Самсон

Самсон. О жизни, о себе, о воле.

От Издательства:

Это подлинный дневник, написанный собственной рукой вором в законе по кличке Самсон. В издательство его принес сотрудник ФСИНа в качестве «справочника» по вопросам тюремных правил и законов. Подлинность дневника не оставляет сомнений, когда читаешь подобные фрагменты: «Есть хлеб без воды оказалось просто невозможно. Намокнув, он липкой массой застревал в горле, где, как цемент, прилипал к небу. Поэтому возле так называемого крана, а точнее из огрызка трубы с вентилем, сразу образовалась очередь. Кто пил прямо со струи, другие набирали воду в кружки. Вода текла тонкой струйкой в час по чайной ложке, и ждать приходилось долго…»

Мы решили его издать. Без купюр и почти без сокращений – в том виде, в каком он был написан.

О чем эта книга? Почти всю свою жизнь, начиная с шестнадцати лет, вор в законе Самсон провел за колючей проволокой. Сев по «малолетке» за мелкую кражу, он так и не сумел порвать с «зоной». Более того, воспитанный на воровской романтике 60-х годов, он тупо следовал криминальным законам, медленно, но верно поднимаясь по иерархической лестнице уголовного мира. Венцом его «карьеры» стало посвящение в «воры в законе».

Однако по прошествии многих лет он вдруг начал понимать, что воровские идеи – отнюдь не тот идол, которому стоит поклоняться. И тогда он взялся за перо, пытаясь подробно и честно рассказать о своей никчемной жизни и объяснить сыну, почему он так нелепо распорядился своей судьбой. Он каялся, отрекался от воровских понятий и морали, надеясь последние годы своей жизни провести в кругу семьи. Но единственная в его жизни женщина, мать его ребенка, умерла, так и не дождавшись спокойной семейной жизни. Самсон рассчитывал хотя бы сына уберечь от тех страшных ошибок, которые наделал сам, но Ярослав скончался на операционном столе, получив смертельное ранение в бандитской разборке. В одиночестве, с пустой душой и разбитым сердцем умирал Самсон в тюремной камере. Последней его мыслью было: «Как же не хочется умирать вот здесь, на нарах…».

Все, что от него осталось, – этот дневник…

Пролог

Он еще не знал, что пишет в никуда. Что любимая женщина, потеряв единственного ребенка, не вынесет горя и тихо истает, как церковная свечка во время последней службы. Что его сын, который появился в его жизни спустя четыре года после рождения и ради которого он пытался истолковать свою непутевую, как выяснилось, жизнь, доверяя бумаге сокровенные мысли, внезапно умрет под скальпелем хирурга, получив смертельную рану в бессмысленной разборке.

А ведь именно ему в последние годы своей лагерной жизни Самсон, вор в законе, человек авторитетный по ту сторону колючей проволоки, старался передать все то, чему научила за годы отсидок тяжелая лагерная судьба. Сам того не подозревая, он в меру своих сил стремился уберечь сына от тех ошибок, которых вдоволь натворил за свою жизнь.

И вот все оказалось тщетным. Говорят, есть высшая несправедливость в том, когда дети уходят в мир иной раньше своих родителей. Самсон пережил своего сына на несколько лет. И все его заповеди оказались никому не нужны. Даже ему самому. Потому что дети – это предисловие к нашей будущей жизни. Но никак не послесловие…

«Здравствуй, сын!

Когда ты будешь читать это письмо, меня уже, скорее всего, не будет на свете. Страшная неодолимая болезнь завладела моим организмом, и я знаю, что дни мои сочтены. А как бы мне хотелось увидеть тебя взрослым… Но, если уж так случилось, что нам не суждено поговорить, я решил написать тебе письмо. Возможно, когда ты его прочтешь, то по-другому посмотришь на жизнь своего отца да и на жизнь в целом. Находясь между жизнью и смертью, я все чаще прокручиваю прожитые годы и понимаю, что многое хотел бы изменить, но, увы, это невозможно. Тогда я решил рассказать тебе о том, что, возможно, пригодится тебе в жизни, и ты не повторишь моих ошибок. Ты знаешь, я в последнее время все чаще вспоминаю один случай из своей жизни, когда мне пришлось присутствовать при последних минутах одного старого, очень уважаемого вора в законе. Тогда он произнес слова, которые каждый из присутствующих истолковал для себя по-своему. Он сказал, что весь тот криминальный авторитет, который он завоевывал всю сознательную жизнь, ничего не стоит против настоящих радостей жизни: семьи, ребенка, настоящего человеческого уважения.

«Я большую часть своей жизни, – с горечью произнес он, – провел за решеткой, добиваясь какого-то положения в преступном мире, который основное общество в лучшем случае не принимает, а в худшем отвергает напрочь. А вместо этого я мог бы жить с любимой женщиной, воспитывать своих детей, но всего этого я лишился из-за дурацких принципов, которым следовал всю свою жизнь. Она не приносит ничего, кроме страданий и лишений, поэтому советую вам как можно скорее отказаться от этих призрачных идеалов и жить нормально, по-человечески, получая от каждого мгновения настоящую радость».

Тогда многие, в том числе и я, поскольку был зеленым и неопытным, приняли слова умирающего вора за предсмертный бред. Но вот сейчас, когда сам оказался на его месте, я понял, что тогда его слова были не чем иным, как самой настоящей правдой человека, который понял для себя, в чем истинный смысл жизни…

А еще мне бы очень не хотелось, чтобы ты понял мое письмо как какое-то нравоучительное послание отца к сыну. Нет! Единственное, что бы мне хотелось, – чтобы ты выбрал для себя тот жизненный путь, по которому пройдешь прямо, от начала и до конца, независимо от того, какую дорогу ты для себя изберешь. Я бы хотел, чтобы ты понял, что по какой бы стезе ни пошел человек, он всегда должен придерживаться основных правил, от которых нельзя отступать ни при каких обстоятельствах. Это быть всегда честным перед самим собой, не пасовать перед трудностями, понимая, что рано или поздно они все равно кончаются и наступает белая полоса в жизни. А также уметь отстаивать свою точку зрения, даже если она идет вразрез с окружающим миром. Быть всегда справедливым, в любых ситуациях, так как чувство справедливости всегда свидетельствует о благородстве мужчины, а это та черта характера, которая должна присутствовать у любого настоящего мужика. Возможно, сейчас тебе многое покажется неясным, но, думаю, когда ты прочтешь мое письмо до конца, то поймешь, что именно я хотел сказать….

Каждый человек по молодости выбирает себе кумиров, на которых ему хотелось бы равняться в жизни. Но только одни слепо повторяют их жизнь, а другие берут от своих идолов самое главное и дальше следуют своим собственным путем. Я в этом смысле не был исключением. Когда-то очень давно я услышал историю про одного монаха по имени Самсон. Этот человек перенес в жизни столько испытаний и мытарств, что хватило бы с лихвой на несколько человеческих жизней. Но он всегда оставался верен своей цели, которую выбрал в начале своего жизненного пути, и следовал ей всю свою жизнь. Его много раз заставляли отказаться от своих притязаний, но он продолжал, несмотря ни на что, оставаться самим собой. Я до сих пор считаю его одной из самых сильных личностей, что повстречались мне на жизненной дороге. Тогда, в детстве, на меня очень сильно повлиял рассказ об этом человеке и заставил пересмотреть многие свои взгляды на жизнь. Впоследствии, когда мне самому приходилось ох как несладко, я все время вспоминал, что пришлось перенести этому человеку, и мои проблемы по сравнению с его большими и маленькими трагедиями начинали казаться не такими уж непреодолимыми. Я хочу немного рассказать тебе об этом монахе, чтобы ты имел представление, кто для твоего отца был тем человеком, которым он не только восхищался, но и на которого очень часто мысленно равнялся…

Родился он на пороге ХХ века в тысяча девятисотом году. В девятнадцать лет окончил гимназию и поступил в медицинскую академию. Тогда же принял православие. Через год он был арестован и приговорен чекистами к смертной казни. Его и еще нескольких человек под покровом ночи повели на расстрел. В ту ночь Самсон первый раз спасся от неминуемой гибели. Две пули попали ему в плечо и руку, но он остался жив. Когда солдаты вернулись назад, монахи из ближайшего монастыря пришли, чтобы забрать убитых и предать их земле, но тут выяснилось, что один из них еще жив. Это был Самсон. Под видом раненого красноармейца его отправили в Петроград и там поместили в госпиталь, где он перенес несколько операций, а потом еще несколько месяцев провалялся там до полного выздоровления. В двадцать один год он принял монашеский постриг и стал послушником в Свято-Троицком монастыре. Там он прожил почти десять лет. Вскоре его назначили казначеем и передали ключи от казны. Когда началась безбожная пятилетка, в монастырь пришли чекисты и потребовали отдать ключи, но он отказался. За это Самсон был отправлен на Соловки, где пробыл несколько лет, с огромным трудом умудрившись выжить в нечеловеческих условиях. После пересмотра его дела суд вынес другой приговор – отправить в ссылку в Воронеж. По прибытии на место он написал письмо архиепископу с просьбой восстановить его в сане иеромонаха для того, чтобы продолжать проповедовать христианство. Его прошение было удовлетворено, и целый год он втайне от чекистов и шпионов НКВД читал проповеди. Но в те годы долго это продолжаться не могло, и в конце концов его снова арестовали и приговорили к восьми годам, после чего он был отправлен на каторгу. Отсидев свой срок, Самсон снова вернулся в Петроград. Не успел он, что называется, отдышаться и прийти в себя, как произошло убийство одного из высших партийных деятелей – я имею в виду Кирова, – и по стране прокатилась новая волна арестов священников и священнослужителей. Самсон был снова арестован. Чекисты пытались найти на него компромат, чтобы подвести под расстрел, но у них ничего не получилось. Просто Самсон еще даже не успел приступить к своим обязанностям. В знак протеста против незаконного ареста он объявил сухую голодовку и одиннадцать дней провел в камере без еды и воды. Самсон был на грани жизни и смерти, но все обошлось…

В конце войны он был снова арестован и отправлен в тюрьму в Фергану, откуда совершил побег и прошел пешком несколько тысяч километров, практически через всю страну. В Ставропольском крае ему помогли устроить духовный приход, и уже через несколько месяцев он стал самым известным местом для прихожан. К Самсону шли люди из разных краев, чтобы исповедаться, прикоснуться к нему да и просто спросить совета. Через год его снова арестовали, и Самсону пришлось целый год просидеть в одиночной камере. После освобождения он поехал в Мордовию, где его назначили настоятелем мужского монастыря. После пяти лет служения в этой должности его отправили в женский монастырь, где он сразу завоевал авторитет среди монахинь. Мать-игуменья в страхе, что Самсона могут поставить настоятелем монастыря, принялась строчить на него кляузы, и Самсону пришлось уехать в Астрахань. Потом его перевели в Псковско-Печерскую лавру. Но и там ему не дали спокойно жить. Настоятель монастыря сразу невзлюбил Самсона и выпросил у патриарха разрешение «заточить иеромонаха в монастырь и лишить права священнослужения на пятнадцать лет». В монастыре для Самсона установили строгий режим: с духовными чадами не встречаться, не иметь ни с кем переписки, на территории обители ни с кем из прихожан не разговаривать.

Только через несколько лет с Самсона были сняты все запреты. Но тут случилась новая оказия. Одна из прихожанок, будучи не совсем в здравом уме, оговорила Самсона, и на него завели уголовное дело, а монастырская власть учредила свой суд, вследствие чего Самсону было предложено снять свои монашеские одежды и покинуть монастырь. Гражданское же следствие было недолгим, и Самсона полностью оправдали. После этого он поехал в Москву к патриарху и обжаловал учиненные над ним жестокость и несправедливость. Патриарх вернул ему сан и право на служение, назначил пенсию и посоветовал выйти за штат. Самсон так и сделал. На одной из квартир в Москве он устроил домашнюю церковь, где встречался с людьми и проповедовал.

Жизнь вроде бы налаживалась, но тут новая напасть. У Самсона случился инсульт с левосторонним параличом и потерей речи. В постели он провел почти год. Не успел встать на ноги, как у него на квартире случилась большая кража. Были похищены все иконы и церковные принадлежности. Это был второй сильный удар для Самсона после инсульта. Потом произошел пожар на его зимней квартире. Тогда его спасли прихожане. Они вывели Самсона из пылающего дома. Но следующей зимой сгорела вторая дача. В двух пожарах сгорело почти все имущество Самсона. После этого здоровье иеромонаха сильно ухудшилось. Он показался врачам, и те обнаружили у него рак, саркому. Его прооперировали, и он одиннадцать дней пролежал в реанимации. Через месяц его выписали, но по прибытии домой ему снова стало плохо…

Он умер в Москве в своей квартире в тысяча девятьсот семьдесят девятом году.

Вот такая история, сын. Как видишь, у этого человека непростая судьба. Сейчас, по прошествии лет, я могу ее сравнить со своею судьбой. Мне тоже пришлось немало пережить, полжизни проведя в заключении…

Первый раз я попал за решетку, когда мне было всего шестнадцать лет. Не скажу, что это было сделано по глупости. Нет. Скорее всего, это было сделано по недопониманию. Тогда мне казалось, что я все продумал и все рассчитал. Но, как оказалось позже, я глубоко заблуждался. В жизни, сын, за все приходится платить, и по самой высокой цене. Если бы тогда мне кто-то смог объяснить, что меня ожидает в дальнейшем, возможно, я бы отказался от своей бредовой идеи. Но случилось то, что случилось, и с того момента моя жизнь в корне изменилась и пошла совсем по другому пути, уже независимо от меня самого. Я только старался подстраиваться под те обстоятельства, в которые попадал и в которые кидала меня моя новая, незнакомая для меня тюремная жизнь…»

Я отложил в сторону ручку и задумался. А стоит ли писать своему сыну о том, как порою нелегко приходится выживать на первых порах, попав в заключение? Писать ли о том, что та тюремная романтика, о которой так привыкли говорить на воле, на самом деле оказывается далеко не такой, какой ее себе представляют молодые люди, не побывавшие за решеткой? Наверное, стоит. Ведь в жизни тоже постоянно приходится бороться за место под солнцем. Так же часто ты оказываешься перед выбором – между добром и злом, выбираешь, кто тебе друг, а кто враг.

Неожиданно для себя я вспомнил, как много лет назад впервые переступил порог тюрьмы. Да и вообще, с чего все началось. Если цель тюрем – исправление человека, а не мстительная кара за совершенное преступление, то свобода должна дароваться человеку в момент его истинного духовного и нравственного исправления. Не раньше и не позже. Но у меня все получилось иначе…

* * *

Изо дня в день смотрел я на то, как мать работает сутки напролет, чтобы относительно сносно обеспечивать нашу семью, то есть меня и бабушку. И я решил для себя, что так я жить не хочу и не буду. Однажды случайно с одним из моих знакомых я побывал на квартире, где собиралась братва. Только тогда она еще так не называлась, а именовалась просто ворами. Это была так называемая хаза, где прятались от легавых, ели, пили, спали люди разных воровских профессий, начиная от карманников и заканчивая медвежатниками. Я попал туда по чистой случайности, но то, что я там увидел, запомнилось надолго. С виду неприметные люди, не похожие на тех богачей, которых мне приходилось видеть, спокойно пересчитывали пачки денег и раскладывали ювелирные украшения по тряпичным мешочкам. Большой круглый стол посредине комнаты был уставлен разной едой, которую большей частью я видел впервые. Икра, рыба, тушенка и даже мандарины… Мой кореш, с которым я попал на эту хазу, был вхож в нее, но за меня ему пришлось поручиться, иначе бы меня и на порог не пустили, не то что пригласили за стол с такими людьми. Когда воры немного выпили и закусили, один из них обратился ко мне:

– Чем живешь, малой?

Я не понял тогда его вопроса, а поэтому ответил как есть:

– С матерью живу и бабкой. Мать на заводе работает, а я по дому помогаю да в семилетку хожу.

– Значит, вдвоем у матери на шее сидите? Здоровый парень, а больше ничего не придумал, как за материн счет жить? – нехорошо так усмехнулся вор.

Признаюсь честно, обидели меня тогда его слова. Надулся я, как мышь на крупу, сижу, молчу.

– Да ты не обижайся, малой. На правду не стоит обижаться. Тебе просто надо решить для себя, как дальше жить. Либо, как твоя мать, всю жизнь на государство ишачить, либо пойти по другому пути, – он обвел глазами сидящих за столом. – Но только помни, что этот путь тоже непростой, и пока научишься чему-либо, много шишек набьешь.

Истинный смысл сказанного я понял только много лет спустя. И про шишки, которые превратились в годы за решеткой, и про тяжелую учебу, о которой говорил мне тогда вор…

Но в тот вечер я не мог уснуть. Я все думал над сказанными словами и приходил к выводу, что вор был прав. Неожиданно для самого себя я почувствовал себя взрослым и готовым самому обеспечивать семью. Только вот вместо того, чтобы окончить школу, получить профессию и начать работать, я решил, что стану вором и буду приносить домой много денег, при этом практически ничего не делая. Сейчас все эти мысли мне кажутся наивными, но тогда, в свои шестнадцать лет, мне все представлялось иначе. С того дня я уже не мог думать ни о чем другом. Все мои мысли были сосредоточены на одном. Мне хотелось пойти на дело и доказать себе, что я смогу обеспечить не только себя, но и нашу семью.

Конечно же, у меня не было никаких наводчиков, которые бы мне могли подсказать, какую квартиру обворовать, и поэтому я не придумал ничего лучшего, как обчистить находившийся неподалеку магазин. Кроме продуктов, в нем продавались всевозможные вещи; стоило все это немалых денег, и поэтому этот магазин считался, как бы сейчас сказали, бутиком, в который любили заходить партработники разного уровня. Пару дней я наблюдал за тем, как его закрывали на ночь и ставили на сигнализацию. Секреты данного устройства заключались в том, что при попытке открыть центральную дверь срабатывал звонок, который трещал на всю округу. Все остальные двери и окна просто закрывались на амбарные замки. Ночью, когда мать с бабкой уснули, я выбрался из дома и пошел на разведку. Помещение, в котором располагался магазин, было деревянным, и поэтому мне не составило труда пробраться на чердак. Найдя в потолке пару плохо прибитых досок, я смог проникнуть внутрь склада. Там я обнаружил множество коробок с продуктами, в основном консервами, и вещи. Причем вещи очень дорогие, начиная от мужских костюмов и кончая дорогими женскими шубами. Как потом выяснилось, туда завозили дефицитные товары и из-под полы толкали вышестоящему руководству нашего города. Набрав в подвернувшийся мешок продуктов, я решил вернуться сюда на следующую ночь.

Тогда я еще не знал самой главной воровской заповеди: ни при каких обстоятельствах не возвращаться на место преступления. Днем кладовщик, естественно, обнаружил пропажу и доложил о ней своему начальнику. Тот, недолго думая, решил под это дело списать всю свою недостачу, включив в список пропавших вещей дорогие шубы. Той же ночью милиция решила устроить на складе засаду в надежде, что вор или воры захотят еще раз нагрянуть на склад… Взяли меня, что называется, тепленьким, едва я успел оказаться внутри. Отпираться было бесполезно, и поэтому меня прямо ночью отправили сначала в отделение, а там до прибытия следователя поместили в камеру. Так как я был несовершеннолетним, то меня посадили в отдельную.

– Не шуми. Сигарет не проси. Все вопросы поутру, когда придет следователь, – сказал мне на прощание пожилой милиционер и с грохотом закрыл железную дверь.

Первый раз оказавшись в ограниченном пространстве под присмотром милиции, я почувствовал себя как птица, запертая в клетке. Осознание того, какие последствия меня ожидают, еще не пришло. Все мое внимание было сосредоточено тогда на том, что меня окружало. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я смог осмотреться. Это было квадратное помещение три на три метра, большую часть которых занимали деревянные нары. Камера освещалась тусклым светом лампочки, спрятанной под самым потолком над дверью. Напротив нее виднелось маленькое оконце, в которое едва пробивался свет ночной луны. Стены были покрыты грубой штукатуркой, да так, что к ним практически невозможно было прикоснуться. Острые выпирающие края могли запросто поранить открытые части тела. Несмотря на то что сами нары были сколочены из неструганых досок, за время своего существования они были практически отполированы телами сидельцев и под светом луны блестели, как хорошо лакированный паркет. Справа от меня, в углу, находился какой-то парапет с небольшим углублением посредине. Подойдя ближе, я по запаху понял, что представляло собой небольшое возвышение – это была параша. Больше в камере ничего не было, и поэтому, разувшись, я взобрался на нары. Но не прошло и пары минут, как в коридоре послышались голоса.

– Третья хата! Кого в седьмую закинули? – прозвучал чей-то приглушенный мужской голос.

– Не успел разглядеть, но, по-моему, какого-то малолетку. Да ты сам спроси!

Еще не до конца осознав, о ком шла речь, я вдруг понял, что за дверью говорили обо мне. Вскочив, я подошел к двери и прислушался. Как раз в это время раздался голос:

– Уру-уру пятая! Ответь! Кого закинули?

Минуту стояла тишина, потом вопрос повторился, а следом за ним в стену раздались приглушенные удары.

– Пятая хата! Кого закинули?

Сомнений не было – обращались ко мне, и я решил ответить:

– Я Самсон из Ростова! За кражу взяли.

– А ты что, малолетка, что ли?

– Да.

В это время нас перебил сонный окрик постового:

– Хватит перекрикиваться, а то сейчас свет выключу! Давайте спать! Время уже за полночь.

– Все, Михалыч, заканчиваем! Просто поинтересовались, кого привезли, – ответил все тот же голос, который говорил со мной. – Ну, ничего, пацан, духом не падай, тюрьма – это еще не конец жизни. Держись! – Это были последние слова, которые я от него услышал в эту ночь.

Снова взобравшись на нары, я вдруг увидел на полированных досках какие-то надписи. Присмотревшись, понял, что это были своеобразные послания тех людей, которые сидели здесь до меня. «Кирпич. Статья сто сорок пятая часть вторая. Два года. Ухожу на зону на общий режим». Другая почти такая же: «Сиплый. Статья сто восьмая. Часть третья. Семь лет строгого. Менты козлы». Мне стало интересно, и я принялся читать все то, что мог найти не только на нарах, но и на корявых стенах. Иные надписи были сделаны авторучкой или карандашом, но многие из них арестанты просто выцарапывали каким-то острым предметом типа гвоздя. Спустя некоторое время я почувствовал, что меня стало клонить ко сну и, подложив руку под голову, задремал. Проснулся от стука в дверь. Открыв глаза, услышал громкий звук открывающегося замка. Следом прямо посередине двери открылось своеобразное окно, в котором показалось лицо Михалыча. Как я потом узнал, это окно называлось кормушкой, так как было предназначено для раздачи пищи заключенным.

– Кузнецов! Подойти для проверки!

Еще не до конца понимая, где я нахожусь и что вообще происходит, я сонными глазами повел вокруг.

– Кузнецов! Проснись! Подойди для проверки! – повторил вертухай.

Кормушка находилась на уровне пояса, и мне пришлось нагнуться, чтобы увидеть Михалыча. Для него это было обычное начало рабочего дня, и поэтому, увидев меня воочию, он преспокойно захлопнул перед самым носом кормушку и отправился дальше проводить проверку, оставив меня наедине с собственными мыслями. Все события прошлой ночи вихрем пронеслись в голове, и только тогда пришло полное осознание того, что же со мной произошло. Признаюсь честно, я почему-то не очень испугался. Мне казалось, что за такую кражу меня должны выпустить чуть ли не прямо сейчас, когда придет следователь. Все произошедшее мне казалось обычной детской шалостью. Ну, залез на склад, ну, своровал оттуда пару банок тушенки и палку конской колбасы. И что с того? Сажать-то за это не будут. Только вот я не знал, что дело было далеко не в тушенке и колбасе, а в самом факте кражи. Уже много позже до меня дошло, почему многие воры предпочитали не связываться с государством. Одно дело, когда ты обворовал какого-нибудь зажиточного еврея, и другое – когда посягнул на государственное добро. Статьи, по которым обвиняли в этих случаях, трактовались почти одинаково: кража личного имущества и кража государственного имущества с проникновением или без проникновения. Вот только если в первом случае предусматривалось наказание до пяти лет лишения свободы, то за кражу государственного имущества – до пятнадцати лет, а если в особо крупных размерах – то применялась высшая мера наказания или попросту расстрел. Но тогда я еще всего этого не знал и наивно надеялся, что меня просто пожурят и отпустят на все четыре стороны. Ближе к обеду за мной пришли. На этот раз это уже был молодой постовой в чине офицера.

– Кузнецов, на выход! Руки за спину! – прозвучала команда, когда открылась дверь.

Поначалу происходящее я воспринимал как некоторое приключение, но иллюзии быстро улетучились, когда я встретился со следователем.

– Присаживайтесь, гражданин Кузнецов, – каким-то усталым голосом предложил мужчина средних лет, в отличие от постовых одетый в гражданскую одежду.

На столе перед ним лежала тонкая папка, на которой большими буквами было написано: дело за номером таким-то.

Первым делом следователь представился:

– Моя фамилия Анищенко, зовут Станислав Никифорович, но ко мне вы можете обращаться только «гражданин следователь», – уточнил он. – Мне поручено вести ваше дело, и поэтому в ближайшее время нам с вами предстоит тесно общаться. У вас есть право отказаться по каким-либо причинам от моего участия и вам назначат нового следователя, но, думаю, у вас таких причин нет?

Это был даже не вопрос, а скорее утверждение.

– Нет, – ответил я спокойно, пожав плечами.

– Тогда приступим. Скажите, при каких обстоятельствах вы были задержаны этой ночью нашими сотрудниками?

Далее последовал мой краткий рассказ о том, как я решил залезть на склад магазина, что, собственно, и сделал.

– Значит, вы не отказываетесь от содеянного? – спросил следователь, записывая что-то на чистом листке.

– Нет.

– А вам известно, Кузнецов, что своими действиями вы нарушили закон и, в частности, совершили преступление, которое карается по статье восемьдесят девятой части третьей УК РСФСР?

– Нет, – снова повторил я.

– Так вот, независимо от того, знали вы или нет, но вы совершили это преступление, а значит, должны понести заслуженное наказание, возможно, даже связанное с лишением свободы, – добавил следователь, и меня как будто окунули в чан с холодной водой.

– Вы что хотите сказать, что меня могут посадить?! – вскинулся я.

– Статья восемьдесят девятая, часть третья предусматривает наказание в виде лишения свободы от шести до пятнадцати, – спокойно констатировал следователь.

– И это за несколько банок консервов?! – оторопел я.

– Хочу вам сообщить, Кузнецов, что не столь важно, сколько было украдено, а важен сам факт преступления. К тому же список украденного вами на складе не ограничивается теми предметами, которые вы только что назвали. Как утверждает директор магазина, всего вами было похищено товаров народного потребления на общую сумму двадцать тысяч рублей.

Следователь положил передо мной листок, на котором в столбик было написано множество наименований якобы украденных мною вещей. Чего в нем только не значилось! И коробки с продуктами, и мужская и женская одежда, и даже печка-буржуйка.

С трудом изучив список, я поднял на следователя удивленный взгляд.

– Но я всего этого не брал.

– В этом мы и должны разобраться. Итак, начнем сначала…

После первого допроса, на котором следователь пытался склонить меня к раскаянию и честному признанию, как я вступил в сговор с другими лицами с целью обворовать государственный магазин на очень приличную сумму, мне стало не по себе. В ответ на мои слова, что я был один и всего этого не крал, он только твердил одно и то же: что чистосердечное признание смягчит мне приговор и может повлиять на решение суда, который, возможно, учтет мой несовершеннолетний возраст и даст мне меньше меньшего.

Так продолжалось несколько дней, пока, наконец, терпение следователя не закончилось и он в один прекрасный день не повез меня к прокурору, который должен был решить, стоит ли отпустить меня под подписку на время следствия или же оставить меру пресечения под стражей. Наш разговор был коротким. Прокурор задал только один вопрос:

– Гражданин Кузнецов, вы хотите чистосердечно признаться в содеянном и помочь следствию?

– Я уже во всем признался, а чужие дела на себя брать не буду, – огрызнулся я, услышав уже поднадоевший мне за последние дни вопрос.

Вердикт прокурора был однозначным. Росчерком пера он заключил меня под стражу, и ближайшие три месяца мне предстояло провести в следственном изоляторе.

– Не понимаешь ты, парень, что своим нежеланием сотрудничать со следствием обрекаешь себя на те вещи, о которых в скором времени сильно пожалеешь. Потом станешь кусать локти, да поздно будет, – сказал мне следователь, когда мы возвращались назад в КПЗ.

Но тогда во мне бушевало чувство несправедливости. Как так мне хотят пришить то, чего я не делал? И мне, конечно же, казалось, что суд во всем обязательно разберется. Конечно, я понимал, что виноват, но не в том, в чем меня пытались обвинить. К вечеру мне разрешили десятиминутное свидание с матерью. Следователь вызвал меня к себе в кабинет, где она уже находилась. Я тогда ужаснулся, увидев, как она постарела за эти несколько дней.

– Что же ты наделал, сынок? – тихо произнесла она, бросаясь мне на грудь. – Зачем тебе надо было залазить в этот магазин? Тебя же теперь посадят.

– Не переживай. Что сделано, то сделано, – это все, что я смог тогда выдавить из себя.

– Эх, сынок, сынок, – не сдержалась мать и заплакала.

Тогда первый раз за последние дни я вдруг осознал, что своими приключениями причинил в первую очередь боль самому дорогому человеку на земле – своей матери. Мне стало не по себе. Я уже тысячу раз пожалел, что вообще пошел на это преступление и что так все получилось.

– Мать бы пожалел, – гнул свою линию следователь. Даже в такую минуту он хотел, чтобы я взял на себя то, что он мне предлагал…

Уже на следующее утро всех задержанных, в том числе и меня, стали готовить к этапу в СИЗО.

Постовой прошел по коридору и, стуча железным ключом в каждую камеру, предупредил:

– На сборы десять минут! Все должны быть готовы к отправке в изолятор!

Собирать мне было нечего, поэтому я просто ждал, сидя на нарах. Дверь открылась, и мне приказали покинуть камеру. В коридоре, куда я вышел, горел яркий свет, и в первые несколько секунд я щурился. Постовой подтолкнул меня к стоявшим арестантам, и только тогда я смог разглядеть, с кем мне предстояло совершить первую свою поездку в тюрьму. Их было десять человек. Все небритые, в помятой одежде, с баулами в руках. Некоторые из них обриты наголо. Рядом со мной оказался парень на несколько лет старше меня, но по его манере поведения я понял, что он находился здесь не первый раз. Пацан вел себя раскованно, как будто впереди его ждала не поездка в тюрьму, а прогулка по морю.

– Сам откуда, малой? – весело спросил он.

По его обращению «малой» я понял, что это он разговаривал со мной в первую ночь моего задержания.

– Местный, – коротко ответил я, косясь на наколки на его пальцах.

– А статья какая? – внимательно оглядывая меня с головы до ног, поинтересовался сосед.

– Восемьдесят девятая, часть третья.

– Считай, что пятера у тебя уже есть, – спокойно и как-то уверенно констатировал парень.

Увидев, как вытянулось мое лицо при его словах, он добавил:

– А что ты хотел? Это тебе не хаты выставлять! Эта статья вплоть до «зеленки» катит.

– Не понял?

– До расстрела, значит. Так на тюрьме шутят – мол, лоб зеленкой намажут перед расстрелом, чтобы пуля случайно никакую заразу не занесла, – усмехнулся парень.

Наш разговор прервал громкий голос конвоира:

– Называю фамилии, вы отвечаете статью и срок! После этого бегом направляетесь в автозак!

Внутри автозака меня вместе с другими сидельцами, следовавшими по тому же маршруту КПЗ – СИЗО, принял конвой, который должен был сопровождать нас до конечной остановки. Спецтранспорт был рассчитан на гораздо меньшее количество заключенных, поэтому мы буквально висели друг у друга на головах, но конвою на все было наплевать. Второй рейс автозака сегодня явно не планировался. Поэтому менты со всем присущим им старанием приступили к уплотнению фургона. По три человека запихали в каждую из клеток. Так как я был несовершеннолетним, очередь до меня дошла в последнюю очередь. Недолго думая, меня втолкнули в автозаковский стакан, где уже находился высокий худой парень примерно моего возраста, с темными пятнами вокруг запавших глаз. Несмотря на его худобу, мое тело никак не хотело помещаться в узкий стакан, оставаясь наполовину снаружи

– Держись, братан, – поддержал меня парень, когда конвоиры, навалившись на дверь, сантиметр за сантиметром буквально вдавливали меня внутрь. Сопротивляться было бесполезно, и уже через минуту я оказался лицом к лицу со своим соседом. В таком положении нам предстояло проехать больше двух часов.

– Ребра сломаете, суки! – не выдержав напора, прохрипел взмокший от натуги парень. – Уже дышать невозможно!

– А ты ж… дыши, – лениво посоветовал кто-то из конвоиров, когда дверь за мной наконец-то закрылась. Остальные конвоиры весело рассмеялись.

В такие моменты особенно остро понимаешь, как ты ненавидишь этих ментов, конвоиров, пупкарей и всех тех, кто вообще работает в тюремно-лагерной системе. И эта злость со временем не пропадает, а, наоборот, накапливается. И такое чувство бывает у всякого, кто хоть однажды испытал на себе подобное отношение. Поэтому не трудно представить, что бывает с теми из ментов, кто по каким-то причинам вдруг попадает в камеру к таким, как я. Тогда на них начинает выплескиваться вся многолетняя злость на всю систему МВД. Администрация прекрасно об этом знает и поэтому строго следит за тем, чтобы по ошибке не посадить своих бывших сотрудников в камеру к уголовникам. Но иногда все же такое случается…

Наконец машина тронулась. Ехали невероятно долго. Воздух внутри автозака стал настолько спертым и вонючим, что, казалось, его можно было мять руками. Моего соседа, вдавленного в железную стенку стакана, начала бить крупная дрожь. Лицо его стало белее простыни, взгляд обезумел. С подобными симптомами мне однажды приходилось сталкиваться. Я видел, как ломает одного наркомана, и у меня не оставалось сомнений, что мой попутчик был тоже из них. Его сердце могло остановиться в любую минуту. Но все обошлось, автозак остановился, и, когда распахнулась сначала первая дверь, а потом и дверь стакана, парень смог вдохнуть полной грудью свежего воздуха. Кажется, его отпустило.

Мы находились в некоем подобии тамбура. За толстой решеткой сгорбился над горой папок с личными делами прибывших начальник СИЗО. Началась перекличка. Теперь я смог рассмотреть остальных арестантов. Не надо было иметь большого опыта, чтобы понять: большинство из них имели за плечами не один срок. После окончания переклички всю толпу загнали на сборку. Ею оказалась погруженная в полумрак слабо освещенная камера размером около полусотни квадратных метров. Стены и потолок – как в шахте, чернее некуда. Под потолком две решетки размером в ладонь. Кроме того, с внешней стороны на них висели реснички. Не могло быть и речи, чтобы попытаться увидеть то, что творилось за ними. В углу камеры за полуметровым кирпичным барьером – параша, или, как ее здесь чаще всего называли, дальняк. Рядом с парашей, как и в камере, где я только что сидел, торчал кусок ржавой трубы, из которой сочилась мутная вода, сильно пахнувшая хлоркой. Возле так называемого крана столпилась приличная очередь. Каждый хотел хоть немного смыть с себя грязь за время душной поездки. Дождавшись своей очереди, я вымыл руки и ополоснул лицо. Сидеть было негде. Вдоль стен камеры находились отполированные годами и задницами арестантов скамейки, но они уже были заняты более шустрыми, знающими все тонкости тюремного быта мужиками. Остальные стояли, подперев собою шершавые стены камеры. Когда загнали нашу партию, в камере уже находилось около пятнадцати человек. Судя по обрывкам их разговоров, стало ясно, что они уже несколько часов ждут переброски со спеца на общак, то есть в камеру, где им придется провести время, ожидая суда или следующего этапа. Постепенно появлялись все новые партии арестантов. Одних уводили, других приводили. Некоторые уже кучковались, разбившись по принципу землячества. Многие встречались здесь не впервые. Определить, где бывалый арестант, а где первоходок, было совсем не сложно. Те, кто попадал за решетку впервые, выглядели сильно подавленными и с пустым выражением лица, в котором угадывался испуг, озирались по сторонам, пытаясь предугадать, что их ждет на следующем этапе этой непростой новой жизни. Бывалые же арестанты вели себя намного спокойнее. Некоторые прямо здесь начали мутить чифирь. Сразу нашлись и алюминиевая кружка, и тряпки, скрученные жгутом. Сварив самый популярный и дефицитный здесь напиток, пустили его по кругу, продолжая прерванный на время разговор.

Никто не кричал, все вели себя тихо, разговаривали почти шепотом. Но гул все равно стоял такой, словно над нашими головам летал пчелиный рой. Сейчас мне больше всего хотелось куда-нибудь присесть. И вот, улучив момент, когда один из сидельцев, не вытерпев, пошел по нужде, я примостился на его место и, вытянув ноги, закрыл глаза. После мучительной поездки в стакане все мое тело гудело и ломило, словно по нему пропускали ток высокого напряжения.

Очень долго в камере не было никаких движений, но ближе к ночи дверь открылась, и на пороге появился пупкарь, который начал выкрикивать фамилии. То же самое повторилось через час. Постепенно камера стала освобождаться. С пятого захода пупкарь назвал мою фамилию, и я вместе с остальными двинулся на выход. После недолгого путешествия по переходам мы оказались в более просторной и чистой камере. Посредине стоял длинный оцинкованный стол. Рядом, по-эсэсовски заложив руки за спину, с невозмутимыми лицами стояли пятеро – три мужика и две некрасивые, похожие на недосушенных рыб женщины-пупкарши.

– Все из сумок на стол! – прозвучал приказ старшего.

Вокруг меня зашуршали пакеты, защелкали замки. Я и еще несколько арестантов отошли в сторону, так как нам нечего было предъявить к досмотру. Не прошло и минуты, как на столе образовалась целая гора всевозможного барахла – вещей, предметов личной гигиены, продуктов и еще много чего.

– Все сумки и баулы в угол! – последовал следующий приказ. – Теперь каждому раздеться догола! Снимать даже носки! – на сей раз голос подала высокая и худая, как выдернутая из забора жердь, рыжеволосая пупкарша. – Живо!

Арестанты стали не спеша стягивать одежду. Вдруг кто-то из толпы выкрикнул:

– А не страшно, милая? Нас тут вон сколько, а вас всего двое?

На лицах арестантов появились слабые улыбки. С другой стороны тоже стали раздаваться подобные возгласы. Арестанты разошлись не на шутку.

– А я худых люблю. Больно они охочие до этого дела! А что не очень красивая, так это мы быстро исправим: наволочку на голову, и дело с концом!

После этой реплики толпу словно прорвало, все загалдели разом. Уже шутили сами над собою.

– Ни фига у тебя болтяра! Почем брал за кило?

Толпа опять в хохот.

– Где брал, там уже нет. Все кончилось, я последний был на очереди.

В самый разгар дружеской перепалки одна из шмонщиц вдруг перегнулась через заваленный тряпьем стол, взмахнула линейкой и ударила что было сил ближе всех стоящему к ней бедолаге прямо по причинному месту. При виде корчащегося от боли сидельца смех и выкрики сразу прекратились. Больше никто не шутил.

Когда все разделись, шмонщицы выстроили толпу в очередь к расположенному на уровне пояса крохотному окну. Рядом находилась низкая, незаметная на первый взгляд дверь. Мужики, ставшие от тесноты и скученности хмурыми и озлобленными, то и дело случайно начали соприкасаться телами. А так как все были голыми, реакция на такое посягательство следовала незамедлительно. Нервные, не спавшие как минимум уже вторые сутки люди взрывались от малейшей искры, а тут такое…

Но если в паре похожих ситуаций все обошлось словесной перепалкой, то между стоящими прямо передо мной прыщавым парнем и взрослым мужиком вспыхнула короткая, но настоящая драка. Публично оскорбленный пацан, названный пидором в присутствии стольких арестантов, горел желанием восстановить свою репутацию. А потому, едва почуяв случайное прикосновение чужого тела, бесстрашно бросился на обидчика, превосходившего его по комплекции и физической силе. Пропустив несколько болезненных ударов по лицу и корпусу, тот быстро сгруппировался и со звериным рычанием бросился в ответную атаку.

Я сразу заметил, что здоровяк махался значительно лучше, чем парнишка. Видимо, он имел за плечами многолетний опыт уличного бойца. Однако на стороне отважного парня-одиночки были попранная честь и репутация будущего арестанта. И, надо отдать должное, он не отступил а, наоборот, тоже бросился в атаку. Если бы драка продолжалась без помех до конца, пацан вряд ли взял бы верх над более опытным бойцом. Но на помощь ему невольно пришли прорвавшиеся сквозь строй пупкари. Несколькими ударами дубинок по головам и спинам они быстро усмирили затеявших драку нарушителей порядка. Так что исход поединка был явно не в пользу здоровяка. Из его разбитого носа текла кровь, тогда как парнишка, стоявший с гордо поднятой головой, отделался лишь покрасневшим ухом. Победителем поединка толпа признала паренька. Это можно было судить по одобряющим взглядам в его сторону.

Тем временем досмотр продолжался. Сидящий за окном пупкарь заставлял очередного подошедшего к нему арестанта повернуться задницей и нагнуться, раздвинув ягодицы. Искали заначки, по своим размерам способные уместиться в заднем проходе. Если ничего не торчало наружу, но вид ануса приводил пупкаря в сомнение, то он заставлял сидельца несколько раз присесть. Это нехитрое упражнение заставляло расслабить все тазобедренные мышцы, выталкивая все то, что могло быть спрятано внутри. Ни у кого из группы, в которой я находился, инородных предметов в анальном отверстии не нашлось.

После досмотра все проходили в дверь в тесное помещение и молча ждали босиком на холодном бетонном полу, пока очередь полностью отстреляется. Любое ожидание когда-нибудь да заканчивается. Закончилось и это. Минут через пятнадцать после того, как в камеру затолкали последнего из нашей партии, открылись две железные створки и на пол полетели прошедшие шмон вещи. Все сразу. Самыми последними к нам влетели сумки и баулы. И вот тогда началось что-то невообразимое. Все бросились искать свое барахло. Я мысленно поблагодарил Бога за то, что оказался в этот момент без каких-либо личных вещей. Когда все оделись и собрались, распахнулась дверь. Пупкари выстроили нас в подобие шеренги и повели по многочисленным коридорам в другую камеру. Она пусть и отдаленно, но уже напоминала нечто жилое. Вдоль стен стояли двухъярусные железные шконки – рамы из труб, на которые наварили полосы металла шириной в ладонь. Никаких излишеств вроде матрасов, разумеется, не было и в помине. В центре камеры – вмурованный в бетон такой же металлический стол. Вокруг него железная скамейка. Неизменная параша в углу.

Мест на всех не хватило, и более чем половине арестантов снова пришлось либо стоять, либо садиться прямо на пол, подложив под себя сумку или баул. Многие, едва присев, мгновенно засыпали. Мне повезло больше, чем остальным. Я смог занять место за столом. Когда за решеткой едва начало рассветать, дверь камеры открылась, и контролер со списком в руках выкрикнул фамилии десятерых заключенных. Их повели на снятие отпечатков пальцев. Следом – на фотографирование. На специальном планшете пластмассовыми буквами набирали инициалы и год рождения человека.

Суетливый, донельзя уставший фотограф – отталкивающий тип среднего возраста с реденькой козлиной бородкой – кричал, ругался, непрерывно смолил сигаретой и то и дело протирал красные глаза пальцами. Для него эта партия будущих арестантов – не первая и, видимо, даже не десятая. Покончив с планшетом, он усадил меня на вращающийся стул напротив когда-то белого, а сейчас грязного экрана и зафиксировал анфас. Закрепил табличку. Щелкнул фотоаппаратом. Затем то же самое – в профиль. Можно было быть уверенным, что все сделанные им фотографии получатся весьма колоритными – хоть сейчас вешай на милицейский стенд «Их разыскивает милиция». Дело в том, что почти у каждого подследственного отросла трехдневная щетина, волосы давно не мытые, глаза впалые. Глядя на эти разные, но чем-то неуловимо похожие друг на друга изможденные лица, я вдруг вспомнил, что уже трое суток ничего не ел.

Еда появилась позже, когда нас вернули в сборочную камеру. Сначала послышался грохот, доносящийся из коридора. Этот звук напомнил мне сказку, когда появлялась лягушонка в коробчонке. Затем открылась кормушка в двери и баландер начал выдавать хлеб. Липкий, странный, он мало походил на тот, что продается за пределами СИЗО в любой булочной. Это позже я узнал, что такой хлеб пекли здесь же в местной пекарне под маркировкой «спецвыпечка».

– Одна буханка на троих! – прокомментировал баландер и сам сверился со списком.

Баландер – это тот же заключенный, только относящийся к тюремной обслуге. Попав за незначительные преступления, некоторые осужденные решали не идти на зону, а досидеть свой срок здесь же, на тюрьме, работая на администрацию. Естественно, таких арестантов не любили и приравнивали их ко всякой шушере.

Хлеб, который нам выдали, резать было нечем. Получив свой кирпич, я разломал его на три относительно равные части и, взяв крайнюю часть, отдал две другие своим соседям по столу. По правую руку от меня сидел какой-то спортсмен, судя по его выпиравшим мышцам и атлетическому торсу, а с другой – интеллигентного вида мужичок лет пятидесяти с всклокоченной, курчавой шевелюрой. Взяв свои пайки, мы, изрядно изголодавшись, принялись жевать. На вкус хлеб тоже оказался далек от обычного. На зубах скрипел песок, а по запаху он напоминал нечто среднее между столярным клеем и жареными желудями.

– Я схожу за водичкой, – с трудом проглотив первый кусок, сказал интеллигент. – У вас кружечки не найдется? – обратился он ко мне. Я молча мотнул головой.

Спортсмен, ни слова не говоря, достал из своей сумки алюминиевую кружку и поставил ее на стол.

– Спасибо вам, молодой человек, – засуетился мужичок и проворно вылез из-за стола. – Я сейчас водички из крана наберу! Вы позволите? – заглянув в глаза спортсмену, спросил интеллигент и направился за водой.

Есть хлеб без воды оказалось просто невозможно. Намокнув, он липкой массой застревал в горле, как цемент, прилипал к небу. Поэтому возле так называемого крана, а точнее, огрызка трубы с вентилем, сразу образовалась очередь. Кто пил прямо со струи, другие набирали воду в кружки. Вода текла тонкой струйкой в час по чайной ложке, и ждать приходилось долго. Но наш мужичок, спросив, кто последний, с настойчивым видом принялся дожидаться своей очереди.

Не успели мы «насладиться» законным завтраком, как вдруг дверь в камеру снова открылась. На пороге стояли два контролера. Один из них, сверяясь с бумажкой, начал выкрикивать фамилии. После этого прозвучал приказ:

– На выход!

В камере началось движение, и со всех углов послышался отборный мат. Как оказалось позже, нас вели на медосмотр.

После недолгого путешествия по коридорам тюрьмы нас, как скот в стойло, загнали в крохотную камеру и приказали раздеться до трусов. После чего распахнулась внутренняя дверь камеры и вежливый, с интонацией прирожденного садиста голос пупкаря предложил «уродам», то бишь нам, войти в следующее помещение, которое оказалось настоящей клеткой с толстыми прутьями от пола до потолка. Внутри был расположен медицинский лежак, накрытый серой простыней, на которую и смотреть-то было противно, не то что ложиться. С наружной стороны клетки у стола нас уже ждали врачи – три женщины и мужчина. С совершенно безразличными лицами они стали задавать вопросы, изредка что-то чиркая в своих блокнотах. Вопросы были однообразными:

– Жалобы на здоровье есть? Туберкулезом или венерическими болезнями раньше болели?..

Экзекуция с медицинским осмотром прошла на удивление быстро, и уже спустя час мы снова оказались в камере, откуда нас забирали. За наше отсутствие она наполнилась нестерпимой вонью от вызванных местным хлебом газов. Кое-кто из бывалых сидельцев стал жечь бумагу, чтобы хоть как-то избавиться от тошнотворного запаха.

Наши места за столом оказались свободными, поэтому мне ничего не оставалось делать, как отойти ко сну, положив голову на руки. Спасительное забытье прервал голос пупкаря, распахнувшего дверь. На исходе вторых суток мучений нас наконец-то стали разводить по хатам. Но прежде всего всей толпой повели на склад, где должны были выдать матрасы и постельное белье. Кладовщиком оказался заключенный из обслуги. Записывая фамилию, год рождения и статью, он выдавал постельные принадлежности каждому подходившему. Когда наступила моя очередь и я произнес год рождения, он вдруг отодвинул меня в сторону и обратился к постовому:

– Командир! Да тут у нас малолетка!

– Как?! – засуетился постовой, подскочив ко мне. – Ты что, несовершеннолетний?

– Ну да, – ответил я, не понимая, что происходит.

– В сторону! – постовой отодвинул меня рукой к стенке.

Впоследствии я узнал, что несовершеннолетних нельзя конвоировать вместе с взрослыми. А в тот раз, видимо, из-за большого наплыва арестантов кто-то что-то напутал и меня посадили вместе с остальными.

После того как путаница выяснилась, мне пришлось стоять возле стенки еще битый час, дожидаясь, пока остальным сидельцам выдадут белье и разведут по камерам.

– Та-ак, – устало проговорил постовой, когда все закончилось. – Теперь будем решать твой вопрос. Сначала к парикмахеру. Пошли! – Он подтолкнул меня к железной решетке, которой разделялись корпуса тюрьмы.

– Открывай! – скомандовал он другому постовому, который находился за решеткой.

Дело в том, что вся тюрьма делилась на корпуса, а сами корпуса – на продолы (длинные коридоры, по обе стороны которых находились камеры). Такие продолы с обеих сторон закрывались решетками, причем закрывал их тот постовой, который оставался внутри. Это было придумано администрацией на случай побега или захвата заложников. Если вдруг кому-то взбредет в голову совершить побег, то дальше одного продола он не пройдет.

Итак, меня повели к парикмахеру. Понятно, что ни о каких модельных стрижках речь не шла, меня просто подстригли налысо. Потом мы снова вернулись на склад, где хозбык – так называли всех тех, кто работал в обслуге, в приказном тоне сказал:

– Раздевайся, пацан!

Я хотел было возразить ему, но тут же передо мной появилась застиранная роба и кирзовые ботинки.

Увидев удивление в моих глазах, хозбык пояснил:

– Малолеток в тюрьме переодевают. Твои вещи мы положим на склад, а когда поедешь на этап, сможешь снова их забрать.

Роба, которую мне выдали, была сшита из тонкой мешковины синего цвета. Размер, естественно, никто не подбирал, и выдавали то, что было на складе. Мне повезло. Так как комплекции я был не крупной, то роба оказалась впору. Чего нельзя было сказать о ботинках. Они оказались на размер больше. Получив матрац и постельное белье, я, шаркая «ботами», направился за постовым. После недолгого путешествия по продолам мы оказались на месте.

– Принимай новенького! – сказал постовой молодой пупкарше, дежурившей на продоле перед камерами.

Девушка лет тридцати, не больше, с красивой фигурой, облаченной в зеленую форму, не спеша подошла к решетке и, оглядев меня с ног до головы, как бы между прочим спросила:

– Куда его?

– В сто вторую, – пожирая пупкаршу глазами, ответил постовой.

– Лицом к стенке! – скомандовала девушка, когда я зашел за решетку.

Подойдя к одной из камер, она сначала посмотрела в глазок и только после этого открыла дверь. В нос ударил уже ставший привычным за последние несколько дней спертый запах. У дверей столпились несколько лысых подростков, которые с восхищением смотрели на молодую пупкаршу. Наперебой они стали задавать незначительные вопросы, стараясь притянуть к себе ее взгляд:

– Наташ, а откуда к нам новенького?

– А когда обед будут раздавать?

– Все вопросы потом, – надменно ответила девушка и захлопнула за мною дверь.

Смех, веселье и игривое настроение как рукой сняло. Теперь на меня с интересом смотрело несколько пар глаз. Я стоял в дверях и также в упор смотрел на них.

– Кто такой? Откуда? – наконец спросил один из них, который был выше и на вид старше остальных.

– Самсон из Ростова.

– Это что, имя такое? – усмехнувшись, спросил длинный.

В моей голове сразу пронеслось то, что я хоть немного знал о тюрьме и ее порядках. Например, что каждое слово здесь может трактоваться по-разному и надо следить за тем, что говоришь.

– Погоняло. А зовут меня Сергей.

– Понятно, – протянул собеседник, уже сменив тон. – Статья какая?

– Восемьдесят девятая.

– Точняк? А то мы ведь все равно узнаем, – предупредил он.

– Точнее не бывает, – слегка повысив тон, ответил я.

Матрац, который мне выдали на складе, оттягивал руку, так что она стала затекать, и поэтому неожиданный допрос в дверях немного меня разозлил.

– Ладно, проходи, – освободив мне путь, предложил тот, которого я принял за главного.

Осмотрев камеру, я увидел, что недалеко от окна есть свободная шконка, и, подойдя к ней, бросил туда надоевший матрац.

– Поди сюда, Самсон, – позвал один из малолеток.

Я не спеша подошел к столу, за которым уже разместились несколько человек.

– Как жить собираешься? – был первый и, наверное, самый главный вопрос в тюрьме для новичка.

– По понятиям, – коротко ответил я и, развернувшись, вернулся к себе на шконку.

Тогда в моем ответе для всех стало понятно, что я не просто «левый» пассажир, а пацан, который, может, еще и не до конца, но понимает, о чем говорит и куда попал. Ведь словом «понятия» обозначается большее, чем закон. Всех жизненных ситуаций он все равно не предусмотрит. Потому правильные понятия – это еще и совесть арестанта, с которой он должен сверять свои поступки, чтобы не испортить жизнь себе и другим.

