Автор

Журнал

Колонка дежурного по номеру

Что хочу, то и ворочу!

Есть такая поговорка, характеризующая распространенное человеческое поведение, обозначаемое умным словом «волюнтаризм». Этакое всесилье, этакое всемогущество… Впрочем, всемогущество сие изначально ограничено определенными рамками – законами, заданными Всевышним. А потому, будь ты хоть супермегаволюнтаристом, пролитая тобою вода все равно побежит в ближайшую ямку.

В таких условиях может показаться, что писатель-фантаст, самолично создающий законы творимого мира, свободен от всяких ограничений. Эдакий своевольник, собственной милостью…

Не зря в литературоведении существует понятие «авторский волюнтаризм». Сочинитель – бог для своего героя! Верховный властитель! И никто ему не указ!

Ага! Сейчас! Ща-аз! Держите карман шире, господа сочинители!

Откуда тогда взялось такое понятие как «бунт героя»?

А все потому, что в художественной литературе царствуют вовсе не правописание и пунктуация (хотя знать их, бесспорно, не возбраняется и даже требуется), а законы человеческой психологии. И если ты создал героя, который в силу личного характера должен поступить так-то и отправиться туда-то, он не поведет себя эдак-то и не помчится сюда-то. Как бы тебе, дружок, этого ни желалось!

Бог-то ты бог, да только герой у тебя и сам неплох!

Иначе непременно родится недостоверность личности, а вместе с нею и недостоверность мира, которые не спрячешь ни за какими сколь угодно навороченными приключениями. Недостоверность всегда раздражает читателя – даже того, который не понимает причин рождающегося внутри недовольства.

Приключения тела проистекают из приключений духа. Если твой герой по натуре стопроцентнейший трус, он никогда не совершит подвиг. Если же автор заставит его пойти на такое, даже самый распоследний читатель поморщится: «Что-то ты тут, брат, накрутил!.. Не пойму, правда, в чем дело, но есть какой-то абзац!»

И будет прав!..

К чему это всё я? А вот к чему…

Перед вами, господа, очередной, июньский, номер «Полдня».

Произведения здесь напечатаны жанрово очень разнообразные, но все тексты без исключения характеризует главное: сочинителям их ни в коей мере не грозит бунт героя.

Что хочу, то и ворочу – но исключительно в рамках психологической правды.

Николай Романецкий

Истории. Образы. Фантазии

ПАВЕЛ АМНУЭЛЬ

Конечная остановка

Повесть

И вновь любить, и вновь мечтать,

Грешить и каяться, наверно…

Т. Гринфельд

Я вспомнил свою смерть.

Что-то вспыхнуло перед глазами или, как говорят, перед внутренним взором, но я продолжал видеть и понимать все, происходившее в аудитории, где слушал доклад нашего директора о работе, проделанной институтом в первом квартале нынешнего 1986 года.

– По теме «Исследования монокристаллов», заведующий лабораторией Иса Гамбаров… – бубнил академик, и в это время…

Воспоминания обычно так и являются – яркая картинка, вздох… хорошее было время… юность… и продолжаешь слушать доклад.

Но вспомнил я в тот раз свою смерть.

Умирал я в больнице. Сначала мне показалось, что это больница Семашко, где я лежал на обследовании, но впечатление мимолетно промелькнуло – конечно, это была палата в «Адасе», иерусалимской клинике.

В тот день я даже смог сам сесть и позавтракать и подумал, что, может, если не пойду на поправку, то хотя бы получу отсрочку. Однако по взглядам врачей во время утреннего обхода я понял, что надежды напрасны. Это был такой шок… Я закрыл глаза и перестал слышать. Сначала исчезли звуки, и я увидел вместо обычных цветных пятен приближавшуюся белую точку. Мне стало хорошо – исчезла боль, к которой я не то чтобы привык, но считал ее такой же частью себя, как ногу или голову. Точка-звезда обратилась в кружок-планету, я разглядел выход из тоннеля, по которому летел, и все понял. «Сейчас, – вспомнил я свою мысль, вялую и спокойную, – появятся мои усопшие родственники». Но вместо них возникли, будто вырезанные в камне, слова: «Отключайте, мозг умер». Я хотел сказать, что еще не дошел до предела, но мысль рассыпалась на мелкие части, свет в конце тоннеля померк…

– Результаты работы лаборатории космической физики, – продолжал бубнить академик, – были в марте доложены на конференции в Москве и получили высокую оценку…

Я сцепил ладони и попытался разобраться в ощущениях.

Утром я сказал Лиле, что задержусь после работы, потому что хочу поболтать с Лёвой, а у него последняя пара заканчивается в пять пятнадцать, я как раз успею дойти от Академгородка до Политехнического института, где мой друг преподносил студентам азы марксистско-ленинской философии. Вовка поцеловал маму в щеку, а мне махнул рукой от двери и убежал в школу, так и не захватив пакет с бутербродом.

Перед семинаром мы обсудили с Яшаром, как лучше обработать рентгеновские данные с английского спутника «Андо» – по интенсивности без учета расстояний или по вероятной светимости, хотя ошибки в этом случае возрастут как квадраты неопределенностей в оценках.

И я опять вспомнил свою смерть. Войдя в то утро в палату, доктор Хасон положил мне на грудь ладонь и сказал уверенным голосом:

– Доброе утро, Михаэль. Сегодня сделаем томограмму.

Говорил он, конечно, на иврите.

– Мне лучше? – хотел спросить я. Или спросил? В памяти остался только ответ Хасона:

– Поспите, Михаэль. В одиннадцать вас заберут наверх.

Он имел в виду аппаратную, но меня действительно в одиннадцать забрали наверх.

Вспомнив, я понял, что именно тогда наступила смерть. Произошло это в десять часов пятьдесят две минуты утра шестого марта две тысячи двадцать девятого года. Мне было семьдесят девять лет.

Это я рассчитал уже потом, после семинара, стоя у широкого окна, выходившего в сторону Института математики, на первом этаже которого был вход в метро «Академия наук», где я, бывало, поджидал Иру, чтобы вместе…

Кто это – Ира?

Странный вопрос. Ира. Мы встречались уже…

Стоп.

Что-то происходило с головой. Ничего особенного: не ныло в затылке, как бывало после нудного рабочего дня, не болели глаза, как почти всегда к ночи, когда посмотришь телевизор.

Память – штука странная. Вспоминается не то, что хочешь, а то, что вдруг всплывает из… не знаю откуда, понятия не имею, где в мозгу хранятся картины и звуки прошлого, но точно не в пресловутом подсознании, о котором даже не известно, существует ли оно на самом деле. Я сидел на подоконнике, смотрел в окно и вспомнил свой первый день в должности редактора журнала «Хасид» – Шауль, наш менеджер, хотел, чтобы я не только редактировал поступавшие материалы, но и сам писал в каждый номер по две статьи, потому что у меня это замечательно получалось. Я прекрасно помнил, что разговор происходил после праздника Шавуот[1] в июне девяносто пятого.

«А сейчас восемьдесят шестой», – повторил я, чтобы не сбиться в летосчислении.

Ясновидение? Я видел внутренним зрением то, что со мной еще не происходило?

Я точно знал, что ясновидение ни при чем. Это память, потому что…

Хотя бы потому, что вспомнил, как устраивался на работу в институт. После университета меня распределили преподавателем физики в школу в Ильинке, большое молоканское село, два с половиной часа на автобусе от Баку. Мне, можно сказать, повезло с распределением: Лёву, к примеру, послали в Хавахыл, где по-русски говорил только председатель сельсовета, да и то с таким акцентом, что понять можно было два слова из пяти. В Ильинке я оттрубил три года. Тогда я еще не был женат, Лилю встретил позже, точнее, нас познакомили… Неважно. Воспоминания не бывают последовательны: Ильинка, Лёва, распределение. Я вспомнил, как пришел потом в Институт физики – вакантных мест в лаборатории космофизики не было, и меня оформили младшим научным к твердотельщикам. Через полгода Яшар «выбил» место в своей лаборатории, и я смог, наконец, заняться тем, о чем мечтал всю жизнь… какую?

Какую, черт побери?

Потому что я вспомнил – будто сквозь обычные декорации проявилось спрятанное за ними изображение, – что с Яшаром познакомился на четвертом курсе университета, он был тогда заместителем директора астрофизической обсерватории в Пиркулях. Под его руководством я писал дипломную работу, а потом из обсерватории прислали персональный вызов, и ни в какую Ильинку меня, конечно, не распределяли.

Я сошел с ума?

Конечно, нет. Психически больной человек никогда себя таковым не считает, это аксиома, но если такая мысль пришла мне в голову, значит, я все-таки мог допустить, что… и следовательно…

Можно приказать себе не вспоминать? Вообще. Из кабинета директора – я увидел – вышел Яшар, на ходу читая какую-то бумагу, скорее всего, бланк квартального отчета. Сейчас шеф начнет меня искать…

Я слез с подоконника и пошел в двести десятую комнату, на двери которой висела табличка: «Лаборатория космической физики». Кто-то давно уже пытался затереть букву «с», не получилось, но все равно слово выглядело нелепо и нарочито бессмысленно.

– Давай-давай, Миша, – встретил меня Яшар, – где у тебя графики распределений?

* * *

Я был невнимателен и в обсуждении допустил пару логических ляпов. Яшар решил, видимо, что я нездоров. Сославшись на то, что оставил в библиотеке недочитанный Astrophysical Journal, я отправился в садик за зданием Академии, где никогда никого не было, кроме драных уличных кошек, бродивших подобно теням мертвых в Аиде.

До вечера я сидел на скамейке и занимался самым странным делом за всю свою жизнь – вспоминал и сравнивал.

Вспомнил, как в восьмом классе мы с двумя приятелями поднимались через Английский сад в парк имени Кирова, где над городом возвышался простерший правую руку к морю бывший партийный лидер республики. На одном из крутых подъемов я неловко повернулся и покатился вниз, сломав руку. Вспомнил доброго доктора Ливанова, ставившего мне кость на место (перелом оказался со смещением) и при этом рассказывавшего смешную историю (которую я вспомнить не смог), чтобы мне было не так больно.

И еще вспомнил, как в том же восьмом классе ездил на зимние каникулы с семьей двоюродного брата в Москву – в первый раз, – и столица произвела на меня такое впечатление, что я решил: поеду поступать в МГУ. На любой факультет, где будет самый маленький конкурс, только бы жить и учиться в этом прекрасном городе. Вспомнил, как дядя водил нас с Ильей по музеям. Правда, не запомнил почти ничего из того, что видел, кроме огромного полотна Иванова «Явление Христа народу» в Третьяковке и египетских мумий в Музее имени Пушкина (Музее изящных искусств, как называл его дядя).

Я все помнил, но в то же время точно знал, что в Москву первый раз попал после второго курса университета. Поступать в МГУ не поехал, мне и в голову прийти не могло, что смогу учиться в столице. Поступил на наш родной физфак и не жалел об этом до самого распределения.

И еще вспомнилось, как в две тысячи четвертом году сидел без работы, «Хасид» неожиданно закрылся, и мне было плохо, я не знал, чем себя занять. У Иры в то время были на службе запутанные отношения с начальством, и ей тоже грозило увольнение. Я не понимал, как мы выживем, но неожиданно позвонил журналист, которого я знал еще по Баку, и предложил пойти во «Время новостей». Я вспомнил, как мы с Ирой по этому поводу радовались, распили бутылку «Хванчкары», которую я купил в «русском» магазине…

Что это такое вспоминалось? Две тысячи четвертый? На дворе стоял тысяча девятьсот восемьдесят шестой, жену мою звали Лилей, и она ждала меня с работы, чтобы (такая у нее была привычка) подробно рассказать, что сморозил Фарид Мехтиевич и что ответила Инга Сергеевна, как на нее посмотрела Нателла Францевна… Я всегда слушал вполуха и кивал, если чувствовал, что нужно отреагировать.

А Ира… Кто это – Ира? Проговорив в уме имя, я сразу вспомнил, как мы с ней познакомились в семьдесят третьем… тринадцать лет назад? У нее были каштановые волосы до плеч, яркого-лубые глаза, от которых я сразу пришел в восторг, и такой тембр голоса, что слушать я мог часами – все что угодно. Она читала вслух переводы статей, и я воспринимал не смысл, а каждое слово в отдельности – как чистую ноту, как звон колокольчика.

Я сжал руками виски и попытался ничего не вспоминать, а привести в порядок то, что уже начал понимать. Почему-то я все понял сразу, но допустить понятое в сознание не мог. Понять и принять – разные и порой несовместимые вещи.

Странным образом у меня появилась вторая память. Не фантазии, не сон о несбывшемся, не игра воображения, которое у меня было достаточно развитым, но все же не до такой степени, чтобы придумать себе вторую жизнь – причем от начала до конца, от рождения в тысяча девятьсот пятидесятом до смерти в две тысячи двадцать девятом. Не настолько я… Тем более – вдруг и сразу.

Я попытался сосредоточиться и понял, что не нужно этого делать. Концентрируя внимание на каком-то предмете – я смотрел на кошку, расположившуюся на соседней скамейке и нервно поглядывавшую в мою сторону, – я об этом предмете и думал. Ничего не вспоминалось, даже утренний семинар.

Не нужно было думать ни о чем. Я так и сделал и вспомнил – из другой моей жизни? Конечно, не из этой, потому что память вынесла меня в год тысяча девятьсот девяностый, – как мы Ирой и Женечкой (нашей дочке исполнилось пятнадцать) летели в огромном «Боинге» над ночным Тель-Авивом. Самолет шел на посадку, в динамиках играла красивая и печальная музыка (потом я узнал, что песня называлась «Сон о золотом Иерусалиме»), а внизу проплывали яркие цепочки огней, обозначая улицы, дороги, посадочную полосу.

«Ты рад?» – спросила Ира, прижавшись к моему плечу.

Я ничего не ответил. Я не знал. В тот момент мне казалось, что мы не на посадку идем, а переплываем Стикс…

Ира? Моя жена Ира.

Я произнес это имя вслух с таким удовольствием, с каким никогда (даже в день свадьбы) не произносил имя Лили. Странно – а может, ничего странного, – в последнее время я вообще не называл жену по имени.

Ира.

В прошлом году мы ездили в Москву показать Женечку в Детской клинике. Там принимали детей со всего Союза, и в очередь мы записались еще осенью, получив направление из Республиканской детской больницы, где не могли толком лечить аллергии, вызывавшие бронхиальную астму.

Нет. В прошлом году мы с Лилей и Вовкой ездили летом в Ессентуки, у Лили болел желчный пузырь, воспаление, сказали врачи, надо попить водички.

Ира. Я не знал эту женщину. То есть в моей новой памяти она была… в груди мгновенно возникло тепло, стало удивительно хорошо, я понял… нет, я знал всегда… Как я мог всегда знать, если только сегодня вспомнил?

Ах, да все равно. Я любил эту женщину, мою жену.

Жену? Мою жену звали Лилей, нашего сына звали Владимиром, мы были женаты двенадцатый год.

А с Ирой – вспомнил сразу – мы прожили всю жизнь, больше полувека… до моей смерти.

Кошка спрыгнула со скамьи и пошла прочь, задрав хвост; в кустах что-то мелькнуло, и она лениво повернула голову.

Мы с Ирой не держали дома животных, потому что у Женечки была аллергия.

У нас с Лилей жил толстый, как бочонок амонтильядо, кот Жиртрест, Жирик, не позволявший никому, кроме Вовки, с собой играть и вежливо принимавший объедки, которыми его кормили.

Почему я вспомнил о коте? Почему вообще вспоминается так хаотично?

Я посмотрел на часы – сейчас начнется «исход» народа из Академгородка, нужно отметиться в журнале (пришел – отметился, ушел – отметился, а где был между часами прихода и ухода – кому интересно?) и потопать в Политех к Лёве, пять минут быстрого ходу. Может, сказать ему?

Подумаю по дороге.

* * *

У Лёвы, как обычно, были сведения из высших партийных сфер.

– Говорят, Черненко при смерти, скоро будут собирать пленум, выбирать нового генсека.

– Выбирать? – переспросил я, пожав плечами.

– Говорят, выберут Горбачева, – продолжал Лёва. Он очень дорожил своими источниками информации, а я не спрашивал, откуда ему становилось известно то, о чем газеты писали день, а то и неделю спустя.

Я вспомнил, что Горбачев стал генеральным в восемьдесят пятом, и машинально покосился на большой красочный календарь, висевший на стене за спиной Лёвы. «1986». Естественно. Будто я этого не знал. Горбачева выбрали в апреле прошлого года, в мае он объявил о начале перестройки, а потом…

Я вспомнил, как мы собирались в актовом зале института, где на возвышении стоял цветной телевизор «Березка», принесенный из директорского кабинета, и смотрели заседания Съезда народных депутатов, выступление Сахарова против войны в Афганистане…

Сахаров. Знакомое лицо. Конечно, знакомое – известнейший физик, отец водородной бомбы, диссидент, которого Брежнев отправил в горьковскую ссылку.

Стоп. Наверно, это было, если я помню. Но я-то знал, что Сахаров – неплохой ученый, много пишет в соавторстве с Харитоном, а водородную придумал Харитон. Об этом, правда, мало кому известно, и, если спросить у человека с улицы, он назовет, скорее всего, товарища Берию, руководителя атомной программы.

Сахаров. Странно.

– Лёва, – сказал я, – Горбачева, наверно, действительно изберут, но после этого в стране начнется такой бардак, что лучше…

Я не стал договаривать, иначе пришлось бы описать неожиданно нахлынувшие воспоминания о конце восьмидесятых: карточки почти на все продукты, научные журналы не поступают, нет денег на подписку, работа стоит, руки опускаются. Я не собирался в Израиль, но здесь просто нечего было делать, и Ира предложила…

Ира?

Лёва, оказывается, считал, что Горбачев… да ладно, какое это все имело значение?

– Стоп, – прервал я монолог друга. – Ты лучше скажи… У тебя много знакомых, в том числе в Академии. Это я бирюк, почти ни с кем не знаюсь.

– Ну-ну, – Лёва посмотрел на меня с интересом.

– Может, тебе знакома… или слышал… Ира Маликова. Ирина Анваровна. Переводчик. Работает в…

В восемьдесят шестом мы с Ирой работали вместе.

– Не знаю, где она работает. Скорее всего, в академической системе. Слышал такую фамилию, может быть?

– Нет, – сказал Лёва с сожалением.

– Пожалуйста. – Мой тон заставил Лёву внимательно посмотреть мне в глаза. Что-то он почувствовал, но лишних вопросов задавать не стал – друг все-таки.

– Пожалуйста, – повторил я, – ты можешь узнать?

– Это срочно?

Единственное, что он позволил себе спросить.

– Да, – я подумал, что не проживу и дня, если не буду знать.

– Тогда погоди, – решительно произнес Лёва и потянулся к трубке стоявшего у него на столе телефона. Номер набрал по памяти.

– Томочка? – Мне не нравилось, когда Лёва говорил воркующим голосом, таким искусственным, что фальшь чувствовалась за километр. Как женщины не замечали? Или замечали, но подыгрывали? – Я помню, Томчик, конечно, как буду в ваших краях, сразу занесу… А это не к спеху, спасибо тебе… Дело?

