совершивших в ночь на 19 августа с.г. государственный переворот. Одобрить Обращение к народу; подписанное президентом, и.о. Председателя Верховного Совета России и Председателем Совета министров России.

Второе: Созвать в связи с создавшейся ситуацией в СССР и РСФСР Чрезвычайную сессию Верховного Совета, — может быть, на 21-е число. Ранее мы просто физически не можем созвать депутатов. Хотелось бы надеяться, что нам не помешают в этом.

Мои доводы оказались убедительными. С небольшими редакционными поправками предложенный документ был принят. «Против» проголосовали двое — Исаев и Исаков. Таким образом, это был второй официальный документ, принятый в первый день переворота, 19 августа (первое — обращение «К гражданам России», принятое российским руководством). Указы президента последовали уже за постановлением Президиума Верховного Совета. Специально подчеркиваю это обстоятельство, чтобы была ясна определяющая роль Российского парламента в подавлении путча.

Оба эти документа тиражировались на всех многочисленных ксероксах Верховного Совета и Правительства России, и многочисленные помощники депутатов и работники нашего аппарата связывались с регионами, зачитывали тексты документов; волонтеры на своих автомобилях развозили их на станции метро, вокзалы, автостанции, аэропорты и т. д. Сопротивление началось, приобретая взрывной характер. Затаившаяся было Москва встрепенулась. Первоначальный испуг быстро проходил.

Постановление Президиума Верховного Совета РСФСР

О созыве Чрезвычайной сессии Верховного Совета РСФСР

В ночь на 19 августа политическая обстановка в нашей стране коренным образом изменилась в результате антиконституционного переворота.

В соответствии с Конституцией СССР чрезвычайное положение могло быть введено Верховным Советом СССР или Президентом СССР с согласия республики, а при отсутствии такого согласия решением Верховного Совета СССР, принятым большинством не менее двух третей от общего числа его членов. Поскольку при введении чрезвычайного положения была нарушена Конституция СССР, постольку действия так называемого чрезвычайного комитета являются государственным переворотом — поставлено под вопрос нормальное функционирование конституционных органов власти РСФСР.

В сложившейся ситуации Президиум Верховного Совета РСФСР постановляет:

1. Созвать внеочередную сессию Верховного Совета РСФСР 21 августа в 11.00 в Доме Советов РСФСР с повесткой дня «О политической ситуации в РСФСР, сложившейся в результате государственного переворота».

2. Исполнение решений так называемого чрезвычайного комитета будет квалифицироваться как участие в совершении государственного преступления со всеми вытекающими последствиями.

И.О. Председателя

Верховного Совета РСФСР

Р.И.Хасбулатов 19 августа 1991 года

Как писали впоследствии аналитики, быстрое появление этого документа сыграло, несомненно, важнейшую роль на первом этапе подъема массового движения против путча — граждане России увидели решительную позицию руководства страны, отвергающего насилие в жизни общества. Это в громадной степени укрепило наш авторитет в народе, его возмущение действиями ГКЧП стало открытым, особенно в крупных городах, в вузах, научных и творческих коллективах, на промышленных предприятиях. Тогда же, сразу после окончания заседания президиума, я попросил подготовить инструктивное письмо для направления во все органы власти на территории России — на имя их руководителей. И продиктовал его содержание. Вот что говорилось в этом письме:

«Вам направлены Постановление Президиума Верховного Совета России, указы Президента РСФСР от 19 августа 1991 года и обращения «К гражданам России» и «К военнослужащим Советской Армии», принятые в связи с антиконституционным государственным переворотом.

Необходимо обеспечить широкое информирование населения и безусловное исполнение установок, содержащихся в указанных Документах, всеми должностными лицами учреждений, организаций и предприятий Российской Федерации.

Руководители, не принявшие меры по исполнению Доку-ментов Верховного Совета, его Президиума, указов Президента РСФСР, будут привлекаться к ответственности в соответствии с Законом. Должностные лица, исполняющие решения антиконституционного государственного комитета по чрезвычайному положению, попадают под действие Уголовного кодекса РСФСР и подлежат преследованию по закону…» Сообщил я также о том, что Чрезвычайная сессия Верховного Совета определена на 21 августа в 10 утра, и потребовал обеспечить прибытие депутатов.

Это мое инструктивное письмо, как мне сообщили руководители провинций позже, заставило их быть очень осторожными в требованиях партийных органов и местных чекистов поддержать ГКЧП. Некоторые из них, однако, заняли выжидательную позицию, в то же время не препятствуя растущему числу людей, поддерживающих Верховный Совет. Это тоже играло в нашу пользу, усиливая изоляцию ГКЧП от общества. Нельзя требовать от всех, чтобы они были героями, — хорошо уже то, что чиновники не мешали людям выражать свое отношение к событиям в Москве.

…Обстановка в Белом доме была напряженной. Депутаты, служащие, журналисты — все задавали бесчисленные вопросы, главным из которых был: «Что делать?»

Сразу же после окончания заседания президиума я вошел в свой рабочий кабинет на пятом этаже, на ходу отдавая какие-то распоряжения и отвечая на вопросы. Окна кабинета выходят на широкий двор нашего здания и на набережную Москвы-реки. Было 12 часов. Взглянув в окно, я увидел танки и бронемашины, а в отдалении — огромную массу людей, двигающихся к Белому дому. Увидел и начало возведения баррикад вокруг здания парламента: два паренька несли какую-то ржавую ванну. Откровенно говоря, у меня сжалось сердце, — это шли защищать свой парламент москвичи. Москва поднималась. Любительские радиостанции уже передали наше воззвание. Другого способа не было — мы оказались в информационной блокаде — к телевидению доступа у нас не было, к радио тоже, наши «Российская газета» и «Россия», вместе с другими газетами демократического направления, были закрыты.

Зашла большая группа депутатов — и опять вопрос: «Что делать?» Я молча пригласил их к окну и показал на идущую к нам массу людей и воздвигаемую перед Белым домом баррикаду. Сказал: «Надо организовать этих людей, надо строить баррикады». Тут же договорились провести совещание-семинар на тему «Что делать?» — то есть о тактике деятельности депутатов и работников аппарата Верховного Совета.

Собирание сил

…Примерно в 13 часов я зашел в Палату национальностей и… был поражен — этот зал вместимостью чуть больше 200 человек полностью был заполнен депутатами, сотрудниками аппарата Верховного Совета, журналистами. Мест не хватало, люди стояли. А ведь август — время отпусков, как они здесь оказались?

С утра депутаты и работники аппарата стали звонить в приемную председателя и его заместителей, председателей комитетов и комиссий. Когда узнали, что я провожу заседание Президиума Верховного Совета и аппарат уже получил от меня указание начать подготовку Чрезвычайной сессии Верховного Совета, они бросили все свои дела и стали прибывать на работу. Другой аспект этой проблемы — я с самого начала своей работы стал уважительно, бережно относиться к людям аппарата — сам проводил еженедельные оперативные совещания с руководителями подразделений, интересовался жизненными условиями сотрудников, помогал им всем, чем только мог. И вот эти сотрудники аппарата Верховного Совета, опытные люди, мужчины и женщины, имеющие немалые связи в Москве и провинции, бросив свои личные дела, примчались в Москву, в Парламентский дворец, поддержать сопротивление путчистам.

Отмечу, что такой солидарности аппарат Правительства России не проявил, а все «силы Ельцина» состояли из двух-трех десятков людей. Таким образом, основная тяжесть борьбы с путчистами падала на Верховный Совет и его аппарат. Они и должны были стать основным организатором массового сопротивления.

Все это было мной сказано людям, которые ждали услышать от меня ответ на простой вопрос — что делать? Психология людей — это не только сложная, но и довольно странная «субстанция». Принято полагать, что руководитель должен знать ответы на все вопросы, — в нашем случае — «как организовать разгром кремлевских путчистов?». Как будто я всю жизнь только и занимался тем, что громил путчистов. Но прийти в аудиторию и сказать людям, которые пришли спасать страну от заговорщиков, что я, ваш председатель, не знаю, как решить эту задачу, — это было и неверно, и просто невозможно для меня в той ситуации.

Я начал свое выступление с постановки целей и задач парламента, главная из них — разгром путчистов. Конкретная, оперативная цель сегодняшнего дня — лишить хунту возможности начать атаку на наш дворец. В этих целях нам необходимо мобилизовать все ресурсы, главный из которых — это привлечение как можно больше людей, москвичей, в наши ряды. Если огромные массы москвичей устремятся под стены Белого дома и образуют по его периметру «живое кольцо», тогда путчисты не посмеют штурмовать Парламентский дворец. Студенты и преподаватели — они придут сюда первыми, так же как врачи и учителя, инженеры, ученые, то есть интеллектуальные силы Москвы. «Вам следует начать организованную деятельность — связывайтесь прямо со студенческими советами университетов и институтов Москвы, приглашайте их представителей сюда, к нам в парламент. Далее, профсоюзы, пенсионеры — это люди, готовые прийти по нашему зову, надо их организовать. Вы — опытные специалисты, имеющие огромные знания в деле организации людей.

Очень важная задача — преодолеть информационную блокаду — из «классики революций» — средства сообщений, особое внимание железнодорожным и автомобильным станциям, аэропортам и речным вокзалам; следует снабжать пассажиров нашими «документами», листовками, прокламациями — люди охотно возьмут «груз» и будут раздавать его по месту своего прибытия в разных концах страны. Надо сформировать группу литераторов-сатириков — пусть они занимаются рисованием шаржей на членов хунты — все это тоже в народ и пр… Найдите типографии заводов и начните печатать массовым тиражом наши документы. Здесь, в нашем здании, срочно надо соорудить радиостанцию, чтобы круглосуточно выступали общественные деятели, известные люди, протестующие против ГКЧП. Это — задача для наших депутатов — журналистов Югина, Любимова, Старкова, Политковского и других.

Необходимо организовать систематизированную работу по обеспечению связи с провинциями в условиях цензуры и блокады; настроить региональных руководителей на вывод людей на улицы — забастовки и демонстрации, так, как это уже началось в Ленинграде. Предупредите всех — никакого сотрудничества с ГКЧП! Это нужно не только для достижения победы над ГКЧП, но и им самим, в том числе руководителям: через 2–3 дня мы разобьем этот пресловутый ГКЧП и вынуждены будем снимать тех работников, которые <замарали» себя сотрудничеством с путчистами, — это должны знать все.

И не забывайте, основное звено нашего успеха — это Москва, надо поднимать москвичей. Б этих целях необходимо немедленно наладить самое тесное сотрудничество с депутатами Моссовета и районных советов… Каждый из вас должен исходить из того, что ваша работа будет иметь смысл тогда, когда она занимает определенное место в нашем общем плане по свержению ГКЧП. То есть речь должна идти, с самого начала, об организованной деятельности, организации сопротивления. Тогда мы победим… Работа с войсками — командирами и солдатами. Здесь «ударное звено» для наших депутатов-офицеров. Юшенкову надо организовать эту деятельность. Где генерал Кобец и космонавт Николаев? Пусть явятся…»

В общем, для начала организации работы я, кажется, сказал все то, что можно было сказать… Любительские радиостанции уже передавали содержание «Обращения к гражданам России» и постановление Президиума Верховного Совета о созыве Чрезвычайной сессии парламента на 21 августа с.г.

О возможностях сотрудников Парламента свидетельствует такой эпизод, который изрядно меня развеселил. Одна из сотрудниц моего аппарата имела родственницу, которая работала в канцелярии премьера Валентина Павлова. Она передала ей около 10 наших документов — «Обращение», постановление Президиума о созыве Чрезвычайной сессии, мое инструктивное письмо региональным властям, некоторые указы Ельцина и еще целый ряд документов. Она, в свою очередь, пользуясь всеобщей неразберихой, творящейся вокруг Павлова и его ответственных работников, переслала все эти документы с грифом «Правительство СССР. Для служебного пользования» всем руководителям союзных республик, автономий, областей и краев Российской Федерации.

Руководители, получив эти документы, были в недоумении — они и мысли не могли допустить, что они направлены к ним без официального разрешения Кремля. Но задавались вопросом: для каких целей их знакомят с «ними»? Но никто из них не осмелился позвонить в канцелярию Павлова и выяснить эту «цель» — привычки к беспрекословному повиновению в бюрократической иерархии были сильны до конца Системы. Я узнал об этой «истории» вначале от… Председателя Верховного Совета Киргизии Ширимкулова. Он сразу догадался, что документы поступили к ним отнюдь не с разрешения премьера Павлова. В нашем телефонном разговоре поздно ночью он, смеясь, спросил: «Руслан, как тебе удалось превратить канцелярию премьера СССР, главного путчиста, в пункт рассылки документов Верховного Совета России?»

Позже сообщили о «получении» документов и наши руководители провинций. Конечно, службы Крючкова зафиксировали эти разговоры и поняли, какой ляпсус был допущен, — но дело было сделано. Они даже не успели разобраться в конкретном лице, кто осуществил эту «подрывную акцию». А эта милая женщина после распада СССР, вместе со всем аппаратом Верховного Совета СССР, стала работать уже у нас, в Российском парламенте.

Первая пресс-конференция

…Пришел Лев Суханов, помощник президента, сказал, что Ельцин приглашает на пресс-конференцию. Большой зал для заседаний правительства на 6-м этаже переполнен людьми, в основном журналистами, много депутатов и других лиц (конечно, и агентов ГКЧП). Грохот танков становился все слышнее в наших служебных помещениях. Непрерывно звонили внутренние телефоны — от президента, вице-президента, премьера: мы постоянно обменивались информацией. Пока я налаживал работу с депутатами, а затем связывался с областными и краевыми городами, мои многочисленные помощники (в том числе пришедшие из разных организаций и ведомств, включая моих однокашников по МГУ) предпринимали энергичные действия по выявлению масштабов путча, целей заговорщиков, выяснению судьбы Горбачева и его семьи, ситуации с воинскими частями и настроениями командиров и пр.

Вначале Борис Ельцин зачитал обращение «К гражданам России» и первый свой указ, касающийся оценки действий путчистов. Ельцин подчеркнул, что довести до народа это заявление по телевидению и радио не представляется возможным. Путчисты взяли под свой контроль практически все средства массовой информации в столице. Поэтому была выражена особая надежда на то, что эти документы станут известны жителям страны и мировому сообществу с помощью зарубежной прессы. Президент проинформировал собравшихся, что связывался по телефону с Янаевым, который «неубедительно пытался объяснить, почему Горбачев не может исполнять свои обязанности».

Далее Ельцин отметил, что его попытки связаться с Форосом, где должен был находиться Горбачев, не увенчались успехом: «Не соединили. Если он жив и находится в Крыму на своей даче, то полностью блокирован. Я разговаривал с ним последний раз в пятницу. Он был в добром здравии, готовился 20 августа прилететь в Москву, чтобы подписать Союзный договор, и на 21 августа назначил большое совещание. Ничего не угрожало его здоровью».

В циничном приказе ГКЧП, подчеркнул президент России, содержится прямая угроза законно избранным представителям власти быть интернированными. Российское руководство, сказал президент, заявляет о своей твердой решимости не подчиняться ГКЧП. Ельцин сообщил, что направлено специальное обращение руководителям стран мира с призывом осудить государственный переворот в СССР и считать его антиконституционным.

Затем выступил я, информировал о заседании Президиума Верховного Совета, на котором принято решение — созвать

Чрезвычайную сессию Верховного Совета России 21 августа с.г. с повесткой: «О политической ситуации в Российской Федерации и СССР, сложившейся в результате государственного переворота». Сообщил также, что в его работе приняли участие многие депутаты, некоторые члены республиканской делегации из автономных республик, областей и краев, приехавшие для участия в ожидавшемся 20 августа подписании Союзного договора.

В заключение пресс-конференции Иван Силаев сказал: «Наша сила не в оружии, а в открытом и честном слове, с которым мы обращаемся к гражданам России. Мы безоружны, и наша надежда — на поддержку народа».

После завершения пресс-конференции я быстро прошел в свой кабинет, — надо было узнать обстановку в крупных городах, переговорить с руководителями Советов и главами администраций регионов. Связь то восстанавливалась, то прерывалась, но тем не менее удавалось передать нашу твердую решимость покончить с хунтой и содержание принятых ними решений, наставлять их на поддержку законных властей. Думаю, многих руководителей я уберег тем, что вселил в них уверенность в нашу победу и тем самым способствовал их активной деятельности с позиций закона. Иначе они оказались бы дискредитированными сотрудничеством с ГКЧП и, возможно, испортили бы свою карьеру, свою жизнь. Приходилось думать и об этой стороне дела и оберегать людей от оплошности.

Очень четко действовал мэр Ленинграда Анатолий Собчак — ему, как я рекомендовал, удалось договориться с командующим Ленинградским военным округом генералом Самсоновым, что во вторую столицу войска введены не будут и, соответственно, не вводится комендантский час — можно работать спокойно. Он подчинил городскую милицию, нейтрализовал управление КГБ. Коллективы предприятий, откликнувшиеся на обращение «К гражданам России», выходили на демонстрации, протестуя против действий путчистов, требуя возвращения страны к конституционному порядку.

Но особенно большую решимость покончить с хунтой показала Москва. Здесь центром сопротивления был, разумеется, Парламентский дворец — к нему устремились москвичи. Исключительно большую организаторскую активность оказывали и наши депутаты, а также многие депутаты Моссовета и районных Советов Москвы.

В 14 часов в просторном кабинете у президента собрались Ельцин, я, Руцкой, Силаев, Бурбулис, Шахрай, Кобец, Петров и др. Было принято четыре решения.

Первое. Указ Президента о преобразовании Государственного комитета РСФСР по делам обороны в Министерство обороны РСФСР. Министром назначен генерал Константин Кобец. Ему поручено возглавить штаб обороны Белого дома.

Второе. Сформировать группу деятелей парламента и правительства во главе с первым заместителем премьера Олегом Лобовым и членом Президиума Верховного Совета Сергеем Красавченко и возложить на них обязанности по управлению народным хозяйством России. Они должны были обосноваться в Свердловске (разумеется, тайно).

Мне показалось, что это решение не может иметь никакого практического значения, но оно не приносило и ущерба, если не иметь в виду, что два опытных человека, которые могли быть полезными здесь, выводились из «игры». Потому не стал возражать.

Третье. Командировать в Париж министра иностранных дел Андрея Козырева. Предполагалось, что, если будет арестовано российское руководство, он должен сформировать «Правительство в изгнании». Это, в общем, тоже не давало нам никаких дополнительных козырей. Но, однако, как и в предыдущем случае, оно было безвредным решением — подумаешь, балаболка Козырев поедет в Париж, нам от этого — ни жарко, ни холодно.

Четвертое. Ельцин зачитал нам подготовленный им указ, обеспечивающий, на его взгляд (точнее, на взгляд Сергея Шахрая, написавшего эту «бумагу»), преемственность и конституционность перехода власти от него к другим высшим должностным лицам, в случае невозможности исполнения президентом своих обязанностей.

Этот документ не имел никакого смысла: во-первых, указанный порядок был тщательно разработан и введен в Конституцию и Закон о Президенте России; во-вторых, если бы были арестованы или «нейтрализованы» Ельцин и я, никакого «перехода» власти не потребовалось бы — все наши соратники немедленно разбежались бы. В общем, фантазия президентских людей на идеи выдохлась, вот и стали изобретать какие-то действия, имеющие характер иллюзорной активности…

А баррикады вокруг Парламентского дворца росли, людей становилось все больше. И в те горячие дни, и особенно позже, говорили и писали о «переходе» на «нашу сторону» военных, включая заместителя министра обороны СССР генерала Павла Грачева и чуть ли не генерала Лебедя; а майора Евдокимова (это на его танке выступал Ельцин), который привел свою танковую роту к самому подъезду Парламентского дворца, пресса объявила «защитником» Белого дома. Все это была откровенная наивность, над которой просто хохотали информированные военные, называя политиков «наивными дураками», готовыми «верить во всякие чудеса». Ни одно подразделение Армии и МВД не ждало в тот период приказа на атаку. Но если бы поступил — они выполнили бы его без колебаний. А майор Евдокимов возглавлял разведывательное подразделение танковой бригады (10 танков) и действовал согласно приказу военного командования — если бы ему было приказано открыть огонь прямой наводкой по Белому дому, он, не колеблясь, выполнил бы этот приказ. Это было предельно ясно любому, не лишенному тогда хладнокровия и способности к жесткому анализу обстановки. В наших рядах или не было такого понимания, или было желание уйти от такой жестокой реальности.

Ельцин на танке

…Когда танки майора Евдокимова, ревя могучими моторами и выпуская клубы черного дыма, расположились чуть ли не у наших дверей, у парадного подъезда Парламентского дворца, установив длинные жерла орудий прямо в наши окна и двери, мы все — Ельцин, я, Силаев, Илюшин, Суханов, Коржаков и еще кто-то — быстро спустились на первый этаж и подошли к огромной двери в вестибюле. Вся картина — как на ладони. Танки — в тридцати метрах от нас, вокруг собирается толпа людей — они кричат, обзывают танкистов предателями, требуют, чтобы они «выползли из своей чертовой коробочки», в противном случае их «подожгут». Наверное, нервы командира не выдерживают — он открывает верхний люк, высовывается наполовину и начинает «огрызаться». На обвинения в «пособничестве путчистам» отвечает, что «не занимается политикой», а прибыл сюда для «защиты людей». Это как-то обескураживает толпу, начинается какая-то дискуссия, а затем вопли: «Он наш!» Конечно, все это было просто нелепо, смешно, но что поделаешь, люди верят в то, во что сильно хочется верить.

Мы рассматривали танки. Было невесело, по-иному — более чем тревожно. Молчали. Не особенно вдумываясь, я сказал;«Борис Николаевич, танк, конечно, не броневик (намек на выступление Ленина с броневика на Финляндском вокзале в октябре 1917 года), но выступить можно и на нем. Как вы смотрите на то, чтобы взобраться на эту «трибуну» и обратиться к москвичам — вон их сколько собралось вокруг танков». Пока говорил, созрела мысль — «надо обязательно выступить!».

Ельцин. Вы что, Руслан Имранович, это — серьезно? Меня ведь убить могут!

Я. Никакой угрозы нет. Представляете, какой будет эффект от вашего выступления? Грандиозный! На Янаева это произведет какое впечатление, — представляете? На Мир?..

Кажется, Силаев поддержал, сказав: «Борис Николаевич, это очень удачная мысль. Надо выступить с короткой речью — пока «они» там будут согласовывать, что им делать, — Вы уже закончите свое выступление». Ельцин молчал, обдумывал.

Я. Борис Николаевич, это — исторический шанс, более подходящей трибуны никогда не видел. От нас троих — от вас, от меня, от Силаева — люди ждут какого-то мощного поступка, действия. В конце концов, не важно — кто из нас троих выступит. Если вы не хотите, пойду я.

Ельцин. Нет, я подумал, согласен. Вы правы — мне надо выступить. — И тут же решительно зашагал широкими шагами к танку. За ним бросился Коржаков. И вот он уже взбирается на просторную платформу танка. Начинает свое знаменитое выступление.

Мы с Силаевым подошли ближе к парапету, хорошо слышим и видим всю эту захватывающую, в полном смысле слова, революционную картину. Ельцин выступал минут 7–8, не больше, но сказал то, что следовало сказать в данной обстановке. «Немедленно следует вернуть Горбачева в Кремль. Российские власти призывают все население СССР потребовать вывода войск из Москвы и вернуть страну к конституционному порядку». Сообщил о принятых нами решениях и о том, что 21 августа начнет свою работу Чрезвычайная сессия Верховного Совета России. «…Они хотят нанести смертельный удар по демократии России… Не бывать этому… Призываю вас под знамена свободы…»

Короткое выступление Ельцина закончилось призывом: встать на защиту законно избранной российской власти, не выполнять приказов хунты. Эффект от выступления Ельцина был потрясающим, тысячи людей с замиранием дыхания слушали российского президента, десятки иностранных тележурналистов снимали исторические кадры. С этого момента мировые новости начинались с изображения этой картинки — Ельцин на танке в гуще людей, клеймит путчистов, отстранивших Горбачева от власти. Одним этим действием мы мгновенно прорвали информационную блокаду. Организаторы ГКЧП были в шоке… Это был и личный успех Ельцина. Такого ошеломляющего триумфа у него никогда не было ни до, ни после.

…У манежа — мощные стихийные демонстрации москвичей, среди них много и гостей столицы, из разных союзных республик и краев России, иностранцы. Они, в том числе женщины, со всех сторон обступают военных — их колонны с бронетехникой «застряли» в гуще толпы. Люди кричат, ругаются, стыдят военных. Полковник-десантник оправдывается: «Войска введены, чтобы хулиганы не били витрины, и вообще, чтобы был порядок…» Быстро растут баррикады, и не только по периметру Белого дома, а везде, где москвичи усматривают угрозу подхода колонн с бронетехникой. В результате многие из них оказались полностью блокированными на узких улицах и переулках. Стоят, угрожающе гудят могучими моторами.

Москвичи спешат на помощь — к Белому дому!

… Хмурое небо темнеет, зажигаются огни фонарей, густой дым танков и прочих машин накрывает площадь и улицы столицы. Наступала тревожная ночь. Поступили сообщения о попытках просочиться в здание каких-то людей (видимо, бойцы группы «А») через подземные коридоры. Бросились искать карты подземных сооружений, подвалов, коридоров, коммуникаций. Не нашли (так же как ранее чекисты и военные). Но оказалось, что один коридор ведет в Кремль. Начали их блокировать, заливать бетоном, выставили посты. А баррикады вокруг Белого дома росли.

Сложной была судьба журналистов в этот первый день путча.

Утром 19 августа самой трудной проблемой для них было найти возможности пройти в Белый дом. Было четкое указание путчистов: журналистов не пускать в здание Верховного Совета. Лишь когда внимание милиционеров отвлекли спортивного вида ребята с аккуратными сумками через плечо (это были сотрудники частного сыскного агентства «Алекс», пришедшие добровольно к нам на помощь), журналисты проскальзывали внутрь здания.

Официальная пресса громила руководство Верховного Совета и президента России Ельцина. Надо было срочно организовать какую-то группу журналистов, действующих как некая организационная ячейка, способная действовать от нашего имени. Помог в осуществлении этого плана Валентин Сергеев, помощник премьера Силаева. Свой кабинет он превратил в пресс-центр. Узнав о том, что президент США Буш осудил путчистов, он поручил немедленно перевести это заявление и передать его в СМИ. Энергично стал действовать и Александр Дроздов, мой помощник. В пресс-зале, примыкающем к моему кабинету, группа журналистов прожила двое суток, передавая информацию в газеты, журналы, радио и телестанции России и мира. Меня они интервьюировали непрерывно. Особенно часто это удавалось сотрудникам Си-эн-эн, журналистам «Коммерсанта» и «Общей газеты» (последняя была организована Егором Яковлевым). Все эти дни и ночи в здании было более трех десятков западных журналистов: газетчики, телевизионщики, радиожурналисты, которые непрерывно оповещали мир о трагических событиях в Москве.

Ночью, наконец, наладилась работа радиорубки, о необходимости которой я говорил, как только прибыл 19-го в Белый дом. Об этом сообщила Бэлла Куркова и пригласила открыть работу моим выступлением. Конечно, я тут же согласился, и мы отправились в путь — куда-то в подвал. Помочь вызвался полковник Лопатин, помощник генерала Кобеца, шли долго подземными переходами, перешагивая через какие-то ямы, канаты, лужи и т. д.

Я чем-то был недоволен Курковой, за что-то выговаривал, сейчас и не помню, она, мужественная женщина, молчала. Наконец, добрались — там уже были Любимов и Политковский. Куркова сообщила в эфир о начале работы свободного радио Российского парламента и что открывает работу этого «Радио Свободной России» Председатель Верховного Совета Руслан Хасбулатов.

Я свое выступление начал с того, что обрисовал общую ситуацию в стране накануне этого самого августовского путча, в условиях подготовки к подписанию Союзного договора. Охарактеризовал экономическое и социальное состояние страны как очень тяжелое, кризисное, следствие не только личной деятельности Горбачева, но и всех без исключения тех лиц, которые совершили государственный переворот. Особенно велика роль в упадке страны премьера Валентина Павлова. Они — эти участники ГКЧП — разваливают СССР. С ними нам, руководителям Верховного Совета России, президенту России и правительству, не о чем говорить — они должны немедленно вывести войска из центра Москвы, прекратить осаду высших органов власти Российской республики, вернуть Горбачева в Кремль и терпеливо ждать своей участи за совершенные преступления.

Я напомнил о своих опасениях вообще относительно Союзного договора, но подчеркнул, что, поскольку была проделана работа по его созданию, следовало как можно быстрее завершить и непременно передать в Союзный парламент — для обеспечения конституционности его обсуждения и принятия. И если кто-то из ГКЧП не был согласен с текстом этого документа, они обязаны были потребовать его обсуждения на Союзном парламенте, а не затевать грязные авантюры.

Выразил уверенность, что «не мотивы патриотизма и обеспечения величия Советского Союза» движут этой группой из ГКЧП, а «стремление сохранить свои личные позиции и высокие должности в иерархии власти. Однако этим планам не суждено сбыться. И не только потому, что участники заговорщической деятельности в скором времени предстанут перед судом. Но в силу того, что под их мощными ударами по самому каркасу СССР утерян авторитет центральной власти союзного государства, очевидно, КПСС как правящая партия далее существовать не может, девальвирована сама идея того практического социализма, который воздвигался на протяжении многих десятилетий, в том числе идеи Горбачева относительно «обновленного социализма». Это — горько сознавать, но это так.

После победы над путчистами нам всем предстоит тяжелый выбор пути дальнейшего развития. Путчисты проиграют, но и дело единства страны — уже проиграло…

Затем я рассказал о принятых нами решениях — об Обращении к народу трех лидеров России, постановлениях Верховного Совета, указах президента Ельцина, нашей практической работе по низвержению ГКЧП; в том числе о созыве Чрезвычайной сессии парламента, обрисовал ситуацию в регионах России, союзных республиках; рассказал, как москвичи борются с хунтой и что такими же должны быть действия народа в других городах страны — везде, где путчисты пытаются действовать вне закона…

Я призвал войска не выполнять преступные приказы старших командиров — напомнил, что во всех странах мира, в международном праве после Нюрнбергского процесса введен Закон, который запрещает военным исполнять преступный приказ, от кого бы он ни исходил; а исполнение такого приказа не освобождает от самого строго наказания судом военного трибунала, если действия повлекли тяжкие последствия.

При этом я предупредил: всю ответственность за последствия будут нести не только должностные лица из ГКЧП, но и генералы, и офицеры, а также солдаты, непосредственные виновники этих возможных жертв: «Помните об этом — никому не удастся уйти от ответственности за содеянное…»

После меня на нашем «Радио» выступал великий Мстислав Ростропович, но я его уже не слышал, пробирался темными переходами обратно… Позже сообщили, что подземные этажи Белого дома, в той части, в которых обнаружены секретные входы и выходы в метро и Кремль, заминированы. Поступили сведения, что Таманская и Кантемировская дивизии в полном составе направляются в Москву. Мой пресс-центр, расположенный рядом с моими апартаментами, работал в лихорадочном темпе, принимая информацию и сообщая о событиях, сновали люди, — все напоминало картины боевого штаба из кинохроник. Я непрерывно разговаривал с людьми, отвечал на телефонные звонки, давал какие-то распоряжения, требовал каких-то разъяснений. А ведь надо было еще и думать о перспективе, взвешивать складывающуюся обстановку, соединять отдельные события в общую картину.

Но было очевидно одно — нам необходимо было время. Тогда мы смогли бы продержаться ночь, расширить связи с «глубинкой», наладить контакты с мировым сообществом, союзными республиками, уточнить наш план сопротивления и т. д. Нам нужна была эта ночь как воздух.

Все это я перебирал в уме, пробираясь темными коридорами после радиовыступления. В этот момент я вспомнил произвольно высказанную мной мысль на утреннем заседании Президиума Верховного Совета. Тогда, в полемике с Исаковым, я сказал, что у нас не может быть никаких переговоров с заговорщиками и путчистами из ГКЧП. Мы будем вести переговоры исключительно с Председателем Верховного Совета СССР Лукьяновым, который не входит в этот ГКЧП «Вот он, возможный ключ к «получению этой ночи», — подумал я.

Созревание плана

…Впереди тревожная ночь. Что нам она готовит? День был предельно сложным, трудным, насыщенным. Мы добились существенного тактического успеха. И самое главное, удалось широко информировать всю страну о том, что руководители России полны решимости смести ГКЧП и вернуть страну к конституционному порядку. Сумели «запустить механизмы» организации сопротивления, поднять большие группы москвичей, которые находятся здесь, под парламентскими стенами, удалось посеять раздор в рядах лидеров ГКЧП. (Я об этом был информирован неплохо. Но об этом — ниже.)

Но все это может завершиться быстрым нашим поражением, если сегодня ночью будет предпринята вооруженная акция по захвату Парламентского дворца — о вооруженном сопротивлении не приходится и говорить. Что может противопоставить парламент регулярным войсковым подразделениям? Все наши «приготовления» — это, скорее всего, имитация, больше ничего. Самый мощный наш резерв — это люди, находившиеся по периметру здания… Как предотвратить нападение этой ночью? Завтра, если доживем и будем на свободе, — что-нибудь придумаем. Но как продержаться сегодняшнюю ночь? Эта мысль буквально сверлила голову…

10 часов вечера. В кабинете Ельцина собрались: его хозяин — Ельцин, я, Силаев, Юрий Петров, Скоков, Илюшин, кажется, был Бурбулис и еще кто-то. Настроение у всех подавленное — эйфория от триумфального выступления Ельцина на танке прошла, впереди — полная неопределенности длинная ночь. Всех терзает затаенная мысль, как и меня, — что делать? Опасность расправы с нами велика. У меня постепенно созревал свой план.

План — «переиграть ГКЧП»

— Борис Николаевич! — обратился я к Ельцину. — Мне кажется, есть один шанс получить относительно безопасную ночь. Я сейчас немедленно созваниваюсь с Председателем Верховного Совета СССР Лукьяновым. Он официально не числится в ГКЧП, так что мы не нарушаем своего подхода никаких переговоров с путчистами, хотя вы сообщили на пресс-конференции, что имели разговор с Янаевым. Я предложу ему встретиться завтра утром. Если он согласится, мы сможем отработать те вопросы, которые мы предложим «обсудить». В результате мы получаем важную передышку — ночь; «они» там тоже в не очень легком положении. Возможно, заговорщики расценят нашу инициативу как готовность к «компромиссам» — нас это вполне устраивает — нам, по существу, совершенно нечего терять.

Все были удивлены этим неожиданным, но серьезным предложением. Однако возражать никто не смел — других идей не было ни у кого. Ельцин молчит, думает. Первым поддержал меня Силаев, отметил при этом: «Руслан Имранович всегда предлагает дельные вещи». Затем идею одобрил Ельцин, другие также согласились с этим предложением. Но без энтузиазма.

И вот набираю номер телефона, отвечают: «Приемная Лукьянова». Представляюсь, прошу соединить с председателем. Тут же голос Лукьянова. Здороваемся. Я сразу же приступаю к сути, говорю, что дело плохо, может закончиться кровью. Нам следует встретиться, переговорить, — может быть, найдем пути мирного решения «проблемы». Лукьянов явно втягивается в разговор. Соглашается, что было бы хорошо, если бы мы нашли такой выход.

Лукьянов. Согласен, Руслан Имранович, дело может кончиться плохо. Надо поговорить. Но зачем эта встреча только со мной? Я не участвую во всем этом «деле», лучше вам встретиться не только со мной, но и с кем-либо другим — Янаевым или Павловым.

Я. Нет, Анатолий Иванович, с ними я встретиться не вправе. Я хочу встретиться и переговорить исключительно с вами. Вы — законный Председатель Верховного Совета СССР, я — руководитель Верховного Совета России. Нам с вами без личной встречи и переговоров никак не обойтись в сложившейся обстановке. Любой человек, даже спустя много времени, спросит — почему не встретились два Председателя Верховных Советов и не обсудили пути мирного выхода из кризиса? Особенно если произойдет кровопролитие. Как бы конфликт ни закончился, независимо от результата — главными виновниками назовут нас с вами, Анатолий Иванович, если мы не встретимся и не обсудим ситуацию.

Лукьянов соглашается, приглашает немедленно прибыть к нему в Кремль. Но нам — не надо «немедленно», нам нужна ночь. Поэтому мне необходимо породить у них надежду на благоприятный для них исход намечаемой встречи и оттянуть ее на утро.

Я. Ну зачем на ночь глядя, ночь как-нибудь переживем. Давайте завтра, поутру. Я с собой приведу также премьера Силаева и вице-президента Руцкого.

Лукьянов. А они-то зачем нам нужны?

Я. Разве мы не хотим принять какие-то конкретные решения и обговорить их? В таком случае они нам с вами будут необходимы.

Лукьянов молчит, видимо размышляет, и — соглашается. Дата нашей встречи — завтра, 20 августа, в 10 часов утра. В Кремле. Я облегченно вздохнул, — кажется, ночь мы «выиграли». Лидеры ГКЧП, скорее всего, ожидают «легкой победы» в ходе переговоров; они ведь хотели именно «переговоров» с нами, правда, в Завидово.

Все, затаив дыхание, слушают разговор двух руководителей парламентов — СССР и России, — чем закончится их беседа? Закончилась благополучно…

Мой собеседник в нашем коротком разговоре несколько раз подчеркнул, что он лично непричастен к ГКЧП. Видимо, своим острым умом он уже понял, если российское руководство сразу же не склонилось перед ГКЧП — надо ожидать худшей развязки, возможно, прольется кровь. А этого не простит никто. Рано или поздно соберется Верховный Совет, съезд народных депутатов СССР — надо будет держать ответ. Не лучше ли договориться? Возможность появилась. Это — шанс если не выиграть всю партию, то хотя бы сохранить и лицо, и позиции…

Мой же расчет строился также на том, что к вечеру 19-го ко мне стала поступать информация о колебаниях в рядах лидеров путча, о спорах. Заколебались Янаев и Язов. С более решительных позиций, требуя немедленного штурма, выступали Крючков, некоторые генералы КГБ, Бакланов и Шенин. В такой обстановке, мне казалось, намек на возможный компромисс усиливал сомнения колеблющихся и укреплял нашу надежду на получение «одной ночи», в течение которой мы изрядно могли бы укрепить наши позиции. Нам нужна была эта «ночь» как воздух.

Уверен до сегодняшнего дня в том, что именно мой разговор с Лукьяновым определяющим образом повлиял на то, что войска не были посланы на штурм в эту первую трагическую ночь. Позже генерал Владислав Ачалов, заместитель министра обороны СССР, подтвердил это. Но тогда мы не знали точно, что выиграли эту ночь. Ельцин тоже считал, что скорее всего штурма в эту ночь не будет — Лукьянов не позволит. Но полной уверенности не было…

Вечером 19-го путчистами был объявлен комендантский час. Ясное дело, они готовились к штурму нашего парламента. Это была очень тревожная ночь. Первая ночь путча. Министр внутренних дел России Баранников ввел в здание все «вооруженные силы России» — около 100 милицейских работников. Некоторые наши депутаты опоясались кобурами с пистолетами, работники аппарата — тоже. Вместе с охраной и отрядом Руцкого — всего около 300–400 вооруженных мужчин. Прибывали и наши депутаты — к ночи их было уже более 300 человек.

Общее руководство «обороной» осуществлял генерал Константин Кобец. Вице-президент Руцкой весь отдался будущей вооруженной схватке. Они разрабатывали какие-то «планы» будущих сражений.

Я — сугубо гражданский человек, не привыкший к большой и шумной стрельбе, и на меня производили впечатление первые автоматные очереди, слышимые со стороны американского посольства. Тревога усиливалась. Заходят военные от генерала Кобеца. Они внимательны, вежливы, раскладывают карты, объясняют «диспозицию», готовность «принять бой» и т. д.

А меня мучает мысль — они что, серьезно готовятся к «военным действиям»? Я задаю им этот вопрос. Вижу замешательство, требую прекратить стрельбу и выгоняю прочь. Я знаю твердо одно: «Парламенты — не воюют!» И надо сделать все, чтобы не спровоцировать атаку противника.

Первая ночь путча

…Все «наши силы» брошены на укрепление «позиций»: милиция, бойцы ОМОН, сотрудники «Алекса», афганцы, депутаты-военные — все они укрепляют позиции внутри и вне Белого дома. Формируются отряды самообороны, численность защитников колеблется от 20 до 40 тыс. человек — они то собираются, то расходятся. Поздно вечером путчистами объявлен комендантский час. Получаем сообщение о том, что они готовятся к штурму. Пошел дождь, на улице холодно…Решил выйти на улицу, ходил в толпе, слушал людей — настроения невеселые. Продрог.

О часов 6 минут. Слышны первые автоматные очереди со стороны американского посольства. По внутреннему радио Белого дома сообщают, что с разных сторон к Парламентскому дворцу подходят танки и БТРы. Слышен непрерывный рев могучих танковых двигателей, машины медленно маневрируют. Автоматные очереди трассирующими пулями со стороны Белого дома над танками. В нашем здании гасится свет. Фотокорреспондентам запрещено пользоваться вспышками.

О часов 21 минута. Поступает информация: по Москве-реке движется баржа с военными и какими-то крупногабаритными баллонами — возможна газовая атака или дымовая завеса — об этом оповещает наша радиослужба. Людям приказывают срочно смачивать носовые платки и марлевые повязки. Конечно, все это наивно. Вдруг новое сообщение — радио «Свобода», со ссылкой на Лукьянова, заявляет о причастности Горбачева к заговору. Эту «новость» оживленно обсуждают защитники Белого дома.

0 часов 30 минут. В районе Садового кольца колонна БТРов, прорвавшая слабую баррикаду, входит в тоннель под Калининским проспектом. Упирается в баррикаду из троллейбусов. Головной БТР открыл огонь из пулеметов — стреляют вертикально вверх трассирующими пулями.

Далее развертывается драматическая ситуация — большая толпа людей наступает на бронемашины, вдруг один парень прыгает на броню. Он пытается проникнуть в открытый люк — и медленно сползает с брони на землю — его застрелили в упор. Еще один юноша пытается снять товарища, но машина дает задний ход, и он попадает под гусеницы. Толпа взревела от ярости и негодования. Летят бутылки с зажигательной смесью. Машина вспыхивает, как стог сена. Экипаж разбегается. Еще два БТРа, вырвавшись из тоннеля, пытаются прорвать баррикаду. В них также летят бутылки с бензином. Один начинает вертеться на месте, и под его гусеницами гибнет третий юноша. На асфальте — куски человеческого тела, кровь. Из БТРов вылезают военные, некоторые из них в ужасе, они в шоке. Но их не избивают.

1 час 30 минут. Получена информация о том, что Кантемировская и Таманская дивизии отводятся из Москвы как неблагонадежные. В городе остаются только части КГБ и спецназа. Вскоре новое сообщение — никакие части никуда не выводятся, все они прочно занимают прежние позиции, маневрируя.

2 часа 45 минут. Буксиры пригнали три старые баржи, которыми перегородили Москву-реку напротив здания Верховного Совета РСФСР. Это заместитель Силаева Михаил Малей попросил речников помочь защитникам Конституции — на тот случай, если военные используют военные катера. Такой план у них был.

3 часа 05 минут. Передают, что на сороковом километре Минского шоссе замечено передвижение частей Витебской ВДВ КГБ — по направлению к Москве.

4 часа 15 минут. ГАИ сообщила, что они остановились около мотеля «Можайский» (Минское шоссе).

4 часа 30 минут. Стало известно, что ГКЧП во главе с Янаевым заседает в гостинице «Октябрьская». Как мне сообщили, это было связано с тем, что на одном из совещаний в Кремле Янаев «пожаловался», что все их разговоры в кремлевских кабинетах становятся известными Белому дому! Это, не таясь, громко сказала одна кремлевская буфетчица в присутствии тамошних чиновников. Последние дружно засмеялись.

…Конечно, вся ночь была предельно беспокойной, ко мне непрерывно заходили депутаты, должностные лица правительства и парламента, военные, журналисты — советские и иностранные. Все хотели получить четкие указания, советы, информацию или давали советы и информацию. Из Хельсинки позвонил академик Георгий Арбатов, рассказал о своей деятельности по разъяснению событий в Москве и позиции российского руководства в политических кругах Скандинавии. Я уполномочил его в качестве своего советника и рекомендовал выехать в Париж или Лондон. Утром он звонил уже из Лондона, сообщил, что его немедленно принял советник Мейджора, выяснил, «кто такой Хасбулатов», просил передать, что британское правительство поддерживает президента Горбачева, Российский парламент и действия Ельцина и Российского парламента.

Между тем по внутреннему радио парламента непрерывно сообщалось о передвижении войск в Москве. Если я не ошибаюсь, где-то перед рассветом позвонил Ландсбергис и сообщил о том, что Янаев приказал оккупировать Прибалтику. Я напоминал Ландсбергису о визите Ельцина в Таллинн в январе, подтвердил нашу позицию в отношении балтийских стран, кратко обрисовал ситуацию. Он не проявил интереса к «нашему делу». Возможно, было молчаливое негласное соглашение между Прибалтикой и ГКЧП: «не вмешиваться». Как позже оказалось, Гамсархудиа тоже поддержал ГКЧП — при том условии, что Грузии «дадут самостоятельность».

Большой моральной поддержкой для нас были телефонные звонки лидеров целой группы стран. Первыми, кто мне звонил, были главы парламентов Турции, Египта, Греции, Норвегии, а затем — уже во второй половине 19-го — позвонили премьер-министры Венгрии, Болгарии, Югославии, затем венгерский и болгарский президенты, президенты Аргентины, Италии и многие другие. Они сочувствовали, расспрашивали о судьбе Горбачева, выражали поддержку нашей позиции. Европейцы пока «молчали», если не иметь в виду сообщение академика Арбатова из Хельсинки.

Хотел бы упомянуть из истории этого первого дня один любопытный эпизод. Как оказалось, в 18 часов 19 августа премьер Павлов проводил расширенное заседание Кабинета министров, в котором участвовало около 100 министров и иных руководителей различных союзных ведомств.

Обсуждался один вопрос — необходимость всеми министрами и их многочисленным аппаратом полной поддержки путчистов. Именно на этом настаивал Павлов. Почти все выступили «за», лишь двое — министр Воронцов и министр Губенко — выступили «против», хотя и в косвенной форме. Но вопрос в том, что даже эти двое, выступившие «против», не сообщили нам о позиции союзного правительства во главе с Павловым. Почему?

Ростропович с «Калашниковым»

Это была уникальная по трагической красоте картина — знаменитый Ростропович с грозным боевым оружием — автоматом Калашникова. Он дремал сидя, прислонившись спиной к мощному камню фундамента Парламентского дворца, на охрану которого он пришел. — Он охранял этот наш Дворец, ставший Крепостью свободы. Голова знаменитого музыканта склонилась на грудь, седые волосы едва трепал слабый предрассветный прохладный ветер, лица почти не было видно; автомат лежал у него на груди, чуть ниже, стволом вниз и чуть левее вытянутых худых ног; левая рука, с длинными, тонкими пальцами, держала ствол этого грозного оружия. Паренек рядом, справа, тоже дремал, положив свою голову на плечо великого музыканта.

Я, увидев это, замер и, зачарованный, смотрел на изумительное, воплощающее как бы в абсолютной форме несовместимое явление, — что может быть более невозможным, чем автомат, это совершенное орудие убийства, в руках современного Паганини, человека, в полном смысле слова представляющего весь современный культурный гуманизм? Что его подвигло на это — прийти к нам и взять в руки оружие? Что? Где граница в сознательном и бессознательном в действиях такого рода людей? Властное веление совести, неистребимое желание внести свою долю в дело свободы? Мгновенно вспыхнувший благородный инстинкт, отвергающий зло и насилие, откуда бы они ни исходили, или что-то иное? Не знаю, при встрече я даже не стал спрашивать — это оскорбило бы сверхтонкие струны души этого человека.

Я минуты две стоял, смотрел на это изумительное видение, не смея вторгнуться в него своим шумным присутствием… Дальше обходить «наши редуты» почему-то расхотелось; раздумья другого плана взяли в «плен» — где же наши прославленные деятели культуры, которые все время плакали (тихо-тихо!) о «недостатке свободы»? Они, согласно русской культурной традиции, свойственной дворцовым интеллектуалам, — всегда, во весь времена — рядом с Властью, одновременно брюзжа на нее. Но пройдет немного времени, Горбачев, их любимец, окажется низверженным при полном их молчании. И вся эта шумливая придворная «культурная интеллигенция» прыжками устремится во все властные коридоры российского президента, рассказывая, как она «обожает демократию, без которой (он, она) и заодно вся культура — задыхается». И с остервенением начнет терзать Российский парламент и его председателя. Но это — вскоре, а сегодня — их, столичных деятелей культуры, с нами не было.

Но был великий Ростропович! И уже его присутствие здесь, с нами, я воспринимал как могучую поддержку всей мировой культуры, пришедшей к нам на помощь! С превосходным, каким-то невозможным описать, гармоничным (?) настроением встретил я это утро, бодрым, свежим, готовым действовать, хотя не спал ни минуты.