В России закон никогда не уважали, считали, что жить надо не по закону, а по правде. Вот в лагерях правда и есть правильные понятия. Конечно, очень многое в них кажется диким, жестоким, бессмысленным, но это только так кажется тем, кто находится на воле. А на тюрьме и в лагерях они, наоборот, как раз очень разумны. Полностью расписать все понятия не хватит ни одной книги, потому что есть как пункты, так и подпункты этих самых понятий. Но кое-что в первое время на всякий случай можно предусмотреть.

Во-первых, надо всегда следить за тем, что говоришь. Мать для арестанта – это святое. И не дай Бог кому-то упомянуть ее, матерясь. В условиях зоны, послав собеседника на хрен, ты автоматически объявляешь его петухом. В ответ мало не покажется. Кроме того, козла тоже посылать не стоит – он же козел, а не петух. За это тоже спрос.

Еще одна заповедь – не стращай впустую. Если уж бросил даже невзначай в чей-то адрес угрозу, то должен ее выполнить. Отвечай за свои слова. «Нечаянно» здесь не катит. Нет такого слова. Нечаянно – значит, сам что-то не предусмотрел. Самому потом и отвечать.

Не вступайся ни за кого. Каждый отвечает за себя, первое слово каждый должен сказать за себя сам. Потом тебе помогут. Или не помогут. Но вот другому отвечать за человека нельзя. Вмешивайся, только когда первое слово уже сказано тем, за кого заступаешься.

Не прикасайся к чужому. Взял, к примеру, чужую книгу, полистал, положил на место – жди «ответку». Подойдет хозяин книги и потребует вернуть стольник. Какой такой стольник? Книгу брал? Брал. Вот в ней и лежал стольник, а сейчас его нет. Верни!.. Раньше карманникам разрешалось для сохранения квалификации залезть в чужой карман, а потом вернуть изъятое. Но потом тоже запретили. Даже у мента нельзя. Крысой тебя, конечно, не назовут, а вот если после этого на зоне повальный шмон начнется, на виновном будет висеть косяк.

Не играй. Насильно засадить за карты никого не могут. Более того, человек, который не играет вообще, пользуется, как правило, уважением. Но если проигрался – жизнь положи, а долг отдай. Причем обязательно в срок.

Не забывай, что у каждого незыблемого понятия есть своя вторая сторона. Например, с петухами за руку здороваться нельзя, да и вообще из их рук не следует ничего брать, так как сам можешь с легкостью оказаться в этой стае. Но вот грев или малява, переданная петухом на киче, фаршманутой не считается. А дальше – больше. На крытках, к примеру, баланду раздают исключительно петухи, но, однако, еще ни один авторитет, а они составляют там большинство, не умер от голода. В безвыходных ситуациях такие вещи косяками не считаются. Вот тебе и понятия, сынок. Нужно не просто знать все воровские законы наизусть, а тонко чувствовать грань между «можно» и «нельзя». В жизни тоже порою случаются подобные ситуации. Поэтому, прежде чем что-то делать, сто раз подумай, взвесь…

* * *

Я тряхнул головой, как будто бы освобождаясь от воспоминаний, и посмотрел в окно. Огромный ярко-красный шар солнца завис над тайгой, едва касаясь сосен, и, похоже, остановился, будто раздумывая: опускаться ли ему за горизонт или еще немного повременить по эту сторону планеты. Смеркалось, от лагерных строений протянулись длинные тени, воздух наполнился предзакатным розовым свечением. Заключенные вернулись с работы в жилую зону и готовились к поверке. Убрав тетрадь в тумбочку, я стал одеваться. Впереди ждала вечерняя поверка, которую не мог пропустить ни один заключенный, даже вор в законе.

Меня привезли сюда после суда, когда я получил свой последний срок. То, что он был последний, – я знал. Месяц назад у меня обнаружили одну из самых страшных болезней – саркому легких. Я знал, что мои дни сочтены. А ведь так надеялся, что воспитаю своего сына да и вообще закончу свою жизнь не в неволе, а в кругу своих близких…

Все заключенные стояли в рядах по пять человек; два прапорщика внимательно считали сидельцев, проходя между рядами и отмечая численность каждого отряда на деревянной доске. Я стоял в конце строя, лениво перебирая в руках четки. Стоило только прапорщикам перейти к другому отряду, как возле меня вырос Матрос.

– Разговор есть, Самсон.

Я поднял глаза и посмотрел на своего давнего знакомого, с которым повстречался еще на следствии и с которым попал на одну зону. Матрос был хорошим человеком с сильной волей. Он имел определенный авторитет среди братвы, но частенько обращался ко мне за советом.

– Так что, Самсон? Будет время пообщаться?

– После поверки у меня будут терки с братвой из восьмого отряда, а вот ближе к отбою приходи, – ответил я.

– Добро, – Матрос кивнул головой и отправился к своему строю.

Все свои внутризоновские сходки и терки я предпочитал проводить в кабинете начальника отряда, когда тот, закончив свой рабочий день, отправлялся домой. Бугор, у которого были ключи от кабинета, по первому требованию предоставлял мне свое помещение. Это было выгодно по многим причинам. Во-первых, не было посторонних ушей, и каждый мог высказываться открыто, не боясь последствий. Во-вторых, если бы во время «сходки» нагрянул ментовской шмон, то никто не догадался бы искать нас в кабинете начальника отряда.

Когда я вошел в кабинет, там уже ждали четверо представителей братвы. Каждый из них смотрел на меня глазами, в которых угадывались уважение, преданность и готовность исполнить любую мою волю, какой бы она ни была. Несомненно, они пришли сюда, чтобы спросить у меня совета как у смотрящего за зоной. Так было всегда, начиная с того момента, когда воровской общиной было принято решение ставить в каждой зоне смотрящего. Именно за ним оставалось последнее слово в решении любого вопроса.

– Здорово, братва! – кивнул я сидельцам.

В ответ послышались приветственные возгласы, и ко мне потянулись руки, испещренные разными наколками. Все происходило без лишней суеты. Здесь находились люди, которые знали, как себя вести в подобных ситуациях. Каждый из них выбрал свой путь и старался любым своим движением и жестом показывать окружающим свою принадлежность к верхушке блатного мира.

– Что за проблемы привели вас? – спросил я, обведя сидящих взглядом.

Слово взял смотрящий за общаком восьмого отряда по прозвищу Дикий. Его погоняло как нельзя лучше соответствовало внешности и чертам характера этого человека. Рост – выше среднего. Крепкое телосложение и жесткий уверенный взгляд заставляли большинство собеседников относиться к нему с уважением. Свое погоняло он получил, когда прибыл из Пермской колонии строгого режима, больше известной как «Белый лебедь». В свое время там проводилась всероссийская воровская ломка, которую устроили высшие чины из МВД, будучи уверены, что таким способом смогут лишить воровской мир верхушки. Туда отправляли не только воров в законе, но и тех, кто не желал подчиняться режиму и следовал воровским традициям. «Белый лебедь» был похлеще немецкого концлагеря времен Великой Отечественной войны. Там людей просто-напросто ломали – как физически, так и морально. Многие, вернувшись оттуда, так больше и не смогли стать прежними нормальными, уравновешенными людьми. Но Дикий смог. Правда, для этого ему пришлось очень долго ломать самого себя. Вначале он очень походил на неандертальца. Бросался на всех по малейшему поводу, независимо от того, кто это был – сиделец или мент. Всему виной были расшатанные нервы. Тогда-то и прозвали его Диким. Но постепенно размеренная жизнь зоны и внутренние усилия Дикого привели к положительным результатам. А впоследствии братва поставила его смотрящим за отрядным общаком.

– Тут такое дело, Самсон, – начал Дикий, – за последнее время менты два раза накрывали наш общак, унося все подчистую.

– Прятать надо лучше, – посоветовал я. – Не стоит считать, что менты за просто так едят свой хлеб и получают зарплату. С них требуют результаты работы, и они из кожи вылезут, чтобы предоставить их своему начальству. Так было всегда. А тут уже кто кого. Либо они нас, либо мы их, – закончил я, подумав про себя, что дело, скорее всего, в другом. Не мог Дикий прийти ко мне с таким вопросом, а проще сказать – порожняком.

– Нам все это известно, Самсон. Тут другое.

Дикий на секунду замолчал. По выражению его лица я понял, что последующие слова дадутся ему с трудом, и поэтому решил помочь:

– Хочешь сказать, что среди братвы завелся стукач?

– Такое серьезное обвинение я открыто не могу предъявить, так как, если это окажется туфтой, мне придется отвечать за него по понятиям, – ушел от прямого ответа Дикий.

– Тогда зачем ты пришел ко мне, если не уверен в своих предположениях? – начал злиться я на нерешительность Дикого.

– Спросить совета. Мы не можем ставить под сомнение кого-то из братвы, но и терять общак каждый раз, когда он наполняется, мы тоже не хотим. На нас уже мужики начинают коситься – думают, что мы его на свои нужды пускаем.

Я внимательно слушал Дикого, понимая, что для него вся эта ситуация явилась сложной математической задачей, у которой существовало несколько решений, но лишь одно из них было правильным. На своем веку мне приходилось решать и не такие вопросы, и я прекрасно знал, как он должен поступить, но огласить прямо сейчас свое решение не спешил. Надо было учить молодежь самим пытаться находить выход из сложных ситуаций, а не бежать сразу к смотрящему за помощью.

Пауза затянулась, но никто не осмеливался ее прервать. Все смотрели на меня, ожидая, какое решение я приму, или хотя бы дам направление, в котором стоит следовать. Смотря на сосредоточенные на мне взгляды братвы, я неожиданно для самого себя вспомнил, какое впечатление на меня произвел гипнотический сеанс, который я однажды посетил в далекой юности. Тогда тоже несколько сотен глаз смотрели на одного человека, который поистине совершал чудеса. Столько лет прошло, но как будто бы все это произошло только вчера. Гипнотизер вызвал на сцену нескольких человек, в том числе и меня. Обвел всех пристальным взглядом. От его глаз веяло холодом и властностью. Такому взгляду нельзя было не подчиниться. Он запросто внушал, что питьевая вода – это шампанское, а вино – томатный сок. Под действием гипноза мужчины скакали по сцене, вальсировали и совершали самые нелепые поступки. Потом гипнотизер, усадив всех на стул, стал расспрашивать каждого о прежней жизни. Но самое удивительное заключалось в том, что после сеанса никто из нас не мог вспомнить ничего из своих откровений. Я сам удивлялся, когда мне приятели рассказывали о тех проделках, которые я совершал на сцене под действием внушения.

Потом, через добрый десяток лет, мне снова посчастливилось встретить такого человеке на одной из воркутинских зон. Там я познакомился с человеком, который обладал гипнотическим даром. Это был мужик по кличке Мессинг – однофамилец известного по тем временам предсказателя, гипнотизера. Наше поколение прекрасно еще помнило того легендарного чудотворца. Новоявленный Мессинг был настоящим мужиком, с такими считаются даже воры в законе. Среди своих его слово было равносильно приказу. Иногда ему ничего не стоило наехать на зарвавшегося урку, поскольку он знал, что на его сторону встанет добрая сотня мужиков, таких же, как он сам. А это была сила, с которой приходилось считаться всем.

Два раза воры подкатывали к Мессингу, предлагая ему стать их союзником, и оба раза Мессинг отвечал отказом, потому что обладал даром внушения. Любую бузу он мог прекратить в один миг. Он не кипятился с пеной у рта, не махал руками, не рвал рубаху на груди. Он просто обводил всех взглядом, говорил, что хотел сказать, и все. Именно тогда я усвоил для себя одну из самых главных истин, а именно: что дар убеждения имеет огромную силу и что именно он, а не сила в руках или многочисленное войско «быков» за твоей спиной могут выиграть любой спор.

Однажды воры даже предложили короновать Месcинга в законники, но он категорично ответил:

– Нет. У нас разные дороги. Я мужик и таким хочу остаться. Воровское дело хлопотное, оно не по мне.

Воры все поняли и больше никогда не обращались к нему с подобными предложениями.

А глаза у Меcсинга, как и у того гипнотизера из детства, тоже были особенными – черные, как смоль, и бархатистые. Темными были даже белки, многократно усиливавшие магию взгляда…

Позже я узнал, что жизнь у Мессинга сложилась иначе, чем у меня. После своей отсидки он отошел от воровских дел и создал собственное дело, окружив себя колдунами, знахарями, кудесницами. Он стал называться экстрасенсом, что в то время привлекало к нему сотни богатых клиентов. Со временем Мессинг стал жить на широкую ногу. Отгрохал себе шикарный коттедж, купил «Мерседес», а в центре родного города заимел офис, который стоил весьма недешево. Оставалось только гадать, откуда в нем бралось столько энергии, позволившей ему осилить все это. Немного поразмыслив, я понял, что все закономерно. Мессинг всегда был крепким мужиком с хорошими организаторскими способностями, а если к этому добавить еще и феноменальный дар, то такого размаха от него следовало ожидать. Мы были с ним самыми что ни на есть настоящими земляками, так как родились и выросли в одном городе, и мне еще не раз приходилось встречаться с ним на свободе…

– Сейчас трудно принять какое-то однозначное решение. Вопрос слишком щекотливый, – начал я отвечать на вопросы Дикого после долгой паузы. – Я по своим каналам попробую пробить, откуда ветер дует, и потом решу, как поступить. А пока могу только дать вам совет раскидать общак по разным нычкам. Во-первых, это даст вам возможность сохранить какую-то часть, если вдруг снова нагрянет шмон. Во-вторых, сократите число посвященных до минимума; а еще лучше, чтобы каждый знал только за свою часть общака, которую сам же и спрячет.

Мое решение вызвало недоумение, которое отразилось на лицах братвы, но высказаться против никто не решился. В воровской иерархии не принято перечить вору, даже если ты считаешь, что в данный момент он поступает, на твой взгляд, неправильно. Находились, конечно же, смельчаки, которые пытались идти против того или иного решения вора, но только впоследствии оказывалось, что на то у него были свои причины поступить в тот момент именно так. Да и не обязан он был раскладывать все по полочкам, чтобы остальные понимали весь смысл сказанного.

Один из сидельцев встал и, подойдя к двери, условным стуком сообщил стоявшему на стреме, что сходка закончена. Через секунду раздался звук открываемого замка, а уже через минуту кабинет начальника отряда опустел. Я вернулся к себе в барак и, пользуясь минутным отдыхом, прилег на шконку. Положение вора в законе обязывало человека, носившего это высокое звание воровского мира, всегда быть готовым к любым неожиданностям: начиная с того, что к тебе среди ночи могут прийти арестанты с каким-нибудь вопросом, заканчивая тем, что в любой момент могут нагрянуть менты. Поэтому я не упускал те редкие минуты затишья, которые выпадали мне по воле случая. Но отдыха как такового не получилось. Прибежал шнырь из санчасти, который принес мне положенные таблетки. С того момента, как мне поставили смертельный диагноз и я отказался ехать на больничку, врач убедительно просил меня не отказываться хотя бы от таблеток. За определенную сумму он лично доставал нужные лекарства и передавал их мне через местного медбрата.

– Извини, Самсон, что побеспокоил, – тихим голосом сказал шнырь, остановившись возле моей шконки.

– Положи на тумбочку и свободен, – не открывая глаз, ответил я.

Последнее время мне все чаще не хотелось никого видеть, а тем более таких, как этот медбрат. Я прекрасно понимал, что, если отбросить в сторону все свои воровские регалии, я был обычным человеком преклонного возраста, который к тому же понимает, что его дни сочтены. И как любому человеку в таком возрасте, мне хотелось видеть возле себя своих родных и близких, а именно жену и сына. Но я не мог вот так в одночасье превратиться из уважаемого вора в законе в престарелого и больного старика, так как тогда стал бы считать, что вся моя жизнь прошла напрасно. А я знал, что это было не так. Все же не всякому человеку удается добиться в своей жизни подобного уважения и признания, какое было у меня. А это, я считал, многого стоит. Кроме того, в отличие от других воров, мне все же посчастливилось испытать настоящую любовь и стать отцом… А это тоже немаловажно для каждого человека, прожившего не один десяток лет на этой земле.

Поднявшись со шконки, я посмотрел на лежавшие на тумбочке разноцветные таблетки и позвал одного из своих приближенных:

– Шаман!

Через мгновение возле меня уже стоял высокий парень в новенькой черной робе.

– Организуй сладкого чаю, – попросил я. – Колеса надо запить, – кивнул на таблетки.

– Сейчас сделаем, Самсон, – пообещал Шаман и пропал так же неожиданно, как и появился.

Рядом с ворами во все времена находились приближенные, подобные Шаману. Это были те люди, которые стремились познать воровской мир изнутри, почерпнуть знания, так сказать, из истоков, из первых уст. Выполнение разных поручений не считалось чем-то зазорным. Многие из числа сидельцев хотели бы оказаться на их месте, но не каждому это позволялось. Вор всегда сам выбирал себе приближенных, подыскивая их из общей массы сидельцев. Со временем они, если не совершали никаких косяков, отправлялись в свободное плавание, становясь на ступень выше остальных, поскольку имели определенный опыт в воровских делах. Это было придумано еще задолго до того, как я сам стал вором. Негласное правило гласило, что каждый вор должен привлекать к воровской идеологии как можно больше молодежи, чтобы воровское дело было живо всегда. Вот и теперь, прибыв на зону, я сразу приметил этого парня по прозвищу Шаман, который на все имел свое мнение и мог его при случае отстоять. Кроме того, он был начитанным и эрудированным молодым человеком, что в принципе уже само собой являлось редкостью в нашей сфере.

Спустя некоторое время после того, как я принял лекарства, появился Матрос. Его серьезное выражение лица говорило о том, что он чем-то не на шутку озабочен.

– Чего-то душновато у вас в бараке. Может, пойдем, прогуляемся, Самсон? – предложил Матрос.

Я понял, что ему просто не хочется вести разговор даже в пустом бараке – ведь, как известно, и у стен есть уши, а в зоне это правило доказывается как нельзя лучше.

– Ну что ж, пойдем, прогуляемся, – согласился я, и мы отправились на уже пустой плац, где только что проводилась поверка.

В это время там уже прогуливалось несколько десятков арестантов. Это был своеобразный вечерний моцион. По двое, по трое арестанты мерили плац туда и обратно, неторопливо обсуждая свои нехитрые проблемы. Кто-то вспоминал разные истории, приключившиеся с ними на воле, кто-то решал свои насущные проблемы, а кто-то просто мечтал о предстоящей свободе… Никто не мешал друг другу, каждый был занят своими мыслями, и поэтому тут можно было говорить открыто на любую тему. Администрация тоже не обращала на таких арестантов внимания, в отличие от тех, кто, например, решит уединиться за бараком или в другом неприметном месте. Опера сразу же подошлют кого-нибудь из своих стукачей узнать, о чем идет базар и не замышляется ли там какая-нибудь буза.

Стоило только нам с Матросом преодолеть первый десяток метров, как мой старый знакомый выпалил:

– В зоне намечается раскол.

Признаюсь честно, что внутри я весь напрягся, хотя, конечно же, виду не подал.

– Кто? – коротко спросил я, надеясь услышать предполагаемые кандидатуры.

Ответ Матроса меня не просто удивил, а по-настоящему ошарашил:

– Граф.

Я давно знал Матроса, и поэтому переспрашивать, насколько точна информация, не было смысла. Матрос был не из тех, кто сначала говорил, а потом думал. Да и вопрос был настолько серьезен, что ошибка могла стоить ему головы. Граф был без пяти минут вором в законе и ждал очередной воровской сходки, когда его коронуют. Совсем недавно он прибыл в зону, и я сам встречал его, как и положено человеку его ранга. Так как я был смотрящим за зоной, а двух смотрящих быть не может, я предложил стать ему смотрителем зоновского общака. Это второе по значимости положение на зоне. На человека с таким положением возлагаются немалые обязанности, и где-то даже больше, чем на самого смотрящего. Держатель зоновского общака имеет в своих руках немалые суммы и должен уметь правильно ими распорядиться.

Кроме того, в его распоряжение поступают все каналы поставки наркотиков с воли. Бывали случаи, когда именно на этом и заканчивалась воровская карьера очередного смотрителя. Не каждый сможет держать себя в руках, когда рядом столько «расслабляющего» зелья, начиная от водки и заканчивая высококачественным героином. Но Граф был тем человеком, который уже смог зарекомендовать себя как честный и порядочный арестант. Несколько воров уже дружно выдвинули его кандидатуру на ближайшее коронование, а это тоже о многом говорило, поскольку ни один вор не будет тянуть мазу за человека, которого не знает и в котором не до конца уверен.

Граф был относительно молодым вором, которому еще не исполнилось и сорока лет, но за свои годы успел сделать многое. Он, как и большинство авторитетов, прошел свой арестантский путь от самой малолетки до строгого режима. И везде, независимо от того, где он находился, Граф оставлял после себя только уважительное отношение сидельцев и недовольство администрации, которая старалась как можно скорее избавиться от очередного авторитета. Но все же Граф был авторитетом новой формации. Воровской мир уже давно разделился на воров новой и старой закалки. Старыми были законники, следовавшие заповедям воров, которые пришли из далекого «нэпа». Их так и прозвали – «нэпмановские воры». Они продолжали находиться в плену воровской романтики сталинских годов, когда преданность воровской идее ставилась превыше денег. Урка не смел не то чтобы ударить, даже обругать себе равного.

Но вот в начале девяностых для воровской идеи наступили смутные времена. Появилось другое поколение блатарей, которые с легкостью вживались в новые экономические условия жизни. Они были дерзки, многочисленны и для достижения своих целей не останавливались ни перед чем, подкупая несговорчивых и уничтожая непокорных. Большую часть своей воровской жизни я тоже был вором старой закалки, поскольку воспитывался среди воров того поколения. Я свято соблюдал традиции и именно поэтому почти всю первую часть своей жизни провел в тюрьмах и зонах. Но вот настало время, когда я наконец понял для себя, что те незыблемые традиции уже давно устарели. Многое из того, что так чтили старые воры, по сути, было уже никому не нужным. Пришло новое время, изменились взгляды, традиции, люди. Раньше, к примеру, только за один разговор с администрацией вора могли лишить всех прав. Сейчас же – совсем наоборот. Воры охотно шли на сговор с кумом, добиваясь для себя определенных поблажек. Пока был жив Советский Союз, воры представляли собой единое целое, не придавая значения размолвкам, которые происходили в воровской среде. Рассуждали просто – в какой семье не бывает ссор? Сейчас же стоило только кому-то выказать свое недовольство, как тут же его автомобиль взлетал на воздух или же его находили застреленным наемным убийцей. Лишать друг друга жизни в воровской среде стало делом обычным. И если раньше подобные случаи совершались открыто, на воровской сходке, то сейчас это делалось так, что никто не мог доказать ничьей причастности к гибели подельника. А безнаказанность, как известно, порождает беспредел.

Старый сходняк постепенно начал трещать по всем швам. Он походил на старую ветхую одежду, которую примерил на себя удалой молодец, вот оттого и трещит она в подмышках и расходится огромной прорехой между лопатками. Законников покидали все, кто не хотел больше ютиться в тесных бараках, кто желал свободы, денег и реальной власти. Они попирали один из самых незыблемых принципов старых воров – не иметь своего имущества. Каждый из новых воров хотел жить в роскоши и наслаждаться жизнью на свободе.

Эта скрытая война приобретала иногда вид лопнувшего чирья, и тогда в подворотнях находили трупы с рваными ранами на груди и размозженной головой. Но как бы я ни перестраивался, старые воры всегда вызывали у меня уважение, так как они следовали второму принципу вора в законе – не предавать. И никакое объяснение не могло послужить оправданием. Хотя иногда старики казались мне наивными в своей слепой вере. Разве не глупо, считал я, пропадать по тридцать лет в тюрьмах и колониях только потому, что ты вор? Я даже знал и таких, которые вообще отказывались выходить на волю после окончания срока. Таким самопожертвованием они напоминали мне факел, который, как кое-кому казалось, будет светить молодежи, пришедшей им на смену. Так фанатики сжигали себя на площадях, чтобы дать новую жизнь красивой идее.

Многие годы такие воры были моими близкими друзьями. Лет двадцать назад я и сам был таким, как они, а если быть до конца честным, то одним из них. И только тяга узнать что-то новое заставила меня пойти своей дорогой. Только многими годами позже я понял, что все это время мне были тягостны их многочисленные обеты: безбрачия, вечного братства и все остальное. В тягость была и сама жизнь, лишенная многих благ. Конечно же, мысль о том, что воровской закон должен быть изменен, пришла ко мне намного раньше, но вот только озвучить ее я тогда не решался.

– Продолжай, – после недолгого размышления сказал я Матросу.

– Как и откуда у меня эта информация, объяснять, я думаю, не имеет смысла. Скажу только, что Граф уже несколько раз в открытую высказывался по поводу того, что тебе пора на покой и что надо давать дорогу молодым. Что ты уже одной ногой в могиле и пора бы подумать о новом смотрящем. Его окружение, конечно же, эти призывы поддерживает, но остальные пока выбрали выжидательную позицию и ждут твоего ответного хода.

– Мне нужно подумать. Граф – не тот дешевый фраер, которого можно ночью поставить на ножи за сказанное и тем самым прекратить все ненужные разговоры. За ним стоят те, кто считает так же, а открытое противостояние только обозлит администрацию и заморозит зону на какое-то время. А нам это не нужно. Ведь так, Матрос?

– Конечно, Самсон. Ты знай, я всегда буду на твоей стороне. И знай, что ты не один. Как минимум ползоны за тебя поднимется. Если честно, многие не решаются в открытую встать за Графа, поскольку знают, что он пока не коронованный и что в любой момент воровское мнение о нем может полностью измениться. А ты как-никак вор на положении.

– Спасибо за поддержку, – я хлопнул Матроса по плечу. – Для начала сделаем так. Попробуй выяснить, кто из братвы конкретно стоит за Графом и считает так же, как он. Мужики – это толпа, которую в любой момент можно будет направить по своему усмотрению, а вот авторитетные люди – совсем другое. Ну, в общем, не мне тебе объяснять, что к чему. Выясни, потом посмотрим.

– Постараюсь, Самсон. Кстати, я там тебе в барак подселил своих проверенных людей. Так, на всякий случай. Кто знает, как все сложится. Этот Граф из новых воров, поэтому можно ожидать чего угодно. Ребята подготовленные, раньше приходилось воевать, так что свое дело знают, – пояснил Матрос.

– Ладно, Матрос. Думаю, предосторожности твои не будут лишними. Сейчас разбегаемся, мне еще нужно кое с кем созвониться на воле. Будут новости – заходи в любое время.

– Добро, Самсон, – сказал напоследок Матрос, направляясь в свой барак.

Вернувшись к себе, я обнаружил, что Шаман уже замутил ужин. На тумбочке стояла чашка горячего бульона и омлет. Но сейчас мне было не до еды. Завалившись на шконку, я стал размышлять над полученной от Матроса информацией. Мне было непонятно, для чего Граф затеял всю эту бузу? Неужели ему не терпелось встать на мое место, которое, кстати, кроме него, занять не сможет никто? Понятно, что на прямой конфликт он не пойдет, потому что его просто не поймут ни здесь, ни на воле. А вот подстроить какую-нибудь подлянку, чтобы потом преподнести это как мою неспособность решать зоновские дела, он может. Мне не раз доводилось сталкиваться с подобными ситуациями, когда уважаемые и авторитетные люди шли на гадские поступки в погоне за властью или деньгами. Они в один миг забывали обо всех воровских законах и выкидывали такие коленца, что потом все удивлялись, как такое могло случиться.

Пару раз я сам оказывался тем камнем преткновения, когда занимал определенное положение в зоне. Первый раз это случилось после возвращения в зону после коронации, когда на сходке меня окрестили вором в законе. Тогда вся столовая поднялась при моем появлении, стуча посудой и колотя руками по столам. Караул, заранее предупрежденный об акции, спокойно стоял в дверях и наблюдал за происходящим. Слаще, чем это беспорядочное громыхание, для меня не было звука. Это бренчание казалось мне величественной симфонией. А когда я сел за стол, все дружно опустились вслед за мной.

Но чуть позже весь этот торжественный ритуал сменился совершенно другой картиной, когда мне пришлось столкнуться с теми, кто не собирался отдавать свое место под солнцем. Вечером в одном из самых темных уголков зоны три тени преградили мне путь. Сверкнула заточка, и, едва успев увернуться, я почувствовал на своей шее ее обжигающее прикосновение. Ни секунды не размышляя, я бросился в бой. Ярость застилала глаза. Я обрушивал удар за ударом на головы нападавших, с трудом разбирая сквозь приглушенный мат крики и хруст костей. После удара головой я услышал, как хрястнула, забулькав кровью, переносица одного из них, и он повалился на землю, еще во время падения потеряв сознание. Я узнал его. Это был вор по кличке Слепой, не пожелавший мириться с тем, что его свергли с престола в угоду молодому сильному вору, то бишь мне. Шестерки Слепого, увидев, что их хозяин лежит поверженный, в ужасе попятились, но я воспользовался их растерянностью и бросился на них с новой силой и злостью. Схватив одного, который уже не сопротивлялся, я с силой ткнул его головой в бетонную стену. Третий бросился убегать, но догонять я его не стал. Утром все равно выяснится, кто пошел на такую подлянку и посмел поднять руку на вора…

К реальности меня вернул сигнал построения на ужин. Основная масса сидельцев должна была сейчас отправиться на прием пищи в столовую, а это означало, что можно было спокойно сделать несколько звонков на волю. Достав сотовый телефон, я набрал номер одного из своих преемников на свободе. В первую очередь надо было узнать, как продвигаются дела на воле. Сейчас меня это интересовало больше всего на свете. Мне бы не хотелось, чтобы семья после моей смерти имела какие-нибудь финансовые проблемы. Нет, конечно же, я был уверен, что мои друзья не оставят их в трудный момент, но все равно мне бы хотелось, чтобы они ни от кого не зависели. Для этого я отдал распоряжение Пирату, своему преемнику, чтобы тот в кратчайшие сроки сделал мою жену хозяйкой одной из легальных фирм, которая уже много лет приносила мне неплохие доходы. Кроме того, на нее и на сына должны были быть открыты тайные счета в швейцарском банке.

– Здорово, Пират!

– Здорово, Самсон! – услышал я голос преемника.

– Как продвигаются наши дела?

– Уже на стадии завершения.

– Отлично.

– Как сам? Как здоровье? Что-нибудь еще требуется? – забеспокоился Пират.

– Нет, всего хватает. Ты мне лучше обрисуй ситуацию в целом. Ничего существенного не произошло?

Мы с моим преемником разговаривали общими фразами, не обсуждая ничего конкретного и не называя никаких имен, чтобы на случай прослушки телефона трудно было разобраться, о чем шла речь.

– Да пока вроде нет. Менты немного успокоились. Уже так не лютуют. Беспредел тоже поутих. Все ровно пока.

– Ты, если что, сразу ставь меня в известность.

– В первую очередь, Самсон.

– Ну, давай, Пират, не болей, – попрощался я со своим преемником и нажал на кнопку разъединения.

* * *

Спустя некоторое время после того, как поступила команда «Отбой» и большая часть арестантов отошла ко сну, я снова достал свою тетрадь, в которой начал писать свое, так сказать, послание к сыну. Сегодня я разговаривал с ним по телефону, слышал его голос, но эти несколько минут общения показались мне каплей в море, в море моей любви к нему…

Я пробежал глазами по уже написанным строкам и вдруг поймал себя на мысли, что пишу что-то не то, но тут же осек себя. «Буду писать то, что рвется из сердца, то, что сейчас у меня на душе. По крайней мере, это будет искренним. А если я начну подбирать слова, убирая, на мой взгляд, ненужные вещи, то может получиться действительно какая-нибудь сомнительная исповедь, больше похожая на попытку оправдаться перед сыном. Оставлю все как есть», – решил я и открыл новую страницу…

«Так многое хочется тебе сказать, сын, так многое хочется объяснить. В жизни много вещей, которые мы начинаем понимать и постигать только с возрастом, и нередко при этом наделав уже достаточно ошибок. Многие из них можно исправить, но многие так и остаются лежать на сердце тяжким грузом. Не зря же говорят – если бы молодость знала, если бы старость могла… И кто, как не родители, способны подсказать своему ребенку, как поступить в той или иной ситуации?

Признаюсь тебе честно, что, будучи ребенком, я сам частенько не слушался мать и всегда поступал по-своему, но у меня была другая жизнь. Та, прежняя жизнь, никак не может сравниться с сегодняшней, но, тем не менее, есть незыблемые законы, которые остаются навсегда, независимо от того, какой век на пороге или какой строй в стране. Страсть к деньгам или стремление к власти никогда не заменят таких понятий, как Честь, Совесть, Порядочность, Любовь… Они всегда останутся основой жизни, и именно от таких канонов нужно отталкиваться, следуя по жизни и совершая любые поступки. Как ни крути, большую часть своих человеческих качеств мы получаем как раз от родителей. Все остальное – это благоприобретенное, наносное. Если в детстве ты окружен любовью, то эта любовь останется в тебе навсегда и впоследствии выльется на твоих близких, жену, детей, а также вернется к родителям, когда они будут в преклонном возрасте. Если в юности взрослые начинают прислушиваться к твоему мнению, то ты начинаешь считать себя личностью и пронесешь это через всю жизнь. Безусловно, наше бытие состоит не только из общения с родителями. Рано или поздно мы попадаем в общество, и там приходится постоянно доказывать всем, кто ты есть на самом деле, но основой все равно служит родительское воспитание.

Мне не суждено было познать любовь отца, услышать его подсказки в жизни, так как он погиб, когда мне было полтора годика. Меня воспитывали мать и бабушка. Кто-то может подумать, что ребенок, воспитывающийся в семье, где нет мужчины, становится мягким, но это далеко не так. Здесь как бы палка о двух концах. Если к тебе с детства начнут относиться как к маменькиному сыночку, постоянно потакая капризам и жалея тебя за то, что ты растешь в неполной семье, то, наверное, ты и вырастешь маменькиным сынком. Но если тебе объяснят, что ты единственный мужчина в доме, то с раннего детства ты начинаешь чувствовать на себе ответственность, которая возлагается на мужчину. У меня было именно так. Жизнь в послевоенные годы была тяжелая, и нам приходилось ох как нелегко. Сегодняшнему поколению трудно даже представить, как можно было прожить без сотовых телефонов, телевизоров и компьютеров, не говоря уже о том, как можно было неделями жить впроголодь.

Но как бы тяжело нам ни было, мать всегда объясняла мне, что брать чужого, а тем более воровать, нельзя ни в коем случае. В ответ я кивал головой, хотя многое мне было непонятно. Рядом с нами жили соседи, глава семьи которых был начальником продовольственного склада. Они в отличие от нас жили безбедно. Их дети ходили в чистой одежде, ели досыта. Однажды я спросил у матери, почему бы нашим соседям не поделиться с нами, на что мать просто усмехнулась и, погладив меня по голове, сказала мне слова, которые я запомнил на всю жизнь. Чужие проблемы никого не интересуют, сынок. В жизни нужно надеяться только на самого себя. Позже эта жизненная аксиома еще не раз подтверждалась на моей собственной шкуре.

Как-то зимой мать заболела. У нее начался жар, и она не смогла встать с постели. Я позвал врача. Он осмотрел ее и сказал, что болезнь серьезная и для выздоровления нужен барсучий жир, который на базаре стоил немалых денег. Взять нам их, конечно же, было негде. Я долго мучился и думал, где найти деньги на лекарства матери. Но что мог десятилетний ребенок? Нет, у меня был один план, но в то время мне еще было боязно нарушить завет матери – не брать чужого. Дело в том, что я, как мальчишка, знал все лазейки не только в соседний огород, но и в сарай, в котором зажиточные соседи держали курей. Я мог бы забраться туда и, забрав одного из трех петухов, обменять его на базаре на банку с барсучьим жиром. В ту ночь я практически не спал, решая, как мне поступить. С одной стороны, я знал, что воровать нехорошо, а с другой, я не мог спокойно смотреть на то, как мать мучилась от своей болезни. Под утро я все же решился. Тихо выбравшись из дома, пробрался в соседский сарай. Потом, засунув в темноте петуха в холщовый мешок, стремглав понесся в центр города, где с рассветом должен был открыться базар…

Это была моя первая кража. Но почему-то в тот момент я не чувствовал себя вором, так как считал, что поступаю правильно. Ведь я своровал не для собственной наживы, а сделал это исключительно ради здоровья матери.

На все расспросы бабушки и матери, откуда взялось дорогое лекарство, я говорил, что попросил у одной добренькой тетеньки на базаре, и она мне дала. Через неделю мать поправилась, и, конечно же, догадалась, каким путем я добыл барсучий жир, поскольку разговоров о краже петуха было много. Как-то вечером она, укладывая меня спать, сказала:

– Я понимаю, сынок, что ты это сделал ради меня, но все же воровать нельзя. В жизни всегда есть выбор между хорошими и плохими поступками, нужно только правильно его сделать…

А позже я прочел одну библейскую притчу, в которой рассказывалось, как один странник, проходя мимо окраины селения, увидел женщину, возле которой находились ее маленькие дети. Эта женщина что-то варила в котелке, поставив его на огонь. Подойдя ближе, странник увидел, что она варила камни. Он очень удивился и спросил у женщины:

– Зачем ты варишь камни, женщина?

– Мои дети не ели несколько дней и все время просят у меня еды. Я пообещала сварить им какой-нибудь суп. Теперь они ждут, пока сварится суп и можно будет вдоволь наесться, – объяснила женщина страннику.

– Но ведь из камней никакого супа не получится, – удивился странник.

– Они об этом не знают. А пока надеются – живут.

Страннику стало жаль бедную женщину. Он отправился в селение, украл там у одного богача барана и принес его этой женщине со словами:

– Свари настоящей еды своим детям, а тот, у кого я украл этого барана, все равно не обеднеет.

Позже, когда этот странник попал на суд перед Богом, Господь не засчитал его кражу за грех, так как странник сделал это не для себя, а для спасения детей, пусть даже и чужих.

Наверное, сын, тебе трудно сразу понять и разобраться в том, что именно я хочу сказать тебе своими рассказами, поэтому постараюсь объяснить. В жизни всегда существует добро и зло, плохое и хорошее, и нужно уметь отличать одно от другого так же четко, как мы можем отличить черное от белого. Чтобы не было никаких сомнений в своей правоте. Тогда, совершая какой-либо поступок, ты будешь точно знать, причиняешь ли тем самым кому-то боль или приносишь радость. Ты еще не раз в жизни окажешься перед выбором, когда должен будешь пойти вразрез с общественным мнением, преступить какие-то моральные устои ради того, чтобы, например, кому-то помочь. И в тот момент ты начнешь понимать, что, возможно, для всех остальных ты поступаешь не так, но у тебя не будет выбора. И вот тогда надо точно решить для себя – можно ли сделать маленькое зло во имя большого добра или оставить все как есть?

И здесь уже, сын, никакие советы не помогут. Каждый должен решить для себя сам. Но смотри, не ошибись, поскольку эта невидимая грань бывает очень тонкой.

Как я тебе уже рассказывал, в тюрьму я попал очень рано, когда мне едва только исполнилось шестнадцать лет. И поэтому многому мне пришлось учиться, что называется, на ходу. Моими учителями были как известные авторитеты, так и обычные арестанты. Здесь, в заключении, жизнь поворачивается к тебе совсем другой стороной, нежели на свободе. Попав сюда, каждый человек начинает вести себя в соответствии со своей внутренней сущностью. Здесь невозможно что-то утаить или представиться кем-то другим, не тем, кто ты есть на самом деле. Ведь вокруг тебя находятся люди, которые уже многое испытали на своем веку и видят остальных, можно сказать, насквозь. Впоследствии этому научился и я. Оно пришло как-то само собой. Понимаешь, сын, когда ты постоянно общаешься с одним и тем же контингентом, который тебя окружает, ты волей-неволей начинаешь предугадывать не только действия, но и мысли этих людей. Но постараюсь быть последовательным в своих рассказах о своей непростой жизни…

Когда мне впаяли срок и пришел отказ на мою кассационную жалобу – настало время ехать на зону. Рассказы о том, что творилось на малолетках, были один страшнее другого, но дело в том, что в заключении у тебя просто не остается никакого выбора. Как бы страшно тебе ни было, все равно от этого никуда не деться…»

Отложив в сторону ручку, я на секунду окунулся в воспоминания, в те далекие годы, когда мне впервые пришлось пройти, так сказать, «школу молодого бойца»…

* * *

– Самсон, вставай. Тебя зовут, – услышал я тихий голос «шестерки» из «активистов».

Я и не спал. Я знал, что меня позовут, как звали последние четыре ночи, лишь только выключали свет по отбою. Я зашел в сушилку – события развивались по одному и тому же сценарию. Передо мной стояли четверо самодовольных, накачанных подростков немного старше меня самого.

– По-прежнему будешь добиваться жизни? – спросил один из них.

– Буду, – ответил я, как отвечал последние четыре ночи.

В следующее мгновение на меня посыпался град ударов. «Только бы не упасть», – единственное, о чем я думал в тот момент. Потеряв сознание, я уже не слышал, как один из активистов сказал:

– Ладно. На сегодня с него хватит!

Я даже не помнил, как меня заносили в спальню и укладывали на кровать. Лишь утром мое разбитое тело рассказало мне о ночных событиях. Губа была рассечена, ухо надорвано, правый бок посинел. И если к утру физическая боль стихала, то в течение дня происходил настоящий взрыв в мозгах. Все происходящее вокруг никак не напоминало ни тюрьму, ни зону, о которых мне рассказывали «взросляки», пока я находился под следствием. Лишь однажды, когда нас везли в Майкопскую воспитательно-трудовую колонию, нам встретился парень лет тридцати, который, узнав, куда нас везут, сказал: «Будет непросто, держитесь, пацаны». Тогда еще я не до конца понимал, насколько будет непросто…

Майкопская трудовая колония для несовершеннолетних больше напоминала трудовой общеобразовательный лагерь с карательным режимом. Как и в любой социальной прослойке, здесь также существовала своя иерархия. Самая низшая ступень – это, конечно же, были опущенные или, говоря тюремным языком, «петухи». Маменькины сыночки, косячники, то есть люди, совершившие непростительные проступки, и просто слабаки становились педерастами еще на тюрьме. Они несли свой крест не только в тюрьме, но и в последующей вольной жизни. И если кто-то из простых сидельцев, выйдя отсюда, мог изменить свою жизнь или продолжить ее по-новому, сохранив в себе то человеческое, что в нем осталось, то опущенным никогда не удавалось «отмыться». Их продолжали презирать, не подавая руки при встрече. От них шарахались, как от прокаженных. Ведь когда тебя в пятнадцать-шестнадцать лет трахают каждую ночь, то тебя ломают как личность – раз и навсегда. Вот поэтому самые страшные преступления совершаются именно такими людьми – обозленными на весь мир.

Следующими в этом списке шли рядовые. Обычные пацаны, не хватавшие звезд с неба, четко соблюдавшие режим содержания, вышколенные, как солдатики. Наверное, в свое время их поэтому и назвали рядовыми. Каждый из них в отдельности представлял собой какую-то личность, но страх перед физической расправой активистов делал из них рядовых безропотных солдатиков. Там, на свободе, каждый из них не раз участвовал в драках, и многих били, когда они попадали не в свой район. Но когда тебя регулярно начинает бить актив, ты понимаешь, что все, что было с тобою до этого, – лишь детский лепет и легкий массаж тела.

Активисты. Во все времена активистами были красные, и во все времена их так же не любили, как и сейчас. Достаточно вспомнить некоторые исторические факты, чтобы понять, что с тех времен практически ничего не изменилось. Кулаков раскулачивали активисты, в комсоргах и старостах тоже были активисты, и, как потом выяснилось, многие из них в войну становились полицаями. В каждой зоне, которых по всей стране не одна тысяча, активисты помогали поддерживать ментовской порядок, хотя сами, по сути, были такими же зэками, как и те, от кого они требовали беспрекословного выполнения правил режима.

Самой высшей кастой была борзота. Это люди, которые вели себя вопреки всем местным правилам, не признавая ни режим, ни порядок. Сказать, что это были сливки местного общества, – значит не сказать ничего. Это были дофины, патриции и инфанты местного криминального мира. На всю зону, в которой сидела почти тысяча заключенных, их было всего восемь. Естественно, они не работали, ели самые лучшие продукты, курили только сигареты с фильтром. С этими людьми здоровались за руку все чины в зоне, включая самого «хозяина». Они поддерживали внутренний баланс в зоне. Не разрешали беспредельничать активу, но и не давали расслабляться рядовым. Любой, даже опущенный, мог подойти к ним со своей проблемой или вопросом, и они ее решали.

Но чтобы встать на одну ступень с ними, нужно было пройти не семь, а семьдесят семь кругов ада. Вначале тебя долго и жестоко избивали активисты, пытаясь заставить отказаться от принятой модели поведения. Это могло продолжаться не одну неделю. Потом тебя начинали «прессовать» менты, сажая в карцер и лишая тех немногих благ, которые положены осужденному. Это посылки, бандероли и свидания с родными и близкими. За всем этим со стороны наблюдала сама борзота, не предпринимая никаких действий. Но даже после этого ты мог не попасть в их число, потому что никто не привык делить свое место под солнцем, и они в этом смысле не были исключением…

После зарядки нас отправили на завтрак. Запевала орал вступление песни про какой-то коммунистический корабль. Я шел в конце строя. Каждый шаг отдавался болью в правом боку, возможно, мне даже сломали ребро – я не знал. Стояла зима, снег искрился на солнце. Недавно мне исполнилось семнадцать лет. Остался какой-то год, и весь кошмар должен был закончиться. По исполнении восемнадцати лет меня должны были отправить на «взросляк», а там все по-другому, я не сомневался….

«А может, дожить эти одиннадцать месяцев рядовым? Может, хватит уже пробивать лбом стены?» – подумал тогда я.

Неожиданный удар активиста вывел меня из этого состояния минутной слабости.

– Кузнецов – в ногу! Песню не слышу! – услышал я голос за спиной.

Резкая боль сначала вызвала шок, но уже в следующее мгновение я сжался, как пружина, а в голове звенело только одно: «Я никогда не стану послушным солдатиком!» Боковым зрением я видел активиста, поэтому, когда бил с разворота ему в челюсть, то знал, что не промахнусь. Я вложил в свой удар не только всю силу, но и всю злость, которая накопилась за последние дни. Челюсть лопнула сразу в трех местах, да к тому же, падая, активист сломал себе руку. Это была моя ошибка…

Никто ни при каких обстоятельствах не должен был бить активиста вот так, при всех, так как это сильно подрывало их власть над рядовыми. Такое нахальство грозило мне не только лишением посылок и свиданий с родственниками, но и жестоким избиением со стороны самих активистов. В подобных случаях администрация закрывала на наши разборки глаза, руководствуясь принципом: «Чтобы другим неповадно было».

Завтрака не получилось. Меня начали таскать по кабинетам оперчасти и режимного отдела, начальника отряда и так далее по списку. Все что-то говорили, угрожали, стращали, но я думал только об одном: когда мне придется столкнуться с толпой активистов от мала до велика? У них тоже была своя иерархия – звеньевые, санитары, секретари, председатели отрядов. И со всей этой толпой сегодня я должен был встретиться лицом к лицу. Я понимал, что надеяться можно только на самого себя…

Первое оружие любого зэка – это «мойка», то есть лезвие для бритья. Взросляки на тюрьме учили: «Если ты окажешься один против толпы и знаешь, что прав, бей сразу по глазам того, кто поздоровее, а остальное бычье отступит само по себе». Это говорили бывалые сидельцы, имевшие не одну ходку на зону. А мог ли я, молодой пацан, даже в такой ситуации полоснуть человека по глазам, зная, что в результате тот останется слепым на всю жизнь? Но и самому становиться инвалидом в свои семнадцать лет я не собирался. Я думал, а тем временем вечер стремительно приближался. Конечно, у меня был один выход. Стоило только подойти к начальнику отряда и написать заявление о принятии в актив, расправа в таком случае отменялась. Но я даже не хотел об этом думать. Знал, что в жизни все рано или поздно заканчивается – закончится и это. А вот клеймо активиста останется навсегда. Как тогда я смогу смотреть в глаза своим корешам там, на свободе? Нет, этот путь был не для меня.

Когда наступил вечер и всех завели в актовый зал для просмотра очередного заседания съезда КПСС, меня позвали в спальню. Крепко зажав в руке «мойку», я отправился навстречу неизвестности…

Они стояли в проходах между шконками, злые, как цепные псы, готовые в любой момент сорваться с места. Главным среди них был бугор отряда по кличке Колесо. Этот сибиряк двухметрового роста имел кулак с мою голову, хотя был старше всего на год. Все ждали, пока он даст команду, чтобы в буквальном смысле разорвать новичка, который никак не хотел признавать их превосходство и становиться таким, как большинство. Но Колесо не спешил…

– Говоришь, борзым хочешь стать? Жизни хочешь добиваться? И даже не побоялся броситься при всех на одного из наших? – усмехнувшись, спросил Колесо.

– Да, – сквозь зубы ответил я, сжимая в руке «мойку».

– А здоровья-то хватит? – Наглая ухмылка не сходила с его лица.

– Посмотрим, – ответил я.

– Ты одного нашего покалечил. Теперь придется тебе его место занять, – закинул удочку бугор.

– Красным не буду никогда! – отрезал я.

– Хорошо подумал? Одиннадцать месяцев – не одиннадцать дней, их еще прожить надо. Подумай.

– Я уже подумал.

– Ну, тогда как знаешь… – Бугор развел руками, и это был сигнал к действию.

Они накинулись все сразу и повалили на пол. Шестнадцать пар ног делали из меня котлету.

Неожиданно раздался голос начальника отряда:

– Что здесь происходит, Колесников?

– Проводим профилактическую беседу, Иван Николаевич, – спокойно ответил бугор.

Я поднялся на ноги и стоял между секретарем и санитаром. Из носа текла кровь, которую я даже не пытался остановить.

– А-а, Кузнецов! Ну-ну… Аккуратнее здесь, Колесников. Потом, как закончите, зайдешь ко мне, – сказал начальник отряда и, как ни в чем не бывало, вышел из спальни, не забыв при этом плотно прикрыть за собою дверь.

В тот момент я понял: или – или…

Не дожидаясь новой атаки, я бросился на бугра и, как заправский казак, наискось полоснул лезвием по лицу. Не останавливаясь, с разворота ударил и стоящего рядом звеньевого. Тот попытался увернуться, но было поздно – кусок отрезанного уха уже летел на пол. Все произошло в считаные секунды. Санитар в горячке или от страха кинулся мне на шею, захватывая ее руками в замок, но тут же своими ушами услышал, как трещат его собственные сухожилия на правой руке. В спальне раздался громкий крик. Остальные, увидев льющуюся кровь, бросились к выходу, сбивая друг друга…

Все закончилось так же неожиданно, как и началось. Вбежала борзота, схватила меня и утащила на второй этаж в свою резиденцию.

– Умойся, потом поговорим! – сказал Бай, оставив меня в умывальнике.

Бай был дагестанцем из Махачкалы. В свое время он также добивался жизни – и добился. Как и любой нацмен, он уважал сильных духом людей. И именно он решил исход этой битвы.

Поговорить мы не успели. Прибежали опера, режимники и отвели меня в карцер. Конечно, это было ЧП похлеще побега. Резня в воспитательной трудовой колонии для несовершеннолетних считалась нонсенсом! За это могли снять погоны с самого «хозяина». В советские времена такого не прощали.

* * *

…Посмотрев на начинающийся рассвет, я решил немного поспать. Завтра, а точнее, уже сегодня предстояло выяснить, что же затеял Граф и к чему он стал вести в своем кругу такие не подобающие порядочному арестанту разговоры.

Утро на зоне встретило меня, как всегда, звонком на утреннюю проверку. Открыв глаза, я увидел, что большинство сидельцев уже сходили на завтрак и теперь готовились выйти на плац. В проходе появился Шаман с дымящейся кружкой крепко заваренного чая, так называемого купца.

– Вот, Самсон, хлебни пару глотков перед поверкой, – ставя на тумбочку кружку, заботливо предложил Шаман.

– Что нового в зоне? – сразу же поинтересовался я, принимая вертикальное положение на шконке.

– Ничего особенного. Так, бытовуха, – отмахнулся Шаман. – В третьем отряде один катала проигрался в пух и прах. Дали время до полуночи, но такую сумму нереально отдать, даже если сильно захотеть. В отряде Дикого опять ночью был шмон. Менты все с ног на голову поставили, – продолжал «докладывать» Шаман. – Ну, и на киче один новенький пытался повеситься.

– Бытовуха, говоришь? – усмехнулся я.

– Ну да, – Шаман развел руками.

– Всегда нужно придавать значение мелочам и пытаться просчитать, что из этого может выйти в ближайшем будущем. Например, проигравший катала после полуночи может стать «торпедой». А вот куда ее запустят – это уже вопрос. Кроме того, надо узнать, что за причины были у этого новенького лезть в петлю.

Шаман почесал затылок.

Наш диалог прервали два прапорщика, которые, проходя по бараку, подгоняли запоздавших арестантов на поверку:

– Все вышли на построение! А тебе что, особое приглашение надо?!

Я выглянул из-за шторки. Один из прапорщиков остановился возле прохода, где, как скала, застыл один из сидельцев, рост которого был более двух метров. Картина была юморная и напоминала известную басню «Слон и моська». Полтора Ивана, так звали арестанта, со спокойным невозмутимым видом взирал на прыгающего возле него прапорщика.

– Я что, непонятно говорю? На поверку вышел! – продолжал прапорщик.

Я вспомнил, что этого Полтора Ивана мне в барак вчера подселил Матрос, и решил вмешаться:

– Да со мной он, командир. Мы сейчас идем.

Услышав мой голос, прапорщик сразу остепенился:

– А-а! Ну, если так, Самсон, тогда другое дело. Я же не знал, – он развел руками.