Ты права, есть небольшое. Ты ведь куешь академические кадры и помнишь… да, я знаю, одиннадцать тысяч… сколько, ты сказала?.. Семьсот сорок три? Ничего себе, я и не думал, что в Академии столько бездельников. Нет, конечно, сами академики не в счет… Да, нужна одна фамилия, может, знаешь… Маликова Ирина… Конечно, ты не можешь помнить всех…

Как долго он подбирается… Спросил бы сразу.

– То есть, ты не уверена? Ну, о чем ты говоришь? Какой флирт? По делу надо. Клянусь. Ладно. Перезвоню. Спасибо, Томочка, целую в щечку. А? В левую, всегда в левую.

Лёва положил трубку, помотал головой, будто отгонял назойливую муху, взглянул на мою вытянувшуюся физиономию и буркнул:

– Через десять минут. Она поднимет кое-какие личные дела.

Вроде знает эту Иру, но не уверена.

Я кивнул, и десять минут мы разговаривали о ерунде. Я больше следил за движением минутной стрелки на электрических часах, висевших над дверью, чем за Лёвиным рассказом не помню о чем.

Когда стрелка дернулась в десятый раз, я кивком показал – пора, и Лёва, с сожалением прервав нечто интересное на середине предложения, поднял трубку.

– Ирина Анваровна Маликова, – нарочито бесстрастным голосом сообщил он, – тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года рождения, младший научный сотрудник Института экономики.

Сделав паузу, добавил:

– Не замужем. Детей нет.

Разведена? Я не задал этот вопрос. Встал и пошел к двери.

– Да что с тобой сегодня? – спросил Лёва за моей спиной. —

Ира… ты ее знал раньше?

– Это моя жена, – сказал я и вышел, прежде чем Лёва успел задать следующий вопрос.

* * *

Вечер прошел как обычно. Лиля рассказывала, что вытворяли ученики на уроках, о чем говорили в учительской на переменах, куда поедет летом отдыхать завуч Игорь Дмитриевич… Я все слышал и даже кивал в нужных местах, но мыслями был далеко, не в нашей реальности.

Я слушал Лилю и вспоминал, как мы с Ирой познакомились.

Это воспоминание я пронес через всю жизнь, даже в день смерти… я плохо, конечно, соображал, все в мире выглядело уже нереальным, но день нашего знакомства я неожиданно вспомнил (вспомнил сейчас о том, что вспомнил тогда – интересная аберрация памяти!). Я бежал за автобусом и махал – может, водитель увидит в зеркальце и притормозит. Меня водитель не увидел, но обратил внимание на девушку, вышедшую на проезжую часть и вставшую на пути автобуса. Резко затормозив, водитель открыл дверь, и я подумал, что девушка войдет, но она вернулась на тротуар и сделала мне приглашающий жест: садитесь, мол.

«Коня на скаку остановит», – пришла мне в голову строка, и я махнул водителю: поезжай. Тот недовольно погудел и рванул машину, будто наверстывал упущенное время.

Я подошел к девушке и сказал: «Спасибо».

Она была чуть ниже меня ростом, с носом, выглядевшим слишком большим на ее лице, но странным образом ничуть ее не портившим, скорее наоборот. Должно быть, я слишком пристально ее разглядывал, потому что она опустила голову и сказала: «Я думала, вы сесть хотели».

«Хотел, – согласился я. – Но…»

Я не знал, что сказать дальше, не умел знакомиться с женщинами.

«Вообще-то, мне сорок второй нужен, а его долго нет», – сказала девушка, тоже, видимо, не знавшая, как поступить: продолжить ничего не значивший разговор или помолчать, дожидаясь своего автобуса.

«Сорок второй редко ходит, – сообщил я истину, известную всему городу. – Вам в микрорайон?» – спросил я.

«Нет, я до Монтина».

«Живете там?» – вырвалось у меня. Не знаю, что на меня нашло, обычно я и слова не мог выдавить, когда оказывался один на один с незнакомой женщиной, тем более такой… красивой?.. нет, но что-то в ее лице казалось удивительно привлекательным.

«Да», – сказала она и подняла на меня взгляд. Глаза у нее оказались голубыми с темным окоемом вокруг радужной оболочки: точно такие, как у меня. Это показалось мне поразительным, и я не удержался:

«У вас глаза, как мои».

«Я обратила внимание».

И оба мы одновременно сказали: «Меня зовут Миша». – «Ира».

Она окончила Институт иностранных языков, работала переводчицей в Институте экономики, хорошее место, интересная работа, приятный коллектив… Я в деревне оттрубил по распределению, сейчас во-он там, в физическом…

Подошел сорок второй, набитый под завязку, но мы влезли и стояли, прижавшись друг к другу. Глаза наши были так близко… казалось, что и мысли перетекали из головы в голову.

Мы вышли на ее остановке и распрощались, обменявшись номерами телефонов, но тут же договорились встретиться в субботу в пять в Губернаторском саду.

– О чем ты думаешь весь вечер? – спросила Лиля, замолчав посреди рассказа о том, как Юлий Вазонов из десятого «б» сбил с ног математичку Любовь Константиновну.

– Что? – не сразу выплыл я из воспоминания, которое на самом деле не могло быть моим, хотя именно моим и было. – Ты говорила о Вазонове.

– Я помню, о чем говорила, – раздраженно сказала Лиля. – А ты думал о другом.

– Почему ты так решила? – пробормотал я, на что жена лишь пожала плечами.

Ну и ладно.

Ночью, когда я уже засыпал, мне вспомнилось, как мы с Ирой ездили в Копенгаген. Это было много лет спустя, на грани тысячелетий, мне исполнилось пятьдесят (пятьдесят? возраст показался невозможно далеким), и мы решили сделать себе подарок. Денег, конечно, всегда не хватало, но я купил тур, разбив выплаты на двенадцать платежей по Визе.

Я не знал, что такое «виза». То есть, знал, конечно, мое знание-незнание каким-то образом интерферировало в сознании, и я уснул, понимая и не понимая, зная и не зная, но определенно чувствуя, что наступило время больших перемен.

* * *

Утром, без пяти девять, я стоял у входа в здание Академии, где на четвертом этаже располагался Институт экономики, и следил за входившими сотрудниками. Я не знал, когда Ира приезжает на работу, – может, она уже вошла, и я пропустил?

Она вошла в холл в три минуты десятого. Каштановые волосы до плеч, нос… по носу я узнал бы Иру за километр. Не потому что нос у нее длинный, а просто… это был ее нос, только ее, ни у кого на свете не было такого носа, который я любил целовать в самый кончик, всегда холодный, как у здоровой собаки.

Не отдавая себе отчета в том, что и почему делаю, я шагнул вперед, заступил Ире дорогу, посмотрел в глаза (голубые! с темным окоемом вокруг радужной оболочки) и представился:

– Михаил Бернацкий, если вы меня помните.

Почему я так сказал? Она не могла меня помнить.

Ира подняла на меня удивленный взгляд, и мне показалось, в нем промелькнуло что-то вроде узнавания. Конечно, она подумала: если я подошел, то мы можем быть знакомы, хотя память подсказала, что нет.

– Мы знакомы? – неуверенно спросила она.

– Нет, – с сожалением сказал я. – Но… Вы работаете в Институте экономики? Вас зовут Ира? Ира Маликова?

Она кивнула, продолжая смотреть на меня если не с интересом, то уже без удивления.

– Да, – сказала она. – А вы…

– Я в Институте физики, через дорогу. Занимаюсь внегалактической астрофизикой и…

– И? – повторила она минуту спустя, потому что я так и не смог найти подходящих слов.

– Если бы мы встретились в час у входа, я попробовал бы вам объяснить.

– Надо что-то объяснять? – улыбнулась Ира. Эту ее улыбку я прекрасно помнил: она так улыбалась, когда думала, что догадалась о чьих-то истинных намерениях.

– Надо, – сказал я слишком, должно быть, серьезно, потому что Ира все-таки смутилась и коротко кивнула: хорошо, мол, в час у входа, если это необходимо.

Я пошел к себе и успел отметить приход за минуту до того, как на вахте Карина закрыла толстый гроссбух и открыла другой, куда вписывала имена опоздавших.

Лёва позвонил, как только я сел за свой стол и положил перед собой ксерокопию статьи из Аstrophysical Journal о наблюдениях мягкого рентгеновского источника RХ 1904+13.

– Ты не рассказал, почему тебе нужна была… – начал Лёва, который, должно быть, ночь не спал, пытаясь разгадать загадку.

Он позвонил бы мне еще вечером, но был уверен, что при Лиле я не стану разговаривать о другой женщине, которую почему-то назвал женой. И правильно. Я и сейчас не собирался о ней разговаривать, о чем сообщил Лёве в двух словах.

– Работаешь, значит, – пробормотал он, – ну-ну.

До обеда я действительно плотно поработал, не позволяя себе думать ни о чем, кроме внегалактических рентгеновских источников. Без пяти час стоял в холле академической десятиэтажки и старался разглядеть Иру, как только она выйдет из лифта.

– Добрый день, – услышал я позади себя и обернулся: Ира стояла у колонны и рассматривала меня с интересом, которого не было у нее утром.

Нужно было что-то говорить.

– Может, посидим в «Гянджлике»? Выпьем по чашечке кофе?

«Гянджлик» – приятное молодежное кафе самообслуживания – располагалось напротив Политеха. Обычно там днем было полно студентов. Сотрудники Академии предпочитали более солидную «Лейлу», но мне туда не хотелось – слишком много знакомых.

– Хорошо, – сказала Ира и, опустив голову, пошла рядом.

Только тогда я подумал, что не представляю, с чего начать. О чем говорить с женщиной, на которой был женат полвека и которую сегодня увидел впервые в жизни? Что сказать женщине, родившей мне дочь, побывавшей со мной в десятке стран, читавшей и редактировавшей мои литературные опусы и, наконец, проводившей меня (наверняка так и было, хотя этого я не мог знать) в последний путь?

Она не знала обо мне ничего, я о ней – все. То есть, поправил я себя, я знал все о ней, о нас, но не здесь, и об этом я тоже должен был помнить каждую секунду, чтобы не сказать лишнее, не испортить то, что, возможно, сейчас могло начаться между нами.

Я помнил, что сделал Ире предложение через полгода после встречи на автобусной остановке.

Я знал, что не смогу сделать Ире предложение, потому что был женат на Лиле.

Мы взяли на раздаче по чашке кофе и булочке, я заплатил и направился к свободному столику у дальней стены, куда никто обычно не садился, потому что сильно дуло из всегда открытой двери черного хода. Ира поежилась, но не возразила против моего выбора. В полумраке я видел, как она сжала в ладонях горячую чашку.

– Я вспомнила, – сказала она тихим и, как мне показалось, безнадежным голосом. – Вспомнила, почему твое лицо утром показалось мне знакомым.

– Почему? – задал я глупый вопрос, на который, как я полагал, у Иры не могло быть ответа.

– Потому что… – Она помедлила, то ли подбирая слова, чтобы не остаться непонятой, то ли пытаясь понять то, что пониманию не поддавалось. – Потому что мы с тобой познакомились еще в семьдесят третьем. Ты бежал за автобусом, и меня какой-то чертик подхватил, я вышла на проезжую часть и замахала водителю… ты бы видел его взгляд…

Именно такими словами Ира любила вспоминать ту давнюю историю – она рассказывала ее на каждом семейном торжестве.

Текст никогда не менялся, и я продолжил:

– Глаза у него были как два блюдца, будто у андерсоновской собаки.

Мы смотрели друг на друга и молчали. Все уже было сказано.

Утром Ира еще ничего не помнила, в этом я был уверен. Значит…

– Миша, – сказала она и протянула через стол руку. Я пожал знакомые-незнакомые пальцы и сжимал все сильнее, пока Ира говорила. – Утром, когда я поднялась к себе… не знаю, что случилось и почему… вдруг накатило… как объяснить… я вспомнила… вспомнила…

– Свою смерть, – прошептал я так тихо, что сам не расслышал.

– Нет, – она покачала головой, – смерть я вспомнила потом, а в первый момент вспомнила нашу свадьбу, как у меня…

– …упала туфля, когда ты выходила из машины, – подхватил я.

Мы оба замолчали, поняв, что прожитая жизнь была нашей общей жизнью. У нас была общая память, кроме…

– Когда я умер, – тихо произнес я. Почему мне нужно было знать это прямо сейчас? – Что было потом?

Ира ответила не сразу.

– Я прожила еще три года.

– Ты не…

– Я ни для кого не была обузой.

Она хотела сказать, что обузой для нее в мои последние месяцы был я?

– Не думай глупостей, Миша, – пальцы ее напряглись в моей ладони. Она, как всегда, понимала мои мысли раньше, чем я успевал их додумать. – Я хочу сказать… ты это хотел знать, верно?.. Однажды утром…

– Когда?

– Шестого сентября две тысячи тридцать второго. Я встала… с трудом, сильно болели ноги… пошла в комнату к Вите…

Наш младший внук.

– Вдруг все закружилось перед глазами. Наверно, я упала, но этого уже не помню. Стало темно, а потом вспыхнул ослепительный свет, и голос Женечки сказал: «Мама, не уходи». А ты…

– Я?

– Это определенно был твой голос. Ты сказал: «Мы с мамой будем опять вместе». Я ничего не поняла. Не успела. А когда сегодня утром вспомнила… так ясно, будто это было вчера… странно… почему вчера, когда… В общем, это был…

– Последний момент, – пробормотал я. – Больше в памяти ничего не могло сохраниться.

– Не хочу и не буду вспоминать. Не хочу. Не буду. Не хочу.

Она так бы и повторяла раз за разом, я оборвал эту цепочку словами:

– Я вспомнил вчера. Ты вспомнила сегодня. После того, как увидела меня. Значит, это всегда было в нашей памяти.

– Я ничего не понимаю, Миша, – Ира отняла пальцы и прижала их к щекам. – Ничего этого не было. Я сегодня впервые тебя увидела. Как я могу помнить две тысячи какой-то год?

– Но ты помнишь.

– Ты женат, Миша? – спросила она отчужденным голосом.

– Да, – сказал я, помедлив, будто это имело смысл скрывать.

– Расскажи о ней, – потребовала Ира, сцепив пальцы так, что побелели костяшки.

– А… ты? – спросил я и не закончил фразу.

– Я одна. Мужчины… были, но… все не то. Я ждала тебя! – вырвались у нее слова, которые, похоже, она произносить не хотела, но они возникли сами, невозможно было не произнести их, хотя еще сегодня утром она ни сном, ни духом…

Я хотел обнять Иру, опустить голову на ее плечо, как было много раз и как не было еще никогда. Я знал, что на левом плече у нее небольшой шрам, она поранилась в детстве, когда упала с горки и напоролась на оставленный кем-то в песке детской площадки перочинный нож с раскрытым лезвием. Все могло кончиться куда хуже, но обошлось. Мне захотелось отвернуть ворот ее блузки и посмотреть… Ира перехватила мой взгляд и сказала спокойно:

– Я не падала с горки, если ты это имеешь в виду, Миша.

Похоже, наши мысли текли параллельными потоками – собственно, как иначе, если воспоминания у нас во многом общие, жизнь прожита вместе…

Трудно к этому привыкнуть. Понять и вовсе невозможно.

– Ты не ответил, – напомнила она и демонстративно (или нет, не нарочно?) застегнула верхнюю пуговичку на блузке.

– Да, – сказал я, помедлив и поняв в ту секунду, что не могу, не должен, не имею права скрывать от Иры ни одной минуты, ни одного факта, ни одного события моей жизни. И она ничего от меня не скроет, но я должен начать первый.

Как в холодную воду бросился.

* * *

Лёва приехал к нам после лекции на вечернем отделении.

Лиля хотела, как обычно, выставить на стол «что бог послал», но мы, сославшись на подготовку к семинару по философским основам теории относительности, закрылись в моем кабинете – точнее, в комнате, которая была одновременно кабинетом и нашей с Лилей спальней.

– Рассказывай, – Лёва удобно устроился на моем стуле за моим столом, так что мне пришлось сесть на тахту.

Мне не хотелось говорить о нашей с Ирой жизни и вообще о том, чего еще не было и, возможно, не будет. Не может быть наведенная каким-то образом память предсказанием реальных событий. Я вспомнил, что в девяносто первом Советский Союз распался, как плохо составленный пазл. Мы в это время были с Ирой и Женей уже в Израиле, девятнадцатого августа слушали радио, дикторы были мрачны, репортеры захлебывались от переизбытка впечатлений, а я, помню, хранил олимпийское спокойствие.

«Ерунда, – сказал я Ире, – через пару дней всё устаканится».

Я тряхнул головой, отгоняя воспоминание.

– Понимаешь, – начал я, не зная еще, какие подробности расскажу, о каких умолчу, а каких пока и сам не знаю, потому что не вспомнил, – у меня будто вторая память открылась. Вспоминаю то, чего не могу помнить.

– Бывает, – авторитетно заявил Лёва. – Читал книгу американского психолога Бертона, на английском, ее не переводили и вряд ли переведут, взял в нашей библиотеке в закрытом фонде.

– Интересно. И что говорит Бертон о второй памяти?

– Наведенная. В результате травмы или после сеанса гипноза. Под гипнозом, там сказано, можно внушить реципиенту воспоминания о событиях, которые с ним не происходили. Или если головой ударишься. Но ты-то здесь при чем? И… э-э… Ира Маликова?

Заинтересовала его Ира. Надо бы отвлечь, мне не хотелось, чтобы Лёва, будь он сто раз другом, копался в моих неясных пока отношениях с Ирой, которая…

…похоронила меня и прожила еще три года…

Запинаясь и не договаривая, я рассказал Лёве, как вспомнил о том, чего не было.

Например, как мы с ним на первом курсе универа повздорили из-за девушки. Звали ее Илана, училась она на химии, мы в нее втрескались и не хотели уступать друг другу, хотя сама Илана об этом не знала. Она тосковала по Алику с биологии, единственному парню на весь девичий поток.

Мы никогда с Лёвой не ссорились из-за девушки. Мы вообще не ссорились. Спорили много, и, когда Лёва несколько лет назад разводился, я был не на его стороне. Можно было спасти отношения, но он не хотел.

– Илана… – Лёва помедлил. Конечно, он должен был ее помнить. Как-то мы оказались на одной вечеринке, Илана пришла с Аликом, они недавно поженились и сияли, как две начищенные кастрюли. – Это которая за Касимова выскочила на третьем курсе?

– Да.

– Помню. Она в Республиканской больнице работает. Я ее видел, когда в прошлом году на обследовании лежал, помнишь?

Я помнил. Как и то, что в прошлом году Лёва ездил на курсы повышения квалификации в Минск и на обследование в больницу не ложился.

Лёва с его прагматической философией, которую он выдавал за диалектический материализм, помочь мне не мог. Наведенная память, ага. Ударился головой. Сеанс гипноза. В первый и последний раз я присутствовал на сеансе гипноза в Ильинке, куда приезжал «на гастроли» известный в республике гипнотизер. Выступал он в сельском клубе, двух женщин действительно сумел ввести в транс. Они размахивали на сцене руками и выполняли простые движения по команде гастролера. Представление мне не понравилось и веры в возможности гипноза не укрепило.