…Позже в этот день я познакомился с ним: «Руслан Имранович! Как я рад увидеть вас. Слушал ваше выступление по радио, вы нашли искренние слова, молодец… Давай на «ты», зови меня Слава! Как хорошо, что мы встретились! Я так счастлив (!), что нахожусь здесь, рядом с тобой, Ельциным — какие вы оба молодцы! Как здорово, что вы выступили против этих каналий в Кремле!.. Мы — победим, не сомневайся! Так надо бороться за Свободу!..» Он говорил быстро, отрывисто, сияя, весь светился. Я не столько слушал, сколько смотрел на него… Ростропович был счастлив по-настоящему…

…Сегодня 20-е — решающий день. Как я писал выше, вчера поздно ночью я договорился с Анатолием Лукьяновым встретиться с ним в Кремле. Меня должны были сопровождать премьер Иван Силаев и вице-президент Александр Руцкой. Лукьянов был заинтересован моим звонком — ему показалось, что я принесу условия нашей капитуляции. Возможно, поэтому нам удалось выиграть прошедшую тяжелую ночь. Путчисты полагали, как я и рассчитывал, — что у них впереди еще по крайней мере 2–3 дня, поэтому не торопились с расправой немедленно. И вдруг — мое предложение явиться к ним в Кремль. «Ну, с чем еще может прийти Хасбулатов, кроме капитуляции?» — так рассуждали заговорщики. Отсюда — выигранная, такая нужная нам ночь.

Мне следовало основательно подготовиться к этому «визиту» в Кремль, к Председателю Верховного Совета СССР Анатолию Лукьянову. От этого события, похоже, зависит почти все — наша судьба, судьба Горбачева, будущее страны… Бывает в истории такое стечение обстоятельств, когда один, возможно, не особенно внешне эффектный факт поразительно мощно определяет весь ход дальнейшей истории страны. Похоже, мы имеем дело с таким «историческим эпизодом»…

Я почему-то был уверен, что Председатель Верховного Совета СССР не участвует в «деле ГКЧП», хотя все мои соратники были убеждены в том, что он чуть ли не верховодит в нем. Последние полтора года, плотно работая с высшими руководителями СССР, я внимательно присматривался к ним. Среди них всех Лукьянов отличался аналитическим умом, всесторонней образованностью, широтой взглядов. Правда, в мировоззренческом плане он занимал позиции ортодоксального ленинца, это суживало горизонт видения им общих тенденций мирового общественного развития, в том числе перспектив эволюции СССР. Но он, как мне казалось, органически чужд всем этим деятелям из ГКЧП. Так мне казалось.

Глава 4

КАК БЫЛ СОКРУШЕН МЯТЕЖ ГКЧП

Подготовка к переговорам — документ-ультиматум

Рано утром 20-го, часов в 6 утра, в кабинете Ельцина мы обсуждали предстоящую встречу в Кремле с Лукьяновым. Все понимали, насколько она была важна. Поэтому участники были сдержанны. Помимо нашей «тройки», которая составила делегацию (Хасбулатов, Силаев и Руцкой), и Ельцина, в совещании принимали участие Юрий Петров (руководитель администрации Ельцина), Геннадий Бурбулис, Виктор Илюшин и Лев Суханов (помощники Ельцина) и еще ряд лиц.

Обсуждали содержание наших предложений, которые мы должны были изложить на встрече с А.И. Лукьяновым, намеченной на 10 часов. Основу этих предложений готовил И. Силаев — мы поручили ему эту работу еще ночью. И, кстати, они были неплохо подготовлены и, насколько я понял, уже согласованы с Ельциным. Но мне они показались недостаточными, в частности, в них не было точных требований относительно возвращения Горбачева к исполнению своих обязанностей, прекращения деятельности ГКЧП и вывода войск из Москвы.

Я потребовал внести эти три пункта и ужесточить содержание документа. «Надо показать нашу решительность, готовность до конца противостоять их силе, иначе мы их не сломаем» — эти мои слова подействовали на Ельцина. Он согласился вписать их и поручил нам — Силаеву и мне — доработать документ. После обсуждения была составлена база документа, которая состояла из десяти пунктов, по содержанию напоминающих, откровенно говоря, ультиматум, чем предполагающих возможность каких-то «компромиссов», на которые надеялись заговорщики. К 9 часам наш документ был в полной мере подготовлен и одобрен нами всеми. Для того чтобы читатель представил реально, о чем шла речь в нашем «документе», надо их изложить. Вот краткое изложение содержания этих десяти пунктов.

Первое. Организовать в течение 24 часов с момента получения этого документа встречу Ельцина, Хасбулатова, Силаева с президентом Горбачевым. К встрече привлечь Янаева.

Второе. Если президент Горбачев действительно болен, провести в ближайшие три дня его медицинское освидетельствование с участием специалистов-экспертов Всемирной организации здравоохранения.

Третье. Результаты освидетельствования Горбачева опубликовать. При положительных результатах (то есть если Горбачев здоров) незамедлительно обеспечить Горбачеву условия для возобновления выполнения обязанностей Президента СССР.

Четвертое. ГКЧП немедленно отменяет все ограничения на деятельность российских средств массовой информации.

Пятое. Отменить действия чрезвычайного положения на всей территории России.

Шестое. Немедленно восстановить все виды связи для нормального функционирования российского руководства.

Седьмое. Не препятствовать народным депутатам России, которые прибывают в Москву для участия в работе Чрезвычайной сессии Верховного Совета (21 августа, утром).

Восьмое. Начать согласованный (с руководством России) вывод армейских и иных воинских подразделений из Москвы (и других городов) в места их постоянного пребывания.

Девятое. Созвать Чрезвычайную сессию Верховного Совета СССР с целью обсуждения создавшейся в стране ситуации в связи с деятельностью ГКЧП.

Десятое. Распустить незаконно созданный Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР и отменить все его постановления и распоряжения.

Такими были наши «предложения», изложенные в «документе». Первые три пункта, связанные с президентом Горбачевым, бесспорно, были необычайно сильными в политико-психологическом плане, которые подчеркивали стремление российских руководителей, имевших сложные отношения с Горбачевым, решительно занявших позицию защиты принципа законности и Конституции страны. Они способствовали массовой поддержке нашей позиции — поэтому я настоял на таком расположении этих пунктов в «документе», хотя Ельцин и его соратники (кроме Силаева) пытались обойтись без упоминания имени Горбачева.

Таким получился разработанный нами «документ» — мы его подписали — Ельцин, я и Силаев. После этого все поднялись. Ельцин сказал: «С Богом!» Мы вышли из его кабинета, спустились на первый этаж и шагнули на заполненную народом улицу.

Переговоры с Лукьяновым в Кремле

И вот в 9.30 мы — я и Руцкой — в одной машине, Силаев — в другой — выехали из Белого дома, поехали по Калининскому проспекту. Плотной стеной стояли люди, мы медленно продвигались вперед. Узнавая, они приветствовали нас, многие кричали: «Не идите в Кремль — вас арестуют, убьют!»

Беспрепятственно въехали в Кремль, остановились у здания Кремлевского дворца съездов. Нас встретили, повели наверх, в кабинет Лукьянова.

Председатель Верховного Совета СССР нас встретил довольно радушно. Сели за рабочий стол. Хозяин заказал всем кофе. Начал разговор Лукьянов — он сразу же затронул вопрос о своей полной непричастности к ГКЧП, о том, что его вызвали телеграммой из отпуска 18-го и т. д. Я прервал его, сказав, что, учитывая его непричастность к хунте, мы и решили встретиться именно с ним, и только с ним. И для начала нашей беседы — хорошо бы ему ознакомиться с текстом документа, который намерены ему вручить для ознакомления.

Силаев немедленно достал из папки наш «документ» и передал Лукьянову. Председатель Верховного Совета СССР стал внимательно читать его. Читал основательно. Мы напряженно ждали…

Дошел до десятого пункта: «Распустить незаконно созданный Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР и отменить все его постановления и распоряжения». Лукьянов здесь уже откровенно возмутился.

Лукьянов. Руслан ИмрановичI Ваши требования — это ультиматум!(Это он понял сразу!) Вы вчера мне говорили о том, что предложите какую-то приемлемую для «них» базу для переговоров. Я, хотя никакого отношения к ним не имею, сумел их, с большим трудом, убедить не предпринимать ничего опасного прошлой ночью, сдержать воинственных генералов от «акций». А теперь вы предлагаете «сдаться»! Как это я смогу обеспечить? Это — немыслимо! При этом вы, Руслан Имранович, не принимаете во внимание, что я не имею отношения к этому пресловутому «государственному комитету по чрезвычайному положению». Его глава — и.о. президента Геннадий Янаев. Я даже не знаю, как они могут поступить со мной!

Я. Анатолий Иванович! Ни в коем случае не считаю вас лично причастным к действиям ГКЧП. Но вы — Председатель Верховного Совета СССР. Вы — законная власть. Ничего они не сделают с вами, мы полагаем, что «они» не могут не считаться с вами, от вашей позиции многое зависит…

Силаев. Анатолий Иванович, вам надо переговорить с Янаевым решительно. Начнет работать Верховный Совет России, а затем и СССР, они потребуют объяснений. Представьте себе, придет на это заседание наш председатель, Руслан Имранович, расскажет о нашей беседе. Вы хорошо себе представляете все, что дальше произойдет? Давайте говорить прямо — «план по перевороту» не удался, во всяком случае так, как он был задуман. Теперь нам всем надо «выкручиваться», «выходить из ситуации» с наименьшими издержками. Мы предлагаем выход из создавшейся ситуации.

Силаев был убедителен, он произвел впечатление.

«Но с такими требованиями «они» не согласятся. О роспуске «госкомитета» не стоит и говорить», — отрезал Лукьянов. Он был основательно потрясен, видимо, не ожидал от нас таких требований, которые фактически были действительно ультиматумом.

Я. Анатолий Иванович, — вот документ, перед вами, прочитайте его еще раз внимательно, потом обсудим, — сказал я в ответ на его реакцию.

Лукьянов стал еще раз внимательно читать. Руцкой мешал ему сосредоточиться, все время затевая какие-то споры, мы с Силаевым пытались каким-то образом заставить его замолчать. Это нам удалось, хотя и с трудом.

— Это ультиматум! — повторил Лукьянов с какой-то горечью, дочитав документ и выслушав мои пояснения.

— Нет, разумеется, — заметил я, — это определенная база для переговоров. Нам хотелось бы, чтобы вы, Анатолий Иванович, представили всю ситуацию в реальности А она требует решения этих вопросов, изложенных в «Документе, — так пытался я сгладить наше ультимативное требование.

Я напомнил, что в своем телевизионном выступлении 19 августа вечером он, Лукьянов, сказал, что якобы «Горбачев в курсе всех событий и даже одобрительно к ним относится», — и задал вопрос: «Так ли это? У нас большие сомнения в правдивости такого толкования позиции Горбачева

Лукьянов настаивал на правдивости своей версии. Уверял, что «Горбачев — в курсе событий».

Интересно и то, что Лукьянов вскользь заметил, что виновны в государственном перевороте сами российские власти, якобы создавшие ситуацию, которую, как представили высшие чины КГБ, МВД и Армии, можно решить лишь с помощью режима «чрезвычайного положения— «Так говорят люди ГКЧП», — поспешно добавил он. И даже обвинил Ельцина в болезни Горбачева — будто бы после резкого разговора, который навязал Ельцин Горбачеву накануне отпуска, последнему стало плохо. Это было неправдой — Ельцин никакого скандала Горбачеву не мог «закатить» по одной простой причине — он побаивался Горбачева, предпочитал не встречаться с ним (по возможности) и избегал серьезных разговоров по ответственным вопросам политики.

— Когда это было? — изумился я. — Я ничего не знаю о их встрече.

— Перед самым летним отпуском, — пояснил Лукьянов, — речь шла о Союзном договоре — Ельцин отказался его подписать, и Горбачев очень расстроился, и это повлияло на его болезнь. Говорю это с горечью, потому что я дружу с Горбачевым 30 лет, — сказал Лукьянов, к полному моему изумлению. Это уже была неправда — мы с Ельциным, после длительного обсуждения проекта договора, решили поддержать этот проект Горбачева, хотя и с оговорками. И это наше решение мы оформили через постановление Верховного Совета по Союзному договору, — о чем указывал в начале предыдущей главы книги.

Но я решил не заострять внимания на этом аспекте и постарался перевести тему в плоскость нашей конкретной ситуации, задав собеседнику вопрос:

«Анатолий Иванович, как вы намерены влиять на Янаева, Язова, Крючкова — чтобы выполнить то, о чем мы с вами договорились?» — и показал рукой на папку с нашими требованиями.

Лукьянов. Сделаю все, что смогу. Но и вам следует поубавить свои аппетиты. Я имею в виду вопрос относительно того, чтобы сохранить на какое-то время статус ГКЧП. Они не согласятся на немедленную капитуляцию.

Лукьянов упорно называл ГКЧП — «они», «их», с «ними»…Важно было не сорвать переговоры, начав с требований «распустить ГКЧП». Я постарался перенести обсуждение на другие вопросы.

Я. Вам, Анатолий Иванович, известно о том, что закрыт российский, недавно открывшийся телеканал, наши газеты; действуют лишь центральные партийные газеты. Поэтому просим отменить это распоряжение по цензуре. Нам также стало известно, что власти препятствуют нашим депутатам прибыть в Москву на Чрезвычайную сессию Верховного Совета…

Лукьянов. Это справедливо. Никто не может препятствовать прибытию депутатов в Москву. Но, Руслан Имранович, некоторые из ваших требований просто нереальны, в том числе о немедленной отмене запрета на издание российских СМИ и т. д., — сказал Председатель Верховного Совета СССР, успокаиваясь. — Возможно, для их обсуждения нам надо будет встретиться егце раз.

Это уже было хорошо, наш диалог-то как раз соответствовал нашей тактике — он давал нам время, а оно работало на нас.

Я. Согласен. Но хочу еще раз напомнить, Анатолий Иванович, — применение силы против нас, конечно, приведет к гибели людей, возможно, к гибели или аресту российского руководства. #о вы должны совершенно четко, определенно и ясно знать: с этой минуты за любую человеческую кровь, пролитую в ходе столкновений вокруг Парламентского дворца либо где-нибудь на территории РСФСР; в первую очередь будут нести ответственность все члены ГКЧП и все должностные лица, выполняющие их преступные приказы, или прямо и косвенно содействующие их деятельности. От имени Верховного Совета России это я вам заявляю.

Лукьянов побледнел. «#о почему я должен нести ответственность за них? Пусть сами отвечают!» — взволнованно воскликнул Анатолий Иванович. Он был потрясен этими моими жестокими словами.

Я. Они ответят, ив сомневайтесь, — а вас я предупредил, Анатолий Иванович, постарайтесь убедить руководителей путча поскорее увести войска из центра Москвы, снять с нас осаду. Не ровен час, какой-нибудь «генерал Грачев» или «майор Евдокимов» начнет штурмовать здание Верховного Совета — в такой обстановке это вполне возможно: кто будет нести ответственность?

Я, конечно, знал, что все сказанное нами внимательно слушали и записывали люди Крючкова.

Лукьянов. Руслан Имранович, Иван Степанович! Даю слово, что никакого штурма не будет. Я прошу вас, Руслан Имранович, поддерживать со мной телефонную связь постоянно. Бас будут соединять со мной в любое время. Согласен — всю эту ситуацию надо «разрулить» в мирном направлении, крови не должно быть — в этом я полностью согласен с вами.

Я. Хорошо, Анатолий Иванович! Если сегодня, например в 10 вечера, будет снята осада с российского Парламентского дворца, мы со своей стороны постараемся в кратчайшие сроки прекратить демонстрации, забастовки и другие формы массовых выступлений народа. Постараемся в течение текущего дня (20-го) наладить сотрудничество с войсками, чтобы т-чать их отвод из Москвы в свои части….

При всем своем самообладании Лукьянов заметно волновался. Несколько успокоившись, он нажал на кнопку. Жду реакции. Я думал — кого он вызовет? Вошел симпатичный парень, вроде бы не военный. «Размножьте, передайте им», — он вручил помощнику наш документ с требованиями.

Конечно, у меня мелькнула мысль: «Выпустят ли нас отсюда?» Потом Силаев говорил — у него то же самое было на уме.

В общем, говорили долго, Силаев — спокойно и убедительно, Руцкой не переставал горячиться, «сбивал» разговор. В заключение, к концу беседы, Лукьянов снова подчеркнул, что он не имеет отношения к ГКЧП, — он твердо обещал обеспечить беспрепятственный пропуск депутатов России на Чрезвычайный съезд, а также «попробует убедить» путчистов убрать войска, расположенные вокруг Белого дома.

Обещание не препятствовать прибытию в Москву парламентариев я считал особенно важным, поскольку само заседание Чрезвычайной сессии Верховного Совета в условиях переворота уже означало нашу серьезную политическую победу. Понимал это, несомненно, и Лукьянов. Он, как мне представляется, после нашей встречи если не окончательно разуверился в победе путча, то понял, что ситуация очень сложная, и поэтому содействовал тому, что наших депутатов не задерживали при их въезде в Москву и прилетах в московские аэропорты (начиная с 20–21 августа).

Выходили мы из кабинета Лукьянова с ощущением, что нас задержат. Сели в машины. Тронулись. Пока не задержали. Выехали через кремлевские ворота. Вздохнули с облегчением — еще не задержали… Уже в самом начале Калининского проспекта пришлось выйти из машин — густая толпа не пропускала. Так и шли к своему зданию под возгласы, приветствия людей, которые искренне радовались тому, что российские руководители в целости и сохранности возвращаются из Кремля — гнезда заговорщиков.

Возможно, этого не произошло еще и потому, что сотни тысяч людей знали и видели, как мы едем в Кремль. Они ждали нашего возвращения на всем пространстве Калининского проспекта. Их радость и восторги трудно описать, когда мы втроем — я, Силаев и Руцкой, — с трудом выбираясь из тесно смыкающихся вокруг нас людей, направлялись пешком к Белому дому, где нас с нетерпением ждали Ельцин и другие наши соратники.

Уверен, с точки зрения реального влияния на обстановку наш визит в Кремль и переговоры с Анатолием Лукьяновым имели выдающееся значение, намного превосходящее выступление Ельцина на танке 19 августа.

Я для себя в те часы сделал твердый вывод: никакого штурма не будет; не следует лишь провоцировать наиболее воинственных генералов и офицеров; следует изучать и анализировать обстановку, вовлекать все большее число людей в выступления против заговорщиков, контролировать обстановку.

Анализ ситуации

Как мне представляется, после наших переговоров Лукьянов окончательно разуверился в возможности «легкой победы», стал глубже размышлять о последствиях вероятного вооруженного конфликта. В той общественной обстановке в стране, когда люди нетерпимо относились к любому кровопролитию, независимо от того, во имя каких интересов она могла быть пролита, Лукьянов понял, что такого рода последствия не будут народом прощены. Он очень хорошо понял смысл моих жестоких слов, обращенных к нему лично. Я полагаю, что именно в Лукьянове — разгадка того, почему руководство ГКЧП не отдало приказ о разгроме нашего сопротивления, а вовсе не в некой мифической «нерешительности», «слабоволии», «отсутствии твердости» членов ГКЧП — о чем до сегодняшнего дня легкомысленно утверждают почти все, кто берется рассуждать на тему августовских событий 1991-го. Во всяком случае, полагаю, что в числе многих причин, которые заставили отказаться от проведения операции «Гром», одна из них — в Лукьянове.

Поэтому я был крайне недоволен, когда Лукьянов был подвергнут аресту и заключен в тюрьму вместе с другими участниками ГКЧП. Даже в том случае, если он выступал идейным вдохновителем путчистов, — слишком велика была его роль в бескровном разрешении этой ужасной драмы, которая могла завершиться в самых катастрофических формах, с огромными жертвами, возможно — с установлением диктаторского и даже — тиранического правления — пусть на сравнительно краткий временной период. Потому что в этом мстительном поступке особую роль сыграл Бурбулис, который почему-то яростно ненавидел Лукьянова и Горбачева. Да и российский генеральный прокурор Степанков, грамотный юрист и хороший парень, но слабовольный, поддался влиянию Ельцина и его соратников в большей мере, чем реальным фактам.

Наших депутатов, прибывающих на Чрезвычайную сессию Верховного Совета, не задерживали (такие указания, как выяснилось, были). Это обещание Лукьянов тоже выполнил — это подтверждалось непрерывным прибытием в Белый дом парламентариев, начиная с Камчатки, Сибири, Кавказа и Ленинграда — до ближних (центральных) областей России.

Вернувшись в Белый дом (так стали называть Парламентский дворец с 20 августа), мы все втроем прошли к Ельцину, подробно рассказали ему о наших переговорах с Лукьяновым. Мы заново проанализировали содержание нашей беседы и пришли к следующим выводам, которые были изложены мной.

Первое. Можно с уверенностью заключить, что Председатель Верховного Совета СССР действует в координации с заговорщиками, хотя, возможно, они не всегда и не во всем учитывают его мнение. Силаев, однако, считал, что он играет более важную роль, как бы обеспечивая их «политическое и правовое прикрытие».

Второе. Лукьянов — достаточно самостоятельная политическая фигура, он не является марионеткой путчистов, опытный и умный человек, способный влиять на ситуацию.

Третье. Необходимо использовать стремление Лукьянова оставить для себя возможности маневрировать — он неоднократно повторял, что «не связан с ГКЧП», изъявил желание продолжать поддерживать со мной постоянную телефонную связь. В нашей ситуации — это уже не плохо.

Четвертое. Нам следует и далее действовать решительно и твердо, но — крайне осторожно, не спровоцировать на активные действия воинские подразделения — у них нервы напряжены до предела. Похоже, единоначалие в составе ГКЧП отсутствует — военные боятся брать на себя ответственность и дать четкий приказ Армии захватить нас. Поэтому важно, чтобы не возник какой-нибудь трагический эпизод, способный самопроизвольно «завести» эту адскую военную машину.

Пятое. Я почти уверен в том, что Лукьянов воспрепятствует применению силы. После завершения путча, мне представляется, Лукьянова не стоит «подводить» под уголовный закон — если наша ситуация разрешится мирно.

Ельцин согласился со всеми этими доводами, но, как я выяснил позже, заставил генерального прокурора Валентина Степанкова арестовать и Лукьянова (при согласии Горбачева).

Силаев: «Сегодня ночью будет штурм!»

Со второй половины 20 августа обстановка оставалась напряженной, нарастая по мере того, как в центр Москвы вводились новые бронетанковые части. Они непрерывно маневрировали, вокруг них, буквально в шагах, двигались и стояли люди, неистово выкрикивая протестные лозунги. Опасность бродила рядом, она висела в воздухе, от нее люди (особенно женщины) падали в обморок, их подхватывали и оттаскивали в сторону от медленно идущих, ревя мощными моторами, тяжелых танков и еще черт их разберет каких-то железных чудовищ. Мои телефоны и факсы звенели, не умолкая, выбрасывали горы бумаг со всего света, в том числе из разных наших областных и краевых советов и администраций, их не успевали «заряжать» бумагой. Все хотели узнать у меня «последние сведения», заверяли о своей поддержке. Развеселила одна телеграмма из Владивостока. Капитан 2 ранга какого-то военного корабля Черепков отстранил от командования начальника, заявившего о «правильности действий ГКЧП», назначил себя командиром корабля и обязал всех подчиняться только российским властям.

Я немедленно продиктовал ему телеграмму следующего содержания:

«Ваши действия одобряю. Утверждаю вас командующим соединением кораблей, если его командование, в нарушение Закона, стало на путь признания ГКЧП. Приказываю вам подчинить находящиеся в районе ВМС Российскому Верховному Совету и Президенту Ельцину, Главнокомандующему всеми вооруженными силами на территории России. Хасбулатов».

К вечеру зачастил дождь, частые капли непрерывно били по стеклам огромных окон. Обстановка буквально накалялась от напряжения, отовсюду поступали сообщения о подготовке штурма здания нашего парламента. Часов в 10 вечера я был у Ельцина — что-то обсуждали вдвоем. Я сидел, он расхаживал рядом, когда резко зазвонил телефон, — Ельцин подошел, нажал кнопку. Слышен голос Силаева:

«Борис Николаевич, я отпустил работников аппарата правительства, сам ухожу домой — пусть «берут» дома. Прощайте, Борис Николаевич». Ельцин, вижу, побледнел, говорит: «Ну что вы, Иван Степанович, мы вот сидим здесь с Русланом Имрановичем, отрабатываем детали обороны. Может быть, зайдете?»

Силаев. Руслан Имранович, прощайте, Борис Николаевич, прощайте. Сегодня ночью с нами будет кончено. Это достоверная информация. Пусть берут дома. Прощайте…

Телефон отключился. Ельцин, буквально побелевший, тяжко смотрит на меня, молчит.

Я. Сегодня Иван Степанович у Лукьянова показал себя сильным бойцом. Перенервничал он, не надо на него сердиться.

Ельцин. Да я не сержусь, дело не в этом… — Замолчал. Затем опять: — Неужели они пойдут убивать нас, людей, которые нас защищают? Здесь ведь так много женщин, детей. И их — тоже? Вы, Руслан Имранович, семью припрятали? Нет? Советую вам это сделать, пока не поздно. Плохо кончится для нас с вами. Мы у них двое — как кость в горле…

Я. Нет. Не согласен, Борис Николаевич. Давайте послушаем, что скажет Лукьянов, — мы ведь договорились с ним, что будем поддерживать телефонную связь.

Набираю номер, помощник соединяет с Лукьяновым. Здороваюсь.

Я. Анатолий Иванович, к нам поступает много информации относительно того, что следует ждать каких-то силовых акций. Как это следует понимать? Мы ведь договорились, что начинаем разблокировать ситуацию мирно. Вы что, намерены действовать силовым порядком? Тогда скажите определенно — «да, будет штурм». Но предупреждаю — наши люди по внешнему периметру готовятся поджечь целую бензиновую реку. Вы представляете, что получится из этого «штурма»? (Конечно, я блефовал.)

Лукьянов. Руслан Имранович, у меня нет таких «целей». Я говорил вам, что сам нахожусь в незавидном положении. Не надо меня обвинять. Но скажу одно — никакого штурма не будет! Не торопитесь. Держите своих генералов — Руцкого и Кобеца — за узду, чтобы они не провоцировали ситуацию, военные на пределе.

Я. Спасибо, Анатолий Иванович!

Лукьянов. Желаю успехов!

Ельцин. Вы ему верите?

Я. Верю, потому что у них не так все «гладко», как они планировали. Начался разлад, похоже, хотят, чтобы команду на применение войск отдал лично Янаев, а он на это никогда не пойдет, требует согласия Лукьянова или хочет, чтобы Язов сам отдал такой приказ. Лукьянову не с руки стать вторым Пиночетом. Когда получил признание лучшего в мире спикера? Да ни за что! И Янаев тоже на это не решится. Без приказа этих двоих Армия штурмовать не будет. Без их прикрытия подразделения МВД и КГБ самостоятельно штурмовать не будут. Подождем.

Говорил вроде бы логично, а внутреннее равновесие было нарушено. Вид растерянного Ельцина, уход Силаева из Белого дома — все это уже вызывало не просто сомнения, нечто большее, и даже какое-то равнодушие. Ушли страсть, вдохновение, упоение борьбы — вызванные осознанием важности участия в грандиозных событиях. Нахлынули усталость, скованность; тело, голова заметно наливались свинцом. Я тяжело поднялся с кресла и ушел, не прощаясь.

Гнев

Спускаюсь по лестнице, с шестого на пятый этаж — иду в свой «отсек», в восточное крыло. С поворота коридора навстречу идет группа людей — узнал генерала Кобеца, несколько офицеров в камуфляже, высокий молодой темноволосый генерал.

Кобец (радостно). Руслан Имранович, познакомьтесь — это генерал Лебедь, заместитель командующего ВДВ, а это — полковник (такой-то), командир полка.

Я. Какова цель вашего прихода? — Лебедь молчит.

Кобец. Ну, они хотят узнать у Ельцина, как нам помочь. Мы уже были у него, а теперь я знакомлю с обстановкой…

Я. Помочь? Вы что, Константин Иванович, белены объелись, не знаете, как нам помочь? Прикажите вывести войска, которые осадили здание Верховного Совета, Совета министров и президента России — вот и вся помощь, генерал, которая от вас требуется, — это я Лебедю: — Вы пришли узнать это? Или у вас другая цель? Что вы здесь вынюхиваете?

Лебедь. У меня нет таких полномочий — вывести войска.

Я. В чем заключаются ваши полномочия?

Лебедь. Общая задача — обезвредить мятежников.

Я. Очевидно, мятежники — это мы.

Лебедь. Выходит, так. Обезвредить всех вас можно за несколько минут.

Я. В таком случае мне придется обезвредить вас немедленно. Генерал Кобец! Арестуйте этого генерала и его офицеров, спустите их в подвал и заприте. Когда разобьем ГКЧП, Лебедя предать военному трибуналу — за государственную измену и нарушение военной присяги. Каков дурак! В Председателе Верховного Совета и президенте России, которые работают в своих рабочих помещениях, он усмотрел «мятежников». Выполняйте!

Я развернулся и ушел, оставив генералов и офицеров с полуоткрытыми ртами, по стойке «смирно». Был зол необычайно, готовый сокрушить все… Слабость прошла. Снова пришла уверенность, вернулись рассудочные свойства, спокойствие… Хорошо, что подвернулись эти «генералы»!

У кого «ядерный чемоданчик»?

…Еще днем 19-го мозг пронзила еще одна мысль: кто контролирует ядерное оружие? Это ведь безумие, если эта шайка начнет строить свои планы, увязывая их с ядерным шантажом. Практически воспользоваться ядерным оружием могли три человека — Горбачев, Язов, Моисеев (начальник Генштаба). И это несмотря на все договоры с США и на собственный Верховный Совет, который президент, как Верховный главнокомандующий, должен поставить в известность о своем намерении нанести по кому-то ответный ядерный удар. У кого оставил «чемодан» Горбачев, уходя в отпуск?

Чисто технически поставить в известность членов Верховного Совета СССР за несколько минут — а только он вправе отдать приказ на применение ракет с ядерным оружием — практически невозможно. Подлетное время ракет, пущенных с акватории Баренцева или Норвежского морей, — это 7–9 минут, с континентальной части США — всего 12–15 минут. Все, что могут успеть три человека (Горбачев, облеченный такой ответственностью, Язов и Моисеев), — это переговорить друг с другом. Имеющаяся в их распоряжении связь позволяет связаться в течение секунд, где бы ни находились абоненты. Это так называемая конференц-связь, когда три человека разговаривают одновременно. Еще в брежневские времена, в ходе переговоров с американцами, было достигнуто соглашение о том, что стороны уведомляют друг друга о пуске ракет (например, в акваторию Тихого океана). Что касается «черного чемоданчика», который носили за Горбачевым, знали, наверное, все. Абоненты, то есть офицеры ГРУ, которые и носят, и охраняют чемоданчик, сбросили шифр. Это значит, что в систему управления стратегическими ядерными силами не смог бы войти ни один путчист, кроме Язова. Мало знать шифр, надо знать еще код, и вот он-то доверен указанным выше трем людям. Больше — никому.

Президент был в Форосе, без связи, под арестом…Позже, 21 августа, без связи оказался и Язов, когда его арестовали. Он очень спешил с повинной к Михаилу Сергеевичу и оставил своих абонентов во Внуково-2, чего не имел права делать ни при каких обстоятельствах. Видимо, старый солдат был подавлен абсолютно.

Помню, как встревожился Ельцин, когда я поделился своими тревогами по вопросу о «ядерной кнопке» ночью 20-го, кажется, часов в 11 или 12. — «Не высказывайтесь на эту тему в беседах ни с кем, — посоветовал я, — напугаем людей, постараемся скорее разделаться с этой «шайкой». Он согласно кивнул…

Хаос в войсках как следствие бездарности военачальников

…Войска стягивались в Москву со всей страны. Все подмосковные военные аэропорты были заняты десантниками — огромные колонны движущихся войск — без ясной цели, четких приказов, без указаний на то, против какого «противника» войскам следует действовать. Генерал Грачев по поводу этой ситуации подтвердил общую неразбериху, отчасти порожденную им самим. По его словам, Язов потребовал — в дополнение к Кантемировской и Таманской дивизиям — перебросить в Москву Белгородскую десантную дивизию. Но, не согласившись с этим приказом, он, Грачев, якобы приказал с интервалом в 10 минут приземлять полки на два подмосковных военных аэродрома. После чего их долго сводили в подразделения, затем он дал команду одному из полков совершить марш по кольцевой дороге, а другие полки он двинул к центру столицы. Но Грачев умалчивает о том, что он и его генералы оказались совершенно несостоятельными в деле организации войск в огромном городе. Путаница с войсками оказалась запредельная — некоторые части просто оказались «забытыми» на улицах и в переулках Москвы, потеряли ориентировку. И никакой «сознательной путаницы» не было — она была следствием полководческой бездарности генералов.

В этой суматохе, например, солдатам многих подразделений «забыли» выдать сухой паек. Москвичи, особенно женщины, стали приносить им продукты питания, стыдить — «против кого вы намерены воевать?». Но они — Армия! Солдаты выполняют приказы командиров… Даже преступные приказы.

…В пределах Садового кольца насыщенность воинскими подразделениями была чрезвычайной. Создавалось впечатление, что никакой координации в движении непрерывно прибывающих подразделений и их выдвижении на заранее определенные позиции не существует. На места расположения одних буквально «наезжали» другие, прибывающие из Подмосковья и центральных областей, возникали спорадические перестрелки между ними. А это с большой тревогой отзывалось на массе людей, наводнивших центр Москвы; о том, чтобы разогнать эти быстро растущие массы, толпы, — не могло быть и речи — для этого надо было использовать оружие — то есть убивать людей. Кто мог тогда взять на себя такую смелость? Да никто. Милиции в центре Москвы в те дни вообще не было, а отдельные милиционеры находились среди людей, выступающих против Кремля.

Со второй половины 20 августа в Москву стало прибывать еще большее количество разных воинских подразделений с бронетехникой. Очевидно, действовали приказы и распоряжения, отдаваемые воинскими начальниками по «схемам» и «картам» учений, где все идеально и нет многотысячных толп орущих людей, вызывающих смятение в медленно продвигающихся колоннах. В частности, буквально ошалев от психологического давления, как следствие активно отрицательного отношения огромных масс людей, в переулках большого города военным не было возможности «осмотреться».

Так происходило повсюду, в результате — хаос, неразбериха. Самую большую неподготовленность как военачальник, не способный профессионально грамотно дислоцировать огромные массы войск, показал в эти дни генерал Грачев (ответственный за их дислокацию), командующий воздушно-десантными силами страны. Он позже попытался объяснить эту ситуацию якобы своими сознательными действиями, но это не так. Я совершенно уверен в том, что, получив от высшего командования приказ взять Парламентский дворец силой, он, Грачев, решительно смял бы всю нашу «оборону» и ворвался бы к нам, не останавливаясь перед убийствами защитников. И если он лично не проявил инициативы — не отдал преступный приказ о штурме, — какой в этом «патриотический» подвиг? Естественно, в этом нет никакой личной заслуги генерала — он, в полном смысле слова, действовал как дисциплинированный солдат.

Но я, описывая ситуацию с войсками, имею в виду то, что принято называть хотя бы проведением грамотных передислокаций воинских подразделений в большом городе, в частности тот немыслимый бедлам, который устроил в центре Москвы этот бравый генерал, Грачев, и другие такие же военачальники, вводя в центр Москвы все новые подразделения. Хотя их избыточность была очевидной даже не для военного аналитика.

Нельзя не сказать и о том, что солдаты большинства частей, в том числе и переданных КГБ, не имели практического опыта боевых действий, однако, вполне возможно, что они пошли бы штурмовать нашу «крепость» — Парламентский дворец ночью 19 августа, если бы я не начал переговоры с Лукьяновым. Например, Рязанский полк Тульской дивизии ВДВ, солдаты которого успели повоевать в различных регионах страны, был готов к любым агрессивным действиям — об этом мне сообщили наши депутаты. О позиции Грачева я уже говорил — он попросту маневрировал, «крутил», вводил в заблуждение и путчистов, и Ельцина (со Скоковым), выжидая, какая из сторон будет выигрывать. Но если бы ему был дан четкий приказ штурмовать, — он, не колеблясь, его бы выполнил. И никаким «спасителем», как назвал его Ельцин, он, конечно же, не был. Он спас прежде всего себя, сделал карьеру, незаслуженно став министром обороны. Ему в этом помог основательно Юрий Скоков, изумительно падкий до всяких «таинственных» выдумок. Это с его подачи Грачеву была приписана роль генерала, якобы «не выполнившего приказ ГКЧП». Но приказ должен был отдать Язов, а он его не отдал — вот и все. Грачев, Громов, Лебедь и другие войсковые командиры требовали приказа, но не получили.

Командиры подразделений, оказавшись на улицах и площадях Москвы, в буквальном смысле не знали, что им делать. Вы можете себе представить картину: медленно движется колонна танков по узкой улочке, вблизи центра Москвы, как бы пробираясь через толпы людей, зеваки по сторонам, яростно выкрикивающие проклятия. Вдруг колонна останавливается, открывается верхний люк — из него высовывается голова офицера-командира в шлеме. Он обращается к толпе: «Скажите, как проехать на такой-то переулок?» В толпе сначала — изумление, а затем смех, реплики: «А тебе, дорогой, какая квартира нужна? Не стесняйся/» Такие колонны приходилось «сопровождать» нашим парламентариям и активным москвичам, чтобы обеспечить какое-либо подобие порядка. Если представить, что началась бы атака на здание Верховного Совета, можно уверенно сказать, что нашлось бы немало москвичей-мужчин, которые с легкостью необыкновенной стали бы закидывать колонны с бронетехникой гранатами и «коктейлем Молотова». К счастью, этого удалось избежать.

Часов в 10–11 вечера позвонил Попов (после моей встречи с Лебедевым), сообщил, что он с Лужковым хотел бы перебраться к нам в Белый дом — в Моссовете для них создалась «угрожающая ситуация». Я сказал, чтобы они побыстрее прибыли ко мне.

Попов и Лужков в Белом доме

Попов и Лужков (с женой) пришли часа через два, мокрые, потрепанные. Пробирались пешком по переулкам, от улицы Горького (Тверской), где расположено здание Моссовета, к нам, на Набережную. Повсюду — бронетехника. Грузовики с солдатами и люди, снующие между танками и грузовиками. Комендантских патрулей не видно — новые власти, видимо, опасаются, что люди могут напасть на них, завяжутся конфликты. Или скорее всего, приказ о комендантском часе, который был отдан генералом Калининым, просто не выполняется.

Я созвонился с Ельциным, сообщил ему о том, что у меня — Попов и Лужков, не хотел бы он с ними встретиться и переговорить об обстановке в Москве? Президент ответил, что обстановку в Москве знает не хуже Попова и Лужкова. «Раз они пришли к вам, вот и займите их делом, Руслан Имранович, — у вас его невпроворот— сказал Ельцин. Гости все слышали. Попова Ельцин невзлюбил сравнительно недавно, с одного эпизода. Накануне отставки Шеварднадзе с поста министра иностранных дел СССР Попов, испуганный, пришел в посольство США поздно ночью и сообщил о «заговоре» против Горбачева послу Д. Мэтлоку. Тот передал это сообщение в Вашингтон. Президент Буш звонит Горбачеву и спрашивает: знает ли он о заговоре? Горбачев попал в глупое, буквально анекдотическое положение. Тогда никакого заговора реально не было, хотя, возможно, кое-кто и размышлял в этом направлении. Ельцин был страшно недоволен тем, что Попов — один из его ближайших советников — поступил так легкомысленно, позволив высмеять себя, в том числе в газетах американцев…

В это время входят наши депутаты, Аслаханов и Рудкин, оба с тяжелыми пистолетами Сеченова. Встревожены. Говорят о штурме как о точном факте, просят меня перебраться в президентский отсек на 6-м этаже, поскольку мой отсек — самый удобный для предстоящей атаки и захвата. Я сижу, курю, слушаю. Попов и Лужков (с женой) тоже внимательно слушают, сидя на стульях рядом, у большого стола для совещаний.

Я. Какая разница, где они атакуют вначале — здесь, у меня, или с другой стороны здания? Если атакуют, пойдут на штурм здания — они без труда захватят все помещения, а не «отсеки». Никуда я не перейду. Весь смысл нашей почти двухдневной деятельности состоял в том, чтобы не допустить такого разворота событий — кровавой и насильственной развяжи. Понимаете это? — А не в обороне по существу. Если начнется атака — никакая «оборона» не поможет. Нам надо, чтобы «они» не захотели атаковать нас, в том числе предполагая, что у нас очень крепкая оборона. На деле у нас ее нет и не может быть. Если начнется атака — мы проиграли, помимо того, что будут жертвы. Но я не уверен так, как вы, что мы проиграли и что начинается атака. Полагаю, ее не будет. Меня в этом уверяет и Лукьянов, я с ним часто перезваниваюсь. Так что успокойте всех наших людей, надо продержаться всего лишь эту ночь…

Депутаты слушают внимательно, чувствую, что не убедил. Уходят.

Ельцин: «Бежать!»

…Приблизительно 01 час. В эту минуту распахивается дверь — вбегает Коржаков, кричит: «Руслан Имранович, быстрее к президенту!» — и тут же исчезает. Предполагая самое худшее, вскакиваю, говорю своим гостям: «Идите за мной!* — а сам бегом к президенту. В приемной — никого, огромный кабинет пуст. Охранник стоит на другом конце кабинета, у двери в комнату отдыха, машет мне рукой: «Сюда!» Проходим к лифту, спускаемся, дверь открывается, входим в гараж. Вижу, стоят: Ельцин, Петров, Суханов, Илюшин, Коржаков, еще кто-то. Расхаживают вокруг огромного ельцинского бронированного «ЗИЛа» — я его с трудом «выбил» у Крючкова в сентябре 1990 г., когда Ельцин попал в какую-то автомобильную аварию и впал в депрессию.

Ельцин шагнул ко мне, говорит: «Руслан Имранович, нам с вами надо срочно перебраться в американское посольство. Штурм начнется очень скоро, нас с вами ликвидируют. Есть договоренность — в мире начнется большой шум, эти из ГКЧП вынуждены будут уйти — мы вернемся через несколько дней. Нам надо сохранить себя для России

Я молчу, ошарашенный. Помощники Ельцина мне деловито рассказывают, что, как только открываются автоматические ворота, бронированный «ЗИЛ» может легко проскочить через «жиденькую» баррикаду и прорваться во двор американского посольства — «там вас ждут».

Пока я слушал Ельцина и объяснения, как нам «бежать», быстро мелькали все события последних дней — растерянность Ельцина в первые часы путча, его готовность смириться с поражением, полное отсутствие какой-либо инициативы, какие-то детские игры в «правительство в Свердловске», «правительство в изгнании» в Париже и т. д. А теперь — эта очевидная и откровенная трусость. Да еще и приглашает меня стать соучастником позорного бегства… Овладевшая мной ярость готова была сорваться — слова самые оскорбительные и презрительные готовы были обрушиться на человека, стоявшего передо мной. Я сжал зубы и губы — мозг контролировал язык. Молчу.

Подошел близко Коржаков, говорит: «Надо торопиться. Возможно, была утечка информации. Тогда они заблокируют проход».

Ельцин, видимо полагая, что я согласился с ним бежать, шагнул к двери машины, Коржаков открывает ее.

Я стоял, не шелохнувшись, затем медленно сказал: «Борис Николаевич, вы приняли верное решение. Ваша жизнь дорога всем нам. Вы — первый российский президент. Уезжайте. У меня — другая ситуация, здесь 400 моих депутатов. Я— их лидер и должен остаться с ними. Прощайте!»

Повернулся и прошел к лифту, нажал кнопку, дверь распахнулась, шагнул — дверь стала закрываться. Услышал в этот момент громкий голос Ельцина: «Руслан Имранович!..» Дверь закрылась, я не услышал того, что он хотел сказать. Прошел опять через его огромный пустой кабинет и приемную — к себе.

Иду по коридору, не замечая ничего и никого, лихорадочно размышляю над совершенно новой, экстремальной и очень позорной ситуацией: как мне сообщить о бегстве Ельцина? Это станет известно, возможно, уже через несколько минут — американцы немедленно сделают сенсационное сообщение, не дожидаясь, что там скажет Ельцин. Думал, думал, напряжение достигло предела… В моем большом отсеке, который занимал огромный холл и несколько больших комнат для помощников, прессы и пр. (помимо кабинета и приемной), как всегда, было множество людей, добивающихся скорейшего информирования о чем-то, разумеется, «важном» — депутаты России и Моссовета, военные, работники нашего аппарата, мои и «чьи-то» советники и консультанты, депутаты из провинций, некоторые сотрудники аппарата Горбачева, коллеги — ученые и преподаватели московских вузов, аспиранты и даже студенты, приезжие — и как они только умудрились попасть сюда? И как всегда, много журналистов, особенно — иностранных.

Уже на подходе к своим апартаментам попытался сделать усилие — принять бодрый вид, улыбнулся, с кем-то заговорил, обещал переговорить со всеми. И зашел к себе, попросив секретаря никого не впускать 10 минут.

Я едва присел за свой рабочий стол, как зазвенел привычный телефон от Ельцина. Удивился. Нажал кнопку.

Голос Ельцина. Руслан Имранович, я никуда без вас не пойду. Будем вместе до конца!

Я. Спасибо, Борис Николаевич! — Я почувствовал огромное внутреннее облегчение. Откинулся в рабочее кресло.

Ельцин. А сейчас я спускаюсь в свой запасной рабочий кабинет в подвалах нашего здания. Я там не был, но мне докладывают, что имеются все условия для работы. Здесь остается Бурбулис.

Я. Хорошо, Борис Николаевич! Полагаю, что все будет развиваться так, как мы предполагали. Мы сделали достаточно много, чтобы «они» не посмели пойти на кровавый конфликт. Полагаю, что его не будет. Подумайте над этой новой ситуацией. День будет сложный…

Зашел Лев Суханов, помощник президента — доволен, смеется. Говорит: «Ну, вы молодец! Когда вы так решительно, не дискутируя, отказались сесть в машину к Ельцину — он недолго колебался. Выругал всех и вернулся. Кто-нибудь знает об этом?»

Я. Не знаю, Лева, но, видимо, будут знать. Но — это уже не так важно…

Моя радость по поводу того, что Ельцин не совершил этот позорный поступок и не сорвал все «наше дело», была так велика, что я как-то смягчился, стал искать какие-то оправдания: «Устал от политических битв, жизнь его потрепала немало, он намного старше меня» и пр. В общем, стало хорошо, спокойно. Насколько это позволяла обстановка.

Информация и неформальные связи в большой политике

Проблема теории официальной информации мне была хорошо известна еще с раннего периода моей научной деятельности в Академии наук СССР. Но впервые о необходимости обладания доступом к специальной политической информации я на своем личном опыте убедился в три августовских дня, когда путчисты блокировали нас, руководителей России, в Парламентском дворце. Более понятной стала также позиция всесильного главы КГБ Крючкова, который препятствовал реализации наших замыслов создать российскую спецслужбу, наподобие хотя бы тех, которые существуют во всех союзных республиках, кроме РСФСР. А когда было заключено специальное соглашение между властями СССР и РСФСР о создании такого специального ведомства по России, к нам был направлен человек, совершенно пустой и безынициативный, — полгода у него ушло на формирование персонала… из 20 секретарш и десятка сотрудников. За все эти драматические три дня его никто не видел вблизи высшего российского руководства. А информация о том, что делается в Правительстве у Павлова, в Минобороны и Генштабе, в КГБ у Крючкова, в войсках, взявших в осаду наш Дом, была очень нужна. И она у меня была, по крайней мере, с ночи 19-го, непрерывно нарастая с утра 20 августа и вплоть до полного завершения военно-политического путча.

Это был класс неформальной информации, истоки которой зависят исключительно от личности человека, причем в тех аспектах, которые относятся ко всей его биографии, прошлой жизни, дружеским связям, начиная с учебы, работы, времяпрепровождения; от того, насколько этот человек имел доступ к информированным — то есть элитарным слоям общества и пр. Все это невозможно для политика — новичка в Москве. Москва — сложный, лукавый город, он не любит «начальников» со стороны. Я был давно «своим» в Москве.

За годы учебы в МГУ, работы в комсомоле, в Академии наук и своем институте у меня появились многочисленные дружеские связи со множеством приятелей, работающих во всех учреждениях столицы, включая союзный уровень. Я многими из них искренне дорожил, поддерживал эти связи постоянно и, когда стал одним из руководителей России, часто приглашал к себе — и на работу, и домой, и на какие-то мероприятия, консультировался с ними по разным вопросам. Некоторые из них были первоклассными специалистами в области западной экономики, менеджмента, теории дипломатии, конституционного законодательства, финансов, банковской деятельности, организации политических кампаний, деятельности спецслужб, информатики и т. д.

В августе многие из них самым тесным образом работали, как они говорили, «на меня», — но я считаю, они работали на нашу страну, они выполняли свой нравственный долг. Эти люди и их информаторы имели доступ абсолютно во все коридоры союзной власти в Москве, включая Минобороны, КГБ, не говоря уже о каждом шаге членов ГКЧП. Наладить связь с ними, создать механизм поступления информации — это было делом более сложным, чем сам процесс получения любой информации от ее носителя. Это удалось сделать к вечеру первого дня с начала путча.

Из них было создано несколько групп, одна — сводила всю поступающую от других информацию — в единую, сводную информационную записку (3–4 страницы). Причем последняя использовала исключительно ту информацию, которая была получена только в рамках наших групп. Такой подход был утвержден ночью 19 августа, поскольку первый анализ всей информации, которая поступала в Белый дом по самым разным источникам — к Ельцину, ко мне, Силаеву, Руцкому, генералу Кобецу, депутатам и т. д.» показал, что она абсолютно дезориентирующая, специально направляемая «извне» и искусно интерпретируемая «внутри» Белого дома внешними агентами, работающими внутри нашего Парламентского дворца. Поэтому одна из задач — нейтрализация ложных «сигналов». В итоге каждые 2–3 часа я имел абсолютно точную, достоверную информацию — начиная примерно с 6–7 часов вечера 19 августа.