Свое погоняло «мой телохранитель» получил сразу, как только попал в тюрьму. Администрации пришлось вызывать сварщика, чтобы тот приварил еще полшконки, так как Иван не помещался ни на одной из тюремных нар. С того дня так его и прозвали – Полтора Ивана. Родом он был из какой-то сибирской деревни, где работал лесником. А попал в тюрьму за то, что одним ударом убил двух браконьеров. Братва быстро смекнула, что из такого богатыря выйдет неплохой боец, вид которого приведет в шок любого, и взяла его под свое крыло. Силы он был недюжинной, которую на первых порах с удовольствием демонстрировал. Например, брал железную монету, клал ее на дно трехлитровой банки, потом заполнял ее водой и одним выдохом делал так, что эта монета со свистом вылетала из банки. А уж про армрестлинг и говорить нечего. Это была его самая любимая забава. Да и всех, кто за этим наблюдал. Смельчаки, пытавшиеся побороть его на руках, по нескольку человек вешались ему на кисть, но Полтора Ивана лишь посмеивался, как будто игрался с малыми детьми.

Придя на зону, он сразу попал под начало Матроса, который после вчерашнего разговора подселил его ко мне. Полтора Ивана лишних вопросов не задавал, но дело свое знал. Если Матрос сказал ему, чтобы он от меня ни на шаг не отлучался, то никакие прапорщики, да и вообще кто-либо из администрации не смогли бы сдвинуть его с места без моего приказа. Поэтому после того, как мы с Шаманом вышли из барака, Полтора Ивана двинулся за нами. День был выходной, и поэтому торчать на плацу долго не пришлось. Ментам хотелось побыстрее «отстреляться» и пойти по своим делам. Как только арестанты стали расходиться по своим баракам, ко мне подошел Матрос.

– Доброго утречка, Самсон, – протянул он руку.

– А доброе ли оно, Матрос?

– Да вроде пока ничего, – он покрутил головой по сторонам.

– Мне кое-что надо у тебя спросить, Матрос.

– Всегда пожалуйста.

– Ты слышал, что сегодня ночью в третьем отряде проигрался какой-то катала? Мне надо знать, кто он и почему проиграл.

– Да там непонятная какая-то история, я уже выяснил. Сел он играть в буру с одним мужиком, потом подсели еще желающие, а в конце получилось, что все играли на одну руку, вот он и попал по «самое не хочу».

– И много он прокатал? – поинтересовался я.

– Много, Самсон.

– А что же, он первый раз сел играть?

– Да нет. Просто он не думал, что его развести хотят.

– Кто такой?

– Кот из Краснодара. Помнишь, он еще с нами на тюрьме сидел под следствием.

– Верно. Кота я знаю как хорошего каталу, – согласился я. – А с кем играл?

– Мужик из третьего отряда и трое из окружения Графа – братва.

– Понятно. Значит, неспроста была затеяна игра. Кот с каждой игры в общак хороший процент отстегивает, а значит, за помощью ко мне придет. А если деньги хорошие катались, то Граф думает, что мне придется из общака Коту помогать, – усмехнулся я. – Ты это, Матрос, поблизости будь. Я сегодня к Графу собирался пойти побазарить. Вот видишь, и повод нашелся. Как только Кот ко мне за помощью придет, так и двинем к Графу, пообщаемся.

– Добро, Самсон, – он протянул руку.

Не успели мы войти в барак, как к нам подлетел тот самый Кот, о котором мы только что говорили с Матросом. Своей сильной рукой Полтора Ивана отодвинул его на безопасное для меня расстояние, припечатав к стенке.

– Я поговорить, Самсон. Удели время, – засуетился Кот, поглядывая то на меня, то на моего двухметрового «телохранителя».

Я посмотрел на перепуганного каталу, который, в свою очередь, смотрел на меня как на Бога. И немудрено. Ровно в двенадцать его могли или порезать, или опустить как фуфлыжника. И сейчас вся надежда была только на меня.

– Ну, хорошо. Пойдем поговорим.

Так было не всегда, а вернее, никогда не было. Я никогда не помогал проигравшим, так как, садясь играть, каждый должен помнить одну истину: играй всегда только на свои. Если проиграешь – никому ничего не должен. А выиграешь – тоже неплохо. Но, как правило, многие об этом забывают и стараются отыграться, влезая в долги. А потом не знают, что делать, когда приходит время платить. Но сейчас был другой случай. Кот должен был послужить одной из фигур в моей игре против Графа, и поэтому я решил ему помочь. Присев на свою шконку, указал ему на место напротив себя и принялся слушать. Из сбивчивого рассказа я ничего нового не узнал, кроме того, что мне рассказал Матрос, поэтому слушал вполуха, так сказать.

– …Ты же знаешь, Самсон, что катала я неплохой, не первый год играю, поэтому считаю, что это чистой воды подстава.

– А тебя, что, кто-то насильно усаживал играть с ними? – строго спросил я.

Кот потупил взор.

– Нет. Но так же нечестно!

– Ты прямо как вчера народился. Где ты видел, чтобы в карты все по-честному было? Если ты видел, что тебя развести хотят, так и не садился бы играть.

– В следующий раз буду умнее. Помоги, Самсон, – взмолился проигравший.

– А будет ли он, следующий раз?

Он посмотрел на меня испуганным взглядом.

– А как ты хотел? Карточный долг – долг чести! – напомнил я ему.

– Больше мне пойти не к кому, Самсон.

– Ладно, Кот. До полуночи еще время есть. Я подумаю, что можно будет сделать, – пообещал я.

– Век не забуду, Самсон, – схватил меня за руку катала.

– Иди, мне подумать надо.

Проводив Кота, я позвал Шамана:

– Найди мне Матроса, он должен быть где-то рядом. Посмотри в соседнем бараке.

Уже через минуту мы с Матросом, Полтора Иваном и еще двумя сопровождающими направились в барак к Графу. По дороге мне вспомнилось, как я полгода назад заехал на тюрьму, где повстречал и Кота, и своего старого знакомого Матроса…

…Когда я вошел в камеру и за мной захлопнулась тяжелая железная дверь, наступила тишина, и все взгляды устремились на меня. Здесь все было по-прежнему, как и десять лет назад. Те же железные нары, сваренные из металлических пластин, тот же длинный железный стол, деревянная крышка которого проходила между двумя рядами двухъярусных шконок. В углу находилась параша, зашторенная ширмой, сшитой из цветных полиэтиленовых пакетов. На двадцати пяти квадратных метрах находилось около двадцати сидельцев. За неимением свободного места многие из них целыми днями проводили на своих спальных местах, спускаясь только для того, чтобы поесть и справить нужду. Каждый вечер после ужина за столом собирались игровые, которые «катали» в нарды или в домино. Сейчас тоже за ним сидело несколько человек, но стоило мне появиться в камере, как игра на время прекратилась. Приход нового человека – это всегда событие, особенно для тех, кто уже провел здесь не один месяц. Всегда можно узнать что-то новенькое, а может, даже найти общих знакомых. Да и просто поговорить с новым человеком всегда интереснее, чем слушать заезженные истории своих сокамерников, которые, как правило, уже знаешь наизусть.

Я посмотрел в глубь камеры. В углу возле окна, которое здесь называли решкой, было самое козырное место, которое по праву занимали люди, пользующиеся уважением и авторитетом среди заключенных. Как правило, это были смотрящий за хатой и его помощники. Здесь решались текущие проблемы арестантов и вершились судьбы людей, которые так или иначе нарушали тюремные понятия. Сюда же приносились лучшие куски от передач и посылок, полученных с воли. Здесь также находился общак, в который каждый сиделец был обязан вносить свою лепту. Общак нужен был для того, чтобы греть карцер и отправлять этапы в зону. Каждый по мере своих возможностей отдавал в него все, что считал нужным и чего на тот момент у него было в избытке: сигареты, сладости, теплое белье, умывальные принадлежности… Впоследствии, если кто-то из арестантов попадал в карцер или на больничку, ему отправлялась своеобразная посылка со всем необходимым. Когда человека отправляли из тюрьмы в колонию, смотрящий помогал собрать ему все необходимое в дорогу.

Общак был придуман ворами практически с самого начала их существования. Тогда были установлены правила содержания и распределения общака между сидельцами, и с тех пор они нисколько не изменились. Смотрящим за хатой назначался смотрящий за общаком. В его обязанности входило время от времени пополнять его за счет остальных сидельцев, а точнее, за счет передач и посылок, полученных ими с воли. Но самое главное – он должен был так распорядиться этим капиталом, чтобы при очередном шмоне менты не смогли обнаружить его самую ценную часть – деньги и наркотики. За неоправданные потери из общака смотрящего могли избить, опустить в мужики, а иногда и того хуже…

Сейчас в углу сидело два человека лет тридцати пяти и один лет пятидесяти. Молодых я не знал, а вот в лице того, кто был постарше, было что-то отдаленно напоминавшее знакомые черты. Молчаливая пауза затянулась на несколько минут…

Обычно приезд в тюрьму вора в законе происходил по-другому. Еще когда он только попадал в изолятор временного содержания, весть о нем разносилась со скоростью света и его прихода уже ждали во всей тюрьме. Но сегодня все получилось иначе. Меня, минуя местную ментовку, сразу отправили в областную тюрьму. Причем сделали это так, чтобы ни один арестант не знал о моем приезде. Видимо, те, кто все это затеял, решили продолжать удивлять меня своими сюрпризами, рассчитывая на то, что в последний раз я пребывал здесь больше десяти лет назад и многие попросту не знали меня в лицо.

По закону к вновь прибывшему должен был подойти смотрящий и поинтересоваться, кто он и за что попал. После недолгой беседы он должен был определить ему соответствующее место и потом постараться выяснить, кто же на самом деле прибыл к ним в камеру. Очень часто под видом обычного новичка в камеру сажали наседку. Или, к примеру, под скромной и неприметной личностью мог скрываться какой-нибудь педофил. И если смотрящему не удавалось его раскусить в первые несколько часов, то на его авторитет могла лечь тень недоверия. Ведь он для того и поставлен, чтобы знать все и вся о том, кто находится в его камере. Так было в старые времена, когда все арестанты, независимо от положения, чтили понятия и жили, придерживаясь неписаных воровских законов. Но вот наступили времена, когда на смену старым уголовникам пришли молодые, которым прежние правила показались слишком суровыми, и они принялись постепенно подстраивать их под себя. Теперь они обзавелись десятком помощников, на которых были возложены некоторые обязанности.

– Проходи, дядя! Расскажи, кто ты и откуда, – первым подал голос один из молодых, сидевших в углу. На его голом торсе красовались несколько наколок, по которым я с легкостью смог определить, что передо мной обычный разбойник и баклан. На его плече была набита роза, пробитая кинжалом. Эта наколка обозначала, что человек был осужден за разбой.

Я видел, что все сидельцы внимательно наблюдали за происходящим.

– Ты ничего не напутал, племянничек? – сказал я, усмехнувшись. – Разве так встречают нового сидельца?

Баклан хотел что-то ответить, но тут прозвучал грубый голос того, кто сидел с ним рядом:

– Окстись, Паленый! На кого прешь? Вообще рамсы попутал?!

В следующую секунду возле меня уже стоял невысокий коренастый мужичок в тельняшке.

– Здравствуйте, Сергей Николаевич! – Он протянул мне свою ладонь. На мизинце отсутствовала одна фаланга. – Я – Матрос, смотрящий за хатой. Проходите, – он указал рукой на крайние шконки в конце камеры.

Наступила тишина. Все понимали, что к ним в хату «заехал» авторитет, а иначе бы его так не встречали.

– Паленый, чифирь замути! К нам человек в хату заехал. Сам Самсон!

Как только из уст Матроса прозвучало мое имя, по камере пробежал тихий шепоток: «Самсон, Самсон…».

Паленый округлил глаза и, спрыгнув со шконаря, бросился приносить мне свои извинения:

– Бляха, не признал! Вы уж не обессудьте, Сергей Николаевич! – Он растерянно развел руками.

Баклан был перепуган и не знал, как себя вести. Шутка ли – такое сказать вору в законе… Да за это запросто можно было не только по ушам получить, но и впасть на долгое время в немилость.

– На первый раз прощаю. И только потому, что ты в натуре меня не признал. Но на будущее – смотри! За базаром следи! – Я помахал перед его носом кулаком.

– Ну что там с чифирем, Паленый? – напомнил ему смотрящий.

– Ща все замутим в пять секунд! – радостно пообещал баклан, радуясь, что его на этот раз реально пронесло.

Через секунду по камере разнесся запах горелой газеты и целлофана. На дальняке двое арестантов под командованием Паленого мутили чифирь.

Вообще-то чифирь занимает в жизни арестантов особое место, и даже, наверное, самое главное. Он придает духу бодрость и заставляет людей, попавших за решетку, почувствовать себя «живыми». Да и сам ритуал как-то сближает людей в неволе.

Для начала готовятся «дрова». Ими служат обрывки газет, обернутых в целлофановые пакеты. Их сворачивают в специальные трубки, которые со стороны напоминают ровные поленца, отсюда и пошло название. Это делается для того, чтобы огонь имел целенаправленное действие, а целлофан не дает сгорать газете за считаные секунды. Следом берется алюминиевая кружка, в которую насыпается пятьдесят граммов чая и заливается вода. Потом двое арестантов – чаще всего это бывают одни и те же – начинают мутить чифирь. Один берет железную ложку и, всунув ее в ручку кружки, поднимает эту конструкцию на определенную высоту. Второй зажигает одну из дровниц и, поставив ее вертикально, направляет огонь точно под дно кружки. Тут самое главное – не упустить момент, когда, закипая, чай даст шапку. Как только это случилось, чифирю дают настояться минуты две. Все это время двое арестантов держат наготове в руках полотенца и начинают отгонять дым от дверей, чтобы дым не могли учуять пупкари. Еще один арестант припадает ухом к двери и слушает, где в это время находится постовой. В камере наступает гробовая тишина до тех пор, пока чифирь не будет готов. На все это уходит не больше пяти-семи минут. После того как все готово, чифирь процеживается в другую кружку, и арестанты садятся в кружок. Кружка начинает гулять по кругу. Каждый арестант делает по два глотка живительной влаги и передает кружку другому. В такие моменты они ощущают себя частицей пусть даже и тюремного, но все же общества. Если в камере находится много человек, то чифирь готовится два, а то три раза подряд, чтобы хватило всем сидельцам.

К тому же чифирь имеет свойство уменьшать человеческий желудок. Ведь не секрет, что каждый человек, попавший в неволю, первое время ощущает сильное чувство голода. Находясь на свободе, люди могут себе позволить есть, когда захочется и что вздумается, а здесь, в тюрьме, при трехразовом малокалорийном питании организму нужно какое-то время для того, чтобы перестроиться. Вот тогда на помощь и приходит чифирь. Раньше, когда в карцерах кормили через день, чифирь помогал арестантам продержаться свой срок на киче.

– Сейчас, Сергей Николаевич, чифирнем, а потом отобедаем чем Бог послал… – Смотрящий был явно рад встрече с известным авторитетом. С такими людьми всегда найдется, о чем поговорить, что обсудить и, может быть, даже чему-то научиться.

– Да ты не суетись, Матрос. Я думаю, за мной сейчас обязательно придут, я ведь еще с хозяином не разговаривал. А если меня не отправили к нему с этапки, то думаю, что его просто не было на месте. (Этапка – это место, куда сразу попадает заключенный под стражу, прибывший в следственный изолятор. Здесь его досконально обыскивают, потом сажают в стакан – маленькую камеру, в которой можно только стоять. Там он ожидает, пока дежурный помощник начальника СИЗО определит, в какую камеру поместить вновь прибывшего. – Прим. авт.) Ему сейчас доложат, и он обязательно захочет поговорить… Кстати, Матрос, хозяин-то не сменился? Так и есть Левашов?

– Нет. Левашов уже на пенсии. Сейчас хозяин Пантелеев, бывший начальник оперативной части, – пояснил Матрос.

– Понт, что ли? – Я искренне удивился словам Матроса, так как знал Пантелеева еще молодым опером. – Да, время летит… Ладно, разберемся. Кто сейчас смотрящий за тюрьмой? – спросил я, так как это нужно было выяснить в первую очередь.

Дело в том, что если в данный момент на тюрьме не было смотрящего вора в законе, то эти обязанности автоматически возлагались на меня.

– Вчера только уехал Гиви Сухумский, ушел на зону. Оставил вместо себя Нодара.

– Нодара? А кто это? Что-то не припомню такого бродягу…

Гиви Сухумского я знал хорошо, а вот погоняло нового смотрящего слышал впервые.

– Он не местный, из Армавира. Уже год здесь чалится. Показал себя с хорошей стороны; сначала за хатой смотрел, потом в своем корпусе карцеры разморозил. Дороги наладил. В общем, парень с понятием, – сделал свое заключение Матрос.

– Надо отписать ему, поставить в курс о моем приходе. И сделать это прямо сейчас, – распорядился я.

Матрос кивнул головой, и тут же передо мной появилась шахматная доска, листок и ручка. В двух словах объяснив ситуацию в своем послании, я свернул ее в тонкую полоску и отдал Матросу.

Один жест смотрящего – и перед нами уже стоял коневод. Молодой парнишка лет двадцати пяти, щуплого телосложения, был одет в спортивные штаны и майку. На его пальцах виднелись синие перстни. На безымянном пальце был наколот перстень с пересекающей его наискось полоской, что означало – с малолетки на взросляк. Второй на среднем пальце был наполовину затушеван, а сверху красовалась маленькая корона. Этот перстень сообщал другим, что человек, носящий его, очень часто проводил свой срок в карцерах. Полжизни там, полжизни здесь, так расшифровывался этот перстень. На его худом плече красовалось изображение колоды карт, наполненный бокал, женщина с оголенной грудью и пачка долларов. Снизу можно было прочитать принцип этого молодого человека: вот что мы любим, вот что нас губит.

– Чиж, в сто пятую дорога налажена?

– Есть, – коротко ответил коневод.

– Вот, запакуй и отправь по дальняку, чтобы не спалиться.

– Сейчас сделаем, – парень взял бумажку и удалился.

Теперь моя малява смотрящему за тюрьмой должна была проделать немалый путь, прежде чем попасть по нужному адресу. Связь в тюрьме между арестантами поддерживалась многими способами, но самый верный и надежный был через дальняк. Все камеры между собой соединялись канализационными трубами, и именно через них и проводилось сообщение. По ним посылались малявы, по ним же грели карцера и одиночки. По ним переправлялись наркотики, деньги, продукты, сигареты, чай – в общем, все то, в чем в данный момент нуждалась та или иная хата. Груз тщательно запаковывался в полиэтилен и запаивался со всех сторон, чтобы не намочить содержимое. После этого он привязывался к так называемому коню. Конем здесь называли тонкую прочную веревку, сплетенную из распущенных носков. Брались специальные синтетические носки и распускались на нитки. Потом из них плелась тонкая, но прочная нить, после чего она пропускалась через дальняк в соседнюю камеру. При необходимости к ней привязывали какой-нибудь груз, делались специальные позывные – например, двумя ударами в стенку, – и груз отправлялся в свой путь из одной камеры в другую, пока не достигал адресата. На нем всегда писался номер хаты, куда и от кого он направлялся.

Пока Чиж готовил маляву к отправке, Паленый уже замутил чифирь и, протянув мне кружку с горячим напитком, скромно присел на краешек шконки. Прошло уже больше десяти лет, когда я последний раз пил чифирь, но все равно его вкус я не смог бы забыть никогда. Вкус тюрьмы и неволи…

Сделав два глотка, я протянул кружку Матросу, и тут мой взгляд снова наткнулся на его мизинец без фаланги. В моей голове пронеслись события, связанные с этим человеком.

… Тамбовская пересылка. Меня и еще несколько десятков заключенных везли в одну из кировских колоний особого режима. Как правило, «особняков» держали в изоляции от остальных арестантов. Но в тамбовской транзитной тюрьме, через которую за сутки проходило до полутора тысяч человек, то ли что-то напутали, то ли не успели рассадить всех по отдельным камерам, но только в тот момент меня и еще нескольких «особняков» посадили в камеру к «строгачам». Строгачи – это те, кто был осужден на строгий режим. Раньше наш советский гуманный суд выносил четко последовательные приговоры каждому, кто преступил закон, независимо от того, какое преступление он совершил. Если человек впервые попадал на скамью подсудимых и ему определялся срок пребывания в колонии, то его непременно отправляли на общий режим. Он подразумевал пребывание осужденного в более мягких условиях содержания. В колониях общего режима осужденные имели право в свободное от работы время заниматься своими делами, ходить друг к другу в гости, перемещаться по территории колонии без сопровождения. К тому же они могли писать и получать письма без ограничения. Опять же передача посылок у них происходила с интервалом в три месяца. Для примера: на строгом режиме этот интервал был в шесть месяцев, а на особом режиме – в двенадцать. Государство надеялось, что человек, однажды попав за решетку и находясь в подобных условиях, сможет осознать свою вину и выйти на свободу с чистой совестью.

Если же человек попадал на скамью подсудимых во второй раз, его ждал усиленный режим. Власть как будто бы давала арестанту второй шанс, хотя условия содержания там значительно отличались от первых. Но если и после этого гражданин не делал для себя соответствующих выводов и вновь преступал закон, то автоматически становился ненужным советскому обществу человеком и отправлялся на строгий режим, где с ним уже обходились как с потерянным для общества экземпляром. Его лишали практически всех мелких радостей и заставляли жить строго по установленным внутренним правилам. За несоблюдение режима следовало суровое наказание. Если же человек подряд совершал несколько преступлений по одной и той же статье, ему ставили клеймо ООР – особо опасный рецидивист – и отправляли на особый режим, где люди практически весь свой срок находились в закрытых бараках, не имея возможности общаться с внешним миром даже с помощью телевизора или газет.

В тюрьме к особнякам относились очень уважительно, независимо от того, побывал уже там человек или только что был признан рецидивистом. Их почитали как старожилов тюремного мира, ведь у каждого за плечами был не один год нахождения за решеткой. К ним обращались за советом, помогали кто чем мог, отдавая им в основном теплые вещи. Ведь зоны особого режима находились, как правило, на Севере, где почти всегда минусовая температура.

Вообще, если взять и посмотреть на всю тюремную систему с человеческой точки зрения, то можно увидеть, что люди, находившиеся здесь, в большинстве своем жили правильной жизнью. Помогали друг другу в трудную минуту, делились своим скарбом и продуктами с воли даже с незнакомым им человеком, понимая, что он отправляется туда, где ему будет гораздо тяжелее. В тюрьме практически не бывает беспредела. Каждый случай разбирается индивидуально. Прежде чем сказать слово, ты должен сто раз подумать. Прежде чем обвинить в чем-то человека, ты тем более должен сто раз подумать. А уж для того, чтобы ударить кого-то, ты должен быть на двести процентов уверен, что поступаешь правильно.

Конечно, не все арестанты поголовно живут правильной жизнью и не совершают ошибок. Но именно на примере тех, кто поступает не по понятиям, воры, смотрящие и люди на положении показывают остальным, к чему может привести необдуманное выражение или действие. Когда человек попадает первый раз в тюрьму, ему тщательно объясняют все правила поведения в уголовном мире, после чего с этого момента человек из новичка переходит в ранг арестанта, с которого впоследствии будет такой же спрос, как и с человека, просидевшего здесь не один год…

Тогда я еще не был вором в законе, но уже был человеком на положении. Подобное определение давалось тем, кто вот-вот должен был стать вором и ждал только, когда соберется воровская сходка и его окрестят. Правда, в местах лишения свободы такой сходки можно было ждать долгое время, поскольку ворам, находившимся в разных колониях, надо было собраться в одном месте. Как правило, это была больница, или, как ее называли арестанты, больничка. Под разными предлогами воры съезжались в одно место и решали накопившиеся проблемы. Подобные сходки проходили раз или два в год, но бывало и так, что они не могли собраться и более продолжительное время. Система МВД тоже была начеку и внимательно следила за тем, чтобы подобные криминальные мероприятия не проходили вовсе…

Нас поместили в «транзитку». Так называлась камера, куда определялись заключенные, следовавшие к месту назначения. Для кого-то это была зона, для кого-то – «крытка», то есть тюремный режим, а для кого-то – обычный перевод из одной колонии в другую. Все эти люди ждали своего часа. Этапировали заключенных в обычных поездах, следовавших в соответствующем направлении. К поезду, в котором ехали мирные граждане, прицеплялся специальный вагон под названием «столыпин». В далекие царские времена известный государственный деятель с такой фамилией придумал вагон, в котором можно было перевозить крестьян с их скарбом и домашними животными во время переселения на Восток. С тех пор его так и стали называть, по имени создателя. К какому именно поезду можно было прицепить «столыпин», решали где-то наверху, поэтому отправки можно было ожидать порою несколько недель. И если к остальным заключенным здесь относились более-менее сносно, то к транзитникам – хуже некуда. От них не принимались никакие жалобы. О том, чтобы позвать врача, не могло быть и речи. Здесь нельзя было отправлять письма или получать посылки. И так во всем. Единственное, о чем заботилось руководство тюрьмы, – это побыстрее избавиться от ненужного балласта в виде нескольких сотен заключенных, которых приходилось каждый день кормить.

На дворе стояла середина лета, и солнце нагревало бетонное здание тюрьмы до невыносимой температуры. В камере, куда нас поместили, уже находились сорок человек. По стенам стекала тонкими струйками влага, а в самой камере стояла такая духота, что было непонятно, каким образом здесь еще могла сохраняться жизнь. Помещение «транзитки» было длинным, темным, вдоль стенки – шконки в три яруса. Народу – жуть. По два арестанта на одно место: один спит, другой бодрствует, и так по очереди. Под шконарем у самой параши прямо на голом полу теснились два изгоя. Это вокзал – место для обиженных. Но больше всего мне не понравилось то, что часть камеры, как раз там, где находилась решка, была отгорожена занавесью из нескольких одеял, поднятых чуть ли не под потолок. И без того в окно пробивалось очень мало света, а кто-то очень умный или наглый вообще устроил народу солнечное затмение. Никто из сидельцев не обратил на меня внимания. Ну, заехал новый человек, и что с того? Каждый куда-то следовал, кто в зону, кто из зоны. У каждого свои мысли и свои проблемы. Но в этом равнодушии я увидел еще и что-то наподобие страха. Арестанты как-то с испугом поглядывали на зашторенный угол. Все выяснилось тут же, когда ширма откинулась и из-за нее показались два типа с кавказскими физиономиями. Чем ближе подходили парни в спортивных костюмах, тем яснее становилось их происхождение. Это были чеченцы. Опрятные, гладко выбритые, они мало походили на детей гор. Это были обрусевшие нацмены. Но от этого не стало легче. Я знал, что там, где до власти дорвались чеченцы, хорошего не жди.

– Кто такой? – спокойно, без всякой агрессии спросил один из «чехов».

На русском он говорил почти без акцента, что лишний раз подтвердило мое предположение.

– Самсон, – спокойно ответил я.

Чеченцы никак не отреагировали на мое имя. Ну, Самсон и Самсон, что здесь такого… Кто крестил, какая по счету командировка, куда направляешься – это их не интересовало.

– Я Алик, а это Таир, – показал сначала на себя, а потом на своего друга «чех».

По его виду было понятно, что я для них – пустое место, как в принципе и все остальные, находившиеся в «транзитке». А то, что они имена свои назвали, так это для того, чтобы я знал, кто здесь хозяин.

– Спать будешь… Так, сейчас, – Таир лениво оглянулся по сторонам.

Шконки были распределены из расчета два человека на место. Но кое-кто делил койку лишь с самим собой. «Чех» приметил одного такого льготника, подошел к нему и толкнул рукой в бок.

– Эй! Хорош массу давить. Халява закончена! К тебе гость!

Мужик с опаской посмотрел на чеченца, а потом недовольно глянул на меня.

– Таир, ты чего? Мне же сам Назим разрешил одному чалиться…

– Давно это было, – презрительно усмехнулся чеченец. Потом повернулся ко мне.

– Ну, вот и все, решили мы твою проблему. Устраивайся…

Молодчикам показалось, что проблема решена, и повернулись ко мне спиной. Сейчас скроются за занавеской, расскажут своему старшему, как приняли новенького, и жизнь камеры пойдет своим чередом. В принципе ничего такого не произошло. Эту камеру держат «чехи». Беспредел вроде бы не чинят. Народу в хате много, вот они и разруливают ситуацию по мере своих возможностей. По идее, я должен был остаться доволен. Но, увы, такой расклад меня совершенно не устраивал. Я был человеком на положении и должен поступать соответственно. Да меня братва на смех подымет, когда узнает, что я делил шконку с каким-то мужиком.

– Не торопись. Мы еще не закончили! – окликнул я чеченцев, положив скатанный матрац и вещи на ближайшую шконку.

– А? – остановился и развернулся ко мне Таир.

На его лице я прочитал удивление. Как это так, какой-то новичок смеет его тревожить, когда разговор окончен!

– Кто за хатой смотрит? – спросил я в первую очередь.

– Назим, а что?

– Не знаю такого, – покачал я головой.

– А кто ты такой, чтобы его знать? – зыркнув на меня глазами, осклабился Таир.

– Самсон. Я много кого знаю, а вот про Назима не слышал.

– Ты чо, крутой, да? – сквозь зубы процедил чеченец.

– Зашли малявку по тюрьме, пробей ситуацию, тебе люди объяснят, кто я такой, – спокойно предложил я.

– Смотри, как бы тебя самого не пробили…

– Грубишь, парень, – тяжело вздохнув, с угрозой в голосе ответил я. – Молодой ты, поэтому на первый раз прощаю…

– Ты?! Меня прощаешь?! – усмехнулся Таир, и в его глазах сверкнула вселенская злость. – Нет, вы только посмотрите, он меня прощает… Смотри, мужик, с огнем играешь!

– Я тебе не мужик, а человек на положении!

– Да мне поровну, кто ты есть на самом деле! Здесь мы заправляем, а значит, будешь делать, что мы говорим.

Я понял, что без разборок не обойтись.

– Зачем ты вообще с ним разговариваешь, Таир? – встрял в разговор Алик. – Человеку добро сделали, место показали, а он бочку собрался на нас катить… Может, ему другое место показать?

– Согласен, брат. Он, наверное, высоты боится. Там спать будешь, – Таир кивнул головой в сторону вокзала, где лежали обиженные.

Это уже было смертельным оскорблением. Я должен был спросить с «чеха» как с понимающего, поэтому, стремительно шагнув вперед, резко схватил чеченца за грудки, потянул на себя, швырнул через бедро и, когда тот оказался на спине, толкнул его под крайнюю шконку к «петухам».

Алику понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить происходящее.

– Ты что сделал? – крикнул он на русском и добавил несколько слов на своем родном языке.

Я не сомневался, что слова были оскорбительными. Алик не отличался мощной комплекцией, как и Таир, он входил в среднюю весовую категорию. Но это не помешало ему собрать всю свою смелость и броситься на меня. Но ему не повезло, так же, как и его собрату. Противник оказался слишком сильным для него, и уже через минуту Алик лежал на полу. Правда, он снова поднялся. А зря. Я ударил его кулаком в челюсть. Это был мой коронный удар, который не каждый мог выдержать. Алик не входил в их число, поэтому рухнул как подкошенный, оказавшись в глубоком нокауте.

Но из-под шконки уже выбирался Таир. В руках у него мелькнула заточка, в глазах загорелась злая и совершенно напрасная радость победителя. Ему казалось в тот момент, что заточка в его руках решит все. Но к тому времени я уже знал больше десятка приемов, как выбить нож из руки нападающего….

– Таир! – донесся резкий гавкающий окрик от окна.

Занавес из одеял поднялся. Ко мне приближался крепко сбитый мужик, кстати, тоже чеченец. По обе руки от него медленно шли два амбала с накачанными фигурами. Таир убрал заточку и отступил. Но в любой момент он мог наброситься на меня. Да и другие джигиты готовы были смешать меня с грязью. Четыре разъяренных «чеха», к которым мог присоединиться пятый… А я был один, несмотря на то, что в «транзитке» находилось не менее сорока человек.

Неожиданно сзади раздался чей-то громкий голос:

– Не, в натуре, это беспредел какой-то! Ни за что ни про что уважаемого человека на парашу отправляют спать!

Откуда-то со шконки сорвался среднего роста крепыш с багровым рубцом под глазом.

– Э-э, братья-славяне, да тут наших собираются бить!

Нашелся еще один смельчак, который тоже встал рядом со мной. Больше храбрецов не оказалось. Зато по камере прошел характерный гул – это арестанты выражали свою поддержку. Во мне они видели человека, способного сбросить чеченское иго. И хотя подавляющая часть толпы боялась напрямую принять мою сторону, чеченский авторитет решил, что обострение конфликта может серьезно ему навредить.

– Что здесь случилось? – пытаясь подавить в себе гнев, спросил тот, кого называли Назимом.

Таир стал что-то объяснять на своем родном языке, но Назим остановил его и приказал продолжать на русском.

– Место ему, видите ли, не понравилось. Типа, не по рангу…

– И совсем не по рангу петушиный угол, который ты мне показал, – добавил я.

– А кто ты такой, чтобы требовать себе хорошее место? – резко спросил Назим.

– Я Самсон, – повторил я.

– Самсон, Самсон… Что-то знакомое.

В глазах чеченца я увидел, что тот только пытается изобразить, что знает мое имя, хотя на самом деле все было наоборот. Такие, как он, никогда не добиваются своего авторитета за счет понятий, а всегда – за счет силы. Поэтому их нигде не уважают.

В то время, пока Назим вспоминал якобы знакомое ему имя, к нему присоединился Алик. Теперь чеченцев было пятеро против нас троих. Но джигиты все же не решились вступить в бой.

Наконец главный чеченец разродился:

– Сам себе место ищи!

И вместе со своими телохранителями скрылся в своем углу.

По идее, в тот момент я должен был сорвать одеяла и выгнать чеченцев с их насиженных мест. Но я понимал, что сил у меня для этого не хватает. Неизвестно, поддержит ли меня снова толпа. Да и эти два смельчака могли изменить, если чеченцы смогут отбить нападение и возьмут верх…

– Ну, ты крутой! – с восхищением смотрел на меня крепыш с багровым рубцом под глазом. – Я слышал про тебя, Самсон. А я Окунь, не слыхал?

– Нет, – честно признался я.

– А я – Кувалда!

Это был здоровенный детина с круглым и по-деревенски открытым лицом. Именно он бросил клич братьям-славянам. Он же на пару с Окунем поддержал меня в нужный момент.

Кувалда протянул мне свою огромную мозолистую руку. И я пожал ее. Трудно было представить, что было бы со мной, не поддержи меня эти парни. Но так же трудно оказалось предположить, что будет дальше даже при поддержке с их стороны. Чеченцы не зря отличаются жестокостью и коварством, так что расслабляться нельзя.

– Наша власть пришла! – осматриваясь по сторонам, сказал Окунь.

Произнес он эти слова, однако, негромко, с оглядкой на загороженный угол. Такое его поведение уже опровергало его же собственное утверждение по поводу власти. Но Окунь продолжал игру. Правда, самое большее, что он смог, это прогнать с насиженных мест нескольких «косячников» и освободить мне шконку возле самого занавеса. Если не считать чеченских шконок, это было самое близкое место к окну. Но меня такая ситуация не устраивала. Угловое место занимал Назим, и пока он не освободит свою шконку, я должен находиться как можно дальше от опасных соседей. Поэтому я выбрал себе место возле стены. Окунь и Кувалда расположились рядом. Я раскатал матрац, постелил постель, сел поверх одеяла и разрешил своим подручным занять место рядом со мной. Достав походную сумку, достал то, что мне собрала в дорогу братва. Здесь было немного сала, хлеб и даже печенье с конфетами. Такие продукты на «транзитке» – очень редкое явление, поэтому удивление Окуня было искренним:

– Вот это да! Кабанчик, белый хлебушек и даже конфеты! Ты и в самом деле крутой, Самсон!

Похоже, он реагировал на все по-детски, как-то несерьезно.

– Круто! Теперь на хате наша власть!

Хотя на самом деле он должен был понимать, что власть у меня сейчас такая же, как у русского князя во времена татаро-монгольского ига. Каким бы ты крутым ни был, а пока не получишь ярлык от Золотой Орды, ты никто. И даже если имеешь разрешение на княжение, все равно нужно искать милости у татаро-монгольского хана. Здесь был чеченский хан Назим, но я не собирался искать у него милости….

Окунь и Кувалда, плотно отужинав, начали нести какую-то чушь про свои былые подвиги. Я им не мешал, но слушать не стал. Лег на бок и постарался уснуть. Знал, что предстоит бессонная ночь. Окунь и Кувалда сейчас под боком, и если что, они непременно поднимут шухер. А вот ночью от них пользы будет мало.

После отбоя парни полезли на свои шконки. Я велел им спать вполглаза. Они дружно кивнули, и скоро послышался богатырский храп Кувалды и сонное сопение Окуня.

Я тоже делал вид, что сплю. Уже давно заметил, что бессонница приходит в основном тогда, когда ты знаешь, что надо спать и хорошенько выспаться. Но если тебе спать нельзя, то сон наваливается со страшной силой. Так что единственный способ вырваться из объятий Морфея – это напрячь свою волю. Если у тебя есть опыт, если ты в состоянии держать себя под неусыпным контролем, то можно какое-то время пребывать в полудреме. Тогда любой подозрительный шорох вернет тебя в бодрствующее состояние. У меня этот опыт был…

Когда со стороны чеченского угла пошло движение, я моментально поставил себя на боевой взвод. Я даже предполагал, кого именно Назим бросит в бой первым. И точно – сначала вперед кинулся обиженный Алик. Это был бросок кавказской кобры – молниеносный, смертельно опасный. Лезвие ножа метило мне точно в сердце.

Надо отдать должное – рука у Алика не дрогнула. А поскольку он бил наверняка, то шансов уцелеть у меня не было – если бы, конечно, я прозевал этот момент и не выбросил вперед ногу навстречу своему врагу. Алик нарвался на препятствие, но намерений своих не изменил. Он изогнулся и ударил меня снова. Но на этот раз его рука попала в жесткий захват. Я резко сорвался со шконки и, закручивая руку Алика по спирали, встал на ноги как раз в тот момент, когда на меня прыгнул Таир. Тоже с заточкой в руке. Но я уже крепко стоял на ногах и стремительно подтягивал к себе Алика, чтобы закрыться им как живым щитом. Послышался хруст выворачиваемых суставов, а через секунду – и вопль самого Алика. И если бы Таир вовремя не остановился, то его заточка вошла бы чеченцу точно под ребра. Но, увы, он успел отвести руку с пикой, попытался было обойти меня слева, но нарвался на мою ногу. Мощный удар в пах заставил его согнуться вдвое. Я ударил его по ногам и рукой подкорректировал направление полета. Таир упал на пол, больно ударившись головой об угол шконки. Резкий удар в грудь полностью вывел его из участия в поединке. Алик корчился на полу от боли, хватаясь за вывихнутую руку. Он тоже уже не представлял опасности.

Но на меня уже надвигался Назим со своими бойцами. Окунь и Кувалда спали. Или делали вид, что спят… Чеченцы атаковали грамотно. Назим шел в лоб, а его джигиты заходили с флангов. Ударили они одновременно. Мне не хватало времени и возможности сконцентрировать удар на ком-то одном. Но у меня был большой опыт уличного бойца. Я смог отразить один удар, потом другой, опрокинуть одного из нападавших, но в конце концов все равно оказался наедине с тремя чеченцами. Меня били нешуточно, но с ног сбить так и не смогли. Зато у меня получилось раскидать джигитов в разные стороны. Только им снова удалось подняться на ноги. И снова они были готовы броситься на меня. В их глазах читались растерянность и сомнение, но я не строил для себя иллюзий насчет скорой победы. Противник был слишком серьезный. К тому же Таир уже приходил в себя, а Алик здоровой рукой шарил по полу в поисках улетевшей заточки. И когда, казалось, исход битвы был предрешен, на помощь пришли мои знакомые Окунь и Кувалда – наверное, решили, что чеченцы «сдохли». Один за другим они соскочили со своих шконок. Чеченцев это не остановило, и они снова бросились в атаку. Только вот Окунь и Кувалда оказались неслабыми бойцами, и чеченская атака захлебнулась. Избитые в кровь «чехи» убрались в свой угол.

На этом все и закончилось. По крайней мере, пока… Я хорошо знал чеченцев, чтобы надеяться на то, что они выбросят белый флаг. Знал: «чехи» любыми путями попытаются меня извести. И воспользоваться они могут любыми способами – коварства им было не занимать.

Остаток ночи прошел на удивление спокойно, и я даже успел немного поспать. А вот утром меня неожиданно вызвал к себе местный опер. Он не стал долго ходить вокруг да около, а объяснил прямым текстом, чтобы я не мутил воду, а спокойно дождался своего этапа. Он также намекнул, что чеченцы ему приплачивают и что не стоит их трогать.

Я молча выслушал опера, но обещать ничего не стал. После этого меня снова отправили в камеру. Мне хватило одного взгляда на Окуня, чтобы понять, что за время моего отсутствия в камере произошли изменения. Окунь боялся смотреть мне в глаза, отвернулся к стенке. С Кувалдой была та же картина. Этот двухметровый богатырь был явно запуган и смотрел на меня виноватыми глазами.

Мне все стало ясно. Во время моего отсутствия чеченцы провели с ними «беседу». И, видимо, устроили им серьезную разборку, раз славяне решили отвернуться от меня. Остальные сидельцы тоже были запуганы. Кто-то смотрел на меня с неприязнью, кто-то с осуждением, кто-то с сочувствием, как будто видел во мне приговоренного к смерти. Я понял, что дело приняло серьезный оборот. Я снова остался один, без поддержки, против воинственно настроенных чеченцев. Мне показалось, что «чехи» начнут свои разборки ночью, но им хотелось побыстрее избавиться от строптивого новичка, который вдруг решил пойти против них.

Они вышли из своего угла все вместе. В этот раз у них не было заточек, зато каждый держал в руке короткую деревянную дубинку. Если бы я не имел разговора с местным опером, то, наверное, удивился бы; но я понимал, что при таком покровительстве они могут иметь здесь, в камере, и не такое. Для меня уже не стало бы неожиданностью, если бы я увидел у кого-нибудь из них пистолет. Как говорится, все покупается и все продается.

Главное – не дать зайти кому-нибудь из них со спины, подумал я и отступил к двери. Было очевидно, что шансов у меня выйти победителем из этой схватки практически нет. Один, впрочем, оставался – начать стучать в дверь и призывать на помощь администрацию в виде постового за дверью, но это был позорный шаг для любого уважающего себя арестанта. Я даже в расчет его не брал. А чеченцы тем временем приближались. И вот когда между нами осталась пара метров, я вдруг услышал, как в замочной скважине стал поворачиваться ключ. Первое, что мне пришло в голову, это то, что постовой увидел в глазок надвигающуюся в камере разборку и решил успокоить оборзевших зэков. Но потом выяснилось, что это было далеко не так. Чеченцы не стали испытывать судьбу, спрятали свое оружие и отправились за ширму.

Дверь открылась, и в камеру ввалились три надзирателя.

– Что здесь происходит? – спросил старший из них. Его взгляд шарил по камере.

– Нормально все, – как можно спокойнее постарался ответить я, хотя внутри у меня все было напряжено.

– Места свободные есть? – спросил вертухай, скорее всего, просто так, для порядка.

Камера загудела недовольно, но он даже не обратил внимания.

– Значит, есть! Заводи новеньких!

В следующую минуту в камеру вошли четыре человека, один из которых сразу сказал:

– Здорово, братва! Где тут можно прибомбиться?

В ответ ему была тишина. Тогда он внимательно осмотрел камеру и натолкнулся на мой взгляд. Видимо, в нем было что-то такое, что заставило его подойти ко мне с вопросом:

– Что, проблемная хата?

– Есть немного, – ответил я, кивнув в сторону зашторенного угла.

– Чечены?

– Они самые.

– Я – Матрос, – он протянул мне руку.

– А я Самсон, – ответил я на рукопожатие.

Как раз в это время из-за занавеси вышли чеченцы.

– Понятно, – протянул Матрос и посмотрел на тех, с кем вошел в камеру.

Дальше события развивались очень быстро. Когда началась драка, с верхних шконок начали спрыгивать осмелевшие арестанты и присоединяться к нам. Через десять минут все было кончено….

Впрочем, чечены горевали недолго. Вечером того же дня их всех скопом перевели в другую камеру. Наша же жизнь потекла своим чередом. Хата, так сказать, разморозилась. Уже через три дня половина арестантов разъехалась и стало посвободнее. Сидельцы, довольные тем, что власть перешла к братьям-славянам, стали более общительными, сразу образовался «катран»…

Проводя скучные дни в ожидании своего этапа, многие арестанты садятся играть. Как правило, под интерес. То есть играют на свои личные вещи, которые имеются у них в наличии – теплые вещи, нижнее белье, естественно, новое, электрические бритвы, обувь… Пишется специальный ценник, в котором указывается цена той или иной вещи. К примеру, пара носков оценивается в десять рублей. Костюм-роба из хорошего плотного материала – сто рублей. А, скажем, хорошие теплые ботинки, в которых можно будет проходить не один год, оцениваются в пятьсот рублей. Никто, конечно же, не проверяет, на какую сумму рассчитывает тот или иной игрок, полагаясь на понятие арестантов. Но потом, когда начинается игра, выясняется, что кто-то из игроков не учел свои возможности и проиграл намного больше, чем имел в наличии. А это уже серьезный косяк для любого сидельца, который оказался в незавидном положении. Таких называли фуфлыжниками и считали их хуже педерастов. «Фуфло» на тюремном сленге означает задница, а «двигать фуфло» означает положить на кон вместо проигранного свою задницу.

Кстати, многие ушлые арестанты специально уговаривали молодых и наивных первоходок сыграть, а потом, когда тот проигрывал, делали из него петуха. По тюремным понятиям все было честно, а вот по человеческим…

Когда мы попали в «транзитку», игра там уже шла полным ходом. Играли в двадцать одно, только вместо карт в руках арестантов было домино. Эта хитрость была придумана сидельцами еще очень давно. Дело в том, что шахматы и домино в камерах не запрещались, а значит, и игра в них – тоже. Когда постовой заглядывал через глазок в камеру, то видел, как заключенные мирно сидят за столом и играют в домино. Но на самом деле игра была далеко не безобидной. Делались ставки, и порой люди проигрывали все, вплоть до зубной щетки…

* * *

Не успели мы допить чифирь, как дверь в камеру открылась и прозвучал грубый голос постового:

– Кузнецов! На выход!

– Ну вот. Я же тебе сказал, Матрос, что за мной должны прийти… – Не торопясь, я поднялся со шконки и направился к выходу. За дверями, кроме постового, я увидел молоденького лейтенантика.

– Руки за спину! Лицом к стене! – скомандовал пупкарь, но лейтенант остановил его:

– Закрывай камеру и свободен. Заключенный пойдет со мной!

«Видимо, хозяин послал за мной сопровождающего», – посмотрев на молодого опера, подумал я. В том, что это был именно опер, сомнений не было.

В тюрьме существует несколько отделов: отдел безопасности, режимный отдел, спецчасть и оперативная часть. Каждый занимается своей работой и выполняет только свои функции, не касаясь чужих. Отдел безопасности следит за постовыми, чтобы они не бухали на рабочих местах и не вступали в преступный сговор с заключенными. Спецчасть занимается только документацией и рассылкой почты. А вот оперативная часть – это глаза и уши всей тюремной системы. Они работают со стукачами, в том числе среди персонала, и поэтому всегда в курсе всего, что происходит в данный момент в той или иной камере. Они подчиняются только своему начальнику – главному оперу. Даже сам начальник тюрьмы очень часто советуется с операми по тому или иному вопросу. Так было и сейчас. Как только хозяин узнал о моем прибытии, он поставил в курс начальника оперативной части. Появление вора в законе на тюрьме – событие, требующее специального подхода. Слово вора для всех заключенных закон. Любой призыв – голодать, бунтовать, вскрывать вены – будет исполняться беспрекословно. Поэтому к ворам в законе и хозяин, и его подчиненные всегда относились с уважением и старались считаться с их мнением.

Остановившись перед резными дверями кабинета хозяина, лейтенант поправил китель и, постучавшись, открыл дверь.

– Разрешите, товарищ полковник?

– Проходи, лейтенант, – начальник встал из-за своего стола.

Лейтенант пропустил меня первым, а потом вошел следом. Я посмотрел на некогда молодого опера Пантелеева и снова подумал, как все же быстро летит время. Еще недавно он был капитаном, а вот сегодня уже сидит в кресле начальника тюрьмы. В его глазах я прочел что-то похожее…

– Какими судьбами, Сергей Николаевич? – Пантелеев сделал два шага и протянул мне руку для приветствия.

Не колеблясь, я ответил на рукопожатие. Это раньше «ручкаться» с ментами было западло, а сейчас стало проявлением взаимного уважения, тем более со стороны такого человека, как хозяин тюрьмы. Менты, которые сами проводят большую часть своей жизни среди заключенных, со временем начинают отделять зерна от плевел и так просто не подают руки кому попало.

– Давно не виделись, – не отвечая на вопрос, сказал я, оглядывая кабинет, в котором практически ничего не изменилось. Те же шкафы с бумагами, тот же портрет с железным Феликсом и те же резные аксессуары на столе, рукоделие местных арестантов. В принципе, я и сам не знал, какими судьбами оказался здесь и, если быть честным, собирался это выяснить у него самого.

– Ну, проходи, Сергей Николаевич, присаживайся, – пригласил хозяин и еле заметным жестом дал понять молодому оперу, что тот свободен. – Чай, кофе? Или, может, что покрепче?

– Благодарю. Я в такое позднее время не употребляю, – отказался я, понимая, что предложение Пантелеева в первую очередь продиктовано собственной выгодой. Желанием наладить, так сказать, нормальные отношения.

– Тогда к делу, – хозяин сел в свое кресло и положил руки на стол. – Я тут кое с кем созвонился и узнал, что ты к нам всерьез и надолго, поэтому, Самсон, давай сразу расставим все точки над «i», – внушительно произнес он.

– Рано еще говорить о делах. Я пока не знаю, чем и как живет тюрьма, что тут происходит и кто чем дышит. Поэтому чего-то конкретного пообещать не могу.

Произнося давно забытые мною фразы, я ловил себя на ощущении, что смотрю на себя со стороны. Как будто бы это был не я. Трудно после стольких лет сразу окунуться в эту тюремную жизнь, да еще и взвалив на себя многочисленные обязанности. Но и отступать было некуда. Я был вором в законе, а значит, должен собраться и как можно быстрее включиться в старый, давно забытый образ жизни.

– Конечно, конечно. Понимаю, что тебе нужно какое-то время, но все-таки хочу сказать, что сейчас в тюрьме многое изменилось и что основная масса заключенных уже не та, что была раньше.

«Хочет дать мне понять, что воровские законы многим стали по барабану?» – подумал я и усмехнулся.

– Телевизоры и холодильники никогда не подменят настоящих идеалов. Каждый сиделец, попав за решетку, понимает, что автоматически стал одним из тех, кого называют таким нехорошим словом, как зэк. А неписаные законы еще никто не отменял. Вы же прекрасно понимаете, что своими внутренними правилами вы никого не сможете остановить, если вдруг что начнется. – Я посмотрел в глаза Пантелееву и увидел, что до него сразу дошел истинный смысл моих слов.

– Что-то мы не о том разговор ведем, Сергей Николаевич, – хозяин натянул улыбку на свое холеное лицо. – Вы, наверное, уже знаете, что вчера нас покинул Гиви Сухумский, и его камера осталась свободной. Думаю, там вам будет удобнее, чем в общей хате. К тому же постовые уже в курсе о вашем приезде, так что если что понадобится – они все устроят.

– Ну что ж, отказываться не буду, – я поднялся со стула, давая понять, что разговор окончен. Сейчас мне хотелось остаться один на один с самим собой, чтобы осмыслить до конца происходящее.

– До встречи, Сергей Николаевич…

* * *

Барак Графа находился в седьмой локалке. Подходя к воротам, я краем глаза увидел, как шестерки Графа уже побежали ему докладывать, что к нему направляются «гости».

– Засуетились, как мыши, – недовольно произнес Матрос.

Едва мы вошли в барак, как нам навстречу вышел Граф.

– О! Самсон? Какими судьбами? По делу или как?

– Да так, решил в гости заглянуть, чайку с тобой попить. Выходной нынче на дворе.

– Всегда рады видеть, – протянул руку положенец, но в его голосе отсутствовала та гостеприимность, о которой он говорил. Взгляд выдавал внутреннее напряжение. Граф был авторитетом нового формата и жил соответственно так же. Спокойный, расчетливый, с холодной улыбкой на тонких губах, он многим внушал страх.

Первый свой срок Граф отбывал в пятнадцатилетнем возрасте, когда в ссоре с приятелем сгоряча ткнул того отверткой в живот. Второй получил уже на зоне. Там же к нему плотно прилипло погоняло Граф, которое, кстати, очень подходило к его на редкость породистому аскетическому лицу и высокомерной манере вести разговор. Даже походка у него была по-барски неторопливой и очень уверенной. Было видно, что он знал себе цену. Даже голову держал по-особенному, высокомерно посматривая на окружающих. Взгляд жестких глаз всегда был направлен в упор, будто ствол охотничьего ружья. Графа боялись неспроста. Ходили даже слухи, что в свое время он порешил двух авторитетов, посмевших не признать его. Граф никогда не кричал, даже не повышал голоса, но слова, сказанные им, всегда были весомы. Они доходили до собеседника даже в том случае, если он разговаривал шепотом. Ровным, почти равнодушным голосом он казнил и миловал, отпускал грехи и тем же тусклым тоном взыскивал долги.

Его барак был поделен надвое. В одной половине жили сидельцы из его отряда, а во второй, которая находилась за звуконепроницаемой стеной из толстой фанеры, жил он и его окружение. Шесть одноярусных шконок были расположены вдоль стены. Посередине стоял круглый дубовый стол. А в углу находилась своеобразная столовая зона, где размещался холодильник, телевизор и прочая бытовая техника.