А головой я не ударялся никогда, не случилось такого, не моя вина.

* * *

Странное настало время. По утрам я, как обычно, приезжал в Академгородок и ждал Иру на выходе из метро. Мы быстро обменивались новостями – точнее, новыми воспоминаниями, которые накапливались за несколько часов, что мы не виделись, – и расходились по своим институтам. В обеденный перерыв спускались в академический сквер, где в тени раскидистого платана стояла удобная скамейка, и снова вспоминали, а еще рассказывали друг другу о себе. О нас здешних, познакомившихся недавно.

– А помнишь, – говорила она, знакомым жестом прикладывая ладони к щекам, – как мы в девяносто пятом ездили в Лондон и Париж?

– Да-да, – тут же вспоминалась мне эта поездка. – Помнишь, как на Трафальгарской площади патлатый дядька забрался в цветник около колонны и хотел толкать речь?

– Да, верно.

С каждым днем мы все больше убеждались, что помним не просто похожее. Одна у нас была память, общая. Мы оба помнили, как подавали заявление во Дворец счастья, но в день регистрации прорвало водопровод, и бумаги нам пришлось подписывать в затрапезной комнате, куда вода не добралась. Свадьбу перенесли на другой день, и, когда Ира выходила из машины, с ее ноги упала туфля…

С Лилей у нас было почти то же самое, с той разницей, что во Дворце счастья все было в порядке, и вышли мы в зал регистраций под марш Мендельсона. У Лили болела нога – подвернула, поднимаясь по лестнице. Она хромала, и я поддерживал ее под руку…

За эти дни мы с Ирой ни разу не коснулись друг друга, хотя мне все время хотелось делать то, что много раз… обнять, крепко-крепко прижать к груди, заглянуть в глаза, сказать «родная моя, мы вместе, все будет хорошо», но я понимал, что сижу на скамейке с почти незнакомой женщиной, и не знал, как она отнесется, если…

То есть, знал, конечно, и она знала: хотела того же, что и я, и тоже, не понимая себя, не могла протянуть ко мне руки и сказать, как обычно: «Мишенька, у меня холодные ладони, согрей».

Ира тоже стеснялась двусмысленности. Однажды, пристально посмотрев мне в глаза и увидев в них разрешение говорить все-все, даже такое, что может причинить боль, сказала медленно, тщательно подбирая слова:

– В тридцатом, когда ты… тебя не было уже год… ко мне посватался старичок… Игорь Матвеевич его звали… Сам себя он называл Игаль… Хороший был человек… Я не смогла. Он меня не понял, по-моему. Решил, что я жертвую личной жизнью ради дочери и внуков. А я не представляла, что другие руки будут…

Ира заплакала, и так было странно видеть горькие старушечьи слезы на лице молодой женщины, что я ладонью стер слезинки, а другой ладонью пригладил распушившиеся от неожиданного порыва ветра волосы, а потом обнял за плечи, а потом мы целовались – впервые в нашей жизни и так, как много раз целовались, и так, как никогда не было, и так, как было много лет. Все было знакомо, каждое движение, каждый взгляд, каждый вздох… и не знакомо совершенно.

Я знал каждый укромный уголок на теле этой женщины, и вопрос вырвался сам собой:

– У тебя должна быть родинка на… извини…

Ира опустила взгляд, инстинктивно показав: да, именно там.

– А у тебя родинка на спине между лопатками, – сказала она. – Ты ее даже в зеркале увидеть не можешь.

Не только память была у нас общей. Мы были теми людьми – физически, – чья память о долгой совместной жизни возникла неожиданно и практически одновременно.

* * *

Лиля не спрашивала, почему я стал позже возвращаться домой. Женским чутьем она понимала, что, задавая вопросы, лишь усугубит ситуацию, в которой ничего не понимала, но о чем-то все же догадывалась. Она вообще предпочитала не замечать «мелких несуразностей жизни», как она выражалась, полагая – чаще всего правильно, – что несуразности рассосутся сами, если на них не обращать внимания. А если обратить, то придется принимать решения. Принимать какие бы то ни было решения Лиля не любила. Решение выйти за меня замуж она тоже предпочла не принимать – я сделал предложение, она выслушала и сказала, что ответит завтра. Дома посоветовалась с матерью, моей будущей тещей, и та решила: приличный парень, интеллигент, выходи.

Мы о чем-то говорили, я помогал Вовке с уроками, но мысли витали… нет, не витали, а сосредотачивались на проблеме, которая выглядела не решаемой, хотя я знал, что решение мне известно, и оно совсем не такое, какое я мог себе представить.

Это физическая проблема, а не психическая, и решать ее нужно физическими методами. Точнее – вспомнить, как проблема решается.

Я заказал в академической библиотеке несколько книг по физиологии мозга и психологии. Известные случаи ложной памяти относились, если верить индуистским верованиям, к прошлым жизням. По современным представлениям, научным, это были случаи истерической памяти, а в большинстве – фантазией, которую невозможно проверить. Еще я нашел смутные сведения о психической болезни под названием РМЛ – расстройство множественной личности. Исследован феномен, похоже, был из рук вон плохо, я понял только, что у некоторых больных личность расщеплялась на несколько частей с различным самосознанием, биографией и памятью. Воспоминания больного РМЛ в том или ином состоянии, конечно, различались, но к тому, что испытывал я, это не имело ни малейшего отношения. Я помнил себя, Михаила Бернацкого, и никого другого. И Ира помнила себя – и меня, такого, каким я был и в своих собственных воспоминаниях. Мы помнили такие детали наших отношений, какие не мог знать никто, кроме нас двоих. Это были одинаковые детали, совпадавшие до мельчайших подробностей.

Чем больше я читал, тем отчетливее понимал две вещи: во-первых, современная биология (не только у нас, но, похоже, и на Западе) очень плохо разбирается в устройстве памяти, и, во-вторых, все, что мы с Ирой помнили, включая собственный уход из жизни, происходило с нами на самом деле. Моя память могла лгать, как и память Иры, но если мы оба вспоминаем одно и то же, если наши воспоминания дополняют друг друга, сочетаются друг с другом, как жестко пригнанные части головоломной мозаики, это не может быть психической болезнью, вымыслом, наведенным мороком.

Мне даже выдали вышедшую недавно на английском книгу некоего Моуди «Жизнь после смерти», и там я нашел описания десятков случаев, похожих на мой. Темный туннель, свет в его конце. Как я мог знать о туннеле, если никогда не читал Моуди?

Но я знал.

– Что-то надо с этим делать, так дальше нельзя, – сказал я Ире однажды, когда мы отправились гулять не в академический сад, а в парк Кирова, где, оказывается, днем аллеи были пусты, и можно было целоваться, не опасаясь посторонних взглядов.

– Мы знакомы всего три недели, – напомнила Ира, прижимаясь щекой к моему плечу.

– Мы прожили вместе всю жизнь, – возразил я, целуя ее затылок.

– Так дальше нельзя, – повторил я, когда мы, нацеловавшись, сидели на прогретой солнцем скамейке над обрывом, по которому спускался к бульвару красный жук фуникулера. – Мы с тобой муж и жена. У нас дочь. Мы не можем каждый день расходиться по своим квартирам и делать вид, будто ничего не произошло. Лиля видит, как я изменился за эти недели. Она молчит, но смотрит на меня так, чтобы я понял: она подозревает, что у меня есть женщина.

– Мама, – сказала Ира, – уже который день спрашивает: кто он. Наверно, по моему виду нетрудно догадаться…

– Надо что-то делать, – повторил я.

– Что? – сказала Ира с тоской в голосе. – Ты сможешь оставить Лилю? И сына? Миша, я люблю тебя, но откуда я знаю, это настоящее, или я люблю тебя здесь, потому что полюбила там и прожила с тобой жизнь?

– Там? – похоже, сегодня я мог только повторять одно и то же, не умея вдумываться в смысл.

– В другом мире.

– В другом мире? Что значит…

– Миша, ты физик, не я. Ты должен объяснить, я в этом ничего не понимаю. Если мы помним то, чего не происходило здесь, значит, все случилось с нами в другой реальности.

– В параллельном мире, – пробормотал я, вспомнив фантастические романы Саймака, Гаррисона и Шекли, а заодно (почему раньше не приходило в голову? не возникало нужных ассоциаций?) два собственных фантастических опуса, написанных лет через пятнадцать после нашего с Ирой переезда в Израиль: закрылся «Хасид», который я редактировал, другой работы не предвиделось, и я целые дни просиживал дома за компьютером. На ум пришли идеи, которые я разрабатывал, когда работал в Тель-Авивском университете (вспомнилось параллельно: ушел я оттуда, потому что закончилась стипендия от министерства науки).

Темное вещество, темная энергия, ускоренное расширение Вселенной – самые модные темы, я этим занимался, и сюжет возник сам собой. В несколько месяцев я написал сначала большую повесть «Храм на краю Вселенной» и следом «Мир всплывающий».

Послал тексты по электронной почте в Москву (воспоминания наматывались и тянули одно другое), и обе книги через год вышли в издательстве АСТ, в новой тогда серии «Звездный лабиринт».

В голове неожиданно возникло что-то… теплое, неопределенное, ощущение было таким, будто воспоминание пыталось всплыть на поверхность сознания, почти уже всплыло…

– Кажется, я начинаю понимать, что с нами происходит.

Когда-то я читал книгу… это была толстая книга, не художественная, научная, и там говорилось…

Я вспомнил обложку: ярко-красный супер, фотография галактики: это была спираль М51, красота неописуемая, одна из моих любимых фотографий, сделанная телескопом «Хаббл». Под супером был черный переплет из твердого картона, золотым тиснением написано имя автора и название…

Имя… название…

Не вспоминалось.

– Не могу вспомнить название книги, – сказал я. – Как с лошадиной фамилией. Кажется, фамилия автора начинается на «Б».

– В той книге…

– Решение, да. Понимаешь, Ира, эта книга выйдет… здесь ее еще нет, а в нашей памяти… она вышла в девяносто четвертом.

Вспоминаю, как читал, стоя у стеллажа в библиотеке, я даже вид из окна помню, на лужайке студенты что-то обсуждали или коротали время между лекциями… весна, не жарко еще… Все помню, а книгу… даже название не могу…

– Если эта книга была такой важной, ты мог мне о ней рассказывать.

– Я не знаю! Книга показалась мне скорее фантастической, хотя автор – профессор университета в Нью-Орлеане.

– Не помню, – грустно сказала Ира. – Девяносто четвертый? Меня тогда уволили из компьютерной фирмы… Господи, как странно произносить такие названия: компьютерная фирма… Нет никаких компьютеров…

– Компьютеры, – вспомнил и я, – в наших магазинах появились в восемьдесят восьмом.

– Через два года.

– Я тогда был в Москве в командировке, зашел в магазин на Ленинском, там продавались первые советские персональные вычислительные машины, цена меня поразила: сто двадцать тысяч рублей, две «Волги», у кого такие деньги?

– Ты не о том вспоминаешь, – нетерпеливо сказала Ира. – По-моему, ты никогда не говорил мне о книге в красной суперо-бложке. Или… Нет, не помню. Прости.

– Бесполезно вспоминать, – сказал я, поднявшись со скамейки. – Чем больше пытаешься, тем хуже получается. Но теперь я точно знаю: в той книге было решение.

– Ты сказал, что книга скорее фантастическая, чем научная.

– Научная. Но идеи мне показались слишком… смелыми, что ли. Тогда показались.

– Не старайся вспомнить, – напутствовала меня Ира, когда мы добрели до Академгородка.

Шеф встретил меня, будто ждал год, а не час с немногим. Поступил последний номер Astrohysical Journal со статьей Кларка о распределении пекулярных скоростей галактик в скоплении в Волосах Вероники. Очень важная статья, если не считать того, что выводы были неправильны. Сказать об этом Яшару я не мог – темное вещество, заполнившее пространство между галактиками, обнаружат только в девяносто восьмом, и не здесь, а там. Здесь тоже откроют, но, возможно, на год раньше или позже, а в моей памяти это давно случилось, и я помнил, как оценивать распределение с учетом наблюдений «Хаббла», которого пока и в проекте не было.

Как оценивать распределения…

Я вспомнил.

* * *

На книге не было суперобложки. И фотографии галактики М51 не было тоже. Обложка мягкая. Красная, только цвет и совпадал. Фрэнк Джон Типлер, «Физика бессмертия. Новейшая космология. Бог и воскрешение из мертвых». На английском, конечно.

«Сейчас ученые пересматривают гипотезу Бога, – прочитал я в авторском предисловии. – Я надеюсь своей книгой побудить их к этому. Пришло время включить теологию в физику, чтобы сделать Небеса такими же реальными, как электрон».

Ну-ну. Захотелось поставить книгу обратно. В Бога я не верил. Сказывалось советское воспитание, курс научного атеизма, который я в свое время сдал на «отлично», да и вообще мне не приходилось сталкиваться со случаями, которые невозможно было бы объяснить без божественного вмешательства.

«Космологи, – читал я дальше, – наконец, задали себе фунда-ментальный вопрос: как будет эволюционировать Вселенная в будущем? Каким окажется конечное состояние мироздания? Будет жизнь существовать до конца Вселенной или погибнет раньше?

Эти вопросы относятся к области физики. Физическая наука не может считаться полной, пока на них нет ответа»…

Правильная идея. Я читал несколько работ, авторы которых моделировали состояние Вселенной через много миллиардов лет. Грустная картина. Звезды распадутся, останутся только черные дыры, которые тоже, в конце концов, испарятся.

И не останется ничего.

А у Типлера… Я стоял у стенда и переворачивал страницу за страницей. Кто-то осторожно отодвинул меня в сторону, чтобы не мешал, и я прошел с книгой к столу, сел и углубился в чтение. Я вспомнил, как авторучка упала на пол, и я не сразу ее поднял, дочитывая абзац о том, что Вселенная ограничена в пространстве и времени. Если число частиц конечно, то за достаточно большое время все варианты явлений, событий, всего, что вообще возможно, произойдут на самом деле. Вселенная – конечный автомат, как говорят кибернетики. Автомат с конечным числом действий, которые он может совершить. Произведя все возможные действия, конечный автомат начнет повторять уже пройденное. Типлер рассчитал: получилось число, равное десяти в сто двадцать третьей степени. Единица со ста двадцатью тремя нулями. Непредставимо большая величина. Но не бесконечно большая – вот что главное. И значит, через какое-то время (пусть триллион лет или больше) Вселенная начнет повторять сама себя. Все возможности осуществятся, будут повторены и станут повторяться еще много раз.

Это состояние Вселенной Типлер назвал Точкой Омега. Конечная точка всего сущего. Достигнув Точки Омега перед тем, как схлопнуться окончательно, Вселенная будет знать о себе все: и то, как она возникла в момент Большого взрыва, и то, как отделялось излучение от вещества, и то, как формировались первые звезды. Будет знать, как произошло человечество, как жил каждый австралопитек, каждый древний и не древний римлянин, как росла каждая травинка на протяжении миллиардов лет земной истории, как каждый человек («и я, Михаил Бернацкий, тоже?» – вспомнил я пролетевшую мысль) родился, ходил в школу, любил и изменял. И о том, что произойдет после нашей смерти, мироздание в Точке Омега тоже будет знать все.

Когда в конце времен возникнет всезнающая Точка Омега, возникнем опять и мы с вами и будем опять проживать каждое мгновение нашей уже прошедшей или еще не состоявшейся жизни. Более того: воскреснув в Точке Омега, мы проживем и те варианты наших жизней, которые в нынешней реальности не осуществились!

«Если следовать логике Типлера, – вспомнил я свою мысль, – а Типлер лишь следует логике космологической науки, то всеобщее воскрешение из мертвых произойдет в Точке Омега».

«Жизнь – это информация, сохраняемая естественным отбором, – прочитал я, перелистав несколько страниц. – Это сведения о прошлом, записанные в нашей памяти, это мысли о будущем, посещающие нас по ночам… Это то, что мы видим глазами, слышим ушами, ощущаем всеми другими органами чувств»…

Что происходит, когда умирает человек? Иссякает поток внешней информации, прекращается создание информации новой.

Но информация исчезнуть не может. Фотоны продолжают двигаться, излучаться и поглощаться. Атомы, молекулы, поля – все записано во всем. Нужно только собрать эту рассеянную информацию, чтобы воскресить меня, Иру, Женечку, ее мужа Костю, наших родных и близких и вообще каждое живое существо, жившее на планете с тех давних времен, когда в первичном океане плавали трилобиты. И не только на Земле – на всех планетах Вселенной, где когда-либо возникла жизнь.

«Для вас лично, – читал я у Типлера, – между моментом вашей смерти и моментом воскрешения не пройдет даже секунды, хотя Вселенная состарится на триллионы лет… Вы воскреснете в любой момент вашей прожитой жизни и проживете ее опять. Вы воскреснете в любой момент той жизни, о какой мечтали, но не смогли прожить. Вы воскреснете здоровым, если были больны, и больным, если были здоровы.

Все возможные варианты вашей жизни будут Точкой Омега восстановлены и разыграны… Вы будете опять жить, и опять любить, и снова умрете, и еще раз воскреснете, но так и не узнаете, что ваша новая жизнь в любом ее варианте – всего лишь информация, восстановленная компьютером Точки Омега.

А уверены ли вы, что жизнь, данная вам сегодня в ощущениях, – реальность? Может, и сейчас все мы живем в Точке Омега?

Вы знаете, чем отличаются понятия “симуляция” и “эмуляция”? Симуляция – это модель реальности, упрощение. Эмуляция – повторение реальности “один к одному”, атом за атомом, фотон за фотоном, бит за битом».

«Живой компьютер Точки Омега, – читал я, – будет способен воссоздать все, что происходило, и все, что могло произойти.

Для этого у него будет достаточно информации и возможностей.

Если Точка Омега будет способна создать эмуляцию мироздания, она так и сделает»…

Я вспомнил, как перевернул последнюю страницу, посмотрел на фотографию автора (красивый бородач, типичный американский профессор), поставил книгу на стенд (кто-то ее тут же забрал) и пошел в свой кабинет в здании Каплан.

Чем отличаются псевдонаучные теории от научных? – помню свою мысль. Научную гипотезу или теорию можно доказать или опровергнуть. Есть аргументы за, есть аргументы против.

Доказать, что я существую в Точке Омега, невозможно. Доказать, что Точка Омега существовать не может, невозможно тоже. Значит, это не теория, а красивая, но псевдонаучная идея.

Помню: войдя в кабинет, я увидел на столе пакет из Astrophysical Journal. Рецензент вернул мне статью с просьбой исправить, и парадоксы книги Типлера вылетели из головы. Псевдонаукой я не интересовался, а к настоящей науке, оперирующей точными наблюдательными данными, фантастические рассуждения Типлера не имели отношения. Занесло физика…

* * *

Воспоминание пронеслось в долю секунды, вместившую несколько часов когда-то прожитой жизни.