И вот, вернувшись к себе от Ельцина, который направился «руководить» разгромом ГКЧП в… подвалы Белого дома, я ждал двух своих старых друзей, моих верных информаторов (конечно, у них были самые надежные документы, позволяющие им беспрепятственно бывать как у нас, так и у «них»). Ждал, какой они принесут вердикт — быть или не быть штурму сегодня ночью. Наверное, они были превосходными конспираторами. Один, например, приходил раньше, вертелся в моей приемной, подходил к группам людей, включался в разговор — в общем, «знакомился с ситуацией». И только после такого рода «манипуляций» заглядывал в мой кабинет. Я выходил в коридор, мы прогуливались в дальнем безлюдном его конце и вели беседу. Мне передавалась бумага или устное сообщение. Задавал вопросы, уточнял, обсуждали — собеседник обладал самым высоким интеллектом. Другой в это время обязательно оставался в некотором отдалении — «контролировал ситуацию»… Жду.

Заглянул — я тут же вышел. Идем по коридору в конец — там никого нет. Мой друг, видя внутреннее мое нетерпение, говорит: «Успокойся, прежде всего. Все будет в порядке».

Я даже остановился. — «Так не будет нападения?» — «Нет, не будет. Пойдем». Прошли еще десяток шагов, остановились. Вот что им было сообщено на этот раз:

Первое. Переговоры с Лукьяновым оказались очень верным шагом. Поняв, что вы не сдаетесь и что необходимо силовое решение, Лукьянов стал менее решительным в доведении до конца их общего плана. На него произвело сильнейшее впечатление твое предупреждение, что он, Лукьянов, больше всех и раньше всех будет нести ответственность за последствия применения силы.

Второе. Военные — министр обороны Язов и его первый заместитель Ачалов — отказались принять самостоятельное решение о захвате вашего здания. Они потребовали письменного приказа за подписями Янаева, Лукьянова и Павлова. Янаев согласился. Лукьянов категорически отказался, ссылаясь на твое предупреждение о персональной его ответственности за последствия кровопролития. Накричал на Янаева и Язова. Павлова со второй половины сегодняшнего дня нет в своем кабинете, он, судя по тому, что говорят помощники, серьезно «заболел» (пьянствует). Очень важно, что Ачалов не занял агрессивную позицию, учитывая его авторитет в ВДВ и самостоятельность. Язов с ним советуется прежде всего. Грачев — «хитрит», не доверяй ему. Агрессивны Бакланов и Варенников — оба учинили скандал Лукьянову и Язову, требуя положить конец «митингу у российского Верховного Совета. Лебедь, заместитель Грачева, разругался с ним. Он с возмущением рассказал об эпизоде — встрече с тобой и о том, что ты приказал арестовать его и бросить в подвал. «Прямо Сталин какой-то, с трубкой в зубах, стальным взглядом. Пригрозил мне военным трибуналом. Назвал меня дураком… Со мной так никто за мою жизнь не обращался… Никаких приказов применить войска я не отдам, если не будет письменного и ясного указания высшей политической власти в стране. Или отстраняйте меня от командования! — вот его точные слова, сказанные Грачеву. Это было передано Язову. Министр молча выслушал, не проронил ни слова. Похоже, жалеет, что ввязался в эту «кашу

Третье. Крючков — в полной растерянности. По замыслу он должен был ввести в действие дивизию имени Дзержинского, которая подчиняется только ему. Но приказал — когда узнал, что «Ельцин не сбежал— отменить первоначальный план по захвату вашего здания.

Четвертое. «Побег Ельцина в американское посольство» — это «игра» группы специалистов Крючкова — «деза» о штурме в 1 час была «запущена» через «наших» американцам. Они и постарались предупредить вас и приготовили «план эвакуации» Ельцина вместе с тобой. Немедленно после бегства Ельцина сюда должны были войти подразделения дивизии Дзержинского, при поддержке подразделений ВДВ Грачева под командованием Лебедя. Когда этот план сорвался, Крючков сразу же отменил предыдущее распоряжение и приказал командиру дивизии ни в коем случае не предпринимать «активные действия» в отношении вас.

Пятое. Язов предложил отменить все планы «захвата» и начать какие-то переговоры с Горбачевым. Он сказал Янаеву и Лукьянову, что не будет «проливать кровь» в создавшейся обстановке. — «Там такая же власть, как и вы. Ищите пути мирного решения. Я — солдат, отвечаю за оборону страны, а не палач!» Варенников попытался ему возразить, но Язов грубо оборвал его, приказав не лезть «не в свое дело».

Резюме:…Таким образом, ночь для вас пройдет спокойно, важно только, чтобы с вашей стороны не было каких-то «моментов», способных к спонтанному развитию событий, столкновений и пр. Каким образом они будут «выходить» на Горбачева, будут ли вообще — узнаем ближе к утру… Полагаем, что часа через два-три все прояснится окончательно. Возможно, какие-то связи с ним осуществлялись и ранее…

И еще — не говори ничего конкретного относительно этой информации Ельцину — у него «недержание», проговорится. Все дойдет до «них» — здесь столько их людей — ты даже не представляешь! Если «там» узнают, что вы здесь хорошо осведомлены об их положении, — возможно, спецы Крючкова затеют что-то иное, что сейчас предугадать сложно. Направляй работу по сопротивлению Белого дома, исходя из этой информации, не информируя никого о том, что я тебе сказал. Тебе надо усилить личный контроль за всеми действиями людей Ельцина, в том числе генералов Руцкого, Кобеца и др. Ситуация — на волоске, любой фактор может ее сдвинуть в противоположном — неблагоприятном направлении». — Это было сказано моим другом уже перед уходом.

Подвалы Белого дома

Огромные окна Парламентского дворца стали угасать один за другим. Повсюду — мрак. И только мой отсек ярко светится, как и прежде. Я — в превосходном настроении, что удивляет всех, кто толпится здесь, непрерывно снуя из кабинета и выходя из него. Заходит Сергей Филатов — я его недавно назначил ответственным секретарем Президиума Верховного Совета. Смотрит на меня удивленно — видимо, не понимает причины моей бодрости на фоне общего унылого настроения обитателей Белого дома. Сообщает, что все депутаты и персонал, не задействованные на внешнем кольце обороны — на улице, — спустились в подвалы. Там хорошо оборудованное бомбоубежище, со всей «инфраструктурой». Не хотел бы спуститься и посмотреть тамошнюю обстановку? Я соглашаюсь — теперь можно. Есть время. Кто из охраны уже побывал там, идет впереди, освещает путь электрическим фонарем. Спускаемся вниз по ступеням. Останавливаемся у резко расширившегося коридора. Огромная стальная дверь открывалась путем приведения в движение круглого колеса. Когда она открылась, мы вошли в довольно большой зал. Сюда сходились еще два коридора с такими же дверями, которые мы только что открыли. Здесь, к моему изумлению, была оживленная жизнь: ходили туда-сюда группами депутаты (я даже удивился — одни с автоматами наверху, а здесь — «гуляют»!). Увидел охрану президента, спросил: «Где?» — «Там», — был ответ с кивком головы в сторону ближней двери. Когда подошел ближе, смотрю — на двери табличка с надписью «Председатель Верховного Совета РСФСР», напротив другая — «Заместитель Председателя Верховного Совета РСФСР».

Президент — спит. Открыл другую дверь — на диванах спят Попов, Лужков — все, разумеется, в одежде. Честно говоря, я обрадовался: нашлись мои потерянные «гости».

Побыв в подвале минут 20, почувствовал себя как в клетке — не хватает воздуха. Вернулся вместе с сопровождающим к железной двери. Охранники у нее явно с неохотой стали крутить колесо, открывая толстенную стальную дверь. Через минут 40 с облегчением добрался в свой кабинет через темные коридоры, натыкаясь на людей с автоматами у лестниц, у коридорных поворотов.

К утру психологическая напряженность возрастала. Тревожные вести поступали из радиорубки (Александр Политковский и Александр Любимов), из штаба Руцкого и генерала Кобеца. От дыма костров и напряжения, буквально висящего в воздухе, даже в здании стало трудно дышать. А может быть, было просто страшно на подсознательном уровне. Но этот страх, разумеется, подавлялся волей и решимостью. После того как погасли все огни, по коридорам послышался топот множества людей, — кто-то растерянно куда-то бежал, кто — занимал заранее заготовленную оборонительную позицию. Мы решили всех женщин удалить из здания, они, разумеется, не хотели, прятались. Кстати, женщины-журналистки так и не выполнили этой команды. По радио непрерывно передавали указания Руцкого и Кобеца: «Будьте спокойны и бдительны. Не поддавайтесь панике. Люди, стоящие вокруг здания, отойдите на 50 метров. Если пойдут танки, расступитесь. Те, кто внутри здания, расположитесь по двое у окон. Никого не пускайте внутрь. Возможна провокация. Отряды КГБ будут пытаться проникнуть в здание под видом наших защитников. Если кто-то будет вламываться в окна, в двери, стреляйте без предупреждения

Мне принесли противогаз, кажется, профессор Андрей Кокошин, заместитель директора Института США и Канады, мой консультант. Он с группой сотрудников института помогал мне анализировать обстановку. Около часа ночи я расслышал первые выстрелы. Подошел к окну, выходящему на площадь. «Не подходите к окну, — закричал один из охранников, — на крыше СЭВ снайперы, они держат под прицелом ваш кабинеты!»

Кто-то сообщил, что у американского посольства убиты двое. Раздалась еще одна очередь, и небо осветилось голубоватой вспышкой. С площади слышались крики и грохот. Через час напряжение несколько спало. Очередное сообщение, на этот раз переданное непосредственно помощнику Ельцина Льву Суханову одним западным послом, свидетельствовало, что время взятия парламента перенесено на 4 утра. Это сообщение подтвердилось через другие источники. Но это уже на меня не действовало — я был твердо уверен, что нападения уже не будет. Они это должны были сделать ночью…

…Самое опасное время — с 4 до 5 часов утра. Это установили психологи. Притупляется внимание и реакция. Вот тогда они и начнут действовать, но вряд ли это произойдет, но этого не знали люди — наши защитники. Поэтому это был критический период для защитников Белого дома в психологическом аспекте. Надо было их поддержать словом, подбодрить. В это время зашла Белла Куркова. Говорю: «Пойдем в радиорубку; я хочу выступить перед нашими защитниками».

Спустились в подвал и по темным коридорам добрались до радиорубки. Любимов сообщил, что сейчас будет выступать исполняющий обязанности Председателя Российского парламента Руслан Хасбулатов, и уступил место перед микрофоном. Что можно сказать тысячам людей, жадно слушающим мертвую, предрассветную тишину светлеющей ночи? Что сказать этим усталым, полуголодным, промокшим под дождем, но столь неукротимым, бесстрашным людям, единственное оружие которых против танков и вооруженных до зубов солдат — их собственные тела?

Я начал с характеристики той бессердечной преступной клики, которая нами правила в течение 70 лет. Вспомнил цинизм, жестокость, отсутствие чести, порядочности и совести всех поколений «вождей» начиная с ленинских времен. Напомнил свержение Хрущева, агрессию против Чехословакии, никчемную 10-летнюю войну в Афганистане, попытки вооруженным путем подавить мирные демонстрации в Тбилиси, Таллинне, войну между Азербайджаном и Арменией, неспособность Кремля решить ни одной проблемы общества. Изложив свою позицию в отношении совершенного переворота, сказал, что ранее, отвечая на многочисленные вопросы, задаваемые мне по поводу возможности переворота, я отвергал такую возможность. «Я ошибся, — совершившие переворот оказались бесчестными людьми, предавшими своего президента и свою страну. Они, похоже, никогда не знали и не понимали народ, который готов принять смерть, но отвергает рабство, в которое нас хотят загнать…»

В общем, говорил я минут 30. Потом мне сказали, что это, как и первое мое выступление 19 августа, было одним из лучших выступлений и — что самое важное — в исключительно нужное время, когда наступила крайняя физическая и психологическая усталость людей. Их надо было как-то морально успокоить, внести какую-то долю уверенности, сказать теплое слово, укрепить веру в наш успех…

Кажется, я нашел такие слова, возможно, я вложил в и усталые тела и души хоть каплю живительной силы, — во всяком случае, мне этого хотелось…

На штурм войска не решились, не пошла и армия — лидеры ГКЧП все-таки остановились на краю пропасти — они не захотели запятнать себя невинной кровью. Я не считаю это их трусостью, нерешительностью. Скорее — это ответственный подход, вдруг проснувшийся именно на краю пропасти, куда мог увлечь их страх, если бы он охватил их, превратившись в панику. Конечно, они проигрывали. Но силу (армию) не использовали. Многое познается в беде, многое отмечает память о поведении людей. Многое. Всего не опишешь. Например, такой случай: кто-то из руководителей обороны — Кобец или Руцкой, не помню уже, — прислал группу военных, человек 8—10 мне на помощь. Но у меня был и свой штаб, да и людей, я считал, достаточно — главное, усилить президента. Поэтому предложил немедленно пройти к одному из главных помощников президента. Дальше излагаю то, что передал позже мне, лукаво посмеиваясь, офицер. Они вошли в кабинет, строго, по-военному, подошли к его хозяину, офицер только было открыл рот для доклада, как раздался вопль: «Это не я — я ни при чем, это все Ельцин и Хасбулатов!..» Этот «начальник» подумал, что пришли его арестовать. Я смеялся, но потом попросил, чтобы этот эпизод остался в тайне.

Штрих

19 августа, помнится, где-то вечером, в одну из многочисленных на дню встреч с Ельциным, он вдруг спросил: «О семье позаботился? Я своих укрыл». Я даже растерялся. Ответил: «Да нет, не думал, жена и дети в Медведково, на севере Москвы

О том, что после моего выезда из Архангельского на дачу явилась группа захвата, я узнал только 22-го со слов племянницы и дочери. Оказалось, что после этого «визита гостей» они сразу же выехали на нашу городскую квартиру.

Поинтересовавшись семьей у помощников вечером 19-го, я узнал, что охрану семьи взяли на себя жители нашего дома вместе с моими студентами и преподавателями из Плехановского института. В общем, не знаю, как другие наши руководители, но в течение трех суток я не имел возможности поговорить с семьей — не было времени, да и не особенно был уверен, что из этой «каши» выберусь живым. Написал второпях только небольшое письмо и положил в сейф — уничтожил его 22-го. Сын, Омар, был тогда в Америке, он учился в университете Адама Смита, непрерывно звонил матери, все время «информировал» ее — в Америке все новости начинались с «русского фронта», и он о событиях в Москве, похоже, знал не меньше, чем моя семья и наши соседи.

В эти суровые дни, откровенно говоря, я думал лишь о своем долге как главы Российского парламента — ни о чем больше. Организовывал людей, подбадривал их, помогал ориентироваться. Я считал, что должен объединить Парламент и Президента в одну стойкую силу Сопротивления. Это сейчас у Президента достаточно и вооруженных, и специальных сил, и широкая социальная база, а тогда был только Парламент (скорее — четыре сотни депутатов), мною возглавляемый. Да, да, тот самый Российский парламент, который через два года оказался не нужен Правительству во главе с Гайдаром (в дни путча Гайдар был редактором газеты «Правда»), «мешал» президенту, выступал против «свободы» полдюжины проституирующих редакторов газет и т. д. А тогда… тогда Парламент был нужен всем — он ненавистен был только путчистам из ГКЧП. А сколько восторженных слов, телеграмм поступало в те дни со всех страх мира в адрес Верховного Совета России, в том числе от лидеров западного мира, прославляющих мужество и героизм наших депутатов, их стремление к свободе, — не счесть. Их послы в Москве добивались встречи со мной, чтобы выразить восхищение и поддержку своих лидеров — глав правительств, государств, парламентов…

Жалко, что мы слишком понадеялись сразу же после подавления путча на президента и его команду — потеряли напрасно невосполнимых полгода, поддались убаюкивающим настроениям нуворишей, не сформировали сильное, эффективное правительство, не заставили Горбачева изменить всю стратегию в проблематике Союзного договора — в период с 23 августа до Беловежских соглашений. Это тогда было вполне реально осуществить на базе моего проекта Конфедеративного договора (суть изложена в моей книге «Россия: пора перемен» (1991 г.). Да, Российский парламент и лично я допустили тогда крупные промахи, понадеявшись на двух президентов — Горбачева и Ельцина.

Ради истины надо сказать — мои возможности тогда были хотя и велики, но не в такой степени, чтобы действовать независимо от Ельцина: на Съезде народных депутатов меня не избрали Председателем Верховного Совета — тогда ультрарадикалы (Глеб Якунин, Лев Пономарев, Задонский, Шабад, Шейнис и др.) объединились с коммунистами Полозкова и группой Сергея Шахрая, выдвинув лозунг: «Кого угодно, только не Хасбулатова». Они пытались «протолкнуть» Сергея Бабурина, кстати, еще недавно — своего ярого противника. Против моего избрания мощно действовала вся президентская рать во главе с Бурбулисом, Шахраем, Полтораниным и др. Правда, президент, которому также «не нравилось» растущее значение парламента, мой высокий авторитет в народе и политических кругах страны, моя независимая позиция, тем не менее тогда еще не участвовал в этой кампании, направленной против меня. Но проблема состояла в том, что ельцинские сановники в тот период действовали зачастую вполне самостоятельно, даже в решении самых важных вопросов политики, исходя из своих личных интересов и предпочтений, навязывая их президенту либо ставя его перед совершившимися фактами. Так обстояло и на этот раз, при выборах Председателя Верховного Совета России, когда эта камарилья предприняла массированную атаку на меня, не спрашивая мнения Ельцина по этому вопросу.

Так я остался и.о. Председателя Верховного Совета, возможно, это тоже входило в расчет тех, кто целенаправленно вел дело к развалу Союза. Возможно. Да и не только. Но тогда, 19–21 августа, мы с Ельциным были вместе и отстаивали дело свободы — так, во всяком случае, представлялось мне. Поэтому в эти дни мы и относились с трогательным вниманием друг к другу — я был очень признателен президенту за эту реплику о моей семье…

Российские депутаты съезжались на Чрезвычайную сессию Верховного Совета, а маршал Язов приказал вывести войска из Москвы

Забрезжил рассвет. Ночь быстро отступала, наступал день, светлело. Я окончательно понял: «Мы — выстояли». Мне сообщили, что Язов отказался далее участвовать в операции «Гром»… В 7 часов утра мне позвонил его заместитель, генерал Ачалов, сообщил о позиции министра обороны и его решении начать вывод войск из Москвы. Попросил связаться с приемной министра обороны руководителей столицы, Попова или Лужкова — надо немедленно начать вывод тяжелой техники с центральных площадей и улиц Москвы, поэтому необходимо содействие городских властей…

К утру 21-го съехались члены Верховного Совета и многие депутаты — не члены Верховного Совета — на открывающуюся в 10 часов утра сессию, всего около 650 депутатов. Мы вздохнули с облегчением, узнав, что их беспрепятственно пропустили в Москву (Лукьянов сдержал обещание, данное мне). Правда, большинство депутатов уже были в Белом доме, организовывали оборону, вели бесконечные разговоры с солдатами, снабжали их нашими постановлениями и указами, объясняли неконституционный, преступный характер государственного переворота… Наступил день — день сокрушения заговорщиков.

К утру 22 августа, когда стало очевидно, что путч окончательно провалился, по КГБ была дана команда собрать все документы в мешки и подготовить к уничтожению. Но столь хваленая организация Крючкова даже этот приказ не смогла выполнить — почти половина сотрудников «гуляла» по Москве, — они на работу не вышли. А вскоре поступила команда «мешки разобрать, документы вернуть на прежнее место». Однако все руководящие работники Управления-3 лихорадочно уничтожали свои документы на бумагорезке (оперативные работники доступа к бумагорезкам не имели). Вся эта растерянность этого еще вчера мощного инструмента государства по осуществлению систематического «контроля» над деятельностью 300 миллионов человек была просто ошеломительной. Их моральная подготовка оказалась куда слабее по сравнению с нашей — «депутатской». Большинство этих людей, видимо, пришли в КГБ за обещанной безбедной жизнью. Что им за дело — государство защищать! Те же обыватели, которых они должны были «контролировать». Они должны были занять четкую и жесткую позицию: или ГКЧП, или Верховный Совет России. Это была бы честная позиция, но они поступили трусливо — «ни туда ни сюда».

23 августа, во второй половине дня, был дан приказ подготовить к сожжению документы Информационно-аналитического управления КГБ. Но в 18 часов дали отбой. Впрочем, все главные документы были уже уничтожены 21 августа с 15 до 19 часов. Всеми сотрудниками без всякой команды «сверху» — из-за панической боязни ответственности за подготовку путча ГКЧП. Операция «Гром», разработанная КГБ СССР, провалилась. Этот провал был следствием разложения самого КГБ. По сути, эта организация перестала существовать еще до формального распада СССР 8 декабря 1991 г. Ее гибель рельефно обозначилась с карабахской войны 1989 г., а смертельный удар она нанесла и себе, и СССР своим активным участием в заговоре против президента СССР, который на деле обернулся заговором против единства СССР. Это как у Александра Зиновьева — «били по коммунизму, а попали по России»; в нашем случае — пытались отстранить Горбачева, а разрушили Советский Союз.

КНИГА 3

КРУШЕНИЕ СУПЕРДЕРЖАВЫ И СТАНОВЛЕНИЕ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА

Глава 1

СМЕНА ПАРАДИГМЫ: КОММУНИСТИЧЕСКАЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ, ПЕРЕШЕДШАЯ В БУРЖУАЗНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКУЮ РЕВОЛЮЦИЮ

Необходимо другое государственное, общественно-политическое и социальное устройство

…В 5 утра мне стали известны «детали» крючковской «операции» по «эвакуации» Ельцина в американское посольство, о решении Язова и Ачалова отказаться от участия в операции «Гром» и фактически о принятом ими решении «завершить» участие армии в путче. Это была победа над ГКЧП, хотя неопределенностей было множество. И беспокойства — тоже.

…В 7 утра мне сообщили, что работу Верховного Совета можно открывать, как и запланировано, в 10 часов утра. — кворум имеется, съехались уже около 500 членов Верховного Совета и множество народных депутатов (не членов Парламента).

Я уже сообщил парламентариям о своем разговоре с генералом Ачаловым и решении министра обороны маршала Язова о подготовке к выводу войск из Москвы. Они и сами видели, как уходили танки, занимавшие две ночи позиции у Парламентского дворца. Вскоре я узнал и о решении путчистов вылететь к Горбачеву; когда я сообщил об этом депутатам, началось буквально состязание — кто «первым добежит до Горбачева»! Это было смешно! Ранее Горбачева у нас критиковали, правда, за дело.

Звонит Ельцин, сообщает, что он «летит за Горбачевым». Говорит, что звонил Крючков и просил его, — если он, Ельцин, согласен, — «лететь» вместе с ним к Горбачеву в Крым. Я возразил, что это было бы глупостью, — ему, российскому президенту, возглавившему разгром путча, надо постоянно находиться здесь, в Москве. Тем более не следует являться к арестованному президенту СССР в «компании» с заговорщиками-путчистами. Непонятно к тому же, что на уме у Крючкова. Нам — Ельцину и мне — надо открыть работу Верховного Совета, ему — выступить с докладом, в котором следует очень серьезно проанализировать причины путча, охарактеризовать совершенно новую ситуацию, сложившуюся в стране, представить — хотя бы в общей форме — наши политические и экономические действия в предстоящем будущем. Это — намного серьезнее, чем лететь за Горбачевым в Форос. За Горбачевым можно направить группу депутатов, генпрокурора Степанкова, министра внутренних дел и пр.

Тогда не удалось окончательно договориться — решили этот вопрос перенести на сессию Верховного Совета: посоветоваться с нашими депутатами — они ведь были главной силой, не допустившей вооруженного подавления российского руководства и обеспечившей поражение ГКЧП.

Затем мы с Ельциным стали обсуждать главный вопрос — о докладе на сессии. С названием доклада Ельцин согласился: «О политической ситуации в стране, возникшей в результате антиконституционного государственного переворота» — примерно такое название было определено еще утром 19 августа в постановлении Президиума Верховного Совета о созыве Чрезвычайной сессии Парламента. Но отказался выступить с основным докладом на сессии Парламента. Ранее мы договаривались, что именно он, президент Ельцин, должен выступить с большим, развернутым докладом на Чрезвычайной сессии Верховного Совета. Ситуация — исключительно сложная и ответственная, весь мир будет внимательно слушать каждое слово российского лидера — именно об этом я и говорил с ним, убеждая согласиться. Я обещал помочь в подготовке «рабочего варианта» доклада. Ничто не убеждало Ельцина — он упорно не хотел выступить в качестве основного докладчика и просил выступить с таким докладом меня, ссылался на то, что «у нас вами, Руслан Имранович, одинаковые взгляды на ситуацию, я заранее согласен с вашими выводами…» и т. д.

Я же приводил новые доводы, обосновывая необходимость сделать доклад ему, Ельцину. Убеждал его в том, что в этом докладе должны присутствовать совершенно новые мысли и суждения, обрисованы новые качественные характеристики общей ситуации в России и СССР, определены новые ориентиры развития — а все это должен сделать именно он, президент России Ельцин.

Ельцин упорно не соглашался, ссылался на усталость, занятость, невозможность подготовиться, говорил, что я это сделаю лучше, чем он, и пр. Наконец договорились, что доклад сделаю я, но быстро подготовлю основные положения (тезисы) доклада — мы их обсудим до начала работы сессии. Во вступлении я сообщу депутатам, что это — наш «совместный с Президентом Ельциным взгляд на сложившуюся ситуацию». Ельцин соглашается. Я сумел сделать набросок доклада, то есть тезисы, зачитал их президенту минут за 20 до открытия сессии. Ельцин уточнил некоторые положения, сказал, что согласен со всеми выводами и обобщениями. Правда, выразил сомнение по поводу тезиса о «трансформации социализма в капитализм», но возражать не стал…

Большой зал заседаний Верховного Совета гудел, нетерпеливо ожидая начала работы этой исторической сессии Парламента, которая должна была определить, по существу, новую парадигму развития страны. При этом, в начале работы сессии, мы еще находились в условиях неопределенности, и отовсюду приходила информация о движении войск — в основном подразделения снимались с позиций вблизи Белого дома и направлялись в Подмосковье. А к нашему Парламентскому дворцу интенсивно прибывали москвичи. Попов и Лужков уже распоряжались в Москве как подлинные «хозяева» столицы — их вынужденное безвластие закончилось.

ДОКЛАД И.О. Председателя Верховного Совета Российской Федерации «Политическая ситуация в России и СССР» сложившаяся в результате государственного переворота (ГКЧП) 19–21 августа 1991 года и его поражения»

Ровно в 10 часов Ельцин, я и Борис Исаев под приветственные возгласы депутатов сели в президиум зала заседаний. Открывал сессию я. Тут же один из депутатов подходит к микрофону и задает вопрос: «На каком основании Исаев, один из заместителей Председателя Верховного Совета, позволил себе пройти в президиум? Ведь он поддержал ГКЧП, был против Чрезвычайной сессии нашего Парламента. Также как и председатель палаты Владимир Исаков. Их обоих надо немедленно снять со своих постов — а они уселись в президиум».

Начинается шум, парламентарии выражают бурное недовольство. Приходится идти на «компромисс» с парламентом — дать возможность «выпустить пар». Иначе нельзя — все напряжены, устали, поэтому лучше «позволить разрядиться» — выговориться. Объяснения Исаева и Исакова были слабыми, они растерянно говорили что-то о своем «праве на мнение». Требование большинства депутатов было жестким: немедленно вывести обоих из состава членов Верховного Совета.

Я с трудом успокоил разбушевавшийся парламент, призвал помнить, что угроза силового «воздействия на нас» существует — войска все еще вблизи Белого дома. «Не забывайте, — сказал я, — десантники и танковые подразделения все еще находятся в боевой готовности, хотя с открытием работы Чрезвычайной сессии Верховного Совета начинается новый этап. — С этой минуты на территории РСФСР\ согласно ее Конституции, — вся власть принадлежит Верховному Совету, вплоть до начала нормальной деятельности союзных органов власти И все эти «ГКЧП и прочие» — должны неукоснительно выполнять требования Верховного Совета России. Это — все так, но путчисты и заговорщики не считаются с Законом.

Поэтому нам сегодня следует отложить все второстепенное «на завтра» — с Исаевым и Исаковым мы разберемся позже. А сейчас нам следует обсудить самое главное: дать политическую, морально-нравственную и юридическую оценку происшедшего чрезвычайного события — военно-государственного переворота, созданному незаконно «Государственному комитету по чрезвычайному положению» (ГКЧП), последствиям трехдневных трагических событий. Нам — Верховному Совету России — необходимо определить те качественные изменения, которые произошли в эти три последних дня в стране, наметить конкретные пути ликвидации остатков путча и его последствий — если это вообще возможно; нам надо принять самые необходимые нормативные и иные решения, имеющие директивный характер, и многое другое.

Прошу вас, коллеги, быть собранными, не отвлекаться на менее серьезные вопросы сегодня

Ельцин, сидящий в своем президентском кресле, поддержал меня. Парламентарии успокоились, и я, предоставив слово самому себе, взошел на трибуну

Уважаемые народные депутаты Российской Федерации!

Уважаемые граждане!

Контрреволюция, которая пыталась задушить демократию, потерпела крах, а сама эта попытка превратилась в народную революцию. (Аплодисменты.) Как развертывались трагические события? В ночь на 19 августа 1991 года отстранен от власти законно избранный президент страны. Какими бы причинами ни оправдывался этот произвол, страна столкнулась с правым, реакционным, антиконституционным переворотом. Он направлен не просто против Горбачева, он преследует задачи не просто отстранить от власти в России Верховный Совет (во главе с Хасбулатовым) и президента Ельцина. Он направлен против каждого гражданина страны, против его прав и свобод, против тех реформаторских: процессов, которые мы хотя и с трудом, но осуществляем.

При всех трудностях и тяжелейших испытаниях, переживаемых народом, демократический процесс в стране приобретает все более глубокий размах, необратимый характер. Народы России становятся хозяевами своей судьбы. Существенно ограничены бесконтрольные права неконституционных органов, включая партийные. Руководство России заняло решительную позицию по Союзному договору, стремясь к единству Советского Союза, единству России. Наша позиция по этому вопросу позволила существенно ускорить подготовку Союзного договора, согласовать его со всеми республиками и определить дату его подписания — 20 августа. Чрезвычайная сессия Верховного Совета РСФСР созвана в трагические для нашего Отечества дни, когда самозваная хунта, провозгласившая себя «государственным комитетом по чрезвычайному положению» отстранила от власти законного президента страны, осуществила контрреволюционный государственный переворот, поставила страну на грань гражданской войны.

Вместе с отстранением от власти президента Горбачева заговорщики ставили своей стратегической задачей отстранение от власти лидера Российского государства Б.Н.Ельцина, захват и интернирование Президента России, прогрессивных деятелей Верховного Совета и Правительства РСФСР. Это очевидно и не подлежит никакому сомнению.

Эти цели осуществлялись последовательно, жестко, цинично и с огромным размахом. В Москву были стянуты войска: более 500 танков и около 10 различных дивизий Армии, отдельных полков, включая части спецназа, КГБ, ОМОН, МВД, десантные части, причем все они концентрировались в районе нашего Белого дома, непрерывно маневрируя. Была поставлена прямая цель захвата здания Верховного Совета, резиденции Президента России и Правительства России. Здание наше оказалось окружено плотным кольцом броневой техники и воинскими частями, готовыми к захвату последнего плацдарма свободы, взяв который путчисты могли бы добиться победы по всей стране и развязать кровавый террор против народа, избравшего путь свободы и обновления Отчизны.

В эти тяжелые часы мы могли противопоставить войскам только волю и решимость народа. И эти черты героически проявили москвичи. Они встали на пути путчистов, их спецназовских войск, защитили честь и достоинство первого российского Президента, Верховного Совета и Правительства Российской Федерации. Мы восхищаемся их мужеством и искренне их благодарим.

Протесты и возмущение переворотом, устроенным так называемым Государственным комитетом по чрезвычайному положению (ГКЧП), продолжают нарастать. Практически везде, за исключением отдельных областей, краев и республик, руководители которых поспешили угодить узурпаторам, не выполняются его распоряжения относительно создания местных структур власти этого комитета. Однако газеты «Правда», «Советская Россия «Московская правда Центральное телевидение, некоторые другие средства массовой информации создают ложное впечатление о реальном положении вещей, не показывают, сколь велико негодование наших российских народов, направленное против самозванного «комитета», откликнувшихся на воззвание «К гражданам России» подписанное российским руководством.

Встает вопрос: а кому нужны все эти газеты и это телевидение, в которых нет ни грамма правды? Давайте их национализируем и превратим эти СМИ в действительно народные средства информации. И делать это надо сейчас же, на этой нашей сессии парламента.

Яне знаю, чем руководствуются коллективы этих газет, наши «прекрасные> журналисты, которые терпят угодников, руководителей-редакторов и готовы служить любому режиму? Вчера, когда во главе государства был Президент Горбачев, они восхищенно говорили одним языком, сегодня пришел узурпатор Янаев — и точно такими же остаются стиль, язык и нравы этих представителей «четвертой власти Что это за газеты? Что это за телевидение? Что это за люди, в них работающие? А вчерашние верноподданные Верховных Советов некоторых республик, областей и краев, которые клялись в любви и преданности Горбачеву, сегодня такие же кровные клятвы адресуют узурпатору Янаеву и его клике, и кое-кто даже поспешил создать структуры ГКЧП. Мы будем снимать с работы этих нарушивших Конституцию должностных лиц и привлекать к уголовной ответственности. Никто не уйдет от возмездия за пособничество государственным преступникам (в том числе высшие чины органов КГБ СССР, Прокуратуры СССР и другие преступники).

Надо отметить, что в сложившихся обстоятельствах действия Президента России, Президиума Верховного Совета и Правительства и особенно наших депутатов, их коллег из Моссовета были энергичными, но в то же время рассудительными и спокойными. Ни на минуту не возникла здесь паника, все устремления были направлены на попытки мирного решения конфликта. В этих целях Председателю Верховного Совета СССР Лукьянову, практически единственному законному руководителю страны, был представлен мною документ с перечнем требований российского руководства. Утром 20 августа с этим документом в Кремль прибыли Хасбулатов, вице-президент Руцкой и Председатель Совета министров Силаев. В ходе нашей беседы нам удалось согласовать некоторые наши действия, в частности ГКЧП был предупрежден о возмездии, если будет пролита хоть одна капля крови невинных людей в Москве. (Аплодисменты.) Для того чтобы вы представили, о чем шла речь, хотел бы зачитать некоторые из этих требований. Они достаточно коротки, но последовательны и жестки. Их выполнение дало бы, на наш взгляд, возможность быстро возвратить страну к нормальному конституционному порядку. Позвольте зачитать основные из них — документ вы можете получить в секретариате.

Первое. Организовать в течение 24 часов с момента получения этого документа встречу Б. Ельцина, Р. Хасбулатова и И. Силаева с Президентом СССР М. Горбачевым. К встрече привлечь Янаева.

Второе. Если Президент Горбачев действительно болен, провести в ближайшие три дня медицинское его освидетельствование с участием специалистов-экспертов Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) ООН. При этом мы считали, что вполне можем взять на себя даже валютные расходы, если союзные власти не в состоянии обеспечить оплату такой экспертизы… (Смех, аплодисменты.)

Третье. Немедленно отменить все ограничения на деятельность российских средств массовой информации.

Четвертое. Отменить действие чрезвычайного положения на всей территории РСФСР. Обеспечить депутатам Российского парламента возможность беспрепятственного прибытия в Москву.

Пятое. Немедленно восстановить все виды связи для нормального функционирования российского руководства — Верховного Совета, Президента, Правительства.

Шестое. Объявить о роспуске незаконно созданного Государственного комитета по чрезвычайному положению в СССР и отменить все его постановления и распоряжения.

Так вот, уважаемые парламентарии, мы с Лукьяновым вели переговоры относительно этих условий-требований. Что-то он обещал выполнить, в том числе не препятствовать в созыве депутатов на данную Чрезвычайную сессию Верховного Совета России. Это условие — как мы видим — он выполнил. Лукьянов пытался каким-то образом связать государственный переворот с политикой российских властей, по его словам, создавших ситуацию, которую можно было решить лишь путем «введения режима чрезвычайного положения». Отсюда, по его мнению, «крайние реакционные силы» вынуждены были взять власть и т. д. и т. п. В конце концов, когда мы четко потребовали выполнения наших требований, Лукьянов с ними согласился. И даже с тем, что природа этого государственного комитета по чрезвычайному положению «не совсем законна».

Таким образом было достигнуто понимание того, что ГКЧП — это, во-первых, незаконный, неконституционный орган власти. Во-вторых, «чрезвычайное положение», объявленное неконституционным «комитетом», является также незаконным и подлежит немедленной ликвидации. В-треть-их, все действия этого «государственного комитета» и его решения подлежат отмене, как незаконные действия.

Отсюда вытекает основной вывод: члены этой хунты совершили тяжкие государственные преступления. Налицо измена Отечеству и Конституции. Очевидно, что они, то есть участники и организаторы ГКЧП, подлежат уголовному преследованию. Об этом, конечно, мы не говорили вслух, но наше понимание обстановки заставляло сделать этот логический вывод.

Мы со своей стороны обязались в кратчайшие сроки прекратить демонстрации, забастовки и другие формы массовых выступлений народа. Договорились, что постараемся наладить сотрудничество и с войсками, с тем чтобы начать их отвод.

К сожалению, некоторые из согласованных положений оказались невыполненными. Лукьянов или не захотел, или не смог выполнить своих обещаний. Вы знаете, получилось наоборот — нагнетание огромной напряженности на протяжении всего дня и ночи 20 августа. В Москву стало прибывать еще большее количество войск (в основном КГБ и ОМОН), броневой техники. Мы получили достоверные данные о готовящемся штурме Парламентского дворца. И если он не состоялся, то не потому, что «ГКЧП» изменил свои намерения, — «их» намерения изменили мы с вами — российские парламентарии > народ, москвичи, вступившие против хунты. Вот таким образом развивались эти трагические события в течение последних двух дней и ночей.

Должен прямо сказать: тем, что мы, Чрезвычайная сессия Верховного Совета России, начали свою работу в нашем здании Верховного Совета, мы обязаны прежде всего массовому героизму москвичей. Они немедленно откликнулись на обращение российского руководства, которое было написано рано утром мной, президентом Ельциным и премьером Силаевым. Этот первый официальный документ, в котором четко и немедленно, без всяких задержек, была определена наша позиция по отношению к заговорщикам-путчистам, стал очень быстро распространяться по Москве и стране, вначале — только нашими депутатами и работниками аппарата Верховного Совета, а позже — через СМИ. Так вот, москвичи немедленно пришли под стены нашего Парламентского дворца, не дали возможности заговорщикам арестовать руководителей России, объявивших в указанном Обращении войну путчистам.

А уже в 11 часов того же дня Президиум принял свое первое постановление, в котором осудил создание ГКЧП, квалифицировал его действия как государственный переворот и созвал настоящую, Чрезвычайную сессию Верховного Совета России. Ни одна союзная республика, даже те из них, лидеры которых громче всех кричали о своей «суверенности— ничего подобного не сделали. Все они трусливо умолкли, едва на политическом горизонте появились реальные признаки грядущего тоталитаризма. Чего стоят эти политики? Большая политика — это не только власть, слава и почести — это и ответственность перед народом, это и большая опасность и риск. Политик, государственный деятель должен быть честным, отважным и смелым, — в противном случае следует избрать другую профессию.

Основной реальной, организованной политической силой, которая выступила против планов ГКЧП, явился наш Парламент — Верховный Совет, народные депутаты. Пока не был созван сам Верховный Совет, согласно Конституции, действовал Президиум, выполняя все полномочия Парламента, имея должный кворум и непрерывно обсуждая складывающуюся оперативную ситуацию. Хочу отметить, что за исключением нескольких членов Президиума (точнее — двух человек) все действовали четко, грамотно, осуществляли связи с Армией, нашими регионами, предоставляли им нужную информацию и инструктивные материалы, предостерегали от необдуманных действий военных и иных должностных лиц и местных депутатов. Мы все — президент Ельцин, депутатский корпус, премьер Силаев — действовали слаженно, как: единая команда. Это наше единство во многом способствовало тому, что та огромная поддержка со стороны народа, которую мы получали в дни переворота, была использована нами тактически правильно, и мы, как мне представляется, близки к завершению этой драматической ситуации. Точнее, ее первого этапа, этапа вооруженного противостояния. Возможно, ликвидация последствий второго этапа может быть даже еще более сложной, по сравнению с первым этапом, задачей.

Я имею в виду те последствия для единства СССР, которые вызвал этот неудавшийся переворот, — сможем ли мы сохранить это единство? Здесь уже много неопределенностей. Эти неопределенности связаны с некоторыми весьма серьезными факторами. Это следующие.

Первый фактор. Полная дискредитация руководства КПСС, да и самой этой партии — Коммунистической партии Советского Союза. Вполне очевидно, что с этого дня, 21 августа 1991 года, она фактически перестает существовать как государственная партия, как правящая страной политическая сила.

Второй фактор. Какой будет концепция нового Союзного договора? — Очевидно, что путч, независимо от того, как он завершится, нанес мощный удар по конструкции этого проекта договора, который мы собирались обсудить и подписать 20 августа. Судя по заявлениям и выступлениям путчистов-заговорщиков, они были против этого договора, полагая, что он «разрушает СССР». Но сам этот путч как раз и разрушил подготовленный Горбачевым вариант договора. — И вряд ли ныне лидеры союзных республик захотят поставить свои подписи под этим проектом договора — ситуация изменилась кардинально — по Союзу ССР нанесен смертельный удар действиями ГКЧП.

Третий фактор. Складывается впечатление, что горбачевская концепция «обновленного Союза» основательно дискредитирована, как и само реформирование общественной системы на базе существующих социалистических ценностей.

Возможно, нам следует избрать иную модель развития — модель конвергенционистского типа, на базе синтеза социалистических и капиталистических элементов. Как и каким образом это следует осуществить — надо всем нам основательно продумать, с учетом складывающейся новой реальности общественно-психологического восприятия последствий путча. ГКЧП — это выразитель наиболее правого, реакционного крыла КПСС, а его поражение способствовало сильнейшей девальвации социалистических ценностей. Во всяком случае, очевидно, что в экономике идея «социалистического рынка», к которому все мы дружно стремились, оказалась подорванной. Теперь нам — и прежде всего Верховному Совету, и Президенту, и Правительству — следует основательно подумать над тем, каким он должен быть, этот рынок — социалистическим или капиталистическим, однако ясно, что ни капитализм, ни социализм не могут рассматриваться как самоцель, целью должно быть общее благо, а социализм — капитализм рассматриваются как инструменты (механизмы) в достижении этого общего блага.

Таким образом, социализм и капитализм — это всего лишь способы достижения социально-культурных и экономических задач. Если в наших условиях капитализм окажется менее эффективным, чем социализм, мы смело должны избрать другую систему, может быть, в большей степени идти по пути конвергенции, используя преимущества каждой из систем. Нас не должны сдерживать догматики-апологеты ни капитализма, ни коммунизма…

Надо отметить, что определенное влияние на тех, кто совершил государственный переворот, оказали лидеры многих стран — Венгрии, Болгарии, Чехословакии (в частности, Александр Дубчек), президент США Буш, премьер-министр Великобритании Мейджор, президенты Аргентины и Финляндии, премьер-министр Японии, парламентарии многих стран, которые созванивались в эти дни с Ельциным и со мной, поддерживали нас, в том числе наше требование освободить Горбачева из режима изоляции. Все они твердо заявили, что единственную гарантию свободного развития СССР они видят на пути мирного развития, осудили попытку военного давления на российских парламентариев, потребовали возвращения в Москву президента СССР Михаила Горбачева.

…Но войска все еще находятся здесь, хотя некоторые части выводятся. Утром я беседовал с Лукьяновым. Он заверил, что хунта дала ему обещание о выводе этих войск.

…Размышляя о причинах переворота, невозможно не думать о системе кадровой политики в государстве. Я думаю, что всякие назначения на крупные должности должны проходить через какое-то «сито» — и профессиональное, и нравственное. Как же это получается, что высшие руководители, глядя нам прямо в глаза, лгут самым наглым образом?

Уважаемые депутаты! Хотел бы вернуться к вопросу о причинах переворота, о том, какие выводы из происшедшей трагедии нам надо сделать, какие решения подготовить и принять для того, чтобы не допустить таких ситуаций в будущем.

Прежде всего, как вы думаете — почему переворот осуществлен накануне подписания Союзного договора? Почему подписание Союзного договора так испугало контрреволюцию, реакцию, путчистов? Не кажется ли вам, что здесь есть очень серьезные, глубинные причины? Вспомните, как нас упрекали (особенно Борису Николаевичу Ельцину доставалось), что российское руководство не желает «обновленного Союза», препятствует разработке Союзного договора, не «желает подписывать его». Сколько было, причем совершенно несправедливой, критики. Но когда мы своими делами доказали, что стоим за единый Советский Союз и за единую Россию, когда мы практически возглавили деятельность по разработке, заключению и подписанию Союзного договора, — вдруг те «критики» развернули свои критические стрелы на 180 градусов, рассуждая следующим образом — если российское руководство соглашается с этим новым «союзом», следовательно, «дело нечистое», «новый союз» никуда не годится, «Договор очень плох!» — Они стали искать какие-то подводные течения, скрытые причины, почему он нам выгоден и почему его не надо подписывать. Отчего-то им не приходит в голову здравая мысль: он нам действительно выгоден в силу одной причины — искренней заинтересованности в сохранении единого Советского Союза. Простая и здравая логика. Никаких хитросплетений в этом деле с нашей стороны нет и не было. Хотя, как вы помните, мы не со всеми статьями договора согласились и намерены были уже в ходе обсуждения у Горбачева выделить эти статьи из текста договора.

Ясна сама подоплека такой тактики обструкционистов: их не устраивает сильная и самостоятельная Российская Федерация в составе СССР. Это — во-первых. Во-вторых, их не устраивает процесс децентрализации жестко централизованной системы власти и управления. И речь, естественно, идет о том, что традиционные партийно-государственные структуры практически полностью лишаются своей власти.

С другой стороны, леворадикальные элементы, так называемые демократы, мечтающие о «роспуске СССР», также не хотели успеха горбачевского проекта «Обновленного Союза». Интересы крайне правых сил из КПСС и крайне левых демократов совпали в этом дьявольском альянсе ГКЧП.

…Сегодня — качественно другая ситуация. ГКЧП сильнейшим образом напугал людей в союзных республиках. Если раньше в оппозицию к Союзному договору «играли», насколько я понимаю, их лидеры, сегодня уже сами люди, по всей видимости, будут поддерживать этих своих лидеров, добивающихся полной независимости от «такого» союзного центра. Во всяком случае, очевидно, что Прибалтика изберет путь независимости, возможна аналогичная ситуация с Молдавией, Закавказскими республиками. И самое важное — как бы не «потерять» Украину? Таким образом, новая ситуация, сложившаяся сегодня, 21-го, совершенно иная, чем два дня тому назад, до 19 августа. Она требует от нас предельного напряжения наших интеллектуальных возможностей и способностей, чтобы попытаться остановить начинающийся вал дезинтеграционного процесса СССР и России, нам необходимо быстро решить вопрос о какой-то форме сохранения единого Союза — пусть в неполном составе республик. Повторяю, все это надо осуществить очень быстро, но исключительно грамотно. Здесь многое зависит от России, ее президента, нашего парламента.

В то же время нам нельзя допустить «охоты на ведьм», попыток расправы с членами коммунистической партии, они — совершенно непричастны к событиям. Партийная бюрократия — это одно, а рядовые коммунисты — это совершенно другое, никакой разницы между последними и беспартийными практически не существует.

Следует разобраться с главными зачинщиками трагедии, в том числе на уровне руководящих кругов этой партии. Не забудем и то, что Горбачев — Генеральный секретарь ЦК КПСС. Знали в ЦК об аресте Горбачева? Почему он (ЦК) не действовал (не протестовал)?Или он (ЦК) действовал — но мы пока что не знаем, каким образом он действовал, какие решения принимал? Все это надо досконально выяснить… Спасибо всем!..»

Доклад произвел, судя по реакции депутатов, членов правительства, представителей СМИ, — сильное впечатление. Выступал я более полутора часов… Иногда реакция была настороженная — например, когда я рассуждал о необходимости смены парадигмы развития — с социалистической на капиталистическую, — обычно лидеры СССР и России, включая Ельцина, избегали такой определенности, используя общий термин — «рынок».

Начались прения, дискуссии. Никто, однако, не взял под защиту ГКЧП, а депутаты-коммунисты были в подавленном состоянии. Возможно, некоторые из них просто не знали ничего о подготовленном «плане ГКЧП», другие ожидали быстрой расправы с нами. В отношении к Горбачеву мнение было почти единодушным — он своей нерешительностью, уступками и многословием привел к мысли о заговоре и мятеже своих же сторонников, возмечтавших о необходимости «сильной руки».

В общем, уже то обстоятельство, что Российский парламент дал самую непримиримую, жесткую, в то же время объективную оценку путчу на глазах всей страны, всего мира, означало поражение организаторов переворота. Собственно, так мы и рассчитывали — вот поэтому с первой минуты путча 19 августа я делал все для того, чтобы 21 августа в 10.00 открылась сессия Верховного Совета. Эта сессия окончательно похоронила ГКЧП и оберегла страну от более масштабной катастрофы — применения силы и неизбежных жертв. ГКЧП, как попытка руководящего звена КПСС совместно с высшими должностными лицами СССР «перевести» демократический процесс на «управляемую законность», потерпел полное поражение. Контрреволюция быстро превратилась в революцию.