Мы с Матросом разместились за столом, оставив остальных дожидаться нас за стенкой. Граф тоже отправил лишних «погулять», тормознув только двоих «качков», по всей видимости, бывших спортсменов-тяжелоатлетов.

– Как дела в общаке? Всего хватает? – в первую очередь спросил я, так как Граф был смотрящим за зоновским общаком.

– Все в поряде. Гревы на кичи отправляем регулярно. Последний груз с воли получили только вчера. Вот только с деньгами не очень. Менты сейчас, сам понимаешь, кроме денег, ничего брать не хотят, а договариваться с ними как-то надо. В былые времена, помнится, дашь им нож хороший или резные нарды – и делай что хочешь. А сейчас им только лавэ подавай. Ни на какие цацки никто из них и смотреть не желает.

– Сейчас деньги всем нужны. На них весь мир держится. Куда ни сунься, везде валюта. – Я сделал характерный жест, потерев большим пальцем по указательному и среднему. – А меценатов, на воровские нужды желающих скидываться, с каждым годом становится все меньше и меньше…

– Вот я хотел с тобой поговорить на эту тему, Самсон, – перевел вдруг разговор Граф.

– Что за тема?

– Кое-что хочу организовать, но мне будет нужна твоя помощь, – уйдя от прямого ответа, ответил положенец.

Я понял, что он желает поговорить со мной с глазу на глаз, но сказать об этом при других означало бы высказать им свое недоверие.

– Приходи вечером, потолкуем, – предложил я. – У меня к тебе, кстати, тоже есть один базар. Давай поступим так. Приходи ближе к полуночи, когда менты успокоятся. Договорились?

Граф посмотрел на меня внимательным взглядом, но я, как ни в чем не бывало, протянул ему руку.

– Договорились, – согласился положенец, и мы отправились к себе.

До вечера, а уже тем более до полуночи еще была уйма времени, и я решил снова обратиться к своему письму к сыну. Предупредив Шамана, чтобы меня без особых причин не тревожили, я принялся продолжать писать свое послание.

«…После того как я порезал активистов на малолетке, администрация решила замять это дело, и поэтому мне не добавили новый срок, а дали спокойно дожить положенные месяцы до совершеннолетия и отправили на взросляк, то есть во взрослую колонию. Уже попав в камеру, где находились взрослые арестанты, я почувствовал, как у меня с плеч свалился тяжелый груз, который лежал на мне все то время, пока я находился на малолетке. Я почувствовал неописуемую свободу. Здесь не было активистов, никакой строгой иерархии и всего того, что было там.

– Здорово, пацан! С малолетки, что ли, поднялся? – шагнул мне навстречу мужик лет сорока со шрамом на щеке.

Его уверенность, цепкий взгляд и неторопливые, основательные движения говорили о том, что он был не из того многочисленного племени сидельцев, которые молча просиживают свои штаны на нарах, не желая принимать участия в тюремной жизни.

– Так и есть. С малолетки, – ответил я, ставя баул на пол.

– Кто по жизни? – серьезно спросил мужик со шрамом, вперив в меня проницательный взгляд.

– Босяк, – немного пафосно ответил я, не отводя глаз.

– Это из тех, кто босиком, что ли, ходят? – послышался голос с нар, и следом раздались приглушенные смешки.

Такое отношение меня несколько задело.

– Порядочный арестант, – сквозь зубы процедил я.

– Ну, ну, не кипятись, пацан, – хлопнул меня по плечу мужик со шрамом. – Проходи, таким людям всегда рады. Пойдем, пообщаемся поближе. А на мужиков не сердись. Не со зла они. Так, прикалываются от скуки, – махнул он рукой в сторону нар, на которых расположилась основная масса арестантов. – Меня, кстати, Шрамом зовут.

– А меня Самсоном, – ответил я, пока мы шли в конец камеры, где на двух угловых шконарях сидело трое арестантов.

Я был не новичок, прекрасно понимал, кто должен находиться в углу, и приготовился к предстоящему разговору.

На свободе, если в компанию взрослых мужиков попадает какой-нибудь мальчишка, то к нему, естественно, и начинают относиться как к мальчишке, считая, что тот даже по возрасту не может быть им ровней. Вроде еще жизни не видал. В тюрьме же все совсем по-другому. Здесь не играет роли, сколько тебе лет и кто перед тобой сидит. Здесь стираются все возрастные грани. К примеру, двадцатилетний парень может быть смотрящим за хатой – и все, независимо от возраста, будут ему подчиняться, считаться с его мнением. Здесь прожитые года ничего не решают, поскольку всем понятно, что сколько бы человек ни промаялся на белом свете, он мог так ничего и не понять в своей жизни. Сплошь и рядом бывало, что тот же пацан соображал намного быстрее и лучше, чем его престарелый сокамерник.

– Здорово, братва, – поздоровался я, остановившись.

– Здорово, коль не шутишь, – не очень приветливо ответил один из сидельцев.

– С малолетки поднялся. Говорит, что из наших, – вступил в разговор Шрам.

Все трое были разных возрастов, от тридцати до пятидесяти. На их оголенных торсах красовались наколки, по некоторым из которых я мог узнать, кто передо мной сидит. У одного, к примеру, на груди с правой стороны был наколот тигр с оскаленной пастью, что означало – оскалил пасть на советскую власть. У другого на плече красовалась оплетенная колючей проволокой роза, пробитая кинжалом, с лезвия которого стекали капли крови. Эта наколка означала, что носивший ее человек большую часть своей жизни провел за решеткой. Третий сидел полубоком, и поэтому была видна часть его спины, на которой рука мастера выписала купола церковного храма, означавшие, что человек следует воровским законам, хотя, может, и не является вором в законе. И, что самое главное, у всех троих на плечах красовались воровские звезды. Это был самый главный символ воровской принадлежности – никогда не надену погоны.

– Как зовут? – спросил тот, у кого на спине был наколот храм с куполами.

– Мать Сергеем назвала, а так все Самсоном зовут.

– Почему Самсон? – серьезно прозвучал вопрос.

Я вкратце рассказал историю своего детства, когда впервые услышал рассказ о монахе Самсоне.

– Ну что ж, Самсон, погоняло у тебя знатное, ничего не скажешь. А вот как жить собираешься? Мужиком быть или с братвой дела крутить?

– С братвой, – коротко ответил я.

– А не ошибся в выборе? А то знаешь, как бывает… Приходят тут молодые да зеленые, понаслушаются на воле красивых сказок о тюремной жизни и начинают мнить себя чуть ли не козырными фраерами. А как дойдет до серьезных дел, соображают, что вовсе к ним не готовы. Воровская жизнь, она же знаешь какая? В большей степени состоит из карцеров и одиночек. Из голодовок и ментовских прессов. Готов пройти этот путь до конца? Только знай, Самсон, что, однажды выбрав свой путь, ты должен будешь идти по нему всю жизнь. Здесь так не бывает, чтобы сегодня ты был блатным, а завтра стал мужиком – я имею в виду, по собственной воле.

– Мне не надо выбирать свой путь. Я его уже выбрал, – спокойно и уверенно ответил я.

Наступило молчание, и только три пары глаз буквально сверлили меня, пытаясь заглянуть в самую душу.

– Меня зовут Авдей, – представился тот, что был постарше остальных. – Это Клим, это Штырь, а это Шрам. Я – смотрящий за хатой, остальные тоже на положении. Кто-то смотрит за общаком, кто-то – за дорогой, кто-то решает незначительные вопросы среди мужиков.

– Расскажи о своей жизни на малолетке, – предложил Клим.

– Только не пытайся что-то приукрасить или скрыть. По понятиям, если ты жил там обычным пацаном, это еще ни о чем не говорит. Все прекрасно понимают и знают, что такое малолетка, и поэтому ничего тут зазорного нет. Можно сказать, что ты только сейчас вступил в настоящую арестантскую жизнь, – прищурив глаза, посоветовал Авдей.

Прежде чем начать, я еле заметно усмехнулся, понимая, что это настоящий развод. Воровская жизнь не может быть до или после. Она либо есть, либо ее нет. Каждый сиделец, перешагнув впервые порог тюрьмы, должен ясно понимать, кем он хочет быть в этом непростом мире. И тут уж нет никакой разницы, с чего ты начинаешь – с малолетки или сразу попадаешь на взросляк. Многие думают, что на малолетней зоне можно прожить рядовым, а потом, придя во взрослую колонию, стать блатным, но так не бывает. На то оно и отрицалово, в котором ты при любых условиях должен жить по понятиям.

Я вкратце рассказал свою историю жизни на малолетке. По удивленным выражениям лиц понял, что братва никак не ожидала услышать ничего подобного. Но в их глазах просматривалось и сомнение. Все-таки не каждый день услышишь, что семнадцатилетний пацан смог с помощью «мойки» разобраться с кучей активистов на красной зоне. Братва понимала, что для этого нужно обладать сильным духом и уверенностью в своей правоте. А такое присуще очень немногим людям – не только здесь, в тюрьме, но и на воле.

– Ну, что сказать, Самсон? Признаюсь, удивил ты нас. Таких людей редко приходится встречать. А уж среди молодежи и подавно. Думаю, если так пойдет, то будет из тебя толк. Занимай шконку возле нас.

Все время, пока я находился в ожидании отправки во взрослую зону, общался с Авдеем и его окружением, выполняя разные мелкие поручения. Когда пришла пора покидать камеру, Авдей позвал меня к себе, и мы долго разговаривали с ним на тему, как жить дальше и что меня ожидает в дальнейшем.

– Понимаешь, Самсон, там, куда ты сейчас отправишься, то есть в зону, все будет по-другому. Тюрьма и зона – это два разных мира. Здесь мы живем в закрытом пространстве и как-то стараемся притереться друг к другу, чтобы не превратиться в пауков в банке. А на зоне начинается свободная жизнь. Во-первых, там у тебя будет свободное перемещение по территории колонии. А это само по себе начинает расслаблять человека. Это здесь ты можешь контролировать движение каждого арестанта, потому как он находится у тебя на глазах. А на зоне у каждого своя житуха, и уследить за всеми даже чисто физически невозможно. Поэтому старайся всегда быть начеку. В зоне люди начинают вести себя совершенно иначе. Тот, кто сегодня кажется тихоней и где-то даже лопухом, на зоне может измениться совершенно в другую сторону. Многие здесь предпочитают находиться в тени и, лишь придя на зону, проявляют себя. И еще, Самсон… – Авдей задумался, и я увидел, что слова даются ему с трудом. Позже я понял, почему так получилось. – Я вижу в тебе сильного, волевого человека, который со временем многого добьется в этой жизни; только у тебя еще пока мало опыта. А его, кроме как пожив этой жизнью, никак не получишь. Есть такие вещи, о которых тебе, возможно, никто никогда не скажет, но они всегда присутствуют в воровской жизни, как ни крути. Среди братвы и даже среди воров попадаются люди, которые в погоне за достижением своих целей могут шагать по головам.

Услышав последние слова про воров, я вскинул удивленный взгляд на смотрящего.

– Да, Самсон, поверь мне на слово, это так. Не стоит верить всему тому, что ты слышишь или видишь. Многое в этой жизни построено на обмане и коварстве. Лишь немногие из воровского мира могут открыто сказать, что за всю жизнь не пошли на сделку со своей совестью. Особенно опасайся тех, кто уже будет стоять почти на одной ступени с ворами. Ты должен понять, что жизнь авторитета – это еще и власть над людьми, а человеческие пороки всегда брали верх над человеческими достоинствами.

– Что же, по-твоему, получается, что никому нельзя верить? – не согласился я.

– Я этого не говорил. Просто нужно всегда уметь видеть истинные намерения человека. Тогда тебе станет понятно, кому можно доверять, а кому – нет. В принципе, воровская жизнь – это практически жизнь одинокого человека. С одной стороны, тебя будут прессовать менты, определяя на долгое время в одиночки, с другой – ты будешь понимать, что только тебе самому придется всю жизнь доказывать свою значимость в этом непростом мире. Будь готов, что в какой-то момент от тебя могут отказаться все те, кто шел с тобою по этой жизни, и что ты можешь остаться совсем один. Но даже тогда ты не должен отчаиваться и отказываться от намеченного пути, ведь только так сможешь добиться того, к чему стремишься. Подумай, почему в нашей арестантской жизни среди такого огромного количества авторитетов лишь немногие добиваются того, чтобы их приняли в сообщество воров в законе? Да потому, что не каждый авторитет сможет выдержать все то, что уготовано ему на пути к такому высокому званию. И даже потом, когда ты, возможно, станешь вором, тебе все равно придется вести борьбу, но только уже более тонкую и на другом уровне…

С годами слова Авдея все чаще приходили мне на ум и все чаще находили свое подтверждение. А уже потом, сын, я сделал вывод, что, в принципе, наша жизнь – это постоянная борьба. В юности ты пытаешься добиться уважения среди своих сверстников; позже, уже став мужчиной, опять начинаешь что-то кому-то доказывать. И так происходит на протяжении всей жизни. Кому-то что-то доказывая, ты в первую очередь доказываешь это самому себе. Борьба ведь происходит не только вокруг, но и внутри тебя, когда ты борешься со своими слабостями или пытаешься воспитать в себе новые качества…

Слова Авдея внесли в мое понимание о воровской жизни некий разлад и смятение. Авдей был не из тех людей, которые мелют что попало, да к тому же он сам принадлежал к блатному миру, поэтому я решил прислушаться к его словам и взять их на вооружение, о чем, кстати, впоследствии ни разу не пожалел.

Итак, мне предстояло попасть во взрослую колонию, где меня, по словам Авдея, ждала совершенно новая жизнь. Нас привезли в ростовскую тюрьму. Да, да, в мой родной город. Только вот теперь я мог смотреть на него через небольшую щель в окне столыпинского вагона, которую нам оставил конвоир. Вокзал жил своей жизнью. На перроне прогуливались пассажиры, кто-то спешил на свой поезд, и никто из них даже не догадывался, что в одном из последних вагонов течет совсем другая жизнь – жизнь заключенных. Я всматривался в лица прохожих, пытаясь узнать кого-то из знакомых, но все было напрасно. Во-первых, сами пассажиры находились слишком далеко, а во-вторых, кого я мог узнать среди взрослых людей, если мне самому только недавно исполнилось восемнадцать лет. Но все равно радостное чувство, что ты приехал в родной город, переполняло меня изнутри. Наш вагон отцепили и перегнали на запасные пути, куда за нами должны были приехать автозаки и отвезти в новочеркасскую пересылку. И уже оттуда каждого из нас отправят к месту конечного следования: меня – на взросляк, кого-то – на строгач, а кого-то – на крытый режим. Еще находясь под следствием, я слышал, что в новочеркасской тюрьме творится беспредел со стороны кумовья. Они сразу дают понять, что в их пересылке осужденные – это никто, что всем там заправляет администрация. А чтобы это было понятно каждому без исключения, очередной этап встречает буц-команда, которую вызывают автоматически.

Буц-команда – это сегодняшние маски-шоу, которые врываются в офисы или банки и кладут всех на пол, не разбираясь, кто перед ними – простой менеджер или финансовый директор. Только в отличие от сегодняшних бойцов буц-команда вообще не имеет никаких запретов. Они врываются в большую камеру, куда помещают вновь прибывших, и начинают лупить всех дубинками. Подобная экзекуция может продолжаться до тех пор, пока все сидельцы не останутся лежать на бетонном полу. После этого приходит начальник и зачитывает правила поведения в следственном изоляторе. После подобной расправы ни у кого не возникает желания выказывать недовольство или пытаться искать правды.

Я видел, как напряглись арестанты, когда за нами подъехали автозаки. Смех и разговоры сразу прекратились, а на лицах сидельцев отразились злость и страх.

Послышался лязг затворов, лай собак и отрывистые команды:

– Открыть первый бокс! Всем приготовиться! Сейчас я буду называть фамилию, осужденный подбегает ко мне, называет статью и срок, и только после этого отправляется в автозак! – прозвучал громкий голос тюремного прапорщика, который принимал этап.

– Не вздумай замешкаться, пацан, убьют, – шепнул мне на ухо стоявший рядом мужик. – Настоящие изверги, – добавил он, и от его слов у меня по спине пробежал неприятный холодок.

Одно дело, когда перед тобою оказывается такой же, как и ты, арестант, с которым тебе придется вступить в схватку, – и совсем другое, когда перед тобою лютые, как звери, конвоиры, которым ты не можешь даже слово сказать поперек.

Послышались выкрики фамилий и топот ног. Все это смешивалось с собачьим лаем и вскриками арестантов, которых подгоняли дубинками. Наконец настала моя очередь. Все происходило как в тумане. Вначале я услышал свою фамилию и, подхватив баул, бросился по узкому коридору к стоящему в дверях конвоиру, который держал мое дело, запечатанное в конверт. Все дела осужденных всегда следовали за ними, куда бы их ни отправили. Спецчасть запечатывала дело в специальный конверт, на который приклеивалась фотография и основные данные: фамилия, год рождения, место жительства и, конечно же, срок и статья. Иногда на конверты ставились специальные пометки в виде значков. Например, две буквы БС в углу конверта означали, что осужденный – бывший сотрудник, а значит, сажать его с остальными строго воспрещено, так как его сразу могут замочить. Синяя полоса поперек конверта означала, что осужденный склонен к самоубийству, и его подвергали самому тщательному обыску, заглядывая во все отверстия организма. Но самым зловещим знаком была красная полоса. Она означала, что осужденный склонен к побегу. На таких арестантов было страшно смотреть, когда их везли по этапу. Любой конвой без лишних разбирательств «метелил» их так, что мама не горюй. Чтобы, как говорится, даже мысли не возникло о побеге. Иногда подобные полосы ставили отрицалам, отправляя их на этап на другую зону. Обозлившаяся администрация колонии, где находился авторитет, без всяких причин лепила ему на дело красную полосу, а там уже на этапе его ждала неминуемая расправа со стороны конвоя. Таким образом администрация мстила авторитетам за причиненную на зоне головную боль. И хотя на моем деле не стояло никаких обозначений, эксцессов избежать не удалось. Подскочив к конвойному, я почему-то напрочь забыл свою статью.

– Статья! Срок! – заорал конвойный.

Но все было бесполезно, я ничего не помнил. Не то чтобы я испугался или растерялся, просто поймал какой-то ступор, и все. Недолго думая, ко мне подскочил второй конвойный и саданул дубинкой по почкам, от чего у меня в глазах потемнело.

– Пошел вперед! – заорал старший и придал мне ускорения тычком в спину.

Видимо, они поняли мое состояние, какое бывает у тех, кто первый раз оказался на их этапе. Автозаки подгоняли вплотную к дверям вагона во избежание попыток побега на рывок, но все равно между ними оставалась небольшая щель, куда, собственно, и попала моя нога, когда я пытался запрыгнуть в «воронок». Я споткнулся и потерял башмак, который провалился в узкую щель. Оставаться в одном башмаке я был не намерен, и поэтому на секунду остановился, пытаясь достать упавшую обувь. Такой наглеж вывел конвойного из себя и он, мгновенно оказавшись рядом, стал лупасить меня дубиной. На мое счастье, кто-то из арестантов успел-таки схватить меня за шиворот и заволочь в отстойник, где уже сидело несколько сидельцев.

– Ладно, на тюрьме договорим! – зло бросил конвоир и пошел выполнять свою работу.

Его слова, естественно, ничего хорошего мне не сулили, да еще и арестанты, похлопывая меня по плечу, с сожалением советовали:

– Попал ты, пацан. Но ты держись. Не ты первый, не ты последний.

Скрежет открываемых железных ворот сообщил нам о прибытии на место. Новочеркасская тюрьма была не просто тюрьмой, где содержались подследственные и осужденные. Здесь находились и те, кому по приговору был вынесен расстрел. Кстати, сам расстрел происходил здесь же. Такие тюрьмы назывались исполнительными, потому как в них приводились в исполнение смертные приговоры. Территория тюрьмы была огромной, состояла из множества корпусов, в каждом из которых содержался определенный контингент арестантов. Например, в первом корпусе держали подследственных, во втором – осужденных, в третьем находилась больничка, в четвертом – транзитка, в пятом сидели крытники – те, кто был осужден на крытый режим и какую-то часть своего срока должен был отбывать в тюрьме. И, наконец, в подвале находились смертники – те, кого в конце ждала вышка.

– Вышли по одному! Сели на землю! Руки за голову и слушать мою команду! – заорал все тот же конвойный, принимавший нас со «столыпина».

Один за другим мы спрыгивали с автозаков и, садясь на корточки, закладывали руки за голову. Каждый понимал, что бывает даже за малейшее неповиновение. Дальше шла перекличка и тщательный шмон. На широких столах тюремные пупкари вытряхивали наши баулы и просматривали их нехитрое содержимое: нижнее белье, кружка-ложка, сменная одежда, тетради, ручки, фотографии близких. Все то, что сопровождает любого арестанта до конца срока. Тюремный скарб тщательно прощупывался на предмет запрещенных вещей: колюще-режущих предметов, денег, наркотиков, чая. В те времена чай приравнивался к бодрящим напиткам и был запрещен вплоть до девяностых годов. Бред, конечно, но это было именно так. Если у кого-то находили что-нибудь запрещенное, то он немедленно отправлялся прямиком в карцер, где мог просидеть вплоть до своего следующего этапа. Дальше начиналась одна из самых унизительных процедур: тебя заставляли полностью раздеться, а потом принимались осматривать тело в надежде найти запрещенные предметы. Не могу сказать, что это была напрасная экзекуция со стороны администрации. Большинство из сидельцев, несмотря на всевозможные запреты, все же решалось провозить и те же деньги, и чай, и наркотики. Кроме того, из пересылки в пересылку следовали воровские малявы, которые никаким другим способом доставить было нельзя. Кому-то это удавалось, а кто-то оказывался на киче.

После того как прошел шмон, нас отправили в этапку, где мы должны были ожидать буц-команду – неотъемлемое действие новочеркасской тюрьмы. Кто-то надевал на себя побольше теплых вещей в надежде смягчить удары дубинок, кто-то просто лихорадочно курил одну папиросу за другой в ожидании экзекуции. Минуты тянулись как кисель, и это уже начинало бить по нервам, когда вдруг за дверью мы услышали радостный возглас дежурного помощника начальника следственного изолятора:

– Какая встреча, Тихон!

Я сидел вдали от двери, но все равно услышал, как среди арестантов пробежал шепот:

– Ростовский вор в законе Тихон заехал.

Несмотря на ожидаемую расправу со стороны администрации в лице буц-команды, меня охватило чувство радости. Еще бы! Сейчас я увижу настоящего вора в законе. «Может быть, даже доведется пообщаться с ним!» – подумал я, поднимаясь с места.

Через пять минут приглушенного разговора за дверью к нам в транзитку вошел пожилой мужчина лет пятидесяти. На нем была черная рубашка и такие же темные штаны. В те времена те, кто относил себя к воровской масти, предпочитали одеваться во все черное. Черный цвет символизировал воровскую масть. У всего были свои цвета: у активистов – красный, у пидоров – синий или голубой, у блатных – черный. В руках Тихон, а это оказался именно он, крутил красивые костяные четки. Его волосы были аккуратно подстрижены и расчесаны, туфли начищены и блестели, как налакированные.

– Здорово честному люду, – спокойным голосом сказал Тихон, когда за ним закрылась дверь.

Несколько молодых человек из нашего этапа растолкали остальных, чтобы быть поближе к вору.

– Здорово, Тихон, здорово, – послышались приветствия, и толпа расступилась перед вором, пропуская его вперед.

Появление Тихона произвело на большинство арестантов такое же впечатление, как и на меня. На него были устремлены практически все взгляды сидельцев. Наверное, такое зрелище можно было увидеть, когда в Риме появлялся цезарь. Единственное, чего здесь не было, так это поклонов.

– Откуда едете, братва? – сразу поинтересовался Тихон.

Несколько человек, относивших себя к братве, так называемых стремящихся, стали наперебой объяснять вору, откуда следует этап.

– Ну, что, братва, может, чифирю замутим? – предложил Тихон. – Давно я тюремного чифирю на дровах не пробовал.

В этапке моментально стало тихо. Все понимали, чем может обернуться такая дерзость.

– Что притихли? – Тихон, прищурившись, посмотрел на «стремящихся».

Каждый из них что-то забубнил про то, что это беспредельная тюрьма и что всех сейчас поломают за кружку чифиря.

И тут меня как кто-то в спину толкнул. Я поднялся во весь рост и громко сказал:

– А почему бы не чифирнуть с уважаемым человеком? У меня дрова есть, осталось только чайком разжиться. Кто смог через шмон пронести, братва?

В этапке наступила такая тишина, что было слышно, как тикали часы на руке у вора. Тихон повернул голову в мою сторону, и в его глазах мелькнуло удивление. Перед ним стоял мальчишка, который в отличие от остальных бывалых сидельцев не стал жевать сопли, а смело согласился на предложение вора. Но, кроме удивления, я успел заметить и восхищение. Оно было мимолетным, но я все же сумел его уловить в глазах Тихона.

– Ну что, братва? Неужели ни у кого чая нет? – Тихон обвел взглядом арестантов, после чего многие стали доставать из баулов завернутые в фольгу небольшие свертки.

Не знаю, что именно меня толкнуло на этот шаг, но мне почему-то стало не по себе перед вором за братву, которая проявила себя не лучшим образом в глазах такого человека, как Тихон. При появлении вора в законе на меня вдруг нахлынула такая уверенность, какая, наверное, возникала у солдат, которые смело шли в бой на верную смерть, видя, что впереди них бесстрашно бросался на врага их командир. Многие, поняв свою ошибку, кинулись мне помогать «мутить» чифирь, и уже через минуту по этапке стал разноситься запах горелой бумаги и свежезаваренного чая. Этот запах распространился не только по камере, но и проник за дверь, так как в следующую секунду она распахнулась и на пороге вырос уже знакомый мне конвоир. Когда он увидел меня с дымящейся кружкой в руках, эмоции стали переполнять его со страшной силой. Поначалу он просто открывал рот, не произнося ни звука, но потом тишину в камере разорвал громкий голос:

– Да вы что тут, совсем страх потеряли? И это опять ты?! Ну, все, ты сам напросился, пацан! – И конвоир, выхватив дубинку, двинулся на меня.

«Ну, Серый, приехали», – подумал я, наблюдая, как на меня надвигается злобный конвоир. Но я решил не показывать никому свой страх и, встав перед ним во весь рост, зло посмотрел в глаза, что, наверное, еще больше его разозлило. В следующую минуту он замахнулся своим резиновым орудием, намереваясь огреть меня им по голове. И огрел бы, если бы не произошло следующее. Когда его рука стала опускаться, возле него вдруг вырос Тихон, который железной хваткой успел остановить удар еще в полете.

– Оставь пацана, – процедил он в лицо конвоира, продолжая удерживать руку.

Первой реакцией конвоира была попытка вырвать руку, но ему это не удалось. Тогда Тихон спокойно, но с железными нотками в голосе повторил:

– Оставь пацана, я сказал. По моей просьбе он это делает. – Тихон слегка кивнул в мою сторону.

Все с напряжением наблюдали за происходящим.

Наконец конвоир сделал глубокий вздох и уже как можно спокойнее ответил:

– Хорошо, Тихон, как скажешь. Для тебя все, что угодно.

Вор отпустил руку конвоира и как ни в чем не бывало повернулся к нему спиной. Через мгновение хлопнула дверь, и все расслабились.

– Как зовут тебя, пацан? – спросил Тихон, повернувшись ко мне.

– Самсон.

– Ну что ж, Самсон так Самсон. Подсаживайся ближе, чифирить будем.

Приглашение самого вора в законе многого стоило. Ради такого можно было пойти на что угодно. Не каждый удостаивался чести почифирить с вором.

Так я первый раз воочию встретился с настоящим законником. То немногое время, которое нам было отмерено, пока нас не раскидали по хатам, Тихон в основном разговаривал со мной. Он расспрашивал меня о прошлой жизни, о ближайших планах, да и вообще о моих взглядах на жизнь. В конце концов он сказал:

– Хороший ты парень, Самсон. Есть в тебе и дух, и характер. Если так себя и дальше будешь держать, то все у тебя получится. – А на прощание протянул мне свои четки со словами: – Возьми, Самсон. Это тебе мой подарок. Знающим людям он многое даст понять безо всяких слов.

Я немного замешкался, не зная, принять ли такой подарок или нет. Четки были сделаны из слоновой кости в виде змеи, у которой вместо глаз были вклеены красные камешки. Позже я узнал, что это были гранаты.

– Бери, бери. От таких подарков не принято отказываться, – пояснил Тихон, отдавая мне четки.

Я взял подарок и тут же увидел, какими глазами на меня смотрели все остальные. В них были и зависть, и восхищение, и недоумение относительно того, почему вдруг Тихон совершил такой поступок. И только спустя годы, когда я сам стал вором в законе, я понял, что тогда, в этапке, Тихон уже знал, кто из меня получится в будущем. Позже я и сам умел среди множества претендентов выбирать именно того, кто был достоин.

Для остальных появление среди нас Тихона тоже не прошло даром. Кроме того, что многие смогли первый раз в жизни воочию увидеть настоящего вора в законе, так еще благодаря ему избежали резиновых дубинок буц-команды. Нас спокойно развели по камерам.

А потом была зона общего режима. Моя первая взрослая настоящая школа. Почему настоящая? Да потому, что общий режим – это то место, куда человек попадает первый раз и где, собственно, происходит становление его личности. В свои двадцать лет каждый мнит себя блатным. Здесь нет людей, которые имели бы опыт в тех или иных делах, и поэтому все делается, исходя из собственных представлений о жизни. И, кстати, не всегда они бывают правильными. Как я тебе уже рассказывал, сын, тюремная почта работает получше любой сотовой связи, и поэтому, когда я пришел в зону, обо мне уже многое было известно.

После всех ментовских мероприятий и распределения в отряд меня и еще нескольких человек выпустили в зону. На пороге меня уже встречала местная братва. Четверо молодых людей немногим старше меня самого стояли в вальяжных позах и демонстративно крутили четки.

Кстати, сын, хочу тебе рассказать кое-что о такой криминальной атрибутике, как четки. Многие считают, что эта вещь должна принадлежать только высшей касте криминального мира, хотя на самом деле это не так. Сами по себе четки перекочевали к нам с мусульманского Востока и закрепились именно в криминальном мире. Поначалу действительно ими пользовались только авторитеты, но со временем это стало доступным всем остальным. Дело в том, что многие, первый раз попадая за решетку, хотят поскорее приблизиться к воровскому миру. Некоторые начинают постепенно узнавать эту жизнь, делая для себя какие-то выводы, но большинство ограничивается тем, что набивает себе наколки и учится крутить четки, не вникая в понятия.

– Здорово, Самсон! – поприветствовал меня один из братвы.

– Здорово, – спокойно ответил я и оглядел встречающих.

Все четверо были одеты в черные блестящие робы, причем создавалось такое впечатление, что их пошили на заказ. Одежда была подогнана, как у лучших портных. На головах красовались такие же черные фески. Вообще-то головные уборы заключенных похожи на фуражки французских жандармов. И в правилах исправительно-трудовых учреждений прописано, что каждый арестант должен носить головной убор. При этом не какой-нибудь, а установленный администрацией. В этой зоне носили такие вот фески. Это позже я узнал, что в зоне всегда находились мастера портного дела, которые за определенную плату могли из обычной робы сделать произведение искусства.

– С приездом тебя, Самсон, – сказал все тот же парень из братвы. – Я – Жиган! – Он протянул мне свою руку, и я увидел на ней перстень, по которому сразу определил, что Жиган тоже был на малолетке. – С остальными познакомишься по ходу дела, – добавил он.

Я обратил внимание на то, что каждый из них с интересом рассматривал меня, видимо, мысленно пытаясь сравнить увиденное с тем, что им уже рассказали про меня.

– Пойдем, чифирнем, пообщаемся. Заодно и со смотрящим познакомишься.

Я покосился на баул, с которым неудобно было идти, так как после шмона он напоминал мешок, из которого торчали разные вещи.

– За вещи не беспокойся. Их отнесут в отряд. Кстати, куда тебя распределили?

– Во второй.

– Тогда вообще никаких проблем – это наш отряд. Пойдем! Серый, возьми у пацана баул и неси в отряд! – последовал приказ, и не успел я опомниться, как мои вещи подхватил какой-то мальчишка сомнительного вида и быстрым шагом направился в сторону бараков. На мой немой вопрос Жиган поспешил объяснить:

– Это Керя, наш шнырь. Еще на тюрьме проиграл в карты, теперь вот помогает нам по хозяйству – принеси, подай, иди, не мешай… Ну ладно, пошли в отряд, – он хлопнул меня по плечу, как своего старого кореша.

Отрядом оказался одноэтажный барак, рассчитанный на сто человек. Первое, что бросилось мне в глаза, – чистота. Не такая показательная, конечно, как на малолетке, но везде был порядок. Шконки заправлены, полы вымыты, стены покрашены. Жиган поймал мой удивленный взгляд и не без бахвальства сказал:

– На свои бабки ремонт сделали. Все-таки нам здесь жить.

Позже, когда я побывал в других бараках, то понял, почему в его словах звучала гордость. Во всех остальных помещениях, включая столовую, царила полная разруха. Стены не видели свежей краски, наверное, со времен Сталина, когда была построена эта зона. Деньги на ремонт, скорее всего, выделялись, но оседали в карманах администрации, которая считала, что чем в худших условиях будут находиться осужденные, тем поучительнее для них станет первый срок.

В конце барака, куда мы пришли, находился угол, отгороженный занавесками, сделанными из казенных серых простыней. Издали он напоминал шатер, так как верх тоже был закрыт.

– Вот, Семен, встретили Самсона, все как положено, – сказал Жиган, откинув простынь, служившую входом.

На шконке сидел мужчина лет сорока. В отличие от остальных на нем были спортивные штаны, белая майка, а на ногах красовались кожаные тапочки без задников. Но не только внешность отличала его от других сидельцев. Я сразу почувствовал, что этот человек старше нас не только по возрасту, но и по опыту. В его движениях чувствовалась уверенность, а во взгляде угадывалась какая-то глубина и даже мудрость. Со временем, общаясь с ним, я узнал, что Семен попал на зону за убийство и получил вышку. Просидев в одиночной камере два года в ожидании исполнения приговора, он попал под амнистию, и вышку заменили на пятнадцать лет с отбыванием первого пятерика на крытом режиме. И только после этого он попал на зону, где мы и встретились. Вот так с первого захода Семен успел пройти больше половины воровского пути: побывать в одиночке, посидеть в крытке… Естественно, придя сюда, он сразу стал смотрящим.

– Присаживайся, – кивнул Семен на шконку напротив. – Как добрался?

– Нормально, – ответил я, присаживаясь напротив смотрящего.

– Наслышаны мы о тебе, Самсон. Успел ты себя зарекомендовать с положительной стороны. За активистов срок не добавили?

– Оставили прежний.

– Повезло… Ну что ж, введу тебя в курс дела, а там ты сам решай, как будешь дальше жить, – резко сменив тему, начал смотрящий. – Зона, куда ты попал, хоть и считается черной, но все же здесь не все так, как хотелось бы. Менты всеми правдами и неправдами стараются взять верх, поэтому при каждом удобном случае бросают братву в карцер. Кроме того, общий режим есть общий режим, и многие мужики еще не до конца понимают, к какому берегу им прибиться. Менты обещают условно-досрочное освобождение, и многие на это подписываются, забывая об элементарных понятиях, отказываясь пополнять зоновский общак. Так что сразу предупреждаю, Самсон, придется непросто.

– А я и не надеялся, что попаду на курорт, – был мой ответ.

– Ответ твой я понял, поэтому пока отдохни с дороги. Пацаны тебя сейчас в баню сопроводят, потом поедим, а потом уже и поговорим более основательно. Идет? – Семен протянул мне руку.

– Нормально, – ответил я на рукопожатие.

С этого дня началась моя жизнь на взросляке. Действительно, поначалу было непросто. Менты при каждом удобном случае старались определить меня на кичу, так что, считай, весь первый год я оттуда практически не вылезал. Это сейчас, когда наше правительство стало равняться на Запад, более-менее соблюдать права человека, на зонах постепенно улучшаются условия содержания. А вот раньше там был только один закон – закон хозяина и оперативной части, которые всячески боролись с блатными. К примеру, в карцерах создавались такие условия, что обычному сидельцу достаточно было одного раза, чтобы понять: лучше туда больше не попадать. В маленьком помещении полтора на полтора метра, стены которого были покрыты грубой штукатуркой, не было практически никаких условий для сна. То есть это была настоящая бетонная коробка. Перед тем как посадить в нее очередного нарушителя, на пол выливали ведро воды. Это делалось для того, чтобы полностью исключить любую возможность отдыха днем. Ты мог только либо стоять, либо делать два шага от стены до стены. На ночь, естественно, отстегивались нары, и ты мог немного поспать, но весь день был вынужден проводить на ногах. И так продолжалось пятнадцать суток. Также нарушителям устраивали «день летный, день пролетный», то есть кормили через сутки – отсюда и пошло название. И если многим хватало одного раза побывать на киче, чтобы уяснить для себя, что лучше – жить по правилам, установленным администрацией, или вот так вот мучиться, то братва, а в том числе и я, так или иначе всегда шла вразрез с любыми зоновскими порядками. Поэтому мы и были постоянными клиентами этого, с позволения сказать, заведения.

Но, как говорится, все рано или поздно заканчивается. Закончился и мой срок. Мне предстояло выйти на свободу, где я не был целых четыре года. Я прекрасно понимал, что многое в том мире за прошедшее время изменилось, но и сам уже не был тем мальчишкой, которого все знали как Сергея Кузнецова. Теперь это был молодой человек с жизненным опытом, которого с лихвой могло хватить на пару обычных жизней. Я уже не походил на того бесшабашного доверчивого пацана, готового в любую минуту прийти человеку на помощь. В моем взгляде появилась та жесткость, которая неизбежно вырабатывается у тех, кто прошел тюрьму и зону. Этот взгляд сохраняется у человека на всю оставшуюся жизнь. Я бы назвал его своеобразным отпечатком зоновской жизни. Те, кто наталкивается на такой взгляд, либо теряются, не зная, как им себя вести, либо стараются быстрее избавиться от общества бывшего сидельца. Из-за этого у вчерашнего заключенного, только что вышедшего на свободу, исподволь формируется психология изгоя. Не случайно его окружение, как правило, складывается из таких же «бывших», как он сам. По большей части отсюда и рецидив преступлений со стороны освободившихся из зоны. Им начинает казаться, что только там они могут чувствовать себя свободно. Там, где их уважают, где с ними считаются…

Не обошло стороной это состояние и меня.

Освобождение обрушилось на меня внезапно. В ночь перед выходом на свободу я совершенно не спал, все время думая о том, что меня ждет на воле. Но сколько ни думал я, ни гадал, все равно не мог себе представить той настоящей жизни, поскольку все изменилось – и в первую очередь изменился я сам. Прежние приятели казались мне теперь желторотыми птенцами, а авторитетные урки нашего города пока не могли принять меня как равного. Срок на общем режиме был всего лишь первой, весьма незначительной ступенькой в воровском мире. Только после двух-трех ходок настоящие авторитеты могли обратить на тебя внимание. Безусловно, они знали все о твоей жизни за решеткой и наблюдали за твоими «подвигами», но вот только никто не спешил с выводами. Они могли несколько лет присматриваться к тебе, стараясь понять, что на самом деле тобою движет и готов ли ты пройти до конца однажды избранный путь. Многие из тех, кто изначально становился на воровскую, блатную стезю, даже через десять лет могли отказаться от нее. И многие открещивались, не в силах больше терять здоровье на кичах, жить какой-то непонятной, волчьей жизнью, одной ногой постоянно находясь в тюрьме. Кто просто ломался, кто ссучивался. Вот поэтому воровское сообщество с некоторых пор не спешило приближать к себе новичков, особенно тех, кто, как говорится, еще вдоволь «не нюхал пороху». За воротами меня никто не встречал. По письмам я знал, что мать болела, а друзья, с которыми я расстался четыре года назад, просто не знали, где я нахожусь. В определенный момент я перестал поддерживать с ними всякую связь, считая, что теперь у каждого из нас своя жизнь – у них своя, а у меня своя.

Поначалу я наслаждался свободой, как простой баклан, вырвавшийся из-под пристального внимания караульных вышек: кутил с бабами, сорил деньгами, которые валились на меня невесть откуда. Навещал старых приятелей, быстро обзаводился новыми. Но очень скоро от всего этого устал и все чаще ловил себя на мысли о том, что начинаю если не тосковать, то уж скучать по зоне. Это точно. Скажешь кому-нибудь – не поверят. Но все было именно так. Здесь, на воле, я был одним из многих. Я терялся в толпе. На меня не обращали внимания. А там, на зоне, я был личностью, с мнением которого считались. И от этой ностальгии по жесткому лагерному порядку становилось тошно. Мне все чаще начали сниться наш барак, Жиган, зоновские «движухи». И вообще, чем та жизнь хуже этой, задавал я себе вопрос? Свежий воздух, в конце концов. Работа? Так на то мужики есть, пусть они и вкалывают. А мне скорее пальцы отрубят, чем я возьму молоток в руки или встану к станку.

…В тот день от перепоя трещала голова. Мне подумалось, что мои кореша явно бы не одобрили такого загула – уж слишком лихо я отмечал свое освобождение. Дело в том, что никто из порядочных авторитетов не одобряет затяжные пьяные загулы. Я и сам недолюбливал пьяниц. Но сейчас мне было все равно. В моей голове творилось что-то невообразимое. С одной стороны, я понимал и был даже убежден в том, что выбрал для себя правильный путь. Но, с другой, выйдя на свободу, я увидел, как живет большинство людей, и мне почему-то становилось больно на душе от того, что я уже не смогу стать такими, как они. Клеймо зэка будет преследовать меня до конца жизни. А в те времена это многое решало для обычного человека. И вот, находясь в этих душевных терзаниях, я старался залить свои невеселые мысли алкоголем. В такие утренние часы мне старались не перечить, не злить, понимая, что могут нарваться на жесткий кулак. Я и сам не понимал, где проводил основную часть времени. Меня водили с одной хаты на другую, подкладывали девок, и я удивлялся каждый раз, вспоминая, как они оказались рядом со мной. Все мое окружение состояло из таких же, как я сам, отбывших свой срок арестантов, которые, узнав, какой образ жизни я вел в зоне, старались внести свою лепту в разгул. Так было всегда. Бывшие сидельцы, обычно первоходки, сбиваются в компании, где вспоминают свою зоновскую жизнь, рассуждают о понятиях, иногда ходят на дело – жить-то на что-то надо. Взрослые авторитеты поручают им некоторые дела, типа отвезти грев на зону или проучить кого-нибудь. В таких компаниях я и отдыхал первое время после отсидки.

…Очнувшись, открыл глаза, но не увидел ничего, кроме множества пустых бутылок. Опять незнакомая хата. Из мебели – пара стульев и скрипучий стол, да еще на кухне радио орет.

– Очухался? – раздался голос откуда-то сверху.

Я повернул голову, и в затылке заныло.

– Кто ты? – спросил я незнакомца. – И где все остальные?

– Долго еще собираешься пить да по притонам шататься? – Незнакомец пнул лежащую на полу бутылку, и та, отлетев в угол, завертелась.

– Кто ты такой, чтобы меня учить жизни? – недовольно спросил я, и тупая боль снова запульсировала в черепе.

Незнакомец опустился рядом. Ему на вид было не более сорока: поджарый, с сухим, слегка обветренным лицом, он казался еще моложе. И только всмотревшись, можно было увидеть, как глубоки были морщины. Ворот рубашки слегка оттопырился, и я увидел на его груди наколку – крест с двумя ангелами по бокам. Такая наколка могла принадлежать только человеку из воровского окружения.

– Умойся и приведи себя в порядок! – Это была даже не просьба, а скорее приказ. – С тобой хотят поговорить, Самсон.

Через час я уже находился в одной из ростовских квартир в окружении серьезных местных авторитетов. С этого момента моя жизнь мне уже не принадлежала.

В тот момент я еще не знал, что по Союзу прокатилась волна арестов среди воров в законе, и они приняли решение подтянуть к себе молодых, наиболее перспективных в воровских делах парней, уже понюхавших зону, чтобы со временем восполнить потери в воровском сообществе. Моим наставником стал вор по кличке Ермак. До того как стать вором в законе, он звался Фокусником. Это погоняло Ермак получил за то, что умел виртуозно совершать карманные кражи. Он был главным среди ростовских воров и пользовался большим уважением, поскольку скрупулезно соблюдал все воровские каноны. Даже выход на свободу он воспринимал как наказание. Если ему и доводилось покидать зону, то, как правило, ненадолго и по уважительной причине.

Вся жизнь Фокусника была примером для остальных воров. В общей сложности он провел за решеткой больше тридцати лет. Всегда подтянутый, Ермак имел строгую осанку командира и выглядел значительно моложе своих шестидесяти с хвостиком. Первый раз он сел подростком, когда ему едва стукнуло четырнадцать. Начинал простым карманником на вокзале. К двадцати годам он достиг такого мастерства, что с ним трудно было тягаться самым опытным ворам. Шутки ради он вытаскивал у зазевавшегося прохожего из кармана часы и так же незаметно клал их обратно. Тогда-то и прозвали его Фокусником. Однако к ремеслу карманника парень вскоре охладел и стал специализироваться на квартирных кражах. Но и здесь в короткий срок он достиг такого уровня, которого обычный вор не успевает приобрести и при пятилетнем стаже. Фокусник без труда открывал любые замки, и чем сложнее они былы, тем интереснее казалась ему работа. Именно работа, поскольку содержимое квартир его как бы не интересовало вовсе.

Когда в первый раз в свои четырнадцать лет он попал за решетку, то был просто Костиком-фокусником. Но уже тогда воры подметили в нем характер. В обиде на необъективное следствие Фокусник отказывался работать и очень скоро попал в отрицалово. На свободу он вышел другим. Это был не тот подросток-шалопай, слонявшийся без дела по паркам и вокзалам, а человек, слову которого внимали даже урки со стажем. В свои двадцать лет он уже сделался признанным авторитетом. Принципиальный и правильный, он во всем любил порядок. Именно тогда ему за его крутой нрав и некоторую схожесть дали погоняло Ермак. Мужики с восхищением вспоминали, как вел себя смотрящий Ермак, когда попадал на зону. Ему до всего было дело. Повара его, к примеру, боялись как огня. Никто не смел ослушаться Ермака. Как-то в зоне ему не понравилась баня, и он добился, чтобы выстроили новую.

Социальная среда потеряла в лице этого человека личность – он мог бы с успехом возглавить завод или даже министерство. Но судьба распорядилась иначе… Зато преступный мир приобрел в его лице заступника.

Ермак, как настоящий вор, одинаково отстаивал интересы не только воровской элиты, но и последнего обиженного.

– Все мы мотаем срок, – справедливо рассуждал он. – Всем здесь не сахар – что ворам, что мужикам, что петухам.

Однажды на зоне ему пришлось наказать приблатненного арестанта, который, ошалев от скуки, стал лупить петухов, просто так, беспричинно. Тогда пахан петухов обратился к Ермаку за справедливостью. Смотрящий – это как высший третейский суд в зоне, за которым остается последнее слово. Ермак внимательно выслушал делегацию, потом велел привести к нему беспредельщика.

– Сколько ты сидишь?

– Три года.

– Три года?! – удивился Ермак. – На зоне три года – это не срок. Ты еще на толчок ходишь домашними пирожками. А те петухи, которых ты избивал, сидят по десять лет, и многие из них, в отличие от тебя, приносят пользу зоновской жизни. К примеру, тот, которому ты дал пинка, перед тем как стать обиженным, семь лет в отрицалах ходил, а такое не каждый может выдержать. Я просто удивляюсь, почему они тебя вообще не пришили, как бешеную собаку. Что же у нас на зоне будет твориться, если каждый начнет просто так от скуки душить петухов? Совсем порядка не будет. Сначала петухов будут лупить, а потом и друг на друга попрут? Меня сюда законники прислали, чтобы беспредела не было, и я жизнь свою положу, если надо будет, а всю заразу отсюда повыведу!

Провинившийся арестант стоял навытяжку перед Ермаком, будто смотрящий был генералом. Впрочем, на зоне порядки были сродни армейским. А у Ермака вид – вполне боевой. На щеке шрам, губа рваная, а голос такой хрипоты, что можно было подумать, будто он командовал в боях, перекрывая криком канонаду. Властью он обладал куда большей, чем иной из генералов. Одного движения бровей было больше чем достаточно, чтобы провинившегося изметелили до крови.

Ермак удобно разместился на нарах. Под спиной подушка, по обе стороны адъютантами застыли «стремящиеся», готовые выполнить любое его приказание. Однако Ермак никогда не торопился принимать решения. Бескорыстно преданный только одному богу – воровскому лагерю, он больше всего боялся оказаться несправедливым и сейчас тщательно оценивал молодого арестанта, чтобы в горячке не подвести под его жизнью роковую черту. Он как бы прикидывал, что из парня может выйти лет через десять и будет ли он полезен воровскому делу? И понял: дальше он не пойдет. Очень скоро поймет, что для того, чтобы стать порядочным авторитетным арестантом, железных кулаков недостаточно, должны быть еще и мозги.

– Мне сказали о том, что в бане ты зацепил одного из петухов и трахал его, как хотел. Конец задымило? Согласно понятиям, ты вначале должен был подойти к пахану петухов и переговорить с ним о том, что конец загасить хочешь. Ты должен был заплатить за удовольствие – таков порядок.

– Виноват я, Ермак, прости, – пробубнил «обвиняемый».

– А ты у петухов спросил? Захотят ли они тебя простить?

Петухи молчали.

– Значит, сделаем так. Оставшийся срок ты будешь жить так, чтобы о тебе не было слышно. Если еще раз я узнаю, что ты поднял свою гриву и стал качать перед кем-то права – окажешься в петушатнике. Так что поддержки от авторитетов не жди. Никто за тебя мазу тянуть не будет. Теперь ты сам по себе.

Арестант молча выслушал смотрящего и, опустив голову, побрел прочь из барака. На лицах петухов проскользнула ухмылка. Своим решением Ермак лишил беспредельщика самого главного – поддержки. А это означало, что теперь каждый мог в рамках понятий наехать на него. Даже те же самые петухи могли сделать ему темную.

Ермак был не только справедливым, но и правильным вором. В колониях, где он появлялся, непременно организовывались группы неповиновения, начинали собираться деньги на благое дело. Он не забывал одного из самых главных законов вора – никаких разговоров с администрацией. И даже к хозяину его нельзя было привести силой. Преодолеть сопротивление дюжины личных телохранителей, готовых в любую минуту вступиться за своего лидера, было непросто. И даже если бы их удалось раскидать, трудно было предугадать, как бы стала проходить беседа. Зона могла просто выйти из повиновения.

Ермак никогда не расставался со своей охраной. Шесть человек постоянно следовали впереди и столько же шли сзади. Всюду, где бы он ни находился, они неизменно составляли его окружение.

И все-таки однажды администрации удалось перехитрить опытного вора и изолировать его от остальных. Это случилось после работы. Его задержали на выходе из проходной, когда вперед прошли первые шесть человек. Остальных под предлогом досмотра задержали на несколько секунд. И этого было достаточно, чтобы группа захвата сокрушила законного вора. Ермак от досады скрежетал зубами, глухо матерился и грозил, грозил… Ни одна из его угроз не оставалась пустой. Об этом знали не только приближенные, но и администрация. И если он говорил, что лагеря поднимут бузу, то так оно и должно было случиться.

О беспределе, который сотворили с Ермаком, узнали не только ближайшие лагеря. Буза ураганом пронеслась по всем зонам бывшего Союза. Зэки ломали станки, жгли бараки. Все это напоминало гражданскую войну. И только пулеметы сторожевых вышек сдерживали многотысячную армию заключенных. Бузу усмиряли силой, в зоны вводили войска, следственные изоляторы были набиты до предела, но это лишь подстегивало бунтовщиков. Зэки пускали в ход заточки и все, что попадалось под руки. Однако лагерная администрация, ломая сопротивление, твердо стояла на своем, намереваясь перевести Ермака в «Белый лебедь», известную пермскую тюрьму.

Каждый вор, едва только входил в ворота этой тюрьмы, как бы мгновенно лишался былого авторитета. Эта тюрьма среди прочих числилась особой – она была создана для таких непокорных, каким был Ермак. Там творила беспредел группа обиженных, которые, пройдя через мытарства лагерей, претерпели унижение и презрение и обозлились на весь преступный мир. Именно к ним подбрасывали воров в законе. Они били законников, требовали отказаться от титула, опускали до своего уровня.

«Белый лебедь»… Во всей России не было арестанта, который не содрогнулся бы от этих двух слов. Все знали про то, что творилось на этой тюрьме. О ней ходило множество историй, одна страшнее другой.

На очереди был Ермак. Связанного, но не сломленного, его внесли во двор тюрьмы. С этого момента вора в законе не стало. Был просто осужденный по такой-то статье.

Ермак отказывался есть – его кормили насильно. Он отказывался работать – его сажали в карцер. Оставалось единственное средство, способное усмирить его гордыню. Это была камера, где сидело пятеро таких же воров в законе, как он сам.

Начальником пермской тюрьмы был Царев Иннокентий Петрович. Подчиненные между собой называли его Царем, заключенные – Иудой. Пройдя путь от прапорщика до полковника, он решил создать своеобразную фабрику по ликвидации воров в законе. И добивался этого всеми возможными и невозможными способами. За это он получал премии и поощрения от вышестоящего начальства, и это еще больше подстегивало его на самые изощренные действия. Воров в законе сажали в одну камеру. Все они были равны и в одинаковой степени признаны воровским сообществом, но каждый из них помнил о том, что ни один из законников не может даже замахнуться на другого, такого же, как он. Однако, оказавшись в замкнутом пространстве, они с трудом выносили друг друга. Раздражение очень быстро перерастало в откровенную ненависть, и частенько кого-нибудь выносили из камеры с раздробленным черепом. Секрет был прост: каждый день требовалось убирать в камере и выносить парашу. Но достаточно было притронуться к ней, чтобы потерять величие законного вора. Слух о бесчестии молнией разносился по всем пересылкам и лагерям. Пребывание воров в одной камере напоминало опыт с крысами, когда в клетке остается одна, самая сильная. А потом сильнейших опять сажают вместе, и снова остается только одна.