Теперь я знал, почему вспомнил свою смерть. Почему помнил всю свою жизнь до последнего мига. Почему Ира помнила тоже. И понял, почему вспомнил о книге Типлера именно сегодня, а вчера не мог.

Настало время изменить мир.

* * *

У нас с Ирой было первое тайное свидание. Я обещал Вовке сводить его в воскресенье на бульвар, покатать на колесе обозрения, но у меня оказались дела более важные. Позвонил Лёва и, как мы договорились, попросил срочно приехать: обвалилась доска на антресолях, хлам вот-вот посыплется на голову, и, если я не приеду помочь, случится катастрофа.

– Извини, сын, – сказал я. – Не получается сегодня. Другу надо помочь, верно?

Вовка насупился и отвернулся. Он еще не знал, каких жертв требует настоящая дружба.

– К ужину вернешься? – спросила Лиля.

С Ирой мы встретились у метро и пошли в сторону Губернаторского сада. День был теплый, в саду гуляли мамы с колясками, и я вспомнил (покосившись на Иру, понял, что она вспомнила тоже), как мы прогуливались здесь с Женечкой. Дочь уже сама переставляла ножки, держась за наши руки, и вскрикивала всякий раз, когда мы поднимали ее, чтобы перенести через препятствие.

Мы нашли свободную скамейку, и я рассказал о книге Типлера, полагая, конечно, что Ира впервые слышит это имя и ничего не знает об идее Точки Омега.

– Точно, – сказала она. – Сейчас вспомнила, когда ты рассказывал. У меня память ассоциативная – помню, в тот день была жара, а у меня вирус, температура, ты вернулся из университета уставший, мы сидели на кухне… Типлер, да, вспомнила фамилию. Ничего больше, я плохо слушала, меня знобило.

Я тоже вспомнил, как Ира закашлялась и пошла принять лекарство. Я размышлял о выводах американского астрофизика и пришел к мысли, что проверить, живем ли мы в реальной, «первичной» Вселенной или в какой-то ее эмуляции, можно очень простым способом, о котором Типлер не упомянул. Или не знал.

Или не придал значения.

– Понимаешь, – сказал я. – Если мы живем не в настоящей Вселенной, а в ее эмуляции…

– Мне все равно! – воскликнула Ира. – Я люблю тебя! Не хочу всю жизнь вспоминать, как нам было… могло быть хорошо.

Я хочу быть с тобой. Как была с тобой всю жизнь.

Целовались мы долго, я не мог прийти в себя, но, в конце концов, все-таки сказал:

– Давай не будем торопиться с решением, хорошо? Я хочу сначала получить доказательство того, что мы живем в эмуляции. Что Вселенная эволюцию закончила и пришла к конечной остановке в Точке Омега.

– Ты всегда был нерешительным, – с легким презрением сказала Ира. – Всю жизнь мне приходилось важные для семьи решения принимать самой.

– Я не могу так сразу… – пробормотал я. – Сын…

– У нас будут свои дети, – Ира посмотрела на меня в упор. – Помнишь, как у нас получилась Женечка?

Мы еще ни разу не были вместе, нам не довелось хотя бы остаться наедине в более или менее замкнутом пространстве.

Но нашу первую брачную ночь я помнил тоже, разве такое забывается?

– Я хочу знать, на каком мы свете, – упрямо сказал я. – Если мы живем в эмуляции…

– То что? Мы менее реальны? Ты только что меня целовал.

Думаешь, я призрак?

– Конечно, нет! – воскликнул я. – Эмуляция так же реальна, как реальность, которую она воспроизводит. Те же атомы, поля, частицы, те же законы физики, только собран этот мир, как огромная мозаика. Он не развивался миллиарды лет. Он возник, когда мы осознали себя, понимаешь?

– Какая? Мне? Разница? – выделяя каждое слово, произнесла Ира.

– Ну как же! Если мы в эмуляции, то есть способ – физический, простой, он обязан быть простым! – перейти от одной эмуляции к другой. К той, где мы вместе, где все у нас иначе!

– И там, – Ира посмотрела мне в глаза, – мы будем помнить тот мир, где мы уже умерли, и этот, где ты оставишь ничего не подозревающую Лилю с ребенком на руках? Просто однажды исчезнешь из ее жизни?

– Э… Нет, наверно, – я не подумал об этом. – Если мы с тобой перейдем в другую эмуляцию, то и Лиля окажется в другой, той, где она меня вообще не встретила.

– И с памятью о том, как была с тобой и родила тебе сына?

– Не знаю. – Я действительно не знал этого.

– Пойдем. – Ира поднялась со скамейки и поправила прическу. – Ты нерешителен, как кролик, но упрям, как тысяча хаморим.

Почему она сказала «ослы» на иврите, которого здесь знать не могла?

– Сколько времени нужно тебе, чтобы найти доказательства?

Я прикинул. Прочитать подборки Astrophysical Journal за последний год, чтобы найти нужные ссылки. Отыскать первоисточники и разобраться в наблюдательных данных. Выписать и получить из Москвы недостающие журналы. И еще я хотел узнать, действительно ли в Нью-Орлеане работает физик по имени Фрэнк Типлер.

– Думаю, – вздохнул я, – месяца хватит.

Скорее всего, я и за два не управлюсь.

– Значит, – отрезала Ира, – до семнадцатого июня ты не будешь мне звонить, не будешь пытаться меня увидеть, а я, если увижу тебя, перейду на другую сторону улицы.

В отличие от меня, она всегда отличалась решительным характером.

– Семнадцатого мы встретимся утром в холле, и ты сообщишь мне, что собрал чемодан.

Или что нашел способ оказаться в другой эмуляции, где мне не нужно собирать этот проклятый чемодан.

– Хорошо, – согласился я, поскольку другой ответ был невозможен.

Ира поцеловала меня в щеку и пошла к метро. Я не стал ее догонять, помнил, что это бессмысленно: что-то для себя решив, Ира поступала так, как считала правильным, не думая о последствиях.

Из таксофона я позвонил домой и сказал Лиле, что заеду минут через двадцать, и мы втроем (если она не занята по дому) отправимся на бульвар, поскольку я обещал Вовочке…

– У Лёвы потолок еще не обвалился? – ледяным тоном спросила Лиля, но, смягчившись, сказала: – Молодец, что быстро освободился. Мы будем готовы.

* * *

Конечно, я не управился за месяц. Я бы и за всю оставшуюся жизнь не управился, если бы не Ира. Точнее – ее отсутствие.

Первые несколько дней я выдерживал условия соглашения – не звонил, не поджидал. Но не вспоминать было невозможно. Через неделю я стоял, как уже стало привычкой, в холле Академии, но Иры не было – ни в девять, ни в десять, ни в одиннадцать. И после работы она не выходила. Я позвонил ей домой, трубку поднял отец, я спросил Иру, и он прервал разговор, не сказав ни слова.

На работе Ира не появлялась – я узнал это, пристав с вопросом к Наиле, секретарше директора. «Ее нет», – конспирологическим тоном сказала Наиля. «А когда…» – «Не знаю, не могу говорить об этом». Отбой. Так не знает или не может говорить?

Ира осталась в моей памяти, оттуда ей некуда было деться, и по ночам, лежа рядом с Лилей, я вспоминал, как мы ездили в круиз по Средиземному морю – Кипр, Санторин, Родос.

Что до моих попыток разобраться в устройстве мироздания, то, как я и ожидал, это было легче сказать, чем сделать. Можно убедить себя, что окружающий мир – реальность, специально сложенная из атомов, частиц и полей вселенской счетно-реша-ющей машиной. Если так, то между мириадами эмуляций существует связь, физическая суть которой мне непонятна, Типлер об этом не писал, или я не запомнил. Допустим, такая связь существует. И что? Нужно произнести заклинание, чтобы попасть в другую эмуляцию? Совершить некое действие? Поставить эксперимент? Возможно ли в принципе перемещение между эмуляциями? Между одним «я» и другим?

Я был уверен (не знаю почему), что не вдруг, не случайно вспомнил свою жизнь. И Ира не случайно вспомнила свою. Могло это быть ошибкой в программе «вселенского компьютера» Точки Омега? Почему нет? В работе любого конечного автомата, как бы сложен он ни был, может произойти сбой: что-то где-то неправильно переключилось, атомы соединились не в той последовательности… и я вспомнил… а мог прожить эту мою жизнь, не помня ту.

Я знал, что не мог. Это была аксиома. Знание, не требовавшее доказательств. То, что произошло, было спланировано. Судьбой? Я не был фаталистом, не верил в судьбу, карму и предопределение. Выбор есть всегда. Ощутив себя в мире, который то ли был создан Точкой Омега, то ли реально существовал в результате Большого взрыва, я прекрасно понимал, что и память моя, и Ира, и наши отношения, и мое обещание во всем разобраться – элементы предоставленного мне выбора. Предоставленного – кем? Никем – мы сами создаем ситуации выбора. Создаем возможность выбора в любой ситуации.

В библиотеке Академии я просмотрел последние номера астрономических журналов за каждый год последнего десятилетия. Обнаружил восемнадцать работ (мало, я ожидал, что будет больше), касавшихся несоответствий в определениях масс скоплений. Никто из наблюдателей (а занимались этой проблемой лучшие астрофизики современности – Бэбкок, Бербиджи, Солпитер) не нашел противоречий. Потому и работ было мало – неинтересная тема, никаких неожиданностей.

В нашем мире темного вещества во Вселенной не было в помине. Во всяком случае, по данным на май восемьдесят шестого года.

На удивление быстро – всего-то через три недели – в библиотеку переслали из Москвы подшивку Astrophysical Journal за тридцать седьмой год со статьей Цвикки об определении масс скоплений галактик. Я выучил эту работу наизусть. Я сравнил ее с тем, что помнил о статье Цвикки, которую, конечно, много раз держал в руках – том этот, я помнил, стоял в левом углу стеллажа на третьей полке снизу в библиотеке Тель-Авивского университета, и, чтобы достать его, приходилось нагибаться…

Это были разные работы. Один стиль, одинаковые методы, похожие графики. Абсолютно разные результаты.

В статье, что лежала передо мной, было ясно сказано, что в пределах ошибок наблюдений массы скоплений, определенные оптическим и динамическим способами, соответствуют друг другу.

В той статье, что я помнил, было написано столь же ясно, что массы, определенные оптическим способом, много меньше, чем массы, определенные по кривым вращения.

Моя Вселенная не содержала темного вещества. Во всяком случае, его было так мало, что никакими наблюдениями обнаружить это вещество пока не удалось.

В мире моей памяти не менее четверти массы Вселенной было сосредоточено в темном веществе – не видимом ни в какие телескопы, но существенно влиявшем на динамику не только скоплений галактик, но мироздания в целом.

Вселенная, в которой я жил, и вселенная, где мы с Ирой прожили долгую и, в общем, счастливую жизнь, – это были разные вселенные. Раньше я был в этом интуитивно уверен. Теперь я это знал.

Чтобы поставить точку, я поехал на переговорный пункт у метро «Баксовет». Отсюда я обычно звонил в Москву, когда собирался в командировку.

– Боря? – спросил я, услышав в трубке знакомый хрипловатый бас.

Боря Шаров работал в Астрономическом институте, занимался космологией, моделями ранних стадий расширения. Блестящий ум, но сейчас мне не ум его требовался (вряд ли Боря одобрил бы мои дилетантские рассуждения), а не менее блестящая память.

– Миша! – обрадованно завопил Шаров. – Обязательно приходи в четверг на семинар к Зельду! Я буду делать потрясный доклад об инфляционном расширении Вселенной, ты понятия не имеешь, что это такое! Скоро это станет самым перспективным направлением в космологии, можешь мне поверить!

Верить мне было ни к чему – я знал, что только инфляционная модель могла объяснить все наблюдения микроволнового фона и другие особенности строения дальних участков мироздания. Шаров не имел к этим работам никакого отношения: он так и остался до конца дней (умер Боря в две тысячи шестом от опухоли мозга) убежденным противником инфляции. На моей памяти инфляционную модель придумали советские ученые Муханов и Старобинский в восьмидесятом году, а затем развили Гут и Линде.

– К сожалению, я не смогу приехать, – довольно невежливо прервал я Бориса. Пятнадцатикопеечные монеты быстро проваливались одна за другой в ненасытное телефонное нутро. – Но у меня два вопроса.

– Слушаю тебя, – сказал Боря, перейдя на деловой тон.

– Вопрос первый. Существуют ли доказательства того, что в скоплениях галактик или где бы то ни было в космологических масштабах присутствует вещество, не видимое ни в каком из наблюдаемых диапазонов?

Растолковывать вопрос Борису было не нужно, он ответил мгновенно:

– Мне такие данные не известны. Значит, их нет.

И добавил слегка раздраженным тоном:

– Что за нелепая идея, Миша? Какое еще, на фиг, невидимое вещество? Откуда ему взяться?

На этот вопрос я отвечать не стал и перешел к следующему:

– Боря, ты несколько раз бывал в Штатах…

Шаров был одним из немногих наших астрофизиков, кого охотно выпускали за рубеж. Он никогда не говорил ничего лишнего, даже свои эксцентричные порывы подавлял, едва оказавшись по ту сторону границы.

– Ну, – нетерпеливо произнес Борис.

– Ты был в Нью-Орлеане?

– Зимой на конференции по реликту.

– Возможно, тебе известен Фрэнк Типлер? Физик, десять лет назад защитил докторат в Мериленде, работает с Уилером.

Биография Типлера была написана на задней стороне обложки его книги.

– Нет такого, – сказал Борис, не задумавшись ни на секунду.

– Как ты можешь быть уверен? – вырвалось у меня.

– Послушай, – сухо отозвался Боря, – ты спросил, я ответил. У Уилера нет сотрудника по фамилии Типлер. Ты сомневаешься в моей памяти?

Я не сомневался в его памяти. В этом мире Типлера не существовало. Книгу о Точке Омега здесь никто никогда не напишет.

Или напишу я, раз уж помню основные идеи и аргументы?

– Я не сомневаюсь в твоей памяти, – сказал я и, опустив в щель таксофона последнюю монетку, добавил: – Спасибо, Боря, ты мне очень помог.

– В чем? – успел озадаченно спросить Шаров, а я, прежде чем в телефоне пропал звук, успел ответить:

– Понять, в каком мире мы живем…

В читальном зале академической библиотеки я попросил «Успехи физических наук» за восьмидесятый и восемьдесят первый годы. Ничего. Ни Муханова, ни Старобинского, ни, тем более, Линде, который, как я помнил, в те годы жил еще в Москве, а не в Стенфорде. Не было этих людей в нашем мире. Или они не занимались космологией. Может, стали биологами или юристами.

Я оставил журналы на столе и пошел к себе, где до вечера разбирал с Яшаром графики, в физическом смысле которых сильно сомневался.

Сегодня шестнадцатое. Завтра Ира будет меня ждать.

Я подумал, что Лиля устроит мне головомойку, если я не приду домой к ужину, и отправился к метро. Ждать до завтра у меня не было сил.

Через полчаса я стоял у подъезда дома, где на пятом этаже жила Ира. Мы часто здесь целовались в темной глубине парадного, она шла к лифту, а я ждал, пока за ней закроются створки двери. На стене висел список жильцов, и, уходя, я всегда бросал взгляд на нижнюю строку: «Кв. 16. Маликов А. Н. и Лозовик В. К.» – родителей Иры звали Анвар Насибович и Вера Константиновна.

Я вошел в подъезд, и у меня на миг возникло странное ощущение, что я уже был здесь когда-то. Конечно, был, много раз, но почему тогда… Закружилась голова, и мысль оборвалась. Я постоял, привыкая к полумраку, и нажал кнопку вызова лифта. Зачем? Что я скажу, если дверь откроет отец? И даже если откроет сама Ира? Двери разошлись в стороны с тихим ворчанием. Почему я оглянулся и посмотрел на список жильцов? Инстинктивно?

Или что-то пришло в голову?

Как бы то ни было, прежде, чем войти в лифт, я оглянулся и посмотрел. На нижней строке было написано: «Кв. 16. Островой Б. П.».

Лифт медленно тащился вверх, а перед глазами стояла фамилия, которой быть не могло. Лязгнув, лифт остановился, я вышел на лестничную площадку – слева была пятнадцатая квартира, справа шестнадцатая. Обитая черным дерматином дверь.

Я позвонил…

…и откроет Ира в халатике, я еще не видел ее в домашнем, она, конечно, удивится и рассердится, но ей придется меня впустить…

Дверь раскрылась на ширину цепочки, и на меня уставился толстый, со свисавшим поверх спортивных штанов животом, мужчина лет пятидесяти, лысый, с красным носом, будто он только что выпил литр вина и не успел закусить.

– Да? – сказал мужчина недружелюбно. – Это из ЖЭКа по поводу слива?

– Э-э… – протянул я, не имея представления, что говорить дальше. Не та квартира? Не тот подъезд? Не тот дом?

В глубине сознания я уже понял, что произошло.

– Нет, – сказал я. – Простите, я ищу Маликовых.

– Маликовы? – Мужчина смотрел подозрительно на мой портфель, наверно, подумал, что там фомка или нож, или что там положено иметь при себе порядочному грабителю? – Нету тут никаких Маликовых.

– Может, этажом ниже?

Зачем я задавал дурацкие вопросы?

– Нету, – отрезал мужчина. И никогда не было, – добавил он, предвидя мой следующий вопрос. – Я тут с пятьдесят девятого живу, как дом сдали. Во всем доме Маликовых нет, я тут всех знаю.

Товарищ Островой Б. П. захлопнул дверь, и я услышал удалявшиеся шаги. Возможно, бдительный жилец пошел звонить в милицию.

Вниз я спустился пешком, читая таблички с фамилиями жильцов – на тех дверях, где такие таблички имелись. Островой был прав: Маликовы в этом подъезде не жили. И в этом доме. И в этой реальности.

Я не знал никакой Иры. Кто это? Я помнил, как мы прожили жизнь, помнил, как мы встречались в академическом садике, но… не помнил.

Ира… Кто это?

Третья память наложилась на вторую, как кусок свежего хлеба на горбушку.

На углу стояла будка таксофона, я нашарил в кошельке монету и набрал номер, который знал наизусть, но по которому не звонил, потому что звонить по этому номеру было некому.

Голос я узнал сразу – это был товарищ Островой Б. П.

– Слушаю! Говорите!

Я повесил трубку на рычаг и пошел к трамвайной остановке. На трамвае мне некуда было ехать, но на остановке была скамья, куда я опустился, положил портфель на колени и подумал…

Вполне естественно было предположить, что если в этой эмуляции нет Иры, то, может, и жены моей Лили здесь нет в помине, и, конечно, Вовки, а может, вообще никого из знакомых, и пойти мне сейчас некуда, стану бомжом, и что тогда…

Конечно, это было не так. Не могло быть так, потому что я прекрасно помнил, как поцеловал утром Лилю, отвел в школу Вовку и поехал на работу, где весь день высчитывал коэффициенты корреляции, не думая об Ире, которую не знал вовсе.

И для чего потащился после работы на Московский проспект, вместо того, чтобы ехать домой, где меня ждали любимая жена и замечательный сын?