Какой путь изберут республики? Сможет ли Горбачев реально вернуться к власти? Извлек ли он урок из своей личной трагедии, трагедии Великого государства? Эти мысли, может быть беспорядочно, но постоянно теснились в голове, когда я объявил перерыв.

В перерыве залы и коридоры Белого дома стали заполняться новыми людьми. Пришел Эдуард Шеварднадзе, сообщил, что он все эти три дня был «вместе с вами», на улице, среди народа, поддерживающего наше сопротивление. Пришли депутаты Верховного Совета СССР, иностранные дипломаты; зашли Анатолий Горбунов и Рюйтель (председатели Верховных Советов Латвии и Эстонии), Прунскене, заместитель главы правительства Литвы; они спрашивают: «Руслан Имранович, какой будет позиция России в отношении нашей независимости?» Я ответил: «Российское руководство не будет препятствовать в самоопределении ваших республик. Это — позиция Верховного Совета. Но лучше, если вы пройдете к Ельцину, президенту России, и с ним согласуете этот вопрос…» Ушли к Ельцину. Тут же звонит Ландсбергис — председатель Верховного Совета Литвы, поздравляет с победой. Я отвечаю, что еще рано говорить о победе, путчисты все еще не отвели войска от ближних подступов к Белому дому. Он говорит, что «это, видимо, уже не имеет значения, — по его сведениям, заговорщики направились к Горбачеву, «на переговоры». Я, смеясь, отвечаю: «Если они такие конспираторы, что даже в Вильнюсе знают их секреты, — тогда действительно можно сказать, что мы победили. Задает аналогичный вопрос, какой задавали его коллеги. Я ответил ему почти то же самое, что сказал ранее его соседям по Прибалтике…

Поступают сведения, что войска выводятся из Москвы, что путчисты — в воздухе, летят к Горбачеву. В наших рядах вспыхивает необычайная «любовь к Горбачеву!». Все заражены мыслью — «Скорее — к Горбачеву!». На помощь Президенту СССР! Привезти в Москву! Мне все это смешно. Растет число потенциальных «спасателей» — от самого Ельцина, вице-президента Руцкого, премьера Силаева — до наших рядовых депутатов и прочих «отважных деятелей», готовых рисковать собой во имя «спасения Президента СССР».

После перерыва сессия Верховного Совета возобновляет свою работу, обсуждается только один вопрос — кого направить для «спасения» Горбачева. Вызывается Силаев (он с утра снова в Белом доме), Руцкой, Полторанин, Бурбулис, Шахрай и т. д. Решили направить Руцкого (в сопровождении группы следователей во главе с Генеральным прокурором — для задержания заговорщиков. На сессии я не сообщил, что эта группа уже направлена рано утром)… В общем, работали до позднего вечера, обсуждая ситуацию, заслушивая мнение коллег-депутатов, анализировали наши действия, промахи и ошибки, новую ситуацию в стране…

К вечеру стало окончательно ясно, что битву с ГКЧП мы выиграли… Непрерывно из разных концов страны звонят руководители местных органов власти, радостно поздравляют. Звонят из множества стран — главы парламентов, встречавшиеся со мной ранее парламентарии и предприниматели, представители международных организаций, члены правительств, издатели (которые публиковали мои книги в разных странах мира), мои коллеги — ученые из Москвы, Ленинграда, Киева, Новосибирского научного центра, из разных городов мира — все поздравляют. Тысячи телеграмм… Особенно много из Грозного, Махачкалы, Алма-Аты…

Я очень устал. Поехал домой. Семья в сборе, ждут меня. Нет только сына, Омара. Он учится в США, в университете Адама Смита. Все радуются и плачут. А на ТВ неистовствуют журналисты — цензура сметена — непрерывно показывают «картинки» — эпизоды нашей борьбы и победы, непрерывные интервью с людьми, которые мне неизвестны, но «благодаря которым демократия — победила». Так, уже к концу первого дня после победы над ГКЧП начиналась история фальсификации событий трех дней и двух ночей августовской трагедии. «А где был ты?» — спрашивает меня жена, Раиса, смеясь…

Михаил Горбачев в Российском парламенте

…Ночью 21 августа освобожденного Горбачева «вернули» в Москву, на том же самолете возвращались (как арестованные) «посланцы» ГКЧП — генералы Крючков и Варенников. Еще с утра 22-го парламентарии знали об «освобождении» Горбачева — они все время задавали мне вопрос: «Когда здесь появится Горбачев?» Я позвонил в Кремль, попросил соединить меня с Горбачевым. Его не было, но помощник заверил, что немедленно передаст сообщение о моем звонке президенту, как только тот появится в Кремле. Вскоре Горбачев сам позвонил мне. Я тепло поздоровался, поздравил с завершением личной трагедии, поинтересовался самочувствием Раисы Максимовны, рассказал о настроениях наших депутатов, их желании выслушать его на сессии Верховного Совета России. Горбачев согласился, сказал: «Верховный Совет России, возглавлявший борьбу, заслуживает, чтобы я исполнил его просьбу. Я хочу лично поблагодарить всех ваших депутатов. И тебя благодарю особо, Руслан Имранович!»

Примерно в 14 часов 22 августа Михаил Горбачев открыл дверь в кабинет Ельцина в Парламентском дворце и вошел. Мы с Ельциным ждали его и тепло поздоровались. Горбачев сразу же, очень эмоционально, стал вспоминать все то, что с ним произошло. Ельцин, не перебивая, довольно долго слушал его, затем я вынужден был напомнить, что у нас в 15.00 начинается заседание Чрезвычайной сессии Верховного Совета. И ему, Горбачеву, надлежит выступить не просто с «выражением благодарности за свое освобождение», а с серьезным анализом всей сложной ситуации, сложившейся в СССР в результате попытки военно-государственного переворота. Готов ли он, Горбачев, к такому ответственному докладу?

— Имейте в виду, — предупредил я Михаила Сергеевича, — многие наши депутаты будут обвинять вас в том, что своим попустительством вы допустили эту трагедию, в том числе в области кадровой политики. Поэтому хотелось бы, что бы вы, Михаил Сергеевич, очень серьезно отнеслись к этой встрече с нашими депутатами — ведь они, прежде всего, мобилизовали москвичей на оборону от ГКЧП, создали Сопротивление и обеспечили поражение заговорщиков. Ваши депутаты, то есть Верховный Совет СССР, вас не защитили, и все они, в том числе «великие демократы попрятались или уехали за границу, выжидали, «кто — кого». Так что наши парламентарии — это серьезные люди, они обозлены, раздражены.

— Ну, Руслан, ты многого хочешь от меня. Так сразу большой доклад я не сделаю. Конечно, я выступлю, расскажу и объясню причины этого ГКЧП, и все их предательство, и многое другое, но серьезный анализ — это в следующий раз, надо все обдумать, — ответил Горбачев.

— Михаил Сергеевич! — обратился Ельцин. — У нас ситуация была тяжелее, не было даже секунды свободного времени, когда 21-го утром, все еще в окружении войск ГКЧП, открылась сессия Верховного Совета. Руслан Имранович сделал очень хороший доклад. А у вас ведь было время — и в Форосе, и когда летели на самолете, и вчерашняя ночь. И сегодняшний день. Разговор будет серьезный — Председатель Верховного Совета прав, вам следовало бы хорошо подготовиться…

Горбачев ответил, что, в общем-то, он готов, объяснит ситуацию. — «Не беспокойтесь за меня, я найду что сказать…» Чувствовалось, что он надломлен основательно.

И вот, ровно в 15 часов, мы трое — я, Горбачев и Ельцин (Ельцин сам определил порядок нашего «шествия» в президиум парламента) — входим в большой зал заседаний Верховного Совета России… Огромный зал, битком набитый нашими депутатами; здесь же — множество журналистов, депутаты Союзного парламента и Моссовета, провинциальные лидеры и местные депутаты; аплодисменты, приветственные возгласы… Я открываю заседание, приглашаю в президиум Силаева и Руцкого и тут же даю слово Ельцину — при этом прошу его вести заседание — чувствую, что ему этого очень хочется — событие, несомненно, имеет историческое значение.

Ельцин поздравил всех с победой, сообщил, что он уже второй день работает вместе с Горбачевым, решая в первую очередь кадровые вопросы, и затем предоставил слово Горбачеву.

Горбачев свое выступление начал с того, что отдал должное позиции руководства Российской Федерации, выделил выдающуюся роль Президента России в этих событиях — Бориса Николаевича Ельцина, Верховного Совета, депутатов России. Он сообщил, что заговорщики от него требовали в ультимативной форме передать обязанности президента Янаеву, а самому подать в отставку. При этом начальник его канцелярии Болдин сообщил ему, что Президент России и его соратники якобы уже арестованы, рассчитывать не на кого; они, по его словам, пытались морально сломить и заставить уйти в отставку его, Горбачева.

Горбачев попытался сделать анализ причин переворота и его провала — «авантюристов ни народ, ни армия не поддержали». Так, он сразу сообщил, что «всю ночь работал», договорился о встрече с главами девяти республик, о назначении новых руководителей Министерства обороны и КГБ — соответственно Евгения Шапошникова и Вадима Бакатина, а также о переводе воинских подразделений из структур КГБ в систему Министерства обороны. Сообщил о своем теплом «взаимодействии с Ельциным в решении некоторых важных вопросов»…

Зал буквально взорвался негодованием, когда Горбачев стал говорить о якобы «хорошей» позиции некоторых членов правительства, «неоднозначности ситуации», необходимости «ревизии» в рядах руководства КПСС и т. д. Зал глухо гудел, был явно недоволен тем, о чем говорил президент.

После 40-минутного и довольно сумбурного выступления Горбачева недовольство депутатов стало настолько очевидным, что он поторопился завершить свое выступление. Тут же у микрофонов выстроилась очередь парламентариев, посыпались вопросы. Привожу выдержки некоторых вопросов и ответов на них, по стенограмме этого заседания (в отредактированном виде).

Вопрос. Михаил Сергеевич, вы в курсе того, кто из членов Правительства СССР поддержал ГКЧП, а кто выступил против? Вы почему-то ничего не сказали об этом. Почему?

Горбачев. Борис Николаевич… передал мне стенограмму заседания Кабинета министров СССР, но я ее еще не читал.

Ельцин. А вы, Михаил Сергеевич, зачитайте, — вот стенограмма.

Ельцин передал несколько страниц текста с записями Горбачеву. Горбачев взял эти листки бумаги.

Горбачев. Да, вы мне напомнили — Примаков мне говорил, что заявил свою негативную позицию по отношению к ГКЧП. Воронцов Николай Николаевич… — И опять начал говорить о чем-то другом.

Ельцин. Михаил Сергеевич, зачитайте этот документ.

Это стенографическая запись заседания Кабинета министров 19 августа в 18 часов. Это час, когда должен был начаться первый штурм Дома Советов.

Горбачев. Я сейчас это сделаю. Я закончу свою мысль и зачитаю. Я тоже не читал этот текст.

Но Горбачев снова перешел к объяснению, почему он отстранил министра иностранных дел СССР Александра Бессмертных, какие задачи стоят перед новым Кабинетом министров и т. д., а с места все время депутатские возгласы: «Вы все-таки зачитайте документ».

Горбачев. Я зачитаю, зачитаю. Вот и уже вопросы есть, и я сразу зачитаю…

И снова увлекается, словно не замечая приходящую в негодование аудиторию, продолжает излагать свои мысли, несозвучные с теми, которые доминируют в парламентской среде в эти минуты.

Первое… Таким образом, необходимо прежде всего продолжение курса на преобразование и организация соответствующей структуры власти, способной взять на себя ответственность и продолжать начатое дело, — это самая главная гарантия предотвращения попыток переворота.

Второе. Мы должны идти — и быстрее, к Союзному договору… Мы на правильном пути… Создается единая следственная бригада из следователей СССР и РСФСР, и она будет вести расследование. (Шум в зале, выкрики.)…Они будут докладывать об этом, а мы будем информировать и вас, и Верховный Совет страны, как идет этот процесс. (Шум в зале, выкрики.)… Вы не усложняйте мою задачу, у меня ситуация и так непростая. Не усложняйте… Я думаю, демонстрируя такой подход, мы должны показать и зрелость, и свои достижения, которые мы имеем… Виновные должны понести самую строжайшую ответственность. При этом надо избегать «охоты на ведьм». Я думаю, вы с этим согласитесь. (Шум в зале, выкрики, откровенные протесты,)…Если вы не будете слушать… (Шум в зале.) Ну, я думаю, вы же понимаете… Для меня, например, некоторые вопросы ясны, абсолютно ясны. (Шум в зале, выкрики.) Тихо, тихо. Не торопитесь… Верховный Совет СССР соберется 26 августа. Верховный Совет СССР — это такие же депутаты, как и вы. (Шум в зале, выкрики, недовольство парламентариев.) Товарищи просили сказать, что все республики, как и в эти тревожные дни, заняв твердую позицию и поддержав Россию, когда… (Негодование аудитории, выкрики.)

Депутаты громко обмениваются между собой репликами и фразами. Из них ясно, что они прежде всего недовольны тем, что Горбачев совершенно не разобрался в ситуации. В частности, республики и их руководители или заняли позицию поддержки ГКЧП, или замерли в страхе. А Верховный Совет СССР в эти дни вообще не дал о себе знать — есть ли он, или его нет.

Горбачев. Я думаю, что руководство России, заняв ясную позицию, доведя до сведения населения все то, что происходит в Москве, повернуло всю ситуацию и в союзных республиках, в которых Верховные Советы, правительства заняли другую позицию (поддержки ГКЧП. — Р.Х.). Эта их позиция — для меня — тяжелейшая драма! А знаете ли вы, кто мне привез ультиматум? — начальник моего президентского аппарата Болдин. Человек, которому я полностью доверял, полностью. Шенин, член Политбюро, секретарь ЦК КПСС (шум в зале), Бакланов, мой заместитель по Совету обороны, секретарь ЦК КПСС. Четвертый, кто был с ними, — это Варенников, генерал армии.

Теперь я перейду к тому, чтобы зачитать те записи, которые мне передал Ельцин.

Это краткое изложение заседания Кабинета министров СССР 19 августа 1991 г., в 18 часов, председательствует Павлов (глава Кабинета министров СССР). Как видно из текста, вначале Павлов произносит своего рода «вводную речь», а затем четко требует от подчиненных ему министров поддержать ГКЧП.

Выступают министры: Катушев (внешняя торговля), Чурилов (нефтегазпром), Орлов (финансы), банкир Виктор Геращенко — все поддерживают чрезвычайные меры. Министры Гусев, Рябов, Шадов, Догужиев, Тимошишин, Давлетова, Строганов, Тизяков, Сычев и целый ряд других также выступили в поддержку ГКЧП. Маслюков, заместитель Павлова, вступил с ним в перебранку. Видимо, догадался, чем все это закончится, — человек, несомненно, умный. Почти так же выступил другой заместитель Павлова, Владимир Щербаков. Он сообщил, что в 3–4 дня надо проработать все вопросы и предложения по использованию мобилизационных резервов. Отношение к ГКЧП не сформулировал: «Определить позицию пока не могу, но таких, как Тизяков и Стародубцев, хорошо знаю — ничего полезного не жду /» Министр Воронцов сообщил, что утром 19-го на заседании Президиума Верховного Совета РСФСР действия ГКЧП признаны неконституционными, и предложил свое посредничество в установлении контактов с российским руководством. Это предложение было отвергнуто. Воронцов выступил против ГКЧП. Практически не выразил своей позиции Губенко, хотя и не одобрил действия по устранению Горбачева и введения ЧП, сослался на то, что якобы завтра, 20-го, он встречается с интеллигенцией, она не поймет ГКЧП.

Трагично, но никто из более чем 100 министров и иных высших должностных лиц, принимавших участие в этом заседании, не позвонил ни Ельцину, ни мне, ни Силаеву. В общем, пришлось Горбачеву прочитать все, что говорили «его» министры, дружно проголосовавшие за его отстранение. Конечно, ему не хотелось это делать, было стыдно и за них, и за себя. Это видели все. Горбачев с облегчением вздохнул, когда закончил читать текст и сказал: «Теперь я буду читать вопросы, которые мне задают российские депутаты, может быть, на что-то мы уже ответили».

Ельцин. Давайте будем сначала отвечать по ранее поданным запискам.

Горбачев. Здесь есть предложение депутатов Степашина и Кобеца по КГБ и по Вооруженным силам. Сообщаю, мы уже освободили Моисеева от должности начальника Генерального штаба и утвердили генерала Лобова. Мы намерены Грачева, командующего десантными войсками, утвердить к Шапошникову первым заместителем министра обороны. Министром назначен Шапошников Евгений Иванович. Нами приняты такие и другие кадровые решения. Я не буду все оглашать. Все, кого мы утвердили, внесут в ближайшие дни новые предложения. Однако предстоит серьезная кадровая расчистка. Не беспокойтесь! Договорились? Все!

…Наивный Горбачев! Какое там — «договорились»? Трепка только начиналась…

Новиков. Михаил Сергеевич, вы в очередной раз успели подтвердить свою приверженность социализму. Одновременно вы сообщили, что собираетесь заниматься усовершенствованием КПСС. Я задаю вопросы: первый вопрос — не считаете ли вы, что социализм должен быть изгнан с территории Советского Союза? Второй вопрос: не считаете ли вы, как это полагает фракция беспартийных депутатов РСФСР, что Коммунистическая партия Советского Союза должна быть расформирована как преступная организация? (Аплодисменты.)

Горбачев. Ну что же, вопрос поставлен откровенно. Отвечаю вам предельно откровенно.

Первое. Если вы поставите задачу перед Верховным Советом и правительством Российской Федерации и всеми Верховными Советами и правительствами союзных республик — изгнать социализм с территории Советского Союза, эту задачу не удастся нам с вами решить. Потому что это очередной вариант крестового похода, религиозной войны.

Второе. Социализм, как я его понимаю, это — определенные убеждения людей не только в нашей стране, но и в других странах, и не только сегодня, но и в другие времена, и мы с вами провозгласили свободу убеждений, плюрализм мнений. (Шум в зале.) Нет, вы уж послушайте, вы сами хотели, чтобы я ответил откровенно. Как вы ставите вопрос, так откровенно я и отвечаю, как я думаю. (Шум в зале, недовольные выкрики.) Тогда не задавайте таких вопросов, по которым я должен доклад делать, исходя из вопроса. Задачу изгнания социализма с территории Советского Союза никто не вправе ставить, и это вообще очередная утопия, больше того, это есть самая настоящая «ловля ведьм». Человек имеет право на взгляды, выбирает движение, партию или вообще стоит вне партии.

Третье. Когда вы говорите — партию запретить как преступную организацию, — не могу согласиться, потому что в этой партии есть люди, есть течения, есть группы, которые встают на преступный путь, мешают нам и даже стали соучастниками такого преступления — конечно, они должны понести ответственность, одни — политическую, другие — судебную. Но я никогда не соглашусь, что мы должны разгонять коммунистов — рабочих, крестьян, — о чем я ранее говорил.

Запретить партию как преступную организацию — это не верно. Я отвечаю: есть люди, которые оказались у руководства партии и страны, и в Секретариате ЦК КПСС, у которых не хватило мужества (и там шла драка три дня), чтобы выступить в защиту своего Генсека. Есть партийные комитеты, которые приняли решение сделать все для того, чтобы помогать этому так называемому ГКЧП, эти люди должны отвечать — каждый в меру своих «заслугНо объявить преступниками миллионы рабочих и крестьян, на это я никогда не соглашусь. Тем более в программе КПСС, которая вынесена на обсуждение, цели поставлены такие, что вам трудно даже с ними конкурировать с точки зрения демократичности положений. Если эта программа будет принята, то те, кто остается на позициях этой программы, это будут демократы, которые будут вместе с вами.

Академик Рыжов, депутат Верховного Совета СССР. Михаил Сергеевич, я хотел бы, чтобы вы выразили свое мнение по такому очень важному вопросу: Вы провели, как вы сообщили нам, очень неплохие назначения на важные, ключевые правительственные посты. Но ключевое значение, а также большой общественный резонанс будет иметь назначение на пост премьер-министра СССР. Мне думается, и, наверно, коллеги меня поддержат, что этот пост следовало бы отдать представителю России. И я считаю, что в России есть очень хороший кандидат, профессионально хороший, — это Иван Силаев (бурные аплодисменты), если он, конечно, согласится. Хотелось бы знать ваше мнение по этому вопросу.

Горбачев. Ельцин знает мою позицию в этом вопросе. Когда мы обсуждали этот вопрос до сегодняшних трагических событий, на Совете Федерации СССР, я сказал, что президент и премьер-министр Союза должны представлять Россию. В отношении вице-президента моя точка зрения состоит в том, что он должен представлять республики, являясь их выдвиженцем. Лучше всего из Средней Азии. (Шум, недовольство в зале.)

Подождите, подождите, я вам говорю о том, что мы обсуждали на Совете Федерации до 19 августа. Это касается новых органов власти в обновленном Союзе — эта моя позиция останется прежней.

Другое дело — вторая часть вопроса. В связи с тем, что ситуация особо острая с Кабинетом министров СССР, — и я вижу, вы разделяете это мнение, — мы договорились о следующем: в течение двух — максимум трех дней все руководители союзных республик обсудят эту ситуацию, чтобы выработать единый подход в формировании Правительства СССР.

Товарищи из республик высказались в том плане, чтобы при формировании Правительства СССР в большей мере, чем ранее, была отражена специфика республик.

Вопрос. Михаил Сергеевич, что происходит в настоящее время на Старой площади, в ЦК КПСС?

Горбачев. По моей информации, там, в здании ЦК КПСС, происходит нечто такое, что следует остановить. Но я дал согласие на то, чтобы принять меры. Эмоции, однако, надо контролировать. Сейчас всем нужна ясная голова.

Реплика Ельцина. Там происходит арест имущества и опечатывание кабинетов руководящих деятелей ЦК КПСС и ЦКРКП.

Горбачев. С этим не стоит торопиться, надо основательно разобраться.

Арутюнов. Михаил Сергеевич! Вопрос такой. Среди защитников российского Белого дома существует одно мнение, что обо всем, что произошло, вы якобы тали заранее. Эту точку зрения подтверждает и интервью, данное Лукьяновым 19-го, где он заявил, что с вами советовался, был согласован персональный состав этой заговорщической группы ГКЧП. И единственно, о чем вы не договорились, это о том, что нужно, мол, этот состав согласовать на Верховном Совете СССР. Я хотел бы знать вашу позицию по этому поводу.

Горбачев. Я думаю, многие должностные лица, конечно, сейчас будут пытаться вывернуться, оправдаться. Силы, которые потерпели поражение, придумают что угодно. Утверждение, что я знал «что-то» и даже «одобрил это» — грубейший вымысел, попытка бросить тень, скомпрометировать меня, потому что им не удалось шантажом сломать президента, им не удалось от меня ничего получить, никакого документа, ни заявления, ни выступления в их поддержку. После того как я услышал по радио, что я нахожусь в таком состоянии здоровья, чтобы якобы не способен вообще ни мыслить, ни действовать, я понял: в ближайшие часы будет сделано все, чтобы привести мое состояние в соответствие с этим заявлением заговорщиков. Поэтому нами в Форосе были предприняты все меры: отказались от пищи, доставлявшейся нам, начали питаться тем, «что под рукой». Усилили имевшуюся там охрану, все расположили «кольцами», все сконцентрировались и начали жить уже по осадной психологии. Поэтому я думаю, что это все делается для того, чтобы оклеветать меня, поскольку сломить морально не удалось. Теперь пустили новую ложную версию: президент заодно с путчистами!

Из зала. Лукьянов врет, значит?

Горбачев. Во-первых, я этого заявления еще не видел и не слышал. Если он это говорит — он преступник. С Лукьяновым я ведь не разговаривал, ни с кем не разговаривал из этой хунты.

Ельцин. Товарищи, для разрядки. Разрешите подписать Указ о запрещении деятельности российской Компартии (Бурные аплодисменты. Ельцин подписывает Указ.)

Горбачев. Я не знаю, что там написано и как он называется. Если так, как сказал Борис Николаевич, то Верховный Совет России, который столько сделал и должен еще сделать, сейчас в этом случае вряд ли должен поддержать президента Бориса Николаевича, которого я уважаю и… (Выкрики из зала.) Одну минутку, не вся Компартия России участвовала, не все коммунисты России участвовали в заговоре и его поддерживали. (Выкрики из зала.) Поэтому, если будет установлено, что российский Центральный комитет Компартии и какие-то комитеты в областях солидаризировались с этим ГКЧП, то я бы такой Указ поддержал. Но запрещать Компартию в целом — это, я вам прямо скажу, будет ошибкой со стороны такого демократичного Верховного Совета и Президента России. Поэтому точно ли назван Указ?

Хасбулатов. Михаил Сергеевич, Указ не о «запрещении», а о «приостановлении» деятельности российской Компартии до выяснения правоохранительно-судебными органами ее причастности ко всем этим событиям. Это совершенно законный Акт.

Ельцин. Да, Руслан Имранович правильно пояснил. Указ не о «запрещении», а о «приостановлении» деятельности КПСС и Российского ЦК КП и их комитетов на территории России.

Горбачев. Это — уже другое дело. Я обращаюсь к вам, депутаты: будьте до конца демократами. И тогда с вами будут все подлинные демократы, все здравомыслящие люди… Там, где будут требоваться самые решительные меры и оправданы ситуацией, а ситуацию мы с вами пережили такую, из которой вытекают очень тяжелые уроки, — с моей стороны будут приниматься (на основе совета со всеми вами, это очень важно) самые решительные меры. К этому я готов и морально, и политически. Но до конца буду настаивать на том, что если мы расколем обгцество, не пойдем на объединение демократических движений и сил всего здорового общества, то будет драка в нашем обществе. А мы ее должны сейчас избежать, и люди ее тоже не приемлют. Вы обратили внимание, как часть людей прореагировала: «Давайте порядок», «іДавайте Брежнева, давайте Сталина, лишь бы был порядок». Поэтому мы должны показать, что мы можем решать дела и должны решать их в условиях законности и демократии. Я буду настаивать на таком способе действий. Но это не в ущерб решительности и твердости…

Еще множество вопросов было задано Горбачеву. Он отвечал длинными рассуждениями, отвлекаясь и сбиваясь с мысли на мысль. Депутаты его «добивали», иронизируя вслух, перебивали вопросами.

Мне, откровенно говоря, стало жалко Горбачева. Я шепнул Ельцину: «Надо заканчивать». — «Почему?» — спросил Ельцин. «Да попросту жаль его!» — ответил я. Ельцин согласно кивнул. Затем обратился к депутатам:

«Уважаемые народные депутаты! Полтора часа президент на трибуне (выкрики: «Мало!»), а сейчас… дело в том, что в 6 часов заседание «девятки» (руководителей союзных республик. — P.Х.). И мы должны — президент страны и я — там быть и продолжить сегодня обсуждение принципиальных вопросов: о народном хозяйстве, о кадрах и так далее. (Шум в зале.) Поэтому я хотел бы просить вашего разрешения на закрытие нашего собрания, поблагодарить президента Горбачева за то, что захотел с вами встретиться, поблагодарить вас за твердость и решительные действия, которые подавили путчистов. До свидания. Спасибо».

Я. Борис Николаевич, дайте слово Хаджиеву, он давно стоит у микрофона.

Ельцин (недовольно соглашается). Одну минуту, не расходитесь! Хаджиев, пожалуйста!

Хаджиев. Я хочу сказать, я не принимал участие в ГКЧП, меня не стоит записывать в их союзники.

Ельцин. Хорошо! Хаджиев — не путчист! (Смех в зале.) Спасибо, уважаемые депутаты.

…Общее впечатление от выступления Михаила Горбачева и его ответов на вопросы у меня сложилось противоречивое. Как оказалось, он еще не пришел в себя от пережитого шока, не освоил ситуацию, не «переварил» всей информации и дезинформации, колоссальным потоком хлынувшей к нему В целом речь его, ответы на вопросы были слабыми, часто Горбачев переходил без связи от одной темы к другой, вплетая в ткань сложнейших политических событий личные, семейные переживания.

И еще одно. По-видимому, президент внушил себе, что его, Горбачева, российские депутаты встретят как героя. Это была наивность с его стороны, крайне ошибочное мнение — депутаты в течение двух дней и трех ночей, без сна, ходившие рядом со смертельной опасностью, бросавшиеся под танковые колонны на подступах к Белому дому, охрипшие от споров и разговоров с десантниками, убеждая их отказаться от черных замыслов, во многом обвиняли самого Горбачева в трагедии. Ими вспоминались его кадровые просчеты, бесконечные обсуждения программ реформирования экономики, нерешительность в этой области. Они подметили склонность к альянсу с реакционерами и его поддержку областных и республиканских партийных бонз, всей огромной, провинциальной Вандеи, открыто боровшейся с российским руководством. Конечно, надо было президенту, по крайней мере, твердо заявить о своих позициях по ряду вопросов. Как мне представлялось, чисто логически он должен был, во-первых, поблагодарить российских депутатов, отметить выдающуюся роль москвичей; во-вторых, признать свою личную вину за кадровую политику и иные просчеты; в-третьих, наметить тип ориентира развития страны, включая судьбу Союзного договора — уже с позиций качественно новых условий. А Горбачев даже не понял, что за три дня вся страна стала другой, а существующая система управления — рухнула.

В общем, что-то об этом он говорил, но как-то витиевато, расплывчато, неопределенно и поэтому неубедительно. Отсюда — и реакция «зала» — речь его постоянно перебивалась выкриками депутатов, которые вели себя довольно бесцеремонно. В общем, президент сник, в какой-то мере растерялся. Да и Ельцин его довольно жестко «прижимал», выдвигая те или иные требования и добиваясь от Горбачева согласия на какие-то решения. Это было, конечно, не очень благородно и даже жестоко.

После закрытия собрания два президента и я вошли в кабинет Ельцина. Разговаривали часа два. Президент СССР был весь во власти эмоций: вспомнил, как он впервые услышал мой голос но Би-би-си, где я давал оценку членам ГКЧП как государственным преступникам и зачитал воззвание «К гражданам России», в котором мы обратились за поддержкой к народу для подавления путча. — «Я сказал Раисе Максимовне, — рассказывал президент, — если Россия поднялась на защиту Конституции, до освобождения осталось ждать не долго». — «Что вам ответила Раиса Максимовна?» — задал я быстро вопрос.

— Она сказала, что никогда бы не подумала, что нашим спасителем окажутся Ельцин, Хасбулатов и их соратники, — был ответ.

— На этом ошиблись и заговорщики, полагая, что мы ни в коем случае не будем добиваться вашего возвращения в Кремль, — сказал я.

— Да, вы здорово переиграли этих предателей, — согласился Горбачев.

Время подходило к заседанию Президиума Верховного Совета России, я попрощался с президентами и вышел из кабинета.

Так контрреволюция превратилась в величайшую Революцию конца XX столетия, она смела заговорщиков.

Но эти контрреволюция и Революция означали и смертельный удар по СССР — далее начался динамичный развал системы Великой империи, буквально по блокам… Таким образом, операция «Гром», разработанная КГБ во главе с его председателем Крючковым, оглушительно грянула над СССР, разбросав огромное государство по кусочкам…

Депутаты требовали от меня выступления с большим докладом перед завершением Чрезвычайной сессии Верховного Совета. Председатели комитетов и комиссий, которым было необходимо качественно обновить весь пакет законопроектов, настаивали на таком докладе. Им нужны были политические ориентиры. Все смутно понимали, что начинается новая эпоха, хотя конкретно не представляли себе характер этих изменений. Они признавали за мной теоретическую подготовку, позволяющую достаточно точно улавливать общественные настроения, уметь формулировать тенденции в точных категориях, к тому же, внимательно наблюдая за мной в «роковые дни», сделали свои выводы — признали меня не просто руководителем парламента, а лидером.

Но другая часть, те, которые называли себя «демократами», хотя и признали меня в качестве лидера, но с огромной внутренней завистью и даже яростью, готовые в любую минуту нанести удар в спину. Они считали, что я во многом перехватил инициативу у Ельцина, оттеснил его от главного политического процесса, «явочным порядком» превратил Верховный Совет России в главную политическую силу. Они откровенно боялись моего политического возвышения не только в России, но и в СССР. Они, эти «демократы», понимая, однако, что от Ельцина, как аналитика новой ситуации, мало пользы, также хотели, чтобы с таким докладом выступил я, глава парламента. Пришлось согласиться — общество ждало новых идей именно от нас, российских парламентариев, — центр политической жизни мощно сдвинулся от Кремля в направлении Парламентского дворца России.

Фрагменты доклада на сессии Верховного Совета России, 24 августа 1991 года

Центральной идеей моего доклада была идея существования своеобразного Общественного договора между народом России и федеральными властями как следствие августовской Революции — эту концепцию я разъяснял и ранее Ельцину, а также парламентариям, в беседах и выступлениях перед ними. При этом мной неизменно подчеркивался тот ограничитель, за которым невозможен этот Общественный договор: во-первых, мы, власть, не должны использовать в качестве инструмента политики обман избирателей по самым разным вопросам; во-вторых, ухудшение материального и социального положения, по сравнению с достигнутым при социализме уровнем.

Как правило, собеседники (или аудитории) соглашались с идеями такого «общественного согласия» (или договора), хотя, возможно, не совсем понимали суть этого вводимого мной в оборот политического термина в данной ситуации. Эту идею я также изложил 24 августа в ходе последнего дня работы Чрезвычайной сессии Верховного Совета России.

«…Уважаемые депутаты! После недавних трагических событий наши задачи, парламента, президента, правительства, усложнились. Па нас легла основная задача по подготовке нового государственно-политического устройства страны, хотя не мы начинали всю эту затею с новым Союзным договором. Очевидно и то, что мы не можем отныне ждать от союзного центра указаний относительно того, как осуществлять экономические реформы. Стало предельно ясно, что мы сами, и только мы сами, можем их провести. При этом следует исходить из немедленной легализации принципа частной собственности, — правда, мы это уже осуществили, но в создавшихся условиях, как представляется, его звучание должно быть иным… Опора на две несущие конструкции (две силы) должна стать как бы основой мощной экономической политики России: это — государственная экономическая деятельность и развитие предпринимательства.

Государственная активность. Она должна воплотиться, во-первых, в нормативном управлении народным хозяйством, не давая ему войти в штопор (хозяйственную разруху); во-вторых, в проведении самой глубокой экономической реформы, суть которой состоит в трансформации всей экономической системы в другую, альтернативную рыночную экономическую систему: в-третьих, всю эту политику следует осуществлять таким образом, чтобы не ухудшить положение общества. Оно нам такого права не предоставило. Нам нужна «смешанная экономика» со всеми видами и формами собственности, включая полное признание частной собственности.

Частнопредпринимательская активность. Это — быстро нарождающаяся функция новою слоя производителей товаров и услуг. Без форсированного развития этой среды невозможно создать рыночную экономическую систему. Хочу напомнить, рынок — это прежде всего конкуренция. Простое наделение кого-то чем-то — это далеко не рынок и не может привести к тем результатам, к которым мы стремимся. Поэтому следует очень осторожно подходить к политике денационализации экономики (политике приватизации). Необходимо создавать рыночные инструменты, в том числе различные банки, иные кредитные институты, кооперативные и акционерные общества, биржи, фонды и т. д.

Этой политике должна предшествовать серьезная законодательная база, создающая инфраструктуру рынка, прежде всего во власти финансовых инструментов. Следовательно, чтобы появился рынок, необходимо обеспечить механизм функционирования — банки, кредитные институты и учреждения, биржи, различного рода финансовые инструменты.

Одновременно осуществлять работу по подготовке к приватизации. Для этого необходимо иметь хорошо подготовленные кадры управляющих (менеджерские кадры), их у нас нет. Если мы будем «передавать» государственные предприятия «кому попало», нас ждет неудача… Указанные две качественно новые экономические функции государства должны быть конкретизированы законодателем совместно с исполнительной властью. Верховный Совет должен, после сегодняшнего завершения Чрезвычайной сессии парламента, сосредоточить свою основную работу в комитетах и комиссиях с целью подготовки большого пакета проектов законов, исходя из новой обстановки и новых задач. Эту работу мы должны были выполнять вместе с правительством — но его нет, как нет и союзного правительства. Президент обещал, что в ближайшие дни предложит Верховному Совету свои кандидатуры на пост Российского правительства. Но наша работа не должна зависеть даже от этих моментов, хотя они серьезно ее усложняют, только что мы показали, что в самые ответственные и решающие для судеб Отечества времена мы находим свой собственный путь. Так должно быть и в той обстановке, когда высшая неопределенность постигла будущее СССР, а Россия осталась без исполнительной власти. Тот самый Общественный договор, о котором я неоднократно говорил, — напоминаю — это согласие и мир в обществе. Некоторые радикалы настаивали на том, чтобы начать гонения на коммунистов, «созвать Чрезвычайный съезд народных депутатов и ликвидировать «систему советов» и пр. Мы созвали Чрезвычайную сессию Верховного Совета в реальных условиях чрезвычайного события. Те задачи, которые мы ставили перед этой сессией, мы решили — разгромили ГКЧП, теперь перед нами еще более сложные задачи — их не решишь методом «чрезвычайных съездов».

Нужна умная, тяжелая, творческая работа. Нужно разобраться и с причинами, и с обстоятельствами, которые привели к ГКЧП. Хотя мы почти неделю занимаемся поисками ответа на этот вопрос, полагаю, что причины — глубже, а переворот мыслился масштабным — мы не знаем ни глубины его, ни основных действующих лиц, остающихся «за кулисами», ни многого другого, что нам надлежит знать, если мы — власть, избранная народом и для служения народу. Поэтому нам следует сформировать Парламентскую комиссию для тщательного расследования этой «темы» — темы ГКЧП. Проект постановления Верховного Совета у вас имеется.

Что касается советов — представительных органов власти, идея их «разогнать» — это глупейшая идея из всех, с которыми нам приходилось встречаться. Советы — это органы народовластия, это суть самоуправления, рождаемые в самых разных обществах на протяжении последних 2,5 тысячи лет. Они упоминаются еще у Аристотеля в его «Политике». Советы, и даже «Верховный Совет», существовали в системе управления городами-государствами Италии, действовали они и в Новгородской республике, Псковской и т. д. Беда — не в советах, а в том, что параллельно советам действовали всесильные партийные комитеты — это райкомы, горкомы, обкомы, крайкомы и т. д., вплоть до ЦК КПСС. Неужели это трудно понять? Поэтому ныне, после разгрома ГКЧП, формируются условия демонтажа системы партийной бюрократии — как параллельной системы власти, когда советы реально становятся на путь трансформации в муниципальную систему.

Далее, у нас имеется вполне определенная ясность, как осуществлять политические трансформации. Это — прежде всего введение принципа разделения властей на всех этажах органов государственной публичной власти. Наверное, мало кто задумывался над тем, почему Президиум Верховного Совета разрешил избрание мэров Москвы и Ленинграда избирателями этих городов? Это и есть иллюстрация муниципализации советов, их исполнительно-распорядительных органов. В дальнейшем следует сосредоточиться на более четком разделении их функций, изучая различный опыт множества стран, хотя этот опыт мы изучали постоянно и стремились его использовать в законодательстве.

Я не могу остановиться подробно на всех вопросах, которые нам предстоит решать в самое ближнее время — их слишком много. Но хотел бы все-таки затронуть еще раз один вопрос, который беспокоит и меня, и вас. Это — вопрос о том, возможен ли в будущем новый государственный переворот? Некоторые из вас говорили о необходимости воздвигнуть вокруг нашего Парламентского дворца мощный стальной забор. Можно, конечно. Но когда Парламентский дворец строили в эпоху развитого социализма, это делали люди далеко не глупые — они не огородили наш дворец металлическим забором, исходя из вечности и незыблемости Российского государства. Они не боялись путчей, восстаний и прочих беспорядков. Нам следует вести дела в стране таким образом, чтобы новая Власть не нуждалась ни в железных, ни в каменных заборах, отделяющих ее (Власть) от народа. А это возможно только в одном случае: если Власть будет слушать народ, обеспечивать интересы народа, жить этими народными интересами и служить народу. Москвичи пришли на помощь Верховному Совету, поверив ему. Нам надо доказать, что эта их вера была не напрасной.

Демократия и права человека, общечеловеческие ценности и разрядка — все это превосходно! Но почему — задаются люди вопросами — появляются эти нескончаемые дефициты на хлеб, масло, спички и т. д. — все это было всегда самым доступным для простого человека, а сегодня стало дефицитом. Не говоря уже о более сложных материальных категориях — замедления гражданского строительства, обесценения денег, огромного роста преступности и в целом — ухудшения материального положения людей. Очень серьезно изучить, сделать правильные выводы — в противном случае нам не удастся принимать адекватные законы, определить правильные контуры грядущих преобразований. Нам не следует идти на уступки кому бы то ни было, если речь идет об ухудшении материального положения людей. Это в особенности касается деятельности правительства, которое нам следует еще сформировать в стране, причем в условиях тяжелого экономического кризиса. Это требует от нас и от президента, чтобы члены нового правительства были очень ответственными и знающими дело людьми.

Соответственно, перед нами стоит очень серьезная задача в области подготовки нового Основного Закона — Конституции России. Здесь, очевидно, нам следует идти по тому пути, который мы уже выбрали. Первый путь — это внесение необходимых поправок в действующую Конституцию. Второй путь — это подготовка новой Конституции. Очевидно, что в создавшихся условиях необходимо интенсифицировать работу Конституционной комиссии в целях сокращения срока подготовки полноценного проекта новой Российской Конституции.

…Нам историей и обществом предоставлен уникальный шанс, заключающийся в том, что доверие общества к нам, Российского власти, — и к Верховному Совету, и к президенту — очень велико. И мы должны очень мудро распорядиться этим уникальным доверием. Народ позволит нам осуществить любые реформы, но при одном условии: если эти реформы пойдут во благо людям, если они приведут к улучшению материально-культурного уровня людей. В этом — смысл и содержание такого Общественного договора, который следует считать реальностью с момента подавления переворота ГКЧП…

Это краткое содержание того моего доклада.

Доклад на сессии Верховного Совета СССР, 26 августа 1991 г.

Накануне сессии Верховного Совета СССР, назначенной на 26 августа, мне позвонил Горбачев и пригласил на его заседание, попросил сделать доклад. «Может быть, Руслан, тебе удастся убедить их действовать так же, как действовали твои, российские депутаты— сказал при этом президент…

Верховный Совет СССР был обезглавлен: Анатолий Лукьянов — в «Матросской тишине», а две палаты, которые ранее возглавлялись опытными, известными в стране политиками — Примаковым и Нишановым, — ныне возглавлялись малоизвестными лицами. Вел это первое заседание президент Горбачев. Он предоставил мне слово. Депутаты встретили меня тепло, доброжелательно. Депутат из Армении даже высказался в том плане, что, «если бы республики возглавлялись Хасбулатовыми, никаких войн и мятежей в стране не было бы».

Я поблагодарил за приглашение сделать доклад и сразу перешел к тем вопросам, которые меня волновали. Прежде всего, я сказал, что мы, российские депутаты, были неприятно удивлены пассивностью союзных депутатов, среди которых — выдающиеся деятели, известные всей стране, голоса которых, однако, мы не слышали в трагические дни. Даже если исходить из того обстоятельства, что Председатель Верховного Совета Лукьянов препятствовал созыву Чрезвычайной сессии Союзного парламента, — как это сделали мы, российские депутаты, — почему вы, народные депутаты СССР, самостоятельно, не ожидая специального приглашения, не прибыли в Москву, где решалась судьба Отечества?

В первом документе, который был написан моей рукой — и в такой (от руки писаной) форме разошелся по огромной страт в миллионах экземпляров, и вы, видимо, видели и читали этот документ, подписанный российскими руководителями, было требование немедленно созвать Чрезвычайный съезд народных депутатов СССР для обсуждения создавшейся в результате переворота ситуации. Вы этого не сделали. Вы знаете, коллеги, что 21 августа начала работу Чрезвычайная сессия Верховного Совета РСФСР — мы находились в такой же ситуации, как и вы. Я полагаю, что всем вам очень трудно будет объяснить такую пассивность. А ведь самое малое — вы могли бы очень серьезно укрепить Сопротивление, начав работу Союзного парламента — если не в Кремле, то в Российском парламентском дворце, — кто мог бы вам воспрепятствовать в этом вашем намерении? Никто! Вы не представляете весь драматизм тех часов и дней, когда мы с минуту на минуту ожидали, что к нам ворвутся войска и начнется жестокая расправа. И разумеется, не только с нами, руководителями России и депутатами, но и с тысячами тех москвичей, которые, в отличие от вас, откликнулись на наш призыв и пришли под стены Парламентского дворца России с единственной целью — защитить демократию и свободу или умереть!

Это — важно напомнить, исходя из сложнейшей ситуации, в которой находится страна. Сможет ли Верховный Совет СССР, Съезд народных депутатов СССР стать в такой обстановке полноценным парламентом, способным выправить общую ситуацию и наметить новые ориентиры развития?

При этом для всех очевидно, что в союзном государстве сформировалась качественно новая обстановка. Например, меня волнуют вопросы, связанные с тем, что все еще не сформировано Союзное правительство — оно должно, прежде всего, заниматься текущим управлением народно — хозяйствен — ного комплекса, не говоря уже о подготовке реформ, их проведении. Централизованная государственная экономика СССР уже рухнула — все долголетние разговоры на тему о «рынке» лишь способствовали ее кризису. Ныне необходимо эффективное управление со стороны государства, если мы не хотим, чтобы она (экономика) окончательно развалилась. Люди нуждаются в заботе, внимании — сегодня его очень мало со стороны государства, — союзные республики и местные власти не в состоянии решить эти вопросы, в том числе те из них, которые связаны с идущим процессом ухудшения материальной обеспеченности людей, тревогами относительно будущего…

Только что подавленный путч создал очень опасную политико-психологическую ситуацию — наш народ, возможно, впервые за долгие десятилетия, вдруг почувствовал себя крайне уязвимым, мгновенно оказалась потерянной вера в стабильность Системы. Это создает крайне нервозную ситуацию в обществе. Люди с тревогой ждут формирования Правительства СССР из достойных и уважаемых людей. Но его нет. Предлагается какой-то «государственный комитет по управлению народным хозяйством». Вы, Верховный Совет СССР — будете его утверждать? Или — нет?

Далее, как быть с СССР — будет единое государство или его не будет? Это вопрос не только России, но и всех других республик, это вопрос Верховного Совета СССР. Как вы его намерены решать? Каким будет Союзный договор? Или его не будет? При этом нам всем должно быть ясно, что если будет все-таки такой «договор», очевидно, что он должен быть совершенно иным, чем до 19 августа, — обстоятельства изменились кардинально. Но так или иначе, эту страницу с «Союзным договором» следует завершить очень быстро, в течение одной-двух недель. Больше времени нет. Оно ушло задолго до 19 августа — поэтому мы и дождались и заговора, и путча. И самое важное — повторяю — необходимо формирование Союзного правительства. Если оно не будет сформировано — не ищите причины будущей трагедии где-то на периферии. Она, эта причина, — здесь, в Кремле, где люди не умеют распоряжаться имеющейся у них властью… Эта причина — в вас, депутатах Верховного Совета СССР.

Путч подавлен. Но тревога не покидает меня. В круговерти политического противоборства не забыли ли мы самую большую проблему Отечества: как пережить переходный переход не только к рыночной экономике, но и к новому обществу, новому союзу государств? Мы показали, что являемся людьми решительными, но здесь, в том созидании требуется от нас — не только от российских руководителей — особая решительность: предпринять очень серьезные политические действия, которые нельзя откладывать. Но их надо осуществлять со знанием дела, ориентируясь на реальное положение людей, усваивая позитивный опыт других стран, всемирный экономический опыт конкурентной экономики. Надо принимать в расчет трудные размышления миллионов людей в стране. Нужно очень квалифицированное Правительство СССР. Нужно определиться с Союзом — не разрушать его, а перестроить в Конфедерацию, в противном случае полный развал Союза неминуем. Тотальные разрушительные процессы наступают прямо на наших глазах.

Республики до смерти напуганы действиями центральных органов власти — уже не захотят подписать Союзный договор в том виде, в каком они были готовы принять его 20 августа, — как я выше упоминал, обстановка в стране изменилась кардинальным образом. Есть ли понимание всего того, что произошло, а также последствий произошедшего у союзных парламентариев? Не уверен.

Вот почему тревога не покидает меня. В том числе тревога, связанная с расколом нашего единого общества. Сможем ли мы сохранить все то, что было принято воспринимать как «единое советское общество» в самом высоком его позитивном значении или произойдет его фрагментация по союзно-республиканскому признаку? Мне, как ученому, всю жизнь занимающемуся исследованием проблем мировой экономики и международных отношений, который, возможно, более восприимчив к интенсивно развивающимся процессам глобализации и особой интенсивности интеграции разных стран, представляется совершенно неестественным происходящая дезинтеграция в масштабах СССР. Я это усматриваю не в неких «объективных» категориях, а сугубо в непрофессиональной деятельности высшей политической власти и ее исполнительных институтов.

Сможет ли Верховный Совет СССР в нынешних условиях создать хотя бы необходимые предпосылки для сохранения всего союзного пространства?