Вот в такую тюрьму и попал Ермак. Он прошел перековку по полной программе. Целый год сидел в одиночной камере. Был не раз бит. А когда его поместили в одну камеру с законниками, оставался верен своим воровским принципам. Он видел, как на его глазах один за другим падают идолы, те, на кого он всегда старался равняться. Один хотел покоя, другой желал свежего воздуха, третий помышлял о свободе. Он видел, как плакали опущенные воры, как они выносили парашу. Ермак дал себе слово, что лучше умрет, чем притронется к пропахшему мочой ведру.

Слухи о бесчестии воров распространяла сама администрация, которая была заинтересована в ниспровержении авторитетов, однако наружу не просочилось ни одного слова, которое могло бы опорочить Ермака. Именно после «Белого лебедя» в нем появилась непримиримость, которая сделала его столь авторитетным в уголовном мире. Он сумел сделать то, что до него не удавалось никому. Из «Белого лебедя» он вышел тем, кем и вошел, – вором в законе. Только характер у него стал более жестким. Он не прощал ни малейшего отступления от воровских традиций и принципов. Любое вольное толкование воровской идеи воспринималось им как предательство; многие из прежних воров, сломленных когда-то «Белым лебедем», были объявлены им ссученными, и ничто не могло спасти их от праведного гнева. Бывших законников находили с распоротыми животами в подворотнях, с простреленными головами в притонах.

Вот таким человеком, сын, был мой первый наставник. Вот почему долгое время я был предан воровской идее старой формации. Смотря на таких людей, как Ермак, ты волей-неволей сам стараешься быть похожим на них. Живешь их идеями, их мыслями, их поступками. И только с годами ты осмеливаешься ставить под сомнение их принципы и начинаешь думать самостоятельно…»

* * *

Я отложил в сторону ручку. Время подходило к отбою, и мне надо было приготовиться к встрече с Графом. Он появился за полчаса до полуночи, но перед ним в моем проходе нарисовался Кот из Краснодара, которому я обещал помочь с деньгами.

– Ты просил прийти, Самсон… – Кот нервно топтался передо мной в проходе.

– А ты сам-то что предпринял? Или только на меня надеялся? Я ведь тебе ничего конкретного не обещал.

Глаза проигравшего каталы увеличились вдвое.

– Ну как же, Самсон?.. – Кот был явно растерян.

Время поджимало, и я не стал больше испытывать его, а просто достал деньги и отдал ему. Пересчитав их, Кот затараторил:

– Я все отдам, Самсон! Гадом буду, все отдам; скажи только, какой срок?

– Наш разговор еще не окончен. После за тобой придут, будь готов и не спи.

Должник пристально посмотрел на меня, и его рука с деньгами дернулась в мою сторону, но я успокоил его:

– Не гони, Кот, ничего страшного с тобой не случится, обещаю.

– Я верю тебе, Самсон. – Катала спрятал деньги и пошел к себе.

В такой непростой ситуации любой проигравший мог стать оружием в чужих руках, и Кот понимал это как никто другой. Он находился между молотом и наковальней. С одной стороны, через полчаса ему надо было отдать долг, чтобы не стать фуфлыжником, а с другой – беря у меня деньги на отдачу, он не знал, что я могу потребовать взамен, – деньги-то были немалые. Я запросто мог вложить в его руку нож и отправить, предположим, к Графу или еще к кому-нибудь, даже к поднадоевшему оперу. Этого Кот и боялся. Ведь он не был блатным, а значит, прежде всего, хотел спокойно досидеть свой срок. Но я не собирался делать из него «торпеду». По сути, я и сам еще не знал, каким образом использую Кота; но внутреннее чутье подсказывало мне, что, помогая ему, я поступаю правильно. В сложившейся ситуации он мне еще пригодится.

Не прошло и десяти минут после ухода каталы, как появился Граф. Он пришел один, без своих корешей, и это о многом говорило. К его приходу я уже договорился с бригадиром, чтобы наш разговор прошел в кабинете начальника отряда.

– Ну что, где говорить-то будем, Самсон? Здесь? – Граф вел себя естественно, и это свидетельствовало о том, что он пришел, как говорится, не с камнем за пазухой.

– Нет. Есть место поспокойнее. Пошли, – я указал ему на дверь из отряда.

Выйдя на лестничную площадку, он остановился, не зная, куда идти дальше. Я показал ему на дверь начальника отряда и заметил, как округлились его глаза.

– Туда? – Он явно не понимал, шучу я или говорю правду.

– Там нам никто не помешает, – усмехнувшись, ответил я.

Когда мы остались вдвоем, Граф без всяких вступлений начал:

– Я хочу открыть на промзоне мебельный цех. Мастера у нас сам знаешь какие – такую мебель начнут делать, что будет разлетаться, как горячие пирожки. Но надо только, чтобы была еще и ночная смена. Тогда мы сможем толкать эту мебель налево тем же ментам, а это, как ты сам понимаешь, хорошие бабки в общак.

– Задумка хорошая. Если ты пришел спросить одобрения, то я только «за». Сейчас уже надо думать, как самим выживать в зоне, а соответственно, и налаживать что-то серьезное вроде того, что ты сейчас предложил.

– Это еще не все, Самсон.

– Говори.

– Ты знаешь, что я совсем недавно пришел в зону. Контактов с ментами у меня никаких, – Граф развел руками.

– Ну, и?..

– Я думаю, что о производстве мебели надо будет договариваться тебе. Тебя они уже знают, да и смотрящего больше послушают, нежели вновь прибывшего блатного. Согласен?

Смысл в словах Графа, конечно, был, но вот то, что я узнал от Матроса, заставляло меня хорошенько подумать, прежде чем дать ему ответ.

– А ты понимаешь, Граф, что если я добазарюсь с ментами, то должен буду и отвечать за то, что там ничего не случится? На других условиях они не подпишутся. Да только вот ходить на промзону мне совсем не хочется.

– Да ты что, Самсон?! За все эти дела я лично буду отвечать. Неужели ты думал, что я это дело доверю кому-то еще? Я собираюсь открыть там целое производство, а им надо руководить…

Граф говорил так искренне, с огоньком, что у меня не возникло никаких сомнений, что у него все получится.

– Хорошо, Граф. Завтра же отправлюсь к «хозяину» и перетру с ним о твоих делах. Но знай! – Я поднял кверху указательный палец. – За все происходящее ты будешь нести полную ответственность передо мной. Там не должно происходить ничего такого, за что менты потом на нас всех собак спустят. Будешь отвечать за все лично.

– Какой базар, Самсон! Ты только договорись.

На том и порешили.

Вернувшись к себе, я сразу отправил шныря за Матросом. Он был неподалеку и поэтому через пять минут уже сидел напротив меня. Рассказав ему о нашем с Графом договоре, я спросил его мнение по этому поводу.

– Не кажется ли тебе, Самсон, что за всем этим кроется какая-то засада? Не может ли быть так, что Граф в какой-то момент понял, что вот так просто он тебя не подвинет с места смотрящего, и решил идти другим путем? – вопросом на вопрос ответил Матрос.

– Какое отношение к этому имеет открытие цеха на промке? По-моему, тут все чисто.

– Ну, к примеру, Граф через какое-то время отпишет ворам, что замутил такую тему и деньги в общак собрал немалые, а ты, мол, не при делах.

– Запомни, Матрос: никакой вор не станет верить блатному со стороны, это во-первых; а во-вторых, каждый понимает, что такие дела без смотрящего не делаются. Так что ты напрасно волну гонишь.

– Ну, смотри, Самсон, тебе виднее. Но я бы не доверял этому Графу на все сто.

– А я не собираюсь оставлять его без присмотра… – Мне пришла в голову неожиданная идея, и я отправил шныря за Котом.

Конечно же, я предполагал, что Граф неспроста решил замутить эту тему с цехом, но только вот что за этим всем скрывалось, я пока до конца не понимал.

Кот появился в моем проходе, когда мы с Матросом уже закончили наш разговор.

– Я слушаю тебя, Самсон… – Катала говорил с придыханием, и я понял, что он бежал со всех ног.

– Присядь, – я показал на шконку напротив себя.

Было видно, что Кот находится в растерянности, не зная, чем закончится наш разговор.

– Рассчитался с долгом? – первое, что спросил я у каталы.

– Да.

– Теперь слушай сюда, Кот. Завтра ты пойдешь к своему начальнику отряда и напишешь заявление на выход на промзону.

– Зачем, Самсон? Я ведь не работяга, я – катала. Что я там буду делать? Сетки вязать?

– Это уже твои дела, что там делать. Если голова на плечах есть, то найдешь, как выкрутиться, а если нет, то будешь норму сдавать бригадиру, – я немного повысил голос, чтобы он понял, что я не шучу.

Немного подумав, Кот согласился.

– А зачем все это? – Теперь у каталы в глазах появился интерес. Как это бывает с любым игроком, в нем проснулся азарт.

– Придет время – узнаешь. А сейчас иди.

После ухода проигравшегося каталы Матрос поинтересовался:

– Что-то я тоже не понял, на хрена ты его на промку заставил пойти?

– В скором времени нам понадобится там свой человек, и нет никого лучше, чем этот Кот. Забыл, сколько я ему бабок отвалил? За свой долг он будет землю рыть носом, – объяснил я Матросу свой замысел.

На этом мы разошлись. Спать не хотелось, и я решил продолжить свое письмо сыну.

«… С того самого момента, когда Ермак стал моим наставником, во мне многое стало меняться. Я постигал не только законы воровской жизни, но и жизни вообще. Я участвовал в разборках, был на сходняках, ходил на дело. Постепенно все вопросы по поводу моего присутствия среди верхушки ростовского воровского сообщества отпали сами собой. Я как бы стал неотъемлемой частью всеми уважаемого вора. Но, кроме братвы, за воровской жизнью постоянно следили менты. Они были прекрасно осведомлены, кого именно «взяли под крыло» и кто в ближайшее время может занять место стареющего авторитета. Естественно, они не собирались ждать, пока тот или иной наставник вроде меня достигнет определенного статуса, и старались всеми правдами и неправдами избавиться от молодых дарований. Ермак не раз предупреждал меня о «ментовских прокладках» и советовал всегда быть начеку. Но вот однажды вечером он срочно вызвал меня на свою квартиру для серьезного разговора. Жил он, как было положено вору того времени, на хате у одного из своих корешей, пока тот парился на нарах.

– В общем, так, братва, – начал Ермак, когда все собрались. – Наступают не самые лучшие времена. – Он обвел всех присутствующих суровым, но усталым взглядом. – Нам удалось узнать, что менты готовят очередную акцию против нас. А именно: теперь они решили поменяться местами со своими коллегами. В каждый город будут присылать специальную группу, которая получит все полномочия для борьбы с нами. А это значит, что нужно ожидать очередного ментовского беспредела. Приезжих нельзя будет ни запугать, ни подкупить, поскольку мы ничего о них не знаем. Остается только переждать этот момент. С сегодняшнего дня старайтесь не рисоваться в общественных местах и не таскать с собою ничего запрещенного. Я имею в виду пики или стволы. Но это не значит, что мы будем отсиживаться и дрожать в страхе, как крысы. Все главные дела – такие, как подогрев зон и пополнение общака, – остаются, как и прежде, только теперь все надо делать очень осторожно и, повторяю, поменьше светиться. Мы пока не знаем точно, но, возможно, менты попытаются внедрить к нам кого-нибудь из своих, так что всех залетных фраеров проверять и перепроверять.

Ермак не любил говорить долго, и на этом сходняк был закончен. Я вместе со всеми собрался было уже уходить, однако он задержал меня:

– Останься, Самсон, разговор есть.

Закрыв за остальными дверь, Ермак положил мне руку на плечо и предложил:

– Пойдем, выпьем по пятьдесят граммов; парень ты уже взрослый, да и мне расслабиться не помешает.

Когда мы уселись за столом, он достал початую бутылку водки и два граненых стакана. Налив по половине, он отставил бутылку и, подняв руку над столом, сказал:

– За всех порядочных сидельцев, которые сейчас находятся в тюрьмах и лагерях.

В ответ я просто кивнул, и мы выпили. Закусив нехитрой снедью – солеными огурцами и картошкой, – Ермак продолжил:

– Понимаешь, Самсон, тот ментовской беспредел, о котором я говорил, коснется всех, в том числе и тебя. Менты будут лютовать как никогда. С нами, авторитетами, им, конечно же, будет не просто справиться, и они об этом прекрасно знают, поэтому всю свою злость будут вымещать на таких, как ты. Подобное уже было в моей жизни, и я видел, как многие не выдерживали подобного прессинга и отказывались от всего, чему их учила воровская жизнь. Многие, не буду скрывать, просто ссучились, некоторых убили в подвалах тюрьмы… – Ермак тяжело вздохнул, произнося эти слова.

– Не хочу попросту базарить, но уже был готов к такому повороту, когда избрал свой путь, – ответил я.

Ермак поднял глаза и пристально посмотрел на меня.

– Я верю тебе, Самсон, но, знаешь, есть в жизни моменты, когда у человека отбирают самое последнее – надежду. Вот тогда и наступает момент истины, когда ты остаешься наедине сам с собой и только самому себе можешь дать ответ на вопрос, для тебя эта дорога или нет… Я хотел тебе сказать, что, возможно, впереди тебя ожидает настоящая мясорубка, после которой ты либо можешь сломаться, либо стать на много ступеней выше как для самого себя, так и для остальных.

Ермак специально не говорил открытым текстом, но я отлично понимал, о чем идет речь. Ведь те, кому окажется по силам преодолеть все ментовские козни и остаться преданным воровскому делу, смогут не только завоевать себе должный авторитет, но и со временем получить возможность самим стать ворами в законе. Так было всегда: высшей ценностью были не лихие разговоры, а каждодневная жизнь по понятиям. Только пройдя все изоляторы, карцеры, одиночки и ментовской беспредел, человек мог добиться самого высшего положения...»

* * *

Но тогда я еще не представлял, что со мной произойдет в ближайшее время, и наивно считал, что годы, проведенные на зоне, меня кое-чему научили.

Как и было велено Ермаком, братва теперь в основном тусовалась по окраинам Ростова, изредка появляясь в центре. Каждый день до нас доходили слухи об очередном аресте кого-нибудь из наших. Но за что и куда их отвозили, никто не знал.

Как-то вечером я возвращался домой и был слегка подшофе после дружеских посиделок, на которых мы отметили выход на свободу одного из моих корешей. Пройдя «огородами», мне оставалось только перейти безлюдную улицу, как вдруг непонятно откуда возле меня остановился старенький неприметный автобус, на котором раньше возили заводских рабочих. Вначале я подумал, что шофер заблудился и хочет спросить дорогу, но уже в следующую минуту понял, что это далеко не так. Из автобуса выскочили несколько человек и без всяких разговоров стали лупить меня дубинками. Я попытался сопротивляться, не понимая, что происходит, но чей-то железный голос произнес:

– Не дергайся! Милиция! Специальный отдел! – И тут же приказал: – В машину его!

Меня уложили на грязный пол автобуса, уткнув лицом вниз и не давая рассмотреть лица нападавших. В те годы таких зверских налетов со стороны ментов практически никогда не было, и поэтому моей первой попыткой было желание восстановить справедливость. Я попытался встать со словами:

– Да вы что, менты, вообще охренели?! Живого человека палками бить?!

Но в тот же момент на меня набросились все те же несколько человек и, не говоря ни слова, продолжили наносить удары куда попало. Через минуту я потерял сознание…

Пробуждение мое было болезненным и тяжелым. Я с трудом мог вспомнить, что же со мной произошло и где я нахожусь. Сначала вернулась боль, резкая, заставлявшая ежесекундно морщиться и чем-то напоминавшая зубную, но только во всем теле. У меня было такое ощущение, что болела каждая клеточка моего молодого организма. Чуть позже слух начал различать окружающие меня еле слышные звуки. Точнее, они были похожи на шорохи. Потом появился странный металлический вкус во рту. Я попытался «включить» зрение, но у меня это вышло не сразу. Сначала появился чей-то силуэт, потом чье-то расплывчатое лицо, похожее на размытые бесформенные кляксы. Проморгался – не помогло. Тогда я постарался протереть глаза. Но и тут у меня плохо получилось. Опухшие пальцы почти не слушались. Наконец я притронулся к чему-то вязкому и липкому. Это была засохшая кровь. Ею было покрыто почти все лицо, включая и волосы.

– Очнулся, брат? – услышал я рядом с собою голос явно с кавказским акцентом. – Подожди, я сейчас…

Послышалась какая-то возня, потом шаги и наконец снова прозвучал тот же голос.

– Не трогай лицо, заразу можешь занести. – Осторожно убрал мою руку этот человек. – Лучше вымыть и протереть чистым куском одежды, – посоветовал он.

На мое лицо неожиданно стала стекать холодная влага. Попав в свежие, едва покрытые корочкой свернувшейся крови раны, она вызвала у меня новый приступ боли.

Я не выдержал и застонал сквозь зубы.

– Терпи, брат, – спокойно сказал незнакомец. – И не вставай пока. Сейчас слегка оботру – легче станет…

В следующую секунду послышался треск какой-то ткани. Незнакомец аккуратно, стараясь не причинить мне боль, стал промокать влажным куском тряпки мое лицо, в основном густо залепленные бурой пленкой веки.

Когда я открыл глаза, то увидел склонившееся над собой болезненное, худое, поросшее сантиметровой щетиной мужское лицо. На вид человеку было лет сорок. С чуть тронутыми сединой вьющимися волосами, умными карими глазами и гордым орлиным профилем он был похож на кавказца, только что спустившегося вниз со своих родимых гор. За спиной мужчины виднелся закопченный, в сырых разводах потолок с тускло горящей лампочкой в сетчатом наморднике.

Я понял, что нахожусь в камере, но где именно, не представлял – голова отказывалась работать напрочь.

– Где я? – с трудом разлепив разбитые в кровь губы, спросил я у кавказца.

– В камере, брат, в камере.

Видя, что его ответ меня не совсем удовлетворил, добавил:

– В КПЗ.

Я огляделся. Камера, в которой я находился с этим кавказцем, была похожа на каменный мешок. Подобные помещения мне доводилось встречать в своей жизни, но все-таки меня сильно удивило, что такой «мешок» находится в КПЗ. Она была размером приблизительно три на четыре метра, с кое-как оштукатуренными лет полтораста назад кирпичными стенами и высоким потолком, забранным изнутри решетками. В углу рядом с дверью располагалась дырка параши, из стены куском торчала ржавая труба без вентиля, из которой капала и стекала к дырке в полу ржавая мутная вода. Во времена Союза хотя бы раз в год выделялись деньги на ремонт камер временного содержания, и даже если половина из них уходила в карман начальника милиции, то все равно какие-никакие человеческие условия для каторжан старались поддерживать. А здесь складывалось такое ощущение, будто ты попал в какое-то Средневековье. Позже я узнал, что менты специально создали такую жуткую обстановку, чтобы влиять на задержанных авторитетов не только физически, но и морально.

Больше в камере ничего не было, даже нар. Я сидел прямо на холодном бетонном полу, на котором кое-где просматривались кляксы запекшейся крови. Видимо, моей собственной.

– Спасибо тебе, – поблагодарил я сидящего рядом кавказца. – Меня Самсоном зовут.

– Не за что, брат, – вздохнул кавказец. – Я Биджо Тбилисский. Слышал о таком?

– Нет, – покачал я головой.

Минуты две мы помолчали, думая каждый о своем.

– За что тебя так менты уделали, брат?

Я задумался. Действительно, за что? И тут в моей голове всплыл недавний разговор с Ермаком, который предупреждал меня и всех остальных о том, что наступают далеко не лучшие времена. Тут же мне вспомнилось его предупреждение о всевозможных ментовских прокладках, которые они могут подстроить. Я повернул голову и внимательно посмотрел на своего соседа. «А не специально ли тебя сюда посадили?» – подумал я про себя, а вслух ответил:

– Пока сам не знаю, за что, но, думаю, позже они сами объяснят. А тебя за что? – тут же спросил я у кавказца.

Помолчав немного, сокамерник повернул голову и, скрипя зубами, выдавил из себя:

– Мне легавые изнасилование двенадцатилетней девочки шьют. С такой поганой статьей больше суток в камере не живут…

Судя по реакции Биджо, который сразу отвел свой взгляд в сторону, на моем лице после его признаний отразилось именно то, что и должно было отразиться на лице любого нормального человека – презрение. Презрение к подонку, совершившему одно из самых гнусных преступлений – изнасилование малолетней девочки. За такую делюгу изверга не просто опускали, а каждодневными избиениями и истязаниями либо просто лишали жизни, либо заставляли самого полезть в петлю. Подобные ЧП даже не считались чем-то из ряда вон выходящим, так как и менты, и арестанты относились к таким уродам одинаково.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – глядя в стенку, с болью в голосе прошептал кавказец. – Но Бог тому свидетель, я не заслуживаю твоей ненависти. И если я прикасался к этой девочке, то лишь для того, чтобы погладить по голове или поцеловать в щечку перед сном… Меня подставила ее мать. А ее заставили менты. Эти псы поганые долго не могли придумать, как достать меня, и наконец нашли самый циничный способ. Один опер придумал, как меня можно не только посадить за решетку, а уничтожить полностью. Причем чужими руками. Не веришь, да, Самсон?

Я смотрел на грузина и пытался понять, кто же он на самом деле. С одной стороны, если бы он был подсадной уткой, то придумал бы какую-нибудь другую историю, но уж никак не про изнасилование малолетки. Да и внешне он был не похож на насильника, которых мне нередко приходилось встречать по первому сроку. В нем чувствовалась человечность и воля. А такие люди на подобное не способны. На тот момент я уже мог разбираться в людях.

– Я тебе не судья, Биджо, – после продолжительного молчания ответил я.

Я знал, иногда случается, что малолетние шлюхи затягивают мужиков в постель, а потом грозят написать заявление об изнасиловании. Но чтобы такое вытворяли в двенадцать лет, слышать не приходилось.

Своими словами я дал ему понять, что пока не верю ему до конца, а значит, буду относиться соответственно. В тюрьме это называется поставить человека под сомнение. Когда у кого-то выявляется какой-нибудь «косяк» по жизни, но человек не хочет этого признавать, то до полного выяснения его ставят под сомнение. Это, конечно, не значит, что человек переходит в касту чушкарей или опущенных, но все же многие предпочитают не общаться с ним, полагая, что дыма без огня не бывает.

Биджо долго смотрел в стену, а потом сказал совсем не то, что я ожидал услышать. Медленно подбирая слова, он начал рассказывать свою историю:

– Я, брат, бродяга по жизни. И одиночка. У меня свой мир и свои законы. Мне сорок два года. Ни одного дня в своей жизни я не ишачил на государство. Нет, я, конечно же, уважаю авторитетных людей и воровской закон и всегда старался жить по понятиям, но все же оставался одиночкой. Два раза сидел от звонка до звонка. В общей сложности восьмерик. Первый раз пять, и потом еще трешку за карман. Вышел два года назад. Случайно на улице познакомился с одной женщиной. Ее зовут Людмила. Шел как-то ночью и слышу шум, крики. Оказалось, двое залетных гопстопников решили сумку у нее тиснуть, а там вся зарплата. Я к ним, хотел по нормальному побазарить, объяснить, что не ту приперли, богатых надо на гоп-стоп ставить, – а они в бутылку полезли. Один из них нож достал и стал меня им пугать – мол, шел бы ты куда подальше, мужик. Ну а у меня со здоровьем всегда все в порядке было. Свои восемь лет по большей части спортом в лагере занимался, так что справиться мне с этими залетными не составило никакого труда. Правда, ножом они меня все-таки зацепили. Не сильно, но крови было много. Вернулся назад, сумочку отдал. Людмила, как увидела кровь, вцепилась в меня, говорит, никуда не отпущу, пока не перебинтую, – медсестрой она оказалась. Я, разумеется, не возражал.

Я слушал кавказца и все больше понимал, что этот человек не мог решиться на то, что ему шили менты. Опять мне вспомнились слова Ермака о том, что менты могут пойти на самые гнусные подлянки; видимо, Биджо был одним из тех, от кого они решили избавиться подобным образом. «Интересно, что они мне хотят предъявить?» – подумал я про себя, смотря на кавказца, который тем временем продолжал:

– В общем, больше мы не расставались. Остался я у нее жить. Да и дочь ее от первого мужа ко мне привязалась. Людмила продолжала работать медсестрой в больнице, а я, когда надо было, ходил на дело. Иногда по трое суток не появлялся, но она никогда не спрашивала, откуда деньги, где я был и как зарабатываю. Ей вполне хватало, что мы вместе и нам хорошо. А потом примерно через полгода к нам в дом среди ночи завалились менты и забрали ее в отделение. Меня тогда как раз не было дома, я обо всем узнал утром от соседки. Оказалось, что главный врач приторговывал на стороне дефицитными лекарствами, а когда Людмила его застукала, предложил ей войти в долю, от чего она, естественно, отказалась. Тогда эта падла сам подстроил так, что в больничном шкафчике Людмилы были найдены эти лекарства, а ее саму ждал немалый срок.

А потом на допросе Людмила случайно проговорилась, что у нее есть сожитель, то есть я. Тогда мусора за это ухватились – думали, что я могу быть причастен к продаже лекарств. Пробили по архиву, а когда узнали, кто я такой, чуть не обделались от радости. Как же, старый знакомый! Биджо Тбилисский! Знаем, знаем такого. Связались с операми, которые меня прошлый раз брали. Те говорят, что, мол, недавно откинулся, но сейчас на него ничего нет. Но вот в прошлый раз он нам крови попортил, а на суде получил по минимуму. Так что надо упаковать по полной. Но только теперь наверняка. Тогда эти псы и придумали подставу с изнасилованием. И поставили Людмилу перед выбором: или она идет на зону за сбыт лекарств, или ее прямо сейчас выпускают под подписку, гарантируя, что на суде она пойдет как свидетель. За это она должна убедить свою дочь написать заявление о том, что я неоднократно силой принуждал ее вступать в сексуальный контакт. В том числе – в особо циничной и извращенной форме. Потому что это уже никакой экспертизе не поддается.

– Что это? – не сразу сообразил я.

– Ты что, маленький? – отмахнулся Биджо. – Не знаешь, что менты в своих сортирных бумажках извращениями называют?

– А, ты вот о чем…

– Короче, не смогла Людмила от дочки отказаться, – с грустью в голосе, но без всякой обиды на свою женщину констатировал Биджо. – Она сама из Сибири, родственников никаких здесь нет, так что если бы ее осудили, то дочку отправили бы в детский дом до конца ее срока. А что там с детьми вытворяют, ты, наверное, в курсе… Об этом фильмы надо снимать. Документальные. Какая мать на это согласится? Даже если ради спасения детей нужно подставить хоть и близкого, но, по сути, совершенно чужого человека?!

– Никакая, – согласился я. – У нее просто не было выбора.

Наш разговор с кавказцем прервали. В кормушке камеры показалась помятая, недовольная рожа контролера. Натужно заскрежетал давно не смазываемый замок, и дверь медленно открылась. На пороге, как клоуны в цирке, стояли два сержанта и пялились в глубь камеры. Даже в своей форме они выглядели очень комично. Один был высокий и худой, а второй – маленький и толстый. Однако, даже мельком взглянув на их лица, можно было понять, что намерения у них далеко не дружеские. И физиономии совсем не такие веселые, как у клоунов на арене. Высокий, опытным взглядом оценив мое удовлетворительное состояние, пролаял:

– Кузнецов, на выход!

Сержанты с явным наслаждением наблюдали за тем, как я с трудом поднялся во весь рост и, подволакивая одну ногу и хромая на другую, двинулся к двери.

– Шевели копытами, сука! – вякнул коротышка, играя наручниками. – Лицом к стене! Руки за спину!

Внутри меня все клокотало от негодования, но пришлось подчиниться. Холодные браслеты снова сдавили мои запястья. Щелкнул замок в закрытой сержантами двери.

– Вперед по коридору! – процедил высокий.

Но едва я сделал первый шаг, как он размахнулся что было сил и ударил меня по спине. Он был профессионал в своем деле и знал, куда надо бить, чтобы не оставлять следов и в то же время доставить максимальную боль. Удар пришелся между лопаток. От такого удара даже у здорового человека сбивается дыхание и темнеет в глазах. Что уж тут говорить обо мне…

Ноги подкосились, и я рухнул на пол. В последний момент все же успел сгруппироваться и упасть набок, сумев уберечь и без того превращенное в сплошную кровавую ссадину лицо. Но падение все равно оказалось болезненным.

– Слепой, что ли, спотыкаешься на ровном месте? Ноги, что ли, не держат? – не удержался от довольного смешка коротышка.

Он явно страдал комплексом неполноценности и поэтому старался при каждом удобном случае возвыситься в собственных глазах посредством безответного насилия над заключенными. А тут еще такой случай, когда начальство на какое-то время разрешило рукоприкладство в отношении привезенного вчера авторитета… Несмотря на свое рахитичное телосложение, низкорослый служил в КПЗ давно, а следовательно, был профессионалом по части избиения.

– Встать была команда! – заорал рослый сержант и, не давая мне отдышаться, схватил за шиворот и рывком привел в частично вертикальное положение, поставив на колени. – Ну, ты плохо понял, сучонок?! Или ребра пересчитать?

Собрав в себе последние силы, я ответил, смотря ему прямо в глаза:

– Я тебе, тварь, самому твои гнилые зубы пересчитаю. Дай только выйти.

– Можешь даже и не надеяться, – оскалился мент. – Теперь вас всех отправят туда, где вам не очень понравится. Скажу тебе по секрету, – он снизил голос и даже нагнулся к моему уху, – конец пришел всей вашей воровской кодле. Теперь наша власть будет.

– Посмотрим, – огрызнулся я и попытался встать во весь рост.

Меня провели в комнату для допросов этажом выше. Из мебели в ней практически ничего не было, кроме прикрученного к полу деревянного двухтумбового стола и вмурованной в бетон металлической табуретки для задержанного. За столом, дымя сигаретой, развалился помятый, какой-то пыльный, словно только что вытащенный из шкафа с нафталином мужик лет сорока пяти. На нем был дешевый костюмчик и галстук-лопата. Сальная шапка приглаженных редких волос, усыпанных крупинками перхоти, и постоянно бегающие, глубоко посаженные лисьи глазки дополняли эту малоприятную картину. Тут же лежала тонкая папка с документами. Едва открылась дверь и сержанты ввели меня в комнату для допросов, он тут же с интересом уставился на меня.

– Снимите с него наручники и можете быть свободны, – приказал мент.

Некоторое время мы молча изучали друг друга. Потом мужик шумно вздохнул, громко хлопнул ладонями по крышке стола, подвинул к себе папку, открыл ее, быстро пробежал глазами первую страницу с таким видом, словно видел ее впервые. Потом что-то одобрительно пробурчал себе под нос, откинулся на спинку стула, сцепил руки на груди и только после этого сказал:

– Ну что ж, давайте знакомиться. Моя фамилия Сомов. Я следователь. Мне поручено вести ваше дело. А также поставить вас в известность, что не позднее чем завтра вам будут официально предъявлены обвинения по нескольким статьям Уголовного кодекса Российской Федерации.

– Каким статьям? Что вы можете предъявить, когда забрали меня прямо с улицы?! – не выдержав, заорал я на следователя. – Сейчас не тридцать седьмой год, когда можно людей ни за что сажать в тюрьму, придумывая им вымышленные преступления, – я кивнул в сторону дверей, намекая на своего сокамерника Биджо.

В ответ следователь только слегка усмехнулся и, не обращая внимания на мой крик, продолжил:

– Верно, времена уже не те. Но и сейчас закон остается законом, и за любое преступление каждый гражданин должен понести наказание, от этого уж никуда не денешься. Но в любом уголовном деле очень многое зависит именно от взаимопонимания между следователем и подследственным. Вместо того чтобы орать на меня, вы бы лучше серьезно подумали о том, каким образом можно максимально облегчить свою участь.

Я, конечно, сразу понял, о чем говорит следователь, но в ответ сказал совершенно другое:

– С детства не любил головоломок, так что не понимаю, о чем вы.

– Не хочу пугать вас раньше времени, – миролюбиво начал следователь, – но вам грозит серьезный срок заключения. Вы обвиняетесь в участии в краже государственного имущества. Прибавьте к этому еще сопротивление властям при задержании – и сами поймете, что ваше положение в данном случае не очень завидное. Вы человек бывалый и, наверное, знаете, какой срок подразумевает каждая из этих статей. По совокупности содеянного вы запросто огребете лет десять лагерей, не меньше. А вы еще такой молодой… Ну, было у вас что-то там по малолетке. Как говорится, с кем не бывает. У вас еще есть шанс стать нормальным человеком. А вот если вы отправитесь на десять лет в северные лагеря, то возврата уже не будет. Ни для вас, ни для общества. Вы понимаете, о чем я говорю, Кузнецов?

Я ничего не ответил на его вопрос. Сейчас я думал совершенно о другом. Мне почему-то стало все ясно как белый день. Этот следователь, психолог недоделанный, пытается сейчас запугать меня предстоящим сроком и заставить задуматься над его словами. Скорее всего, после этого меня опять отправят в камеру, где мне предстоит провести ночь наедине со своими мыслями и тревогами. В случае если я не соглашусь и на меня не подействует их психологическая обработка, то они снова приступят к физической. «Ну что ж, посмотрим, кто кого!» – подумал я про себя, приготовившись к самому наихудшему.

Не дождавшись моего ответа, следователь продолжил:

– Завтра после предъявления обвинения вас переведут из КПЗ в СИЗО. На спецкамеру с домашними удобствами и снисходительность администрации можете не рассчитывать. Новочеркасская исполнительная тюрьма славится своей негостеприимностью. Вас поместят в забитую сверх любых пределов вонючую общую хату, где вместо сорока человек живет минимум сто двадцать. Условия содержания, как сами понимаете, скотские. Я уже не говорю о царящей среди подследственных, вынужденных месяцами и даже годами ждать суда, излишне нервной психоэмоциональной обстановке. Эта взрывоопасная смесь просто не поддается описанию. Единственное, что приходит в голову, – это ад. Драки, изнасилования, изощренные издевательства, убийства и прочие «развлекательные» мероприятия там в порядке вещей. Страшное место, уверяю вас.

Следователь на секунду замолчал, а я вспомнил свое первое впечатление о том месте, о котором он сейчас рассказывал. Все было именно так, как он говорил. Ничего не приукрашивал. Только вот тогда мне пришлось пробыть в пересылке всего неделю, а теперь я мог действительно задержаться там надолго…

– Но я, зная, что вас ожидает, могу в данном случае помочь. Поверьте, мне жаль, что такой молодой парень, как вы, сбились с пути и связались не с теми людьми. – Он прищурил свои бегающие глазки, внимательно следя за моей реакцией. – Например, замолвить словечко перед местным начальством и на время следствия оставить вас здесь, в КПЗ… Что же касаемо суда, то и здесь я обещаю посильное содействие.

Предложение следователя уже не звучало двусмысленно. Дело в том, что каждый арестант проходит определенный путь от задержания и до попадания в зону. После предъявления обвинения он отправляется в СИЗО, где будет находиться последующие три месяца до суда. В это время его несколько раз привозят в КПЗ, но для этого всегда есть определенные причины: закрытие дела, очные ставки и т.д. После того как пройдет суд и ему дадут срок, арестанту дается месяц, в течение которого он может написать кассационную жалобу. Получив ответ, арестованный отправляется либо домой, либо на зону. Любые исключения из этих правил сразу наводят остальных на мысль, что сиделец заключил какое-то соглашение с администрацией. А это уже идет вразрез с воровскими понятиями, поэтому предложение следователя остаться здесь, не ехать в тюрьму было не чем иным, как попыткой превратить порядочного арестанта в ссученного сидельца. Конечно же, это было не по мне…

– Я ни в чем не виновен, и вам нечего мне предъявить, гражданин начальник. Все, что вы мне тут пытаетесь пришить, не примет ни один суд. Ни свидетелей, ни улик, ничего. Так что мне незачем просить вас о благосклонности и тем более идти на какие-нибудь сделки с вами, – пытаясь держать себя в руках, ответил я следователю.

Сомов снова усмехнулся.

– Все это делается очень просто. Вспомните хотя бы своего сокамерника. В прошлом известный, дважды судимый вор-рецидивист, как оказалось, еще и насильник малолетних. Чего только не бывает в нашей жизни… Вот скажите, Кузнецов, в кого он теперь превратится, попав в общую камеру? Кто будет выяснять, были ли свидетели или какие-нибудь улики по его делу? Правильно, никто. В его обвинении будет черным по белому написано, что он насильник, и этого вполне хватит. В вашем случае хватит и одного сторожа какого-нибудь склада, который покажет, что такого-то числа вы со своими подельниками напали на государственный объект и похитили из него товар на энную сумму. А сержанты добавят, что при задержании вы оказали яростное сопротивление. И все, Кузнецов, срок вам уже обеспечен. Поэтому советую, очень советую прислушаться к моему предложению.

– Какому предложению? – Я скорчил наивную физиономию.

– Ничего такого, что было бы вам не под силу. Администрация подобных заведений, – Сомов обвел рукой комнату для допросов, – как и каждый умный хозяин, не любит выносить сор из избы. Но вместе с тем желает быть в курсе всего, что в его доме, то бишь в камерах, происходит, – выдал Сомов хитроумную фразу. – За всем не уследишь. Даже при большом желании. Но в беседах между собой сокамерники иногда говорят очень любопытные вещи, впрямую имеющие отношение к тем делам, за которые их задержали…

Некоторые откровения настолько полезны для следствия, что при правильном использовании могут принести немало пользы. В тот момент вместо злости пришло полное осознание той ситуации, в которой я оказался. Каждый из двух вариантов таил в себе смертельную опасность. Согласиться с предложением следователя – значит сломаться, стать последней сукой и, поверив заведомо лживым посулам легавых, в течение нескольких месяцев бегать на цырлах, лизать им пятки и тупо лелеять несбыточную мечту о снисхождении суда и скорой, заслуженной ценой сломанных судеб, свободе. Но это был путь для трусов, который рано или поздно приводил их в могилу. Не для того я последние несколько лет старался не запятнать себя, живя по воровским понятиям и общаясь с такими людьми, как Ермак. Я понимал, что сейчас для ментов главное – постараться меня сломать, чтобы потом тому же Ермаку сказать, что вот, мол, посмотри, кого ты себе выбрал в преемники – стукача. И на воровского авторитета будет брошена тень. Мол, не высмотрел ты, Ермак, в парне гнилой жилки и слишком близко подпустил к себе, а он оказался на поверку слабаком.

Я не понаслышке знал, как это происходит в подобных случаях. Для начала тех, кто сломался, заставляют работать на полную катушку и отрабатывать обещанное снисхождение, а затем, когда наступает день суда, впаивают по полной программе и как использованный материал отправляют на растерзание арестантов, заранее предупрежденных о прибытии стукача. А в случае отказа мне предстояло на себе убедиться, на что способен ментовской беспредел, о котором я только слышал от Ермака и других авторитетов. В общем, я сделал тот единственный выбор, который и должен был сделать. В тот момент я понял, насколько мне противно разговаривать о «сотрудничестве» с этим нечистоплотным следователем, и я не нашел ничего лучше, как послать его куда подальше.

– Героя из себя корчишь? Ну, ну. Посмотрим, как ты завтра заговоришь, – начал злиться следователь, надавив на кнопку вызова конвоиров. – Где вы шатаетесь, кретины?! Забирайте этого героя и закройте его в стакан! Жрать не давать, спать не давать! Все ясно?!

– Так точно! – почти в один голос ответили сержанты и, заковав меня в наручники, потащили по коридору.

Следующие сутки оказались для меня настоящим испытанием на прочность, как физическую, так и моральную. В те времена многим казалось – да как, впрочем, и сейчас, – что со смертью Сталина исчезло то варварское отношение к заключенным, которое бытовало при его власти. Но это было не так. Никуда не делись ни специальные камеры, ни пыточные, ни те методы, с помощью которых людей заставляли брать на себя чужие преступления. Просто это делалось уже не так открыто. И Ростов-на-Дону не был исключением в этом смысле. А особенно сейчас, когда сверху поступило указание как можно жестче разобраться с теми, кто придерживается воровских понятий. У ментов, что называется, оказались развязаны руки во всех отношениях.

Из допросной меня почти волоком оттащили в подвал, где находился так называемый «стакан» – узкий, плохо освещенный прямоугольный колодец без окон размером шаг на полшага, в котором человек среднего телосложения едва помещался стоя. Для порядка пару раз съездив мне под дых, сержанты затолкали меня в этот каменный мешок лицом вперед и закрыли толстую железную дверь с вмонтированным в нее для наблюдения круглым стеклянным глазком.

Не знаю, сколько прошло времени, но очнулся я от острой боли в коленях и, кое-как отдышавшись, понял, что держусь только благодаря крохотным размерам стакана. В первые секунды мне даже стало немного легче от того, что меня наконец-то оставили на какое-то время в покое, но потом я вдруг осознал, на какую пытку меня обрекли менты. Даже не обладающий богатырскими габаритами человек не мог позволить себе сесть в этом каменном гробу, повернуться или, на худой конец, расслабив все тело, повиснуть между стен и дать возможность хоть минуту отдохнуть затекшим ногам и спине. Последнее оказалось совершенно невыполнимым по одной простой причине: все три стены этого колодца, за исключением двери, были покрыты чем-то вроде каменной наждачной бумаги, которая при малейшем трении о нее сдирала кожу с тела человека, оставляя саднящие ссадины. Приходилось, как статуя, неподвижно стоять на ногах, а они затекли и налились свинцом очень быстро.

Но и это, как оказалось, еще не все удовольствия, которыми мог порадовать клиента пыточный аттракцион. Каждые пять секунд мне на голову падала капля воды, которая появлялась из ржавой трубки под потолком. Вот это был действительно кошмар. По темечку словно били молотком. Плюс изматывающая боль в спине и одеревеневших коленях. Стоило только чуть их расслабить, как в них тут же впивались острые края передней стены. Через три часа, проведенных в пыточной камере, мне захотелось выть в голос. По моему лицу вместе со стекающими по щекам, подбородку и за ушами струйками воды катились самые настоящие слезы. Сдержать их было выше моих сил…

Время шло, и по мере того, как нарастала физическая боль, мою голову от постоянного перенапряжения все плотнее окутывал какой-то туман, в котором растворялись все мысли и чувства. Она отказывалась работать и воспринимать действительность. Время от времени я погружался то в полубред, то в полуобморок. Прошло еще какое-то время, и я даже не заметил, как полностью отключился. Из небытия меня вырвало странное ощущение легкости, как будто парализовавшая все тело боль стремительно таяла, ледяной волной поднимаясь снизу верх и неся с собой освобождение от мук. В голове даже мелькнула мысль, что это вовсе мой конец, но я чувствовал, что еще могу думать, а значит, это было не так. Медленно, с трудом я поднял веки и скосил глаза вниз. Секунд пять я, ничего не понимая, смотрел на появившуюся под ногами воду, которая уже доходила мне до колен. Ее уровень медленно, но неуклонно поднимался все выше и выше. «Неужели столько накапало, пока я был в отключке? – было первое, что пришло мне в голову. – Сколько же я тут простоял? Неделю? А может, целый месяц?»

Догадка пришла неожиданно и заставила меня вмиг вернуться к реальности. Когда вода стала подбираться к поясу, я вдруг осознал, что происходит. «Не может быть! Не может, чтобы вот так! Это слишком просто! Так не должно произойти!» – стучало у меня в голове.

Мне хотелось искренне верить, что это только продолжение пытки, уготованной мне ментами. Ее заключительная часть, цель которой – окончательно сломать мою психику. «Здесь, наверное, все специально предусмотрено. Человек сначала начнет кричать что есть силы, стучать головой в железную дверь за спиной. Затем хрипеть и захлебываться. А потом откроется сливное отверстие в полу и все закончится. Ведь иначе и быть не может. Но они не могут просто взять и убить человека, которого задержали вчера на улице… Вот сейчас должен повернуться вентиль. Нет, вот сейчас. Через две секунды, когда вода дойдет мне до шеи», – думал я, наблюдая, как стремительно поднимается уровень воды в стакане. Но ничего не происходило. Вот ледяная влага уже облизала мне грудь и стала приближаться к подбородку. Подошвы туфлей плавно, словно нехотя отделились от пола. Но только легче от этого не стало. Наоборот. Вытянутые вдоль туловища руки не давали шанса удержаться на плаву. Я, насколько это было возможно, закинул голову назад. И вот наконец наступил момент, когда вода коснулась рта, проникла в носоглотку, вызвав при этом приступ сильного кашля и лишая меня последнего глотка воздуха. Это уже был предел. Надежда на спасение улетучилась, как дым под резким порывом ветра. Я вдруг понял, что это никакая не пытка, что меня убивают всерьез. Иногда наступает момент, когда у человека пропадает всякая надежда на спасение. Но на смену сразу пришел страх за свою жизнь. Мне не хотелось умирать. Я хотел еще жить, ведь я был так молод…

Я вдруг понял, что никакой спасительный вентиль не откроется и что для меня уже все кончено. Яростно отплевываясь от воды, я не выдержал и заорал, громко, истошно, что было сил, напрочь срывая голосовые связки. Разрывая кожу на руках и проявляя настоящие чудеса гибкости в затекших конечностях, я попробовал продрать руки кверху. Когда мне это не удалось с первой попытки и лицо впервые целиком скрылось под водой, я постарался с помощью рук приподнять свое тело чуть выше, чтобы можно было дышать. Глотнув воздуха, я предпринял вторую попытку вытащить руки наверх. И вдруг у меня получилось. Это была победа. Теперь можно было упереться ладонями в стены и без проблем продержаться на плаву, находясь в воде лишь по плечи. В таком положении, перебирая руками, я мог оставаться до конца. До той самой секунды, когда в стакане больше не останется ни глотка выдавленного через вентиляционное отверстие в потолке воздуха и уровень воды поднимется до мерцающей над головой лампочки. Тогда произойдет короткое замыкание и я получу смертельный удар током.

Но ничего этого не случилось. Достигнув верхней части дверного косяка, уровень воды стал прямо на глазах падать. То ли наблюдавший за всем происходящим за дверями сержант понял, что последнее слово осталось за мной, так как я все же смог освободить руки, то ли именно на этом этапе заканчивалась пытка; но через некоторое время, когда в забранной решеткой дырке в полу исчез последний литр воды, дверь в камеру распахнулась. Не в состоянии больше управлять своим телом я, вконец обессиленный и промокший до нитки, рухнул прямо под ноги недовольно скрививших свои поганые рожи сержантов. В моей голове заезженной пластинкой крутилась только одна мысль – я победил!

Я чувствовал, как сержанты, подхватив меня под руки, долго волокли по коридору, затем, матерясь, поднимали по железным ступенькам. Где-то вдали послышался скрип открываемой двери, и меня втащили в камеру. «Наконец-то хоть теперь меня оставят в покое и дадут отдохнуть», – подумал я сквозь туман сознания. Но это было не так. Сержанты не собирались уходить. Они о чем-то договаривались, но о чем точно, я не слышал. Потом один из них ушел, а второй, судя по запаху, закурил. Вскоре послышались шаги.

– Нашел?

– Вот какой-то ремень от брюк, больше ничего нет.

– Ладно, сойдет. Сейчас такую «ласточку» забацаем – до могилы, падла, не разогнется.

После непродолжительной возни сержанты схватили меня за руки, вытянули их вперед и, надев на них петлю из кожаного ремня, рывком завели назад за плечи. Следом, натянув ремень до предела, накинули мне на щиколотки петлю-удавку. «Ласточка» была готова. Раньше я только слышал о таких нечеловеческих методах, и вот теперь пришлось это испробовать на себе самом. Сильный удар по ребрам был завершением очередной экзекуции.

– Посмотрим, как ты теперь запоешь.

Дверь с грохотом закрылась, и я снова остался один на один со своей болью. Все повторилось в точности, как и в первый раз. Сначала боль во всем теле усилилась до предела, потом пропала чувствительность, а в конце отключилось сознание.

Сколько прошло времени, я не знаю. Похоже, на тот момент его для меня вообще не существовало; но вот наступило мгновение, когда я все же очнулся от того, что меня обдало чем-то холодным. С невероятным усилием я открыл глаза и первое, что увидел, это были до блеска начищенные ботинки, стоявшие в шаге от меня. Вокруг образовалась целая лужа, а по лицу стекали капли воды. Я понял, что меня окатили из ведра холодной водой, приводя в сознание. Чисто машинально я попробовал пошевелить руками и сразу понял – я уже не был связан ремнем. Однако тело, отвыкшее от нормального тока крови, отказывалось слушаться. Жизнь нехотя возвращалась в одеревеневшие конечности. Сил подняться на ноги совершенно не было. Да и, если честно, не хотелось этого делать. Единственным желанием на тот момент было отлежаться и прийти в себя.

– Доброе утро, герой недоделанный! Как самочувствие? Жалобы есть? А вопросы? – слегка наклонившись, спросил длинный сержант.

– Есть один вопрос, – кривясь от боли, ответил я.

– С удовольствием послушаю. Валяй.

– Сколько тебе до пенсии осталось?

– По выслуге лет – всего восемь, – не до конца понимая смысл заданного вопроса, все же ответил сержант и тут же добавил: – А тебе это зачем?

– Ничего. Просто ты не доживешь до нее. Сдохнешь. Такие, как ты, долго не живут.

Следом последовал удар ногой в грудь, и с моих губ полетели капли воды вместе со сгустками крови.

– Хлебало захлопни, червь поганый! – заорал сержант, нанося мне удары по туловищу.

Его ботинки врезались мне в живот, и я уже чувствовал, что от нехватки дыхания вот-вот потеряю сознание, как вдруг со стороны коридора донеслось:

– Отставить, сержант!

На пороге камеры выросла фигура самого начальника КПЗ, а за его спиной маячил следователь Сомов.

– Это что еще за самоуправство?! Поднимите его живо! – скомандовал начальник, сдвинув брови. – Уроды, мать вашу ети…

Сержанты поспешно схватили меня и придали телу вертикальное положение.

– Фамилия? – оглядев меня с ног до головы, спросил начальник.

– Кузнецов, – еле слышно ответил я, скрывая, насколько мог, боль во всем теле.

В тот момент мне очень не хотелось выглядеть физически разбитым человеком. Тем более показывать это следователю, который пытался поймать в моем взгляде хоть какой-то намек на слабость.

– Ничего не хочешь мне сказать? – спросил начальник.

– О чем? – усмехнулся я, понимая, что он имеет в виду.

– А ты, можно подумать, не знаешь? – Тот покосился на следователя Сомова и тут же, хитро прищурившись, добавил: – По поводу вашего недавнего разговора с товарищем следователем.

«Какой дешевый спектакль они тут передо мной пытаются разыграть? Сначала изображают из себя справедливых начальников, а ведут все к одному… Нет, граждане легавые, ничего у вас не получится» – подумал я.

– Пошел ты, – процедил я и отвернулся.

Услышав это, начальник весь побагровел и открыл было рот для ответа, но у него ничего не получилось. Как рыба, барахтающаяся на берегу без воды, он открывал и закрывал рот, не произнося ни звука. Слова застряли в его горле. Резко повернувшись на каблуках, он вышел из камеры.

– Твое счастье, что за тобой уже автозак прибыл. Вот, распишись, – следователь протянул мне какие-то листки. – Вы, Кузнецов, обвиняетесь… – дальше шли несколько статей, по которым меня якобы обвиняли и за которые мне действительно могли впаять не меньше десяти лет. – Так как существует реальная возможность, что, находясь на свободе, вы будете оказывать давление на потерпевших, а также из опасений, что вы можете скрыться, принято решение до суда заключить вас под стражу и направить в следственный изолятор. Подпишите!

– В очко себе затолкай эти бумажки! Не буду я ничего подписывать! – напоследок ответил я и сплюнул себе под ноги. – Я с тобой еще встречусь, крыса. Пусть даже через десять лет.

– Если бы вы, гражданин Кузнецов, знали, сколько раз за годы работы я слышал подобные угрозы со стороны задержанных, то, наверное, не стали бы меня этим пугать. Вы ведь видите, что я до сих пор жив и здоров.

– А я тебя не пугаю. Я тебе говорю, как оно будет.

На этом наш разговор со следователем закончился, и мое пребывание в КПЗ завершилось, поскольку меня, заковав в наручники, повели к автозаку…

По прибытии в тюрьму меня сразу изолировали ото всех остальных, посадив в «стакан». Я понял, что мое «исправление» будет продолжаться и здесь. После всех тюремных процедур меня наконец-то решили отправить в камеру. Где-то в душе я был рад побыстрее упасть на шконку и хоть немного отдохнуть. Но на самом деле все произошло совершенно иначе…

Ближе к вечеру меня забрали из «стакана». На попытки поинтересоваться, почему меня не конвоируют со всеми остальными, постовой только пожимал плечами:

– Ничего не знаю. Приказали, я исполняю.

Наконец, остановившись в одном из продолов, он передал меня другому постовому, который, в свою очередь, должен был отвести меня в камеру. Новым постовым оказался неприятный тип с одутловатым лицом, который, пренебрежительно посмотрев на меня, спросил:

– Блатной, что ли?

– Задержанный, – сквозь зубы ответил я и отвернулся.

– Ну-ну. Посмотрим, как ты завтра заговоришь, – криво усмехнувшись, сказал постовой и открыл дверь.

Еще не до конца понимая смысл его слов, я почувствовал в них какой-то подвох…

Я вошел в крохотную, не более десяти-двенадцати квадратных метров хату и остановился на пороге, пожираемый несколькими парами внимательных и колючих глаз. Первое впечатление было вполне нормальное. Чисто, ухоженно. Сохнувшее на веревках белье. Отгороженный простынями угол с дальняком и ракушкой, как называли раковину. Восемь шконок в два яруса вдоль стен.