Я не мог себе этого объяснить. Неведомая сила… То есть, я прекрасно помнил, что поехал к Ире, чтобы попытаться увидеть ее, рассказать…

Когда произошло то, что я в любом случае собирался сделать – только не один, не вдруг, а с Ирой и четко продуманным планом действий?

Разговор с Борей. Понимание – ясное, а не умозрительное, – что живу я (все мы) в эмуляции Вселенной, ничем, в принципе, не отличающейся от своего «первоисточника»: те же атомы, те же поля, те же звезды, те же планеты… с некоторыми изменениями… и какая для человека… для меня… разница? Эмуляция – не модель мироздания, не упрощенная схема, как в компьютерной игре. Как в фильме «Матрица», который я смотрел в девяносто шестом… или седьмом? Смотрел с интересом, но без энтузиазма, потом еще пару раз видел по телевизору.

Я тряхнул головой, отгоняя воспоминание. В «Матрице» симуляция, упрощение, а эмуляция – это настоящее…

Без Иры?

И если я оказался в другой эмуляции, почему помню себя таким, каким был? Хорошо, я помню всю свою жизнь в «реальной» Вселенной, это как бы «родовая» моя память – никуда она не денется. Но почему я помню и прошлую эмуляцию, а не только эту, в которой оказался? По идее…

По какой идее? Что я знал об устройстве и связи миров, что-бы строить предположения? Если я найду еще одну двушку…

– Алло, – растягивая звуки, произнесла Лиля.

– Это я. Дома все в порядке?

– Миша, – возмутилась Лиля. – Восьмой час! Ужин стынет!

Где ты? Почему, если опаздываешь, не позвонил раньше? Я тут места себе не нахожу!

– Задержался на работе, извини, – пробормотал я. – Буду через полчаса.

– Второй раз греть не стану, – сообщила Лиля.

* * *

Это был в точности такой же мир, где я прожил тридцать шесть лет жизни. Единственное отличие (может, были другие, но я их не вспомнил) заключалось в том, что здесь не было Иры. Вообще. Никогда.

– Помнишь, ты звонил по моей просьбе и искал Иру Маликову, она работала в Институте экономики? – спросил я у Лёвы, прекрасно зная ответ.

– Нет, – ответил он. – Ира? Не помню.

– А как мы на третьем курсе в КВН участвовали, помнишь?

Ночью ездили репетировать в ДК Ильича?

– Конечно! – оживился Лёва. – Гусман экзамены устраивал для знатоков анекдотов…

Все он помнил прекрасно, все в этом мире происходило так же, как в том, откуда я попал в этот.

– Можно Иру Маликову? – спросил я, позвонив в отдел переводов Института экономики.

– Простите, кого? – отозвался женский голос. – Маликову? Такая у нас не работает. Раньше? Нет, и раньше тоже, я здесь уже двадцатый год…

Я просмотрел газеты за весь месяц, журнал «Огонек» за весь год и учебник новейшей истории для десятого класса: двадцатый век, революция, Советский Союз… Все так. Все, как я помнил. И так же, как помнил по прежней эмуляции, где прожил… Сколько?

Почему-то раньше эта мысль не приходила мне в голову.

Меня занимали другие проблемы. В книге Типлера, страницы которой возникали у меня в памяти, будто фотографические изображения, проступавшие на бумаге в растворе проявителя, было сказано: «воскреснуть» для новой жизни в той или иной эмуляции человек может в любом возрасте – в сорок лет или двадцать, в том физическом состоянии, которое его больше устраивает.

Я помнил себя примерно с восьмилетнего возраста. Прежде мне это не казалось странным. Мама часто спрашивала:

«Помнишь, когда тебе было четыре, ты перебегал улицу за мячом, и тебя едва не сбила машина? А помнишь, как мы ехали на дачу, солнце только что взошло, было так красиво! Неужели не помнишь?»

Я помнил жизнь, которую прожил до конца. Помнил свою смерть, но помнил и раннее детство. В полтора года заболел скарлатиной и лежал в больнице. Первый раз пришлось расстаться с мамой, и я весь день проплакал, закутавшись в одеяло с головой, не хотел есть, не принимал лекарств. Маму в инфекционное отделение не пускали, и женщина-врач, которую я невзлюбил с первого взгляда, сердито на меня кричала, а другая, тоже в белом халате, ее урезонивала. Слов я не помнил, но ощущал отношение – злое, нетерпеливое, и доброе, понимающее.

Сидя в библиотеке Академии и перелистывая заказанный по межбиблиотечному абонементу журнал со статьей Цвикки, в которой ни слова не было о нестыковках в определении масс скоплений галактик, я понял, что это не могло быть случайным совпадением. Не то чтобы понял, а осознал, как осознают индуисты Истину, которую не могут выразить словами, просто знают, что она есть и она им отныне известна.

Мы с Ирой – только мы – помнили себя в «реальном» мироздании, существовавшем после Большого взрыва. В той Вселенной, эволюция которой породила, в конце концов, Точку Омега.

Мы с Ирой – только мы – могли перемещаться из одной эмуляции в другую, сохраняя память о каждом прожитом мгновении.

Я знал, что не смогу жить в мире, где нет Иры, и где моя память сведет меня с ума. Здесь я стоял, когда Ира вошла в холл…

Здесь я ждал ее после работы… Здесь мы гуляли, и я впервые сказал, что не могу без нее жить. То есть, не впервые, конечно. Впервые я сказал Ире «люблю» через месяц после того, как мы познакомились на автобусной остановке в том мире, где я не был женат и не знал Лилю.

– Миша, о чем ты все время думаешь? – говорила Лиля, когда я вечерами сидел на диване перед телевизором, но смотрел не на экран, а внутрь себя, где неприкаянно бродили воспоминания о том, чего никогда не происходило. – Ты на меня внимания не обращаешь, я тебе рассказываю…

– Я все слышу. – Я слышал каждое слово и мог повторить, но эта память была отдельно от главной, она нужна была здесь и сейчас, чтобы я не выглядел в этом мире сумасшедшим.

Я понимал теперь две вещи. Во-первых, необходимо придумать что-то, чтобы оказаться в той эмуляции, где есть Ира. Во-вторых, оказавшись, наконец, вместе, мы должны будем придумать что-то, чтобы никогда не расставаться. Что придумать? Как сделать?

– Иди спать, Миша, – вздыхала Лиля, отчаявшись вызвать меня на откровенность. Я шел спать, и Лиля прижималась ко мне в постели, она хотела тепла, она еще много чего хотела, чего я в последнее время дать ей не то чтобы не мог… не хотел… скорее не мог, не получалось. Воспоминание о том, как мы целовались с Ирой, лишало меня моральных… при чем здесь мораль, я был со своей женой… В общем, что-то происходило со мной, я бормотал: «Извини, устал сегодня», и знал, что, отворачиваясь и сглатывая слезы, Лиля укреплялась в мысли, что у меня кто-то есть.

Я съездил на переговорный пункт и позвонил Шарову, истратив на разговор четверть зарплаты. Знал – Лиля потребует отчета и будет недовольна: если разговор по работе, то почему не заказал из института?

– Боря, – спросил я после того, как мы обменялись приветствиями, – помнишь, я звонил тебе и спрашивал о физике по фамилии Типлер?

– А что? Я тебе сказал, что не знаю такого.

– Я подумал, что ты… возможно…

– Да! – воскликнул Борис. – Я собирался написать тебе, но раз ты позвонил… Не знаю, зачем тебе, но Типлер действительно существует. Ты спрашивал о физиках! А Фрэнк Типлер – химик! Работает в Калтехе, и, если тебе что-то нужно, я могу у него спросить. Мне проще, мои письма не проходят через экспертный отдел.

У Шарова было особое разрешение, и Боря в своей научной переписке был избавлен от необходимости представлять письма на экспертизу.

– У меня нет вопросов к Типлеру, – сказал я. – . Тем более, если он химик.

– Тогда почему…

Шарову было интересно. А я не собирался объяснять.

– Спасибо, – сказал я. – До свиданья, Боря.

В этой эмуляции химик Типлер никогда не напишет книгу о Точке Омега. Но здесь он хотя бы существует.

На работе мы с Яшаром по-прежнему занимались внегалактическими рентгеновскими источниками. Я писал черновик статьи, выводил на бумаге слова, формулы, приложил графики и гистограммы. Яшар посмотрел из-за моего плеча и спросил:

– Что такое темное вещество?

Я действительно это написал – слова сами легли на бумагу.

– Темное вещество… – пробормотал я, соображая, как ответить на вопрос шефа. – Ну… Вещество, которое пока невозможно обнаружить. Скажем, нейтронные звезды в галактиках, черные дыры, остывшие белые карлики.

– Так бы и писал, – недовольно сказал Яшар. – Я понимаю, почему тебе захотелось обозначить многообразие объектов одним словом, но придумывать термины не надо.

Смяв лист, я отправил его в корзину.

– Кстати, – сказал шеф, – я слышал, скоро, возможно, отменят экспертные комиссии. Можно будет посылать статьи в зарубежные журналы.

– Да? – вяло удивился я. На моей памяти экспертные комиссии отменили то ли в восемьдесят седьмом, то ли чуть позже, сейчас на дворе был восемьдесят шестой, и Горбачев еще не стал генсеком.

– Говорят, – неопределенно сказал шеф. Видимо, он тоже не особенно верил, что простым научным сотрудникам, вроде нас, разрешат беспрепятственно делиться результатами исследований с учеными в других странах. А как же престиж отечественной науки, о котором говорили на каждом заседании Ученого совета? И государственные секреты, которые нужно охранять от настырного внимания западных спецслужб? Вряд ли можно было считать секретом распределение масс в скоплениях. Меня часто посещало ощущение, что мы все время опаздываем, не поспеваем за мировой наукой.

Если бы я оставил фразу о темном веществе, это могло привлечь внимание к проблеме, стимулировать исследования в новом направлении.

Не нужно. Не я этот термин изобрел и не здесь о нем узнал.

В корзину.

Странное возникло ощущение – будто я уже выбрасывал в эту корзину именно этот лист бумаги со словами о темном веществе.

Я тряхнул головой, отгоняя несуществующее воспоминание, и заторопился домой – вечером обещал приехать Лёва.

Пройдя до выхода из академического сада, я едва не столкнулся с женщиной, спешившей навстречу. Мы оба пробормотали «извините», попытались друг друга обойти, одновременно подняли взгляды…

– Ира! – воскликнул я и протянул к ней руки.

– Миша… – она приложила ладони к щекам знакомым жестом. Узнала? Значит…

– Миша, – повторила Ира, и наши ладони сцепились. У Иры были холодные пальцы, и я сжал их так сильно, что, мне показалось, что-то хрустнуло – во мне или в ней, определить я не мог.

– Как долго я тебя ждал! – вырвалось у меня.

– Господи! – одновременно произнесла Ира. – Как долго я ждала тебя!

Держась за руки, мы вошли в сад и опустились на ту самую скамью, где уже много раз сидели. Осмотревшись, Ира сказала с удивлением:

– Я и не подозревала, что ваш академический сад так красив.

– Ваш? – уцепился я за слово. – Ты работаешь не в Институте экономики?

– Нет, – Ира внимательно меня разглядывала, поглаживая мою ладонь своей.

Если она меня узнала…

– Ты вспомнила свою смерть? – спросил я, и ладонь ее крепче сжала мою. Вспомнила. Давно?

– Твою тоже, – голос ее был еле слышен.

– Ладно, мою, – пробормотал я. – Ты прожила после меня три года…

– И три месяца, – добавила она. – И каждый прожитый без тебя день был мучением. Как хорошо, что я умерла!

Как хорошо, что наш разговор никто не слышал. Представляю, что о нас могли подумать.

Мы просидели в саду до вечера. Со стороны моря поднялась огромная рыжая полная и самодовольная луна.

– Господи! – воскликнула Ира. – Меня, наверно, уже с милицией ищут!

Я ничего не сказал, но посмотрел на часы – четверть девятого! – и подумал, что Лёва наверняка наплел Лиле о неожиданном заседании Ученого совета по присуждению докторских степеней.

За три часа я успел узнать, что свою жизнь от детских лет до смерти Ира вспомнила однажды, когда шла с работы. Споткнулась; хорошо, что не упала. Дыхание прервалось, сердце захолонуло. Она присела на каменный бордюр у памятника Джапаридзе…

Работала Ира не в Академии, а в Бакводоканале, переводила тексты с пяти языков – английского, французского, испанского, немецкого и польского – по заказам, разрешенным экспертным советом.

Замужем. Только этого не хватало! Детей нет (слава Богу), хотя она очень хотела. Муж? Алик его зовут. Неплохой человек, заботливый, работает в Политехе (неужели Лёва с ним знаком? Я спрашивал его об Ире, а не о ее муже, о котором не имел ни малейшего понятия!), преподает органическую химию (Лёва может его не знать, с химиками он вряд ли общается).

– Я думала, что любила его, – сказала Ира отрешенным голосом, будто не о себе рассказывала, а о плохо известной ей женщине. – Наверно, это была привязанность, привычка, мы семь лет женаты. А когда вдруг накатило, и я вспомнила свою настоящую жизнь, тебя, Женечку, все-все-все…

Спросила себя: что я здесь делаю? Зачем я здесь, если уже умерла?

– Настоящую жизнь, – пробормотал я. – Ты думаешь…

– Конечно! – сказала она убежденно. – Та жизнь была настоящей, а эта как… не знаю… Ожидание. Я жила в ожидании и всегда чувствовала это.

– Всегда… С какого возраста ты себя помнишь?

Я должен был знать, когда для нее возникла эта эмуляция, в каком возрасте Ира «воскресла».

– Знаешь, Миша, – задумчиво произнесла Ира, – ты хорошо спросил. Это, наверно, странно, но детство я помню по рассказам мамы. Сама я как-то… Мама любила вспоминать, я любила слушать, и у меня как бы возрождалась память. Понимаю, что на самом деле, скорее всего, не помнила, но мамины рассказы были такие живые… И мне стало казаться, будто она извлекает их не из своей памяти, а из моей.

– Значит, – сказал я, – «воскресла» ты в возрасте лет пятнадцати? Или раньше?

– Воскресла?

Я объяснил ей про Точку Омега и, пока говорил, мне начало казаться, что все это Ира уже слышала, уже знает, она кивала и не задавала вопросов, как тогда, в первый раз, несколько месяцев назад. Тогда она много спрашивала и раздумывала, а сейчас только слушала – неужели помнила что-то и из той своей жизни?

– Ты когда-нибудь работала в Институте экономики? – спросил я, прервав объяснения.

– Нет, – сказал она, помедлив, будто ей вспомнилось что-то… не настоящее… а как бы… Нечто, что могло бы быть, но чего не было на самом деле… или было?

– Нет? – повторил я.

– Знаешь, – заговорила Ира, взвешивая каждое слово на весах памяти, – ты сказал, и будто действительно возникла новая память… как мама мне о детстве рассказывала. Смутно вспоминается…

– Что? – заинтересованно спросил я. – Не буду напоминать. Попробуй сама…

– Ты, – она опять помедлила, – знал меня, когда я работала в Институте экономики?

Я промолчал, глядя на луну, уже высоко поднявшуюся над крышами – белое лицо паяца.

– Мы были знакомы? Я хочу сказать: мы прожили жизнь вместе, но у меня ощущение…

– Не думай сейчас об этом, – быстро сказал я. Не хватало, чтобы воспоминания перемешались в ее сознании так, что не разберешься, откуда какое.

И еще само собой сказалось, я сам не ожидал, что произнесу такое:

– Мы не должны больше расставаться. Ни на секунду.

Иначе…

Иначе мир мог опять измениться, мы опять оказались бы в разных эмуляциях, я не знал, в какое мгновение происходит переход. Но в сознании отложилось, что, если не расставаться, пусть мир меняется, мы все равно будем вместе.

– Да, – сказала Ира.

Решимости у нее было больше, чем у меня.

– Все равно, – сказала она, – Алик меня уже ищет. Может, в милицию позвонил. Я не вернусь домой. Не смогу с ним. Не смогу посмотреть в глаза, не то что…

«Лечь в постель», – закончил я за нее фразу. А я мог? Сейчас?

Не вернуться? Лиля с ума сходит, Вова не спит, оба стоят у окна, высматривают папу на улице, а он все не идет. Двенадцатый час… Лёва, если и пробовал меня «отмазать», скорее всего, оставил попытки и уехал к себе, в холостяцкую квартиру, где меня не стали бы искать.

– Поедем к моему другу, – сказал я. – Бог не выдаст, свинья не съест.

С какого бодуна пришла мне в голову эта пословица?

– Меня знобит, – сказала Ира.

Мы обнялись и долго целовались. Кто-то проходил мимо, я слышал шаги, кто-то хихикнул, приняв нас за влюбленную парочку (и разве ошибся?).

Когда мы пришли в себя, луна поднялась почти до шпиля Академии. На моих часах было десять минут первого, и я подумал, что даже для Лёвы это был час поздний и к принятию быстрых решений не располагавший. Автобусы не ходили, добираться придется пешком. Почти час ходьбы.

– Пойдем, – сказал я. – Позвоним Лёве. Ты должна его знать.

– Я его помню, конечно, – в темноте я увидел, как Ира улыбнулась. – Лёва подарил нам на свадьбу настоящую рапиру, ты ее повесил на стену в большой комнате.

Рапира висела там два года, а потом я ее снял, потому что Женечка начала лазить по дивану, могла дотянуться…

– Лёва живет на Мусабекова, – напомнил я.

– Помню, напротив кинотеатра «Севиль».

– Сначала найдем телефон-автомат.

– И чтобы он работал.

* * *

– Ну, ты даешь, – только и сказал Лёва, когда мы ввалились к нему во втором часу ночи. – Ты знаешь, что, если я сейчас не позвоню Лиле, то стану соучастником?

Он с интересом, но искоса, как бы невзначай, разглядывал Иру, так и не поняв, что произошло с его старым другом, никогда не имевшим склонности к авантюрам, тем более любовным.

– Соучастником чего? – удивился я. – Кто-то кого-то похитил? Ограбил? Убил?

– Лиля именно так и думает, а ты что бы думал на ее месте?

Она из меня отбивную сделает, когда узнает.

– Рассказывай, – потребовал он десять минут спустя, когда мы сели за стол. Лёва выставил все, что у него было: голландский сыр, сервелат (из институтского буфета), початую бутыль простокваши, неровными ломтями нарезанный хлеб. Я хотел кофе и получил его – Лёва знал, какой мне нужен, и Ире налил такой же.

Я рассказал. Второй раз, вообще-то, но первого раза Лёва, конечно, не помнил. У него, в отличие от нас с Ирой, память была обыкновенная, единственная на всю его единственную жизнь в этой эмуляции. Я рассказывал, а Лёва слушал и переводил взгляд с меня на Иру. Похоже, он не понять мой рассказ пытался, а прочувствовать. От понимания ему не было прока, а, прочувствовав, он мог что-нибудь придумать. Лёва всегда был человеком не рациональным, потому и жил, не умея хранить то, что получал, и растрачивая себя на дела, совсем ему, по большому счету, не нужные.