Для этого необходимы по крайней мере два решения: во-первых, вам у парламентариям, необходимо сегодня-завтра избрать Председателя Верховного Совета СССР; во-вторых, вы должны сформировать Союзное правительство. Если для этого потребуется — созовите съезд народных депутатов СССР. Боюсь, что если та пассивная тенденция, которая свойственна Президенту СССР и Верховному Совету СССР даже в постпутчевский период, сохранится в обозримом будущем, мы потеряем Союз окончательно и навсегда. Верховный Совет России, при всем его выдающемся авторитете, — это всего лишь высший законодатель одной из 15 союзных республик, если подходить к этому вопросу формально, с позиций конституционного права. Он не может заменить ни вас, союзный Верховный Совет, ни другие органы союзной власти. Мы не можем в одиночку сохранить единство и целостность Союза ССР. Похоже, общество готово сравнительно легко потерять то, что создано не только за 70 предыдущих лет, нет. То отечество, которое мы сегодня имеем под названием «СССР», оно было создано в течение 400 лет. Возможно, цену потери мы узнаем только тогда, когда потеряем. Но, может быть, не доводить «дело» до такого разрушительного конца? У вас, у Верховного Совета СССР, — огромная власть.

Вы только должны ею распорядиться умело — в этом случае самые сложные и трудные задачи мы можем решить.

Уважаемые коллеги, депутаты Верховного Совета СССР! Времени — мало, надо действовать, немедленно!

Благодарю за внимание!

…Доклад был встречен весьма одобрительно союзными депутатами. Мысли мои, несомненно, были созвучны их невеселым размышлениям. Но до серьезных решений, к огромному сожалению, Верховный Совет так и не «дошел». Прежде всего, он не сумел избрать сильного, властного и авторитетного Председателя Верховного Совета СССР, который мог бы «на равных» с Президентом СССР представлять союзную власть. Далее, он не сумел заняться вопросом формирования Союзного правительства — без него само понятие «СССР» становилось достаточной абстракцией, впрочем, как и любое государство, которое немыслимо без правительства. Если Ельцин, оказав давление на Горбачева, принудил его отказаться от формирования Союзного правительства, Верховный Совет мог легко переломить эту ситуацию, созвав, например, съезд народных депутатов СССР. На съезде возникли бы уже конкретные вопросы — о Президенте СССР, о Правительстве СССР, о будущем СССР — продолжать ли «совершенствовать» пресловутый горбачевский проект о новом Союзе или необходима иная конструкция — например, Конфедерация и т. д. Ничего этого союзные депутаты не сделали.

А Горбачев не превратил Союзный парламент в своего союзника, в то время как он ему был нужен в этот период, как никогда раньше. Он по инерции продолжал видеть в нем своего противника — хотя появление достаточно сильного и самостоятельного Верховного Совета СССР (и России) — было непосредственным результатом его же, горбачевского, демократического прорыва. Ничего из самого нужного в тот период, из всего того, что могли выполнить исключительно только союзные власти, даже ослабевшие, — Президент СССР и Верховный Совет СССР не выполнили. Тихо ушли в небытие, оставив широкое поле для политических импровизаций шпаны, собравшейся вокруг российского правительства.

Глава 2

ДИНАМИКА ТРАНСФОРМАЦИИ

Особенности становления Российского государства

Аналитики, изучающие современную политическую историю России, несомненно, могут прийти к выводу о том, что его формирование происходило еще в «чреве» Союзного государства. Согласно Конституции СССР, все союзные, и даже автономные республики — это были «государства». В самом деле, они обладали всеми атрибутами: конституциями, парламентами, правительствами, судами, уголовными и гражданскими кодексами (союзные республики); в дополнение — Украинская и Белорусская ССР входили даже в ООН. Но все они были, разумеется, квазигосударствами, они находились в мощных тисках союзной бюрократии — партийной, административной, экономической.

Все союзные республики с периода трагических августовских событий вынуждены были взять общую ориентацию на полную независимость от Центра, поскольку он перестал существовать еще до Беловежских событий (7–8 декабря 1991 г.). Раньше других на этот путь стала Российская Федерация, ведомая президентом Ельциным.

Однако процесс становления государства в его «классических» формах и завершенности — это длительный исторический процесс, а провозглашение его «суверенности» далеко не означает, что появилось полноценное, дееспособное государство. Примеров этого мы находим множество: так, в начале 60-х гг. десятки африканских стран стали «суверенными» и «свободными» от колониальных держав, но немногие из них стали подлинными государствами (раздираемые войнами и вооруженными конфликтами, межплеменными противоречиями, с неразвитой системой правоохранительных и судебных систем, отсутствием профессиональных кадров управления и т. д. и т. п.).

Недостаточно создание даже более или менее приемлемых институтов государства — аппарата управления, армии, полиции, суда. Нужны еще некоторые «неписаные» правила в государстве и обществе, которым придавали принципиальное значение еще античные философы — Платон и Аристотель, в частности, обычаи и традиции, являющиеся также непреложной сутью государства. О том же пишут Ж.-Ж. Монтескье в «Духе законов», Гегель в «Философии права» спустя более тысячелетия после античных философов. Они, эти древние философы-провидцы, не менее важное значение придавали при этом и нравственной природе государства (правителя), идее справедливости, заложенной в государстве, которая непременно должна быть встроена в деятельность государства, его законы, системы правления верховной власти. Видимо, это не может быть случайностью. Но в полной мере она (справедливость), по мнению Аристотеля, может быть осуществлена лишь в том случае, если не просто будут складываться традиции «соблюдать закон», а лишь тогда, когда правители, в силу внутренних своих убеждений, будут полагать для себя справедливость высшим законом.

Таким образом, на пути формирования полноценного, «классического» государства имеются серьезные ограничения. Их суть в современных условиях заключается в том, чтобы понять длительность эволюции и постепенно, шаг за шагом, устанавливать такой общественно-государственный порядок, при котором гражданин реально чувствовал бы, что его государство существует для него, что он влияет на формирование управляющей системы, призванной служить ему, человеку, а не наоборот, когда, как это происходит — всесильное государство, наподобие Левиафана, возвышается над ним, ничтожным маленьким человечком, слабым и бессильным. Традиции и обычаи государства неверно сводить также к неким полузабытым дворцовым ритуалам, со сверкающими гвардейскими или мушкетерскими мундирами, как болванчики, вышагивающими перед важными господами. Очевидно, это призвано, возможно, на подсознательном уровне, вызвать у толпы ощущение «новой сакральности» правителя, включая попытки реанимации торжественных ритуалов — к примеру, вышагивающих «преображенцев» и т. д. Возможно, они порождены смутными страхами, попыткой возмещения затаенного в тайниках души, едва ли полностью осознаваемого, но реально существующего комплекса неполноценности; достаточно заметно это проявлялось в психологии Ельцина (ранее я упоминал).

Процессу формирования Российского государства была свойственна целая группа специфических особенностей; приведем некоторые (основные) из них.

Первая особенность. Наиболее отчетливой, выдающейся особенностью Российской (буржуазной) Республики было то, что ее формирование началось в зародыше советской социалистической России, находящейся в составе СССР. Горбачевская демократическая революция позволила свершиться мирному переходу Власти в РСФСР к несоциалистическому парламенту во главе с Ельциным в мае 1990 г. То обстоятельство, что многие члены Верховного Совета были формально членами КПСС, не меняет дела — они получили свои депутатские мандаты как раз в жесткой борьбе с партийной бюрократией КПСС. Поэтому не случайно фактическое объявление войны этому парламенту союзной партийной властью. Далее, правительство, сформированное парламентом России, — по представлению Ельцина — было также не партийным. Все законодательство, принятое нашим Верховным Советом со дня своего прихода к власти, было однозначно направлено на формирование буржуазной демократической республики, в которую трансформировалась советская социалистическая Россия путем конституционных изменений.

Вторая особенность. Августовская революция мощно подтолкнула этот трансформационный процесс — Верховный Совет в период с августа по декабрь 1991 г., еще до официально признанной даты прекращения существования СССР, действовал как суверенный парламент, не стесняемый союзным законодательством. В этот период нами уже были подготовлены, например, законы, обеспечившие введение в Конституцию принципа разделения властей по денационализации государственного сектора экономики, пакет законов «о банках и банковской деятельности», «о розничной торговле», «об отмене государственной монополии на внешнюю торговлю», «о деятельности иностранных компаний в Российской Федерации», также целый блок законопроектов, регулирующих функции Армии, МВД, спецслужб, Прокуратуры, а также судебной деятельности, в том числе введение суда присяжных и мировых судей, а также системы арбитражных судов и многие другие.

Третья особенность заключается в том, что процесс становления новой суверенной российской буржуазной демократической республики развивался в условиях нарастающих противоречий между законодателем, с одной стороны, и президентско-правительственной исполнительной властью — с другой. Неожиданно для меня ельцинисты в этой политической борьбе (в целом вполне соответствующей той обстановке и не являющейся чем-то необычным для зрелых демократий, когда в конце концов находятся нужные компромиссы) стали использовать самые подлые по своему коварству методы и средства, какие не использовались даже партийной бюрократией.

Примечание. При этом важно отметить, что споры и дискуссии со стороны парламента велись не с позиций «коммунизм — капитализм», а в плане профессионального подхода к начатым Михаилом Горбачевым экономическим и политическим реформам, И поэтому любое обвинение Верховного Совета в стремлении сохранить «коммунизм» были отвратительной ложью, и, более того, эти обвинения со стороны Ельцина носили нечестный, непорядочный характер, учитывая, что именно этот наш парламент неизменно защищал Ельцина в его борьбе с Горбачевым, а в августе 1991 г. — единственный из всех 15 парламентов союзных республик бросил перчатку в лицо ГКЧП. Этим самым спас (уже в который раз!), во всяком случае — от политической смерти, Ельцина.

Четвертая особенность. Она вторгается в сферу проблем прежде всего нравственного плана. Ельцин и его правящая страта показали, что в борьбе за власть, когда внешней формой выдвигаются лозунги «прогрессивного реформаторства», могут быть использованы самые чудовищные и отвратительные средства и методы борьбы с более сильным политическим противником, имеющим мощную социальную опору.

А цинизм превращается в тактику этих, по сути, контрреформаторских сил, ставящих осуществление задачи мгновенного формирования узкой прослойки сверхбогатой компрадорской буржуазии, камуфлируя эту задачу стремлением создать некую квазирыночную экономику. Общую политическую ситуацию усугубляла полная неспособность Ельцина быть лидером современного государства. (Он мог быть адекватным лишь на вторых-третьих ролях.) Это проявлялось, в частности, в следующем:

• Неумение Ельцина работать в условиях политического плюрализма и концепции разделения властей, когда парламент обладает значительными полномочиями, включая контрольные функции над деятельностью высшей исполнительной власти. За десятилетия работы в профессиональных партийных комитетах, причем на руководящих должностях, Ельцин привык не просто к игнорированию Закона, а к полному пренебрежению им. Для него Закон — это указание, и даже настроение «начальства». Эти традиционные свойства парт-чиновника особенно рельефно стали выделяться в действиях Ельцина немедленно после разгрома нами ГКЧП — он чуть ли не открыто стал претендовать на то, что именно его слово — это и есть Закон. Но стиль поведения сформированного Ельциным правительства, чиновников его администрации полностью соответствовал его притязаниям на мелкого диктатора-самодура; они, боясь его, бесконечно пресмыкались перед ним, создавая иллюзию его некоего величия.

• Обнаружившаяся неспособность Ельцина подбирать умных и толковых людей для сложнейших реформаторских процессов. Не будучи способным к такой деятельности, правительство использовало привлечение целой армии иностранных специалистов-консультантов, совершенно не представляющих себе российские реалии. Отсюда — их ущербные рекомендации. Действия по выполнению этих принципиально непригодных средств по реформированию экономики буквально привели в рекордно короткое время все народное хозяйство в полный коллапс, с соответствующими производственными, финансовыми и социальными эффектами.

• Как опытный партаппаратчик, Ельцин начал искать виновных в своих провалах — он очень боялся гнева народа и потери власти, которую, кстати, получил не благодаря своим способностям и уму. В истории бывают разные обстоятельства, и даже — стечение самых разных обстоятельств, когда глупый, но хитрый и пронырливый становится правителем, а умный оказывается на гильотине или в Лефортово. И таковых (виновных) нашли в Верховном Совете. Вот и вся хитрость. Далее — пропаганда, ложь, клевета — в тотальных масштабах.

Агония Империи: бездеятельность, ведущая к гибели

Со времени поражения ГКЧП, как позже выяснилось, Ельцин (и в не меньшей мере — Бурбулис, Полторанин, Козырев и Шахрай) взял достаточно четкий курс на «роспуск» СССР — «помощнички» ему подсказали, что от Горбачева он может избавиться только таким образом и получить абсолютную власть в России. Отсюда — воспрепятствование им формирования Союзного правительства, демонтаж союзных органов власти, явочный захват союзных полномочий в общественно-экономической, политической, административной, военной сферах, Этот процесс осуществлялся фактически с периода августовского поражения ГКЧП и вплоть до подписания Беловежских соглашений 7 декабря 1991 г. Такая политика прямо и непосредственно вела к фактической самостоятельности союзных республик, которыми уже никто не интересовался в Кремле и на Старой площади, поскольку союзного центра уже не было. Таким образом, в период с 22 августа по 7 декабря, то есть около 4 месяцев, в СССР, под непосредственным руководством одного из 15 лидеров союзных республик, составляющих СССР, а именно Ельцина, происходил «ползучий переворот», направленный на ликвидацию второй мировой империи — Союза ССР. Если бы не такая предательская деятельность российского лидера, Горбачеву, скорее всего, удалось бы сохранить единый Союз в какой-либо форме, в составе 8–9 республик (без Прибалтики, Армении, Грузии и Молдавии).

В период после путча мне, как главе Российского парламента, приходилось фактически заниматься почти всеми делами государственного управления в силу создавшейся странной ситуации. Напомню, правительство Ивана Силаева было буквально разогнано Ельциным сразу же после августовских событий, когда Силаев стал, наряду с Ельциным и Хасбулатовым, популярной политической фигурой («три богатыря» — так называли нас тогда в народе).

Силаев был грамотным, квалифицированным главой Российского правительства, наиболее соответствующим этой должности из всех, кто занимал эту должность, начиная с 1990 г. и по сегодняшнее время, когда я пишу эти строки. Возможно, Евгений Примаков приближался к нему по своим качествам. Его слабость ночью 20 августа даже менее значима, чем попытка к бегству Ельцина в американское посольство тремя часами позже. В период его руководства правительством в 1990–1991 гг. ему постоянно мешали особо приближенные к Ельцину министры, открыто игнорируя премьера, устраивая даже какие-то склоки и дрязги. Иван Силаев десятилетиями возглавлял в Союзе крупнейшие военно-авиационные предприятия, работал заместителем Председателя Совета министров СССР, руководил военно-авиационной промышленностью страны и был одним из наиболее опытных организаторов промышленного производства Поэтому и был приглашен нами возглавить правительство России в самое трудное время. Но он не привык работать с довольно серенькими людьми, мало сведущими в серьезных государственных делах, склонными компенсировать свои профессиональные недостатки склоками и интригами. И с удивлением разводил руками при наших встречах и беседах, когда разговор заходил о деятельности правительства, министров.

Например, министр сельского хозяйства Кулик, человек весьма ограниченный, но необычайно хитрый, пытался проводить «свою» линию в аграрном секторе, опираясь на чрезмерно консервативный слой директоров совхозно-колхозных предприятий. Явную неспособность к организации и руководству масштабными производственно-экономическими процессами показал Г. Явлинский, в течение года работавший заместителем Силаева по вопросам экономической реформы в Российской Федерации. Он ограничивался писанием программ, словно продолжал работать научным сотрудником, а не заместителем председателя Совета министров России. Постоянно вмешивались в дела главы правительства Бурбулис, Шахрай и другие лица, близкие Ельцину. Затевал скандалы шумный Б. Федоров. Деликатный Силаев стойко переносил их недостойные поступки. Он пользовался большой поддержкой нашего парламента. Видимо, это не очень нравилось Ельцину, который так и не стал авторитетом для Верховного Совета, а его недолгое председательствование в нем оставило у депутатов гнетущее впечатление в силу откровенного неумения строить отношения с депутатами и управлять процессом заседаний.

Сразу же после подавления августовского путча Ельцин самовольно разогнал правительство Силаева. А Силаева… рекомендовал Горбачеву в качестве главы некоего Государственного комитета по управлению народным хозяйством СССР — жалкого аналога Союзного правительства, но без каких-либо реальных полномочий… Буквально через несколько дней после завершения августовской трагедии Ельцина как будто подменили. Он воспрепятствовал формированию Союзного правительства, превратил Горбачева буквально в заложника, ограничив его полномочия, в том числе публичные выступления. Но и Горбачев, похоже, морально был сломлен. Он так и не сделал ожидавшийся от него обществом большой доклад о политическом и социально-экономическом положении СССР, ближних и дальних перспективах страны, о том, чего следует ожидать народу в ближайшее время и т. д. Он даже не обратился к руководству Верховного Совета с просьбой оказать содействие в решении ряда союзных проблем — формировании Правительства СССР, контурах будущего Союзного договора и пр. Все они, эти партийные бонзы, предпочитали келейные, тайные методы в проведении политики. Жертвой этих традиционных «тайных методов политики» оказались на этот раз не только народ и государство, но и сам Горбачев, бессильный выйти за их пределы. Он уже не мог устоять перед натиском Ельцина-победителя. Это я хорошо увидел еще на заседании Верховного Совета России 23 августа с участием Горбачева. На этом заседании Ельцин так откровенно и жестоко издевался над Горбачевым, что мне стало не по себе — я упоминал ранее, что предложил Ельцину завершать это публичное судилище с участием наших депутатов.

В результате в СССР и России сложилась уникальная ситуация — с августа 1991 г. не было ни правительства СССР, ни правительства России. В самый ответственный исторический период, когда определялись судьбы страны, в результате чрезмерно активной деструктивной деятельности Ельцина и полного отсутствия инициативы со стороны президента СССР Горбачева страна осталась без центральных органов исполнительной власти.

После неоднократного моего разговора с президентом относительно этой весьма «странной» ситуации я вынужден был обстоятельствами превратить Президиум Верховного Совета (его комитеты и комиссии) фактически в некий орган управления государственными делами. Иначе было нельзя — если в центре, в Москве, так или иначе можно было решать какие-то конкретные вопросы, совершенно иначе обстояли дела в регионах страны. В них экономическая деятельность базировалась на принципах единой централизованной хозяйственной системы. Они нуждались в едином управляющем центре, им нужны были ежедневные императивные сигналы, импульсы — иначе они не могли действовать не только в силу привычки, но и установленного правового хозяйственного порядка, хотя и основательно расшатанного в последние годы.

Иллюстрация: прибывают как-то руководители Архангельской области вместе с директорами лесоперерабатывающих предприятий, жалуются на то, что не могут решить сугубо финансово-хозяйственные вопросы, связанные с полным отсутствием денежных переводов в область. В министерских кабинетах чиновники растерянно отвечают, что не могут ничего решать — нет правительства, нет министров, к президенту они попасть не могут. Что делать? Областные руководители имеют предложение — решить вопрос денежного дефицита за счет поставок леса иностранным компаниям, но по существующему порядку они должны перечислить всю валютную выручку в Центр. Ставят вопрос: можно ли решить проблему таким образом, чтобы временно, до формирования Российского правительства и упорядочения системы платежей, часть валютной выручки оставлять в области? — Вот и пришлось мне издать специальное распоряжение Председателя Верховного Совета, временно регулирующее эту ситуацию. Это — всего лишь один из мелких эпизодов моей повседневной деятельности того периода, которая, конечно же, не имела никакого отношения к законодателю, а была функцией правительства, которого не существовало.

В силу того, что именно Верховный Совет являлся самой эффективной властной силой государства в тот период, так получилось, что все нити управления огромной страной, в том числе и многие виды компетенции союзных властей, явочным порядком перешли к Верховному Совету России. Возникает вопрос: чем в таком случае занимался президент Ельцин? Занимался он бесконечными спорами с Горбачевым, в том числе вопросами назначения министров обороны, внутренних дел, разделением КГБ на разные министерства и ведомства и еще множеством вопросов, далеко отстоящих от неумолимо идущих процессов гибели Великой империи. Другая проблематика, которая волновала Ельцина, — это нейтрализация усилий Горбачева по созданию нового Союзного государства.

В связи с провалом акции по введению Чрезвычайного положения в Чеченской республике, когда президент Горбачев отказал в выделении требуемых для успеха операции подразделений Армии и МВД, — этот вопрос подробнее ниже по тексту.

Добровольный уход с исторической сцены союзных органов власти

В то же время общественная ситуация после августа сложилась для нас, руководителей России, исключительно благоприятно — доверие населения к нам было максимальным, насколько это вообще возможно в современном обществе, возможно, на уровне 85–90 % взрослого населения. Важно было сохранить это доверие, но для этого необходимо было не только осуществлять крупные реформы в ближайшем будущем, но и управлять страной сегодня, с тем чтобы не допустить ухудшения общей социально-экономической обстановки, сбоев в экономике и т. д. Это последнее обстоятельство полностью игнорировалось президентом Ельциным, а президент Горбачев фактически был отстранен от власти. Иван Силаев, который руководил Государственным комитетом по управлению народным хозяйством, с которым мне часто (по несколько раз ежедневно) приходилось разговаривать чисто по хозяйственным вопросам, был в полной растерянности — у него, как оказалось, не было никаких прав на управление отраслями экономики, в области финансов, полномочий на директивные распоряжения. Вскоре он ушел с этого поста, а несколько ранее этот «комитет» покинул его заместитель, Григорий Явлинский.

Вопросы управления финансами, отраслями экономики, оборонного комплекса, деятельности транспорта, системы здравоохранения, образования и науки, в том числе Академии наук, и т. д. — все это и многое другое приходилось решать в стенах Верховного Совета. И фактически вплоть до конца октября, когда на съезде народных депутатов Ельцин предложил новое правительство, Президиум Верховного Совета, как я выше писал, управлял страной, тем самым мы пытались блокировать мощные тенденции дезинтеграции, которые с союзного уровня плавно перетекали на уровень Российской Федерации.

Чрезвычайно пассивным оказался Верховный Совет СССР, союзные народные депутаты в целом. Конечно, в определенной мере это было связано с арестом его председателя, Анатолия Лукьянова (на мой взгляд, его вина была сомнительной, и вряд ли он заслуживал ареста). Однако Парламент СССР состоял из двух палат, в каждой из которых были десятки комитетов и комиссий. Кто мог запретить им начать активную работу вместе с Горбачевым и с Российским парламентом? В составе этого парламента были известные в стране демократические деятели. Но все они не пошевелили даже пальцем, чтобы возглавить процесс нормализации ситуации в СССР после августовских событий, оставили в одиночестве Горбачева (которого они нещадно критиковали ранее за «отступление от реформ») и… мгновенно оказались в близком окружении нового российского лидера. А многие ответственные работники ЦК КПСС благополучно «перешли» в бизнес — акционерные компании, банки, совместные предприятия и т. д. — и ныне пишут воспоминания о том, как «честно они служили народу»…

Этот вакуум, образовавшийся вокруг Горбачева, был использован Ельциным и его приближенными с тем, чтобы ни под каким видом не дать сформировать единый управляющий союзный центр. После того как формально был создан некий Государственный комитет по управлению народным хозяйством, Горбачев всецело посвятил себя разработке «нового Союзного договора», хотя было очевидно, что эту проблему следует решать уже не в том формате, как до августовских событий. Причем решать не месяцами, а в течение 2–3 дней, было очевидно, что больше времени нет. Именно об этом я сказал, выступая перед союзными парламентариями 26 августа. Говорил об этом я и Горбачеву…

Новая обстановка кардинально отличалась от той, которая была свойственна до 19 августа 1991 г. Республики «охладели» к этому «проекту», прибалтийские лидеры уже получили наше (и мое, и Ельцина, и Горбачева) заверение в том, что более никто не будет препятствовать им в приобретении полной государственной самостоятельности. Я беседовал в те дни и с Рюйтелем, и с Горбуновым, и с Ландсбергисом — и заверил их в лояльности к идее самостоятельности их республик. В Закавказье шла война. Лидеры Украины и Молдавии заявили о возможном «выходе» из СССР. И только среднеазиатские республики были наиболее стойкими приверженцами принципа сохранения СССР. Поэтому необходимо было немедленно договориться: во-первых, о принципах конфедеративного устройства, на которые могли согласиться, по сути, все республики, исключая три прибалтийские страны; во-вторых, эти договоренности следовало достигнуть как можно быстрее, поскольку дезинтеграционные процессы мощно набирали скорость и в центре, и в республиках, областях, краях.

Все ждали определенности в судьбе СССР, появления центральных органов власти, как бы они ни назывались. Хотя было очевидно, что нужны кардинальные изменения, скорее всего, в рамках конфедеративного устройства, но с сильными координационными функциями в центре в области финансово-экономической деятельности и централизации управления таких сфер, как оборона, международные трубопроводы, стратегические коммуникации и целый ряд иных функций, которые было целесообразно сосредоточить в центре.

Ситуация требовала именно такого подхода, о чем я, кстати, докладывал на сессии Верховного Совета СССР, которая проходила 26 сентября в Кремле. Однако ни Верховный Совет СССР, ни президент Горбачев, похоже, так и не поняли до конца последствия событий, связанных с путчем. Они полагали, что, коль скоро замысел путчистов провалился, все должно «идти своим чередом», не спеша, как прежде. И проиграли страну — и только потому, что не учли фактор времени. Они дали возможность сторонникам развала СССР мобилизоваться, дождаться агонии СССР, нейтрализовать высшую исполнительную и законодательную власти СССР, убедиться в том, что они ни на что, кроме говорильни, не способны, и выбросить их на задворки истории вполне легальным путем, хотя и явно не конституционным.

Я несколько раз по своей инициативе поднимал этот вопрос в разговорах с Ельциным, высказывал тревогу по поводу быстро идущего процесса дезинтеграции, причем не только в отношениях Союзный центр — союзные республики, но и в пределах Российской Федерации, в том числе из-за того, что он, Ельцин, медлит с формированием нового не только союзного, но и нашего, российского, правительства. Я информировал его, что депутаты Верховного Совета все настойчивее требуют созыва Внеочередного съезда народных депутатов, на котором, возможно, будут настаивать на его, Ельцина, докладе о ситуации в СССР и в России, сложившейся после августовских событий. Никому не понятна его пассивность как президента — нет его выступлений с анализом ситуации, нет предложений относительного нового государственного устройства СССР. Я также сказал, что не вижу никаких новых идей и у Горбачева — во всяком случае, публично он по этому поводу ничего не говорит, выдвигая, по сути, ставшие уже нереальными свои прежние представления (до августовского периода) о «Союзном договоре». Ссылался я также на то, что мне все труднее сдерживать растущее недовольство депутатов им, Ельциным, в условиях его совершенно необъяснимой пассивности.

Разрушительные процессы плавно «перетекали» с союзного государства в пределы Российской Федерации

А между тем разрушительные процессы все сильнее охватывали Россию — повсюду возникали идеи о создании новых республик: Уральской, Дальневосточной, Среднерусской, Вятской и даже Петербургской и т. д. Эти идеи получали свое «развитие» в прессе, некоторые «видные демократы» писали о том, что на месте России должно действовать 30–35 новых государств — по их мнению, только таким образом можно «побороть в себе империю и стать на подлинный путь демократического развития». Сепаратизм в российских республиках ими рассматривался как «продолжение августовской революции» — речь уже шла не о подавлении нами контрреволюции, а именно о «начале настоящей демократической революции»: «долой СССР!», «разрушить до основания!» — эти большевистские лозунги оседлали радикальные демократы, группирующиеся вокруг российского президента. Главный идеолог ельцинизма Бурбулис даже внешне подчеркивал свою «ррреволюционность» — он по-чегеваровски вскидывал к месту и не к месту правую руку со сжатым кулаком вверх на всех собраниях, в которых участвовал. Эти троцкистствующие необольшевики оказывали в тот период огромное влияние на президента, побуждая его к опасным действиям по расколу страны. Совершенно уверен, что, если бы не энергичная деятельность Верховного Совета России, твердо контролирующего ситуацию в стране, Российскую Федерацию постигла бы такая же трагическая судьба, какая постигла СССР.

Но дело в том, что первоначально сами союзные власти поощряли сепаратизм партийной бюрократии российских автономий. Это произошло вскоре после принятия Первым съездом народных депутатов Российской Федерации, Декларации о суверенитете. Тогда высшим руководителям СССР ничего лучшего не пришло в голову, кроме идеи… противопоставить российскому руководству российские же автономии в лице их партийно-административной верхушки. Первоначально это проявилось в приглашении участвовать лидеров пяти наших автономий в заседаниях Совета Федерации, который состоял из руководителей союзных республик и Союза ССР. И вот, когда в июне 1990 г. я пришел на очередное заседание Совета (Ельцин, испытывающий нескрываемую вражду к Горбачеву, направлял на этот Совет меня), я увидел, что наряду с лидерами союзных республик (Кравчук, Шушкевич, Назарбаев, Каримов и др.) за столом сидят Шаймиев (Татария), Галазов (Северная Осетия), Завгаев (Чечено-Ингушетия), Николаев (Якутия), Рахимов (Башкирия), Ардзинба (Абхазия, Грузия). Некоторые из них так вошли в роль, что порою не давали возможности выступить главам союзных республик (особенно руководители Чечено-Ингушетии, Северной Осетии), пространно и путано излагая что-то, как правило, с критикой российского руководства. Горбачев милостиво слушал их, блаженно улыбаясь, часто вклинивался в разговор — и тоже говорил много и пространно, чертя обеими руками перед собой какие-то круги. Совет Федерации, по сути, превращался в какой-то дискуссионный клуб, в то время как для каждого из находящегося здесь руководителя был дорог каждый час. Они прибывали сюда не для пустых дискуссий, а полагая, что здесь, на уровне высших должностных лиц государства, будут приниматься какие-то конкретные решения, достигаться согласования по важным вопросам (например, Союзному договору, бюджету и т. д.), внутренней и внешней политике, проблемам, которые разводили союзные республики и т. д. Все это я знал по себе, перебирая в уме все дела, которыми я занимался, будучи первым заместителем Председателя Верховного Совета России.

Я доложил обо всем Ельцину, сказал, что мне больше, видимо, не стоит продолжать принимать участие на этих совещаниях — пользы никакой, а нервотрепки — сколько угодно. Он был возмущен, но попросил продолжать участвовать в заседаниях у Горбачева. После одной такой критики «российского руководства» со стороны руководителя Чечено-Ингушетии я разозлился основательно, договорился с Кравчуком и Исламовым, и мы вместе, после завершения заседания, зашли к Горбачеву в его кабинет. Я сразу же заявил, что, если он намерен и далее приглашать руководителей российских автономий на заседания Совета Федерации СССР, я участвовать в его работе не буду — приглашайте Ельцина. Меня поддержали Кравчук и Исламов. Горбачев сказал, что «подумает». Но на следующем заседании их уже не было.

Однако работа с этими провинциальными партруководителями со стороны Союзного центра продолжалась, приобретая опасные формы. Так, им было рекомендовано принять «Декларации о суверенитете» их автономий, изъятие из их конституций понятия «автономия», а после избрания Ельцина президентом России и выборы президентов в их национальных республиках. Причем в ряде случаев этих «вождей» так заносило, что они теряли голову. Так, в «Декларации о суверенитете», принятой Верховным Советом Чечено-Ингушетии в конце ноября 1990 г., провозглашался выход республики не только из состава Российской Федерации, но и из… СССР. Однако интересно, что эта линия на поощрение сепаратизма была продолжена… самим Ельциным и особенно — его соратниками. Поэтому фраза «глотайте суверенитета столько, сколько можете проглотить» не была случайной. И мне приходилось очень много работать, чтобы нейтрализовать эту сепаратистскую тенденцию. Поэтому лидеры сепаратистских республик меня побаивались, были осторожны в общении, пытались «решать вопросы» исключительно с Ельциным. А он, не особенно вдаваясь в их дела, направлял их неизменно ко мне. Следующий этап в попытках ослабить российское руководство и вывести из-под нашего влияния республики — это поощрение Союзным центром «поправки» к конституциям автономий — введение президентской системы власти. И наконец, третий — это вовлечение Михаилом Горбачевым в обсуждение нового Союзного договора лидеров российских автономий и включение в текст его окончательного проекта положений, приравнивающих эти автономии со статусом союзных республик. Я резко выступил против таких намерений и отказался участвовать в работе над текстом этого документа, заявив, что «Российская Федерация таких намерений не может поддержать, поскольку предлагаемые положения, если они войдут в окончательный текст нового Союзного договора, приведут к распаду Российскую Федерацию». Тем не менее Горбачев включил их в свой окончательный проект, который был намерен представить на утверждение 20 августа 1991 г. Но, как было ранее отмечено, наша российская делегация была далека от того, чтобы согласиться с этими положениями.

Но вернемся к прерванной теме. После ряда моих настойчивых разговоров с президентом относительно тревожной ситуации в России и в союзных республиках в конце августа он согласился с моими оценками и заверил меня, что до 10 сентября 1991 г. представит на утверждение Верховному Совету состав российского правительства. Ельцин, как всегда, или, точнее, — почти как всегда, нарушил свои обещания, и вплоть до начала работы съезда народных депутатов в начале октября 1991 г. правительство так и не было сформировано. Правительственные функции по-прежнему выполнял Президиум Верховного Совета России. Между тем обстановка в России становилась все тревожнее, провинциальные лидеры стали вести себя как некие феодальные бароны — единственной причиной, сдерживающей их своеволие, выступала нехватка финансовых ресурсов. Поэтому они приезжали в Москву, пытались решить «свои вопросы» у президента, в правительственных коридорах — и не в силах разобраться с тем, кто принимает решения, приходили в Верховный Совет. Что-то у нас получалось, но мы ведь были парламентариями и не могли никоим образом заменить правительство.

V съезд народных депутатов

V съезд народных депутатов начал свою работу 28 октября 1991 г. Это был тяжелый период для СССР, сложившийся после августовских событий и фактического безвластия в СССР и в России. Республики, которые готовились подписать Союзный договор (9 республик), вместо него подписали «экономическое соглашение», призванное хотя бы сохранить производственные и кооперационные связи между предприятиями. Но оно было разработано наспех, без серьезного изучения новой обстановки, и предложено Ельциным. И без особых сложностей подписано главами республик — тем более что оно ни к чему их не обязывало. Вообще достаточно легкомысленное, поверхностное отношение к серьезным документам — это был стиль деятельности Ельцина.

А между тем с августа стремительно происходил фактический развал экономики СССР, она распадалась буквально на глазах. Политическая система уже рухнула немедленно (после приостановления деятельности КПСС). Верховные Советы союзных республик и их президенты также фактически стали независимыми высшими органами власти. Но в некоторых из них, например в азиатских, все еще достаточно терпеливо выжидали, что же предпримет российское руководство: будет ли оно стремиться к созданию какого-либо Союзного государства, возможно в конфедеративной форме, или оно пойдет но пути полной самостоятельности России — что означало бы конец какого-либо Союзного государства. Все ждали начала работы V съезда народных депутатов России и выступления на нем президента Бориса Ельцина. Было ясно, что именно на этом съезде будут даны ответы и на вопросы будущего Союза, и на вопросы, связанные с реформами в России. С нас брали пример, и наши законы становились эталонными для их законодателей.

Ждали ответов на эти вопросы прежде всего граждане России, жизнь которых с каждым днем становилась все труднее. Но тем не менее настроения в обществе были достаточно оптимистические — после подавления ГКЧП авторитет и президента, и парламента в громадной степени возрос. Люди доверяли в целом российской власти, ожидали, что в ходе работы съезда и после него президент и парламент совместно возьмутся за решение главных задач, которые волнуют общество, — это социально-экономические трудности, которые становились для людей все более невыносимыми.

При этом особенностью ситуации было то, что на пути реформ уже не было никаких сильных политических противников — комбюрократия была разбита и разогнана. Подавляющее большинство населения поддерживало нашу совместную парламентско-президентскую деятельность, полагая, что она направлена на общее благо. Это означало, что формируемое нами совместно, в соответствии с Конституцией, правительство будет иметь предельно благоприятные возможности для проведения кардинальных экономических реформ. Это был уникальный исторический шанс, которым не мог не воспользоваться разве что человек, не имеющий элементарного политического чутья.

И этим человеком, который не использовал этот очень редкий в истории, уникальный шанс, даже с точки зрения своих личных интересов, был Ельцин. Фактически именно на этом съезде, наиболее расположенном к нему из всех десяти съездов, начиная с первого в мае-июне 1990 г., когда он был избран Председателем Верховного Совета России, Ельцин положил начало курсу конфронтации с Верховным Советом (еще не завершив личную борьбу с Горбачевым).

На съезде Ельцин выступил с «обращением к народу». По сути, это был обстоятельный доклад о социально-экономическом и политическом положении России, из которого было ясно, что президент России не стремится к сохранению Союза в какой-либо форме. Но с наибольшей отчетливостью в этом его выступлении были обрисованы контуры экономической политики России, которую он просил поддержать съезд народных депутатов. Это был, повторю, обстоятельный доклад президента, со всеми верными и неверными оценками и предложениями, но имеющий свою концептуальную базу. И совершенно очевидно, что он подлежал всестороннему обсуждению, а президент должен был лично пояснить многие сомнительные положения, обосновать свои программные действия, которые он планировал предпринять согласно тексту выступления, ответить на вопросы депутатов, которые были вправе их задать и получить от него ответы как избранники народа.

Но накануне вечером, когда мы вдвоем в его кабинете обсуждали это предстоящее выступление на съезде, Ельцин сказал мне, что не хотел бы его представить как «доклад» — чтобы избежать вопросов депутатов, обсуждения, дискуссии. А любой «доклад» на съезде и в парламенте предполагает обсуждение и дискуссии, а «выступление» — нет. Поэтому Ельцин хотел представить свой доклад как выступление в форме «обращения». Я давно понял эту особенность Ельцина — он боялся публичной полемики, ему была неприятна сама форма дискуссий, когда он должен был отвечать на вопросы. Он терялся, говорил часто что-то невпопад и в целом был полемистом неважным. Поэтому он часто «выпускал» на трибуну предыдущих съездов обычно меня. Но на этот раз я никак не мог «заменить» президента.

Я, хотя и нехотя, согласился: что делать, если президент боится полемики?.. Тем не менее избежать обсуждения основных положений доклада президента, как бы он ни назывался, было не только невозможно, но и нелогично. А Ельцин почему-то считал, что все депутаты дружно зааплодируют ему и проголосуют за проект постановления, который заготовили его помощники. Видимо, десятилетия работы в системе высшего партийного чиновничества давали себя знать, а победа над ГКЧП так вскружила голову, что он не хотел даже размышлять над тем, что благодаря именно этим депутатам, которые организовали Сопротивление, мы вместе (а не он — Ельцин) сумели переиграть ГКЧП. И теперь эти депутаты в Большом Кремлевском дворце съездов хотят выслушать его, президента, задать ему вопросы, выступить перед ним, высказать свои мысли и суждения. Они хотят, чтобы он учел эти их мнения. Разве это было трудно сделать? И разве этого не сделал бы любой другой большой и опытный политик? Но для этого надо было быть именно «большим политиком», каковым Ельцин не был и, видимо, не мог быть таковым — ни в силу своих интеллектуальных способностей, ни как продукт иррационального опыта прошлых десятилетий. Отсюда — эти непрерывные мелкие, и не очень мелкие, хитрости, навязывание искусственной борьбы или ситуации борьбы там, где их принципиально быть не могло, склоки и интриги вместо честного политического процесса и отстаивания принципиальной политической линии. Использование грязных трюков в политике — этому было положено начало именно с периода возвышения Ельцина, буквально с первых дней его восхождения к реальной власти — чего, отметим, принципиально не было в течение достаточно долгой горбачевской эпохи. Даже к нему лично, Ельцину, зная его ненависть к себе, Горбачев относился весьма снисходительно, прощая… Но, однако, вернемся к прерванному повествованию — событиям на V съезде.

Я открываю начало работы съезда народных депутатов.

Хасбулатов. Заседание V Съезда народных депутатов объявляется открытым. (Звучит Государственный гимн России, все встают). Прошу садиться. Уважаемые депутаты! Повестка дня съезда утверждена в начале первого этапа его работы. Есть предложение предоставить слово для выступления с Обращением к российским народам, съезду народных депутатов России Президенту Российской Федерации Борису Николаевичу Ельцину — в соответствии с его просьбой и конституционным правом. Борис Николаевич, Президент Российской Федерации, Вам слово.

ДОКЛАД ЕЛЬЦИНА

Уважаемые народные депутаты! Граждане Российской Федерации I Я обращаюсь к вам в один из самых критических моментов российской истории. Именно сейчас определяется, какой будет Россия, да и страна в целом, в последующие годы и десятилетия, как будут жить нынешнее и другие поколения россиян.

Обращаюсь с решимостью безоговорочно встать на путь глубоких реформ и за поддержкой в этой решимости всех слоев населения. Настало время принять главное решение и начать действовать. Два месяца мы живем практически в новой стране. Провал антиконституционного переворота оказался провалом для всей тоталитарной системы, основанной на диктате КПСС и господстве консервативного центра! Репрессивная система управления опустошила Советский Союз, разрушила его экономику и рассыпалась сама. Пришло время действовать решительно, жестко, без колебании Стартовая база известна всем. Положение напряженное. Трудно с продовольствием, товарами первой необходимости. На грани разрушения финансовая система. Инфляция достигла критической точки. 55 процентов семей живут ниже черты бедности…

Обстановка не улучшается. Победа демократии и свободы не покончила с экономическим кризисом, не примирила народы. Жизнь в стране сегодня при параличе власти стала более дезорганизована. Крайне непросто строятся новые отношения между суверенными республиками. Даже те вопросы, которые казались простыми, решаются медленно и болезненно. Резко возросшие центробежные тенденции обострили и без того сложное положение в народном хозяйстве, усилили спад производства.

В новой ситуации особенно ярко проявились слабость российской государственности и вынужденные просчеты в тактике. Ориентиры и цели были выбраны правильно, немало сделано по созданию законодательной базы новой России. Но надо сказать откровенно — мы исходили из того, что, пробивая реформы, нам предстоит длительное противостояние сильному центру, и на этом строили всю свою политику… Заявляю как Президент Российской Федерации — сегодня выработаны конкретные меры по осуществлению пакета реформ.

Период движения мелкими шагами завершен. Поле для реформ разминировано. Нужен крупный реформистский прорыв. У нас есть уникальная возможность за несколько месяцев стабилизировать экономическое положение и начать процесс оздоровления. Мы отстояли политическую свободу. Теперь надо дать экономическую. Снять все преграды на пути свободы предприятий, предпринимательства, дать людям возможность работать и получать столько, сколько они заработают, сбросив бюрократический пресс.

Должен сказать откровенно — сегодня в условиях острейшего кризиса провести реформы безболезненно не удастся. Наиболее трудным будет первый этап. Произойдет некоторое падение уровня жизни, но исчезнет, наконец, неопределенность, появится ясная перспектива. Главное, что не на словах, а на деле мы начнем, наконец, вылезать из трясины, которая засасывает нас все глубже. Если пойдем по этому пути сегодня, ощутимые результаты получим уже к осени 1992 года.

Межреспубликанские органы призваны играть только консультативно-координирующую роль. Реальную власть теперь осуществляют республики. И поэтому Российская Федерация должна будет вести самостоятельную политику, действовать, исходя из национально-государственных интересов, а не по навязанному ей шаблону.

Первое направление — экономическая стабилизация. В ее основе — жесткая денежно-финансовая и кредитная политика, налоговая реформа, укрепление рубля. Но самая болезненная мера — разовое размораживание цен в текущем году. Без нее разговоры о реформах, о рынке — пустая болтовня. За последние годы все это уже поняли, но никто не решался пойти на этот тяжелый шаг. Отсюда бесконечные компромиссы, проложившие дорогу хозяйственному хаосу.

Второе — приватизация, создание здоровой смешанной экономики с мощным частным сектором…

Третье. Завершается подготовка пакета мер по реформе банковской системы.

Важнейшее направление здесь — введение жестких механизмов против неконтролируемой эмиссии денег и кредитов. Если и далее медлить с ними — неизбежны гиперинфляция и развал всей денежной системы…

В нашей республике этот вопрос имеет известную специфику. Настало время сказать четко и ясно — в России одна власть: Российский съезд и Верховный Совет, Российское правительство, Российский Президент!..

…Как Президент, я намерен создать условия для нового кабинета, но и потребую от него работы во имя людей. Если не будет порядка, народ сметет всех, не разбираясь. Реорганизованное правительство будет компактным по составу. Предполагается значительно сократить количество министерств и аппарат Совмина. Правительство будет нацелено на выполнение строго очерченного круга следующих функций:

• обеспечение суверенитета республики;

• стабилизация и реформирование экономики;

• социальная защита населения.

Ряд направлений деятельности будет делегирован на уровень территорий и самостоятельным хозяйствующим субъектам. На Правительство РСФСР возлагается вся полнота ответственности за состояние республики. В этом вопросе ему будут предоставлены самые широкие права и исключено дублирование в любых органах, включая администрацию Президента России.

Учитывая быстрое изменение обстановки в ходе реформ, съезд мог бы предоставить Президенту право самостоятельно или с последующим утверждением изменять структуру высших органов исполнительной власти, решать вопросы персонального состава руководителей этого органа. Обстановка требует временно, на год, предложить новую систему взаимодействия: Верховный Совет — его Президиум — Президент. Соответствующий проект постановления вам будет представлен…

(Доклад приведен с сокращениями, однако изложены основные концептуальные положения.)

Обсуждение доклада Ельцина

…Депутаты в своем абсолютном большинстве были озабочены докладом президента, противоречиями, которых в нем было в изобилии. Ельцин почему-то говорил о «падении тоталитарной системы» — в то время как никакой «тоталитарной системы» в 1991 г. не было, о том, что мы «настраивались на «длительную борьбу с центром» и т. д. Так, ничего не говорилось о судьбе СССР — а это волновало не только депутатов, но и население страны сильнейшим образом. Ничего не было сказано ни о правительстве СССР, ни о правительстве России — в то время как эти вопросы волновали буквально всех граждан и России, и других союзных республик. Например, вся страна знала, что Совет министров России во главе с Силаевым «не работает» уже с августа. Это вызывало откровенное недоумение и возмущение в обществе — Силаев был популярен; тысячи телеграмм поступили в Верховный Совет, требуя объяснить ситуацию с российским правительством и почему «тихо» отстранен от власти это порядочный и многоопытный руководитель.

Однако Ельцин в своем «обращении» даже не затронул этот серьезный вопрос. А ведь это положение, то есть вопрос о правительстве, должен был стать ключевым в его выступлении. Вместо этого Ельцин ограничился заявлением, что он лично «возглавит правительство». Это вызвало огромное недовольство в рядах парламентариев, как «левых», так и «правых», — все знали административную беспомощность Ельцина, его принципиальную неспособность заниматься конкретными управленческими делами — что является основной обязанностью премьера. Беспомощность Ельцина как администратора наглядно проявилась в период, когда он был назначен руководить Москвой как первый секретарь городского комитета КПСС и получил безграничные полномочия на этом посту (1995–1997). Отстранение Ельцина с этого поста, причем совершенно мотивированное, и послужило его последующей непримиримой вражде с Михаилом Горбачевым. Кстати, отстранив его с поста московского «начальника», Горбачев назначил его министром строительства СССР (по специальности), в то время как Ельцин избавлялся от своих противников, лишая их возможности занять достойное место в жизни общества, а иных бывших соратников загонял в тюрьмы или расправлялся иными способами..

И конечно, либерализация цен, которая объявлялась панацеей решения всех проблем и которая должна была быть введена немедленно — с 1 января 1992 г., но сути, отвергалась почти всеми депутатами. Отмечу, что за почти полтора года деятельности съезда и Верховного Совета очень многие депутаты стали превосходно ориентироваться в сложных вопросах экономики, они ознакомились с основным концепциями перехода к рынку, в составе парламентских и деловых делегаций побывали во многих странах Европы, в которых осуществлялись аналогичные реформы, слушали выступления многих крупных экономистов-теоретиков СССР, США и Европы и т. д. Это были хорошо информированные и грамотные люди. Поэтому они сильнейшим образом были встревожены ударением на один ключевой элемент в ельцинском подходе к экономической реформе — либерализации цен. Привожу ниже некоторые выступления депутатов.

Хасбулатов. Слово предоставляется Валентину Петровичу Федорову.

Федоров В.П., Сахалинский национально-территориальный избирательный округ, Сахалинская область.

Уважаемые народные депутаты! Предсказуемое падение экономики закончилось. Началось непредсказуемое. Оно может продолжаться годы. Почти неизбежен полный крах экономики. Страшен не рынок, страшен переход к рынку. Период дезориентации, нерешительности российского руководства, похоже, заканчивается. Нам предложена программа действий. Она лучше, чем то, что практикуется сейчас. Однако с точки зрения возможного выбора эта программа не оптимальная, не лучшая в создавшейся ситуации. Свобода цен при государственной монополии на средства производства не даст увеличения продукции, следовательно, не выполнит той задачи, которая на нее возлагается. Произойдет обнищание населения в гигантских масштабах, и велика возможность того, что наступит закат начавшейся было демократии.

Что делать? Есть менее тяжелый выход, сейчас преобладает «старая система», мы не можем разрушить ее сразу и не можем сохранять ее вечно. А потому надо создавать условия для ее перерождения. Лучший способ созидательного преобразования старой системы — это ежегодное автоматическое снижение госзаказа на 10 процентов. Дистанция в несколько лет даст возможность избежать опасной диспропорции при переходе к рынку. Отсчет надо вести с января 1992 года и установить для государственных предприятий строжайший госзаказ объемом в 70 процентов с последующим снижением, начиная с 1993 года.

Следует помнить, во-первых, что пока сохраняется старая система, с ней надо обращаться жесткими методами. Тем самым мы сохраним производство на стабильном уровне, а за счет параллельной структуры (частного сектора. — P.Х.) добьемся дополнительного производства Для новых же предприятий (частных. — Р.Х.) нужно снять все ограничения, в том числе и на цены. Именно в этом разграничении приемов в отношении «старой» и «новой» структур кроется суть проблемы. Если это будет сделано, то уже через год положение улучшится. Не следует игнорировать концепцию выхода из кризиса с меньшей кровью, концепцию, которая уже имеется.