Вокруг стола и на краях шконок сидели пятеро арестантов. Остальные двое расположились на верхних.

– Здорово, братва, – по очереди заглянув в глаза каждого, спокойно поздоровался я.

– Здорово, – с готовностью ответили сразу двое, седой старик и смахивающий на цыгана парень лет тридцати. – Проходи, присаживайся, – предложил первый.

Я прошел к столу, попутно успев заметить, что сидельцев в хате ровно на одного меньше, чем шконок. Нижняя слева пустовала. С учетом того, что во всех остальных забитых до предела хатах СИЗО, как я уже успел узнать, арестанты спали в две, а то и в три смены, такой щедрый подарок сразу навел меня на определенные размышления. Прежде всего я решил повнимательнее присмотреться к каждому из новых сокамерников.

– Я Самсон, – сухо представился я.

– Меня Петровичем здесь величают, – в свою очередь, охотно сообщил старший из присутствующих, крепкий мужик лет пятидесяти с небольшим. – Я здесь вроде как за смотрящего, – сообщил он и, нехорошо так усмехнувшись, посмотрел на остальных.

Этот жест с его стороны мне совсем не понравился, но я промолчал, решив посмотреть, что будет дальше.

– Ты не стесняйся, Самсон, присаживайся рядом. Жрать хочешь? Вижу, менты тебя неслабо отделали. За что, не расскажешь?

И снова в его глазах промелькнуло что-то вроде насмешки, как будто бы он знал все о том, что со мною произошло.

– Не откажусь, – согласился я, вспоминая, что с самого задержания у меня во рту не было даже маковой росинки.

Смотрящий глянул на развалившегося амбала и кивнул. Тот без единого слова быстро нарезал тонкими ломтиками сало, хлеб и пододвинул на мой край стола. После этого амбал взглянул на меня из-под своих густых бровей и, ухмыльнувшись уголками губ, сказал:

– Нападай, не заморачивайся. Папа угощает.

– Да и мы, пожалуй, тоже откушаем что бог послал, – чуть слышно, словно самому себе пробормотал смотрящий. И словно по сигналу все пятеро сидящих за столом принялись уплетать то, что было на столе.

– Благодарю за угощение, – утолив голод, сказал я, делая последний глоток горького чая без сахара.

– Как тебя зовут, Самсон? – доброжелательно осведомился смотрящий, доставая пачку папирос.

– Мать Сергеем назвала.

– Куришь? – Петрович протянул мне папиросу.

– Курю.

После сытной еды меня неумолимо тянуло в сон. Веки наливались свинцом. Мой взгляд то и дело скользил с окружавших меня сидельцев на свободную шконку.

Петрович, поймав мой взгляд, предложил:

– Ты это, Серый, располагайся. Знаю я, как после сборки бывает – намучаешься под завязку. Да к тому же, вижу, досталось тебе от мусоров крепко, – разглядывая ссадины на моем лице, понимающе кивнул смотрящий. – А как отдохнешь, расскажешь, за что тебя так отделали. – И тут же приказал: – Шуруп, покажи человеку его шконку!

– Вон та, – ткнув пальцем в сторону, бросил бугай. – Нижняя.

– Иди, Самсон, поспи, – предложил, а по сути, приказал смотрящий. – Если есть желание и силы, можешь ополоснуться – это у нас можно.

– Да, пожалуй, так и сделаю, – согласился я и, убедившись, что все закончили трапезу, направился к дальняку.

Скинув верхнюю одежду, я с удовольствием быстро ополоснул торс, лицо и руки. Потом оделся, подошел к обвисшей и продавленной шконке, скинул обувь и впервые за последние дни смог спокойно вытянуться и отдохнуть, подмяв себе под голову жидкий засаленный комок, отдаленно напоминавший подушку.

Морально я уже был готов ко всем обещанным следователем Сомовым ментовским прокладкам и поэтому был удивлен таким поворотом дела. Меня посадили в, можно сказать, пустую хату. Да и прием был достаточно теплым. Интуиция подсказывала мне, что это неспроста. Я уже знал, что за все в этом волчьем мире приходится платить, а уж на тюрьме – тем более. Поэтому я не стал расслабляться, а постарался быть начеку. Удобно устроившись на шконке, я, вместо того чтобы спать, принялся вполглаза разглядывать тихо переговаривавшихся сокамерников.

Смотрящий… С ним было все ясно. В хате он царь и бог. Сразу видно, что здесь его слово – закон. Как скажет, так и будет. Без его ведома и одобрения в камере ничего не делается. Если все-таки весь этот добродушный прием – лишь очередная ментовская подлянка, то в первую очередь надо следить за смотрящим, подумал я. Он должен дать сигнал.

Гвоздь… Без всякого сомнения – правая рука смотрящего. Умом не отличается, зато здоров как бык. Судя по расплющенному носу, не раз бывал в серьезных переделках. Таких обычно держат как верных телохранителей.

Теперь парень со шрамом. Явный гоп-стопник, к гадалке не ходи. Причем, судя по выражению лица, очень хитрый.

Цыган… Весь такой холеный. Для расправы не подходит, слишком слаб и не приучен к работе кулаками. Однако в качестве провокатора, способного затеять ссору на ровном месте, незаменим.

Дальше – ничем не приметный мужик лет сорока с аккуратным округлым пузом. На внешней стороне привыкшей к тяжелому труду широкой ладони – старая наколка в виде встающего из-за моря солнца и чаек. Похоже, бывший матрос, дизелист или трудяга-боцман. То и дело переговаривается со смотрящим. Достает карты-стиры, раздает. В каждом неторопливом движении чувствуется уверенность. Темная лошадка.

Пятый из сидящих у стола арестантов – странный тип с крючковатым носом и поросячьими глазками. На вид ему около тридцати. Бледный, ко всему равнодушный. С ним никто не разговаривает. На него не обращают внимания. Но точно не опущенный, так как с опущенным за одним столом никто сидеть не стал бы. В общем, кто такой, совершенно не ясно. Двое на верхних нарах с тупыми лицами откровенно разглядывают меня. От этих тоже можно ожидать чего угодно. Сразу видно, что они, как марионетки, готовы выполнить любой приказ смотрящего.

За решеткой хаты уже совсем темно. Скоро ночь.

«Только не спать! – приказываю я сам себе. – Хотя бы первую ночь. – Но глаза закрываются сами собою… – Не спать! Не спать! Не спа…»

Какое-то внутреннее чувство опасности заставило поднять веки. Мне показалось, что меня разбудил какой-то странный звук, но в камере было тихо. Все, за исключением читающего за столом книгу смотрящего, спали. Кажется, прошло часа два-три. Усталость за время отдыха заметно отступила. Да и избитое тело смогло отдохнуть и набраться сил. Но все равно этого времени было катастрофически мало и хотелось спать. Я глубоко вздохнул и снова закрыл глаза. Но тут же открыл их вновь, услышав звук, заставивший меня проснуться несколько секунд назад. Это был шепот двух переговаривающихся совсем рядом, за ширмой на дальняке, голосов.

Сонливость как рукой сняло. Сразу обратившись в слух, я уловил свое имя – Самсон. Двое, спрятавшись буквально в двух шагах от моей шконки, говорили обо мне. Я мгновенно собрался с силами и замер, выжидая, что же будет дальше. Вслушиваясь в доносившиеся до меня обрывки разговора, краем глаза оглядел все шконки. Пустовали три. Одна – сидящего за столом смотрящего, на двух других раньше лежали «марионетки».

Шепот стих. Простыня тут же колыхнулась, и две крепкие фигуры, бесшумно ступая, выскользнули из дальняка и шагнули к столу. В руке одного из них я увидел сделанную из куска капроновой веревки затяжную удавку. Тот показал ее отвлекшемуся от чтения смотрящему. Петрович отодвинул книгу, молча кивнул, приложил указательный палец к губам, обернулся и легонько тряхнул за ногу развалившегося рядом с его пустующей шконкой телохранителя. Второй из «марионеток» стал тормошить лежащего на втором ярусе еще одного сокамерника, который в момент моего появления в хате держался особняком. Сквозь щелочки приоткрытых век я внимательно следил за происходящим, старательно делая вид, что крепко сплю. Но мое тело было готово к жестокой драке. В голове быстренько, как мозаика, сложились последние события. И отдельная чистенькая хата, и случайно оказавшаяся шконка в переполненной тюрьме, и чересчур любезный прием смотрящего…

Сомнений быть не могло – это была пресс-хата. Слава богу, что я успел это понять до того, как эти уроды решили напасть.

«Убивать они меня не могут, – подумал я. – Тогда зачем удавка?» И тут до меня дошло. Мне стало ясно, какую именно участь приготовили мне пляшущие под дудку администрации уроды. Мне, спящему, они хотят набросить на шею удавку, придушить, заломить руки и ноги, а потом опустить. После этого я автоматически превращаюсь в опущенного со всеми вытекающими последствиями. И никто не будет потом разбираться, как это произошло – по беспределу или по добровольному согласию. Факт остается фактом. Тогда – все, финиш. Только не на того напали, суки!

Один из нападавших распустил петлю пошире, взял ее двумя руками и бесшумно зашел со стороны моей головы. Еще двое встали сбоку от шконки ближе к ногам. Еще мгновение – и вырваться будет почти невозможно. «Пора!» – скомандовал я сам себе и молниеносно скатился со шконки, да так, что ни один из моих противников не успел даже отшатнуться. Рухнув на пол, я, рискуя серьезно повредить кисть, с ходу нанес сильнейший удар кулаком в голень здоровенному телохранителю смотрящего. Каждый, кто хоть раз участвовал в серьезных драках, знает поражающую силу этого удара. Нога отнимается мгновенно. Громко вскрикнув от боли, телохранитель смотрящего, как и следовало ожидать, сразу потерял равновесие и грузно повалился на пол. Не останавливаясь, я в мгновение ока сделал кувырок и уже через секунду стоял на ногах. Остальные нападавшие находились ко мне спиной, и я воспользовался этим преимуществом. Схватив первого попавшегося за шею, я что есть силы ткнул его носом в железную перекладину шконки. Брызнула кровь. Закатив глаза, второй противник без сознания свалился с ног.

Однако развить успех не получилось. Двое других нападавших уже успели отступить на безопасное расстояние и приняли боевые стойки. Теперь я вынужден был защищаться сам. Первый удар, второй. Третий удар ногой пришелся мне в грудь, и я отлетел к столу, где находился растерянный смотрящий, никак не ожидавший такого поворота событий.

Чтобы устоять на ногах, я невольно оперся на край стола и тут же нащупал оставленную смотрящим книгу. Решение пришло автоматически. Я сделал бросок, и книга в твердом переплете, шурша страницами, полетела в сторону одного из противников. А вслед за ней я и сам бросился вперед и, пропуская чувствительный встречный удар в незащищенную голову, все же смог столкнуть двоих уродов лбами. Мало того что они «потерялись» от мощного удара, так еще и, зацепившись за валявшегося на полу телохранителя, повалились в промежуток между шконками. В довершение ко всему я, схватившись за края верхних шконок, всем своим весом опустился на лежавших противников. Послышался какой-то хрип, и они затихли.

Я перевел дыхание и окинул быстрым взглядом камеру. Смотрящий сидел на нарах, забившись в угол. Я вернулся к своей шконке и подобрал с пола лежавшую там удавку. Смотрящий пресс-хаты громко икнул, испортил воздух и собрался было уже заорать, призывая на помощь постовых, но я его предупредил:

– Только пикни, мразь. И до прихода пупкарей не доживешь. Мне терять нечего.

– Я… я не хотел! – проглатывая слова, чуть не плача оправдывался Петрович. – Меня заставили!

– Кто заставил? – я с огромным трудом держал себя в руках.

– Менты. Они сказали, что ты можешь стать вором в законе, а у них сейчас приказ сверху, чтобы бороться с такими, как ты.

И снова я вспомнил слова Ермака, который предупреждал нас о предстоящем ментовском беспределе.

– Спаси-и-ите-е-е!!! Убивава-а-а-ют!!! А-а-а-а!!! – улучив момент, что есть силы заорал Петрович. И, словно по команде, его сразу поддержали Цыган и Боцман, которые до этого молча наблюдали за происходящим с верхних шконок. Последний вне себя от ужаса даже успел спрыгнуть на пол, метнуться к двери и отчаянно заколошматить по ней руками и ногами.

При виде коллективной истерики я лишь брезгливо сжал губы, поморщился и, сплюнув на пол, сел на край ближайшей шконки. Я знал, что сейчас на крик прибегут постовые, выдернут меня из поставленной на уши пресс-хаты и до особого распоряжения начальника СИЗО посадят в карцер. А потом, возможно, кто-нибудь из «потерпевших» – не удивлюсь, если это окажется смотрящий, – напишет на меня заявление о нанесении тяжких телесных повреждений.

В коридоре послышался топот, дверь камеры распахнулась, и в хату под громкие крики о помощи ворвались сразу четверо разгоряченных пупкарей. Мигом оценив ситуацию, они налетели на меня, размахивая дубинками, заковали в наручники и выволокли в коридор. В том, что меня поместят именно в карцер, я не ошибся. Меня затолкали в тесную одиночку, отдаленно напоминавшую ту, что была на КПЗ. Но оставлять меня в покое вертухаи явно не собирались. Мусора сразу принялись за вторую часть экзекуции. Сначала, побросав дубинки, просто били руками и ногами. Профессионально били, по корпусу, стараясь не оставлять следов на лице. Я несколько раз терял сознание, но меня снова и снова приводили в чувство уже проверенными методами. Затем, облив ведром холодной воды и дав время прийти в себя, они сделали паузу на перекур. Потом пытка продолжилась. Трое дюжих контролеров подняли меня, чуть живого, на руки, а четвертый задрал мои запястья до упора вверх и накинул связующее звено браслетов на торчащий в стене крюк. Я повис на дыбе и в очередной раз потерял сознание. Уставшие контролеры наконец ушли, лязгнув дверью.

Когда я открыл глаза, то первое, что увидел, был белый потолок, на котором дрожал солнечный луч. Скосил взгляд в сторону и с радостью обнаружил большое, забранное решеткой окно. Четыре шконки, две из них пустые. На третьей кто-то неподвижно лежал, повернувшись лицом к серой, местами облупившейся стенке. Рядом со шконками – тумбочка без ручки. И всюду специфический запах лекарств, бинтовых повязок, хлорки и человеческого пота. Запах больницы.

«Видимо, мусора меня хорошо отделали, раз я оказался здесь», – подумал я и прислушался к своим ощущениям. Немного болела левая почка, каждый вздох отдавался тупой болью в противоположном боку. Грудь была стянута тугой повязкой. Видимо, были сломаны ребра. Остальное, кажется, находилось в норме. Сначала я попробовал пошевелить кончиками лежащих вдоль туловища рук. Получилось. Затем – ног. Тоже. Подвигал челюстью из стороны в сторону. Порядок. Провел рукой по паху. Все цело – не болит. Медленно вытянул руки из-под укрывавшей меня простыни и попробовал согнуть их в локтях. И сразу отбитые вертухаями плечи, шея и спина взорвались болью. Лицо свое я видеть не мог, но чувствовал, что оно не пострадало. А вот тело…

– Очухался, Самсон? – услышал я голос справа от себя.

Медленно, стараясь не делать резких движений, я повернул голову. В глазах поплыли круги, и мне пришлось несколько секунд подождать, пока картинка снова восстановится. Когда наконец сознание прояснилось, я увидел лежащего рядом с собой старика. Его лицо мне кого-то напоминало, но вот вспомнить точно кого, у меня не было сил.

– Да вроде бы как, – ответил я и повалился головой на подушку.

– Не ошибся в тебе Ермак. Да и мне ты сразу приглянулся. Помнишь нашу первую встречу в транзитке? Подарок мой, надеюсь, не потерял?

«Тихон!» – мелькнуло у меня в голове, и я, несмотря на боль, повернулся к нему всем телом. Прошло не так много времени с нашей первой встречи, но Тихон почему-то сильно изменился. Его некогда свежее лицо покрылось болезненной худобой и приобрело серый оттенок. Увидев мою растерянность, он предупредил мой вопрос:

– Туберкулез, Самсон. Последняя стадия. – А потом, отвернувшись к окну, добавил: – Ничего не изменишь. Каждому свое.

Мне показалось, что эти слова он произнес скорее для самого себя, нежели для меня. Наступила неловкая пауза, но, тут же спохватившись, Тихон повернулся и уже как ни в чем не бывало сказал:

– Ты большое дело сделал, Самсон. После того как ты покалечил этих отморозков из пресс-хаты, им больше не жить.

– Я что, кого-то из них убил?!

– Да нет. Они все живы, – поняв мое беспокойство, успокоил меня вор в законе. – Просто мы раньше не могли до них дотянуться, чтобы спросить как полагается за все их гадские поступки. А теперь их раскидали по хатам, и каждого ждет этап на зону. А там уже дело времени. Мы отписали по всем зонам, так что им нигде не спрятаться, – объяснил вор.

Я не нашелся, что ответить, и просто понимающе кивнул головой.

– Кроме того, я уже отослал Ермаку маляву, чтобы поблагодарить его за достойного преемника.

Вспомнив, как меня метелили последние несколько дней и что мне пришлось пережить, я только изобразил слабое подобие улыбки. Где-то в душе я понимал, что сейчас, находясь рядом с вором в законе, могу хоть на какое-то время расслабиться и ни о чем не думать.

– Ты не переживай, Самсон. Больше тебя здесь никто не тронет. Слово даю. Да и менты уже поняли, что ломать тебя бесполезно. Сейчас подлечат тебя, и пойдешь на зону. Ты прошел то, что не многим удается пройти, – многозначительно закончил свою речь вор в законе, и эти слова подействовали на меня лучше всякого лекарства.

Уже через месяц я ушел на зону строгого режима, где мне сразу предложили стать смотрящим, так как тамошнего смотрящего отправляли на крытый режим. Больше кандидатур не выдвигалось, потому что вслед за мной пришла воровская малява, где черным по белому было написано о моих заслугах. Да и тюремная почта всегда работает без перерывов и выходных…

* * *

Написание письма так увлекло меня, что я терял чувство времени. Вот и сейчас, когда я решил передохнуть, то заметил, что за окном уже начинался рассвет. Так как сегодня меня ждали важные дела, я решил немного поспать.

Проснулся я от того, что меня будил шнырь.

– Самсон, вставай. Поверка уже через пять минут начнется.

Нехотя я поднялся со шконки и пошел на пересчет.

После того как мой отряд был посчитан, ко мне подошел Матрос.

– Здорово, Самсон.

– И тебе не хворать, Матрос, – без особой радости ответил я.

Больше всего в тюремной системе меня убивали поверки. Да. Именно они. Не БУРы, не кичи, а поверки. В любую погоду ты должен был выйти на плац и стоять там больше часа, ожидая, пока посчитают всю зону, в которой численность сидельцев иногда достигала двух, а то и трех тысяч человек. Вот и сегодня, выйдя из барака, я увидел, что начал накрапывать мелкий противный дождь. За время поверки он только усилился.

Матрос, видя, что я не в настроении, по-тихому удалился. Я поймал себя на мысли, что что-то меня тревожит, но вот только что – непонятно. По приходе в барак я позвонил домой, но там все было в норме. Списав это на плохое настроение, я попытался отвлечься, подумав о предстоящей встрече с «хозяином». Время подходило к девяти, и сейчас у ментов была планерка, а вот после нее я и собирался заявиться к нему на разговор.

Выпив свою порцию таблеток, я прилег на шконку. В моей голове роились разные мысли, но главной из них был один вопрос: а правильно ли я поступаю, подписавшись договориться с ментами об открытии мебельного цеха? Но, прокрутив еще раз все «за» и «против», не находил тех железных аргументов, которые бы указывали на неправильность моего решения.

Наконец, устав переливать из пустого в порожнее, я посмотрел на часы. Можно было идти. Надев чистую рубашку, я отправился на разговор. Войдя в ДПНК, спросил, на месте ли «хозяин», на что услышал, что тот со вчерашнего дня на больничном. На секунду это сбило меня с толку, но я тут же поинтересовался, на месте ли начальник режимной части. Оказалось, что тот куда-то отошел, но обещал быть через пятнадцать минут. Позже, вспоминая и прокручивая эти события, я удивлялся, как мог не заметить, что в тот момент мне все указывало на то, что не стоит этого делать; но тогда я не обратил на это внимания. В принципе, как обычно это у нас бывает, мы не видим или не хотим видеть очевидного, ссылаясь на обстоятельства. А ведь судьба почти всегда дает нам какие-нибудь подсказки, и нужно просто уметь их подмечать.

Торчать пятнадцать минут в «мусорской» мне не хотелось, и я вышел в зону. Здесь уже начиналась жизнь. Каталы сбивались в кучки и думали, где бы им сегодня «покатать». Наркоманы носились по зоне в поисках дозы. И прочее, и прочее…

Наконец из ДПНК вышел нарядчик и сообщил, что начальник режимной части появился. Я отправился к нему. По сути, это был второй человек в зоне, если не сказать – первый. Ведь именно он отвечал за любые ЧП в зоне, и поэтому все нововведения в первую очередь согласовывались с ним. Что же касается меня, то к нему я собирался зайти после разговора с «хозяином», чтобы не получилось, что я прыгаю через голову. Но раз тот находился на больничном, то вопрос решался сам собою. Войдя в кабинет, я сухо поздоровался.

Удивленный взгляд режимника говорил о том, что он никак не ожидал моего появления у него в кабинете.

– Проходи, Кузнецов, – он указал на стул за длинным столом, за которым, скорее всего, проводились разного рода совещания. – Что привело такого авторитетного человека в мою скромную обитель?

Начальником режимной части был сибиряк по фамилии Кацуба, ростом почти под два метра и недюжинной силы. В отличие от остальных ментов он никогда не боялся ходить по зоне в одиночку. Мужик он был резкий, но справедливый. Мог впаять за нарушение месяц кичи, а мог и с легкой руки амнистировать человека из БУРа. Кацуба давно уже работал в колонии и прекрасно разбирался в мастях. Как все сибиряки, он был честным и открытым человеком, а поэтому чувствовал фальшь за три километра. К примеру, подкатит к нему какой-нибудь фраер и начнет «жевать» про сложную свою жизнь, выпрашивая лишнее свидание. Так вот, Кацуба внимательно выслушает того, а потом просто пошлет куда подальше со всеми его горестями. А подойдет к нему авторитетный человек и без всяких там заездов попросит передать в БУР теплые вещи и чай – так тот без разговоров даст распоряжение своим подчиненным, чтобы пропустили грев. Вот таким был начальник режимной части.

– Я по делу, – коротко ответил я, присаживаясь на стул.

– Интересно послушать, какие могут быть дела у смотрящего с режимником, – в глазах Кацубы сквозил неподдельный интерес.

– Я тут подумал на досуге о нынешней жизни в зоне и пришел к выводу, что жизнь наша лучше не становится, да и у вас проблем не убавилось, хотя правительство обещало.

– От них дождешься. Как же, держи карман шире! – чертыхнулся Кацуба.

– Так вот, есть у меня к вам деловое предложение, гражданин начальник.

– По поводу?

– Предлагаю открыть в промзоне мебельный цех. Мастера есть, сделают не хуже итальянской. Как и куда ее распасовывать, я беру на себя, братва на воле поможет, не проблема. От вас надо только дать разрешение, гражданин начальник, – коротко объяснил я суть.

Какое-то время подумав, Кацуба ответил:

– Предложение, конечно же, заманчивое, но есть некоторые нюансы. К примеру, где и, главное, на какие деньги приобрести оборудование? Опять же, если я правильно понимаю, потребуется материал – ну, там, доски, поролон, ткань… что там еще нужно для производства мебели?

– Это тоже мы берем на себя, – ответил я, подумав, что если уж Граф решил замутить такую тему, то пусть и крутится, за язык его никто не тянул.

– Хорошо. А кто там будет работать и, главное, следить за тем, чтобы ничего не произошло? Если блатные, то разговор окончен, – Кацуба перерезал воздух ладонью.

– Как всегда – половина ваших, половина наших, без этого никуда, вы же сами понимаете. Если будут одни красные, то они начнут прижимать мужиков, а если одни наши, то не будет никакой работы, – схитрил я, показывая, что готов идти на компромисс.

– В общем, дело не простое, надо подумать. Приходи завтра. Если будет положительный результат, то обсудим детали, а если нет, то и не о чем будет разговаривать.

– Договорились, – бросил я, поднимаясь с места.

Стоило только мне выйти из ДПНК и пройти с десяток метров, как ко мне подскочил Граф:

– Ну как, Самсон, договорился?

Этот нездоровый интерес со стороны смотрящего за общаком меня несколько покоробил, но я не подал виду.

– Результат будет завтра.

– Ну а сам как думаешь, прокатит наша задумка?

– Проверь, сколько в общаке денег, и подумай, сколько можно будет оттуда дернуть на развитие твоего бизнеса, если все решится положительно, – вместо ответа сказал я Графу.

– Да деньги найдем, Самсон, не переживай, – обрадовался смотрящий.

– Ты только вчера говорил мне, что с деньгами напряг, а сейчас говоришь, что найдешь, – я остановился на полпути к бараку.

– Ну, ради такого дела можно и напрячься, – стушевался Граф, понимая, что ляпнул не то.

– Ладно, доживем до завтра, а там видно будет.

На следующий день прямо с поверки меня пригласил к себе Кацуба.

– Ну что, Самсон, обдумали мы твою просьбу – и решили пойти тебе навстречу. Но только ты должен понимать, что если там случится что-то из ряда вон выходящее, ты первый, кто будет за все это отвечать. Идет?

– Что вы имеете в виду?

– Поножовщина, к примеру, или, скажем, побег.

– Такого не будет – обещаю.

– Ну, тогда по рукам, партнер, – неожиданно для меня он протянул мне свою сильную руку.

Не задумываясь, я ответил на рукопожатие.

Через неделю цех начал работать. Все это время, пока мы с Графом занимались проблемами цеха, мое письмо сыну лежало в тумбочке. Но вот, наконец, когда дела более-менее утряслись и наладились, я решил продолжить…

«Мордовская зона, где мне первый раз пришлось стать положенцем, была «заморожена наглухо». Администрация из кожи вон лезла, чтобы установить свои порядки и не дать блатным и законникам завладеть положением в зоне. Смотрящего, который был до меня, очень долго держали по карцерам, не давая ему возможности наводить свои порядки. В конце концов, за какую-то незначительную драку его быстренько определили на крытую. Скорее всего, и со мной поступили бы так же, но на мое счастье, или везение, в зоне сменился хозяин. Не скажу, что на место старого начальника пришел приверженец воровских идей. Нет. Просто это был человек, который сумел найти с арестантами общий язык. До сих пор удивляюсь, как он смог дослужиться до начальника колонии. Обычно на эти места попадали настоящие деспоты, которые готовы были сделать все, чтобы попытаться искоренить воровскую масть…»

* * *

В тот день, когда братва оказала мне доверие и я стал смотрящим, хозяин самолично, без всякой свиты, пришел к нам в барак. Сев напротив меня на шконку, он серьезно так спросил:

– Как жить будем, Самсон? По понятиям или по-человечески?

Вопрос был не из простых. Я понимал, что начальник пришел сюда не для того, чтобы показать, кто здесь хозяин, а решить, как мы с ним будем делить зону.

– По человеческим понятиям, – после недолгой паузы ответил я.

– Это как? – На лице хозяина появилось неподдельное удивление.

– Это когда законы одного не мешают жить другому.

– Но тогда в зоне будет полный бардак, если каждый будет жить по своим, только ему известным законам, – попытался возмутиться хозяин.

– Никакого бардака не будет. Бардак означает хаос, анархию, а это не нужно ни вам, ни тем более нам, – я посмотрел на сидящее вокруг свое окружение.

– Тогда ты можешь мне обещать, что в зоне будет порядок? – закинул удочку начальник зоны, заглядывая мне в глаза.

– Тебе, начальник, я ничего обещать не буду. Устанавливать порядки в зоне – это твое дело. А мое – толковать понятия, так что будем делать каждый свое дело.

– Я здесь человек новый и поэтому прошу хотя бы первое время не устраивать в зоне никаких провокаций или бунтов.

– Я же сказал, что ничего обещать не буду; поживем, посмотрим, – отрезал я.

Но, кроме самого хозяина, в зоне были и другие «шишки» – такие, как начальник оперативной части и начальник режимной части, которые были совершенно не согласны с мнением хозяина, что «держать» зону надо вместе с блатными. Поэтому они не упускали момента, чтобы вставить палки в колеса как самому начальнику, так и братве. В очередной раз устраивая повальный шмон, они перегнули палку. Выбросив на пол фотографии одного арестанта, они как ни в чем не бывало стали топтаться по ним, продолжая шмон. Естественно, уважаемый сиделец не выдержал такого явного неуважения к себе и попытался возразить, при этом не особо выбирая выражения. Двое младших оперов захотели забрать его в карцер, но толпа недовольно зашумела. Во избежание бунта менты остановились. Как раз в это время я уже входил в барак, где происходил шмон. Мне сказали, что там назревает буза, и я решил разобраться, что к чему. Быстро оценив ситуацию, подошел вплотную к начальнику оперативной части по фамилии Глыба.

– Тебе лучше забрать своих архаровцев и вместе с ними отправиться восвояси.

– А то что будет? – нагло спросил главный опер.

– Ничего хорошего, – сквозь зубы процедил я, не отводя взгляда.

Понимая, что обстановка накалена до предела и одного моего знака достаточно, чтобы кинуться на них, менты стали пятиться к дверям. Начальник, видя, что положение не в его пользу, прищурил глаза и тихо так, чтобы слышал только я один, произнес:

– Сегодня твоя взяла, но не думай, что так будет всегда.

После этого случая ничего практически не изменилось, но я чувствовал, что менты готовят что-то против меня. Я знал, что такого позора Глыба мне не простит и что он только выжидает нужного момента. И вот когда хозяин по каким-то своим делам уехал в Москву, все и началось. Как-то вечером Глыба со своими подчиненными явился ко мне в барак и попросил освободить место для проведения шмона. Зная, что у меня ничего запрещенного нет, я со спокойным видом отошел в сторону. К моему удивлению, из-под моего матраца менты вдруг стали доставать деньги, карты и даже какие-то таблетки.

– Да вы что, совсем охренели?! Вы же внаглую мне все это подкинули! – пытался было возразить я, но Глыба лишь ехидно ухмыльнулся в ответ:

– Шесть месяцев БУРа тебе уже обеспечено, так что хватит орать, и начинай паковать вещи, господин смотрящий.

БУРом в зоне называется барак усиленного режима, а проще – тюрьма в тюрьме. Провинившихся сидельцев закрывают в маленькой камере на три-четыре человека и содержат там с выходом на прогулку в течение одного часа в день. Кормежка хуже некуда, чая нет, нары на целый день пристегивают. В общем, тот же карцер, только улучшенной планировки. И в таком – полгода. В этот же вечер я был препровожден Глыбой в БУР. В хате, куда меня поместили, уже находилось трое арестантов. Конечно же, все трое были авторитетными сидельцами и чалились здесь уже не один месяц. Я сам, когда был в зоне, постоянно «грел» БУР и знал, кто там находился.

– Здорово, Самсон! Что, менты лютуют, пока хозяина в зоне нет? – первым откликнулся грузин по имени Давид. Он был немногим старше меня.

– Да, брат, такие дела, – ответил я, обнимаясь с ним по-блатному.

– Теперь многое может измениться, – вступил в разговор Семен, которого я знал еще по первой ходке.

– Где наша не пропадала! Живы будем, не помрем, – отмахнулся я. – Всегда так было. Менты думают, что, посадив нас сюда, они возьмут на зоне власть, но мы не допустим этого. Ведь так, братва?

– Конечно, Самсон! Кто, если не мы?! – отозвалась хата.

С этого дня наступил новый этап в моей зоновской жизни. Мне предстояло руководить зоной, находясь в непростых условиях, но не делать этого означало отказаться от регалий смотрящего. Чего никто бы не понял. Всеми правдами и неправдами мне приходилось переправлять в зону малявы, чтобы братва знала, как поступать в тех или иных ситуациях. Так продолжалось более двух месяцев, пока, наконец, до нас не дошел слух, что в зону возвращается хозяин. Где-то в душе я надеялся, что он все-таки отдаст распоряжение, чтобы меня выпустили из БУРа. Но тут случилось непредвиденное. Когда поутру нас стали выводить на прогулку, Давид, который обычно вставал раньше всех остальных, почему-то остался лежать на кровати, не обращая внимания на приказы ментов. В отличие от всех остальных нам позволялось иногда оставаться в хате, и поэтому я как-то не придал сначала этому значения. «А может, он уже устал от всего? Так бывает с каждым из нас. Вот так проснешься рано утром, и вдруг накатит такая тоска, что хоть волком вой. Ничего не хочется. Ни прогулки, ни свежего воздуха. Жить не хочется! Может, и с ним сейчас такое происходит?» – подумал я и сказал постовому:

– Оставь человека. Видишь, не до прогулки ему сейчас.

– Сегодня приказано всех из хат выводить. Глыба приказал, – как бы извиняясь, ответил охранник.

– Слышал, братан? Придется идти! – повернув голову в сторону Давида, крикнул я.

Ответа не последовало.

Когда же наконец один из охранников подошел к нему и, схватив за плечо, повернул к себе, все увидели, что у него в груди торчит заточка. Глаза смотрели в потолок; в них застыло спокойное удивление, как будто бы Давид не ожидал, что его смерть придет именно в этот момент. Было видно, что умер он мгновенно. И явно знал нападавшего. В нашей хате сидели только «свои», и поэтому понять, чьих это рук дело, было невозможно. Менты быстренько раскидали нас по одиночкам, и началось следствие. Набежали опера с дознавателями и стали дергать нас по одному на допрос. Как назло, мы накануне влегкую поцапались с Давидом, но это для ментов была уже зацепка.

– Скор же ты на расправу, Самсон, – не успел я зайти в допросную, сказал Глыба и, прищурившись, усмехнулся. – Быстро порешил своего кента…

– Горбатого лепишь, начальник. Никого я не порешил. А уж тем более своего кореша. Если тебе неизвестно, то могу пояснить. Для того чтобы кого-то лишить жизни, нужны весомые аргументы, а не простая ссора. Это у вас, мусоров, никаких понятий. Можете ни за что человека на тот свет отправить. Не своими руками, так чужими точно, – намекнул я главному оперу, что догадываюсь, чьих это рук дело.

– Не знаю, о чем ты, но вот судмедэкспертиза показывает, что на заточке твои отпечатки пальцев, так что сам понимаешь, долгожданная свобода будет у тебя еще не скоро. К тому же перед братвой придется ответ держать, за что ты уважаемого человека завалил.

– Сука, – процедил я сквозь зубы, окончательно понимая, что таким гнилым образом Глыба решил рассчитаться со мной за свое унижение в бараке.

В тот момент я больше переживал не из-за того, что мой оставшийся срок, скорее всего, увеличат вдвое, а из-за того, что не смогу доказать свою невиновность. Ни ментам, ни братве. И еще я никак не мог взять в толк, кто это вообще мог сделать. И зачем. Что это? Роковая случайность или спланированная акция, чтобы загрузить меня по полной? Ведь если это не случайность, то получалось, что рядом со мной все это время жил гад, который в нужный момент по ментовскому приказу не только лишил жизни Давида, но и меня подставил.

– Уведите! – вывел меня из размышлений голос Глыбы.

Дальше был суд, на котором присутствовали всего два человека – судья и прокурор. Несколько вопросов, несколько ответов – и вот уже меня ведут в камеру с новым сроком. Теперь мне предстояло провести в заключении еще шесть лет, кроме своих трех. Итого девять. Причем следующие три мне предстояло пробыть на крытке, то есть на крытом режиме, где жизнь тоже не сахар. Я ехал по этапу, и все мои мысли были только об одном: смогут ли мне поверить на воровском сходняке, когда встанет вопрос о моей порядочности? Сумеют ли воры понять, что все произошедшее – не более чем ментовская подстава? В такие моменты никакие прежние заслуги уже не играют роли, так как на тюрьме человек может ошибиться только один раз. И никто не станет разбираться, почему это произошло. Так было всегда. Слово оставалось только за теми, кто в данный момент решал твою судьбу. А это могли быть люди, которые видели тебя, например, в первый раз и не могли знать тебя как человека. А тогда все говорило против меня. В свое время Давид претендовал на место смотрящего, но братва выбрала меня после того, как пришла малява от воров. Опять же ссора накануне убийства… Все говорило против меня.

На крытке, где в основном сидят авторитеты, тоже своя жизнь и свои законы. После того как меня определили в одну из камер и я, пройдя все тюремные экзекуции, начиная от досконального шмона и кончая баней, все же смог попасть в свою хату, за мной пришли. После отбоя дверь в камеру открылась, и постовой негромко сказал:

– Кузнецов, на выход.

Я не спал, зная, что за мной должны были прийти.

– Руки за спину и вперед, – так же тихо проговорил постовой, показывая, куда идти.

Пройдя несколько камер, он остановил меня.

– Тебе сюда, – показал он на дверь; посмотрев по сторонам, быстро открыл ее и кивнул головой на проем.

Камера, куда я попал, была небольшой, всего на шесть человек. Я успел заметить, что на шконках не было матрацев, а значит, каждый из присутствующих здесь попал сюда на время сходки. На меня смотрели несколько пар глаз. Все присутствующие авторитеты были далеко не молоды. По их лицам и взглядам не трудно было догадаться, что каждый из них провел как минимум половину своей жизни в заточении. Колючие взгляды работали, словно рентген, изучая меня с ног до головы. Я уже давно был готов к этим разборкам и поэтому контролировал не только каждое свое слово, но и каждый жест. Я знал, что сейчас будет решаться моя судьба, и это решение может зависеть от случайно брошенного взгляда, когда сидящие передо мною люди могут засомневаться в моей правоте.

– Я Горец, а это мои братья, – обвел рукой присутствующих за столом воров один из них. – Вот, Самсон, собрались мы здесь, чтобы разложить все по понятиям и выяснить, кто ты: порядочный арестант или дешевый фраер, способный в любую минуту воткнуть заточку в каждого, кто тебе не нравится?

– Я весь перед вами. Задавайте вопросы – отвечу за любой свой поступок и за каждое свое слово. Я всегда жил по воровским понятиям, которые гласят, что жизни лишать можно только в исключительных случаях. А у нас с Давидом ничего подобного не было.

– Но ведь в свое время он тоже хотел стать положенцем? – раздался голос другого вора.

– В тюремной жизни от нашего желания мало что зависит. Меня выбрала братва, и если бы она предпочла его, то, поверьте, для меня ничего не изменилось бы. Как известно, можно быть достойным смотрящим и уважаемым авторитетом без всяких званий, когда к твоему слову прислушиваются больше, чем к слову недостойного смотрящего, – спокойно ответил я.

– Что верно, то верно… И все-таки, как ты считаешь, кто, если не ты, завалил Давида? – спросил Горец, начавший разговор.

– Это не считалка, чтобы ее считать. Будут основания, тогда можно и назвать имя гада, а так… – Я развел руками, показывая, что вопрос не по адресу.

– Понятно, – протянул Горец. – Только, Самсон, такая вот незадача получается… – он потер лоб рукой, на которой виднелись воровские наколки. Было видно, что следующие произнесенные слова дадутся ему непросто. – Не убедил ты нас, Самсон. Никаких аргументов в твою пользу мы не услышали. Мы тебя, конечно, где-то понимаем, но и ты нас пойми. Если мы безо всяких оснований скажем, что это не ты завалил Давида, у многих возникнут сомнения. Пойдут кривотолки разные…

Я слушал старого вора, а в моей голове крутилась только одна мысль: «Какой приговор мне вынесут? Убьют? Смерть за смерть?»

Как в тумане, я видел, как вор поднялся со своего места, и в его руке сверкнула финка. Я стоял как вкопанный, наблюдая, как он приближается ко мне. Неужели это конец? Но это же несправедливо! Я же действительно не убивал своего кореша Давида! Вот сверкающая сталь остроконечной пики уже совсем близко. Осталось только сделать короткий взмах, и она войдет мне точно в сердце. Потом меня, скорее всего, запихнут в какой-нибудь мешок и закопают за тюремной оградой. Так всегда делалось с теми, кого приговаривали воры в законе. Закричать? Позвать на помощь? Нет! Умри как порядочный арестант, и пусть потом все узнают правду!

Как во сне, я услышал какой-то звук, и в это время Горец повернул голову в сторону двери. Краем глаза я видел, как в проеме появился постовой и что-то отдал вору. Тот вернулся за стол. Моя смерть была отсрочена на какие-то минуты. И вдруг я увидел, как суровые лица воров смягчились, а один из них, подойдя ко мне, положил руку на плечо, подталкивая к столу. На ватных ногах я проследовал вместе с ним.

– Вот, Самсон, читай! – Горец протянул мне маляву.

Я пробежал глазами по строкам и не поверил. Там писалось, что мой кореш по первой ходке Семен оказался сукой и что это он завалил Давида по указке Глыбы. Еще не до конца понимая, что прочитанная малява стала моим спасением от неминуемой смерти, я поднял глаза и посмотрел на воров. Неожиданно мое тело охватила мелкая дрожь, которую я не смог сдержать, как ни пытался. Увидев мое смущение, один из воров вытащил из-под стола бутылку водки и пустой стакан. Налив его до краев, протянул его мне:

– Пей! Не тушуйся. Такое с каждым может быть.

Одним махом я опрокинул водку в себя. Через секунду почувствовал, как стали отпускать нервные оковы, в голове появился туман.

– Сейчас иди отдыхай, а завтра мы снова встретимся, надо кое о чем перетереть, – уже как-то по-отечески сказал Горец и сам, подойдя к двери, костяшками пальцев вызвал постового.

В мгновение ока в проеме появилось испуганное лицо пупкаря. Он, видимо, еще не знал, увидит меня живым или нет. Наши глаза встретились, и он сделал глубокий выдох.

– Отведи его в хату, а завтра переведешь ко мне в камеру, – приказным тоном сказал вор.

– Все сделаем, Горец, – ответил постовой, и я покинул сходняк.

На следующий день меня перевели в камеру к Горцу, и следующие три года я провел бок о бок с этим человеком…

«Каждый из воров, безусловно, заслуживает отдельного рассказа о себе, но я, сын, хочу рассказать тебе именно о Горце. Я уверен, что мой рассказ поможет тебе в будущем по-иному взглянуть на людей кавказской национальности, и именно дагестанцев…»

Магомед Батуев, как звали вора с погонялом Горец, был родом из Дагестана. Он являлся старым вором и имел немалый вес. Редко кто из дагестанцев становился вором в законе. Дело в том, что «даги», как и «чехи», всегда придерживались патриархальных обычаев и не признавали ни уголовных традиций, ни титулов. Они всегда держались обособленно не только на воле, но и на зоне, составляя как бы отдельную касту, с которой приходилось считаться даже блатным. И воровскую политику у них проводили не люди с богатым уголовным прошлым, а исключительно выдвиженцы родов – их назвали старейшинами. Распоряжения вождей клана не подлежали обсуждению. Их выполняли так же беспрекословно, как приказы смотрящего на зоне. Их всех связывали невидимые нити, и как только одному из них угрожала какая-нибудь опасность, удержать остальных не могли ни заборы локалок, ни колючая проволока вокруг заборов.

Возможно, и Магомед Батуев со временем стал бы старейшиной своего рода. Для этого у него имелись все необходимые качества – воля, обаяние и безукоризненная родословная. Его предки не ломались ни при царских генералах, ни тем более при партийных боссах. Но судьба распорядилась по-другому. В четырнадцать лет он пошел по малолетке за убийство. Магомед прирезал сожителя своей бабушки, посмевшего влепить ей оплеуху. Причем он не собирался пускаться в бега, искренне считая, что поступил правильно и совершил благое дело. Поэтому, когда в отделении милиции седой капитан с отеческой укоризной поинтересовался: «Что же ты наделал, сучонок? Зачем человека жизни лишил?», – Магомед, не опуская черных, как смоль, глаз, гордо ответил:

– Я заступился за честь женщины.

В этих словах был весь Батуев, и мало что изменилось в его мировоззрении даже по прошествии времени. Несмотря на благородную седину, посеребрившую ему виски, он остался все тем же горячим юношей, не способным на компромисс. Если он любил – то пламенно. Если ненавидел – то до мышечных судорог.

Волей обстоятельств он невольно стал вникать в сложную систему уголовных понятий. Незаметно для самого себя Батуев не только принял установленные на зоне порядки, но и сумел вжиться в них, и за пятнадцать лет заключения одолел все ступени уголовной карьеры, побывав и быком, и пацаном, и смотрящим, и паханом.

Тюрьма никогда не признавала национальностей, и поэтому в лагерной элите одновременно могли быть и азербайджанцы, и армяне, и татары, и русские. Поэтому, когда в среде блатных оказался дагестанец, многие восприняли эту новость равнодушно. Лишь когда Магомед проявил себя настоящим вором и на деле доказал, что тюрьма ему мать родная, и законники, отмечая его благие поступки перед миром, предложили вступить в воровской орден, весь блатной мир России немного опешил: не бывало еще среди дагестанцев воров в законе. И только когда со всех концов России в пермскую колонию, где Магомед отбывал очередной срок, полетели малявы с одобрением, стало ясно, что он личность в воровском мире весьма уважаемая. Так что ни у кого не возникло сомнений, что вором в законе он стал вполне заслуженно, хотя бы даже потому, что никто не мог вспомнить даже одного случая, когда бы он поступил вразрез с понятиями. О таких говорят: душа у него чиста.

Коронация Магомеда напоминала посвящение в рыцарское братство. Приняв сан коронованного вора из рук самых именитых законников, он был обязан изменить свое прежнее погоняло, и сходняк, где решалась его участь, дал ему новое имя – Горец. Новое погоняло должно было свидетельствовать о том, что с этого дня вор вступает в иную жизнь, которая должна решительно отличаться от прежней. С тех пор его величали не иначе как Горец.

…После крытки я вернулся на зону уже человеком на положении. Даже то, что я просидел с вором в законе в одной камере три года, многое о чем говорило. Провожая меня в лагерь, Горец, похлопав по плечу, сказал:

– Ну что ж, Самсон, езжай на зону, обживайся и жди нашей малявы. Буду разговаривать с остальными, чтобы короновать тебя в самое ближайшее время.

Признаюсь честно, что радости моей не было предела. Все, к чему я стремился столько лет и ради чего прошел столько испытаний, наконец-то воздастся по заслугам.

– Постараюсь оправдать ваше доверие, – ответил я.

Но моим мечтам не суждено было сбыться в ближайшее время, так как сразу после моего отъезда на зону Горец скоропостижно скончался. Что послужило причиной, осталось загадкой, но так или иначе мое коронование отодвинулось еще на пару лет. Дело в том, что на зоне, где мне предстояло провести следующие шесть лет, смотрящим был вор в законе по имени Платон. Родом он был из Ростова и прекрасно знал и Тихона, и Ермака, и многих других воров Ростовской области. Конечно же, он ознакомился со всеми малявами, которые я привез с собою, но его вердикт был таков:

– Безусловно, Самсон, ты заслуживаешь звания вора, в этом сомнений нет, но вот твой возраст…

– А при чем тут мой возраст? – удивился я.

– Молод ты еще, Самсон. Это, знаешь, как у монахов. Приходит человек в монастырь и просит разрешения совершить обет и постриг в монахи, то есть посвятить всю свою будущую жизнь служению Богу. А это значит, ни тебе семьи, ни тебе вольной жизни, ничего. Только узкая келья и молитвы с утра до вечера. Не каждый человек способен отречься от всего мирского и самолично заточить себя за высокие заборы монастыря. Поэтому, прежде чем принять такого человека, собирался совет из сорока священников, которые обстоятельно, в течение нескольких часов разговаривали с этим человеком, пытаясь понять, действительно ли он готов расстаться с мирской жизнью или же это всего лишь сиюминутное решение, пусть даже и вызванное каким-то горем.

К примеру, потерял человек всех своих близких в какой-нибудь катастрофе и думает, что ему теперь незачем жить на этом свете. Но и руки наложить на себя считает большим грехом. Значит, остается только в монастырь. В тот момент ему кажется, что это единственный выход. Но священники начинают объяснять, что пройдет пять, десять, двадцать лет, душевная рана затянется, и тут вдруг захочется начать свою жизнь сначала. Вновь завести семью, заиметь детей. А обет-то уже совершен, и обратной дороги нет. Тогда получится, что человек будет сам себя внутри бичевать за то, что в свое время не выбрал другой путь. Вот поэтому, Самсон, каждый год на одно место в монастырь претендуют до ста человек, а попадает туда только один. Именно тот человек, который действительно решил пройти этот путь и никогда ни в какой момент не засомневается в своем выборе.

– Что же мне теперь, до старости, что ли, ждать?! – не сдержался я в тот момент.

– Терпение, мой друг, тоже очень многому учит. В этом случае Восток – самый подходящий пример. Народ немногословный, более созерцающий, чем демонстрирующий, – сказал мне напоследок Платон. – Чтобы стать вором в законе, мало сидеть на зоне и в колонии, нужно иметь характер и недюжинный организаторский талант. Авторитетов много, а коронованных воров – единицы. И здесь помимо личных достоинств и беззаветного служения воровским традициям и законам должно быть что-то такое, чего ты сам в себе не видишь, но что непременно видят окружающие. И вот это «что-то» и дает тебе полную власть над остальными. Если у царя это – скипетр и державное яблоко, предначертанные ему с рождения, то у воров – тончайшее чутье на лагерные заповеди: без крика, методом убеждения отстаивать свою правоту. Да так, чтобы, когда заговорил, все вокруг поумолкли. Все это, вместе взятое, и будет называться вором в законе. Теперь вот подумай, Самсон, стал бы ты слушать школьника, который бы начал о понятиях рассказывать и по фене чесать? Конечно, нет. Вот поэтому, кроме понятий, нужно иметь и жизненный опыт. Поверь, Самсон, много раз тебе еще придется столкнуться с тем, что в нашей жизни не всегда все решается только понятиями…

После того разговора мне пришлось еще два года ждать своей коронации. Но впоследствии я нисколько об этом не пожалел. Живя рядом с Платоном, я научился понимать суть многих вещей, которые до этого мне виделись совершенно в другом свете.

Не дожил Платон до моего коронования всего несколько месяцев, умер, как и большинство, от известной лагерной болезни – «тубика». Но, как я потом узнал, перед самой своей смертью он отослал все же маляву ворам с предложением окрестить меня в законники, и даже заранее подписался за сказанное. А это значит, поверил он мне как самому себе. И вот однажды зимой, почти перед самой отсидкой, приходит мне малява, в которой поручалось в месячный срок явиться на больничку, где со мной хотят потолковать серьезные люди. Я, естественно, был готов к этой поездке, поэтому приплатил кому надо из санчасти и отправился через полстраны туда, где меня ждало либо признание, либо разочарование. Иногда – не часто, конечно, – но бывало и так, что кого-нибудь из кандидатов в воры в законе «отодвигали» на неопределенное время, и следующее коронование могло случиться только лет эдак через десять, а то и вообще не случиться. У воров могли появиться какие-нибудь сомнения насчет этого человека. А вором мог стать только кристально чистый человек – по понятиям, естественно. Поэтому, признаюсь, я тогда сильно переживал и тысячу раз «прогонял» всю свою жизнь, стараясь найти в ней хоть какой-нибудь «косяк». Но, на мой взгляд, все было «чисто».

Сама коронация прошла по-обыденному просто. Да и как могла пройти сходка в тюрьме, тем более на больничке? Собралось несколько воров, пригласили меня. Предложили рассказать «всю подноготную», потом каждый задал несколько вопросов – и все. Решение вынесли тут же. Никаких сомнений по поводу моей кандидатуры ни у кого не возникло. Даже по поводу моего возраста. К тому времени мне должно было исполниться сорок лет, а это уже нормальный возраст для посвящения в воры.

Нелегок был путь к вершинам. Да, меня объявили вором в законе, но по-настоящему я мог им стать, только дав клятву на могиле того, чье место мне предстояло занять. Так было всегда. Этим человеком был Платон. Именно его место я и должен был занять в воровском мире. Платона за неимением близких и родственников втайне от всех похоронила местная администрация. Долго могилу скрывали, так как знали, что она породит нового законника, а тогда за этим тщательно следили менты. К тому же другие воры в таких случаях всегда старались перезахоронить «своего». Но когда наконец правда открылась, у свежего холмика с простым деревянным крестом выставили усиленный караул.

Начальнику лагеря сверху пришел приказ: охранять могилу так, как если бы это был военный объект. «Стрелять во всякого, кто, невзирая на предупреждение, захочет подойти к могиле!»

Впервые я возвращался в места, где сидел не один год, не под конвоем, а по собственной воле. На плечах огромный рюкзак, а в кармане разрешение на въезд в пограничную зону. Я и мои «помощники» представились геологическим отрядом, маршрут которого должен был пройти поблизости от могилы Платона. Солдаты заметили наше приближение и, сжав в руках автоматы, стали истошно орать, что пристрелят каждого, кто посмеет приблизиться.

– Не подходить! Стреляем на поражение! У нас приказ начальства! Стоять, а то будем стрелять!

Разве мог предположить Платон, что и после своей смерти его будут охранять автоматчики, и у его могилы будут стоять не верные друзья, а солдаты?

Мы решили не лезть на рожон, а, закинув рюкзаки за плечи, пошли своей дорогой. Когда же наконец за горизонтом скрылся одиноко стоящий деревянный крест, я дал команду остальным остановиться. Я не мог уйти отсюда, не дав клятву. Как на меня тогда посмотрит сход, не сделай я этого?

Закурили. Я огляделся вокруг. Высокие ели, сопки. Я привык видеть эти места через колючую проволоку, и вот теперь куда ни посмотри – свобода! Она была везде: в заросшей кустами речке, в холмах, она наполняла воздух и уходила дальше за горизонт. Свобода и вечный покой…

– У тебя все готово? – спросил я у мужика лет сорока, строгие глаза которого смотрели на окружающих так, как будто от любого человека он ожидал подвоха.