Рассказ мой прервал телефонный звонок, и Лёва, многозначительно на меня посмотрев, пошел отвечать. Звонила, конечно, Лиля – кто еще мог в два часа ночи? «Так и не вернулся?» – горестным тоном спросил Лёва. «А что они говорят?.. Это хорошо: значит, по крайней мере, не попал в аварию…» Видимо, Лиля обзвонила все травматологии города. «И что они?..» Наконец он положил трубку и, не сказав больше ни слова, вернулся на свое место. Кивнул мне: продолжай, мол.

– И больше мы не будем расставаться, – сказал я и обнял Иру привычным жестом, руки сами вспомнили, как делали это множество раз, рукам было все равно, в какой жизни это происходило.

– Мы прожили вместе всю жизнь, – объяснила Лёве Ира, прижимаясь ко мне и крепко сжав мне ладонь тонкими пальцами. – Мы не сможем друг без друга.

Лёва возвел очи горе и помотал головой. Так, бывало, делал и я, отгоняя навязчивое воспоминание. Другом он был хорошим, и я мог быть уверен, что о ночном визите Лёва не скажет ни слова Лиле и, тем более, – милиции. Если, конечно, в милиции когда-нибудь догадаются, что мой друг мог иметь к нашему исчезновению какое-то отношение.

А мы точно собирались исчезнуть?

– Вы хотите куда-нибудь уехать? – осторожно поинтересовался Лёва. Остаться он не предложил, и правильно. Глупо было на это надеяться.

– У вас есть деньги? – задал он, наконец, единственный практичный вопрос.

Мы с Ирой переглянулись. У меня в кошельке было рублей двадцать и мелочь.

– У меня шесть рублей и копейки, – сказала Ира. – Я не думала, что…

– Вот именно, – пробормотал Лёва, – вы не думали.

И задумался сам – видимо, за нас обоих. Денег он ссудить не мог, тем более подарить – деньги Лёва всегда тратил так, что-бы впритык хватило до зарплаты, рассчитывал точно, никогда не тратил больше, но и меньше тоже. «Зачем мне лишние деньги? – говорил он. – На старость собирать рано, а непредвиденных расходов у меня нет».

Если, подумал я, мы с Ирой исчезнем из этой эмуляции и окажемся в другой, более к нам благоприятной, что произойдет с нами тут? Вернемся каждый к себе домой, не понимая, что происходило? Что вспомнит Лёва, проснувшись утром и не застав нас с Ирой? Может, вообще не вспомнит, что ночью мы к нему являлись и рассказали невероятную историю?

– Мы пойдем, – сказал я, поднимаясь, и Ира поднялась следом. Мы понятия не имели, что делать дальше. Точнее, я не имел никакого понятия, а Ира, похоже, об этом вообще не думала.

– Да, пойдем, – подтвердила Ира.

– Куда? – мрачно поинтересовался Лёва и посмотрел на часы: три двенадцать. – И что мне утром сказать Лиле?

– Я сам с Лилей разберусь, – сказал я уверенно, не ощущая в тот момент сомнений, что разбираться нам с Лилей не придется, потому что…

Потому что меньше всего на свете я хотел с кем бы то ни было разбираться. Я хотел прожить жизнь с Ирой, как прожил однажды. Хотел жить, помня, как прожил следующее мгновение. Хотел жить, зная, что ждет меня через пять или десять лет.

Это не предопределенность, не рок, не судьба, это мой сознательный выбор. Я хотел еще раз прожить свою жизнь с Ирой, не меняя ее ни на йоту, даже самое плохое, что с нами было, даже свою смерть, о которой сейчас знал, когда она наступит. Это знание не приводило меня в ужас, напротив, наполняло уверенным спокойствием, необъяснимым, непонятным, но таким же простым и отчетливым, какой простой и отчетливой на тусклом ночном городском небе оказалась луна, когда мы с Ирой вышли на пустынную в четвертом часу улицу и пошли, обнявшись, потому что стало холодно, а одеты мы были не для ночных прогулок.

Пророкотал самолет, будто отдаленный гром. Мне показалось, что в точности такой звук я уже слышал где-то когда-то, и два красных огонька в небе видел тоже. Странное ощущение.

Где-то Лиля сейчас сидит у телефона, и Вова стоит у окна и смотрит в темноту двора.

Я знал, что ничего этого нет на самом деле. Точнее, может, и есть где-то когда-то, но не здесь и не сейчас. А что было здесь и сейчас, я еще не знал.

– Ты обратила внимание, – спросил я у Иры, – какая сейчас луна?

– Да, – сказала она, крепче ко мне прижавшись и начав дрожать от холода. Я прикрыл ее пиджаком, но получилось плохо, нам обоим стало еще холоднее.

– А ты… – Я помедлил. Она еще не поняла происшедшего. – Помнишь, какая была луна, когда мы сидели в садике?

Ира подняла ко мне лицо и улыбнулась одними губами.

Вечером над городом вставала полная луна, сейчас на востоке светил полумесяц в последней четверти. Либо мы просидели у Лёвы целую неделю, либо…

– В садике, – сказала Ира, – мы были не в этой…

Что-то она разглядела во мне в полумраке и не закончила фразу.

– Говори, – потребовал я, понимая, что сейчас услышу, и готовясь к переменам в себе, которые должны были наступить. – Ты сказала: «Мы были не в этой…» Дальше?

– Ты… не помнишь?

– Нет, – отрезал я.

– К Лёве мы пришли, как всегда – мы обычно бываем у него в гостях по пятницам, – неторопливо начала Ира. Она, должно быть, ощущала себя в чем-то выше меня, в кои-то веки получила возможность чему-то меня научить, она всегда к этому стремилась – рассказать мне то, чего я не знал. Если это знание о самом себе, то подавно. – Ты собирался поговорить о новом фильме Рязанова «Настроение». Я хотела остаться дома, но ты настоял, и я поехала с тобой.

Ничего я не помнил. «Настроение»? Я не знал такого фильма у Рязанова.

– У Лёвы, ты же знаешь… наверно… – Ира посмотрела на меня с печальной неуверенностью: чувствовала, что мы странным образом находились сейчас не то чтобы в разных мирах, но в разных душевных состояниях, памяти наши еще не притерлись друг к другу. Похоже, мы были здесь мужем и женой. Может, здесь не было Лили и мальчиков. Ира это знала, а я еще нет.

Или – просто нет?

Что, если я не вспомню, как мы вечером собирались к Лёве?

Я помнил садик, скамейку, только что взошедшую полную луну…

– Ира, родная… – сказал я, поворачивая ее к себе и глядя в ее голубые глаза, казавшиеся сейчас черными, как сама ночь. – Женечка… сколько ей?

Ира отпрянула, но взяла себя в руки и не стала отводить взгляда. Страх ее, выплеснувшийся наружу в резком движении, спрятался, но не исчез, только стал мне не виден.

– Миша, – сказала Ира. – У нас нет детей. Женечка… она там, в памяти. Мне плохо, Миша. Я не смогу без Женечки. Не смогу.

– Когда мы поженились? – Я понял – не вспомнил, а всего лишь понял, что дома нас не ждет никто, и у Лёвы мы засиделись так поздно именно потому, что дома нас никто не ждал.

– Двенадцать лет назад, – сказала Ира сквозь подступившие слезы. – Двенадцать лет, и я только сейчас почувствовала, как это страшно – жить без детей… без Женечки.

– А… Лиля? – я не мог задать более глупого вопроса, но мне нужно было знать, в каком мире мы оказались.

– Какая Лиля? – с неожиданной злостью сказала Ира. – Ты о чем думаешь?

– Хочу понять, если не могу вспомнить.

– Прости, – сказала она. – Прости, пожалуйста. Ты обязательно вспомнишь, я же вспомнила. Просто раньше ты вспоминал первый и тянул меня за собой, а сейчас наоборот… Ты вспомнишь.

Она еще несколько раз повторила «ты вспомнишь», а потом все-таки ответила:

– Лилей звали твою пассию в университете. Ты встречался с ней на первом курсе, а потом мы с тобой познакомились, и ты дал Лиле отставку. Она сейчас…

Ира сделала паузу – вспоминала то, что, скорее всего, предпочитала забыть.

– Она на электроламповом работает, лаборанткой.

– Не в школе? – Не надо было мне спрашивать, само вырвалось.

– Нет, – сухо сказала Ира. – Впрочем, я… ты о ней ничего не слышал вот уж три года. Или не говорил, – последние слова она произнесла голосом ревнивой фурии, и я в темноте ощутил ее отчужденность. Откуда мне было знать, виделся ли я с Лилей в последнее время, если я не помнил нашего с ней романа на первом курсе?

– Вон такси, – сказала Ира и подняла руку, подойдя к кромке тротуара.

Машина притормозила, и я открыл заднюю дверцу, пропуская Лилю в салон. Водитель сказал, не оборачиваясь:

– Если далеко, не поеду. У меня смена кончается.

– Поселок Монтина, угловой дом с часами, знаете? – сказала Ира. Она там жила с родителями, а потом там жил товарищ Островой Б. П. Значит, сейчас там жили мы… вдвоем?

– Десять рублей, – сказал водитель.

– Хорошо, – согласился я.

Остановив машину у подъезда, водитель включил в салоне свет, и я отсчитал ему три трешки и рубль.

Я бросил взгляд на список жильцов: в шестнадцатой квартире жили Бернацкий М. П. и Маликова И. А. Выйдя за меня, Ира не стала менять фамилию? Почему? В мире, где мы прожили долгую жизнь, Ира была Бернацкой, ее во Дворце счастья спросили:

«Берете ли вы фамилию мужа?», и она с такой поспешностью сказала «да», что женщина-регистратор не сдержала улыбки.

Похоже, мы жили вдвоем. А родители? Почему-то я не подумал о своих – решил, что в этой эмуляции они, как и во всех других, тихо жили в Третьем микрорайоне, ни во что в моей жизни не вмешиваясь и проводя старость в самим себе навязанном душевном покое, который казался мне уходом от всякой реальности.

– Папа с мамой, – сказала Ира, пока мы медленно поднимались на пятый этаж, – уехали три года назад к Светке в Казань. Муж Свету бросил, она одна там была с ребенком, а мы здесь жили вчетвером и не очень ладили.

Спасибо за информацию, хотел сказать я, но хватило ума промолчать. Если бы Ира без вопросов с моей стороны объяснила, кто я здесь – может, и не астрофизик вовсе, а биолог?

– Успокойся, – сказала Ира и прижалась к моей груди. Мы стояли, обнявшись, в небольшой комнате, где помещалась двуспальная кровать, тумбочка, небольшой трельяж, в зеркале которого я увидел свое отражение: испуганный взгляд, всклокоченные волосы.

– Успокойся, пожалуйста, – повторила она, подняв голову.

Мне показалось, что Ира хотела что-то сказать взглядом или пыталась о чем-то напомнить, а может, думала, что из мозга в мозг перетекут ее воспоминания, которые станут и моими. Тогда и мои собственные вздохнут и раскроются, наконец, чтобы я стал своим человеком в этом мире.

Ничего не менялось. Не чувствовал я в себе движения памяти, не помнил эту комнату, в которой мы с Ирой спали и где в тумбочке наверняка лежала моя электрическая бритва «Харьков», то и дело ломавшаяся; я давно хотел заменить ее на новую, но жалко было денег, которых всегда не хватало.

Я оторвался от ее губ, от ее рук, от ее недоуменного взгляда и, обогнув кровать, подошел к тумбочке. Там лежали женские мелочи: тюбики, щеточки, коробочки…

– Ты что-то ищешь? – спросила Ира и обняла меня сзади, прижавшись лбом к моей спине. – Если тебе нужна бритва, то ты кладешь ее на полочку в ванной.

Я никогда не держал бритву в ванной комнате, потому что обычно не смотрел во время бритья в зеркало. Я брился и читал книгу, одно не мешало другому. Здесь у меня другие привычки?

Я опустился на край кровати и принялся стягивать туфли – надо было еще в прихожей надеть тапочки, но мне было не до того.

Тапочки принесла Ира, заставила меня лечь, и я стал медленно погружаться в сон, чувствовал, как Ира снимала с меня рубашку, расстегивала брюки, будто я ввалился домой вдребезги пьяный и не способен был сам за собой поухаживать. Мне было приятно, когда пальцы Иры касались моей груди, рук, плеч.

Что-то было потом… я заснул.

* * *

Проснулся я отдохнувшим, с ясным сознанием, но с тем же ощущением собственной беспомощности. Ира гремела посудой на кухне, и я, надев висевшую на плечиках в платяном шкафу пижаму (моя, чья же еще?), пошел на звуки. Обернувшись, Ира все поняла сразу, и плечи ее опустились: видимо, тоже ждала, что я проснусь другим человеком. Здешним.

– Я работаю в Институте физики? Занимаюсь внегалактической астрономией? Шеф у меня Яшар Гасанов? Я защитил диссертацию? Ты – в Институте экономики? Почему у нас нет детей? Есть у нас друзья, кроме Лёвы? Знакомые? Мы бываем где-нибудь по вечерам?

Вопросов у меня было множество, ответы мне нужно было запомнить накрепко, надеясь все же, что моя память не останется безучастной к новой информации.

– Сколько вопросов сразу… – пробормотала Ира. – Дай вспомнить. Думаешь, это просто? Мне кажется, в памяти все перемешалось: я одна, я другая, с тобой, без тебя… Миша, Мишенька… Я вдруг вспомнила, как по ночам лежала без сна, глядя в потолок, и представляла тебя рядом с ней, говорила себе: не надо думать об этом, она твоя жена, ты не можешь и не имеешь права ее бросать… Прости, – прервала она себя, – наверно, я должна быть счастлива, что здесь мы вместе. А я принимаю это как данность, которая была всегда. Прости, – прервала она себя еще раз. – Ты спрашивал. Конечно, ты работаешь где всегда… везде. У Яшара, да. А я в Институте экономики и финансов – он тут так называется. Перевожу с английского и на английский. Другие языки не требуются, и я их как бы не знаю. Не знала, точнее. Теперь-то… Впрочем, все равно надо будет делать вид, что не читаю ни на французском, ни на испанском, ни на немецком…

А детей у нас нет, – переход к новой теме был таким неожиданным, что я вздрогнул и сжал Ире ладонь, – потому что у меня в первый год, как мы поженились, было сильное воспаление, и доктор Шихлинский, ты должен его помнить, он был завотделением в Крупской, когда я Женечку рожала…

Конечно, я помнил Шихлинского. Принес ему в конверте двести рублей, чтобы он приказал сделать все как надо. Еще бы мне не помнить Шихлинского – на следующий день он подошел ко мне в холле, отвел в сторону и сказал недовольно, что обычно ему платят триста, но уж ладно, он все равно желает мне второго, пусть будет сын.

– Черт бы его побрал, – пробормотал я.

– Он сказал, что все должно со временем наладиться, но когда – сказать трудно, это от организма зависит. Но не наладилось.

– Сколько мы ему заплатили? – спросил я со злостью.

– Не знаю. Этим занимался ты и никогда мне не говорил – сколько. Берет он обычно двести.

– Триста, – сказал я, – надо было дать триста, и он бы тебя вылечил.

Ира помолчала.

– Ты… – сказала она неуверенно, – что-нибудь вспоминаешь?

Я покачал головой.

– Где?.. – спросил я, и Ира, поняв меня без слов, показала взглядом на письменный стол у окна. Ничто не подсказывало, где лежат мои бумаги, тетради с выписками из статей и расчетами.

Пишущую машинку «Эрика» я видел впервые. Вообще-то «Эрику» в прежней жизни я купил в восемьдесят седьмом; раньше таких машинок не было в продаже, я печатал на «Москве», у которой отпадали литеры. Я их припаивал, а они опять отпадали…

Тетради и листы лежали в правом верхнем ящике… хорошо хоть привычки мои остались прежними. Я достал синюю тетрадь, куда обычно записывал готовые результаты и наброски для будущих статей.

«О физической природе временных рентгеновских источников».

Не то. В конце семидесятых, вскоре после защиты, мы с шефом действительно сделали пару работ по рентгеновским новым в Галактике. Не то чтобы нас проблема сильно интересовала, но надо было отсечь вклад галактических источников в межгалактическую составляющую.

Зазвонил телефон. Я поднялся, чтобы взять трубку, но Ира успела раньше.

– Да? – услышал я ее голос из коридорчика.

Молчание, и потом:

– Хорошо, Лёва. Я ему передам, он сел поработать, ты же знаешь, ему нельзя мешать… Конечно. Нормально добрались, на такси. Спасибо, пока.

Ира положила трубку и заглянула в комнату.

– Это Лёва, – сказала она, увидев, что я не работаю и можно помешать. – Позвони ему, когда освободишься. Что с тобой, Миша?

Она поняла: что-то произошло, Ира всегда понимала меня быстрее, чем я сам. В девяносто третьем она раньше меня поняла, что мне плохо и нужно ехать в больницу. Я еще ничего не чувствовал, сидели мы вечером перед телевизором, я, как мне казалось, задремал, а Ира неожиданно начала трясти меня за плечо и бросилась к телефону – вызывать «скорую». Тогда обошлось – микроинсульт, через неделю я был дома, через месяц вернулся к работе.

Я взял ее руки в свои и слизнул белое на ладонях – это оказалась не мука, а что-то другое, сладковатое, вкусное.

– Похоже, я знаю теперь, как это происходит.

– Что? – нахмурилась Ира. Конечно, она догадалась, что я имел в виду. И не хотела, чтобы это произошло опять. У меня сложилось впечатление, что в каждой эмуляции Ира чувствовала себя на своем месте, готова была остаться на всю жизнь – даже там, где я был женат на Лиле и вряд ли решился бы от нее уйти.

Ощущая себя сильнее меня в готовности к переменам, подсознательно Ира перемен не хотела. Она что-то сейчас пекла, для нее реальность не прерывалась, к старым воспоминаниям добавились новые, она уже научилась их разделять, а ощущения… Ира была со мной, мы жили вдвоем, чего еще ей хотелось от жизни?

Ребенка? Лучше со мной без ребенка, чем с ребенком без меня… или без нас обоих – кто знает, где мы окажемся… где окажется она…

Сколько эмоций, мыслей, надежд, желаний и отрицаний содержалось в единственном слове «Что?».

– Ничего…

Я повернул ее к двери, и она пошла на кухню, дверь закрывать не стала, я видел, как она что-то замешивала в большой зеленой миске.

Дежа вю. Точно. Я не подумал об этом раньше, потому что включалась новая память, и внезапное осознание огромного отрезка прожитой жизни волной цунами обрушивалась на слабые ощущения, предшествовавшие мгновению узнавания новой реальности.

Сейчас, когда памяти об этой эмуляции у меня не было, момент дежа вю, испытанный при чтении собственной статьи, я воспринял очень остро и вспомнил такие же – забытые – моменты, когда… Ощущение, будто был уже в этом месте, но в другое время. Или на самом деле не здесь…

Дежа вю. Не память, а память о памяти. Момент, предшествовавший переходу.

Сейчас возникло ощущение дежа вю, но ничего не случилось, потому что во мне не оказалось памяти об этом мире. Нужно вспомнить, и тогда… А если не вспомню?