Нужно понять, во-вторых, что развитие должно происходить в основном за счет внутренних, национальных, а не иностранных источников. Ошибочные воззрения в этом вопросе выходят за пределы экономической политики и касаются государственного суверенитета России…Жители Сахалинской области с нарастающей тревогой и возмущением воспринимают известия о намерении ряда ответственных деятелей РСФСР произвести отторжение Южно-Курильских островов и передать их Японии. В дополнение к уже имеющимся конфликтам создается — без всякой необходимости — новый очаг напряженности в России, что еще более усилит общую нестабильность и подорвет доверие к российскому руководству.

Если только мы, но и наши международные партнеры должны проявлять новое политическое мышление, между тем территориальные претензии — это стереотип прошлого, политику протискивания к новым границам следует признать в нашу эпоху несовременной и неконструктивной. Мы призываем не к разрушению, а к созиданию, не к дележу, а к сотрудничеству и это направление будем отстаивать с твердым постоянством, равно как исходный пункт: Южные Курилы наши и останутся нашими. (Аплодисменты.)

Волков Л.Б., Таганский территориальный избирательный округ, г. Москва.

Уважаемые товарищи депутаты! В начале нашего съезда мы аплодисментами встретили выступление президента, которым, наконец, была представлена программа решительных действий по преодолению кризиса в республике, включая проведение неотложных реформ. Я думаю, что большинство из нас приветствует необходимое усиление исполнительной власти, обеспечение единства ее действий, необходимые законодательные и административные меры, для того чтобы решить основные проблемы народа.

Вместе с тем я вышел на трибуну в состоянии тревоги и озабоченности в связи с теми конкретными проектами, которые были сегодня представлены. Постановление, которое касается Верховного Совета и съезда, вызывает у меня чувство озабоченности. Я не думаю, что для реализации программы президента необходимо было предпринимать ряд конституционных шагов и серьезных конституционных изменений, которые предлагаются в этом проекте… Во второй части своего выступления Президент сказал, что за парламентом остается контроль бюджетных средств, между тем «постановление» предполагает, что бюджетная инициатива и бюджетное регулирование передаются в руки исполнительной власти. Такого не было даже во времена абсолютизма, когда бюджет квотировался сословным представительством — Генеральными штатами… В данном случае речь идет не о законодательной инициативе президента, которую никто не оспаривает (мы поддерживаем ее), а о лишении законодательной инициативы депутатского корпуса и парламента.

Андропов С.Н., Подольский сельский территориальный избирательный округ, Московская область.

Либерализация цен, о которой после выступления президента говорит вся страна, — это только один механизм сложной системы рыночных отношений. В условиях безграничной государственной монополии, в условиях тоталитарного правления бюрократических управленческих структур, стойко и ревностно охраняющих незыблемую командно-административную систему, управляющих буквально всем в сферах народного хозяйства, либерализация цен не только вредна, но и недопустима. Ярким примером тому может служить монополия управленческих структур агропромышленного комплекса на производство продуктов питания. Во многих регионах страны агропромышленные предприятия отказывались поставлять по заключенным ранее договорам сельскохозяйственную продукцию уже сегодня, организованно взвинчивая цены. И никакие штрафные санкции в условиях подобной монополии не спасут от диктата в ценообразовании. Новой политике ценообразования должны предшествовать процессы приватизации. Но процесс приватизации длительный, многолетний, не терпящий торопливых, необдуманных действий.

Головин А.Л. Непонятно, откуда взялось недоверие к Верховному Совету? Что, «реакционный» Верховный Совет не поддержал Ельцина? А кто был тогда на баррикадах? Когда мы говорим «оперативность» — вспомните, с какой завидной оперативностью мы приняли программу «500 дней». По-моему, там вообще был только один голос против. Скажите, откуда берется недоверие к нам и как тормозятся «какие-то реформы»? Приведите пример, когда было забаллотировано что-либо из того, что внесено президентом или правительством в области экономики? Давайте говорить о конкретных вещах! Почему президент и правительство не воспользовались правом законодательной инициативы? Я понимаю. если бы мы отклонили два-три законопроекта, в конце концов от частной собственности отказались или еще от чего-либо, тогда было бы о чем говорить. Если президент хочет стать новым Рузвельтом, то, напомню, тот 100 дней не вылезал из Конгресса, работая в тесной связи с парламентариями…

Перуанский С.С. Уважаемый съезд! Хунта побеждена, но демократия в опасности. Сейчас появилось много талантливых Пиночетов, которые критикуют августовский путч, удивляются его бездарности, называют его шаржем. Нашли чему удивляться, а экономика, основанная на затратном принципе, с пятилетними планами — это не шарж на экономику? А вся наша жизнь разве не горькая пародия на настоящую жизнь? Хунта правила не три дня, а много лет, и сейчас у нас не демократия, а «демократократия», то есть та же партократия, только с другим личным составом.

Приведу пример. Был в Москве Российский социально-политический институт, но был он в системе ЦК РКП, и вот, после путча, победители-демократы часть его корпусов передали вузу, который возглавляет наш «генерал демократии», наш архидемократ Афанасьев. Жив, значит, принцип: как будешь представлять к престижному местечку, ну как не порадеть родному человечку? Коллектив Российского социально-политического института выставили за дверь, людей обыскивали, и кто обыскивал? Питомцы-демократы Юрия Афанасьева. Стиль Юрия Николаевича был таким, что один профессор слег в больницу с инфарктом, а другой умер на ученом совете от разрыва сердца. Со всех трибун наша демократократия кричит о приоритете прав человека, но, сойдя с трибуны, они забывают свои лозунги.

Я предлагаю создать депутатскую комиссию для контроля за передачей имущества КПСС народу с соблюдением прав человека — членов КПСС и РКП. Надо, чтобы имущество КПСС передавалось не по принципу «кто смел, тот и съел», а на конкурсной основе — в системы здравоохранения, образования и культуры.

Президент, возможно, искренне верит, что предлагаемые им меры — явление временное. Хоть бы слово-то другое подобрали! Но новая олигархия не захочет быть «временной», она войдет во вкус и будет защищать свою власть до конца. Не исключаю, что новая олигархия ради самосохранения создаст какой-нибудь новый ГКЧП. Короче говоря, хунта побеждена, но демократия в опасности. Спасибо. (.Аплодисменты.)

Бароненко А.С. Товарищи депутаты! Положение в стране очень напряженное: близится социальный взрыв. Мне кажется, что новое российское руководство теряет доверие людей. Меня особенно беспокоит и возмущает то, каким путем мы идем к рынку. В чем же состоит, на мой взгляд, этот порок? Движение к рынку мы начали не с того конца. У нас широкое распространение получили договорные, практически свободные цены. Сейчас речь идет о либерализации цен. Многие политические и государственные деятели считают, что без свободных цен не может быть рынка. Но это, как мне кажется, глубокое заблуждение. Ведь у нас нет никакого рынка. У нас есть только разговоры о нем.

Я поддерживаю тех депутатов, которые здесь высказывали мысль о том, что надо сначала провести приватизацию государственной собственности, предпочтительнее в виде акционирования основных фондов предприятий, провести демонополизацию экономики, создать механизм конкуренции, а потом уже решать вопрос с либерализацией цен. Во всяком случае, эти процессы хотя бы на порядок должны опережать освобождение цен. Таким образом, только механизм конкуренции вынуждает снижать цены. У нас говорят: «Приватизация — процесс долгий, он может идти десятки лет. Поэтому задерживать процесс либерализации цен нельзя». Считаю, что политика, основанная на таких суждениях, — это преступление против собственного народа. Свободные цены — это не предпосылка, а результат рынка. У нас нет никакой конкуренции. У нас монополия, даже сверхмонополия производителя. И в этих условиях делать цены свободными — значит окончательно отдать народ на съедение монополисту-производителю. Мы, по-моему, единственная страна, которая не учится на примере ни своей, ни чужой истории. Ведь послевоенная Германия, администрация Аденауэра, держала цены под контролем, пока не сформировалась рыночная инфраструктура, пока не были накоплены значительные товарные ресурсы. И цены были «отпущены на свободу» только тогда, когда руководство страны убедилось, что благодаря механизму конкуренции цены не будут повышаться, а даже будут понижаться. Считаю, что на данном этапе нашего развития необходим контроль за ценами…

Тихонов В.А. Уважаемый съезд! У нас с вами очень хорошо получается разрушение старого общества, но совершенно не получается создание нового. И мы сегодня начинаем задумываться и ищем, кто же нам мешает. Именно — кто? Ищем противников. Поэтому ввели опричнину. Поэтому требуем диктаторских полномочий. А может быть, нам действительно вспомнить мудрую народную пословицу про «танцора»? В своем Обращении президент правильно сказал: чтобы излечить наше общество, построить новое эффективное общество, необходимо поставить правильный диагноз и в соответствии с этим диагнозом выработать средства, методы лечения. Я с ним полностью в этом согласен. Но им самим поставлен совершенно неправильный диагноз болезни и, соответственно, предложены те методы, которые не вылечат наше общество, загонят его окончательно в гроб…

Президент правильно говорит, что нужно мобилизовать все творческие силы нашего народа на то, чтобы выйти из той пропасти, в которой мы находимся. Но как, не сделав этих людей собственниками, то есть ответственными и заинтересованными в результатах труда, как их мобилизовать? Это тот же самый большевизм. То есть, не делая людей хозяевами, пытаться что-то от них получить.

Таким образом, я не могу никак согласиться с той программой, поскольку она действительно построена на песке, и мы наш новый дом на этом песке никогда не построим. Под новый дом надо закладывать прочный экономический фундамент, который нам не предложен. И мы стучимся буквально в открытую дверь, ломимся, а она открыта, она на виду — предоставить приоритет трудовым коллективам в выборе форм хозяйствования. Что нужно сделать? Действительно дать, передать не в собственность, а во владение основные производственные фонды с выкупом оборотных средств. Дать право аренды или право выкупа, право акционирования и в конечном счете — любое право — пусть трудовой коллектив решает. Если он не способен решать наши экономические задачи — он банкрот, и это государственное предприятие распродается. Никакого риска здесь абсолютно нет, есть стопроцентная уверенность, что мы сразу же создадим основу экономики. А мы с вами что делаем? Мы совершенно не учитываем интересы трудовых коллективов…

…Давайте задумаемся, почему эффективно сельское хозяйство в развитых цивилизованных странах? Возьмем ту же Голландию, другие страны Западной Европы. Если повнимательнее посмотреть, там ведь нет наемного труда, там в основе лежит собственность, то есть ответственность и заинтересованность, и не только в сельском хозяйстве. Точно такие же процессы идут и в промышленности, и в других сферах деятельности.

Поэтому у нас с вами, товарищи, нет другого выхода. Путь развития только один — сделать производителей собственниками результатов своего труда. Путей для этого много, нужно только принять правильное решение. Благодарю за внимание.

Решения Съезда по докладу Ельцина

Обсуждение положений, выдвинутых Ельциным в его «обращении», а также в целом ситуации в СССР и Российской Федерации, было серьезным и деловым. Многие депутаты выдвигали интересные предложения, которые заслуживали уважительного к себе отношения. Очень трудным, однако, оказалось добиться поддержки основного положения в ельцинском выступлении — идеи по либерализации цен. И хотя я тоже не был согласен с этим ключевым пунктом — в отношении которого у нас с Ельциным было ранее единое мнение, — либерализацию цен надо проводить после приватизации — я считал невозможным для себя не поддержать Ельцина в этот очень ответственный для него исторический момент. При этом я исходил из того, что в практике реализации их идей мне удастся убедить и президента, и правительство изменить тактику реформы. Поэтому я использовал все свое влияние, чтобы поддержать Ельцина и добиться принятия тех документов, которые он хотел, и они были Съездом приняты, хотя и с существенными поправками, которые, однако, не изменяли сути подхода, заложенного авторами президентского обращения. Привожу ниже эти нормативные документы Съезда.

Постановление Съезда народных депутатов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики

О социально-экономическом положении в РСФСР

Рассмотрев обращение Президента РСФСР к народам РСФСР и Съезду народных депутатов РСФСР и обсудив социально-экономическое положение в республике, Съезд народных депутатов РСФСР постановляет:

1. Одобрить основные принципы экономической реформы, изложенные в обращении Президента РСФСР.

2. Обратить внимание Президента РСФСР на невыполнение Советом Министров РСФСР ряда решений съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР. Президенту РСФСР, Правительству РСФСР до 1 января 1992 года принять нормативные акты, обеспечивающие исполнение ранее принятых законодательных актов РСФСР по проведению экономической реформы.

3. Верховному Совету РСФСР до 1 января 1992 года внести соответствующие изменения в действующее законодательство РСФСР, а также принять необходимые для обеспечения экономической реформы законы по перечню, согласованному с Президентом РСФСР.

4. Органам государственной власти при проведении экономических преобразований обеспечить соблюдение законодательства РСФСР Совершенствование законодательства осуществлять в рамках процедур, установленных Конституцией РСФСР.

5. Рассмотреть ход экономической реформы на Съезде народных депутатов РСФСР в марте — апреле 1992 года.

Председатель Верховного Совета РСФСР Р.И. Хасбулатов

Постановление Съезда народных депутатов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики

Об организации исполнительной власти в период радикальной экономической реформы

Для обеспечения стабильности системы органов государственной власти и управления в РСФСР в период проведения радикальной экономической реформы Съезд народных депутатов РСФСР постановляет:

Москва, Кремль, 1 ноября 1991 года

1. Установить до 1 декабря 1992 года запрет на проведение выборов представительных и исполнительных государственных органов всех уровней, кроме выборов народных депутатов вместо выбывших и ранее назначенных выборов президентов и Верховных Советов республик в составе РСФСР.

2. Президент РСФСР в соответствии с выделенными Верховным Советом РСФСР бюджетными средствами до принятия Закона РСФСР «О Совете Министров РСФСР» самостоятельно решает вопросы реорганизации структуры высших органов исполнительной власти.

3. До проведения выборов глав администраций краев, областей, автономной области и автономных округов, городов и районов главы администрации назначаются Президентом РСФСР или по его поручению главой администрации вышестоящего уровня по согласованию с соответствующими Советами народных депутатов и с учетом мнения народных депутатов РСФСР от соответствующей территории. Данное положение не распространяется на уже назначенных Президентом РСФСР глав администраций.

4. Рекомендовать Верховным Советам республик в составе РСФСР воздержаться на период радикальной экономической реформы от проведения референдумов.

5. Установить на время проведения радикальной экономической реформы подчиненность нижестоящих исполнительных органов вышестоящим по вопросам компетенции вышестоящих органов. Предоставить исполнительным органам власти право отменять решения нижестоящих исполнительных органов в случае их несоответствия законодательству РСФСР, нормативным актам, направленным на проведение экономической реформы.

6. Настоящее Постановление вступает в силу с момента его принятия и прекращает действие 1 декабря 1992 года.

Председатель Верховного Совета РСФСР Р. И. Хасбулатов

Москва, Кремль, 1 ноября 1991 года

Постановление Съезда народных депутатов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики

О правовом обеспечении экономической реформы

В целях правового обеспечения перехода к рыночной экономике Съезд народных депутатов РСФСР постановляет:

I. Установить до 1 декабря 1992 года следующий порядок правового регулирования проведения и обеспечения радикальной экономической реформы в РСФСР:

I. Законы РСФСР, указы Президента РСФСР и иные акты, принятые в обеспечение экономической реформы в РСФСР, подлежат приоритетному исполнению. Законодательные акты Союза ССР и РСФСР в период проведения радикальной экономической реформы применяются в части, не противоречащей актам, принятым в соответствии с настоящим Постановлением. Законодательные акты Союза ССР, препятствующие проведению экономической реформы, могут быть приостановлены Верховным Советом РСФСР или Президентом РСФСР.

2 Верховный Совет РСФСР рассматривает проекты законов и постановлений о банковской, финансовой, налоговой, внешнеэкономической деятельности, деятельности по вопросам отношений собственности, в том числе и собственности на землю и природные ресурсы РСФСР, а также о деятельности органов государственного управления по проведению и обеспечению экономической реформы при наличии заключений на эти проекты, представленных Президентом РСФСР. Президент РСФСР должен представлять заключение на проект закона или постановления по указанным вопросам в двухнедельный срок с момента получения направленного ему проекта. Если Президент РСФСР не представил свое мнение в указанный срок, проект может быть рассмотрен без заключения

3. Проекты указов Президента РСФСР по вопросам банковской, биржевой, валютно-финансовой, внешнеэкономической, инвестиционной, таможенной деятельности, бюджета, ценообразования, налогообложения, собственности, земельной реформы, занятости населения, компетенции, порядка формирования и деятельности исполнительных органов, издаваемые в целях оперативного регулирования хода экономической реформы и находящиеся в противоречии с действующими законами РСФСР, представляются Президентом РСФСР в Верховный Совет РСФСР, а в период между сессиями — в Президиум Верховного Совета РСФСР. Если в течение семи дней Верховный Совет РСФСР, а в перерывах между сессия МИ — Президиум Верховного Совета РСФСР не отклоняет проект указа Президента РСФСР, то указ вступает в силу. В случае отклонения проекта указа Верховный Совет РСФСР в десятидневный срок рассматривает его в качестве законопроекта, представленного Президентом РСФСР.

II. Настоящее Постановление вступает в силу с момента его принятия.

Председатель Верховного Совета РСФСР Р. И. Хасбулатов

Москва, Кремль, 1 ноября 1991 года

Формирование правительства Ельцина — Бурбулиса — Гайдара

Накануне открытия V съезда мы долго беседовали с Ельциным относительно кандидатуры российского премьера. Он задал мне вопрос, как я лично отношусь к Юрию Скокову, которого он намерен рекомендовать в качестве премьера. Я высказал свое положительное отношение, сказав, что Скоков уже работал в правительстве Силаева и его, скорее всего, парламентарии утвердят, как это рекомендует президент. Через часа два он звонит мне — говорит, что подумал и решил предложить Верховному Совету утвердить не Скокова, а академика Юрия Рыжова. Я отвечаю, что Рыжов — хорошо известный в стране ученый-инженер, общественный деятель, депутат Верховного Совета СССР, неоднократно выдвигал в печати передовые идеи относительно экономической реформы. Эта кандидатура не вызовет серьезных возражений у парламентариев.

Около полуночи, когда я едва зашел к себе в квартиру, снова звонит Ельцин, сообщает, что он намерен выдвинуть кандидатуру Святослава Федорова и просит моей поддержки. Я — в полном недоумении, но обещаю поддержку, тем более что был рад этой кандидатуре в большей степени, чем предыдущим. Считал, что Федоров — самый удачный премьер для России в создавшихся условиях. И конечно, обещал Ельцину оказать поддержку в утверждении Федорова Святослава премьером российского правительства.

Святослав Федоров, известный новатор, талантливый ученый и врач-глазник, основатель комплекса «Микрохирургия глаза», человек с оригинальными экономическими идеями, многие из которых он воплотил, создавая свое крупное предприятие. (Я его консультировал в 1996 г. в организации им комплекса.) Он стал широко известным в стране и в мире врачом-ученым, новатором, выдвигал смелые идеи относительно реформ, публиковал их и, будучи блестящим полемистом, отстаивал свои идеи. Это была действительно очень удачная находка — с назначением Святослава Федорова на пост российского премьера. Уже за полночь звонит Федоров — спрашивает, действительно ли Ельцин и я, мы оба желаем, чтобы он стал премьером? Я ему передаю свой разговор с Ельциным. Федоров отвечает, что дал Ельцину согласие и он, Федоров, развернет перед Верховным Советом серьезную программу практического исполнения всех тех решений, которые приняты съездом, согласно докладу Ельцина. Заверяет, что «у нас не будет проблем во взаимоотношениях Правительство — Верховный Совет». Он — доволен. Я — доволен. А что произошло уже через два дня, на V съезде, — известно…

Таким образом, несмотря на сильнейшие сомнения в верности избранной ельцинской командой (о которой еще ничего не было известно) модели экономического реформирования, V съезд народных депутатов предоставил Ельцину самые благоприятные законодательные возможности для осуществления глубоких реформ. Он просил одобрить основные положения его обращения — съезд в своих постановлениях их одобрил. Ельцин просил дать ему право назначать губернаторов — он получил такое право. Ельцин просил дать ему право создавать и изменять структуры правительства — он такое право получил. Ельцин просил предоставить ему законодательные полномочия, выходящие за пределы установленных в Конституции и Законе о Президенте прав, — он их получил. Абсолютно все то, чего хотел Ельцин, — ему было предоставлено съездом народных депутатов (несмотря на сильнейшие возражения одних, сомнения и тревоги других).

Эти сомнения и тревоги усилились, когда на собравшейся в Кремле сессии Верховного Совета (на следующий день после выступления президента) Ельцин предложил совершенно неожиданные кадровые решения. Он просил парламент утвердить его, Ельцина, главой правительства. Далее президент также предложил назначить в качестве двух первых заместителей Геннадия Бурбулиса, который будет заниматься политическим вопросами, и Егора Гайдара, который должен обеспечить реформу в экономике. Оба эти предложения вызвали откровенное негодование среди парламентариев, поскольку ни первый, ни второй не были известны в стране как специалисты — ни в области политики, ни в области экономики. Бурбулис — давний сторонник Ельцина еще с периода его работы в Свердловске, преподаватель научного коммунизма в техникуме, стал народным депутатом СССР и был одним из помощников Ельцина. Ничем он не выделялся, его знали только в узком кругу руководства Верховного Совета. Гайдар работал в журнале «Коммунист», а в последний период — в газете «Правда», заведовал отделом экономики.

Выдвижение этих неизвестных и, как вскоре прояснилось, довольно посредственных людей на первые роли в российской политике в наиболее ответственный период ее истории — это рассматривалось нашими депутатами, испытанными бойцами с тоталитарной системой, отбросившей могущественный ГКЧП, как откровенное издевательство со стороны Ельцина над ними. А ведь они были парламентариями, обеспечившими победу ему, Ельцину, как и ранее — при выборах Председателя Верховного Совета и в период заговора против него «шестеркой» в феврале 1991 г. На заседании Верховного Совета эти предложения Ельцина вызвали такую бурю негодования, что даже Ельцин растерялся. Мне пришлось включиться и в дискуссию, и в «кулуарные» перс-говоры с наиболее влиятельными депутатами. Я привел аргумент: «Если мы не одобрим выдвинутые Ельциным предложения, он будет непрерывно обвинять нас, Верховный Совет, в том, что мы, депутаты, сорвали исполнение его экономической программы». Это в какой-то степени подействовало, успокоило. Так были утверждены в качестве заместителей главы правительства эти два человека, а несколько позже — Чубайс, Авен, Шохин, Ясин и др., которые сыграли самую скверную роль в экономической реформе в громадной стране… Тогда же, кстати, произошло мое избрание Председателем Верховного Совета России.

Выборы Председателя Парламента

28 октября 1991 г. Большой Кремлевский дворец.

Заседание V съезда народных депутатов РСФСР

16 часов

Вопрос: Выборы Председателя Верховного Совета России.

Председательствующий: Исаев Б.М. Вопросы к Руслану Имрановичу. Пожалуйста, первый микрофон.

Гаврилов А.А., Московский территориальный избирательный округ, Рязанская область.

Уважаемый Руслан Имранович, поясните, пожалуйста, свою позицию по Курилам — приходится слышать разные толкования, а также но событиям в Чечено-Ингушетии и Дагестане — где вы были в последнее время — что там происходило и что вы предприняли в свете этих событий?

О ситуации в Чечено-Ингушетии и Дагестане

Хасбулатов Р.И. Первый вопрос — относительно Курильских островов.

(…Множество разных лиц выдвигали разные «идеи» относительно мирного договора с Японией.)

Я сейчас считаю, что единственная более или менее имеющая право на существование концепция — это концепция поэтапного развития этого процесса в рамках общего урегулирования отношений с Японией, то есть длительный исторический этап, который предполагает необходимость установления самых дружеских экономических, культурных и прочих связей. Именно об этом говорилось делегацией Верховного Совета во время ее пребывания в Японии в сентябре этого года. Мы одновременно передали премьер-министру господину Кайфу послание Президента РСФСР, в котором также подтверждалась идея о поэтапности развития этого процесса, получившая одобрение на предыдущих съездах народных депутатов России.

Другие вопросы делегация Верховного Совета в Японии не обсуждала. Более того, когда выступил один из известных российских деятелей с предложением, что необходимо, ссылаясь на Договор 1855 г., передать эти острова Японии, мы попали в достаточно сложное положение, потому что при каждой встрече нам задавали вопрос: ну как же, вы ничего нового не привносите, а только повторяете положение Горбачева, а вот ваш «известный деятель» (Григорий Явлинский) предлагает передать эти острова Японии. Вот то, что я могу сказать по Курилам. И если хотите более подробно по этому аспекту, то Владимир Ильич Новиков, координатор депутатских групп, имеет, кажется, все отклики мировой печати, в которых отражена наша позиция в этой части, вы сможете с ними познакомиться.

Вопрос по Чечено-Ингушетии. Я в самый разгар событий в Чечено-Ингушетии прибыл туда на один день после прибытия из Токио. К моему прилету там уже была значительная группа народных депутатов во главе с Медведевым и Рудкиным. В ней были также Госсекретарь при Президенте РСФСР Бурбулис, министр Полторанин, заместитель министра внутренних дел генерал Абрамов, один из руководителей российского КГБ, — в общем, большая группа людей, которая пыталась содействовать урегулированию этого кризиса. И к моменту моего прилета была уже достигнута ка-кая-то основа для договоренности. Так складывалась общая ситуация.

Практически парламент уже был разогнан, бывшее его здание оккупировано и окружено. Председатель Верховного Совета республики уже подал в отставку. Чуть ли не половина депутатов уже сдали свои депутатские удостоверения. То есть к этому времени уже практически не существовало депутатского корпуса и верховной власти в республике. «Группа» к моему прилету, как я сказал, уже провела серьезные переговоры. Обстановка была сложная. Почти 100 тысяч людей стояли на площади днем и ночью, готовые на любые действия, ожидая результатов от нашей деятельности.

Мы с большим трудом достигли договоренностей (я повторяю — «мы», а не «я», как постоянно почему-то утверждают) с пятью или шестью политическими партиями. Мы договорились о том, что будет все-таки созван распущенный, разогнанный Верховный Совет. Пусть этот Верховный Совет выделит из своей среды несколько десятков пользующихся доверием людей депутатов, которые бы подготовили новые выборы Верховного Совета. С этим условием практически все согласились. Было избрано 32 депутата, которым было поручено ушедшим в отставку Верховным Советом этой республики подготовить выборы нового состава Верховного Совета — это была их единственная задача. Но, к сожалению, дело осложнилось. И хотя практически все политические и другие течения и партии пришли к согласию после моего публичного выступления перед населением, после того как мы призвали по телевидению народ к спокойствию, расходиться по домам и люди отозвались на эти решения и мои призывы — дело было сорвано. Единственная вооруженная группа отставного генерала после моего отлета вновь взяла на вооружение сепаратистские лозунги и, откровенно говоря, стала терроризировать город… Представители этой вооруженной группы идут на достаточно крупные провокации в республике. Эта обстановка сохраняется и сегодня.

Недавно местный институт провел социологический опрос, который показал, что 64 % населения республики не желает выходить из состава России. Вот, собственно, моя роль в этом деле.

Третий вопрос — по Дагестану. В Дагестане сложилась крайне опасная ситуация. Она продолжает существовать, к сожалению, как и во многих других республиках Кавказа и не Кавказа. Вы это знаете. Председатель палаты Национальностей Абдулатипов и Председатель Верховного Совета Дагестана Магомедов просили меня, чтобы я прибыл туда для того, чтобы помочь организовать переговоры между конфликтующими сторонами. Дело в том, что к этому времени проходили в одном из районов два митинга. В одном из них участвовало порядка 50 тысяч человек, в другом — почти 30 тысяч. Кое-где уже начали сверкать горские кинжалы и не только. В общем, обстановка была очень накалена.

Мы прибыли туда с Абдулатиповым и 12 часов вели переговоры вместе с согласительной комиссией, которая была образована ранее. Учитывая опыт Чечено-Ингушетии, мы хотели, чтобы конфликтующие стороны в письменном виде оформили достигнутые нами соглашения. После 12-часовых переговоров нам, кажется, удалось достигнуть определенного компромисса. Во всяком случае, люди с этих противостоящих митингов разошлись. Обстановка там остается достаточно напряженной, но на тот период мы сняли угрожающее положение. Важно, чтобы достигнутые решения были осуществлены властями Республики на «деле».

Депутаты были удовлетворены моими разъяснениями, меня избрали Председателем Верховного Совета достаточно оперативно.

Съезд по моему представлению принял специальное постановление, объявившее незаконными выборы президента и парламента в Чечне. Это постановление базировалось на заключении Комиссии, которая изучала ситуацию в Чечне, условия, в которых были проведены «выборы» и полное игнорирование российских и республиканских законов при проведении этих так называемых выборов президента и парламента Чеченской Республики.

Постановление Съезда народных депутатов Российской Советской Федеративной Социалистической Республики

О признании незаконными выборов, проведанных 27 октября 1991 года в Чечено-Ингушской Республике

Съезд народных депутатов РСФСР постановляет: Признать проведенные в Чечено-Ингушской Республике 27 октября 1991 года выборы в высший орган государственной власти (Верховный Совет) и Президента республики незаконными, а принятые ими акты не подлежащими исполнению.

Председатель Верховного Совета РСФСР Р. И. Хасбулатов

Москва, Кремль, 2 ноября 1991 г.

Проект новой конституции России

С докладом по проекту новой конституции выступил Председатель Конституционной комиссии президент Ельцин. Он сообщил о ходе разработки конституции, ее основных положениях и попросил их одобрить. Съезд согласился с ним и одобрил основные положения будущей конституции, выразив тем самым доверие к будущей конституционной реформе. Съезд потребовал от Президента и Верховного Совета завершения неопределенности в судьбе СССР, скорейшей разработки и утверждения нового союзного договора. Можно сказать, что, несмотря на крупнейшие ошибки президента в формировании правительства, съезд занял позицию поддержки Ельцина, надеясь на согласованные действия, так необходимые для общества в это время. Я всемерно содействовал такому развитию, направляя депутатские действия и мысли в таком направлении. Меньше всего в эти съездовские дни я желал каких-то противоречий с президентом, хотя вся логика его действий, порою неразумных, подталкивала к ним. Но был один аспект проблемы, который прочно вошел в сознание депутатов, — необходимость преодоления бездействия со стороны президента. Все задавали мне вопрос: чем был занят Ельцин с августа, почему он фактически ничего не делает? Смогут ли Гайдар, Бурбулис и прочие члены «новой команды» Ельцина руководить страной?

Ельцин смог вернуться к власти после изгнания Горбачевым с вершин политического Олимпа, воспользовавшись его же, горбачевской, политикой гласности и демократизации. Разумеется, он жестко критиковал Горбачева за «недостаточный уровень демократии», обещал расширить ее горизонты. Оказавшись же во главе новых демократических институтов власти, созданных тем же самым Горбачевым, хотя и далеко не совершенных — Верховного Совета и съезда народных депутатов, — Ельцин быстро понял, что и физически, и морально не готов работать с парламентом. Ему было невыносимо трудно, буквально мучительно, например, убеждать депутатов (выступающих в режиме «от микрофона») в правильности своих действий и решений, находиться ежедневно под пристальным взором прессы. Я видел, как из месяца в месяц возрастает его раздражение парламентом. И как только представилась реальная юридическая возможность — и снова благодаря серьезным демократическим изменениям конституционного строя, осуществленным Горбачевым, — Ельцин решил избавиться от давящих оков парламента, избравшись президентом России.

Но и этого оказалось мало — ему снова и снова приходилось представать перед парламентариями — такова природа и содержание современных демократических государств и их конституций. Поэтому у него, у Ельцина, — раньше, чем у его помощничков, — возник вопрос: как же ему в конце концов избавиться от «такого парламента», который непрерывно требует от него лично ответов по всем основным вопросам развития страны? Как и каким образом вернуть тот комфортный образ жизни, свойственный руководителям регионов и страны, к каким он привык за 30 лет своей партийной карьеры? Причем таким образом, чтобы внешне создать впечатление о себе, как о «необычайном борце за демократию и справедливость, за свободу и права человека».

Вот здесь, на этом оселке, окончательно сломался этот человек, похоже, никогда не отличавшийся особенной щепетильностью в вопросах морально-нравственного выбора. Попросту говоря, это был человек другой эпохи, совершенно не пригодный для какой-либо серьезной работы в условиях демократического государства.

Цена чеченской авантюры Руцкого

Возможно, ситуация с новым Союзным договором, над которым работали специалисты по заданию Горбачева и Ельцина, получила бы свое позитивное завершение. Если бы не одно событие, которое мы предугадать никак не могли или не смогли. Это вдруг возникший, волей стечения различных обстоятельств, «чеченский фактор».

Суть проблемы заключалась в следующем. Местная власть в лице первого секретаря республиканского комитета КПСС и одновременно главы местного парламента Доку Завгаева поддержала ГКЧП и попыталась сформировать по его указанию местный чрезвычайный орган этого пресловутого ГКЧП. Население с настороженностью ожидало развития событий. Но когда до населения республики поступила информация о позиции руководства России и «Обращение к гражданам России» за подписями Ельцина, Хасбулатова и Силаева, их возмущению не было предела. Напомню, что я был избран депутатом России от города Грозный, они гордились мной — и вдруг такая позиция руководителей Республики — это было предательство! — так полагали мои земляки. И они были правы. Все бросились на центральную площадь, требование было одно — немедленная отставка первого лица, председателя местного верховного совета и одновременно — руководителя комитета КПСС. «Долой партократию, поддержим нашего земляка Хасбулатова!» — вот был лозунг граждан республики.

Вот тогда и выдвинулся в роли лидера отставной генерал Джохар Дудаев, который ранее служил в Прибалтике, а после отставки в 1990 г. вернулся в Грозный. Здесь он был приглашен в качестве руководителя националистической организации «объединенный конгресс чеченского народа» (ОКЧН), которая, однако, вплоть до описываемых событий какой-либо серьезной поддержки среди населения не имела. Руководили этой организацией, похоже, люди не глупые — они сразу поняли, какой лозунг им выдвинуть, чтобы получить массовую поддержку среди народа. — «За законную власть России во главе с Ельциным и Хасбулатовым! Долой изменника Завгаева!» Ну кто не поддержал бы в августе 1991 г. эти лозунги?

Местная власть так и не смогла принять какое-либо разумное решение. Разбежались все — партийные чиновники, правительство, Верховный Совет республики и т. д. Фактически власть повсюду в республике перешла к этому самому ОКЧН.

В целом эта весьма неприятная ситуация мне тогда не представлялась особенно драматической, я был уверен, что ее мы разрешим без особенных трудностей, постепенно, по мере упорядочения обшей обстановки в Центре и Москве. Так бы и произошло, если бы не внезапно вспыхнувшая политическая активность вице-президента Руцкого. Сбежавшие бывшие лидеры Чечено-Ингушетии каким-то образом сумели сблизиться с Руцким, внушили ему вздорную мысль, что если немедленно не возвратить их на грозненский «трон», Дудаев поднимет весь Северный Кавказ против России. Руцкой сразу же поверил этой дезинформации, поднял панику, стал внушать «носиться» с идеей необходимости срочного введения «чрезвычайного положения» в Чечено-Ингушетии. Он побывал в Грозном, вернувшись, сделал доклад Ельцину, которого убеждал в важности введения ЧП, выступил перед парламентом и тоже пытался внушить идею о ЧП, но парламент его не поддержал в этом намерении. Ельцин также настороженно отнесся вначале к этой идее — как опытный партаппаратчик, он, видимо, почувствовал, что затея с ЧП не так проста, как представляется Руцкому. Руцкой дважды пытался склонить меня принять его предложение, но я ему ответил твердым «нет». Я сказал вице-президенту, что с «проблемой Дудаева» мы справимся не через «чрезвычайщину», которая крайне опасна (вспомним ГКЧП), — люди всегда относятся к таким мероприятиям настороженно-враждебно. Этого следует остерегаться на Кавказе — вспомните уроки Тбилиси 1989 г., Карабаха, особенно это неприемлемо для чеченского и ингушского населения, у которого свежи в памяти сталинские репрессии и массовые депортации. Более я ничего не слышал о подготовке этого ЧП, вплоть до попытки его введения в ноябре 1991 г. (Уже после отмены указа о ЧП Руцкой почему-то добивался моей «визы» на этом указе.)

… В Грозный вояжировал и Бурбулис (прихватив зачем-то Генерального прокурора Валентина Степанкова). По-видимому, он поддерживал затею Руцкого перед Ельциным, в противном случае, как мне представляется, Ельцин не одобрил бы ЧП и не подписал бы указ о его введении.

Эта авантюра Руцкого оказала огромное воздействие на судьбы СССР. В то же время это — пример того, как иногда ничтожная фигура, вознесенная игрой случая на политическую сцену большого государства, может своими бессмысленными действиями вызвать к жизни такие гибельные процессы, которые ведут к его исчезновению, имевшие свою прочную нишу в современных цивилизационных сообществах. Как оказалось, Руцкой «засекретил» свои приготовления относительно ЧП, заверил Ельцина в том, что Верховный Совет поддерживает эту инициативу, и добился подписания Ельциным соответствующего указа о введении чрезвычайного положения на территории Чечено-Ингушетии 7 ноября 1991 г.

Затея с ЧП с большим позором провалилась. Главная причина — полное отсутствие какой-либо подготовки — никаких воинских частей для поддержки введенного режима не было направлено в Грозный. Около 200 военных, которые приземлились на бывшем военном аэродроме в Ханкале, оказались в заложниках быстро собравшейся группы местных жителей — их первоначальный испуг прошел. Затем стали жарить шашлыки, брататься. Генерал Дудаев «милостиво» выпроводил воинство Руцкого за пределы Чечни. На этом и ограничились все «чрезвычайные мероприятия», предусмотренные «планом» Руцкого. Непрерывно растущая толпа в Грозном ликовала и бесновалась — Дудаев ловко использовал заведомо провальное «мероприятие Руцкого» для своей популяризации, обвинения Москвы в «имперской политике», разжигания антироссийских настроений. Конечно, огромное большинство населения республики понимало провокационную возню как Дудаева, так и Руцкого, но их откровенно смущало то, что я не сумел предотвратить этот глупейший, провокационный шаг. Сепаратисты, неожиданно для себя, оказались на пике славы, их «доблестью» восхищались московские демократические СМИ и ТВ, они победоносно праздновали поражение России, высмеивали ее руководителей, восхищались «мужеством» и «демократизмом» Горбачева, запретившего использовать армию и МВД для наведения правового порядка в Грозном. А Ельцин в эти два дня в Москве где-то прятался — em никто не мог найти, даже я, но просьбе Горбачева, пытался его отыскать и тщетно.

По Конституции России чрезвычайное положение, вводимое Указом Президента России, должно было в течение трех суток быть или одобренным, или отмененным Верховным Советом. После того как я узнал о введении этого ЧП и начале его провала, я занял позицию его решительной поддержки (коль скоро сделали глупость, надо ее хотя бы исправить).

По просьбе Руцкого и Шахрая (последний готовил всю нормативную базу Указа о ЧП) я попросил министра обороны Шапошникова и министра МВД Баранникова обеспечить войсками введенное в Грозном чрезвычайное положение (ЧП). Они сослались на Горбачева — нужен его приказ. Тогда я обратился с соответствующей просьбой к Горбачеву отдать нужный приказ этим министерствам, обеспечить войсками ЧП, но он отказал в этой моей просьбе, как ранее и другим, в том числе Руцкому. Говорит, что не следовало вводить ЧП, надо было решать вопрос по-другому, мирно, через договоренности — такие возможности, насколько он, Горбачев, знает ситуацию, имеются.

Затем Горбачев спросил меня: «Где твой Ельцин?» Отвечаю, что не знаю. Горбачев: «Найди Ельцина, и приезжайте оба ко мне — что-нибудь придумаем».

Но Ельцина я в тот день «не нашел»…

К концу третьего дня после введения этого пресловутого ЧП, убедившись в его провале, после бурного обсуждения на сессии Верховного Совета России, этот указ о ЧП был парламентом отменен. Кстати, даже сегодня раздаются голоса в российской печати (причем в той печати, которая в начале 90-х годов прославляла Дудаева), что якобы, «отменив указ Ельцина о ЧП в Грозном, Верховный Совет не дал своевременно погасить конфликт в Чечне в зародыше».

О предстоящей отмене ЧП, однако, я сообщил заранее Ельцину (который появился в конце третьего дня), щадя его самолюбие, — и в тот период он воспринял ситуацию вполне адекватно, согласился с этой неприятной необходимостью отмены его указа о ЧП в Грозном.

Однако именно этот провал ЧП, введенного ельцинским указом как следствие неразумной активности вице-президента, сыграл, по моему глубокому убеждению, самую непосредственную боль в форсировании ельцинистами процесса «раздела СССР».

Дудаевский путч в Грозном и провал намерений сместить мятежного генерала обнажил весьма странную ситуацию, сложившуюся в стране. Как оказалось, униженный и фактически отстраненный от власти президент Горбачев, в то же время, согласно все еще действующей союзной конституции, единолично решал вопросы об использовании вооруженной силы, ему подчинялись министры обороны, внутренних дел, спецслужбы — хотя они возглавлялись людьми, отобранными лично Ельциным, — они хорошо знали закон, а применение силы ведет к крови, гибели людей. И, естественно, немедленно возникает вопрос: на каком законном основании была применена сила? По закону такой приказ мог отдать только Президент СССР. А им был Горбачев.

И в час «X», когда лично от этих министров зависел исход событий в Грозном, они предпочли Закон и союзного президента Горбачева, а не фактического правителя страны Ельцина, не обладающего на принятие такого роде решений (использование силы) законным правом.

С такой точки зрения знаменателен мой разговор 7 ноября с министром внутренних дел СССР Виктором Баранниковым и министром обороны Евгением Шапошниковым. В ответ на мое настоятельное требование направить в зону ЧП подразделения внутренних войск МВД Баранников, в частности, сослался на то, что у него нет приказа президента СССР как главнокомандующего всеми Вооруженными силами Союза ССР. Он сказал буквально следующее:

— Вам надо, Руслан Имранович, договориться с президентом СССР о применении сил МВД и Министерства обороны. В противном случае, если прольется кровь в регионе конфликта, ответственность по закону вынуждены будем нести мы, работники МВД, как нарушители закона, я этого не хочу…

Аналогичным образом сформулировал свой отказ принять участие в подавлении мятежа и министр обороны маршал Евгений Шапошников, напомнив о «тбилисских событиях» 1989 г., когда высшие должностные лица СССР «подставили Армию», отказавшись подтвердить отданные ими распоряжения по подавлению митингующего грузинского населения. Министров можно было понять — они, наученные горьким опытом конца 80-х — начала 90-х гг., просто боялись даже малейшего отступления от духа и буквы Закона — им нужны были ясные, четкие, основанные на Законе приказы. К тому же они должны были быть вовлечены в разработку операции по введению ЧП на самых ранних стадиях, чего сделано не было. Не были привлечены к делу службы безопасности ни федерального, ни местного уровня (регионов, примыкающих к Чеченской республике). Конечно, министры не могли не знать о готовящейся операции, но никаких конкретных поручений и приказов им никто не отдавал. Они считали всю эту затею, и не без оснований, авантюрой.

Глава 3

КАК «ДОБИВАЛИ» СССР

Почему провал чрезвычайного положения в Чечне стал поводом, побудившим Ельцина свергнуть Горбачева?

Ельцин, который российским обществом после августовских событий воспринимался как былинный герой, был унижен Горбачевым, сброшен с высокого пьедестала почета и уважения на грешную землю. Он предстал перед изумленной публикой как нерешительный и бессильный глава всего лишь одной из союзных республик, имеющий и ныне, после августовских событий, не больше полномочий, чем те, которыми он обладал в начале своей карьеры во главе Верховного Совета РСФСР в мае 1990 г. Ненависть к Горбачеву буквально раздирала грудь Ельцина — мне это было видно больше, чем кому-либо другому, когда мы встретились с Ельциным для обсуждения сложившейся ситуации в Грозном, на третий день после ЧП, накануне отмены его Указа. Он был страшно зол и на Руцкого, который, собственно, подставил нас всех, — но особая ярость его была направлена в адрес ненавистного Горбачева. Буквально пылая местью, он не мог успокоиться, ходил широкими шагами по кабинету. «Я ему это припомню, я его сотру в порошок!» — рычал Ельцин, повергая в страх помощников.

Конечно, Горбачев допустил большой промах, это был легкомысленный шаг. Коль скоро Ельциным было принято решение о проведении полицейской акции в Грозном, ему (Горбачеву) следовало дать распоряжение войскам обеспечить выполнение этой акции, а не пытаться играть роль самостоятельного государственного сверхгуманистического деятеля, стоящего как бы «над» государством. Таковым он уже не был, и даже в силу этого, в целях тактики и собственных интересов, связанных с его «проектом договора», следовало помочь Ельцину в обеспечении введенного им ЧП (хотя бы до тех пор, пока не прояснится судьба СССР в рамках нового договора, который невозможно было подписать без согласия Ельцина). Да и акция по наведению порядка в Чечено-Ингушетии была вполне правомерной, хотя, повторю еще раз, я лично предпочитал другие методы и был уверен, что мы без особых трудностей наведем порядок мирными средствами. Но и ЧП, введенное по указу президента России, могло кардинально изменить обстановку в Чечено-Ингушетии, нормализовать его — никто не готовился в тот период времени вооруженным путем выступить против сил порядка, направленных российским президентом. Тогда Дудаев не был готов к войне — он бежал, едва узнав о высаженном в Ханкале (бывшая база ВВС СССР) десанте. Огромное большинство народа с тревогой наблюдало за экстравагантными выступлениями и действиями Дудаева, он с каждым днем лишался своих сторонников — поэтому его вполне можно было отстранить и мирным способом, без всякого ЧП, а можно было и через этот самый ЧП, но при условии, что он будет введен так, как подобает это делать в аналогичных случаях — то есть должен был быть реально подкреплен силами порядка — подразделениями МВД, Министерства обороны и пр., успех был бы гарантирован, причем, как мне представлялось, без каких-либо человеческих жертв. Всего это сделано не было, поскольку в разработке операции по введению ЧП не участвовали квалифицированные военные специалисты из Генерального штаба — все делалось самим Руцким и его некими «помощниками». Я не ставлю, однако, задачу рассмотреть этот вопрос — нам он интересен всего лишь с позиций того, какое он имел воздействие на другую, более важную проблему — разработку Горбачевым нового Союзного договора и отношения к нему прежде всего со стороны Ельцина.

Провал горбачевского проекта нового Союзного договора — Союза Суверенных Государств (ССГ)

Проект нового Союзного договора президент Горбачев, в ходе известного новоогаревского процесса (бесконечные заседания участников проводились в доме отдыха поселка Ново-Огарево), завершил к концу октября; он назывался Союз Суверенных Государств (ССГ). Вполне естественно, что после августовских событий это проект сильно отличался от того, первого, который Горбачев хотел представить на одобрение главам республик 20 августа 1991 г. Новый документ превращал СССР в весьма «рыхлую» конфедерацию из 8–9 бывших союзных республик, со слабыми органами власти и управления, во главе которых находился президент — также с крайне ограниченными полномочиями.

Но и этим документом Ельцин, после провала ЧИ в Грозном (по вине Горбачева, как он полагал), был уже недоволен. Немедленно после этого провала изменилась общая обстановка в рабочих группах по подготовке Союзного договора. Ельцинская сторона, которую представляли Шахрай, Станкевич и Котенков, получила указание свести к минимуму полномочия нового Союзного центра в «документе», который, как я отмечал, был согласован уже к концу октябре 1991 г. Согласно этому указанию, из текста проекта договора были «убраны» все статьи, регулирующие сферы деятельности центральных органов «нового союза государств». Более того, он отныне даже уже не назывался «союзным государством» — а неким «содружеством». В результате проект документа лишался какого-либо позитивного смысла как объединенного государства — это уже был проект даже не то что федеративного, но даже и не конфедеративного устройства стран, в то время как юридически все еще существовал СССР. Даже вопросы обороны должны были регулироваться не союзным законодательством, а «соглашениями» подписавших договор республик. Горбачев унизительно сдавал позиции за позицией, возможно, не понимая, что он делает.

Но и этого ельцинистам уже было недостаточно. Они поставили задачу отказаться принципиально от любой формы или типа Союзного договора, что и было сделано 8 декабря 1991 г. Но посмотрим, как развивались события в связи с этим горбачевским проектом.