Это был Росомаха. По своему характеру он бы и сам мог подняться далеко наверх, но был мясником, а они не очень-то почитались в преступном мире.

– Да, – сухо ответил он.

– Чтобы никакой суеты. Заберешься вон на тот холм и решишь дело с солдатами. После этого махнешь нам рукой.

– Хорошо, Самсон.

– А теперь ступай.

Тогда я был готов к любому исходу. В километре от могилы нас ждала моторная лодка. Нам предстояло проплыть по реке километров тридцать, а потом машина должна была отвезти нас к самому аэропорту, где уже были куплены билеты на ближайший рейс. Риск был, но мы постарались свести его к минимуму.

Когда с солдатами все было договорено, я подошел к могиле и опустился перед крестом. Я вспомнил, каким был человек, лежавший сейчас в могиле. Платон покорял своей мудростью, густо замешанной на своде воровских традиций. Он брался распутывать самые сложные воровские конфликты, умел убеждать, и, что самое главное, потом практически никогда не оставалось недовольных его решениями. Платон был примером для любого вора в законе. Ему подражали. Но он оставался недосягаемым. Разве мог я подумать, что именно мне выпадет честь стать его преемником и что я буду давать клятву на его могиле?

– Прости, Платон, – были мои первые слова. – Ты заслуживаешь большего. Почестей и роскошных похорон, водки и хорошей закуски. Тебя не хоронили так, как следовало бы: тебя просто бросили и присыпали землей. Спасибо хоть на том, что поставили на твоей могиле крест. Не очень ты почитал Бога, но твоя душа теперь с ним на небесах. Ты всегда был справедливым в воровских спорах, и вряд ли еще скоро найдется такой судья, как ты. Я клянусь, Платон, продолжить твое дело, хотя бы своими поступками приблизиться к тебе, потому что превзойти тебя невозможно. Клянусь соблюдать наши воровские законы. Не нами они выдуманы, и не нам их отменять. Лучше жизнь свою положу, чем отступлюсь от них.

Я помолчал несколько минут.

– Ты извини меня, Платон. Больше я сюда не вернусь. Не будет для этого у меня времени. А тебе вот от меня подарок.

Я достал бутылку водки, распечатал и сбрызнул горьким напитком могилу.

– Пей, Платон! Крепка водка, а тебе она вдвойне крепче покажется.

То, что осталось, я поставил на могилу у самого креста. Бутылка накренилась, но не пролилась. Словно и она охмелела, но осталась на ногах.

– А ты, Господи, прости раба своего грешного и не будь к нему слишком строг. Поверь, он не самый худший из людей, как это может кому-нибудь показаться, – были мои последние слова.

Тогда впервые в жизни я перекрестился и быстро пошел прочь. Впереди меня ждала новая жизнь. Жизнь настоящего вора в законе…

* * *

Почувствовав усталость, я решил, что на сегодня хватит. Отложив в сторону ручку, прилег на шконку. В моей голове роились разные мысли. Я размышлял о том, почему в нашей жизни так много несправедливости и почему Бог, если он есть, спокойно на все это смотрит. Взять хотя бы меня. Почему сейчас, когда я наконец-то понял, в чем истинный смысл жизни, мне приходится снова продолжать жить этой блатной жизнью, а не находиться рядом с семьей? Неужели даже сейчас, под конец жизни, мне не дано прожить ее остаток спокойно? Видимо, нет…

Постепенно от размышлений о бренности жизни я плавно перешел к настоящим событиям и проблемам. Прошло уже больше двух недель, как в промзоне заработал мебельный цех. По правде сказать, вся эта задумка поначалу показалась мне утопичной, но вот прошло какое-то время, и на самом деле этот цех стал приносить неплохие дивиденды. Опять же с машинами, которые приезжали за мебелью в зону, передавалось немало грева. Единственное, что не давало мне покоя, это то, что все складывалось слишком ровно. Опять же меня не покидало чувство, что за моей спиной идет какая-то мышиная возня. «Надо бы дернуть к себе Кота и узнать, что там нового на «промке». К тому времени я договорился, чтобы его перевели в ночную смену, и теперь он работал на производстве мебели. С этими мыслями я и уснул.

Так как до поверки оставалось совсем немного времени, сон мой был чуткий, поэтому, как только в зоне заработал сигнал на утреннее построение, я поднялся со шконки. Все было как всегда. Шаман замутил чифирь, я принял свои таблетки и отправился на поверку.

– После построения найдешь мне Кота Краснодарского, – сказал я Шаману, прежде чем выйти из барака.

– Сделаем, Самсон.

Но искать проигравшего каталу не пришлось – как только менты произвели подсчет нашего отряда, он сам подошел ко мне на плацу.

– Здорово, Самсон. Разговор есть, – озираясь по сторонам, сказал Кот. – Как закончится поверка, я приду к тебе.

На том и порешили.

По дороге в барак я тормознул Матроса.

– Ко мне сейчас подходил Кот; по-моему, у него есть для меня какая-та информация, поэтому предлагаю тебе тоже поприсутствовать. Если будет что-то стоящее, то будет о чем потом помозговать.

– Добро. Пошли, послушаем этого каталу, – согласился Матрос.

Когда мы вошли в барак, Кот уже топтался возле дверей. Даже невооруженным глазом было заметно, что он нервничал. Пройдя к себе в проход, я указал на место напротив.

– Садись, Кот, рассказывай, что привело тебя к нам. – Я посмотрел на Матроса, давая понять, что он тоже будет присутствовать при разговоре.

Сразу после того, как Кот пошел работать на промзону, я объяснил ему, что он должен всеми правдами и неправдами добывать мне информацию о том, что творилось в мебельном цехе. На такое мое предложение Кот, естественно, вытаращил глаза, сказав, что он не сексот и стучать ни на кого не намерен. Тогда мне пришлось ему напомнить, что если бы не я, то он сейчас бы ходил в фуфлыжниках или и того хуже – в петухах.

– Вот если бы я тебя, Кот, попросил докладывать обо всем, что творится в мебельном цехе, гражданину оперу, это и было бы стукачеством. А так ты просто будешь рассказывать, какие движухи происходят на промзоне.

Я видел, что мои слова не очень-то убедили каталу, но больше мы к этой теме не возвращались.

Вот и сейчас, сидя напротив нас с Матросом, он чувствовал, что совершает что-то непорядочное. Это было видно по его поведению. Он все время озирался по сторонам и теребил свои четки.

– Хватит мандражировать, Кот, рассказывай, – я протянул ему кружку с чифиром.

Хлебнув пару глотков, он выдал:

– Похоже, на «промке» готовится неслабый побег.

– Че ты плетешь?! – наехал на него Матрос.

– Да гадом буду – сам видел.

– С этого момента поподробнее – что, как и где видел, – положив ему руку на плечо, сказал я, давая понять, чтобы он не боялся.

Покосившись на Матроса, Кот стал объяснять:

– В общем, иду я как-то по цеху и вижу…..

Из рассказа каталы мы с Матросом узнали, что в цеху, где производилась мебель, есть одна бытовка, в которую никому не разрешают заходить и возле которой всегда дежурит кто-то из блатных. Каждый раз, когда в зону заезжает машина с воли, чтобы забрать готовую продукцию, туда сносятся какие-то сумки и мешки. А однажды, как поведал нам Кот, он проходил мимо; как раз в этот момент дверь открылась, и из бытовки вышел кто-то из окружения Графа. Так вот, Кот успел заметить, что на столе бытовки лежали вольные вещи, а сверху – три сотовых телефона.

– Ну что ж, Кот, за информацию спасибо, а сейчас иди и помни: то, что ты сейчас нам тут поведал, не должен знать никто. Уяснил?

– Конечно, Самсон. Могила. – Катала чиркнул себя по горлу большим пальцем.

После того как Кот ушел, я спросил у Матроса:

– Что думаешь по этому поводу?

– Говорил я тебе, Самсон, что с этим цехом не так все просто. Был бы кто-то другой – это ладно, а вот от Графа другого я и не ждал.

– Значит, получается следующее, – начал я свои размышления. – Граф готовит побег кому-то из своих корешей. Этим самым он убивает двух зайцев. Во-первых, сам понимаешь, что побег – это святое дело, а значит, воры с легкостью одобрят такой поступок Графа. Во-вторых, когда все произойдет, первое, что сделают менты, это придут ко мне как к смотрящему. Ведь если ты не забыл, именно я просил об открытии этого цеха, будь он неладен, – выругался я. – А что последует за этим, даже дураку понятно. Меня сначала упекут в БУР, попрессуют там с полгода, ни тебе посылок, ни тебе свиданий. За это время менты решат, как отправить меня туда, где Макар телят не пас. После этого зона остается без смотрящего, а такого быть не должно. Соответственно, на мое место автоматически становится Граф. А так как в зоне больше нет ни одного вора в законе, он будет единовластным хозяином зоны. Все ясно как белый день, – закончил я.

Наступила минута молчания. Каждый, и я, и Матрос, думал о сложившейся ситуации. Матрос был не дурак и понимал, что при таком раскладе ему тоже не поздоровится. Граф был из тех людей, кто навряд ли оставил бы его без внимания, помня, кем Матрос был для меня.

– Что думаешь делать? – первым прервал тишину Матрос.

– Надо постараться обыграть Графа, только в таком случае мы сможем избежать всех дальнейших последствий. Но прежде необходимо хорошенечко подумать, здесь спешка не нужна. Согласен, Матрос?

– Так и есть. Не нужна, Самсон. Но и тянуть не стоит. Кто знает, на какое время назначен побег… Как бы не опоздать.

– Впереди у нас есть еще целый день, – успокоил я его.

Мы простились, и Матрос ушел к себе. Не откладывая все в дальний ящик, я решил сразу же навестить Графа, но, придя к нему в барак, узнал, что он находится в промзоне. «Ладно, – подумал я. – Сделаем по-другому». Не возвращаясь к себе в барак, я направился сразу к нарядчику.

– Здорово, Каленый, – бросил я.

Нарядчиком был бывший блатной, который когда-то прокатал в карты, и ему ничего не оставалось делать, как податься к красным.

– Здорово, здорово, Самсон, – засуетился Каленый, и неспроста, – ведь раньше я никогда не заходил к нему за все время своего пребывания в зоне.

– Мне нужно выйти в промзону, – коротко объяснил я цель своего визита.

– Завтра?

– Сейчас.

– Сейчас? – Каленый вытаращил глаза, понимая, что задача не из легких, так как вывод на работу уже закончился и теперь, чтобы решить мой вопрос, надо было пробежаться по кабинетам, объясняя причину, по которой на промку надо было запустить еще одного осужденного.

Как правило, такие варианты не прокатывали. Ментам просто не хотелось связываться, и они говорили, что кому надо – тот уже на работе, а всем остальным придется ждать до завтра. Но ждать я не мог, поэтому всеми правдами и неправдами мне надо было попасть на «промку». Мне как смотрящему Каленый не мог отказать – ведь это было в его интересах, тем более что я пришел к нему в первый раз.

– Сейчас попробую пойти договориться, – согласился помочь нарядчик.

Не знаю, что там объяснял ментам Каленый, но перед тем, как пройти в промзону, мне пришлось потоптаться битый час, прежде чем по селектору я не услышал свою фамилию: «Осужденный Кузнецов, срочно явиться в ДПНК!»

– Не забудь, Самсон, что в пять часов – съём с работы, – напомнил мне прапорщик, пропуская меня через проходную.

– Не забуду.

Пройти незамеченным такому человеку, как я, не представлялось возможным. По дороге в мебельный цех ко мне подходили сидельцы – кто из братвы, кто из мужиков; здоровались, спрашивали, ничего ли не случилось. Все-таки появление смотрящего на промзоне – это уже само по себе событие, а уж в неурочный час – тем более. Наконец я оказался около мебельного цеха. За закрытыми железными воротами слышался шум станков. Возле ворот топтался один из «шестерок» Графа по кличке Мутный. Увидев меня, он хотел было «метнуться» и доложить своему хозяину о моем приходе, но я остановил его:

– Стой, где стоишь. Докладывать будешь о появлении ментов, а я сам как-нибудь дорогу найду.

В это время с торцевой стороны к цеху подъехала вольная машина. «Вот и посмотрим, правду ли говорил Кот, ничего ли не напутал», – подумал я, проходя в цех.

Я не спешил встретиться с Графом, а решил проследить за движением. Спрятавшись за штабелем досок, стал наблюдать. Поначалу ничего не происходило. Мужики грузили мебель, шофер с молоденьким солдатом топтались возле машины. Вспомнив рассказ Кота, я быстренько нашел глазами ту бытовку, о которой он рассказывал. Как раз в это время на ее пороге появился Граф, а еще через пять минут один из его приближенных втащил туда огромный баул. «Слушай, Самсон, может, ты просто гонишь и у тебя паранойя? Может, тут совсем не то, о чем ты думаешь, и никакого побега здесь не готовится? А в мешках всего лишь грев для зоны?» – размышлял я, следя за движухой в цеху.

Когда машина уехала, я решил выйти из своего укрытия и с твердым намерением разобраться, что к чему, направился к бытовке. Остановившись возле дверей, я уже занес руку для стука, как тут неожиданно прозвучал характерный щелчок, и на пороге вырос Граф. По его лицу я понял, что он не ожидал сейчас увидеть меня здесь.

– Самсон? – его барскую надменность как рукой сняло. Сейчас он был больше похож на нашкодившего кота.

– Что, так и будем стоять на пороге, или, может, пригласишь внутрь? Посидим, чифирку попьем.

Граф замешкался, и я, не дожидаясь ответа, шагнул в бытовку, толкнув его плечом. Картина, представшая передо мной, явно указывала на правдивость слов Кота. На столе лежала карта местности, а над ней склонились трое сидельцев из окружения Графа.

– По грибы собрались? – громко спросил я у претендентов на побег.

На мой вопрос они втроем уставились на меня с удивленными лицами. И тут сзади меня раздался громкий стук. Обернувшись, я увидел, что Граф с силой закрыл дверь, причем задвинув ее на засов. Я сразу понял, в чем дело. Понимая, что проиграл по всем фронтам, Граф решил переиграть все в обратную сторону и попытаться сделать так, чтобы сделать меня крайним во всей этой истории. Их было четверо, и все они заодно. Граф прекрасно понимал, что, как только я выйду отсюда, его блатная жизнь не будет стоить ничего. А этого он, конечно же, допустить не мог. «А на что ты, собственно, надеялся, заходя в их логово?» – подумал я, ища глазами предмет потяжелее. Надо было все-таки взять с собой Полтора Ивана. Граф сделал шаг, и его глаза налились кровью. В них отражалась вся ненависть ко мне.

– Не усугубляй своего положения, Граф. Неужели ты думаешь, что я пришел сюда один? Скажи лучше, в какой момент ты из уважаемого авторитета превратился в гада, готового идти по головам, лишь бы достичь так желаемого тобой места смотрящего? Когда ты успел скурвиться?

Я чеканил каждое слово, вбивая их, словно гвозди. И говорил я это не для него, а для тех троих, стоящих за моей спиной. Мне надо было, чтобы в их головах случился переворот и они поняли, на что подписались и на что их сейчас толкает Граф. Сейчас на весах лежало очень многое, и прежде всего – моя жизнь. И я не хотел бесславно погибать вот так, здесь, в этой бытовке. При таком исходе они запросто могли навешать на меня всех дохлых собак.

– А ты думал, что я вот так буду сидеть и ждать, пока ты, старый хрен, не загнешься? Нет, Самсон. Сейчас мы все решим, здесь и сейчас. Не надо было тебе приходить сюда, но раз пришел, то и сам виноват…

Граф продолжал двигаться на меня, но я не сходил с места.

– Тормози, Граф! – услышал я громкий голос за спиной, и в то же время чьи-то сильные руки отодвинули меня в сторону.

Мои слова подействовали на приближенных Графа, и они встали на мою сторону. Скорее всего, он использовал их втемную и они ничего не знали о нашем с ним противостоянии и о желании Графа занять место смотрящего. Так или иначе, но в который раз судьба оказалась ко мне благосклонной – не без моей помощи, конечно…

Вот так бывает в жизни. Люди в борьбе за власть готовы идти по головам своих близких, не замечая ничего вокруг.

В этот же день Граф закрылся в БУР, а еще через неделю администрация зоны отправила его в другую колонию от греха подальше. Вслед за ним я отправил сопроводительную маляву ворам. Что случилось с ним потом, я не знаю; да, в принципе, мне было уже все равно. Таких гадов на своем веку я встречал много, и все они заканчивали одинаково. Вот и Граф в один момент потерял все то, что так долго зарабатывал годами. Прежде всего, свой авторитет и доверие. А в погоне за властью напорол косяков и превратился из авторитета в подлеца, готового на все.

Так закончилась эпопея с Графом. А моя жизнь на какой-то момент снова стала спокойной, и я снова мог продолжить свое письмо к сыну…

«На дворе был тысяча девятьсот девяносто первый год. Начало Великого Беспредела. И именно в этот год мне предстояло выйти на свободу после своей очередной отсидки. Мне не хотелось церемоний. Все просьбы, наказы, поздравления, ритуалы – все это было вчера. Сегодня же я просто прошелся по бараку. Один. Чтобы никто не мозолил глаза. Посмотрел на свое место, где провел последние годы пребывания в лагере. Койка в отдалении от других, с ковриком и домашними тапочками. Большего я себе не позволял, да и администрация была слишком строгой. За судьбу лагеря я особо не переживал: оставлял после себя достойного арестанта, который сможет после меня сохранить тот порядок, который мне удавалось поддерживать во время своей отсидки. Найти подходящую кандидатуру – проблема, особенно в нынешние времена всеобщего падения нравов. Как сказано в кодексе честных арестантов – «Законе преступного мира, правилах общага и воровской идеи», – смотрящий должен быть кристально чистым, преданным душой и сердцем идее справедливости…»

* * *

На роль смотрящего я оставлял после себя молодого, но уже зарекомендовавшего себя с положительной стороны авторитета по кличке Жиган. Я уже давно присматривался к этому не по годам правильному по жизни арестанту. И вот когда пришла пора выбирать нового смотрящего, я выдвинул его как своего преемника. Братва спорить не стала и поддержала мое предложение. Я знал, что беспредела он не допустит. Новоявленным гангстерам спуску не даст, но и с администрацией будет держаться жестко, на капризы ментовские не поддастся. Тому гарантия – то, что треть своего времени за решеткой Жиган провел в помещениях камерного типа. Крепкий орешек.

Времена на зоне нынче наступили непростые, поэтому я знал, что новому смотрящему придется тяжело. Верно сказано в последней воровской маляве, в обращении к честным арестантам: «Прощелыги сбиваются в банды и наворачивают в одни ворота, прикрываясь при этом масками под бродяг, добывая благо для себя лично. Отсюда страдает общее и воровской люд. Интриги и склоки вошли в жизнь лагерей и тюрем. Все это является чуждым людскому и пущено на самотек. Свое ставят выше общих интересов, а это уже гадское. Многие, придя с воли, несут с собой новорусские взгляды. Это пресечь. Здесь им нет места. Запомните, что у порядочного арестанта закон один, а люди в лагерях и острогах должны следовать только одной идее – воровской. Так было, есть и будет. В наше время есть возможность жить достойно по нашим законам, и есть чем ответить мусорам на беспредел и чем удивить. Думайте, братва, а еще лучше – делайте!»

Но сегодня это уже меня не касалось. Теперь меня ждала жизнь на воле, где тоже было немало проблем и забот. Волна беспредела прокатилась по всей стране.

Мне оставались только формальности: получить справку об освобождении, деньги на проезд и послушать бесполезные слова напутствия начальника отряда. И, наконец, визит к «куму» – начальнику оперативной части майору Громову.

– Садись, Самсон, – кивком пригласил Громов, когда я вошел в кабинет. – Как насчет чайку?

– Не стоит, гражданин майор, – спокойно отказался я.

– Правильно. Из рук «кума» ничего брать нельзя. Так?

– Может, и так, – ответил я.

Мы сидели друг напротив друга. Мы были примерно одного возраста – немногим за сорок. Чем-то похожими друг на друга – оба плотного телосложения, физически сильные, волевые, уверенные в себе и своей правоте. Привыкшие, как боксеры, всю жизнь драться на ринге. Опер и вор в законе, мы не питали друг к другу добрых чувств, но ценили один другого как опасных и умных противников. Мы жили каждый своими идеями, своей правдой, и у обоих в последнее время эти идеи и права сильно потускнели, обветшали на ветрах неспокойных времен. Мы оба считали, что честны перед собой и другими. К рукам Громова не прилипла за всю жизнь ни одна неправедная копейка. Но и я не запятнал себя тем, что поступался воровскими законами в угоду администрации, выторговывая себе какие-то блага.

– Значит, на свободу, Самсон? – Громов сложил руки на груди и откинулся на спинку стула.

– Отмотал я свое, гражданин начальник, пора бы и за ворота.

– А не боишься на свободу? Времена нынче неспокойные. Здесь у тебя авторитет, уважение… А там еще неизвестно как может все сложиться, – майор прищурил глаза.

– Я же не Паленый, гражданин начальник, – вспомнил я недавнюю историю.

В прошлом году одного из сидельцев искали по всем углам, чтобы выдворить на свободу. А когда нашли, он стал умолять оставить его в зоне, поскольку не знал, что ему делать с этой свободой, на которой он не был без малого двадцать лет. Он боялся ее…

Он прибыл назад уже через два месяца. Пробыв на воле неделю, Паленый демонстративно, чуть ли не на глазах у всех залез в сумку какой-то тетке на остановке и за это получил новый срок.

– Да, свое ты отсидел, – задумчиво повторил майор. – От звонка до звонка.

– До часа.

– А как иначе? Законнику грех у властей снисхождения просить. Три правила: не верь, не бойся, не проси.

– Точно так.

– Как дальше жить собираешься, Самсон? – поинтересовался «кум».

– Сторожем устроюсь или воспитателем в детский сад…

– Понятно… – Громов понял, что задушевного разговора не получится.

– Поздно мне меняться, гражданин майор, да и желания особого нет.

– Остановись, Самсон. Достаточно зла. Крест ведь носишь на груди. Остановись. Начни жить как все люди.

– А зачем останавливаться, коли не останавливают? Вы власть – ловите. А мы воры, воровать должны, – отмахнулся я.

– Власть… – вздохнул Громов и сделал чуть погромче приглушенное радио. Диктор вещал что-то об очередной катастрофе, сотрясающей Россию.

– Не до нас нынче властям, – кивнул я. – Они вон друг другом заняты.

– Да-а, – протянул майор. – Если дальше так пойдет, вы к власти и придете, – вырвалось вдруг у него, и в голосе послышались нотки обреченности.

– А что, гражданин начальник? – улыбнулся я. – Чай, не хуже вас будем. Я на министра внутренних дел спокойно потяну. Вот так беспредельщиков держать буду. – Я сжал увесистый кулак, на котором синели наколки.

Это сегодня купивший за деньги корону вора в законе гангстер кривится при одном упоминании о наколках – где это видано портить холеные пальцы, подписывающие паркеровской ручкой договора и приказы?

– И тебя, гражданин начальник, не обидим. Ты – кум злой, но справедливый. Братва на тебя сердита, но правоту за тобой признает.

– Вот уж спасибо, Самсон, – развел руками Громов.

– Найдем местечко, не беспокойся, – продолжал я хохмить.

– А себе-то уже местечко присмотрел?

– Это уже как Господь начертит.

– С утра два быка дожидаются у ворот на «Вольво». Не за тобой? – перевел майор разговор на другую тему.

– Вряд ли. Какое там «Вольво»?

Но, к моему удивлению, эта парочка дожидалась именно меня…

У зеленой иномарки стояли Пират и Великан. Пират – невысокий, подвижный, с худым, красивым и злым лицом, с небольшой сумасшедшинкой в глазах навыкате. Великан – огромный детина, чем-то напоминавший сказочный персонаж. Они были одеты в одинаковые красные шерстяные пальто. У Пирата пальто было распахнуто, под ним виднелась черная рубашка и толстая золотая цепь. Татуированные руки тоже были все в золотых кольцах. «Как петрушка», – подумал я, посмотрев на своего кореша.

Чуть поодаль ждал «жигуль» еще с двумя коротко стриженными тупомордыми быками.

Пират расчувствовался и едва не прослезился, увидев меня.

– Тысячу километров отмахали, – оценил я заботу своих корешей.

– Хоть десять, – отмахнулся Пират. – На тебя вся надежда, Самсон.

– Чего это?

– Везде гадский промысел. Жизни люду не стало, Самсон. Беспредел одолел. – Пират распахнул передо мной дверь «Вольво» и жестом пригласил садиться.

– Излагай, – предложил я, но Пират отказался.

– Потом. Дома… Сегодня наш праздник.

– Это что? – озадаченно осведомился я, когда мы, отмахав почти тысячу километров, остановились у спрятавшегося в зелени деревьев за высоким забором двухэтажного кирпичного дома, украшенного бойницами, башенками и колоннами

– Это твоя хата, – пояснил Пират.

– На какие такие деньги?

– Добрые люди дают, – ухмыльнулся Пират. – Уважают тебя, Самсон, вот и делятся. Добрые, значит. Добрые… – повторил Пират и распахнул передо мной металлическую калитку.

– Дорого встало? – поинтересовался я, вступая на гравийную дорожку и оглядываясь по сторонам. Бассейн, беседка, скамейка. Фонари, кажется, сворованы с какой-то городской улицы.

– Не дороже денег, Самсон.

Я осмотрел все восемь просторных комнат, обставленных безвкусно, но дорого. Резная мебель. Аляповатые картины в массивных рамах, две неизвестно откуда стянутые статуи, в каждом углу по иконе, как в церкви. После обхода я устроился напротив камина, украшенного затейливыми узорами.

– Ну как? – Пират явно напрашивался на комплимент.

– Ты, небось, обставлял? – усмехнулся я краешками губ.

– Ага.

– Заметно.

– Душевно получилось, Самсон. Тут ханурики, дизайнеры эти, сперва возникали – это не то. Но я им гонор-то сбил. Сделали, как сказал. А то посмотри – забыли, кто баксы платит.

В тот момент у меня было смешанное чувство. Тут было, конечно, неплохо. Этот дом – мой дом. В нем была какая-то магнетическая притягательность, бороться с которой невозможно. И вместе с тем давало о себе знать многолетнее тюремное воспитание. Я был вором в законе, а это звание подразумевало определенный аскетизм, презрение к житейским благам и суете.

Раньше законник не имел права обзаводиться каким-либо имуществом. Считалось, что на воле он лишь гость, а его настоящий дом – тюрьма. Но зараза роскоши проползла в наш воровской мир еще в начале семидесятых, с Кавказа. Тогда как раз в гору пошла теневая экономика. Воры включились в дележ пирога, в бизнесе закрутились огромные деньги. А зачем они, если их не расходовать на красивую жизнь, посчитали тогда воры. «Мерседесы», огромные дома, роскошная одежда, деликатесы, бесконечные рестораны, загулы – это быстро стало нормой для воров на Кавказе и в конце концов пришло и в Россию.

Когда-то я был на похоронах вора в Грузии. Уважаемого человека провожали в последний путь сотни людей. Не оставляло впечатление, что вблизи кладбища проходит первомайская демонстрация. Кортеж машин, море цветов, венки от родственников, от товарищей по ремеслу и без надписей – от местных властей предержащих, которые не могли присутствовать на похоронах по понятным причинам. Играл оркестр. Мальчики в строгих костюмах поддерживали под руки плачущих, одетых в черное вдову и дочерей безвременно ушедшего вора. Почтил своим присутствием церемонию прощания и главный вор России. Он приехал из нашей Ростовской области, где скромно проживал между отсидками в обычном частном доме. Пожилой, угрюмый, с изъеденным язвами желудком, синими от наколок руками, он, покачивая головой, неторопливо обошел дом грузинского вора. Осмотрел внимательно комнаты, лестницы из резного камня, старинную позолоченную мебель, заваленные дорогим фарфором горки. Посмотрел на рыбок, плескавшихся в фонтанчике во дворе. И презрительно процедил:

– Он жил не как вор, а как князь.

Повернулся и ушел.

И тут же, как по волшебству, куда-то делись машины. Исчезли строго одетые мальчики. Растворился оркестр. И некому было тащить гроб…

Именно тот случай вспомнился мне тогда.

– Слишком богато. Не по совести, – сказал я тогда Пирату.

– Да ты что, Самсон?! – возмутился Пират. – Сейчас все так живут. У меня такого дома нет, а тебе положен. Иначе не поймут.

– Кто не поймет?

– Да никто не поймет. Если ты вор, то и хата у тебя должна быть соответствующая. А нет у тебя такой хаты, то и цена тебе невысока, – осмелился высказаться Пират.

Я недовольно посмотрел на него.

– Это не я так думаю, Самсон, – поспешил поправиться Пират. – Это все сейчас так думают. Знаешь, какая поговорка сейчас в ходу? Если ты такой умный, то почему такой бедный?

– Да? – искренне поразился я.

– А чего? Сейчас только баксы в цене. Остальное – разговоры в пользу бедных… Дела, Самсон, крутые впереди. Жизнь сейчас сильно изменилась.

– Какие дела?

– Сучье племя на место ставить.

– Ну, тогда рассказывай, что к чему, – усаживаясь в мягкое кожаное кресло, предложил я.

Меня с Пиратом связывали давние и крепкие нити. Ведь около двадцати лет назад именно я открыл это «молодое дарование» – Никиту Степанова.

Кроме как воровать и руководить братвой, уметь играть в карты и знать воровские законы, настоящий вор еще обязан неустанно заботиться о подрастающем поколении. Эта задача всегда считалась одной из важнейших. Те, кто способствовал притоку молодежи, распространению традиций и идеологии воровского мира, всегда пользовались большим уважением. Среди воров всегда было множество превосходных педагогов. Для измотанных вечно пьяными родителями, семейными скандалами и драками, недоедающих бесприютных подростков из трудных семей они порою становились чуть ли не родными отцами.

Многие искренне считали, что делают для своих подопечных благое дело и наставляют их на путь истинный. Но впоследствии эти пацаны попадали в адский водоворот, где были обречены до смерти вращаться в заколдованном круге этапов, КПЗ, СИЗО, воровских малин и все новых и новых преступных дел. К примеру, живет рядом с вором отчаянный мальчишка, не вылезающий из детских комнат милиции. Вор сразу обращает на него внимание. Начинает прикидывать, не выйдет ли из него толк. Постепенно подведет к делу, проверит несколько раз. А там, смотришь, и придет на зону новый волчонок с хорошей рекомендацией – мол, наш человек, разделяет и поддерживает воровские традиции.

Это сейчас я понимаю, что подобное опекунство на самом деле не приносило ничего хорошего этим пацанам. Но в свое время поступал так же, считая, что своими наставлениями помогаю занять мальчишкам достойное положение в жизни. Когда-то мне на глаза попался Пират. Я как раз в то время находился на воле между двумя отсидками. Ему тогда было пятнадцать лет, и приводов в милицию он имел столько, что уже сбился со счета. У дворовой шантрапы он пользовался славой психа, так как в любой драке поражал всех своим бешеным безумием. Свое погоняло он получил за то, что всегда носил с собою нож с кривым лезвием, чем-то напоминавший пиратский кинжал. Все воровские премудрости, которым я его обучал, он впитывал как губка. Вскоре Пират бойко рассуждал о том, что всех сук и стукачей надо мочить, и готов был подписаться под этим на что угодно.

В те годы мы занимались тем, чем и должны были заниматься все воры, а именно – воровали. К своей, так сказать, работе я всегда относился добросовестно. Со своими помощниками гастролировал по всему бывшему Союзу. Некоторые квартиры мы пасли по два-три месяца, вели наружное наблюдение за хозяевами, тщательно разрабатывали планы ограбления. Народные артисты, заведующие торгами, ректоры институтов и цеховики – кто только не становился нашими жертвами. Пират тоже стал колесить с нами. Стоял на стреме, пас хозяев, добывал информацию. Рос, мужал как начинающий вор. Для продолжения образования ему пора было уже и на зону. Впрочем, я иногда задумывался над тем, а не ошибся ли в своем выборе, угробив на этого мальчишку столько сил и времени? Пират был слишком агрессивным и нервным да к тому же очень нетерпеливым. С таким темпераментом хорошо ходить на гоп-стоп, а не квартиры взламывать – ведь настоящий вор должен обладать большим терпением и стремиться взять свое не столько нахрапом и силой, сколько умом и знанием воровских премудростей.

Мои опасения оправдались, когда Пират получил свой первый срок. Сел он не по благородной статье – не за кражу, как я рассчитывал. И даже не за грабеж, что на худой конец сошло бы. Нет. Он сел за вульгарную «хулиганку» – по двести шестой статье старого кодекса. По пьяной лавочке с кем-то сцепился, кого-то поколотил, разбил витрину магазина – в общем, позор на мои «учительские» седины. Так что пришел Пират в малолетнюю колонию бакланом, то есть осужденным за хулиганство.

После этого наши с ним пути разошлись, хотя и ненадолго сходились в самых неожиданных местах. Выйдя на свободу, погулять долго он не успел и попал на свой второй срок уже за грабеж. В пересыльной тюрьме мы с ним и встретились. К тому времени Пират уже стал козырным фраером, то есть не последним человеком в криминальной среде. Следующий раз мы встретились с ним в колонии строгого режима, куда его перевели из другой зоны. Через два месяца Пират вышел на свободу с моей малявой к братве. В ней предписывалось оказать честному арестанту всякое содействие. Таким образом, Пират был определен в одну из самых могущественных группировок того времени в моем городе Ростове. «Заводские» всегда держали верх в городе. Очень скоро Пират встал у руля этой группировки, так как бывшего предводителя посадили. К тому времени в этом человеке не осталось и следа от того прежнего мальчишки, которого когда-то знала вся округа. Пират стал настоящим вожаком. Было как раз время сухого закона, когда водка и вино перекочевали с магазинных прилавков в руки спекулянтов. Недолго думая, к ним двинула братва с требованием делиться нетрудовыми доходами. Затем Пират организовал подпольный водочный цех, который успешно проработал пару лет, после чего был накрыт во время очередного милицейского рейда. Впрочем, Пирата это не слишком расстроило. Он быстро переключился на владельцев кооперативов, влез на рынок радиодеталей… С моими рекомендациями ему везде открывались двери.

Спокойствия в городе не было. Звучали выстрелы и гремели взрывы. За год до моего выхода из зоны Пират подорвался на своем «Ниссане». Кто начинил его машину двумястами граммами тринитротолуола, так и осталось тайной. Поговаривали, будто бы это сделал кто-то из охраны одного из новых русских, которого Пират якобы захотел кинуть. Внутри группировки появились разногласия. Пошла борьба за власть, и группировка начала трещать по швам. Пират был не дурак и понимал, что шансы на победу у него не особенно велики, тем более после того, как откинулся один из авторитетов, сразу пожелавший занять место Пирата в группировке. Парень понимал, что в случае проигрыша, учитывая «любовь» конкурентов, перспективы у него вырисовывались неважные: венки, похороны, постоянные свежие цветы на могиле и заверения покарать убийц в устах тех, кто этих же убийц и подослал.

Помимо противоречий внутри группировки, у Пирата были серьезные разногласия и с конкурирующими «фирмами» в городе. К тому времени они росли как грибы после дождя. Каждый норовил ухватить свой лакомый кусок или же забрать его у других, таких же, как он сам. Так, в городе задушили удавкой и сбросили в пруд с бетонным кубиком на ногах воровского положенца Савелия. Постарались отмороженные из новых гангстеров, которые сперва убивали, а потом думали. И то, что за Савелия перестреляли с полдюжины человек, положение не изменило. Ростов стал пользоваться славой беспредельного края. На смену воровским понятиям приходили законы джунглей. Кто только теперь не стриг купоны, не наводил свои порядки в городе! Спортсмены сколачивали свои банды, уличная шпана, еще вчера бившая друг другу физиономии, чтобы чужие не ходили по их улицам, подалась в рэкет… Не отставали от них и бывшие военные, сотрудники МВД, «афганцы». Эти с самого начала поставили себя круто, так что к ним лезть боялись все, даже самые отмороженные. Частные охранные структуры тоже все больше стали напоминать бандформирования. А что уж говорить о национальных общинах – дагестанских, азербайджанских, чеченских… Всем хотелось урвать свой кусочек пирога, и желательно побольше. На то он был и беспредел, чтобы не вспоминать о правилах и традициях. «Крыши», «кидки», финансовые аферы, дележ кредитов, уличный рэкет, а кроме того, привычные кражи и разбои, торговля наркотиками и оружием – чем только не занимался в то время преступный мир в Ростове. Жизнь кипела, как лава в просыпающемся вулкане.

В то время в городе главным заправилой беспредела был один приезжий авторитет по имени Тенгиз. Двухметровый звероподобный кавказец, он не поднялся высоко в иерархии воровской общины и промышлял в прошлом преимущественно разбоями, а то и заказными убийствами. В один прекрасный момент Тенгиз решительно плюнул на традиции и решил жить по своим понятиям. А понятия у него были погаными. Он попросту подминал под себя конкурентов, не считаясь ни с чьими интересами. Не давал людям работать, влезал на чужие территории, отказывался соблюдать правила бандитского общежития. Еще когда был жив Платон, Тенгизу приглянулась центральная площадь с тремя гостиницами. После убийства законника Тенгиз решил захватить ее, но там уже обосновался Пират. Начались стычки между группировками. Больше всего в ней доставалось проституткам и сутенерам, которые приносили Пирату основную прибыль. Их били, пытали, над ними издевались. Подрезали и нескольких бойцов из группировки Пирата, но все было бесполезно. Тенгиз и Пират не хотели уступать друг другу. Конец противостоянию положила тогда милиция – точнее, третье отделение во главе с ее начальником. «На площадь больше никому не лезть, точка теперь будет под нашим контролем!», – заявили стражи порядка. Не понявших, о чем шла речь, быстро спровадили на нары. Остальные добровольно отошли в сторону. Пирата тоже тогда забрали. Но продержали всего одну ночь. С ним говорил сам начальник отделения.

– Есть, браток, мафия чеченская. Есть заводская. Есть воровская, – объяснял майор Пирату. – Но это все щенки. Самая главная мафия – наша, ментовская! И не дай бог тебе это проверить на своей шкуре.

Обалдевший, с трудом верящий своим ушам Пират проверять на своей шкуре эти заверения не стал. С точки пришлось съехать. Правда, уже через год справедливость все же восторжествовала – РУОП отправил на нары майора с его командой. Но уже через два дня точку заняли казанцы. Между тем противостояние между группировками Пирата и Тенгиза продолжалось. За прошедший год кавказец совсем распоясался, и никто не мог найти на него управу. Он уже внаглую подминал под себя чужие коммерческие предприятия и структуры.

Как правило, бандиты, позарившиеся на какую-то фирму, заявляются туда и узнают, под кем она ходит. Убедившись, что хозяин не водит за нос и действительно платит приличной команде, братва отходит в сторону, не мешая коллегам по ремеслу делать деньги. Нахально лезть на чужие территории было не принято даже в краю беспредела. Однако Тенгиз просто приходил и говорил – будете платить только мне. А потом следовали выстрелы, взрывы, пытки… Беря очередную фирму под «протекторат», он вел себя не по-джентльменски, а по своим, кавказским правилам. Славяне берут двадцать пять процентов с прибыли и удовлетворяются этим. Кавказцы обычно – пятьдесят и более, при этом постепенно расставляют в конторе своих людей, а потом кукушата выживают хозяев.

Однажды Тенгиз заявился в ходившее под «заводскими» ООО «Европродукт», которое занималось одним из самых выгодных в то время видов бизнеса – поставкой импортных продуктов. Предложил платить. Хозяин отказался. Вечером трое кавказцев затолкали его в «Мерседес», отвезли в лес, долго били, потом закопали по грудь в землю и стали стрелять над головой. Таким образом убедили его платить именно им, а не Пирату.

– А если Пирату не нравится, стрелка на двадцатом километре на выезде из города, – сказал один из кавказцев, отпуская полуживого мужика.

В положенное время Пират со своими парнями подкатил на стрелку. Вскоре появилась вереница машин во главе с роскошным новым «Мерседесом», принадлежавшим Тенгизу. Разговор получился короткий. Кавказцы выскочили из машин, у них было три автомата. Ни слова не говоря, они дали две очереди поверх голов.

– На землю, а то всех здесь положим! – заорал Тенгиз.

Возражать было бесполезно. На такой расклад никто из людей Пирата не надеялся. Дело в том, что на стрелках не принято размахивать оружием. Стрелка – это разговор, это выяснение позиций, расстановка акцентов. Стрельба идет потом, если вопросы не утрясены. Остался стоять только Пират. Он налившимися кровью глазами смотрел на своего противника

– Сейчас вас всех опетушим, козлы! – неожиданно заявил Тенгиз. – Еще раз попадетесь на моем пути – заказывайте себе гробы.

Такие слова, как «опетушим» и «козел», для блатного – страшные оскорбления. Пират, не помня себя, сделал шаг навстречу Тенгизу. Но он был беспомощен – прямо в лицо ему смотрел зрачок автомата. В бессильной ярости Пират выхватил нож и несколько раз полоснул острым лезвием себе по руке.

Буквально на следующий день под крышу Тенгиза ушло еще одно предприятие Пирата. Кавказец совсем распоясался. Но начинать с ним войну Пират пока не решался – не хватало ни авторитета, ни возможностей. Тенгиз без труда мог в течение часа собрать возле себя сотню-другую отморозков…

Выслушав внимательно рассказ Пирата, я сказал только одно слово:

– Разберемся.

Уже через два дня я решил усмирить этого распоясавшегося сына гор. В одном из ресторанов сел за его столик, где беспредельщик расположился с длинноногой крашеной девицей легкого поведения.

– Зачем, Тенгиз, ребят обижаешь? – спросил я спокойно.

– Пират богом обиженный, – сверкнул на меня своими черными глазами кавказец. – Эта территория моя. Даже тебе, брат, не советую лезть. Тут все круто схвачено. Учти, пока тебя не было, многое изменилось.

– Учту, – ответил я и, не попрощавшись, покинул столик беспредельщика.

На следующий день его пригласили держать ответ трое воров в законе. Тенгиз отказался, чем, собственно, и подписал себе смертный приговор. Он совсем слетел с катушек и посчитал, что является наместником самого Господа Бога на земле.

Через неделю он исчез, и больше его никто не видел. В тот же день было расстреляно еще семь его приближенных, а потом начался дележ наследства….

С того дня Пират стал моей правой рукой.

Я быстро приспособился к жизни в новых условиях и почувствовал вкус такой жизни. Деньги, деньги… Кому сегодня их делать в России, как не лихому люду? Притом деньги такие, по сравнению с которыми подачки от цеховиков в былые времена – просто милостыня на паперти. Деньги обладают одним свойством – чем больше их у тебя, тем больше хочется.

Времена, когда бандюги просто занимались вымогательством, потихоньку уходили. Ныне братва надевает костюмы и «бабочки», сама стремится подписывать договора и вести переговоры. И тогда, естественно, возникает вопрос о вложении капиталов.

Я быстро понял, где лежат самые аппетитные куски пирога. Большие партии нефти и стратегического сырья – аппетитно, просто слюнки текут, но не дотянешься: слишком высоко. Там крутые московские чиновники верховодят, да некоторые банки, да несколько серьезных воровских авторитетов. На хромой кобыле не подъедешь. Эта тарелка с куском пирога стоит на слишком высокой полке. Банковские кредиты, липовые компании, прокрутка денег – уже ближе, но тоже не так все просто, как хотелось бы. Крупные банки давно под крышей – или ментовской, или воровской. А на мелких банках много не сорвешь. Что остается? Торговля? Продукты, техника? Стройматериалы? Оно, конечно, неплохо, но… мало. Настоящие легкие деньги все-таки лежат в тени. В теневом бизнесе. А что там? Наркотики, оружие? Человеческие органы?

До человеческих органов я, естественно, не опустился – запредел. А вот оружие… Тут кое-что наметилось. С началом чеченской кампании я умудрился выступить посредником в паре сделок с боеприпасами. Есть спрос – есть предложение. Остальное все побоку. Я тогда понял для себя, что война тоже может быть доходным делом.

Постепенно я привык мыслить по-капиталистически.

Потом настала очередь наркотиков. Началось с того, что мне вменили в обязанность обеспечивать наркотой и деньгами две местные колонии. Наркотиков требовалось немало, в городе на них установилась достаточно высокая цена, поэтому, используя старые связи, я наладил канал с Азербайджаном. Получалось раза в три дешевле. Сперва все посылки съедала зона. Потом часть товара мои подручные стали сбывать оптовикам. Так и пошло. Постепенно я стал входить в наркобизнес, охватывать близлежащие территории. А это были Краснодарский край, прежде всего Черноморское побережье, и Астраханская область. Поначалу все было хорошо. Деньги текли рекой, общак пополнялся, я уже стал подумывать, чтобы расширить свои сферы влияния, – как вдруг случилось то, что во многом изменило мою последующую жизнь…

«Прежде чем продолжить свое повествование, я хотел бы, сын, рассказать тебе предысторию, с которой, собственно, и начался новый этап моей воровской жизни. Это был тысяча девятьсот восьмидесятый год. Год, когда в нашей стране первый раз проводилась Олимпиада. Тогда в Москву съехалось несколько миллионов человек со всего Союза. Кого здесь только не было! И студенты, и туристы, и ударники соцсоревнований. И, конечно же, дельцы преступного мира всех мастей. Несмотря на то что в столицу были стянуты несколько сот тысяч представителей правопорядка, а попросту ментов, каждый уважающий себя вор хотел сорвать на этом мероприятии свой куш. Кто-то шуршал по карманам у зазевавшихся туристов, кто-то обчищал квартиры, кто-то разводил иностранцев на валюту…»

* * *

Я тогда занимался тем, что обворовывал квартиры. В отличие от других своих собратьев по опасному ремеслу «брал» только хаты очень богатых людей: ювелиров, дельцов, крупных цеховиков. Естественно, в таких делах работать без наводчика – бессмысленное занятие, но мне повезло. Еще в зоне я познакомился с одним дирижером по фамилии Кац, который попал в лагерь за то, что по рассеянности у него из-под носа увели скрипку Страдивари, которую ему выдали под расписку на время проведения концерта, посвященного приезду очередного зарубежного партийного деятеля. Скрипка была украдена, концерт сорвался, а бедного дирижера осудили на три года и отправили на зону. Понятно, что такому человеку, как Кац, с его врожденной интеллигентностью, пришлось несладко – что на тюрьме, что в зоне. Меня тогда еще не короновали, но человеком на положении я уже был. И вот однажды ко мне пришли двое катал, которые хитростью затянули бедного еврея в игру и теперь собирались получить с него по полной, надеясь, что на свободе у него остались богатенькие родственники.

Выслушав их рассказ, я уже хотел было дать добро, напомнив им, чтобы не забыли отчислить в общак, как вдруг мне захотелось посмотреть на этого интеллигента. Когда его привели ко мне и я стал задавать ему вопросы, то неожиданно для себя понял, какой человек мне попался. Кац всю свою сознательную жизнь проживал в столице, где был знаком со всеми богатыми людьми города. К тому же в силу своей профессии он имел дело с очень влиятельными людьми. Это была просто находка. Я быстро прикинул, что если сейчас я помогу ему выдюжить в этой непростой зоновской жизни, то впоследствии смогу получить от него ту информацию, которая вернется мне большим кушем в виде золота и драгоценных камней. И я не ошибся. Оставшийся срок Кац жил под моим покровительством. Не то чтобы он неожиданно стал авторитетом или блатным, нет. Он так и оставался обычным мужиком, но каждый в зоне знал, что этого человека трогать нельзя. Сам по себе Кац в силу своей врожденной интеллигентности старался жить тихо, хотя и знал, под чьим покровительством он находится. И вот, когда пришла пора выходить на свободу, Кац пришел ко мне.

– Завтра я выхожу, – нервно теребя в руках феску, начал разговор дирижер. – Я знаю, что своим спокойным проживанием тут я обязан вам, уважаемый Самсон. Хотел бы поинтересоваться, как я смогу отблагодарить вас за ваше участие в моей жизни? У меня сейчас на свободе будут другие возможности, поэтому все, что вы скажете, уважаемый Самсон, я с радостью исполню.

– За свое участие я хотел бы получить полмиллиона рублей, – спокойно сказал я и увидел, как побелело лицо бедного еврея. Его губы затряслись, руки уже не слушались, а ноги готовы были подкоситься в любую секунду.

– Но у меня нет таких денег, – дрожащим голосом произнес дирижер.

– Это была шутка, – так же спокойно ответил я, хотя на моем лице не было улыбки.

Дав ему успокоиться, я продолжил:

– Мой срок заканчивается через полгода. Этого времени тебе хватит, чтобы обжиться на свободе, наладить прежние связи, в общем, вернуться к своей прежней жизни.

– А что потом?

– А потом мы вернемся к этому разговору.

По лицу дирижера было видно, что он не совсем понимает, что же от него хотят, но уточнять не стал, а только кивнул головой в знак согласия.

– Еще какие-нибудь вопросы имеются? – заботливо поинтересовался я.

– Нет.

– Ну, тогда всего хорошего.

Первое время после своего освобождения я даже не вспоминал о своем подопечном, которому в свое время оказал неоценимую услугу. Но когда стал известно, что в Москве будет проводиться Олимпиада и только ленивый не бросился в столицу, я решил навестить Каца. За время, проведенное на воле, он очень изменился. Теперь это уже был не тот замухрышка с испуганными глазами, которого все привыкли видеть на зоне. Кац производил впечатление благополучного, вполне уверенного человека, знающего себе цену. Я специально встретил его возле подъезда, когда он не ожидал моего появления.

– Ну, здравствуй, Кац, – негромко произнес я, когда тот вышел из подъезда и, не обращая ни на кого внимания, двинулся к своей машине.

Он остановился как вкопанный и на несколько секунд замер, не поворачиваясь. Я почувствовал, как напряглась его спина при моих словах. Видимо, его здесь так никто не называл. Медленно, как будто бы еще не веря своей догадке, он повернулся всем корпусом. Наши взгляды встретились. За несколько мгновений по его лицу пробежала целая гамма эмоций – от страха до растерянности. В глазах даже промелькнуло нечто похожее на радость.

– Многоуважаемый Самсон! – наконец пришел в себя дирижер и, выбросив вперед правую руку, сделал мне шаг навстречу. – Я ждал вас намного раньше, но, видимо, ваши дела не позволили встретиться нам раньше?

– Да. Были кое-какие дела, но сейчас не об этом.

– Понимаю, понимаю. Нам надо поговорить. Может быть, отобедаем в одном уютном ресторанчике, он тут неподалеку? – предложил Кац.

– А более тихого местечка у вас нет?

Зная, что в преддверии Олимпиады менты прочесывают все злачные и питейные места, мне не хотелось лишний раз рисоваться с этим известным евреем.

– Да что вы, Самсон? В этом ресторанчике не бывает посторонних людей. – И тут же добавил: – Отвечаю.

Было несколько смешно слышать из уст такого человека подобные слова, но я не стал обижать его своей улыбкой, а просто согласился:

– Ну, если так, то можно и в ресторане.

Ресторанчик, о котором говорил Кац, и вправду оказался неприметным местом, находящимся между двух столичных переулков. Когда мы вошли в него, там находилась всего одна пожилая чета, мирно обедавшая за столиком в углу. По тому, как поприветствовали моего старого знакомого, я понял, что Кац здесь частый гость и что в этом заведении его знают и уважают. Стоило только официанту приблизиться к нашему столику, как дирижер произнес:

– Как всегда, только на двух персон.

– Будет исполнено, Соломон Яковлевич, – согнулся в полупоклоне официант, и уже через минуту на нашем столе стояла бутылка хорошего коньяка и такая же хорошая закуска.

– Я слушаю вас, Самсон, – начал Кац, когда официант, наполнив рюмки, удалился. – Как я могу отблагодарить вас за ваше содействие в той моей жизни? – Дирижер кивнул в сторону зашторенных окон.

Он уже успел справиться со своими первыми эмоциями и теперь держался, что называется, молодцом.

– Мне нужно разыскать одного человека.

– Какого?

– Ювелира Корогодина.

Мы оба прекрасно понимали, о чем шла речь, и поэтому после моих слов Кац немного занервничал.

– Вас интересует именно этот человек?

– Да.

– Я бы мог предложить вам несколько других, не менее интересных кандидатур.

– Нет. Меня интересует именно он, – отрезал я, слегка повысив голос.

Дело в том, что в те годы Корогодин был не только известным ювелиром, но и подпольным миллионером. Эдаким гражданином Корейко. Многие домушники не раз собирались обчистить его хату, но, как выяснилось, никто толком не знал, где она находилась. Корогодин был тем еще конспиратором и давно продумал каждый свой шаг. У него в Москве было несколько квартир, где он то занимался своими ювелирными делами, то встречался с любовницами, а то и просто проживал как рядовой гражданин. Но вот где именно находилась та, в которой были спрятаны его миллионы, не знал никто. Или почти никто. Я не стал размениваться на всяких там цеховиков и тому подобных, адреса которых мне запросто бы предоставил Кац. Нет. Я решил идти ва-банк. Или – или. Тем более что долго «рисоваться» в столице мне было нельзя. В любой момент меня могли заластать менты и отправить за сто первый километр. Тогда бы моя затея сорвалась.

– Хорошо, Самсон. Я вас понял. Мне нужно всего три дня, и интересующий вас адрес будет у вас.

– Договорились. – Я выпил рюмку коньяка и, не притронувшись к еде, покинул дирижера. Теперь оставалось только ждать.

Я знал, что он не обманет и уж тем более не попытается меня обхитрить, подсунув левый адрес какого-нибудь ювелира. Дело было даже не в том, что он боялся впоследствии остаться без головы. Нет. Просто Кац был из тех людей, которые всегда знают, чем обязаны тем или иным своим знакомым.

Через три дня мы встретились, и дирижер протянул мне свернутый листок бумаги. Не разворачивая, я положил его в карман.