Дежа вю – катализатор процесса. Будто тонкая грань, разделяющая эмуляции. Но если ты сам находишься пока на грани – еще не здесь, но уже не там, физически в этом квантовом мире, а памятью – еще в том?

Ира суетилась у плиты, доставая белые комочки из зеленой миски и перекладывая на большую чугунную сковородку, я подошел и ткнулся носом ей в шею. Ира замерла на мгновение, сказала: «Не мешай, я сейчас», – и я подождал, пока все кружочки (печенья?) оказались на сковородке. Ира аккуратно вытерла ладони вафельным полотенцем, повернулась ко мне и спросила:

– Ну?

«Так и не вспомнил?» – спрашивал ее взгляд. Я покачал головой и сказал:

– Вспомни ты. Тот первый раз. Момент узнавания… воспоминание… не хочу называть… самый первый.

– Смерть, – сказала Ира. Слово далось ей легко, она опустила это переживание на дно памяти, не то чтобы вовсе о нем не думала, но перевела в разряд абстрактных, не мешающих жить.

Было, да. Когда-нибудь будет опять. Такова жизнь.

– Да, – кивнул я. – Вспомни. Перед этим моментом. Дежа вю. Ты бросила взгляд на что-то, и тебе показалось, будто ты этот предмет уже видела, только не знаешь где и когда. И сразу после этого…

Ира отпрянула.

– Откуда ты… – сказала она, помедлив. Взгляд ее был обращен внутрь себя, и мне вспомнилось, как маленькая Женечка, ей было года четыре, спросила меня: «Папа, почему я не могу своими глазами видеть себя? А только в зеркале?». Вопрос был неожиданный, и я не нашелся что ответить. Мы можем видеть себя, но не лицо, а душу, то, что внутри нас, и взгляд этот часто бывает таким пронзительным, что жить не хочется… как сейчас Ире.

– Всякий раз перед тем, как меняется эмуляция, – сказал я, стараясь оставаться спокойным, – случается явление дежа вю.

Когда мы вспомнили свою смерть – тоже. Я сидел на семинаре.

Помню: бросил взгляд в окно, там видна была башенка академической пирамиды, и мне показалось, что я видел точно такую… где-то. Очень сильное было ощущение, будто вспыхнуло перед глазами, и сразу после этого вспомнил палату в «Адасе», верхний свет, желтоватый, доктора Хасона. А ты? У тебя тоже было дежа вю?

Ира опустилась на табуретку и сложила ладони на коленях.

Я не мог смотреть на нее сверху вниз и сел на пол у ее ног.

– Перед тем… – Ира говорила медленно, вспоминая, – Карина, наша секретарша, попросила меня отнести папку с чьим-то личным делом в секретариат на втором этаже. Почему нет? Я работала в центральном здании пять лет и ни разу не была на втором, в секретариате президента. Там оказалось красиво. Ковры, тяжелая мебель, картины. Я передала папку и шла назад. Взгляд упал на стоявший под стеклом в серванте… для чего сервант в таком месте… наверно, когда президент принимал делегации… да, под стеклом стоял чайный сервиз, не помню сколько предметов… красивый, зеленые ободочки… И мне показалось, что я уже видела эти чашки. Почему-то мне стало страшно. Я не успела это обдумать, только испугалась и… вспомнила, да. Как умирала в «Адасе», в том же корпусе, где ты.

– Не надо, – прервал я Иру и прижался лбом к ее ногам.

– Когда ты умер, – безразличным, а на самом деле напряженным до безразличия голосом произнесла Ира, – Шели, наша соседка, ты должен ее помнить, с третьего этажа…

– Да, – сказал я.

– Собрались наши знакомые… это не поминки были… просто… Язевы пришли, Марина с дочерью, Климович. У меня не хватило чашек, и Шели принесла такие, с зеленым ободком. Когда я увидела сервиз в приемной академика… Я не могла помнить… Это было дежа вю, да.

– А когда мы были ночью у Лёвы… вспомни.

– Да, – подумав, сказала Ира. – Вспомнила. А ты?

– Мы раньше не задерживались у него так поздно.

– Никогда.

– Когда мы спускались по лестнице, лампочка внизу не горела, а на площадке второго этажа спал рыжий кот, и мне показалось, что я это уже видел: темный подъезд, спавшего кота, погасшую лампочку. Мы вышли на улицу, я посмотрел в небо, а там вместо полной луны висел серп буквой «С», будто прошла неделя.

Пальцы Иры перестали перебирать мои волосы. Я поднялся на ноги, придвинул табурет и сел рядом с женой… повторил мысленно слово «жена», было необыкновенно приятно думать так об Ире… сел рядом и обнял жену за плечи.

– Я тоже, – сказала она, вспоминая. – Только не лестница. Мы вышли на улицу, и мне показалось, что я уже была здесь в такой поздний час. Помнила, что это не так, но ощущение очень сильное… А потом ты показал на луну.

– Дежа вю, – сказал я. – Перед моментом перехода из одной эмуляции в другую с нами обоими случается дежа вю. У каждого свое. Как включение.

– Миша… Ты говоришь, будто точно знаешь, что мы с тобой всего лишь игра ума вселенского компьютера в какой-то точке, которой закончилась жизнь Вселенной.

– Да, – сказал я. – В эмуляции не должно быть темного вещества. Его и нет. А в нашей первой жизни я темное вещество изучал несколько лет, пока не ушел из науки. Почти вся масса Вселенной состояла из невидимого вещества и не регистрируемой энергии. Когда все закончилось, в Точке Омега, это вещество и энергия пошли в дело, в создание эмуляций.

– Ты так уверенно об этом говоришь…

– Я знаю, – упрямо сказал я.

Я действительно знал это. Это не было верой в Истину (с большой буквы), которую познают индуисты и никому не могут объяснить, в чем их Истина состоит. Это не была и вера в высшие силы. Я знал, у меня были факты, я сопоставил их, не нашел другого объяснения, и то, что каждому переходу предшествовало дежа вю, тоже нашло свое место. Эмуляции должны были сцепляться, иначе переход был бы невозможен.

– Хорошо, если знаешь, – вздохнула Ира. – Я всегда была с тобой.

Она запнулась.

Не всегда. Во множестве эмуляций мы не вместе. В огромном множестве эмуляций я возродился к жизни, не зная об Ире. Во множестве миров, созданных переживающим последние мгновения вселенским компьютером, я сейчас живу без нее, а она без меня. Если сейчас – с обоими или с кем-то одним – случится дежа вю и произойдет переход, мы можем оказаться разделены навсегда.

– Ира, – сказал я, – почему это происходит именно с нами?

– Предназначение. Вселенский компьютер… в его программах наши судьбы сплетены. И не может быть иначе, – заключила Ира тоном, не допускавшим возражений.

– Почему я не могу вспомнить? – пробормотал я. – Чем этот мир отличается от других? Предназначение, говоришь ты.

В чем оно?

– Быть вместе.

Конечно. Сугубо женское определение. Не цель, а дорога к цели.

Я должен был понять, чем эта эмуляция отличалась от прочих. Почему здесь я… Чужой? Именно. Я чужой здесь. Если не вспомню себя, то в понедельник, выйдя на работу, не узнаю кого-нибудь из сотрудников. Не пойму намека Яшара на что-то, произошедшее в пятницу, о чем Ира не знала и не могла меня предупредить.

Я должен понять, чем отличается эта эмуляция. Чем-то важным и достаточно очевидным.

Почему я решил, что отличие должно бросаться в глаза?

Потому, ответил я себе, что мне известно предназначение, и оно не в том, чтобы прожить в этой эмуляции всю оставшуюся жизнь. Да, с Ирой. Но без Женечки. Без ее мужа Кости и без наших внуков.

Я чувствовал, что мне известно наше с Ирой предназначение. Я не мог его вспомнить, как не мог вспомнить свое прошлое в этом мире. Ощущение незнания своего знания – болезненно.

Острые иголки пронизывают тело, впиваясь в руки, ноги, спину, голову… Больно смотреть… больно дышать…

Видимо, я потерял сознание, потому что наступил мрак.

* * *

Ира сидела у изголовья и дремала. Я лежал под простыней, вытянув руки поверх белой крахмальной поверхности. Повернув голову, увидел, что в палате еще несколько кроватей, на которых лежали больные.

– Ира! – позвал я. Она открыла глаза и попыталась улыбнуться.

– Что это было? – спросил я.

Ира наклонилась и поцеловала меня в губы.

– Все хорошо, – сказала она. – Наверно, от усталости.

Нервное перенапряжение.

– Угу, – усмехнулся я.

– В принципе, все у тебя в порядке: кардиограмма нормальная, давление тоже. Сегодня побудешь здесь…

– Где – здесь?

– В Шестой больнице. Это…

Она запнулась, вспомнив, что я могу и не знать.

– Шестая? Между стадионом и Монтина?

– Да, – кивнула Ира, подумав, должно быть, что память ко мне вернулась, и теперь все будет хорошо. Нет, я вспомнил, где была эта больница в настоящей жизни.

Я чувствовал себя прекрасно. Хотелось встать, размяться, взять несколько чистых листов бумаги, ручку, сесть за стол… Я точно знал, что, подумав, сумею написать нужное слово. Знание было зашифровано в подсознании, а ключом было слово, и слово это содержалось отдельно, не в голове, а в пальцах, которые сами знали, что писать.

– У тебя есть с собой ручка? Листок бумаги? – спросил я, приподнявшись на локте. – И подушку подними повыше, пожалуйста.

Ира молча подняла подушку, я сел удобнее, поправил сползавшую простыню (на мне была серая больничная пижама, я сначала не обратил внимания) и взял карандаш – ручки у Иры не оказалось. Бумаги у нее тоже не было, она протянула мне салфетку.

Салфетка была плотной и грубой, но все равно грифель почти не оставлял следов. Я писал что-то. Точнее, некто, притаившийся в моем подсознательном, писал что-то моей рукой.

Автоматическое письмо? Никогда не страдал подобным синдромом, никогда прежде у меня не возникало ощущения, будто пишу под чью-то диктовку. Карандаш процарапал угол салфетки, выпал из пальцев, Ира подхватила его, когда он катился по простыне.

Я поднес салфетку к глазам. Вряд ли кто-нибудь, кроме меня, сумел бы разобрать эти каракули. Я и сам понимал скорее интуитивно:

«Дежа вю. Склейки эмуляций. Перепутанные квантовые состояния. Закон сохранения. Темное вещество – общее для всех эмуляций, поэтому в каждой эмуляции концентрация низка.

Оценка – 1095 эмуляций. Конечная остановка перед антиинфляцией и коллапсом».

Каждое слово было понятно. Вместе – нет. То, что ощущение дежа вю становится катализатором перехода от одной эмуляции к другой, я и так знал. То, что темного вещества в эмуляциях было чрезвычайно мало – в двух точно, и, видимо, в этой тоже, – было, скорее всего, свойством компьютерного воссоздания реальностей.

Десять в девяносто пятой степени. Число реально существующих эмуляций. Девяносто пять нулей после единицы. Невероятно огромное число. Непредставимо огромное. Но было в нем что-то знакомое…

Да! Число частиц в каждой из вселенных, возникших в грозди миров после Большого взрыва. В «Многоликом мироздании» Андрея Линде, книге, которую я читал, когда уже не работал в университете и потому был не очень внимателен… Там это число было. Число частиц в каждой вселенной. Число эмуляций после окончания эволюции мироздания. Совпадение огромных чисел не могло быть случайным. Следовательно…

Ответ от меня ускользал. Я знал его. Знал, что знаю. Знал, что вспомню, пойму, и тогда…

Сделаю то, что является моим предназначением в этой и других эмуляциях.

Мое предназначение, подумал я, быть с Ирой. Прожить с ней жизнь. Да, подумал я, только это не предназначение. Не цель, а средство.

Я протянул Ире салфетку, и она аккуратно, не складывая, положила бумагу в сумочку. Я еще раз поразился удивительному ее умению понимать меня без слов – я ведь не сказал, что салфетку лучше не складывать, иначе сотрется часть записи.

Раскрылась дверь, и в палату ворвался – иного слова не подберу – мужчина в белом халате, высокий, с белозубой улыбкой.

Быстрым взглядом он оглядел больных, лежавших и сидевших на своих кроватях. Ира поднялась и уступила стул. Врач сел и спросил у Иры, будто она лучше меня знала, как я себя чувствую:

– Нормально?

– Да, – помедлив, ответила Ира, а я спросил:

– Что со мной было, доктор?

– Асаф Исмаилович мое имя, – представился он. – Переутомление. У вас бывали подобные срывы?

– Я прекрасно себя чувствую, – сказал я, – хочу домой.

– Еще не готовы кое-какие анализы. Мы вас подержим до понедельника. Все равно сегодня суббота, в выходные не выписывают.

– Может, я могу поехать домой, а в понедельник утром приехать и все оформить?

– Нет. Вам прописали лекарства, успокоительные…

Врач поднялся и сказал, глядя не на меня, а на Иру:

– Отдыхайте. Здесь не санаторий, конечно…

Не договорив фразы, Асаф Исмаилович покинул палату так же быстро, как возник.

– Попробую с ним поговорить, – сказала Ира. – Догоню его.

Пока Иры не было, я попытался уложить в голове неупорядоченные мысли, возникшие, когда я разглядывал фразу на салфетке.

Число эмуляций имеет тот же порядок величины, что число частиц в нашей Вселенной, и тот же порядок, что число вселенных в модели Линде. Если в реальной Вселенной, где я жил и умер, темное вещество составляло четверть массы, и если в эмуляциях это темное вещество оказалось распределено по всем копиям мироздания, то на каждую эмуляцию пришлось по одной-единственной частице темного вещества. И что?

Я должен был подумать раньше. Правда, квантовую физику я знал не так хорошо, как космологию, да и в памяти то, что я из квантовой физики знал, всплывало странным образом. Книга Типлера. И сейчас…

Перепутанные состояния. Сам написал на салфетке и не понял. Я читал об этом, уже будучи на пенсии. Чувствовал: надо что-то предпринять, иначе старость – состояние, мало зависящее от биологического возраста, – навалится, как тяжелый мешок, который не скинуть с плеч. Поехал в университет, где не был давным-давно. На факультет не пошел, там работали люди, которых я не знал. Отправился в библиотеку, набрал журналов за несколько последних лет и вчитывался, стараясь понять, что нового в моей науке.

Оказывается, пока я занимался журналистикой, в космологии изменилось практически все. Кое о чем я слышал краем уха, кое-что даже печатал в отделе научных новостей, но только теперь, обложившись журналами и каждую минуту заглядывая в интернет в поисках комментариев, понял, как отстал.

Так я о перепутанных квантовых состояниях. Несколько групп в Германии и Нидерландах поставили эксперимент: создали связанную систему из двух элементарных частиц, а потом переместили одну из частиц на довольно значительное расстояние – несколько десятков метров, насколько я помнил. Получилось то, что ожидали, но во что не верили. Частицы остались связаны и описывались общей волновой функцией, будто расстояние между ними было равно нулю. Когда менялось состояние одной частицы, одновременно менялось состояние другой, а ведь она, по идее, не могла «знать», что произошло с напарницей!

Тогда я не связал квантовое перепутывание с космологией.

О темном веществе не вспомнил, но несколько статей прочитал с интересом.

Если темное вещество принадлежало всем эмуляциям сразу, то могло составлять единую квантовую систему, описываться общей волновой функцией. Изменение квантового состояния частицы темного вещества в любой эмуляции мгновенно должно было изменять состояние всех связанных с ней частиц во всех прочих мирах. И никаких противоречий с теорией относительности, по-скольку никакой световой сигнал не проходил из одной эмуляции в другую, никакая информация на самом деле не передавалась.

Изменение квантового состояния частицы темного вещества ни о чем, кроме самого факта изменения, сказать не могло.

Получалось, однако, что темное вещество связывает эмуляции так же крепко, как прочный канат стягивает доски плота, спускаемого по бурной реке.

В каждой эмуляции частиц темного вещества очень мало – одна-две. Может, несколько, не больше.

И что?

Я понимал, что не зря вспомнил о перепутанных состояниях, как не зря вспомнил в свое время о книге Типлера и Точке Омега. Оставалось сделать мысленный шаг, я даже представлял примерно – какой именно. Если бы я помнил себя в этой эмуляции, если бы помнил хотя бы собственные работы последних лет, если бы помнил, что сделано в физике и в космологии… Но этой памяти у меня не было – будто специально. Именно сейчас, когда я так близок к решению… Специально?

Почему нет? Если существует вселенский компьютер Точки Омега, он должен обладать ощущением цели. Он должен быть… я опять вспомнил Типлера. Вспомнил даже кляксу, которую поставил кто-то, читавший книгу до меня, – темно-коричневую, будто пролилось кофе.

«Теория Точки Омега, как и идея воскрешения, – это чистая физика. Ничего сверхъестественного, ничего такого, во что надо верить. Это настоящий атеистический материализм, и не я первый вступил на этот путь. Одновременно со мной о воскрешении писали специалист по компьютерам Ганс Моравец и философ Роберт Носик. Значит, пришло время. Раньше идеи воскрешения принадлежали к религиозным традициям иудаизма, христианства и ислама. Теперь они стали предметом научного анализа».

Я не верил в Бога. Точка Омега – не Бог. Она – конечный автомат, осознавший себя и свое предназначение, как когда-то осознал себя и понял свое предназначение человек. Точка Омега создала все возможные эмуляции миров и распределила в них темное вещество, как средство перехода от одной эмуляции к другой.

Частица темного вещества – что это? Я помнил теоретические предположения начала двухтысячных. Говорили о не известных пока науке тяжелых элементарных частицах. Говорили, что это обычное вещество, пока недоступное наблюдениям. Других идей вроде и не было.

А если…

– Вставай, быстро! – Я не заметил, как вернулась Ира, в руках у нее была моя одежда: брюки, рубашка, пиджак. – Нужно успеть, пока кастелянша не заметила пропажу.

Одевался я торопливо, под любопытствующими взглядами соседей по палате. Мы поспешили к боковой лестнице, спустились в холл, где на нас никто не обратил внимания, и вышли к проходной.

На улице… Я не узнал место. Я здесь бывал, конечно, и не раз, всегда обращал внимание на аллею акаций, за которой был пустырь, куда жильцы окружавших больницу домов сбрасывали мусор. Сейчас не было ни акаций, ни пустыря. Автобус, в который мы успели вскочить, когда он уже отъезжал от остановки, проехал мимо стандартных пятиэтажек, унылых, привычных, но на этом месте никогда не стоявших.

– Не узнаешь? – спросила Ира, почувствовав мое состояние. Я покачал головой.

Еще на лестнице я услышал, как в квартире заливался телефонный звонок. Ира взяла трубку и, пока я переодевался в домашнее, объясняла доктору, что не нужно поднимать шум, за бумагами о выписке она заедет в понедельник и, конечно, подпишет, что больница снимает с себя ответственность.

– Мне нужно поговорить с Яшаром, – сказал я, когда Ира положила трубку, – но боюсь, что не вспомню детали наших отношений, и он может подумать…

– Хочешь, чтобы я позвонила?