14 ноября в Ново-Огареве состоялась пресс-конференция членов Государственного совета СССР (он был создан Горбачевым в конце августа 1991 года, в который входили лидеры союзных республик, заявивших о своем согласии участвовать в работе нового Союзного договора). Ельцин, выступая на этой пресс-конференции вслед за Горбачевым, сказал, что надо дорожить общим домом, каковым был СССР, заверил всех граждан страны о своей приверженности сохранения единого СССР и ко всеобщему удовлетворению заявил: «Союз будет!» Для парафирования Договора руководителями республик была определена дата 25 ноября 1991 г. Все они отказались подписать подготовленный и согласованный с ними текст Договора. Президенты республик уже не вышли к прессе — на пресс-конференции был одинокий, растерянный Михаил Горбачев, который сообщил гражданам СССР о том, что руководители союзных республик отказались парафировать согласованный с ним ранее текст Договора — вслед российскому президенту Ельцину. Они, однако, видимо пожалев Горбачева, дали свое милостивое согласие направить этот проект Договора в национальные парламенты для обсуждения… Это был очень дурной знак, но я полагал, что в процессе обсуждения в парламентах мы (главы парламентов) сможем найти выход из ситуации, «отредактируем» некоторые положения и таким образом попытаемся сохранить Союзное государство, хотя бы в форме Конфедерации. Я созвонился тогда с председателями Верховных Советов Казахской и Киргизской республик и договорился о наших совместных действиях. Они были согласны с таким подходом. Об этом же я говорил в те дни с Ельциным, при этом я снова сказал ему, что необходимо торопиться с назначением Правительства СССР — нам, российским властям, необходима координация с союзными властями; следует вдохнуть жизнь и в Верховный Совет СССР — избрать председателя вместо арестованного Анатолия Лукьянова, поскольку без председателя парламентарии работать в полной мере не в состоянии — в противном случае Союз «рассыплется» явочным порядком. Ельцин слабо соглашался.

«Совещанием в Беловежской Пуще, или Политический переворот

Как я позже выяснил, именно в этот день, 14 ноября 1991 г., Ельцин имел продолжительную беседу с украинским руководителем Кравчуком и договорился о встрече с ним и руководителем Белоруссии Шушкевичем; цель — разработать свой вариант «договора», с учетом того, что именно эти три республики были основателями Первого Союзного договора 1922 г. Кравчук в целом согласился, но сдержанно, конкретные вопросы, время и цель встречи не были оговорены, хотя оба прекрасно знали, о чем им следует договариваться, — оба тяготились президентом Горбачевым — им хотелось избавиться от него. Надо сказать, что между этими двумя лидерами не было не только какой-либо близости, но, скорее, довлело недоброжелательство. Тем более Ельцин не мог забыть позицию Кравчука при недавнем мятеже заговорщиков в Кремле (ГКЧП). Однако общие интересы сближают даже врагов, а здесь всего лишь был определенный дискомфорт в общении, всего-то ничего, по стандартам большой политики.

Ельцин позвонил в Минск, председателю Верховного Совета Белоруссии Станиславу Шушкевичу, сказал, что им следовало бы переговорить. Шушкевич сразу же пригласил Ельцина в Минск. Позже Кравчук скажет, что Минск они избрали для своей «тайной вечери» в силу его относительной изолированности от крупных центров политических событий, как город не очень большой, дающий «шанс сохранить встречу в тайне».

Что можно сказать относительно этих маневров? Вызывающий цинизм, мошенничество — тремя часами ранее Ельцин заявляет публично, на весь мир, «Союзу — быть!» и тут же ведет тайные переговоры с лидером другой крупной союзной республики с целью быстрее сокрушить этот самый Союз. Так фактически два лидера самых крупных союзных республик стали на заговорщический путь. И очень быстро вовлекли третьего (белорусского) в свои замыслы. Некоторые — таких очень много — восхищаются «блестящей» тактикой ельцинистов, они считают ложь, мошенничество, удары в спину и прочие подлые приемы неизбежными средствами политической борьбы, насмехаются над честными, прямыми, принципиальными политиками, полагая их «устаревшими» для успешной деятельности на современной политической сцене.

На деле это совершенно не так — подлый арсенал борьбы — это удел слабых политиков, свою ограниченность, интеллектуальную несостоятельность и слабость они пытаются компенсировать за счет негодных средств и методов и в конечном счете проигрывают более сильному и благородному противнику — об этом свидетельствует вся мировая политическая история.

Тем временем Горбачев «работал» над своим проектом ССГ, пытаясь сконструировать его таким образом, чтобы он мог удовлетворить амбициям самых «суверенных» лидеров союзных республик. Дело, однако, осложнилось (для Горбачева и СССР) тем, что вскоре на Украине прошел референдум о суверенитете и абсолютное большинство граждан поддержало полную самостоятельность этой республики. Ее немедленно признали Канада, Польша и целый ряд других стран.

5 декабря Горбачев, наконец, подготовил свой последний вариант Договора о СНГ и передал его Ельцину. Ельцин сообщил Горбачеву, что он должен «на днях встретиться с Кравчуком… относительно ситуации с топливом в зимний период» и может передать проект «Договора» Кравчуку. Горбачев предложил Ельцину подписать этот «документ» как предварительный, сказал, что попросит об этом же и Кравчука; он, Горбачев, согласится на любые изменения текста «документа» в ходе парламентских обсуждений — важно, чтобы первыми поставили свои подписи руководители России и Украины. Ельцин ответил, что он лично не возражает, но опасается реакции Верховного Совета — ему надо согласовать этот вопрос с Хасбулатовым. Но он может постараться убедить Кравчука, с которым, как он сообщил Горбачеву, должен встретиться на днях. Горбачев остался доволен «податливостью» Ельцина.

И вот 7 декабря 1991 г. в Беловежской Пуще, возле деревушки «Вискули», вблизи границы между Белоруссией и Полыней, в охотничий домик для партийно-государственной элиты съехались делегации трех славянских республик (России, Украины и Белоруссии). Вечером состоялся разговор Ельцина и Кравчука. Ельцин привез с собой последний вариант горбачевского проекта Договора и вручил Кравчуку. Он передал содержание своего последнего разговора с Горбачевым относительно того, что «Украина вправе внести любое изменение, пересмотреть целые параграфы, даже составить новую редакцию — при единственном условии: она должна предварительно подписать этот договор». Ельцин задал Кравчуку вопрос: «Подпишите ли вы этот документ, будь то с изменениями или без них?» При этом Ельцин сказал, что ставит свою подпись в зависимость от его, Кравчука, подписи под рассматриваемым документом.

Таким образом, создавалось впечатление, что судьба Договора целиком зависела от Украины. Такова была тактика Ельцина — он умело подвел в качестве организатора развала СССР Кравчука. «Я ответил: «Нет», — вспоминал позже Кравчук. (Горбачев — Ельцин: 1500 дней политического противостояния. Под общей ред. М.К Горшкова и В.В, Журавлева М.: Терра, 1992. С. 439.) Естественно, что оба президента перешли к теме — необходимости предложить «альтернативу горбачевскому проекту договора».

Такая «альтернатива», собственно, у Ельцина уже была — в папках его соратников (Бурбулис, Гайдар, Шахрай, Козырев и др.) были готовы разные варианты документов. Они мастерски разыграли сцену, представив случившееся не как заговор, а как некую спонтанную реакцию на тупик, в котором оказался СССР к тому времени (напомним, этот «тупик» — следствие целенаправленных действий высших представителей ельцинистов). Даже министр иностранных дел Белоруссии так и не понял, как блистательно они были разыграны — он утверждал, что все «бумаги», и прежде всего «Соглашение о создании Содружества Независимых Государств», были подготовлены в Вискулях, в том числе и им самим. Соглашение подписали: за Республику Беларусь — С. Шушкевич и К. Кебич, за Россию — Б. Ельцин и Г. Бурбулис, за Украину — Л. Кравчук и В. Фокин. Была принята также «Декларация» о прекращении существования СССР как «геополитической реальности». Основные актеры этого политического театра утверждали позже, что они составляли «документы» чуть ли не «на коленях», без всякой предварительной подготовки. Это верно в части, касающейся белорусской делегации, и отчасти — украинской, поскольку Кравчук, как и Шушкевич, не предполагал, какой «сюрприз» им приготовила российская сторона. Но все они подписали эти документы — они становились «свободными», «независимыми» — кто будет их критиковать за такие действия? Люди уже отучились думать логично, отовсюду мощно звучат лозунги свободы и независимости. Это сладкое слово «свобода!», как многого оно стоит… Почему заговорщики избрали загородный охотничий домик в Вискулях, в глубине Беловежской Пущи? Скорее всего, в силу предотвращения их возможного ареста. Резиденция было построена специально для высших руководителей страны, оборудована спецсвязью, недалеко находилась военно-воздушная база. Ниже представлены документы, принятые «тройкой».

Заявление глав государств Республики Беларусь, РСФСР, Украины

Мы, руководители Республики Беларусь, РСФСР, Украины,

— отмечая, что переговоры о подготовке нового Союзного Договора зашли в тупик, объективный процесс выхода республик из состава Союза ССР и образования независимых государств стал реальным фактором;

— констатируя, что недальновидная политика центра привела к глубокому экономическому и политическому кризису, к развалу производства, катастрофическому понижению жизненного уровня практически всех слоев общества;

— принимая во внимание возрастание социальной напряженности во многих регионах бывшего Союза ССР, что привело к межнациональным конфликтам с многочисленными человеческими жертвами;

— осознавая ответственность перед своими народами и мировым сообществом и назревшую потребность в практическом осуществлении политических и экономических реформ, заявляем об образовании Содружества Независимых Государств, о чем сторонами 8 декабря 1991 года подписано Соглашение.

Содружество Независимых Государств в составе Республики Беларусь, РСФСР, Украины является открытым для присоединения всех государств — членов Союза ССР, а также для иных государств, разделяющих цели и принципы настоящего Соглашения.

Государства — члены Содружества намерены проводить курс на укрепление международного мира и безопасности. Они гарантируют выполнение международных обязательств, вытекающих для них из договоров и соглашений бывшего Союза ССР, обеспечивают единый контроль за ядерным оружием и его нераспространение.

Председатель Верховного Совета Республики Беларусь С. Шушкевич

Президент РСФСР Б. Ельцин Президент Украины Л. Кравчук

Соглашение о создании Содружества Независимых Государств

Мы, Республика Беларусь, Российская Федерация (РСФСР), Украина как государства — учредители Союза ССР, подписавшие Союзный Договор 1922 года, далее именуемые Высокими Договаривающимися Сторонами, констатируем, что Союз ССР, как субъект международного права и геополитическая реальность, прекращает свое существование.

Основываясь на исторической общности наших народов и сложившихся между ними связях, учитывая двусторонние договоры, заключенные между Высокими Договаривающимися Сторонами, стремясь построить демократические правовые государства, намереваясь развивать свои отношения на основе взаимного признания и уважения государственного суверенитета, неотъемлемого права на самоопределение, принципов равноправия и невмешательства во внутренние дела, отказа от применения силы, экономических или любых других методов давления, урегулирования спорных проблем согласительными средствами, других общепризнанных принципов и норм международного права, считая, что дальнейшее развитие и укрепление отношений дружбы, добрососедства и взаимовыгодного сотрудничества между нашими государствами отвечают коренным национальным интересам их народов и служат делу мира и безопасности, подтверждая свою приверженность целям и принципам Устава Организации Объединенных Наций, Хельсинкского Заключительного акта и других документов Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, обязуясь соблюдать общепризнанные международные нормы о правах человека и народов, договорились о нижеследующем:

Статья 1

Высокие Д оговаривающиеся Стороны образуют Содружество Независимых Государств

Статья 2

Высокие Договаривающиеся Стороны гарантируют своим гражданам независимо от их национальности или иных различий равные права и свободы. Каждая из Высоких Д оговаривающихся Сторон гарантирует гражданам других Сторон, а также лицам без гражданства, проживающим на ее территории, независимо от их национальной принадлежности или иных различий гражданские, политические, социальные, экономические и культурные права и свободы в соответствии с общепризнанными международными нормами о правах человека.

Статья 3

Высокие Договаривающиеся Стороны, желая способствовать выражению, сохранению и развитию этнической, культурной, языковой и религиозной самобытности населяющих их территории национальных меньшинств и сложившихся уникальных этнокультурных регионов, берут их под свою защиту.

Статья 4

Высокие Договаривающиеся Стороны будут развивать равноправное и взаимовыгодное сотрудничество своих народов и государств в области политики, экономики, охраны окружающей среды, науки, торговли, в гуманитарной и иных областях, содействовать широкому информационному обмену, добросовестно и неукоснительно соблюдать взаимные обязательства

Стороны считают необходимым заключить соглашения о сотрудничестве в указанных областях

Статья 5

Высокие Договаривающиеся Стороны признают и уважают территориальную целостность друг друга и неприкосновенность существующих границ в рамках Содружества.

Они гарантируют открытость границ, свободу передвижения граждан и передачи информации в рамках Содружества

Статья б

Государства — члены Содружества будут сотрудничать в обеспечении международного мира и безопасности, осуществлении эффективных мер сокращения вооружений и военных расходов. Они стремятся к ликвидации всех ядерных вооружений, всеобщему и полному разоружению под строгим международным контролем.

Стороны будут уважать стремление друг друга к достижению статуса безъядерной зоны и нейтрального государства

Государства — члены Содружества будут сохранять и поддерживать под объединенным командованием общее военно-стратегическое пространство, включая единый контроль над ядерным оружием, порядок осуществления которого регулируется специальным соглашением

Они также совместно гарантируют необходимые условия размещения, функционирования, материального и социального обеспечения стратегических вооруженных сил Стороны обязуются проводить согласованную политику по вопросам социальной защиты и пенсионного обеспечения военнослужащих и их семей.

Статья 7

Высокие Договаривающиеся Стороны признают, что к сфере их совместной деятельности, реализуемой на равноправной основе через общие координирующие институты Содружества, относятся:

— координация внешнеполитической деятельности;

— сотрудничество в формировании и развитии общего экономического пространства, общеевропейского и евразийского рынков, в области таможенной политики;

— сотрудничество в развитии систем транспорта и связи;

— сотрудничество в области охраны окружающей среды, участие в создании всеобъемлющей международной системы экологической безопасности;

— вопросы миграционной политики;

— борьба с организованной преступностью.

Статья 8

Стороны осознают планетарный характер Чернобыльской катастрофы и обязуются объединять и координировать свои усилия по минимизации и преодолению ее последствий.

Они договорились заключить в этих целях специальное соглашение, учитывающее тяжесть последствий катастрофы.

Статья 9

Споры относительно толкования и применения норм настоящего Соглашения подлежат разрешению путем переговоров между соответствующими органами, а при необходимости — на уровне глав Правительств и Государств.

Статья 10

Каждая из Высоких Договаривающихся Сторон оставляет за собой право приостановить действия настоящего Соглашения или отдельных его статей, уведомив об этом участников Соглашения за год.

Положения настоящего Соглашения могут быть дополнены или изменены по взаимному согласию Высоких Договаривающихся Сторон.

Статья 11

С момента подписания настоящего Соглашения на территориях подписавших его государств не допускается применение норм третьих государств, в том числе бывшего Союза ССР.

Статья 12

Высокие Договаривающиеся Стороны гарантируют выполнение международных обязательств, вытекающих для них из договоров и соглашений бывшего Союза ССР.

Статья 13

Настоящее Соглашение не затрагивает обязательств Высоких Д оговаривающихся Сторон в отношении третьих государств.

Настоящее соглашение открыто для присоединения всех государств- членов бывшего Союза ССР, а также для иных государств, разделяющих цели и принципы настоящего Соглашения.

Статья 14

Официальным местом пребывания координирующих органов содружества является город Минск.

Деятельность органов бывшего Союза ССР на территориях государств — членов Содружества прекращается.

Совершено в городе Минске 8 декабря 1991 года в трех экземплярах каждый на белорусском, русском и украинском языках, причем три текста имеют одинаковую силу.

За Республику Беларусь С. Шушкевич, В. Кебич За РСФСР Б. Ельцин, Г. Бурбулис За Украину Л. Кравчук, В. Фокин

Таким образом, в Заявлении, которое как бы подводило политико-методологическую базу для Соглашения о выходе трех республик из СССР и создание нового Содружества, вся вина возлагалась на Горбачева, который завел СССР в тупик, не сумев подготовить новый Союзный договор.

После подписания «Соглашения» заговорщики решили ознакомить с результатами своего «совещания» Горбачева и президента США Дж. Буша. Связались. Ельцин через переводчика стал разговаривать с Бушем, а Шушкевич — с Горбачевым. Буш все время переспрашивал о смысле «соглашения», интересовался тем, знает ли о их «соглашении» Горбачев. Его заверили, что знает. Горбачев был в растерянности, упрекал в «непоследовательности», говорил, что их «соглашение» — это «пустая бумажка», она «ничего не значит» и т. д. В общем, «дело» было сделано — три руководителя союзных республик расчленили СССР.

При этом исключительно важным представлялось следующее: появившееся в ходе Беловежских соглашений 8 декабря «Содружество Независимых Государств» (СНГ) населением СССР было воспринято как чисто формальное изменение наименования государства: «СНГ» вместо «СССР». Народ СССР в своем абсолютном большинстве полагал, что фактически государство остается единым — как было предусмотрено результатами всесоюзного референдума в марте 1991 года. Сразу же после подписания соглашений о СНГ в телевизионном выступлении Ельцин сказал, что с позиций населения СССР «все остается по-старому». Отсюда — достаточно спокойное отношение народов СССР к Беловежским соглашениям. Люди были, попросту говоря, самым откровенным образом обмануты и Ельциным, и Горбачевым — в одинаковой мере.

Документы, подписанные Ельциным, Кравчуком и Шушкевичем, объявляли о том, что отныне СССР как «геополитическая реальность» перестает существовать. Договор провозглашал создание СНГ, как «добровольного содружества суверенных государств», он открывал возможности присоединения других самостоятельных стран, если они того пожелают. Никаких наднациональных органов в целях координации хозяйственной деятельности новых стран — членов содружества не создавалось. В то же время провозглашались: свободное обращение единой денежной единицы, сохранение единого гражданства, поездки и общение людей из государства в государство без каких-либо визовых документов, открытые границы и т. д.

Поэтому, прочитав эти документы и многоголосые оптимистические комментарии столичных «политологов», создавалось впечатление, что «ничего страшного не произошло» — практически лидеры трех республик реализовали почти тот же самый проект нового Союзного договора, о котором так долго и страстно говорил Горбачев. Даже название нового «содружества» близко горбачевскому — у Горбачева это ССГ — Союз Суверенных Государств, а подписанные 8 декабря Соглашения провозгласили создание СНГ, подумаешь, разница — всего лишь в одной «буковке».

Именно эта уверенность граждан СССР в том, что «ничего страшного не произошло», что «все остается по-старому» — этот самообман, явившийся результатом совершенно безграмотных документов, в которых говорилось одно, а подписавшие документы лица имели в виду совершенно другое, избавил страну от возможных крупнейших волнений, которые могли охватить весь СССР. Конечно, это был один из величайших актов политического мошенничества, совершенного руководителями трех крупнейших союзных республик.

И самое трагическое состояло в том, что, зная и правовую, и моральную несостоятельность подписанных документов, я, Председатель Верховного Совета России, был абсолютно бессилен что-либо предпринимать самостоятельно в плане недопущения гибели СССР. Это — исключительная прерогатива союзных властей. А Горбачев — безмолвствовал. Он смирился с распадом великой Империи, которую он получил, и в гораздо большем благополучии, чем Сталин «принял» СССР после смерти Ленина.

Но все дело в том, что авторы затеи скрыли от меня свой замысел. Я, вмешавшись, мог бы, во всяком случае, существенно улучшить подписанные ими документы, вложить в них содержание, которое, несомненно, способствовало бы интеграции, а не дезинтеграции, которая стала реальностью в последующие годы. Это, в общем, те суждения, которые не имеют практического смысла, но я их высказал Ельцину позже при первой же возможности.

Весть о «роспуске» СССР настигла меня в… Сеуле. В дни реализации заговора славянских лидеров в Беловежской Пуще я находился с парламентской делегацией в далеком Сеуле. Весть о том, что Ельцин, Кравчук и Шушкевич «распустили СССР», меня и застала там, вдали от Родины. Сотни журналистов ринулись выспрашивать мое мнение об этом событии. Что им сказать? Случилось давно ожидаемое? Да нет — мы готовы были сохранить единое государство, пусть даже в конфедеративной форме и с меньшим участием союзных республик. Какой был смысл Ельцину ликвидировать СССР, если он получал практически полную власть над Российской Федерацией, включая внешние дела? Уму непостижимо! Разве только въехать в Кремль, выкинув оттуда Горбачева? Конечно, это была мечта Ельцина, но мне казалось, что цена гибели единого государства СССР не может быть сравнимой с этой тщеславной мечтой. Оказалось, это не так…

Посоветовался с нашим послом — что он знает обо всем «этом»? Но и у него не было никакой информации но линии МИДа, хотя Козырев участвовал при «встрече тройки» в Вискулях. Попытки связаться с Москвой — Ельциным и Горбачевым — не удались; по-видимому, они не хотели что-либо говорить на эту тему со мной, выжидали.

…С борта самолета позвонил Каримову, он страшно взволнован и возмущен происшедшим, был поражен, когда узнал, что я ничего не знаю ни о «совещании» в Вискулях, ни о содержании подписанных «тройкой» документов. «Вы ведь всегда были очень близки с Ельциным, неужели он не посвятил тебя в свои планы?» — спросил Каримов. Мне стало как-то неудобно от такого вопроса. Сообщает, что Назарбаев даст точно такую же оценку. Спрашивает: «Что будем делать?» Отвечаю, что надо ознакомиться с ситуацией, разберусь по прибытию в Москву, тогда посоветуемся.

Ясно одно — это событие, так же как и ГКЧП, исправить невозможно, его результаты — роковые. Хорошо бы знать содержание документов, которые заговорщики подписали но созданию нового «Содружества»…

Весь многочасовый перелет Сеул — Москва я размышлял над качественно новой ситуацией, заносил свои мысли в дневник. Первое последствие распада Союза — резкое пространственное «сокращение» исторической России — отпадение Украины, Белоруссии, Закавказья и Средней Азии — 30 % ее территории, 35 % всего промышленного и сельскохозяйственного производства, уменьшение населения вдвое — с почти 300 до 150 млн человек. Соответственно, происходит сильнейшее «сжатие» как экономических, так и геополитических позиций России. Распад СССР — это не просто исчезновение Союзного государства, когда на его месте появляются Россия и еще 14 других независимых государств. Это — распад самой России. В свое время большевики восстановили именно Россию — Российскую империю, почти в пределах последней (за исключением Польши и Финляндии), она, Россия, стала именоваться как СССР. Союзные республики были определенной условностью, и тенденций к полной самостоятельности, суверенности здесь не было вплоть до очевидных неудач горбачевской модернизации.

Отныне — совершенно иная ситуация для нас, российского руководства. Велика опасность того, что процессы разложения перекинутся уже на сузившееся пространство Российской республики в ее современных межреспубликанских границах. Еще более важный вопрос — не окажется ли она под мощной пятой притяжения «атлантической цивилизации» и «не растворится» ли в ней? Задача модернизации намного усложняется в силу появившейся новой реальности — немедленной потери статуса великой державы. Никакие провозглашения относительно того, что «Россия — правопреемница СССР», не спасают от этой реальности, появившейся одновременно с подписанием документа о «роспуске» СССР.

Отныне легче втянуть на порядок ослабевшую страну в глобализационный процесс на крайне иррациональной базе — через «размывание» самостоятельности государства, превращение ее экономики в сырьевую базу «великой триады», быстрое исчезновение передовых производств, машиностроения. Это как раз те сценарии международного разделения труда, которые быстро формируются с периода, когда многие страны мира избрали монетарно-либеральные подходы в качестве реформирования национальных экономик, а также в сфере международного финансового регулирования, осуществляемого через соответствующие институты (МВФ и др.). Не думаю, что все эти вопросы были предметом серьезных раздумий «команды» Ельцина — скорее всего, они, озабоченные вопросом, как бы поскорее «скинуть» Горбачева и посадить в его кресло в Кремле Ельцина, даже не думали об этой стороне проблемы…

Конечно, это был государственный переворот, причем в самом «чистом», классическом его варианте — политическом, основанном на полной уверенности в безнаказанности со стороны государства СССР, его органов власти — их не было (парламент, правительство), или они деградировали (МВД, КГБ) либо бездействовали (президент Горбачев). Первым, кто назвал действия Ельцина, Кравчука и Шушкевича «государственным переворотом», был помощник президента СССР профессор Георгий Шахназаров, умнейший, мудрый человек, участник Великой Отечественной войны, сдержанный и рассудительный. У меня с ним сложились очень хорошие отношения, и мы часто звонили другу по разным вопросам, изредка встречались для обсуждения каких-либо сложных ситуаций. Шахназаров заявил ТАСС, что Михаил Горбачев знал о предстоящем минском соглашении «тройки» и он, Горбачев, предложил республиканским парламентам обсудить минское соглашение в качестве варианта договора ССГ.

Первоначально некоторые лидеры союзных республик, в частности Казахстана и Узбекистана, выступили с осуждением «славянского сговора», совершенного втайне от них. Казахстан может вполне быть жизнеспособным государством, поэтому дело не в том, что «нас проигнорировали». На пресс-конференции 10 декабря, после встречи в Кремле с Михаилом Горбачевым и Борисом Ельциным, Назарбаев сказал, что после изучения текста «соглашения», которое, кстати, было для него полной неожиданностью, его больше «устраивает новоогаревский Договор о Союзе суверенных государств». Назарбаев заявил, что он против прекращения деятельности союзных структур власти, как это предусматривается «соглашением», подписанным лидерами Белоруссии, России и Украины. Что же касается судьбы Михаила Горбачева, то президент Казахстана полагает, что в настоящее сложное время он нужен стране. При этом Назарбаев был раздражен тем, что «тройка» не проконсультировалась по этому вопросу и с ним, и с другими главами республик. По его мнению, такие вопросы должны были быть вынесены на публичное обсуждение. Он назвал «пережитками средневековья любые межгосударственные образования по национально-этническому признаку», имея в виду славянский характер провозглашенного межгосударственного образования. (См.: Москва, 10 декабря, ТАСС.)

Назарбаев был раздражен основательно. Напомню, что в тот период (то есть сразу после подавления ГКЧП) в обществе активно обсуждались кандидатуры на пост Союзного премьера, в основном речь шла о Назарбаеве. Его непрерывно подвергали атаке журналисты, добиваясь ответа на вопрос: «Когда он, Назарбаев, приступит к исполнению обязанностей главы Правительства СССР?» Конечно, он отрицал для себя такую возможность. Но я уверен, что если бы Горбачев, не затягивая этот вопрос, собрал бы Верховный Совет СССР или даже на том, первом его заседании после ГКЧП, которое начало свою работу 26 ноября (на котором я выступил с докладом), предложил бы утвердить Назарбаева Союзным премьером — обстановка качественно сложилась бы иная. Ельцин уже не смог бы действовать так развязно и суверенно. Но… Горбачев был сломлен морально сильнейшим образом, он не сумел практически предпринять ни одного шага для сохранения Союза, даже с позиций самосохранения на посту Союзного президента.

Учитывая неприятие беловежских договоренностей лидерами среднеазиатских республик (Назарбаев, Каримов и др.), Ельцин сильно встревожился и стал «обрабатывать» прежде всего Назарбаева. Договорился с ним о том, что нужна встреча глав всех республик, которые могли бы не просто «присоединиться» к Соглашению, а заявить свое участие в «организации СНГ» (то есть им было предложено стать «отцами-основателями» Содружества); наметили дату и место проведения такой встречи-совещания — 21 декабря в столице Казахстана, Алма-Ате.

На этой встрече был принят целый пакет документов, в том числе Протокол к Соглашению о создании СНГ, Алма-Атинская Декларация и ряд других документов (см. ниже).

Протокол к Соглашению о создании Содружества Независимых Государств, подписанному 8 декабря 1991 года в г. Минске Республикой Беларусь, Российской Федерацией (РСФСР), Украиной Азербайджанская Республика, Республика Армения, Республика Беларусь, Республика Казахстан, Республика Кыргызстан, Республика Молдова, Российская Федерация (РСФСР), Республика Таджикистан, Туркме-нистан. Республика Узбекистан и Украина на равноправных началах и как Высокие Договаривающиеся Стороны образуют Содружество Независимых Государств.

Соглашение о создании Содружества Независимых Государств вступает в силу для каждой из Высоких Договаривающихся Сторон с момента его ратификации.

На основе Соглашения о создании Содружества Независимых Государств и с учетом оговорок, сделанных при его ратификации, будут выработаны документы, регламентирующие сотрудничество в рамках Содружества.

Настоящий Протокол является составной частью Соглашения о создании Содружества Независимых Государств.

Совершено в г. Алма-Ате 21 декабря 1991 года в одном экземпляре на азербайджанском, армянском, белорусском, казахском, кыргызском, молдавском, русском, таджикском, туркменском, узбекском и украинском языках. Все тексты имеют одинаковую силу. Подлинный экземпляр хранится в архиве Правительства Республики Беларусь, которое направит Высоким Д оговаривающимся Сторонам заверенную копию настоящего Протокола.

За Азербайджанскую Республику А. Мугалибов За Республику Армения Л. Тер-Петросян За Республику Беларусь С. Шушкевич За Республику Казахстан H. Назарбаев За Республику Кыргызстан А. Акаев За Республику Молдова М. Снегур За Российскую Федерацию Б. Ельцин За Республику Таджикистан Р. Набиев За Республику Узбекистан И. Каримов За Украину Л. Кравчук За Туркменистан С. Ниязов

Соглашение о координационных институтах Содружества Независимых Государств

1. Для решения вопросов, связанных с координацией деятельности государств Содружества в сфере общих интересов, создать высший Совет Содружества — «Совет Глав Государств», а также «Совет Глав Правительств».

2. Поручить полномочным представителям государств Содружества вне к 30 декабря 1991 года на рассмотрение Совета Глав Государств предложение об упразднении структур бывшего Союза ССР, а также о координационных институтах Содружества.

Протокол совещания Глав Независимых Государств

Исходя из закрепленного в Соглашении о создании Содружества Независимых Государств и в Алма-Атинской Декларации положения сохранении под объединенным командованием общего военно-стратегического пространства и единого контроля над ядерным оружием, Высокие Д оговаривающиеся Стороны согласились о нижеследующим:

До решения вопроса о реформировании Вооруженных Сил поручить командование Вооруженными Силами маршалу ШАПОШНИКОВУ Е.И.

Предложения по этому вопросу внести к 30 декабря 1991 г. на рассмотрение глав государств.

Решение Совета Глав Государств Содружества Независимых Государств

Государства — участники Содружества, ссылаясь на статью 12 Соглашения о создании Содружества Независимых Государств, исходя из намерения каждого государства выполнять обязательства Устава ООН и участвовать в работе этой организации в качестве полноправных членов, учитывая, что первоначальными членами ООН являлись Республики Беларусь, СССР и Украина, выражая удовлетворение тем, что Республика Беларусь и Украина продолжают участвовать в ООН в качестве суверенных независимых государств, будучи преисполнены решимости содействовать укреплению международного мира и безопасности на основе Устава ООН в интересах своих народов и всего международного сообщества,

РЕШИЛИ:

1. Государства Содружества поддерживают Россию втом, чтобы она продолжила членство СССР в ООН, включая постоянное членство в Совете Беэопасжш, и друїжмеад^

2. Республика Беларусь, РСФСР, Украина окажут другим государствам Содружества поддержку в решении вопросов их полноправного членства в ООН и других международных организациях.

Совершено в г. Алма-Ате 21 декабря 1991 года в одном экземпляре на азербайджанском, армянском, белорусском, казахском, киргизском, молдавском, русском, таджикском, туркменском, узбекском и украинском языках. Все тексты имеют одинаковую силу. Подлинный экземпляр хранится в архиве Правительства Республики Беларусь, которое направит Высоким Договаривающимся Сторонам заверенную копию настоящего Протокола.

Соглашение о совместных мерах в отношении ядерного оружия

Республика Беларусь, Республика Казахстан, Российская Федерация (РСФСР) и Украина, именуемые в дальнейшем «государства-участники», подтверждая свою приверженность нераспространению ядерного оружия, стремясь к ликвидации всех ядерных вооружений, желая содействовать укреплению международной стабильности, согласились о нижеследующем:

Статья 1.

Ядерные вооружения, входящие в состав Объединенных стратегических вооруженных сил, обеспечивают коллективную безопасность всех участников Содружества Независимых Государств.

Статья 2.

Государства — участники настоящего Соглашения подтверждают обязательство о неприменении ядерного оружия первыми.

Статья 3.

Государства — участники настоящего Соглашения совместно вырабатывают политику по ядерным вопросам.

Статья 4.

До полной ликвидации ядерного оружия на территориях Республики Беларусь и Украины решение о необходимости его применения принимается по согласованию с главами государств — участников Соглашения Президентом РСФСР на основе процедур, разработанных совместно государствами-участниками.

Статья 5.

1 Республика Беларусь, Украина обязуются присоединиться к Договору о нераспространении государств и заключить с МАГАТЭ соответствующее соглашение о гарантиях.

2. Государства — участники настоящего Соглашения обязуются не передавать кому бы то ни было ядерного оружия или другие ядерные взрывные устройства и технологии, а также контроль над такими ядерными и взрывными устройствами, ни прямо, ни косвенно, равно как никоим образом не помогать, не поощрять и не побуждать какое-либо государство, не обладающее ядерным оружием, к производству или к приобретению каким-либо иным способом ядерного оружия или других ядерных взрывных устройств, а также контроля над таким оружием или взрывными устройствами.

3. Положения пункта 2 настоящей статьи не препятствуют перемещению ядерного оружия с территорий Республики Беларусь, Республики Казахстан и Украины на территорию РСФСР с медью его уничтожения

Статья 6.

Государства — участники настоящего Соглашения в соответствии с международным Договором будут содействовать ликвидации ядерного оружия. К 1 июля 1992 года Республика Беларусь, Республика Казахстан и Украина обеспечат вывоз тактического ядерного оружия на центральные предзаводские базы для его разукомплектования под совместным контролем.

Статья 7.

Правительства Республики Беларусь, Республики Казахстан, Российской Федерации (РСФСР), Украины обязуются представить Договор по СНВ на ратификацию в Верховные Советы своих государств.

Статья 8.

Настоящее соглашение подлежит ратификации Оно вступит в силу на день после сдачи всех ратификационных грамот на хранение Правительству РСФСР

Совершено в г. Алма-Ате в одном подлинном экземпляре, на белорусском, казахском, русском и украинском языках, причем все тексты имеют одинаковую силу.

Алма-Атинская Декларация

Независимые Государства — Азербайджанская Республика, Республика Армения, Республика Беларусь, Республика Казахстан, Республика Кыргызстан, Республика Молдова, Российская Федерация (РСФСР), Республика Таджикистан, Туркменистан, Республика Узбекистан и Украина, — стремясь построить демократические правовые государства, отношения между которыми будут развиваться на основе взаимного признания и уважения государственного суверенитета и суверенного равенства, неотъемлемого права на самоопределение, принципов равноправия и невмешательства во внутренние дела, отказа от применения силы и угрозы силой, экономических и любых других методов давления, мирного урегулирования споров, уважения прав и свобод человека, включая права национальных меньшинств, добросовестного выполнения обязательств и других общепризнанных принципов и норм международного права; признавая и уважая территориальную целостность друг друга и нерушимость существующих границ; считая, что укрепление имеющих глубокие исторические корни отношений дружбы, добрососедства и взаимовыгодного сотрудничества отвечает коренным интересам народов и служит делу мира и безопасности, осознавая свою ответственность за сохранение гражданского мира и межнационального согласия; будучи приверженными целям и принципам Соглашения о создании Содружества Независимых Государств, заявляют о нижеследующем: взаимодействие участников Содружества будет осуществляться на принципе равноправия через координирующие институты, формируемые на паритетной основе и действующие в порядке, определяемом соглашениями между участниками Содружества, которое не является ни государством, ни надгосударственным образованием В целях обеспечения международной стратегической стабильности и безопасности будет сохранено объединенное командование военно-стратегическими силами и единый контроль над ядерным оружием; стороны будут уважать стремление друг друга к достижению статуса безъядерного и (или) нейтрального государства. Содружество Независимых Государств открыто с согласия всех его участников для присоединения к нему государств — членов бывшего Союза ССР, а также иных государств, разделяющих цели и принципы Содружества. Подтверждается приверженность сотрудничеству в формировании и развитии общего экономического пространства, общеевропейского и евразийского рынков. С образованием Содружества Независимых Государств Союз Советских Социалистических Республик прекращает свое существование. Государства — участники Содружества гарантируют в соответствии со своими конституционными процедурами выполнение международных обязательств, вытекающих из договоров и соглашений бывшего Союза ССР. Государства — участники Содружества обязуются неукоснительно соблюдать принципы настоящей Декларации.

Президент Азербайджанской Республики А. Муталибов Президент Республики Армения Л. Тер-Петросян Председатель Верховного Совета Республики Беларусь С. Шушкевич Президент Республики Кыргызстан А. Акаев Президент Республики Казахстан Н. Назарбаев Президент Республики Молдова М. Снегур Президент Российской Федерации Б. Ельцин Президент Республики Таджикистан Р. Набиев Президент Туркменистана С. Ниязов Президент Республики Узбекистан И. Каримов Президент Украины Л. Кравчук.

Такие решения были приняты главами 11 бывших союзных республик, которые еще раз подтвердили о кончине СССР и приняли целый пакет документов, регулирующих, на их взгляд, созданное ими «содружество». Конечно же, Горбачеву надо было выехать на эту встречу, занять председательское место и убедить в необходимости сохранить для будущих поколений союзное государство, пусть и в конфедеративной форме. Помню, как нервничал Ельцин, боясь, что Горбачев прибудет в Алма-Ату и «по-хозяйски» начнет управлять ситуацией. Тем более что близкую Назарбаеву точку зрения высказал Ислам Каримов, президент Узбекистана. Он, в частности, сказал, что «Минское соглашение создает определенные проблемы, и мы не можем сразу определить наше отношение к нему. Нам нужна информация из первых рук для соответствующих выводов». Позже уточнил, что склонен «поддержать горбачевский проект». Президент Молдавии Мирча Снегур заявил, что соглашение, подписанное президентами трех республик, — это их внутреннее дело… Но мы хотим, чтобы эти документы не мешали нашей работе». Но прошло всего две недели, и большинство глав республик изменили свое отношение к Беловежским договоренностям — они увидели, что в них не содержатся никакие обязывающие ограничения на пути их «полной суверенности». При этом все клялись, что действуют в интересах народа.

Об этом сказал сразу же после совещания в Вискулях один из главных (если — не главный) «похоронщиков» СССР Геннадий Бурбулис, первый заместитель главы правительства России (то есть Ельцина), на пресс-конференции: «Главная причина, которая привела нас в Минск… — это недопустимость медлить с решением проблем, связанных с интересами населения большинства наших государств…» Егор Гайдар, другой первый заместитель главы правительства Ельцина (по экономике), конкретизировал, каким образом ельцинисты собираются решить проблемы населения этих самых «наших государств»: «После Минского соглашения либерализация цен в России начнется 2 января 1992 года» (см.: Москва, Общество-пресса, 10 декабря 1991 г.).

Горбачев не использовал этот последний шанс выиграть в этом политическом шахматном турнире у своих противников — он направил в адрес участников Алма-Атинского совещания письмо с рекомендацией изменить наименование СНГ на «Союз Европейских и Азиатских Государств» (СЕАГ), нечто, напоминающее название сахаровского проекта нового Союза «Союз Советских Республик Европы и Азии». Участники Совещания немного поиронизировали на эту тему и приняли «Декларацию» и ряд других документов, приведенных выше.

Алма-Атинская Декларация и другие документы, принятые на этом Совещании, имели исключительно важное значение для ельцинистов — они фактически узаконили (в той мере, в какой это было возможным) осуществленный ими политический переворот, направленный на уничтожение СССР.

Уже после прилета в Москву переговорил почти со всеми «вождями». Горбачев растерян, говорит, что «не ожидал такого удара в спину». Прошу уточнить, что он намерен делать как Союзный президент. Отвечает, что «сделанного — не исправить… с ратификацией поступай, как сам считаешь нужным!». Это — уже правильный вывод. Теперь важно узнать мнение других республик. Советуюсь с коллегами Украины, Казахстана, Узбекистана, Киргизии, Молдавии, Азербайджана, Армении — все говорят, что намерены «признать» факт распада СССР. А что касается «ратификации» (или «не ратификации!), — их мнения никто не спрашивал, поэтому они «не обязаны» рассматривать «подписанные «тройкой» документы» как обязывающие для них важно само событие — прекращение существования СССР.

Почему нам в России надо было спешить с ратификацией? Это прежде всего было связано с фактором «Армия», в том числе с войсками, дислоцированными на Украине, особенно на Западной Украине, в Казахстане (там была миллионная Армия), Прибалтике, сложнейшим образом складывалась ситуация в Закавказье. Ко мне приходили министр обороны, начальник Генштаба — они сообщали о тревожных настроениях среди офицерства. Если бы армейское руководство заявило бы протест против «развода» СССР, скорее всего, начались бы прогестные выступления, но всей видимости, пролилась бы кровь. Высшие генералы поддержали решения Ельцина и его коллег из Украины и Белоруссии, затем и Алма-Атинскую Декларацию. Они просили поддержать принятые президентами республик решения, которые не всеми воспринималась как «законные», авторитетом Верховного Совета России. Это, конечно, исходило от Ельцина — он непрерывно звонил мне, просил ускорить ратификацию документов на Верховном Совете, беспокоился но поводу исхода вопроса. Я заверил его, что исход голосования может быть только один — утвердим решения «тройки», хотя документы, разработанные и подписанные ими, безграмотны до безобразия. Напомнил ему о моем проекте «конфедерации», который был разработан в конце 1990 г. и опубликован в январе 1991 г. в печати, я его передал тогда Ельцину. Спросил, почему не использовали этот документ, он составлен юридически и политически более грамотно, чем документы о СНГ в Вискулях.

Я. Мой проект был составлены не наспех, писал я его не на «коленях», как утверждают некоторые из числа делегации, а явился плодом длительных размышлений и изучения опыта многих стран мира, имеющих конфедеративные системы.

Ельцин. Я о нем забыл…

Я. Конечно, «забыл». Вам надо было дождаться, пока я уеду из страны, чтобы вляпаться в историю, хотя все это можно было сделать лучше, сохранив «лицо», в том числе Горбачева.

Ельцин. Руслан Имранович, видит бог, мы не собирались делать то, что произошло. Совещание было посвящено вопросу топливного обеспечения наших республик. Союзных властей, как вы знаете, нет… Слово за словом, родилась идея — нет смысла больше «цепляться» за СССР. Горбачев ничем не управляет…

Я. Конечно же, не управляет, в том числе благодаря вам, Борис Николаевич. Вы же не дали ему возможности сформировать союзное правительство — как он может управлять огромной страной в таких условиях?

Ельцин. Ну, не совсем так.

Я. Хорошо, Борис Николаевич, мы ратифицируем Договор и Соглашение о роспуске СССР и создании СНГ. Вы только не торопите — надо основательно «поработать» над ситуацией..

Через неделю Верховный Совет ратифицировал документы «тройки»… Это было неизбежным делом, не меняющим сути происшедшего. Горбачев был индифферентен. С точки зрения государственно-правовой, с юридической точки зрения Россия — это всего лишь одна из 15 республик, составляющих СССР. А президент этой республики выступил инициатором «роспуска» СССР при молчаливо-созерцательной позиции союзного президента. Занять иную позицию Российский парламент, как мне «советовали» некоторые, не мог и не должен был.

Выступая на сессии Верховного Совета но этому вопросу, я назвал развал СССР величайшей трагедией, заметил, что дело давно шло к распаду СССР, ему был нанесен сокрушительный удар августовским переворотом (ГКЧП). И нам, Верховному Совету, как бы это ни было неприятно, придется ратифицировать документы «тройки», подписанные 8 декабря 1991 г. Кажется, «против» было подано 5 или 6 голосов — все понимали неизбежность случившегося и невозможность исправить эту ситуацию, каким бы ни было наше решение. Ельцин въехал в Кремль, в кабинет Горбачева, он стал властителем России. Быстро стала качественно изменяться обстановка вокруг Ельцина — в наших взаимоотношениях исчезли былая простота, искренность, стали реже встречаться, Ельцин почти перестал со мной советоваться по важнейшим делам государственной политики. Ускоренно росла численно президентская администрация. Ей уже не стало хватать тех многочисленных помещений, в которые ранее располагались союзные органы ЦК КПСС и целый ряд союзных министерств и ведомств. Огромное число новых «советников», типа пустышки Александра Владиславлева, которые «советовали» Горбачеву вплоть до крушения СССР, ринулись в окружение Ельцина. Но что умного они могли «насоветовать»? Склоки, интриги, дрязги, доносительство. А государственное дело буксовало… Как ни странно, то, что не смогли сделать бывшие соратники Горбачева по Политбюро ЦК КПСС (ГКЧП), успешно проделали «демократы», при явной поддержке бывших «хозяев» страны — номенклатуры КПСС.

«Узаконение» распада СССР произошло, однако, позже — исчезновение СССР произошло даже не тогда, когда 25 декабря в 19.00 президент СССР Михаил Горбачев, на виду телезрителей, подписал Указ о сложении полномочий Верховного главнокомандующего, а на следующий день, 26 декабря 1991 г. В это день в Кремле в последний день провела свое заседание палата Верховного Совета СССР — Совет Республик. На этом заседании депутаты из пяти азиатских республик, остававшихся в СССР до самого конца, приняли четыре документа: Декларацию о прекращении существования СССР как государства и субъекта международного права; Постановление об освобождении от должности судей Верховного и Высшего арбитражного судей СССР; Постановление об освобождении от должности членов коллегии Прокуратуры СССР; Постановление об освобождении от должности председателя Госбанка СССР В.Геращенко и его первого заместителя В.Куликова.

Ратификация «Соглашения о создании Союза Независимых Государства на заседании Верховного Совета Российской Федерации

Ельцин настаивал на скорейшей ратификации Беловежских соглашений, ссылался на множество проблем, возникающих из-за неопределенности в этом вопросе. В этом он был прав. Я назначил дату обсуждения этого вопроса на 12 декабря, депутаты уже имели соответствующие документы, разъяснения наших юристов и экспертов из научного сообщества, дипломатов, историков и т. д. Но вдруг Ельцин заявляет, что он 12-го не может быть на заседании парламента, вместо него сделает доклад Геннадий Бурбулис, его первый заместитель по правительству — он вместе с Ельциным подписал «Соглашение о создании СНГ». Я удивился, спросил: «Борис Николаевич! Вы что, хотите «завалить» ваше «соглашение»? Если 12-го не можете, можем перенести на любой другой день, который вас устроит, но доклад должны сделать вы, и только вы, — в противном случае я не гарантирую успешное голосование депутатов, многие возмущены, хотя понимают прекрасно, что повернуть вспять процесс — невозможно. Вам надо выступить убедительно, показать, что другой альтернативы, но существу, не было. Убедил.

И вот 12 декабря начинается заседание Верховного Совета. Предоставляю слово для доклада Президенту Российской Федерации Б.Н. Ельцину.

Ельцин выступил кратко, обрисовал ситуацию так, как она ему виделась, но говорить, что он убедил депутатов, я бы не стал. Основной его аргумент заключался в том, что «Украина отказалась подписывать Союзный договор. Последствия этого очевидны: серьезное нарушение геополитического равновесия в мире, эскалация конфликтов внутри бывшего Союза, проблемы государственных границ, национальных валют, собственных армий и другие. А ведь на Украине имеется ядерное оружие. В этих условиях заключать Договор о союзе из 7 республик без Украины и при этом оставаться спокойным, ждать очередных соглашений, ничего не предпринимать — было бы просто преступно… В Соглашении констатируется тот факт, что СССР прекращает свое существование. Но я отвергаю обвинение в адрес подписавших в том, что они якобы самовольно ликвидировали СССР… Призываю Верховный Совет России ратифицировать Соглашение со создании Союза Независимых Государств…»

Таким образом, Ельцин удачно перенес вину за развал СССР на Украину. Началось обсуждение вопроса, оно было бурным, эмоциональным. Привожу выдержки выступлений некоторых парламентариев.

В. Шуйков. Российская администрация еще раз доказала свою в принципе непредсказуемость… Но я привык подчиняться реальности, которая складывается… А реальность такова, что Украина и Беларусь денонсировали Договор 1922 года и фактически уже не являются членами Союза ССР. Значит, выбор Российской Федерации должен быть сделан, и именно сегодня.

В. Шейнис. От имени фракции я прошу ратифицировать Соглашение, подписанное в Беловежской Пуще.

B. Севастьянов (КПРФ). Тяжелая обстановка в нашей Российской Федерации и во всей нашей стране, в бывшем, теперь уже громко это говорят, Советском Союзе… И вот в этой критической ситуации нам предлагают путь, но которому мы должны пойти, ну, если не с сегодняшнего, то с завтрашнего дня. Куда ведет нас этот путь?…Слабый документ, несомненно. И тем не менее мы должны его, наверное, сегодня принимать. (Смех в зале.) Для того чтобы сохранить сегодня движение хотя бы на полшага вперед, я не вижу другою в этой тупиковой ситуации… Вопрос главный — ликвидация Союза. Мы должны потребовать созыва съезда народных депутатов России для рассмотрения этого вопроса… Но есть позитивный момент. Слава богу, эпоха Горбачева на этом закончилась… (Это была позиция коммунистов, точнее — ком-бюрократии, которая в своем неприятии Горбачева сомкнулась с ельцинистами.)

C.Бабурин. Чтобы избавиться от недееспособного центра во главе с Горбачевым, предлагается ликвидировать наше государство… Договор 1922 года перестал существовать уже давно. Есть Конституция СССР 1977 года. Нравится нам это, не нравится, но то, что мы сегодня делаем, — это действительно антиконституционные действия на уровне Советского Союза…

Против ратификации «Соглашения о СНГ» голосовали всего шесть депутатов, воздержалось — семь. Были приняты еще два документа — Постановление денонсировать Договор об образовании СССР 30 декабря 1922 года и Постановление о выходе Российской Федерации из состава СССР. Таким образом, Российская Федерация «законным» образом вышла из состава СССР, это произошло 12 декабря 1991 года, в 13 часов 28 минут.