– Сегодня вечером он будет присутствовать на концерте в Большом театре, – добавил Кац.

– Я понял.

– Надеюсь, мы в расчете? Или я еще чем-то могу помочь?

– Теперь – да, – я похлопал карман, в котором лежал адрес миллионера. – Больше не попадай в тюрьму, – хлопнул я его по плечу и, повернувшись, пошел прочь. Впереди меня ждала подготовка к «делу».

«Как проходило изъятие ценностей и дензнаков у ювелира, думаю, писать не стоит. Мне бы очень не хотелось, чтобы познания в таких делах тебе когда-нибудь пригодились. Скажу только, что на следующий день мы с моим подельником уже отдыхали на сочинском пляже. Все наши экспроприированные богатства мы хорошенечко припрятали, оставив себе лишь советские дензнаки – так сказать, на мелкие расходы. Все бы ничего, но наши «мелкие» расходы заинтересовали кое-кого из местных гоп-стопников, и они решили выставить нас, как лохов…»

Возвращаясь как-то из ресторана и ни о чем не подозревая, мы с моим корешем Шустрым решили зайти за кусты. Тогда мы еще не знали, что нас «пасут». Скажу честно, набрались мы в тот вечер изрядно. В ресторане я встретил двоих дружков, с которыми чалился на зоне, и мы, что называется, выпили за встречу. Вначале, как полагается, собирались взять такси, но тут Шустрому стало плохо, и мы решили проделать свой путь пешком. Так вот, не успели мы зайти за кусты, как откуда ни возьмись перед нами выросли три человека с явно бандитскими рожами.

– Стоять! – заорал один из них, и в темноте сверкнуло лезвие. – Остановка, петушки, разворачивай мешки!

– А мы что, убегаем? – усмехнулся я, поворачиваясь назад, так как уже начал справлять нужду.

– А ты шутник, дядя, как я посмотрю, – подал голос второй гопстопник. – Бабки гоните, и быстро, а то попишем, как пить дать.

В доказательство своих слов он стал размахивать «выкидухой» – кнопочным ножом явно зоновского производства.

– Осторожнее, а то сам себя можешь невзначай поранить, – застегивая штаны, посоветовал я, полностью разворачиваясь к незваным гостям. – Вы под кем ходите? Кого знаете? Кто смотрящий в этом районе?

– Хорош базарить, дядя! Сказали, бабки гони! – не унимался первый, который был явно главным из всей троицы.

– Слушай, Кабан, че мы с ними тут базарим? Давай тряханем их по-быстрому, и дело с концом!

– Подожди, Выдра! – остановил его тот, кого назвали Кабаном. – Тут дяди из себя блатных фраеров решили корчить. Смотрящего им назови… А вы кто такие будете?

– Мы честные бродяги. Вот решили к вам в город заглянуть, деньгами посорить, дружков повидать, – спокойно ответил я, хотя уже догадывался, что так просто разойтись не получится. Не те это были пацаны. Скорее всего, выставляли всех подряд, а то и вовсе сами были залетными гопстопниками.

– Короче, так! Нам по барабану, кто вы такие! Гоните бабки, и разговор окончен! – сказал Кабан и разрезал воздух перед моим лицом.

Я понял, что тянуть время только себе дороже и что мои слова их все равно не вразумят. Резким движением я выбросил ногу вперед и со всего маху угодил ему прямо в пах. Раздался оглушительный рев на всю округу. Двое других на секунду замешкались, но этого хватило, чтобы в бой вступил Шустрый. Не зря ему дали в свое время такое погоняло. Не раздумывая, он набросился на того, кого звали Выдра, и, сделав ему захват рукой за шею, потянул на себя, одновременно зажав руку с ножом. Мгновение, и они уже лежали на траве. Не теряя времени, я подскочил к пытавшемуся вырваться гопстопнику и одним точным ударом выключил молодца. Разумеется, я не владел какими-нибудь видами единоборств, но уж в драках поучаствовал немало, и поэтому кое-какие приемы самозащиты знал. К тому же на тюрьме разные люди попадались…

– Ах ты падла! – успел услышать я за спиной скрипучий голос, резко развернулся и почувствовал удар в живот.

Кабан каким-то образом смог быстро прийти в себя и, перед тем как убежать, ударил меня ножом. Резкая, тупая боль охватила мое тело, и я стал оседать на землю. Надо отдать должное Шустрому, который безо всяких слов все сразу понял и, выскочив на трассу, принялся останавливать машины.

Уже через десять минут меня привезли в хирургическое отделение местной больницы. Я лежал на столе совершенно обнаженный, с распоротым животом. Операционная сестра стояла рядом с хирургом в синем халате и такого же цвета колпаке, подавая инструменты, с любопытством разглядывая мои наколки. Я не видел ее лица, и только пронзительно синие, живые и веселые глаза сияли под марлевой маской. Хмыкнув, хирург спросил:

– Ну что, боец, кричать будешь? Или все-таки наркоз?..

– Я – вор, – неожиданно для себя заявил я.

Девушка звонко расхохоталась.

– Да хоть палач. Боли-то все боятся.

Когда врач принялся меня зашивать, я, морщась от боли, проговорил:

– Сестра, а что, если мы с вами как-нибудь встретимся? В ресторан сходим или в театр?

Она засмеялась и ответила:

– Ты выживи сначала, ковбой, а уж потом будем про рестораны разговаривать…

«Когда, наконец, я увидел ее без маски, то был просто сражен ее красотой. Вскоре после выписки из больницы я заявился в отделение с огромным букетом алых роз. Тогда, сын, я первый раз по-настоящему влюбился.

Галина, так звали девушку, покраснела от удовольствия и смущения и сказала:

– Терпеть не могу ресторанов. Особенно местных.

Как в омут, забыв обо всем на свете, бросились мы в свой головокружительный роман. За всю свою прежнюю жизнь, сынок, я не был так счастлив с женщиной, и когда мне снова пришлось отправляться на зону, я, пожалуй, впервые – если не считать первой ходки – шел туда с сожалением. Мне страшно не хотелось расставаться с Галиной; кроме того, я боялся, что за то время, что я буду сидеть, она забудет меня и найдет кого-нибудь другого. Но, к счастью, этого не произошло. Она писала мне длинные ласковые письма, приезжала на свидания, а когда я вышел, она от счастья всю ночь прорыдала в подушку, уговаривая меня бросить воровские дела. Тогда я не стал ей ничего объяснять, а просто сказал, что сделать этого не смогу, как бы она ни просила.

– Поступай, как велит тебе сердце. Ты же сильный, и сам знаешь, что делать, – сказала тогда она, и больше мы к этой теме не возвращались…»

Как ни старался я быть законопослушным гражданином, чтобы побольше побыть с Галиной, но свой новый срок заработал уже через два месяца. А еще через месяц Галина сообщила мне, что она беременна и что скоро я стану папой. Это известие застало меня врасплох. В мыслях я, разумеется, допускал такой вариант развития событий и можно сказать, что был даже готов к этому с другими женщинами, но Галина была первой женщиной, которую я полюбил по-настоящему. Это не было привязанностью или стремлением иметь возле себя красотку. Нет. Галина была именно любимой женщиной. После ее сообщения я не находил себе места. Пожалуй, самой главной причиной было то, что я не знал, как объяснить ей вполне очевидную для вора вещь – я не смогу стать отцом нашему с ней ребенку. Этого не позволял наш кодекс. А отказаться от коронации даже ради собственного ребенка я тогда не мог. То, к чему я стремился всю свою жизнь, могло рухнуть в одночасье, стоило только мне объявить на сходке, что я хочу создать семью.

Кроме того, мне казалось, что я сам еще не готов к отцовству. Я был еще достаточно молод, во мне бушевала кровь. А все эти пеленки-распашонки казались атрибутами какого-то другого мира. Постоянное пребывание за колючей проволокой с волчьими законами зоны наложило на меня определенный отпечаток. Я участвовал в разборках, решал чьи-то судьбы, подвергался ментовскому беспределу. Все это было обыденной повседневной жизнью. А вот отцовство вызывало во мне какой-то страх. Ведь я прекрасно понимал, что должен буду стать добрым, заботливым, мягким, в конце концов. А к этому я не был готов. Одно дело твоя женщина, с которой ты проводишь ночи, а другое – это маленькое существо, пусть даже и рожденное от твоей любимой.

Конечно, я был тогда полным идиотом, но на тот момент меня бы никто не смог переубедить. После долгого молчания я решился и написал Галине письмо, в котором, как смог, объяснил ей, что от ребенка я не отказываюсь, но принять его как родного не могу по определенным причинам. Галина тоже долго не давала ответ. Я стал уже думать, что своим письмом поставил жирную точку в наших отношениях, как вдруг она приехала ко мне на свидание. Как ни странно, но она не стала уговаривать меня изменить свое решение. Как мудрая женщина, она все поняла и приняла как есть. Через несколько месяцев родился сын. Галина решила назвать его в честь своего отца Ярославом. Я не стал противиться, приняв это как должное. С того дня я всячески, как мог, помогал ей, поддерживая и морально, и материально. Так продолжалось до самого моего освобождения. Выйдя на свободу, я, естественно, первым делом поехал со своими корешами отмечать выход из зоны и только через три дня попал к Галине. Тогда я впервые увидел своего сына. К тому времени ему исполнилось четыре года. Он уже мог самостоятельно ходить и разговаривать. Увидев меня, он сначала долго смотрел на меня своими черными глазками, а потом вдруг повернулся к матери и спросил:

– Этот дядя – мой папа?

Я буквально оторопел. Галина подняла на меня пронзительный взгляд. И я понял, что сейчас она ждет от меня самого главного ответа.

– Да, я твой папка, сынок, – ответил я, присев на корточки и протянув к нему свои руки.

Пробыв некоторое время в роли отца и любящего мужа, мне все же пришлось вернуться к себе в Ростов, где меня ждала «моя профессия».

Следующие годы моей жизни были прожиты, как под копирку. Я садился, выходил, снова садился. В перерывах между отсидками навещал Галину и сына, который с каждым годом становился взрослее и старше. Так продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день я снова не оказался в Сочи.

После того как меня встретил возле зоны Пират и жизнь закружилась в таком бешеном ритме, что и передохнуть было некогда, я в течение нескольких месяцев не мог навестить Галину, хотя где-то в душе и понимал, что поступаю неправильно. И вот однажды ранним утром ко мне в дом влетел Пират со словами:

– У нас проблемы, Самсон!

Привычка просыпаться рано у меня выработалась еще с лагеря, и поэтому, находясь на свободе, я не позволял себе расслабляться, валяясь в постели даже до восьми часов.

– Не суетись Пират. Давай все по порядку. Что случилось?

– Нет, ты понимаешь, Самсон, эти горбоносые совсем оборзели! Решили, что если они на своей территории, то им все позволено. Хотя их уже не раз предупреждали, что на побережье, а именно в Сочи, наркотой заправляем мы. Мы там не новички и не вчера пришли со своим товаром. Они еще мандаринами торговали, когда мы там территорию делили с местными авторитетами. А теперь там появился какой-то Атарик и стал наворачивать свои порядки. Это же чистой воды беспредел, Самсон! – не унимался Пират.

– Сядь, Пират, не мельтеши.

Пират упал в кресло и, схватив графин с водой, налил себе стакан, расплескав капли на стеклянную крышку столика; после этого достал пачку сигарет, чиркнул зажигалкой и несколько раз нервно затянулся. Я внимательно следил за ним, ожидая, пока Пират хоть немного успокоится. Наконец он сделал глубокий вдох, выдох и снова обратился ко мне:

– Что делать будем, Самсон?

– Теперь еще раз и поподробнее, – повторил я.

Из рассказа Пирата я выяснил, что некий грузин по имени Атарик, хотя это скорее всего была кличка, появился в Сочи и заявил, что отныне будет заниматься здесь своими делами, а именно – наркобизнесом. Нашим ребятам он объяснил, что территории, на которых мы работали, за нами никто не закреплял и что, по сути, они ничьи. А раз ничьи, то, получается, общие.

– Однако резвый мандаринщик, прямо на ходу подметки рвет. На самом деле так оно и есть. Территории действительно общие, но вот только негоже какому-то фраеру залетному с людьми вора так разговаривать, да еще и свое пытаться навернуть. Ты, Пират, отправь туда нашим пацанам подмогу, и пусть они там угомонят этого Атарика, да так, чтобы другим неповадно было.

– Не получится, Самсон, – возразил Пират. – Не того он уровня, этот Атарик. Нам самим придется ехать на разборки.

– С чего бы это я подорвался к этому мандаринщику на стрелку? Пусть ему объяснят, на чей кусок пирога он рот открыл. И если не поймет по-хорошему, то пусть оденут его в деревянный бушлат, и поминай как звали.

– Не получится, Самсон, – опять возразил Пират.

– Да что ты заладил, не получится, не получится, – начал нервничать я, тоже закуривая сигарету.

– Дело в том, Самсон, что за ним тоже стоят воры.

– Кто?

– Из старых и серьезных никого, только новые. Может, слышал: Гиви, Шота, Горелик.

– Что это за имя воровское, Горелик? – усмехнулся я.

– Да они все из новых. Похоже, денег наворовали и купили себе титулы, – недовольно пробурчал Пират.

– Я таких вообще не знаю и не слышал, чтобы под такими погонялами в последнее время кого-то крестили. Может, они вообще самозванцы, а никакие не воры?

– Нет. Не самозванцы. Вот только крестили их в Грузии, малым сходняком.

– Понятно. Да-а, времена наступили – не дай бог. Скоро уже, наверное, в воры будут короновать всякую шушеру. Не приведи Господь дожить до такого времени, – высказал вслух я свои давние мысли.

– Так что будем делать, Самсон?

– Надо ехать.

Хлопнув себя по коленкам, я встал и, взяв телефон, набрал знакомый номер уважаемого вора из Сочи. На всякий случай надо было заручиться поддержкой местной братвы. В самом деле, не везти же на разборки всех наших ребят.

– Ну, мы им покажем, козлам вонючим. А то посмотри на них! Только вчера с веток попрыгали, а уже людьми себя стали считать, – распалялся Пират.

– Не пыли, – остановил я его спич. – Негоже за глаза подобные вещи говорить. Вот приедем, там и выскажешь все, что ты о них думаешь.

– Все, молчу, Самсон, – поднял руки Пират и отправился собираться в дорогу.

* * *

Уже на следующий день, к утру, мы на трех машинах прикатили в одно из самых красивейших курортных мест города. В первую очередь встретились со смотрящим по Сочи вором по имени Сильвестр.

– Мы с тобой, Самсон, не первый год знакомы, и я знаю, что ты всегда жил по понятиям, пресекая даже намеки на беспредел. Но ты пойми, сейчас многое изменилось, – Сильвестр отвел в сторону глаза. – Сейчас нам на смену приходит другое поколение, с другими понятиями и с другими представлениями о жизни.

– И ты хочешь сказать, что я должен буду принять то, что мне претит? Нет, Сильвестр, тут ты не прав. Если мы начнем прогибаться под теми, кто попытается навязать нам свое мнение, то грош нам цена. Тем более если у этого молодого поколения напрочь отсутствует элементарное уважение к воровским традициям.

– Так-то оно так, Самсон, и я в этом полностью с тобой согласен, но только там, – Сильвестр показал на небо, – наша справедливость уже никому не будет нужна.

– Если я правильно тебя понял, Сильвестр, то ты как бы хочешь остаться в стороне от этих разборок?

– Нет, Самсон. Просто я хочу сказать, что сейчас в наше неспокойное время во многих случаях вместо понятий выступают автоматы.

– Ты с нами или нет, Сильвестр?

Смотрящий задумался, потом закурил сигарету и только после достаточно продолжительного молчания ответил:

– Хорошо, Самсон. Я поддержу тебя. Но только предупреждаю сразу: возможно, это будет настоящая война.

– Ничего, сдюжим.

– Когда ты хочешь забить ему стрелку? Я имею в виду Атарика.

– Думаю, завтра.

– Не пойдет. Прежде всего нам следует основательно подготовиться, а на это нужно некоторое время. Не будем торопиться. Как только все будет готово, я дам тебе знать. А пока отдыхай со своими бойцами. Искупайтесь в море, погуляйте по ресторанам.

– Сильвестр, я сюда не по ресторанам приехал расхаживать, – напомнил я смотрящему.

– Я постараюсь сделать все как можно скорее, – пообещал смотрящий, и на этом наш разговор был окончен.

Вернувшись в гостиницу, где мы по приезде сняли целое крыло, я собрал своих пацанов у себя в номере.

– Значит, так, братва. Намечается неслабый кипиш. В ближайшие дни придется порамсить и, возможно, даже пострелять, поэтому советую сильно не расслабляться, не бухать и с телками до утра не зависать. Нужно, чтобы каждый из вас был в отличной форме, поскольку время кипиша неизвестно, а значит, начаться он может в любой момент.

Этим же вечером я решил навестить Галину. Собирался отправиться один, но Пират настоял, чтобы он со своими ребятами сопровождал меня до квартиры.

– Ситуация сейчас не из лучших. Уверен, что Атарик уже в курсе нашего приезда в город, а в такой ситуации лучше не испытывать судьбу. Мы покараулим возле дома Галины, сколько надо.

Немного подумав, я согласился с доводами Пирата, и мы на двух машинах отправились на вокзальную площадь, где проживала Галина. Оставив свою охрану возле подъезда, я, подхватив цветы и коробку конфет, поднялся на нужный этаж. Предвкушение встречи с любимой женщиной отдавалось сильными ударами сердца. Сколько лет прошло, а все происходило так, как будто я первый раз шел к ней на свидание! Позвонил в дверь. Через минуту она открылась, и на пороге возникла радостная, благоухающая Галина. Секунду посмотрев друг на друга, мы бросились в жаркие объятия. Странное дело, но Галя всегда чувствовала, когда я снова могу появиться в ее доме. Вот и сегодня она была вся ухоженная, в новеньком халате. На лице наложена легкая косметика, которая только подчеркивала ее красоту. Те годы, что прошли со времени нашего знакомства, совсем не отразились на ее фигуре и уж тем более на ее лице. Просто теперь она была, что называется, женщиной бальзаковского возраста.

Мы вошли в комнату, и Галина принялась что-то расспрашивать меня о том, когда я приехал и почему не позвонил, а я сидел напротив нее и не мог оторвать глаз, рассматривая свою любимую женщину.

– Ты что, меня не слушаешь, Сережа? – вернула меня к реальности Галина.

– Нет, нет, что ты, дорогая. Я все прекрасно слышу.

– Я спрашиваю, ты надолго или как?

– Пока не выгонишь, – отшутился я, привлекая ее к себе.

– Ты, наверное, голоден, а я как раз только борщ сготовила… Твой любимый, кстати. Так что иди мой руки и за стол.

Я хотел было возразить, но она уже скрылась за дверью.

Странное дело, но я, человек, которому подчинялась не одна сотня людей, который одним щелчком пальца мог изменить судьбу практически любого зэка, бывшего и будущего – если бы, конечно, захотел, – попадая сюда, помимо своей воли становился совершенно другим. И эта роль мне нравилась. Я как будто попадал в другой мир, где не надо было думать о каких-то разборках, терках, стрелках… Здесь я становился домашним человеком, семьянином. Иной раз я ловил себя на мысли: а как бы сложилась моя жизнь, не избери я путь вора в законе? Возможно, был бы сейчас каким-нибудь служащим, а может, просто рабочим. Хотя нет, чувство лидерства во мне появилось еще с самого детства. Стал бы каким-нибудь начальником, ходил бы каждый день на работу – а Галина по вечерам встречала бы меня в дверях, рассказывала, как прошел ее день, потом кормила ужином, и мы вместе смотрели бы телевизор…

Выйдя в коридор, я взглядом случайно зацепился за обувную полку, на которой стояли мужские туфли почти моего размера. В первые секунды меня охватил приступ ревности, но уже в следующий момент я понял, что, скорее всего, это была обувь Ярослава.

Войдя на кухню, я первым делом поинтересовался:

– А где Ярослав? В школе?

От меня не укрылось, как по лицу Галины пробежала тень.

– Нет. Гуляет где-то, – словно не желая продолжать разговор, ответила она.

Разлив по тарелкам борщ, Галя достала из холодильника запотевшую бутылку «Столичной». Выпив за возращение, я отодвинул в сторону тарелку и, посмотрев на Галину, спросил:

– С Ярославом что-то не так?

– Нет-нет. Что ты? Все нормально, – не поднимая взгляда, ответила Галина.

– Послушай, я знаю тебя не первый год, и поэтому пытаться меня обвести вокруг пальца – пустая затея. Рассказывай все как есть. Что случилось? – взяв ее за руку, спросил я.

– Связался наш сын с плохой компанией, и, думаю, до хорошего это не доведет. – Галина смотрела мне прямо в глаза.

– Что значит плохая компания? – спросил я, а в голове промелькнула мысль об Атарике.

– Я их не знаю. Видела только один раз, когда они приехали за Ярославом на двух машинах. Я тогда его спросила, что это за ребята, а он отмахнулся – мол, не переживай, мать, все нормально. Но ведь материнское сердце не обманешь. Я же чувствую, что добром эта дружба не кончится. С некоторых пор он стал пропадать днями и ночами, а на мои вопросы только отмахивается. Говорит, чтобы я не переживала, мол, ничего с ним не случится плохого. Деньги у него стали водиться. А недавно пришел как-то среди ночи, а на рубашке кровь. Я спросила, в чем дело, а он говорит, что подрался с пацанами в порту.

Галина замолчала, отодвинув от себя тарелку с борщом. Видимо, после рассказа у нее пропал аппетит. Из ее сбивчивого рассказа о нынешней жизни нашего с ней сына я мало что понял. Вернее, совершенно не понял, чем вызваны ее переживания. Обычная мальчишеская жизнь в его годы. Ну, не приходит вовремя домой, ну, подрался там с кем-то – что с того? «Было бы лучше, если бы он рос маменькиным сынком?» – задал я сам себе вопрос, а вслух сказал:

– Может, ты просто все слишком близко к сердцу принимаешь? По-моему, ничего сверхъестественного не произошло.

По глазам Галины я видел, что мои слова не только не успокоили ее, а даже, наоборот, прозвучали как равнодушное отношение к ситуации, и поэтому я решил поправиться:

– Хорошо. Когда он придет, я с ним поговорю. Все-таки негоже мать расстраивать по пустякам.

– Поговори, Сережа, поговори, – обрадовалась Галина, выравнивая невидимую складку на скатерти.

Поговорить в тот вечер с Ярославом мне не удалось по причине того, что он просто не явился домой спать. Наутро, прощаясь с Галиной, я пообещал:

– Я здесь по некоторым делам. Думаю, что за пару дней их решу – и вот тогда обязательно поговорю с Ярославом как со взрослым мужчиной. Не переживай.

Мы обнялись, поцеловались, и я отправился решать проблемы, связанные с Атариком. Тогда я еще не знал, что через два дня увижу своего сына лежащим в гробу…

* * *

Вернувшись в гостиницу, я первым делом позвонил Сильвестру, который обещал подготовить все к стрелке с Атариком, но до сих пор почему-то молчал.

– Здорово, Сильвестр.

– И тебе не хворать, Самсон, – услышал я в трубке знакомый голос.

– Как наши дела? – Я переложил трубку телефона в правую руку.

– Почти все готово, осталась самая малость.

– Надо бы поторопиться.

– В таких делах спешка не нужна… – начал было сочинский вор, но я не дал ему договорить.

– В данном случае промедление не в нашу пользу. Я больше чем уверен, что Атарик уже в курсе нашего приезда в город, и не думаю, что он будет бездействовать. Он же не дурак, чтобы подумать, будто бы мы сюда на отдых приехали. Наверняка он тоже будет готовиться, так что ты там не затягивай, Сильвестр. Хорошо?

– Думаю, завтра все будет готово, Самсон, – пообещал вор, и на этом наш разговор был закончен.

Я понимал, что мой друг сейчас находился, как говорится, между молотом и наковальней. С одной стороны, он не мог в данном случае отсидеться в стороне, потому что его бы никто не понял в таком случае. А во-вторых, Сочи был его город, его территория. И он, конечно же, не хотел в нем никаких разборок, так как любой серьезный разговор – это стрельба, трупы, взрывы, опять трупы… Все это станет известно милицейским генералам, они, в свою очередь, раздадут всем местным начальникам «на орехи», и пошло-поехало. Поднимется такая волна, которая будет сметать на своем пути всех подряд, невзирая на положение.

Сильвестр это понимал и, скорее всего, делал все возможное, чтобы наша разборка с Атариком обошлась малыми потерями. Я же, в свою очередь, тоже не жаждал крови. Мне также было не безразлично спокойствие в этом городе, ведь здесь был мой бизнес. Но наряду с этим я не собирался «сюсюкаться» с этим зарвавшимся мандаринщиком, и поэтому если Атарик станет в позу, то тут уже мне будет на все плевать. Прольется кровь – это однозначно.

До встречи оставались как минимум сутки, и я подумал, чем бы себя занять. Сидеть в душной гостинице не хотелось, а о прогулках по пляжу не могло быть и речи. Как говорится, береженого бог бережет. Мои размышления прервал телефонный звонок. Подняв трубку, я услышал голос Галины:

– Сережа, я тебя не отрываю от важных дел?

– Совсем нет, – ответил я, а сам уже думал, что могло ее заставить позвонить мне. Ведь с момента нашего расставания не прошло и двух часов. «А может, что-то случилось?» – успел подумать я, как Галина спросила:

– Ты не мог бы приехать к нам сейчас?

Ее голос показался мне встревоженным.

– У тебя неприятности?

– Нет, нет, со мной все в порядке, а вот с нашим сыном… – Она запнулась на полуслове.

– Что с ним? – Теперь уже в моем голосе звучала тревога.

– Сразу после твоего ухода он вернулся и завалился спать. На мои расспросы, почему его не было всю ночь, сказал, что у него были дела и что ему срочно надо поспать хотя бы пару часов, а потом он опять должен будет уйти.

Я хотел было ее успокоить, сказав, что не вижу в этом ничего страшного, так поступают все мальчишки в его возрасте, но в следующую секунду Галина сказала мне то, от чего мне стало не по себе:

– А еще я нашла у него пистолет… Да, да, самый настоящий.

После этих слов в моей голове закружилась тысяча мыслей, начиная с того, что Ярослав может попасть в тюрьму, чего, конечно же, я ни в коем случае не желал, и заканчивая тем, что он может в мальчишеской горячке «шмальнуть» в кого-нибудь, что, в принципе, тоже приведет его к сроку.

– Сережа, ты должен вмешаться, – голос Галины дрожал, и я понимал, что она вот-вот расплачется.

– Я сейчас буду, – сказал я и повесил трубку.

Пират, который все это время находился при моем разговоре с Галиной, спросил:

– Что-то серьезное?

– Как сказать, – ответил я, а сам подумал: «Еще как серьезно. Если у твоего малолетнего сына мать находит пистолет – это очень серьезно».

С деньгами, оружием и наркотиками нужно уметь обращаться. До этого нужно дорасти. И возраст здесь ни при чем. До этого нужно дорасти мозгами. А какие в пятнадцать лет могут быть мозги? Одни только амбиции.

Обо всем этом я подумал, но Пирату ничего не стал объяснять. Это было ни к чему. Вопрос касался только меня, и никого больше.

– Я сейчас отъеду на какое-то время, а ты останешься здесь. Будешь следить за тем, чтобы никто из наших не вздумал набухаться или еще чего похуже.

– Но, Самсон… – начал было Пират, но я оборвал его на полуслове:

– Я еду один. Вопрос закрыт.

В машинах, на которых мы приехали, постоянно дежурил кто-то из моих людей. Так, на всякий случай. Необходимые меры при определенных обстоятельствах. Когда я подошел к «Мерседесу» и открыл дверь, дремавший там Гвоздь подскочил на месте.

– Куда едем, Самсон? – он попытался придать себе бодрый вид.

– Если бы это был не я, ты бы уже отправился к праотцам. Спать будешь, когда вернемся домой, – процедил я сквозь зубы.

Гвоздь понял, что нарвался, и, опустив взгляд, молчал. Я назвал ему адрес, и мы двинулись. Гвоздь сразу придавил гашетку, едва мы выехали со стоянки. Видимо, этим самым он хотел реабилитироваться.

– Сбавь обороты. Не хватало еще нам в аварию попасть, а потом полдня с ментами разбираться, – цыкнул я на него.

Когда мы прибыли на место, я, повернувшись к Гвоздю, сказал:

– От машины не уходить. И не вздумай спать.

– Ну, в туалет-то можно будет сходить? – выдавив из себя улыбку, спросил Гвоздь.

– Ты че, не понял?! – Я нагнулся к нему всем корпусом.

Выйдя из машины, с силой хлопнул дверцей. Вся эта ситуация с Ярославом вывела меня из себя, и Гвоздь был первый, кто попался мне под руку, хотя, конечно же, он-то ни в чем не был виноват. Я сам не понимал, что именно меня так разозлило. То ли наличие пистолета у малолетнего сына, то ли мое долгое отсутствие в его жизни, то ли то, что вся эта ситуация случилась не вовремя. Ох, как не вовремя! Сейчас я должен был думать совсем о других вещах…

Галина встретила меня на пороге квартиры, приложив палец к губам. Показав рукой в сторону кухни, закрыла за мной дверь.

– Он еще спит, – пояснила она, когда мы сели за стол. – Хорошо, что ты приехал, а то я себе места не находила. Ты же заберешь у него оружие? – Она кивнула в сторону коридора.

– Принеси его, – попросил я ее.

Я хотел лично убедиться, что приехал сюда не напрасно. А то, как говорится, у страха глаза велики. Галина запросто могла принять за настоящий пистолет обычный пугач. Да и мне надо было знать, на предмет чего мне придется разговаривать с сыном. Хотя, если честно, я даже примерно не представлял, как будет выглядеть наш с ним разговор.

Галина вернулась через минуту и положила передо мной то, ради чего начался весь этот кипиш. Да, это был самый настоящий «ТТ». Я проверил обойму. В ней не хватало двух патронов. И тут я понял, насколько серьезно мог попасть мой сын, если уже не попал. Чтобы не мучиться догадками, я решил выяснить это сейчас же, «не отходя от кассы».

– Сиди здесь, и, что бы ни случилось, ты не должна будешь заходить к нам в комнату и мешать разговору. – Я взял пистолет и положил его в карман брюк.

Когда я вошел в комнату, Ярослав крепко спал на диване, раскинув руки. Я сел напротив в кресло и какое-то время смотрел на него. Да, это был мой сын. Этот профиль, волевой подбородок – все было мое, ни дать ни взять. Не знаю, сколько я просидел, смотря на него, но через некоторое время он открыл глаза. Так иногда бывает, когда мы даже во сне чувствуем взгляд другого человека.

– Здравствуй, сынок, – сказал я так, как будто и не было тех лет разлуки, которые мы не виделись.

– Привет, отец, – сказал он также по-простому, повернувшись на диване и подложив руку под голову.

И только сейчас я осознал, что не знаю, о чем говорить. Передо мной лежал на диване уже не тот ребенок, которого я видел последний раз. Сейчас передо мной находился подросток, который уже кое-что смыслил в жизни и которому не скажешь, что все это время папка был в командировке.

– Когда приехал? – нарушил мои размышления Ярослав.

– Вчера.

– Надолго к нам? – Мой сын смотрел мне прямо в глаза.

Я ожидал всего, что угодно, только не подобного вопроса, и поэтому не был готов к нему. Минуту подумав, я ответил:

– Как получится. У меня здесь дела в городе. Как закончу их, будет видно.

– По-нят-но, – протянул Ярослав и потянулся. – Ма-ам! – неожиданно громко крикнул он, повернув голову к двери.

Я знал, что Галина не зайдет, и поэтому обратился к нему с вопросом, начав издалека:

– Подожди мать звать. Расскажи лучше, чем ты занимаешься.

Ярослав посмотрел на меня так, как будто перед ним сидел не его отец, а посторонний дядька. Это, конечно, меня зацепило, но я не подал виду. Да и на что я рассчитывал, не видясь с ним столько лет? По сути, я и был для него чужим дядькой. Но все же я решил довести начатое до конца. Я смотрел на него в упор, всем своим видом давая понять, что жду ответа на свой вопрос.

– Да так. Живу потихоньку. А что? – в его глазах мелькнула усмешка.

В этот момент я понял, что ходить вокруг да около не имеет смысла и надо идти ва-банк.

– Скажи мне честно, зачем тебе волына, Ярослав? Ты что, состоишь в бригаде и занимаешься таким модным сейчас рэкетом?

Мой вопрос заставил его подпрыгнуть на диване и принять вертикальное положение.

– Вы что, прошмонали мои карманы, пока я спал? – Он посмотрел на дверь, и я понял, что он имеет в виду меня и мать.

– Все получилось случайно, – соврал я.

С минуту Ярослав смотрел на меня пристальным взглядом, пытаясь понять, лукавлю я или нет. Я, конечно, выдержал его взгляд. Ну а как иначе. Тюремная жизнь многому учит, в том числе и выдерживать взгляд другого человека.

– Да хотя бы и так. И что? – с вызовом ответил сын.

– А то, что если уж решил пойти по этому пути, то нужно прежде всего научиться думать головой, а не лезть в один ряд с «быками».

На самом же деле я понял и решил для себя, что, как только завершится эта разборка с Атариком, я заберу его к себе в Ростов. Хочет он того или не хочет. Там он будет у меня под присмотром, и, естественно, ни о какой бандитской жизни не будет и речи. Прочищу ему мозги и отправлю учиться.

– Я сам знаю, как мне поступать. Это моя жизнь!

– Никто и не спорит – конечно, твоя. Только вот в жизни прежде всего надо научиться выбирать правильный путь, а в твоем возрасте это не так уж просто, поэтому лучше прислушаться к тем, кто уже пережил такие моменты в жизни и знает, как поступать в тех или иных ситуациях. Поверь мне, сынок, я бы никогда не стал вмешиваться в твою жизнь, если бы видел, что у тебя все в елочку. А так извини, не могу остаться в стороне, как ты понимаешь.

По мере того как я говорил, я видел, что мои слова заставили Ярослава призадуматься; а значит, не все так плохо. Значит, можно будет все решить и с «пушкой», и с дальнейшей поездкой. Но надо было дожать ситуацию до конца.

– Ты знаешь, кто я?

Вопрос был задан недвусмысленно, к тому же я был уверен, что Галина не стала бы придумывать, что якобы его отец геолог и долгое время работал на Севере, или что там обычно говорят в подобных случаях. Конечно же, она объяснила ему в общих чертах, что к чему. А уж если он стал вращаться в криминальных кругах, то отлично понимал, кто его отец.

– Знаю, – коротко ответил сын.

– Так вот, если знаешь, то должен понимать, что серьезные люди слов на ветер не бросают.

Я специально не сказал ему о том, что его отец, то бишь я, вот уже несколько лет как вор в законе. Сейчас бы это прозвучало как рисовка.

– Давай поступим так, сынок. Твоя игрушка пока останется у меня, а завтра я вернусь и мы уже решим, как нам быть дальше. Обещаю, что, если я пойму, что она тебе необходима, я верну тебе ее безо всяких разговоров. Идет? – Я протянул ему свою руку.

Конечно же, я откровенно врал, но это была ложь во благо. Минуту подумав, Ярослав ответил на рукопожатие, хотя в его глазах сквозило недовольство.

Выполнив свою миссию, я отправился в гостиницу. Впереди меня ждало еще одно важное дело, ради которого я, собственно, и приехал в этот курортный город….

* * *

Утро следующего дня началось как обычно. Я проснулся, по обыкновению, рано. Привычка вставать в шесть утра прямо-таки въелась в меня за годы, проведенные в местах не столь отдаленных. Приняв душ и побрившись, я почувствовал себя готовым свернуть горы, а не то чтобы разобраться с каким-то там Атариком. Вернувшись в комнату, я нашел там Пирата, который уже замутил чифирь. Так было всегда. Многим это может показаться удивительным и даже странным, но на самом деле вполне естественно – ведь чай сам по себе поднимает тонус человека и заставляет работать мозги в усиленном режиме. А чифирь – это всего лишь сконцентрированный чай в чистом виде. А еще, как говорят многие психологи, привычка – вторая натура. В общем, все было как всегда.

– Как настроение? – первым делом спросил Пират.

– Боевое, – усмехнулся я, понимая, что именно он имеет в виду.

– Как думаешь, Сильвестр позвонит с утра, или опять будем париться до вечера? – Пират разлил чифирь из чайника по кружкам.

– А тебе что, невтерпеж? – Я сделал пару глотков обжигающего напитка.

– Я-то нет, а вот пацаны уже не находят себе места. Ты же не разрешаешь даже в город выйти.

– Ничего, потерпят, – отмахнулся я. – Сейчас меня больше интересует другое… – Я прищурил глаза и посмотрел в сторону окна.

– Может, поделишься своими мыслями? – Достав сигарету, Пират закурил.

– Понимаешь, от того, где именно будет назначена стрелка, зависит очень многое. Если, к примеру, в порту – то большая вероятность разборок со стрельбой. А вот если в каком-нибудь ресторане, то можем разойтись по-тихому. Конечно, я больше чем уверен, что Сильвестр сам не особо хочет получить кучу трупаков в своем городе, а значит, постарается сделать так, чтобы все прошло, как говорят политиканы, на высшем уровне. Только вот мы с тобой не знаем, что за гусь этот Атарик… – Взяв сигарету, я подошел к окну. – В тридцать лет кровь играет еще будь здоров, а у кавказцев – так вдвойне, поэтому тут бабушка надвое сказала. Может быть и так, и эдак. В любом случае надо быть готовыми к любому исходу, а ты говоришь о каких-то там походах в город…

Пират поднял вверх обе руки, показывая, что все понял.

Не прошло и часа, как в номере раздался звонок. Я поднял трубку.

– Это ты, Самсон? – спросил Сильвестр скорее для порядка.

– Да, говори, – я посмотрел на Пирата.

– Ваша встреча состоится сегодня в полдень в одном ресторанчике. Я пришлю своего человечка, он покажет, где это находится.

– А ты?

– Буду ждать вас там на месте.

– Хорошо, договорились. – Я положил трубку и показал Пирату на чайник, чтобы он подлил чифирьку. Надо было обмозговать сложившуюся ситуацию.

С одной стороны, меня вроде бы все устраивало. Мы могли разойтись по-мирному. Все мои люди останутся живы, да и с ментами проблем не будет. Единственное, что мне не понравилось, так это то, что Сильвестр почему-то сам не захотел приехать за нами, а собирался прислать своего человека. «Неужели он решил сыграть на стороне этого Атарика?» – размышлял я. Но если это так, то как он себе это представляет? Ведь базар точно не в его пользу. Этот Атарик залез на чужую территорию и теперь должен как-то объяснить свое поведение. Причем объяснить так, чтобы все поняли, а иначе придется получить по шапке и ни с чем уйти восвояси.

Возможно, я ошибался насчет Сильвестра, поэтому решил не забивать себе голову лишними мыслями и разобраться на месте, что к чему. Сколько раз в моей жизни бывало так, что мои предположения на поверку оказывались лишь обычными домыслами, и только. Присев за стол, я обратился к Пирату:

– Сейчас ты пойдешь к нашим и скажешь, чтобы все были готовы выдвинуться в город часиков так в одиннадцать. Разборка будет в каком-то там ресторанчике. Человек Сильвестра покажет дорогу.

– Неплохо было бы заранее пробить этот ресторанчик, а то вдруг там какая-нибудь прокладка со стороны Атарика. Мы же сейчас на его территории…

– Не думаю. Время и место мне сообщил сам Сильвестр, а значит, и ответственность за разные там засады будет нести он. Конечно же, он сам это понимает. А значит, все должно быть ровно. Но не надо забывать, что в любой момент ситуация может измениться, а поэтому скажи всем, чтобы были готовы к любому развитию событий. Не мне тебе объяснять, Пират, ты и сам все прекрасно понимаешь, – закончил я, провожая его до дверей.

* * *

Человек Сильвестра приехал на черном «Мерседесе» ровно в одиннадцать тридцать. Поднявшись к нам в номер, он сообщил, что можно выдвигаться.

Как только мы с Пиратом сели в его машину, я поинтересовался:

– Далеко ехать?

– Нет. Через десять минут будем на месте, – ответил «проводник», и следующий отрезок пути мы ехали молча, думая каждый о своем.

Ресторанчик, в котором нам предстояло провести разборку, находился в стратегически правильно выбранном месте: недалеко от центра, и в то же время был спрятан в одном из подвалов домов. К моему удивлению, это оказался не «хачевский» ресторан «а-ля шашлыки по-кавказски» или что-то в этом роде, – вполне приличный ресторанчик с русскоязычным персоналом.

Стоило только войти внутрь, как к нам подскочил администратор.

– Рады видеть у себя таких дорогих гостей! Прошу, – он показал в конец зала, где находились своеобразные кабинки. Возле одной из них я увидел Сильвестра.

– Здорово, Самсон, – старый друг протянул руку и посмотрел на Пирата.

– Это мой близкий кореш, – пояснил я.

– Пират.

– Сильвестр.

После знакомства мы вошли в кабинку, которая, кстати сказать, оказалась довольно просторной внутри. Посередине стоял круглый стол, а вокруг него были расставлены мягкие кожаные кресла. Их было пять. «Как точно все продумано. Интересно, это Сильвестр подсуетился или так совпало?» – подумал я, разглядывая обстановку.

– Лишних людей не будет. Атарик тоже придет с кем-то из своих, а я буду выступать в роли третейского судьи, – пояснил Сильвестр.

«Так вот почему ты сам не приехал за нами», – понял я комбинацию друга. Дело в том, что третейский судья должен всегда появляться на месте разборок, заранее не встречаясь ни с одной из сторон, чтобы потом не было предвзятого отношения к его решению.

На столе была легкая сервировка: графин с водкой и ваза с фруктами. Оно и правильно – ведь мы встречались как враги, а не как друзья, а с врагами, как известно, не пьют на брудершафт. Да и вообще не пьют, пожалуй.

– Не мне тебя учить, Самсон, – начал Сильвестр, – но постарайся не начинать конфликт первым. Он молодой, горячий и не привык еще держать себя в руках, а значит, может накосячить, и, соответственно, тогда будет совсем другой разговор. Если честно, мне уже давно хотелось «убрать его с трассы», но все как-то случай не подворачивался.

– Посмотрим по ходу дела, – ответил я, немного разозлившись на друга. Негоже старому вору подлаживаться под ситуацию.

Вместо дверей в кабинках были тяжелые шторы, которые через пять минут после нашего с Сильвестром разговора распахнулись, и на пороге появился Атарик. Раньше я его никогда не видел, но определил, что это был именно он. На вид ему было чуть больше тридцати. Черные волосы и такие же глаза выдавали в нем выходца с Кавказа, но какой именно он был национальности, я определить не смог. Да это было не так важно. Несмотря на то что на дворе стояла летняя жара, одет он был в костюм. «Пытается пустить пыль в глаза своим видом. Лишние понты. Серьезные люди никогда не велись на внешний вид человека, а всегда смотрели на его сущность – или сучность, там как получится».

– Здорово честной братве! – излишне громко поздоровался Атарик, хотя руки никому не протянул.

В ответ на его приветствие я только кивнул. Пират пробурчал что-то себе под нос, и только Сильвестр четко произнес:

– Здорово, Атарик.

Вслед за ним в кабинку вошел здоровенный амбал в майке, из-под которой виднелись горы мышц. Он обвел всех присутствующих тупым взглядом и остался стоять на входе. Мне, естественно, это не понравилось, и я сказал об этом Атарику:

– Этот шкаф у дверей не вписывается в местный интерьер. Пусть либо сядет, либо ждет снаружи.

Секунду подумав, Атарик показал ему на место рядом с собой.

– Так о чем базар будет? – вальяжно раскинувшись на диване, спросил он.

– Базарят бабки на базаре да фраера на крытой. А мы здесь, чтобы выяснить кое-что, – процедил я сквозь зубы, немного подавшись вперед.

На Атарика это подействовало. Он принял нормальное положение и покосился на Сильвестра.

– Ты влез на чужую территорию и должен с нее уйти, – без всяких предисловий начал я.

– Не пойму, о чем разговор, – закосил под дурачка Атарик.

Глубоко вздохнув, я решил пояснить. На самом деле я еле-еле сдерживал себя в руках. Я видел его насквозь и чувствовал, что внутри него нет даже намека на серьезного волевого человека, который в дальнейшем мог бы занять достойное место в преступном мире. Первая серьезная «прожарка» у ментов – и он бы вовсю уже стучал на своих. Этот Атарик был слеплен из понтов и пустых амбиций, но в данном случае мне приходилось разговаривать с ним почти на равных, так как мое видение его как личности ничем не доказывалось, а значит, и не было оснований ставить его ниже себя при других людях.

– Ну, если ты действительно не понимаешь, для чего мы тут собрались, то я поясню, – я сдерживался из последних сил. – Мы заправляем наркотой в этом городе вот уже несколько лет, а ты пришел на нашу территорию и стал мутить что-то свое. Непорядок, Атарик.

– А в чем непорядок? Вы мутите свою тему, а я – свою. – Он развел руками.

– Дело в том, что ты можешь помешать нашим оборотам, из которых, напомню тебе, греется не одна зона и воровской общак. Тебе надо наладить свои каналы, прикормить ментов, выйти на серьезных поставщиков – и тогда через пару лет у тебя будет свой куш. А пока ты пытаешься отгрызть от нашего пирога, причем заранее не спросившись. Непорядочно это.

– Слушай, Самсон, я, конечно же, все это понимаю, но и ты меня пойми. Я в своем городе, а значит, это моя территория. Так что извини, буду делать, что считаю нужным. И не надо мне рассказывать про воровской общак и зоны. Знаю я, какие проценты вы отстегиваете туда и какие кладете в карман.

Это уже был перебор.

– Ты, че, хочешь сказать, что я замутил это для того, чтобы набить себе мошну? Да ты хоть понимаешь, о чем и про кого здесь такой гнилой базар ведешь?! – Я привстал с кресла, а Атарик, наоборот, подался назад.

В следующую минуту произошло то, чего никто не ожидал и что, собственно, решило исход всей разборки. Атарик выхватил пистолет и, направив его на меня, заверещал – да, именно заверещал:

– Сядь на место, Самсон!

– Ты че, Атарик, ухи с утра переел? – Сильвестр смотрел на него широко открытыми глазами. Где это видано, чтобы на разборках размахивали пистолетом, да еще перед ворами? Своими действиями он подписал себе приговор.

– Достал пушку, так делай. – Я встал уже во весь рост.

И тут сидящий рядом с Атариком амбал сделал резкое движение рукой, от чего «мандаринщик» стал сползать по креслу, а из его носа заструилась кровь. Видимо, даже тупой качок и тот понял, что его, с позволения сказать, «хозяин» порет такой косяк, за который придется отвечать собственной кровью. Возможно, амбал хотел этим снять с себя ответственность в дальнейшем. Как-никак он пришел с ним, а значит, и отвечать обоим.

– Вот и поговорили, – я посмотрел на Сильвестра.

– Да, век живи, век учись… Никак не рассчитывал, что этот урод выкинет нечто подобное, – Сильвестр кивнул в сторону Атарика.

– А чего ты ожидал от такого понтовилы? – усмехнулся я.

Сильвестр отвел взгляд. В данный момент ему тоже было не по себе за поступок мандаринщика.

Выйдя на улицу, я увидел стоящие три машины, возле которых топтались атариковские «быки». Увидев нас и не увидев своего хозяина, они напряглись, но Сильвестр, подняв руку, сказал:

– Спокойно, братва. Все в порядке. Ваш вам все объяснит, – он показал на выходившего в это время амбала.

– Ну, что, может, ко мне? Выпьем по сто граммов коньяку, снимем, так сказать, стресс? – предложил Сильвестр.

– Постарайся как можно скорее решить вопрос с этим Атариком. А то знаешь, как у охотников бывает: убили они, к примеру, лося, подходят к нему, чтобы разделать, а он в предсмертной агонии вспарывает им животы. Так вот мне бы не хотелось оказаться на месте тех охотников.

– Все сделаем, Самсон, не переживай. Сегодня же и сделаем.

– Вот и отлично. Буду ждать твоего звонка в гостинице.

Мои предосторожности были не напрасными. Одно дело – смерть в честной схватке, и другое – получить пику в бок от какого-нибудь «зверя», которого уже приговорили, а он вдруг решил напоследок рассчитаться со своим обидчиком. А Атарик прекрасно понимал, что натворил и что ему за это будет. Расставшись с Сильвестром, мы с Пиратом вернулись в гостиницу.

* * *

На следующий день я планировал забрать Ярослава с собой в Ростов, но моим планам не суждено было сбыться…

Среди ночи в моем номере раздался телефонный звонок.

– Сережа, Сережа! Приезжай скорее! С Ярославом беда! – кричала в трубку Галина.

Я понял, что стряслось что-то серьезное. Через пять минут мы с Пиратом уже неслись по нужному адресу. В моей голове были всякие предположения по поводу ночного звонка Галины, но то, что я узнал по прибытии к ней, повергло меня в шок.

Встретив нас на пороге, Галина, плача навзрыд, пыталась объяснить, что ей позвонили из больницы и сказали, что к ним поступил Ярослав и что он лежит в реанимации в тяжелом состоянии с ножевыми ранениями. Причину не объяснили, просто сказали, чтобы приехал кто-то из родственников.

– Поехали, – коротко бросил я.

Больница, в которой находился Ярослав, находилась неподалеку, поэтому мы домчались к ней за считаные минуты. На пороге нас встретил молоденький капитан в милицейской форме.

– Вы родственники доставленного парня?

– Да, да, я мать! Что с моим мальчиком?! – Галина была не в себе, вытирая слезы.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов. Все равно в реанимацию вас не пустят… – начал было капитан, но я оборвал его:

– Не сейчас, командир. Все вопросы потом. Расскажи сначала, что случилось.

– А вы, собственно, кто?

– Отец. Ну, рассказывай, не тяни, командир.

– Известное дело. Драка, поножовщина – и в результате ваш сын в реанимации, – как-то равнодушно ответил капитан.

– Все понятно. – Взяв Галину под руку, я сказал: – Пошли, сейчас мы у него самого узнаем, что случилось.

– Минуточку… – хотел было воспротивиться капитан, но тут к нему подошел Пират.

– Не кипишуй, командир, все в поряде. Сейчас они сходят к своему сыну, а потом ответят на все твои вопросы.

Уже уходя, я краем глаза видел, как Пират достал из кармана доллары.

Поговорив с доктором, мы узнали, что Ярослава готовят к операции, что он потерял много крови, но шансы все-таки есть.

– Надо сделать все возможное. – Я подошел вплотную к доктору и достал пачку «американских рублей». – Если нужны какие-нибудь лекарства или еще что – говори, сейчас же все привезут.

– Ничего не надо, все есть. А это, – он показал на деньги, – потом. Будем надеяться, что все обойдется… Извините, мне нужно идти. – Он отодвинул меня в сторону и направился в операционную.

– Что будет с нашим сыном, Сережа?! Скажи мне, что с ним все будет нормально, и он останется жив! – Галина трепала меня за руку.

– Конечно, дорогая, все обойдется, – я обнял ее и прижал к себе.

Операция продлилась несколько часов, и все это время мы с Галиной сидели на кушетке напротив операционной и ждали результата. Под утро двери распахнулись и на пороге показался доктор. Только глянув на него, я все сразу понял, и в моей душе что-то перевернулось. Доктор говорил какие-то слова, извинялся, но все это уже не имело никакого значения. Нашего с Галиной сына не было на этом свете – он умер на операционном столе, не приходя в сознание…

Как проходили похороны и все дальнейшие события, я помнил плохо. Хорошо, что рядом со мной был Пират, который и взял на себя все хлопоты, связанные с панихидой. Пробыв с Галиной несколько дней после похорон, я сказал ей, что мне надо ехать.

– Конечно, поезжай, Сережа, у тебя ведь дела, а я как-нибудь справлюсь здесь сама.

Но справиться у нее не получилось. Смерть сына ее настолько подкосила, что через три месяца мне пришлось хоронить и ее…

* * *

Последние строки Самсон писал тогда, когда ни Галины, ни их сына уже не было на свете. Он даже сам не осознавал, зачем это делает.

«Жизнь – это работа над ошибками. Если в какой-то ситуации ты поступил неправильно, то судьба обязательно подкинет тебе похожее испытание, чтобы ты поступил иначе. Так случилось и со мной. Когда через несколько лет я, сынок, встретил твою маму и мы полюбили друг друга, я твердо решил для себя, что теперь я не повторю тех ошибок, которые допустил в прошлом. Я решил, что теперь всегда буду находиться с семьей, чтобы оберегать ее».

Отложив в сторону ручку, я прилег на шконку. Неожиданно почувствовал себя плохо. Плохо настолько, что не мог даже пошевелить рукой. Превозмогая боль, я позвал шныря.

– Да, Самсон, что случилось? – было последнее, что я услышал перед тем, как потерять сознание….

Очнулся я уже на больничке. Состояние мое оставляло желать лучшего. Я понял, что из меня постепенно утекает жизнь, но мне так не хотелось умирать вот здесь, на тюремных нарах…

Эпилог

Буквально за несколько дней до своей смерти Самсон вызвал к себе священника из местного храма и передал ему старинную икону. Он хотел хотя бы в конце своей жизни таким образом попытаться искупить свои грехи.

Тринадцатого июля две тысячи десятого года не стало известного вора в законе по имени Самсон. Того, кто почти всю свою жизнь следовал воровским идеалам и более двадцати лет провел за решеткой. Кто в конце своей жизни все равно пришел к тому, что вся эта криминальная романтика и воровская жизнь – лишь огромное заблуждение, а поистине настоящая жизнь находится по другую сторону решетки. Что правильная жизнь – это не сходняки, понятия и толкование воровских идей, а семья, любимая женщина и, конечно же, дети. Главное – то, что ты оставляешь после себя, уходя в мир иной…

Content

Самсон
Самсон. О жизни, о себе, о воле.

От Издательства:

Пролог

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Эпилог