Съезд народных депутатов отказался ратифицировать Беловежские соглашения

Согласно Конституции России, съезд народных депутатов как высший орган власти в России обладает суверенным правом на внешнюю политику. Чтобы стать законом, Соглашения, подписанные от имени России ее президентом и ратифицированные Верховным Советом, подлежали утверждению съездом народных депутатов. Зная хорошо настроения большинства депутатов, прибывших на декабрьский съезд с «глубинки» (а провинция абсолютно не одобряла «роспуск» СССР), я не хотел выносить на утверждение съезда этот вопрос. Парламент принял нужное решение, этого было вполне достаточно, поскольку позволяло формировать новые международные государственно-правовые отношения России как самостоятельного государства. Пройдет время, люди свыкнутся с ситуацией, тогда, возможно, понадобится и соответствующее решение съезда.

Но почему-то Ельцин требовал поставить этот вопрос на съезде, этого же добивался мой первый заместитель Сергей Филатов, охотно играющий на стороне любой неразумной идеи Ельцина. Я объяснял рискованность этого замысла — допустим, если съезд не одобрит Соглашения, это будет означать, что юридически СССР существует, а лица, подписавшие акты о его «роспуске», могут быть признаны виновными в совершении государственных преступлений. В то же время ратификация этих соглашений Верховным Советом не вызывает сомнений, она создала необходимую правовую базу… Спрашивается — зачем рисковать, вынося вопрос на съезд?.. Ельцин настаивал. Я согласился, но поручил сделать Доклад по этому вопросу Сергею Филатову.

События на съезде развернулись с поразительной точностью по обрисованному мной сценарию. Уже в процессе доклада Филатова я видел реакцию подавляющей части депутатов — их глухое недовольство быстро перерастало в неприятие всего того, что говорил докладчик. Эмоции пересиливали разум, Филатов с трудом скороговоркой дочитал доклад и поспешно покинул трибуну, он был просто раздавлен.

Началась дискуссия. Она стала превращаться в обвинительные выступления. Все чаще стали говорить о «заговоре» Ельцина и его «команды». Сильное впечатление произвело выступление одного депутата, который заявил, что, когда подписывались Беловежские соглашения, Хасбулатова специально отправили в Сеул… Как оказалось, большинство депутатов, как ни странно, не обладало этой информацией… Обстановка накалялась, выступающие депутаты уже ставили вопросы в конкретной плоскости — о виновниках развала СССР, необходимости отрешения Ельцина и даже его (вместе с Горбачевым) привлечении к ответственности за тяжкие государственные преступления.

Филатов, сидящий рядом со мной, бледный и растерянный, что-то пытался мне сказать. Я же должен был контролировать этот огромный зал, мне было невозможно отвлекаться даже на секунду — промах мог стоить дорогой цены… А выступления становились все резче… Сидящий позади меня в президентском кресле Ельцин стал издавать какие-то звуки. Я, покинув свое председательское место, подошел к нему… Полная растерянность, на лице выступил пот, говорит:

— Руслан Имранович, сделайте что-нибудь! Они хотят вышвырнуть меня. Я на вас надеюсь… Филатов сделал плохой доклад, провалил все дело.

Я: Борис Николаевич, Филатов сделал нормальный доклад. Дело не в нем. Дело в обстановке, в общественном мнении.

Ельцин: Вы хотите сказать, что съезд снимет меня с работы?

Я: Нет, Борис Николаевич, пока я могу председательствовать, вам это не угрожает….

Эта наша беседа заняла минуты две-три. Но что интересно с точки зрения политической психологии, в эти короткие минуты очередной оратор завершил выступление, сошел с трибуны, а Филатов, который должен был заменить меня в качестве председательствующего (как это мы обычно практиковали) и предоставить слово очередному оратору-депутату, сидел как парализованный рядом с моим пустым креслом. А огромный Кремлевский зал, с более чем 1000 депутатов, молчаливо-удивленно наблюдал и за раздавленным Филатовым, и немым для них диалогом председателя с президентом. Они, конечно, понимали приблизительно, о чем идет между нами разговор, но они видели и другое — кто истинный лидер, хотя внутренне не хотели признаться в этом даже себе.

Фрагмент выступления: Почему распался Советский Союз?

Я извинился за «сбой» и, не прося у съезда права на внеочередное выступление, прошел к трибуне и начал говорить. Выступление мое длилось примерно 15 минут, оно было кратким, сжатым. Я сделал небольшой экскурс в историю страны, несколькими штрихами охарактеризовал горбачевскую перестройку. Напомнил свою позицию относительно Союзного договора как неверного подхода. Коснулся долгих экспериментов в экономике, их разрушительных последствий, обозначивших гибельное движение великой империи к своему распаду, остановился на последствиях ГКЧП. Затем затронул вопрос о Федеративном договоре. Сказал, что если мы не хотим повторить трагическую судьбу СССР, нам надо быстро завершить процесс выработки и подписания Федеративного договора…

…Но сейчас нас ждут очень серьезные дела в связи с точно установленным фактом распада СССР\ И от того, как мы с вами проголосуем — ратифицируем соглашение о роспуске СССР или не ратифицируем, — абсолютно ничего в мире не изменится. Гибель империи — свершившееся событие. Можно по-разному к нему относиться — есть люди, которые празднуют это событие, я никогда не был ранее и не являюсь сегодня сторонником этого взгляда. Я считаю, что гибель советской империи — СССР таится в сфере не объективных, а субъективных начал, и это — величайшая трагедия не только для народов СССР, но и для всей современной цивилизации…

…Но все это должно стать предметом будущих фундаментальных исследований. Мы сегодня вряд ли сможем дать конкретную оценку этому событию во всем его трагизме… Поэтому, уважаемые народные депутаты, — признаюсь вам, — я не был сторонником вынесения этого вопроса на обсуждение нашего съезда… Начавшаяся дискуссия только подтвердила мои опасения. Поэтому позвольте мне воспользоваться одной из немногих прерогатив Председателя Верховного Совета и снять этот вопрос с обсуждения уважаемого съезда народных депутатов. Соответственно, «закрывается» и дискуссия на эту тему. К этому вопросу мы вернемся в свое время, когда он будет подготовлен не только практически, но и в теоретико-методологическом плане, а также с позиций его анализа в международном аспекте…

Многие депутаты были недовольны таким решением — они хотели поставить вопрос о «государственной измене» (со стороны подписантов Беловежских соглашений), полагая, что ситуация благоприятствует этому И они были правы — создалась реальная угроза для возбуждения уголовного преследования «тройки». Я знаю, что даже нерешительный Горбачев внимательно наблюдал за ситуацией и мог отдать приказ арестовать «тройку». Ельцин очень опасался такой перспективы — фактически он повторил опыт ГКЧП.

Депутаты прислушались к моему мнению и не стали оспаривать решение главы парламента снять с дальнейшего обсуждения этот чрезвычайно важный вопрос. После этого я объявил перерыв. Ельцин с трудом приходил в себя — он был смертельно напуган…

Несостоятельность концепции «заговора» в распаде СССР

Со времени исчезновения СССР аналитики непрерывно возвращаются к причинам, которые привели к почти мгновенному исчезновению одной из двух супердержав мира. Наиболее легкий путь объяснения этого — внутренний и международный заговор, в частности США. Отметим, что сами видные государственные деятели Америки дали серьезные основания для подкрепления этой версии событий. Так, буквально через несколько дней после Беловежских соглашений директор ЦРУ Гейтс сказал журналистам следующее: «Мы хорошо понимали, что Советский Союз ни гонкой вооружений, ни экономическим давлением, ни тем более силой не возьмешь, его можно было взять, только организовав взрыв изнутри. И якобы этот «взрыв» и был организован. Из этого вполне очевидно, что одной стороной, организовавшей этот «взрыв», были США. Возникает вопрос: какие лица организовывали «взрыв» в СССР — Горбачев, Ельцин с Кравчуком и Шушкевичем, участники ГКЧП, демократы России во главе с «группой Афанасьева» и т. д.? На этот вопрос определенного ответа нет. Не дают его и американские аналитики и должностные лица, утверждающие об «успехах» своей подрывной деятельности.

Мне представляется, что сама эта концепция «заговора» является ущербной, не имеющей реальной почвы. Крупные государства, имеющие свои собственные интересы, еще с эпохи великих цивилизаций древности — Китайские империи, Персидские царства, империя Александра Македонского, Греция, Древний Рим, Египет, татаро-монгольские империи, Арабский халифат и т. д. — все они не только вели всемирные войны, но и строили заговоры против других государств, занимались шантажом и подкупом должностных лиц для ослабления позиций перед военным вторжением, разлагали армии противника. А сколько реальных заговоров было против молодого Советского государства в период между 1917 и 1924 гг. (когда произошло окончательное восстановление России под названием СССР, в границах бывшей Российской империи, исключая Польшу и Финляндию). Однако все эти заговоры и даже прямое вооруженное вторжение западных стран, в том числе с участием войск США, Великобритании, Франции, Японии и пр., окончились провалом. Могущественные США не сумели свергнуть даже режим крохотной Кубы во главе с легендарным лидером Фиделем Кастро, которого, по прямому указанию высших должных лиц, должны были физически устранить. Поэтому «теорию заговора» не только в качестве решающего фактора, но и имеющего какое-либо серьезное значение в распаде СССР, я отметаю полностью.

СССР был государством — продуктом не только и не столько естественной эволюции общества, сколько результатом грандиозного социального эксперимента на базе многовековых мечтаний о справедливом обществе и писаных трактатов, в том числе таких философов, как Томас Мор, Кампанелла, великих французских просветителей, а позже и марксистских исследователей. Как всякий продукт эксперимента, система социализма (или коммунизма) требовала чрезвычайно квалифицированного обращения с ней. И как любая социальная система, она могла стать и гуманистической, и антигуманистической. Но она не могла быть объектом сокрушительного (то есть гибельного) воздействия — если исключить военное вмешательство — внешней среды.

Причины исчезновения СССР как великой державы с глобального политико-исторического процесса таятся исключительно в сфере деятельности правящих кругов — то есть речь идет абсолютно о субъективном факторе. Эти причины гибели СССР находятся непосредственно во всей совокупности деятельности всего советского руководства с марта 1985 г. по декабрь 1991 г. — в Центре, республиках, провинциях. Горбачев в наследство от предыдущих правителей получил могучее государство, имевшее бесспорно выдающиеся достижения. Но одновременно — множество проблем, в том числе в плане серьезного отставания в обеспечении людей жизненными благами. Можно было их решить? Бесспорно, можно было. Но как? И это тоже было очевидно и в те времена, и тем более в настоящее время. Но в шестилетний период правления Горбачева было принято такое количество неверных решений, что в своей совокупности они создали кумулятивный эффект огромной разрушительной силы, буквально взорвавшей государство. И почти все «горбачевские решения» находили «дружную поддержку» всей колоссальной правящей бюрократии, в том числе «дворцовой интеллигенции», демократов и различных мастей, озабоченных всего лишь своей ролью в горбачевской перестройке. Они стали на позиции критики горбачевского курса не с позиций разумного анализа, а всего лишь упрекая Горбачева в «малой степени подражания» ведущим державам, показывающим, по их мнению, идеал для развития СССР.

Далее, причина гибели СССР не в том, что изначально была порочной система. Органические пороки свойственны техническим системам, но социальные системы подвергаются модернизации, особенно — в плане конвергенции. Это направление как раз и иллюстрирует вся вторая половина XX века. Академик Андрей Сахаров раньше других понял эти особенности и по мере сил пытался внушить эту идею правящему истеблишменту. Но не нашел понимания нигде, даже среди его сторонников «демократов» он не нашел поддержки. Можно смело утверждать, что наиболее сильные стороны социализма — социальная политика, планирование и регулирование, государственное вмешательство в экономику (западный вариант — кейнсианство), организация (и мобилизация) деятельности крупных предприятий в целях реализации супернациональных программ (НАСА) и многое другое — эффективно были восприняты в капиталистических странах, что обеспечило их адаптацию к новым условиям меняющегося мира под натиском глобализации.

В Америке после распада СССР началась сильнейшая атака на ЦРУ с обвинениями, что это могущественное ведомство «не разглядело» причин распада и не информировало об этом президента и конгресс. ЦРУ неловко пыталось оправдаться. Но напрасно ЦРУ заняло позицию оправдывающейся стороны — оно не было виновным и ничего «не просмотрело». Вплоть до августовского ГКЧП в СССР полностью отсутствовали фундаментальные причины, могущие привести к гибели это государство. Но сама эта попытка государственного переворота и временное отстранение Горбачева от власти, а также форма поражения были настолько впечатляющими, что они нанесли сокрушительный удар по самой целостной системе Союзного государства. А спонтанные события после ГКЧП протекали так стремительно — при полной политической индифферентности Горбачева, что у ЦРУ попросту не хватило времени для осмысления этой ситуации, логически ведущей к гибели СССР, как следствие не столько внутреннего взрыва накопившихся противоречий системы, сколько своеобразного «верхушечного переворота», совершенного на этот раз лидерами союзных республик.

Природа социальной системы отличается от технической своей беспредельной гибкостью. Классический примеры этого: а) переход от военного коммунизма к государственному капитализму в России; б) переход от китайской разновидности военного коммунизма к китайской модели социалистического рынка.

• Оба примера иллюстрируют как раз беспредельную гибкость социальной системы — от полного отрицания двух фундаментальных принципов коммунизма — принципа частной собственности и принципа отрицания эксплуатации рабочей силы — до полного признания обоих этих принципов, свойственных капиталистической системе. Это и есть конвергенция, которая не может существовать в технических системах, но существует в живой природе.

• Соответственно, гибельный путь СССР приходится исключительно на период воцарения во власти в СССР Михаила Горбачева, то есть с марта 1985 г. и вплоть до 8 декабря 1991 г. Мы говорили именно «о гибельном пути», а не о том, что до прихода Горбачева «все было идеально», — я специально приводил процесс накопления множества проблем в предыдущие десятилетия. Но все они не носили фатального, гибельного характера, являлись обычными проблемами, сопутствующими эволюции всякой социальной системы и при умелом реформировании, с учетом новых факторов внутреннего и внешнего порядка, могли быть устранены — так происходит повсюду в разных странах, обеспечивающих процветание общества. Приведенный в первом параграфе краткий логико-исторический анализ, выстроенный в событийном ряде, призван показать, какие направления должны были бы стать приоритетными во всей политике Горбачева. Он также показывает, какие подходы следовало бы избрать для качественного изменения всей обстановки в стране. Ни опыт собственной страны, который еще на первом этапе развития СССР (эпоха НЭПа) позволил избежать гибели страны, ни опыт такого огромного государства, как Китай, ни опыт даже многих западноевропейских стран послевоенных десятилетий Горбачев и его соратники не использовали.

• Среди огромного количества ошибок, просчетов и заблуждений, приведших к гибели советской империи, следует назвать одну из главных ошибок Генерального секретаря ЦК КПСС — это догматизм. Догматизм, свойственный всей правящей верхушке страны, догматизм, который составлял мировоззренческую сущность самого Горбачева. Они не сумели ею преодолеть, несмотря на, возможно, искреннее стремление достигнуть сформулированных ими задач. Соответственно, интеллектуальные и организационные возможности реформаторов-коммунистов оказались неадекватными поставленным ими самими перед собой задачам. Соответственно, они не сумели точно сформулировать перед интеллектуальными силами страны как общие, так и конкретные подходы для решения этих задач. А те «подходы», которые они сами предлагали, были явно ограниченными, чтобы решить эти задачи. Ограниченными прежде всего их понятиями догматического социализма, когда даже официальное признание принципа частной собственности им казалось непростительным «отходом» от социализма. Ленину это не казалось «отходом», Дэн Сяопину тоже не казалось это «отходом». А Горбачев не решился на такой «отход»… Догматизм…

• Что означал для действующей системы этот горбачевский отказ от «отхода»? Это означало отказ признать действие глобальных закономерностей, требующих от социальных систем конвергенции. Горбачеву, видимо, не объяснили его многочисленные советники, в том числе ученые-академики, что огромная приватизационная волна, которая начала катиться по всему земному шару с конца 70-х — начала 80-х гг., является не каким-то эпизодическим событием, продиктованным чисто конъюнктурными обстоятельствами. Это — отражение новых реальностей глобализационных процессов, требующих «совместимости» национальных систем формирующемуся новому мировому порядку. Поэтому, если в 20-х гг. Ленин рассматривал «возвращение к капитализму» как чисто утилитарное средство для спасения коммунистического государства именно на данном этапе, а «дальше — будет видно», то ныне, в конце XX столетия, — мировое развитие абсолютно диктовало введение капиталистических экономических отношений как «безальтернативный выбор» — но не на кратковременной основе, а в обозримом будущем. При этом процессы конвергенции предусматривают бесконечное многообразие непосредственных форм этих экономических отношений в странах, в зависимости от их внутренних условий и «технологической зрелости» национального экономического комплекса.

• Эти современные глобализационные закономерности хорошо были усвоены «китайскими товарищами», которые не просто использовали опыт НЭПа, а приспособили его к своей политической системе, в которой нашлось место и партийной бюрократии. И более того, в отличие от горбачевского СССР коммунисты Китая, их партийные структуры были организованы в основную модернизационную силу. Горбачев и болтуны-демократы сделали все для того, чтобы превратить такую мощную силу, как структуры КПСС, в откровенных врагов политики перестройки, оттесняя их на обочину политического процесса. В Китае — они стали проводниками политики Дэн Сяопина. Вот в чем принципиальная разница между политикой Дэн Сяопина и Горбачева.

• Дэн Сяопин признал фактически частную собственность, создал классический капиталистический рынок в полном объеме. От провозглашения «новой политики» в 1979 году до начала воплощения рынка в полном объеме (1981 г.) Китаю понадобилось менее трех лет. Успехи были достигнуты гигантские. Партийные комитеты КПК были ответственны персонально за ход экономической реформы и ее результаты.

• Горбачев так и не признал частную собственность в СССР. Верховный Совет СССР, в котором как раз заседали «выдающиеся демократы», не разработал и не принял ни один закон, предусматривающий введение частной собственности в стране, — но зато они как одержимые боролись за «отмену» 6-й статьи Конституции СССР! Одновременно была почти развалена административно-бюрократическая система (АБС), Госплан уже не управлял почти ничем, экономика стала деградировать. С точки зрения системы были предприняты действия, подрывающие ее целостность, в то время как «другая» — рыночная — как альтернативная система не была предложена, отсюда — хаос.

• В такой обстановке никакого «внешнего вмешательства» для гибели СССР не требовалось — надо было просто ждать, когда хаотические процессы перейдут в стадию саморазрушения. Для этого уже не надо было многого — всего лишь сокращения финансовых поступлений в казну. В качестве одной из главных причин, способствовавших распаду СССР, справедливо называют сепаратизм, начавшуюся войну между Арменией и Азербайджаном по поводу Карабаха, позицию стран Прибалтики и т. д. Это верно. Но надо знать природу этого сепаратизма. Он, с одной стороны, прямое следствие неспособности горбачевского государства установить должный порядок через государственное принуждение. Если в нужный момент не используете это принуждение — приходит беда. Это и случилось раньше, чем в других регионах, в Закавказье — в результате войны между двумя союзными республиками СССР в 1989 г. по поводу Карабаха — задолго до прихода к власти в Российской Федерации Ельцина — Хасбулатова. С другой стороны, этот политический сепаратизм, получивший огромный размах уже с конца 80-х гг. — результат неэффективной и, более того, ущербной социально-экономической политики Кремля, всей его внутренней политики. Чего добивалась Прибалтика в 1989 г. на 1 съезде народных депутатов: «Дайте нам экономическую самостоятельность. Мы лучше вас, в Центре, знаем, как проводить реформы в наших республиках!» Не дали. Почему не дали? Догматизм «вождей»! А разве не было бы просто интересно посмотреть на то, что они там, в Прибалтике, сами хотят сделать, что у них получится? Нет, «мы не можем поступиться коммунистическими принципами» — так реагировали руководители СССР, им же поддакивали «радикал-демократы», использовавшие молодую демократию для наступления на реформатора Горбачева. И — потеряли СССР.

• Никаких иностранных заговорщиков, стремящихся развалить СССР, не было в природе. При этом не следует путать деятельность по «нанесению ущерба» с деятельностью по «развалу страны». Если стремление «нанести ущерб», и по возможности — как можно больше, присутствовало всегда в отношениях между СССР и другими ведущими странами мира как очевидная закономерность, то «развалить СССР мирным путем» — эта задача никогда не стояла ни перед одной из западных держав на всем протяжении послевоенных десятилетий. Не стояла в силу того, что она представлялась абсолютно недостижимой (некие «инструкции» Даллеса, на которые ссылается в прессе даже такой неглупый человек, как Никита Михалков, — это просто несерьезно).

• Кто на Западе, например, мог предположить, что Горбачев вдруг «достанет» истлевший от времени Союзный договор 1922 г., отбросит Конституцию СССР и начнет заново «собирать» республики? Кто на Западе мог предположить, что не найдется ни один опытный, грамотный человек, который ему мог бы сказать: «Дорогой Михаил Сергеевич! Это путь, ведущий к развалу СССР!» Таких в стране не нашлось вплоть до лета — осени 1990 г. Но когда я об этом заговорил, в том числе и с трибуны III съезда народных депутатов России, было уже поздно. Поезд, «нагруженный динамитом» Союзного договора, мчался с огромной скоростью в пропасть.

И оказался… в Беловежской Пуще, в селении Вискули, вблизи охотничьего домика для партийных чиновников.

•…Горбачев фактически оказался одиноким пленником своих замыслов. Пытаясь лично контролировать «ситуацию», он не давал возможности в полную силу работать премьеру Николаю Рыжкову и отправил его правительство в отставку в начале 1991 г. Премьер Павлов, заменивший порядочного Николая Рыжкова, не умея пользоваться огромной властью главы Правительства СССР, в то же время почему-то добивался все большего увеличения своих полномочий. Скорее всего, это были интриги таких же, как он сам, недалеких его помощников, пытающихся «подготовить» Павлова к замене Горбачева. Поэтому он фактически согласился возглавить антигорбачевский переворот, полагая, что Крючков, Янаев и Язов осуществят всю необходимую для этого «грязную работу». Но ни он сам, ни указанные должностные лица не обладали достаточно изощренным умом, чтобы подготовить и провести последнюю успешно. Крючков, как я сделал вывод из своего неоднократного общения с ним (с периода занимаемой мной должности первого заместителя Ельцина), был человеком довольно-таки посредственным. Существующее представление о некой «чекистской гениальности» Андропова, при котором сделал большую карьеру Крючков, у меня вызывает очень серьезные сомнения. Во всяком случае, при Крючкове КГБ стал стремительно деградировать — отсюда провальный проект КГБ, навязанный им части руководства СССР (ГКЧП). И в равной мере — последующие события («ползучий переворот») по развалу СССР — и снова при полном бездействии многочисленного офицерского корпуса КГБ, оказавшегося бездарным и равнодушным к судьбе Отечества, которое он должен был защищать.

• КГБ не сумел предотвратить воинствующий характер действий и пропаганды армянских радикалов-экстремистов, издавна лелеющих мечту поглотить Нагорный Карабах. Последние впервые в истории СССР увидели при Горбачеве возможность реализовать эту свою мечту. Именно совершенная беспомощность службы Крючкова привела к кровавой войне между Арменией и Азербайджаном, когда целые подразделения Закавказского фронта подкупались воюющими сторонами и участвовали в боевых действиях с применением тяжелой техники и авиации. Коррупция стремительно пронизала все структуры власти — государственные и партийные органы, Армию, МВД и КГБ. Хваленые горбачевские министры Крючков, Язов и Пуго — все они оказались пустышками, ни на что не способными безвольными догматиками.

• Отметим, первый крупномасштабный военный конфликт на территории СССР произошел именно в Карабахе, и обнаружившаяся безнаказанность зачинщиков привела к бурному росту националистических выступлений по всей периферии СССР — Средней Азии, Кавказу, Прибалтике и Молдавии. Особое важное, прямо-таки выдающееся значение в развале СССР имела акция армянского руководства, под видом волеизъявления населения Нагорного Карабаха, выйти из состава Азербайджана, направленная на отторжение этой области от последней в целях его присоединения к Армении. (См.: Бабурин СЛ. Мир империй. Территория государства и мировой порядок. СПб, 2005. С. 497.) 1 декабря 1989 г. Верховный Совет Армянской ССР и областной Совет Нагорного Карабаха приняли совместное постановление о воссоединении Армянской ССР и Нагорного Карабаха. Заявив о своем уважении к общечеловеческим принципам самоопределения и законному стремлению двух насильственно разделенных частей армянского народа, Верховный Совет Армении признал факт самоопределения Нагорно-Карабахской автономной области, а съезд полномочных представителей Нагорного Карабаха и избранный им Национальный совет объявил единственной законной властью в области. Было заявлено об образовании совместной комиссии для разработки практических шагов по осуществлению воссоединения Армянской ССР и Нагорного Карабаха. Президиуму Верховного Совета Армянской ССР, Совету Министров Армянской ССР и Президиуму Национального совета НКАО было поручено предпринять все вытекающие из постановления необходимые меры по осуществлению реального слияния политических, экономических и культурных структур Армянской ССР и Нагорного Карабаха в единую государственно-политическую систему. Армянская сторона исходила из утверждения, что Карабах, как, по ее мнению, и Нахичевань, как территории исторического проживания армян, является «исконно армянской территорией». (Там же. С. 497.) Так началась война между двумя республиками Советского Союза, при бездействии союзных органов власти.

Таким образом, армянское руководство, взявшее отчетливо курс на взлом политической системы СССР и насильственный захват части территории соседней союзной республики, нанесло первый и сокрушительный удар по целостности СССР, по всей политике перестройки и демократических преобразований, осуществляемых Горбачевым. Перед Горбачевым возникла очень неприятная дилемма.

Первое. Он должен был силой оружия подавить карабахский сепаратизм и привлечь к ответственности тогдашних лидеров Армении — и тем самым показать, что он, Горбачев, обласканный Западом, остался на деле типичным тоталитарным вождем Советской империи (именно этого желало абсолютное большинство народа, судя по всем проводимым в те времена социологическим опросам).

Второе. Горбачев мог, подчеркивая свою демократичность, пытаться мирными средствами продолжить диалог с воюющими сторонами. Что он и делал, хотя бесплодность «переговоров», ведущихся с эмиссаром Кремля Аркадием Вольским, была очевидна изначально. (Отметим при этом, что КГБ СССР показал свое банкротство уже тем, что допустил созревание здесь такого масштабного узла противоречий.)

При этом речь вовсе не шла о «восстании» Карабаха — на такое население было не способно. На стремлении «оторвать» Карабах от Азербайджана действовали армянские лидеры, а также мощная диаспора в СССР и за рубежом, взявшая на вооружение модель Израиля в ее аннексии арабских земель.

При этом я вовсе не стремлюсь высказывать свои суждения о том, «кому принадлежит Карабах — Армении или Азербайджану». Во-первых, эта земля принадлежала и принадлежит тем людям, которые испокон веков проживали и проживают на ней. Во-вторых, эту проблему следовало решить высшим органам власти СССР в соответствии с Конституцией СССР. И любые попытки изменить ста-туе этого края, предпринимаемые Арменией и Азербайджаном, были незаконными, и организаторов такого рода действий следовало предать суду.

• В создавшейся тогда обстановке единственным способом обеспечить мир в этом регионе было бы массированное введение войск на самом раннем этапе и жесткое подавление сепаратистов. Но против этого выступала «демократическая общественность», а Горбачев не решился использовать силы, предпочитая маневрирование. Результатом и была война, на стороне Армении она отчасти поддерживалась регулярными войсками из Закавказского фронта. Союзные власти, показав свое бессилие, нерешительность и растерянность в решении крупных региональных конфликтов, открыли путь к взрывному их развитию в Средней Азии, Прибалтике, Грузии и Чечено-Ингушетии. (См.: Бабурин С.Н. Мир империй. Территория государства и мировой порядок. СПб., 2005. С. 498.) Хорошо, что не «взорвалась» Татария, в ней была очень сложная обстановка в те времена.

• Другая кавказская республика, Грузия. После трагедии и фиаско с вводом войск Закавказского военного округа в бурлящий Тбилиси в 1989 г. (кстати, почему были введены войска Армии, а не подразделения внутренних войск МВД или подразделения КГБ?) к власти пришел Звиад Гамсахурдиа, возглавивший Верховный Совет Грузии. Он вбрасывает в общество лозунг «Грузия — для грузин!». В это время в автономиях Грузии уже полным ходом ширилось движение за «расширение» их полномочий. Воссоединиться со своими северными собратьями южные осетины попытались уже 10 ноября 1989 г., когда Совет народных депутатов Юго-Осетинской автономной области провозгласили ее автономию — область была переименована в «автономную республику», правда, все еще в «составе» Грузии. В ответ на это Верховный Совет Грузии, по предложению Гамсахурдии, «отменил» статус автономии Южной Осетии, объявив ее одной из провинций. В 1989–1990 гг. Верховный Совет Грузии принял целый пакет актов, признающих все договорные обязательства, заключенные после 1921 г., недействительными; в том числе таковым признавались Союзный договор 1922 г., Договор об образовании Закавказской Федерации, а также отменялись все правовые акты, связанные с существованием автономий (Аджарии, Абхазии и Южной Осетии). 31 марта 1991 г. Грузия проводит референдум по вопросу ее независимости и получает абсолютную поддержку подавляющей части населения (Абхазия и Южная Осетия в референдуме, однако, не участвуют). Так начались вооруженные конфликты. В 1992 г. происходит военный переворот, Гамсахурдиа бежит в Чечню, к своему другу генералу Дудаеву. К власти в Грузии приходит Эдуард Шеварднадзе. Государственный совет во главе с Шеварднадзе принимает решение об отмене Конституции Грузинской ССР и переходе Республики Грузия к Конституции Грузинской Демократической Республики 1921 г., в ней, кстати, Абхазия даже не упоминается. В ответ — Верховный Совет Абхазии принимает решение о прекращении действия конституции 1978 г. и восстанавливает конституцию 1925 г. — со статусом «Договорной Республики» в составе СССР. 14 августа 1992 г. Государственный совет Грузии направляет войска на «усмирение» Абхазии. Начинается война, в которой абхазские власти, опираясь на помощь России и добровольцев с Северного Кавказа, терпят поражение. Тысячи погибших, в основном мирных людей, двести тысяч грузин вынуждены были покинуть Абхазию и бежать в Грузию. Кровопролитные бои развертываются в Южной Осетии. Мне самому пришлось вмешаться в этот конфликт, и я уговаривал Китовани, тогдашнего министра обороны Грузии, отвести грузинские подразделения за пределы Южной Осетии. Помнится, Шеварднадзе, который прибыл в Сухуми с целью поддержать боевой дух своих солдат и офицеров, попал в окружение подразделений, сражающихся на стороне Абхазии. Видимо, исчерпав все возможности спасения, Шеварднадзе далеко за полночь позвонил мне, на дачу в Архангельском, и взволнованно заявил, что он «погибает по вине российского руководства». Я, конечно, отверг «вину российского руководства» и спросил его, чем могу помочь. Выяснил, что не очень далеко от развертывающейся трагедии находится российская воинская часть. Позвонил сразу же министру обороны и приказал эвакуировать Шеварднадзе, что и было им исполнено. Правда, Шеварднадзе «забыл» позже сказать спасибо, впрочем, к этому я уже привык.

• Прошло 16 долгих лет, когда были «заморожены» эти конфликты, они неизбежно взорвались в августе 2008 г., когда началась «пятидневная война» между Грузией и Россией в результате попытки президента Михаила Саакашвили установить вооруженным путем контроль Тбилиси над Южной Осетией. Снова — гибель мирных людей, снова — беженцы, разрушенные города и села. Это, повторяю, неизбежное следствие попытки надолго «заморозить» конфликт, пытаясь извлечь из него политическую выгоду. Всякий конфликт, если не решена его база, рано или поздно взрывается. Я боюсь, как бы не произошло худшее и с ситуацией вокруг Нагорного Карабаха и оккупированных Арменией азербайджанских территорий. Позиции России и в этом конфликте отличаются крайней инертностью, не чувствуется стремление реально содействовать сторонам в справедливом урегулировании. Но не следует забывать и другую сторону этой проблемы — маниакальное стремление лидеров грузинских автономий, пользуясь слабостью и безволием союзных органов власти, «явочным порядком» отделиться от Грузии, антигрузинскую пропаганду, ведущуюся на территории этих республик, что вызывало крайнее раздражение в метрополии (Тбилиси). Так сплетались в тугой узел многие противоречия, имеющие свои давние исторические корни. Любое поощрение националистически-шовинистических настроений — а отсутствие жесткой реакции на них это есть не что иное, как форма поощрения — вызывает неизбежно те действия толпы, которые мы наблюдали в 90-е гг. и наблюдаем в настоящее время. Я использую слово «толпа» осознанно, поскольку вступление некоторых групп населения на скользкую почву национализма-шовинизма превращает их в «толпу», свирепую и безрассудную.

• Далее — Молдавия, процессы насильственной румынизации той части общества, которая не желала этого. Образование трех республик — Молдовы, Гагаузии и Приднестровской Молдавской Республики, вооруженный конфликт с населением Приднестровья. Снова — страдания мирных людей. «Игры» политиков, их неразумные действия или полное бездействие там, где нужны решительные и жесткие, оправданные обстоятельствами меры, дорого обходятся народам.

• Все это хорошо иллюстрирует процесс быстрой деградации союзного государства, его органов власти — и никакого внешнего заговора не понадобилось для ускоренной гибели СССР. Отметим еще раз — эти гибельные процессы ускоренно стали «перетекать» на Российскую Федерацию уже с осени 1991 г., когда в обществе прошел шок после ГКЧП, и мощно ускорились после похабных Минских (Беловежских) соглашений 8 декабря. Повсюду шли «заявки» на новых суверенизаторов, чуть ли не каждая область, а иногда и район объявляли себя «суверенными». В Москве районы отказывались подчиняться городским исполнительным властям и Моссовету. «Суверенизаторы» из провинций видели, что союзное государство «тихо умирает», оно лишило себя основной государствообразующей и государствоохраняющей функции — функции силового принуждения нарушителей Закона. Они буквально шантажировали уже и российские федеральные власти, часто явочным порядком расширяли свои компетенции, вторгаясь в сферу федерального правового регулирования.

• Наиболее опасным для единства и целостности Российской Федерации был период с сентября 1991 г. по март 1992 г. Ни президент Ельцин, ни его правительство не следили за политическими процессами в Федерации, все еще как будто не веря, что они единолично распоряжаются гигантским экономическим наследием СССР. Они не видели самой грозной опасности от быстро растущих процессов регионализации (областей и краев) и сепаратизма (национальных республик России), способных разорвать в клочья уже основательно истерзанную Россию. Вся тяжесть решения главной задачи — сохранения единства и целостности страны — пришлась на съезды народных депутатов, Верховный Совет Российской Федерации. В этот период Верховный Совет, как высший орган законодательной власти страны, самая представительная публичная власть, показал себя единственной реальной политической (государственной) и административной силой, способной принимать самые ответственные, буквально — судьбоносные решения, не считаться с которыми было невозможно. Таким был Федеративный договор, разработанный в недрах парламента и подписанный субъектами Федерации (31 марта 1992 г.), положивший конец «суверенитетам» провинциальных баронов и вернувший российские провинции в конституционно-правовое поле.

Современные интерпретации распада СССР

После ликвидации СССР в разных трактовках большинства западных обозревателей это событие стало рассматриваться как абсолютно позитивное явление в мировой и российской истории. Этот подход занял доминирующие позиции в определяющей мере под влиянием борьбы Ельцина с Российским парламентом и особенно после его уничтожения. Последний рассматривался как якобы сила, стремящаяся «восстановить СССР». Основываясь на таком совершенно искусственном методе (скорее, в пропагандистских целях), американский президент-демократ Б. Клинтон вместе с германским канцлером Гельмутом Колем дал «добро» Ельцину на жестокую расправу с Российским парламентом.

При этом недавние еще восторги Запада по поводу демократических реформ Горбачева (1985–1991 гг.), как и непомерное «восхищение» перед российскими парламентариями, одолевшими путч ГКЧП, были преданы забвению. Было забыто и то, что Рональд Рейган, назвавший в 1981 г. СССР «империей зла», отказался от этого клейма в ходе визита в Москву, стоя рядом с Горбачевым в Кремле, у Царь-пушки. Им же было объявлено о конце эпохи «холодной войны» и стремительном продвижении СССР к демократическим ценностям. Помнится, читая рейтинги мировых политических деятелей в конце 1997 г., я был поражен тем обстоятельством, что Горбачев — «дружественный Горби», как стали называть его на Западе, опережал по популярности ведущих государственных деятелей Запада, в том числе Рейгана в Америке. А СССР по праву стал восприниматься как современное государство, вполне демократическое, избавляющееся от остатков тоталитаризма мирным, законным образом, через волеизъявление его народа.

И вдруг после декабря 1991 г. и октября 1993 г. всю советскую историю, включая горбачевскую эпоху, и в российской, и в западной печати, — вопреки исторической правде — стали представлять как «семь десятилетий сурового и безжалостного полицейского государства». (См.: Обзор «После распада». Журнал «Мир перемен». 2006. № 4. С. 17.) Так, возвеличивая Ельцина, его вклад в разрушение и СССР, и уничтожение Парламентарной республики, сотрудник центра Гувера при Стэнфордском университете М. Макфолл пишет (в «The Washington Post»), что кончину самого «жестокого режима, который являлся величайшей угрозой для западной цивилизации, можно назвать «предотвращенный Армагеддонк (Там же. С. 22.)

Американские аналитики в своей основной массе, поддерживая такой «усеченный», весьма ограниченный подход к этим двум событиям, видимо, исходят из той посылки, что он позволяет им очень просто объяснить сложнейшие процессы, связанные с двумя величайшими трагедиями (1991 и 1993 гг.), и оправдать позиции правящих кругов западных держав, поддержавших действия Ельцина в обоих событиях. Реформы же Горбачева, которые реально ликвидировали всесилие коммунистической партии и дали возможность нам, Российскому парламенту, выдвинуть Ельцина своим лидером, защитить его в 1990–1991 гг., не дать свергнуть союзным властям и т. д. — все это стали называть «химерами». Крайняя ограниченность такого подхода была видна даже при самом простом анализе — выходило, что Ельцин, как древнеегипетский фараон, сам себя породи;! — вне демократических норм, порядков и процедур, которые быстро вводились в тот период в СССР, и вне Российского парламента, всенародно избранного на самом пике развития демократического процесса в СССР в 1990 г.

И соответственно, они стали утверждать, что Советский Союз умер от «отсутствия альтернатив, невозможности его реформирования». Однако не все аналитики, даже в западных странах, согласны с такой крайне обедненной трактовкой этого грандиозного события. Так, высказывается вполне обоснованное суждение: «Даже в свете последовавших в 90-е годы человеческих трагедий большинство специалистов не задавалось вопросом о том, не мог ли реформированный Советский Союз стать самой лучшей надеждой для посткоммунистического будущего России. Большая часть обозревателей не задавалась также вопросом о том, не могло ли сохранение Советского Союза быть более полезным для международных дел. Напротив, они пришли к выводу, что все советское необходимо уничтожить, «разрушив до основания всю систему политических и экономических отношений». Такое твердое мнение, безусловно, является сегодня единственным политически корректным в американской (да и в европейской) политике, средствах массовой информации и научных кругах (См.: Обзор «После распада». Журнал «Мир перемен». 2006. № 4. С. 18.)

При этом они оправдывают действия Ельцина как инициатора развала СССР, так и могильщика российской парламентской демократии.

Например, С. Сестанович, один из видных деятелей при президентстве Клинтона, а ныне — сотрудник Колумбийского университета, пишет, что к лету 1991 г. Ельцин был единственным советским политиком, имевшим достаточную поддержку в народе, чтобы решиться на какие-то действия. Это — в корне неверное мнение о политиках СССР и России того периода. Выдающейся поддержкой народа в тот период пользовался прежде всего Верховный Совет России, всенародно избранный в ходе самой демократической избирательной кампании за всю историю страны. В составе Верховного Совета было множество популярных политиков, а сам он являлся генератором идей, на базе которых чаще всего выступал его председатель — тогда им был (до 12 июня) Ельцин. Без мощной поддержки Верховного Совета Ельцин не продержался бы в тогдашних условиях ни одного дня.

Такая переоценка роли Ельцина и недооценка Российского парламента, всенародно избранного, вводит в заблуждение Сестановича, уводит его аналитические конструкции в сторону от реальной российской действительности. В частности, Сестанович утверждает, что Ельцин стал демократически избранным президентом России в силу того, что никто другой не был в состоянии взяться за решение сразу трех кризисов, сломивших его предшественника, — этнических противоречий, экономического хаоса и прогнившей политической системы («The Washington Post»). Это — откровенное сочинительство, покоящееся либо на незнании реальных фактов, либо на стремлении «подвести базу» под неразумные действия Ельцина.

Первое ложное утверждение. По поводу решения Ельциным этнических противоречий — он, Ельцин, лично стимулировал их взрывной рост и расширение, в частности, бросив лозунг российским автономиям — «глотайте столько суверенитета, сколько проглотите». Россия не распалась не потому, что Ельцин развязал и вел две кровопролитные войны в Чечне, а потому, что Верховный Совет сумел в конце марта 1992 г. заключить со всеми регионами и ее республиками Федеративный договор, в котором были достаточно четко распределены полномочия между Центром и провинциями. И тем самым были в основном преодолены сильнейшие противоречия между Федеральным центром и его провинциями.

Второе ложное утверждение. Действия Ельцина, в частности его произвольные «указы» в сфере экономики, абсолютно иррациональная экономическая политика его «первого реформаторского правительства» — это все привело страну к немыслимому хаосу. И только эффективная деятельность законодателя не позволила в 1992 г. полностью блокировать производственно-экономической процесс в масштабах страны.

Третье ложное утверждение. Реформирование прогнившей экономической системы, что также приписывается Сестановичем в заслугу Ельцину. И здесь автор показывает свое полное незнание ситуации. Немедленно после формирования в мае — июне 1990 г. Верховный Совет России приступил к коренной политической реформе. Он принял законы и поправки к Конституции, утверждающие принцип разделения властей, в том числе о президенте, местном самоуправлении, правительстве, судебной системе, Армии, МВД и спецслужбах, образовал Конституционный суд, принял законодательство по приватизации экономики, созданию новой банковской системы и т. д.

Таким образом, все три «кризиса», которые Ельцин якобы стремился «решить», согласно Сестановичу, были на самом деле порождены самим Ельциным, его иррациональной «указной» деятельностью. Главная «проблема Сестановича» как аналитика и других состоит в том, что они пытаются оправдать незаконные действия Ельцина, ссылаясь на то, что якобы «иного, законного» пути «их решения» не было, и искажая реальный демократический потенциал нового демократического и реформаторского Российского парламента.

Возможно, приведенный подход американских аналитиков в определенной мере объясняется и тем, что они находятся в плену огромной исторической литературы, посвященной периоду падения царской империи в феврале — октябре 1917 г., когда говорить о роли «закона» и деятельности парламента не приходилось, а История, как это блистательно показал Джон Рид, определялось волей и решительностью «вождей» революции. Аналитики почему-то очень быстро «забыли», что в отличие от обстановки всеобщего хаоса в результате 4-летней Первой мировой войны, в которой пребывала Российская империя накануне Февральской революции 1917 г., Горбачев получил от предыдущих Генеральных секретарей в «наследство» могучую мировую державу, проблемы которой он, Горбачев, — и он был в этом совершенно прав — мог и должен был решать строго в соответствии с законом. И если закон был негодным — его следовало изменить, а не подталкивать «Ельциных» к нарушению закона.

Горбачев до основания расшатал мощное и устойчивое здание СССР. Его экономические реформы приобрели хаотический, неуправляемый характер, страна вернулась к давно забытым очередям и дефицитам — даже на хлеб, масло, спички и пр. Это вызывало сильнейшее раздражение во всех стратах советского общества, ожидавшего улучшения своего материального положения, в то время как оно столкнулось с начавшимся процессом отката от достигнутого его уровня в начале 80-х гг.

Политика демократизации (перестройка и гласность) привела в движение мощные сепаратистские силы в системе самой партократии союзных и автономных республик при нарастающем «рыхлении» государственной власти. Именно они подтолкнули к массовым выступлениям против Государства части населения в Узбекистане (насилия против курдов), в Грузии (Тбилисские события апреля 1989 г.). И самое главное — республиканская партократия Армении и Нагорного Карабаха в определяющей мере породила армянско-азербайджанскую войну. Безнаказанность лиц, стоящих за этими преступными событиями, придала мощный толчок развитию освободительных процессов в Прибалтике, уверенность политических элит в достижении своих целей на фоне стремительно слабеющего Союзного государства во главе с Горбачевым.

На этом фоне само событие ГКЧП в августе 1991 г. и его подавление Российским парламентом явились сокрушительным ударом но целостности СССР Возможно, Горбачеву удалось бы сохранить СССР как конфедерацию из 8–9 союзных республик, если бы «три славянских лидера» не распустили бы Советский Союз.

Все эти действия, безусловно, были преступными, откровенно противоречили Закону. Мощная организация КГБ должна было прежде всего обеспечить защиту Государства от преступных посягательств, но, возглавляемая слабым, недалеким Крючковым, она показала свое бессилие.

Американские же аналитики, ссылаясь на якобы «плохие законы» и «плохие парламенты», стремятся оправдать авантюристические действия ельцинистов, преступивших Закон и Конституцию страны. Это касается прежде всего их пренебрежительного отношения к факту огромной разрушительной силы — расстрелу парламента осенью 1993 г. На деле это событие по своей важности — такого же или почти такого же уровня, как сам распад СССР. В непонимании масштаба этого явления — проявление крайнего легкомыслия как российских, так и иностранных аналитиков.

Большей объективностью, на мой взгляд, является точка зрения профессора Нью-Йоркского университета С.Коэна, который отличался высокой степенью объективности еще в период нагнетания напряженности в американских СМИ вокруг Российского парламента в 1993 г. Он и тогда, в 92-м и 93 гг., предостерегал американское правительство от чрезмерного вмешательства в «русские дела». И прогнозировал неизбежный рост антиамериканских настроений в России в результате такого вмешательства на стороне Ельцина. И спустя 15 лет после этих событий Коэн дает достаточно объективное представление как причин распада СССР (усматривая эту причину не в некой «исторической предопределенности», а в субъективной деятельности политиков — и союзных, и республиканских), так и расстрела Ельциным Российского парламента.

С.Коэн правильно отмечает, что большинство западных аналитиков оставляют без внимания очевидную тенденцию, когда СССР при Горбачеве быстро продвигался к демократии — em статья так и называется «Распад Советского Союза прервал марш России навстречу демократии». Но если демонтаж СССР предоставил республиканским властям возможность бесконтрольного (от Союзного центра) осуществления своей власти, то уничтожение Российского парламента позволило, но Коэну, захватить колоссальную по своим масштабам государственную собственность ельцинской чиновничьей элите. (См.: Мир перемен. С. 22.)

При этом все аналитики старательно уходят от анализа последствий уничтожения парламентарного строя в России: скоротечного принятия совершенно не демократической «ельцинской Конституции», в которой мало места для парламента как выразителя интересов народа; установление олигархического тоталитарного политического режима, колоссальный расцвет коррупции, откровенное ограбление народа в результате классической бюрократической приватизации и пр.; и наконец, связи между современными «отклонениями» от демократии, которые так остро обсуждает политическая мысль Запада, и тем расстрелом демократии, который осуществил Ельцин в 93 г. при прямой поддержке западных лидеров.

Content

Руслан Имранович Хасбулатов

Полураспад СССР. Как развалили сверхдержаву

Книга 1 «РЫХЛЕНИЕ» СОВЕТСКОЙ ИМПЕРИИ — СССР Предисловие

Введение ЗАКАТ СССР И ГЛОБАЛЬНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА: ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ

Глава 1 ГОРБАЧЕВ — РЕФОРМАТОР СССР

Глава 2 ЭКОНОМИЧЕСКИЕ РЕФОРМЫ: РЕЗУЛЬТАТЫ — «СУХОЙ ОСТАТОК»

Глава 3 ПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕФОРМЫ И СУВЕРЕНИТЕТ «ВОЖДЕЙ» РЕСПУБЛИК

Глава 4 ПРОТИВОСТОЯНИЕ ПО оси «ГОРБАЧЕВ-ЕЛЬЦИН»

Глава 5 АЛЬТЕРНАТИВЫ СОЮЗУ CCP, ИЗБРАНИЕ ПРЕЗИДЕНТА РОССИИ

КНИГА 2 ОПЕРАЦИЯ «ГРОМ». ПРЕЛЮДИЯ К ПАДЕНИЮ СССР Глава 1 КГБ СССР — ОРГАНИЗАТОР ГОСУДАРСТВЕННОГО ПЕРЕВОРОТА

Глава 2 СОВЕЩАНИЕ У КРЮЧКОВА — НАЧАЛО АКТИВНОЙ ФАЗЫ ОПЕРАЦИИ «ГРОМ»

Глава 3 «ПО ТУ СТОРОНУ»: «НАДО ДРАТЬСЯ, А НЕ СДАВАТЬСЯ!»

Глава 4 КАК БЫЛ СОКРУШЕН МЯТЕЖ ГКЧП

КНИГА 3 КРУШЕНИЕ СУПЕРДЕРЖАВЫ И СТАНОВЛЕНИЕ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА Глава 1 СМЕНА ПАРАДИГМЫ: КОММУНИСТИЧЕСКАЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ, ПЕРЕШЕДШАЯ В БУРЖУАЗНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКУЮ РЕВОЛЮЦИЮ

Глава 2 ДИНАМИКА ТРАНСФОРМАЦИИ

Глава 3 КАК «ДОБИВАЛИ» СССР