– Ты? – удивился я. Ира не была с моим шефом на короткой ноге, встречалась с ним несколько раз – в последний, когда мы уезжали в Израиль. Яшар пришел проводить нас на вокзал, поезд шел в Москву, оттуда нам предстояло лететь в Будапешт, прямых рейсов в Тель-Авив тогда не было, как не было и дипломатических отношений со страной-агрессором. На перроне Яшар обнял Иру и что-то прошептал на ухо. Я спросил, когда поезд отъехал и мы начали разбирать вещи. «Сказал, чтобы я тебя берегла, потому что ты совсем не практичный и на новом месте не сможешь толком сориентироваться».

– Ты не помнишь… – Ира подошла и уткнулась лбом мне в плечо. – Мы довольно дружны семьями. На прошлой неделе Яшар к нам приезжал с Элей и Джавидом, я испекла «пражский»…

Я помнил, что Джавид болел диабетом, болезнь была наследственной, к семи годам мальчик почти ослеп, к двенадцати плохо ориентировался в пространстве и умер, когда ему исполнилось четырнадцать.

– Джавид здоров, – шепнула Ира, поняв, о чем я подумал. – Яшар не удивится, если позвоню я, можешь мне поверить.

Я должен был придумать вопрос, который не навел бы Яшара на мысль о моем умопомрачении.

– Спроси, не брал ли он на выходные ксерокопию статьи Цвикки о скрытой массе в галактиках.

Ира почему-то говорила по телефону так тихо, что, сидя на диване, я не слышал почти ни слова, только «в порядке», «хочет», «конечно».

Ира подошла и села рядом. Положила ладонь мне на колено привычным жестом.

– Нет такой работы у Цвикки, – сказала она. – Яшар удивился, что ты спрашиваешь. В прошлом месяце ты заказывал в Москве библиографию работ Цвикки и еще одного… не запомнила фамилию.

– Бааде, – подсказал я.

– Точно. Пакет прибыл позавчера, и ты внимательно изучил текст, потому Яшар и удивился вопросу.

Ира пошла на кухню готовить ужин, а я лежал, закрыв глаза, в голове скапливалась тяжесть, будто темное вещество заполняло извилины. Я не мог соотнести друг с другом очевидные, казалось бы, вещи, и в то же время идеи, казалось бы, не сопоставимые, склеивались и порождали парадоксальный вывод, который нужно было запомнить, а лучше – записать, но мне не хотелось ни двигаться, ни напрягать память.

Темное вещество. Память. Эмуляции. Точка Омега. Мы с Ирой. Где связь?

* * *

– Расскажи, – попросил я, когда мы сели ужинать. – Как мы познакомились? Здесь.

– На третьем курсе. Ты подхватил пневмонию и оказался в Шестой больнице, а я лежала на обследовании.

– На обследовании? – спросил я с подозрением.

– У меня подозревали воспаление желчного пузыря, – объяснила Ира, и я кивнул: было у нее, действительно, воспаление, но не в университете, а потом, когда родилась Женечка.

– Мы как-то оказались за одним столом в больничном буфете, ели полусырую запеканку, и я сказала, что надо ею главврача накормить. Ты ответил…

Она помолчала. Думала, теперь я вспомню?

– Что я ответил? – спросил я с любопытством.

– Не помнишь? – разочарованно сказала Ира.

Я покачал головой.

– И я не помню. Что-то запоминается навсегда, а что-то, может, гораздо более значительное, выпадает. Помню, из буфета мы вышли вместе, а вечером стояли у окна в конце коридора, ты мне хотел показать созвездия, но на улице светили фонари. Ты стал тыкать пальцем в небо и говорить: тут Вега, только ее не видно, а тут Альтаир, его не видно тоже, а там Кассиопея, похожая на перевернутую латинскую дубль вэ, и она, конечно, тоже не видна.

– Прогулка по невидимому небу, – пробормотал я.

– Да. – Ира грустно посмотрела мне в глаза. – Ты сказал:

«Выйдем из больницы, поедем за город, и я покажу вам все, что вы сейчас не увидели».

– Я так сказал? – поразился я. Я помнил себя в те годы – и в прежней жизни помнил, и в эмуляциях, что минули, как станции на пути мчавшегося поезда. Я был застенчив и полон комплексов. В университетские годы я не предложил бы мало знакомой девушке поехать ночью за город. Значит, в этой эмуляции я не только лишился памяти, но был в каком-то смысле другим человеком.

– Мы действительно поехали за город?

– Конечно… – Ира помедлила. – Я понимаю, Миша, ты вспоминаешь нашу первую встречу в той жизни… где у нас Женечка… А я помню обе.

– Сравниваешь?

– Нет. Каждая была по-своему чудесна. И еще…

– Да?

– Ты другой.

Ира тоже помнила меня другим. Здесь я делал то, чего никогда не сделал бы в прежней жизни. Чем-то эта эмуляция отличалась от прочих.

– Значит, да. – Я потер ладонью подбородок. – Наверно, потому я ничего и не помню. Чтобы не возник, как говорят, когнитивный диссонанс.

– Ты хочешь сказать, кто-то специально…

– Кто-то? Точка Омега. Вселенский автомат.

Помолчав, я добавил:

– Если ты расскажешь мне о поступках, которые я здесь совершил, но не должен был по складу характера, я хотя бы буду знать…

– Что? – грустно спросила Ира. – Будешь знать, как поступал в прошлом, но не сможешь поступать так же и в будущем?

– Верно. Все заметят, что я не только страдаю амнезией, но еще и характер изменился…

Я взял Иру за руку и повел в спальню. На столе осталась неубранная посуда, и это тоже, видимо, не соответствовало какой-то черте моего бывшего здешнего характера, потому что Ира посмотрела на меня удивленно, даже сделала движение, чтобы перенести грязные тарелки в мойку, но я был нетерпелив, и она пошла следом, а в спальне мы скинули покрывало, забрались одетые под одеяло, прижались друг к другу, эта близость сейчас была необходимой и не предполагала ничего большего, только лежать вот так, обнявшись, и говорить, вспоминать…

– Помнишь, как тебя с Яшаром выдвинули на Республиканскую премию?

– На премию Ленинского комсомола, – поправил я. Было такое в первой жизни. Директор института поступил некрасиво – мол, не может он защитить перед начальством человека с фамилией Бернацкий. Антисемитизма в республике не было.

В быту, по крайней мере, мне ни разу не пришлось с ним встретиться. Но заботу о национальных кадрах академическое начальство проявляло всегда. Грузина или лезгина «завернули» бы с таким же бессмысленным усердием. Яшар снял нашу работу с конкурса, а причину объяснил после того, как в газетах появился список награжденных, и нас в нем не оказалось.

– В той жизни на Ленинского комсомола, – сказала Ира, – а здесь на Республиканскую.

– И мы ее не получили, – пробормотал я.

– Да. Но я помню – в той жизни ты ничего не сделал для продвижения работы.

– А что я мог сделать? – удивился я.

– Погоди. Работа прошла первый тур, а перед вторым пошли слухи, что вас могут снять с конкурса из-за тебя. Мол, если бы Яшар подал сам, без твоей фамилии…

– Так и было.

– Здесь было не так. Ты сказал Яшару, что, если работу снимут, это будет нечестно, и пошел к Айдыну…

– Айдын?

– Директор. Да, в первой жизни Гасан Абдуллаев, я помню, а здесь Айдын Салахов.

– Этот червяк из лаборатории тепловых процессов в металлах?

– Он самый. Ты явился к нему на прием и пригрозил, что дойдешь до самого Алиева…

– Ага, – пробормотал я, – Алиев все-таки на своем месте.

– …и не допустишь, чтобы научные исследования оценивали по национальному признаку.

– Так и сказал? – поразился я.

– Так и сказал. А Яшар тебя поддержал.

– И нас не погнали с работы?

– Яшар получил выговор по партийной линии, а с тебя, беспартийного, что было взять?

– Ну-ну… – Такой поступок точно был не в моем характере.

Я долго лежал молча. Почему ко мне не вернулась память? Я должен был сделать что-то, поступить как-то, что-то придумать или создать. Именно я, именно мы с Ирой, именно здесь и сейчас.

– Миша, – прошептала Ира мне в ухо, – о чем ты думаешь?

– Как, по-твоему, – спросил я, – мы с тобой одни такие?

Кто помнит жизнь до…

Я не хотел произносить слово.

– До самой смерти? Я тоже об этом думала.

– И?

– Я ничего не понимаю в теории вероятностей.

– Это ответ?

– Ты понимаешь, что я хочу сказать.

– Да. И если вероятность мала… она ничтожно мала, если правильно то, о чем я думаю…

– А о чем ты думаешь, Миша?

Мы вернулись к первому вопросу, и теперь у меня не было причин не отвечать, тем более, что спрятавшаяся было мысль вспыхнула в сознании, как молния.

Я повернулся на бок, чтобы видеть глаза Иры, мы лежали лицом к лицу, и между нами не было расстояния. Я не верил в духовные субстанции, флюиды и прочую мистику, но точно знал, что мысли наши свободно перетекали от мозга к мозгу, и понимал, точнее, осознавал, а еще точнее, видел если не третьим глазом, то другими органами чувств, что Ире сейчас можно сказать все и любыми фразами, она поймет, даже если я сам еще не вполне понимаю, а если поймет она, то пойму я, а если поймем мы оба…

То что?

– Как возникают идеи? – подумал-сказал я. Подумал или сказал? Не имело значения. – Фейнман говорил, что научная гипотеза – прежде всего догадка. Потом начинаешь наводить мосты. Я хочу сказать, что догадался. Теперь навожу мосты. Наша с тобой жизнь и жизнь Вселенной – одно и то же.

Я поморщился от неуместности сравнения. Но это была правда, как я сейчас понимал.

– Послушай, родная моя, – подумал-сказал я терпеливо. – Я знаю, что так это устроено. Когда после Большого взрыва возникла Вселенная, в ней было почти бесконечное количество энергии, которую мы называем темной, и небольшая примесь энергии обычной. Темная энергия в ничтожную долю секунды так раздула пространство, что обычная энергия остыла, возникло обычное вещество, стали формироваться звезды и галактики.

Но остывала и темная энергия, порождая темное вещество, обладавшее свойством почти не взаимодействовать с обычным. Темная энергия заставляла Вселенную ускоренно расширяться, но со временем все большая ее часть превращалась в темное вещество. В наши дни… я имею в виду жизнь, где у нас… где мы…

– Я поняла, – произнесла-подумала Ира. – Продолжай.

– В наши дни темное вещество составляло четверть массы Вселенной, и масса эта продолжала расти, а величина темной энергии – уменьшаться. В какой-то момент… думаю, это произошло примерно через два десятка миллиардов лет после нашей смерти…

– Не очень скоро.

– Нам-то какая разница? Темного вещества стало много больше, чем энергии, и тогда расширение Вселенной сменилось сжатием. Чем больше становилось темного вещества, тем быстрее сжималась Вселенная. Сжатие ускорялось, плотность темного вещества росла, накапливалась информация – иными словами, память мира. Возникла Точка Омега. Состояние, предшествующее коллапсу. Тогда этот компьютер, каким всегда была Вселенная…

– Вселенная – компьютер?

– Совсем не то, что ты помнишь о компьютерах.

– Что же?

– Вселенная – квантовая система, и законы ее развития – квантовые законы. В квантовой системе, если она изолирована от внешних влияний, состояния всех частиц со временем перепутываются. Состояние любой частицы зависит от состояния любой другой, где бы она ни находилась. От темного вещества и темной энергии зависит эволюция Вселенной. Квантовая Вселенная – почти бесконечно сложный квантовый компьютер с программой, которая меняется в зависимости от состояния мироздания. Квантовый компьютер не производит расчетов. Он производит миры. Он может дать ответ на еще не заданный вопрос. Если бы Вселенная подчинялась исключительно классическим физическим законам, Точка Омега не возникла бы. Если бы законы развития Вселенной были исключительно квантовыми, Точка Омега возникла бы почти сразу после Большого взрыва, как только темная энергия начала порождать темное вещество.

И тогда в той Точке Омега… вернее сказать, Точке Альфа… возникло бы почти бесконечное число эмуляций мироздания, в которых не было бы никакой жизни. Почти бесконечное число вселенных, состоящих из энергии во всех возможных вариантах.

Только наблюдать такие вселенные, такие эмуляции было бы некому.

– Вспомнила, – неожиданно сказала Ира, приподнявшись на локте. – Я читала о квантовых компьютерах.

– Да? – удивился я. – Когда?

– Помнишь, в газете у тебя была рубрика «Наука сегодня»?

Как не помнить.

– Верно, – сказал я.

– Знаешь, почему я запомнила? – Ира смотрела на меня странным взглядом – будто уличила в грехе, о котором я не подозревал, но должен был знать.

– Апрель две тысячи седьмого, – грустно произнесла Ира. – Это тебе ни о чем не говорит?

Апрель…

– Я запомнила тот номер, потому что читала газету в коридоре «Адасы». Мы с тобой ожидали, пока нас пустят к Женечке.

Как я мог забыть! Наш внучок Арик. Ариэль, дух воздуха. У Женечки были трудные роды, она долго отходила от действия эпидураля, Костя был с ней в палате, а нам велели ждать в коридоре.

– Арик… – сказал я.

– Вспомнил, – кивнула Ира. – Там было написано, что Вселенная может быть колоссальным квантовым компьютером, и потому… а что «потому», я не помню. Костя позвал нас в палату – доктор разрешила, – и я оставила газету на кресле.

– Потому существует не один вариант вселенной, а почти бесчисленное множество: квантовые системы при взаимодействиях создают новые миры, как ветви на дереве. Только поэтому квантовые компьютеры и могут работать – и даже решать еще не поставленные задачи.

– Да-да. Ты мне потом рассказывал: так, мол, возникают озарения, неожиданные прозрения и даже ясновидение. Квантовый компьютер Вселенной – а мозг, ты говорил, тоже работает по принципам квантового компьютера – время от времени сообщает решения задач, которые еще даже не поставлены.

– Что до нас Вселенной? – Я хотел покачать головой, но лежа не получилось, я только зарылся носом в подушку.

– А что до нас Точке Омега? – спросила Ира.

– Это, – сказал я, – самый главный вопрос. Для чего-то именно мы с тобой сохранили память о первой жизни. И для чего-то переходили из одной эмуляции в другую, пока не…

Я запнулся, но Ира продолжила мою мысль:

– Пока не оказались там, где ты потерял память.

– Только одну.

– Только ты.

– Я знаю ответ, – сказал я и сел на кровати. Ира смотрела на меня снизу вверх, и я подумал, что она тоже знает ответ, только не может его сформулировать.

Я говорил сейчас не с Ирой и даже не с самим собой. Как мне казалось, я произносил слова, чтобы они стали материальным движением воздуха, точкой невозврата. Слово не воробей. Сказанное не вернуть.

– Эмуляции Точки Омега – последняя стадия эволюции квантового мира перед почти мгновенным сжатием в точку, в сингулярность[2]. Масса темного вещества максимальна. Максимальна накопленная за десятки миллиардов лет информация о классических мирах. В каждой эмуляции всего одна-две – максимум несколько – частиц темного вещества.

Одна-две частицы, связывающие эмуляции в единое квантовое целое, поскольку все частицы темного вещества находятся в перепутанном состоянии. И соответственно, по числу частиц темного вещества, один-два – максимум несколько – разумных существ, способных переходить из одной эмуляции в другую.

– Почему? – Ира лежала, закрыв глаза, так она лучше воспринимала мои слова или, наоборот, отгородилась от того, что я говорил.

– Потому что темное вещество объединяет все эмуляции.

Почти бесконечное число. И только те разумные, которые…

Я замялся. Я знал, но не находил слов. Правильных слов еще не существовало.

Ира поняла.

– Мы с тобой.

– Да.

– Квантовый компьютер решил задачу?

– Да. Эмуляции могут существовать вечно. Это ведь конечные автоматы, которые, исчерпав запас вариантов, повторяют их снова и снова, пока не будут остановлены.

– В этом мире мы будем жить снова и снова, повторяя одно и то же…

– В этом или любом другом.

Ира поднялась и отошла к окну, повернулась ко мне спиной, я видел, как она напряжена, я знал, о чем она сейчас думала, и не мог ничем помочь, потому что решение было только одно. Она это знала, но принять не могла.

– Я не хочу здесь жить, – сказала Ира, не оборачиваясь. – Твой вселенский компьютер знал, что делает. Он специально переместил нас в такой мир, где мне плохо… нам… чтобы мы… ты… что-то сделал, да? Если ты все знаешь об эмуляциях, то, наверно, и сделать можешь что-то?

Сделать я не мог ничего. Что может сделать с огромным материальным миром маленький человек?

– Ты слышал, что я сказала?

– Слышал, – отозвался я.

– Ты должен что-то сделать.

Ира никогда не говорила со мной таким тоном.

«Новый закон природы мы сначала просто угадываем».

– В пятницу вечером, – сказал я, – мы были у Лёвы. Почему мы пошли к нему?

Почему этот вопрос показался мне важным?

Ира пожала плечами:

– Первый раз? Правда, обычно вы встречаетесь без меня.

Есть о чем поговорить, чтобы я не слышала?

Почему в ее голосе звучала не только ирония, но и плохо скрытое раздражение?

– Но в тот вечер – почему? Ты помнишь, а я – нет.

Ира, наконец, повернулась и посмотрела на меня с удивлением.

Она говорила о важных для нее вещах, почему я перевел разговор?

– Ну… – протянула она. – Я смотрела телевизор, фильм Шукшина «А поутру они проснулись». Кстати, хорошее кино, такого Шукшин не снимал там, где…

Она всхлипнула, вспомнив фильм Шукшина, который мы с ней видели вместе – «Калину красную».

– Когда кино закончилось, я выключила телевизор, хотела поделиться с тобой впечатлениями, зря ты не смотрел, но ты сказал: «Давай поедем к Лёве, хочу кое-что обсудить». – «Поздно уже, одиннадцатый час», – говорю я. А ты: «Неважно».

– Я позвонил, чтобы предупредить, и мы пошли, – сказал я. Это был не вопрос, я помнил, что в прежней жизни мы всегда созванивались.

– Нет, – покачала головой Ира, – ты не стал звонить.

– О чем мы говорили?

– О Горбачеве. Лёва рассказал о закрытом заседании парткома. Будто на пленуме ЦК генеральным избрали Горбачева, но пока официально не сообщают. Видимо, на будущей неделе будет открытый пленум…

– Господи! – воскликнул я. – При чем здесь… Извини. Наверно, мы и об этом говорили. Но сначала или потом… что-то связанное с космологией? Нет? Устройством Вселенной? Жизнью на Земле? Скрытой массой?

Ира молча смотрела мне в глаза. Нет, нет, нет.

– Спросим у Лёвы, – решительно сказал я. – Одевайся.

– Лучше тебе сегодня оставаться дома. Позвони.

– Одевайся, – повторил я, и Ира поняла, что не нужно спорить. Она ушла в спальню, а я подошел к столу и выдвинул ящики один за другим.

Куда я положил… Я не знал, что хочу найти, но почему-то был уверен, что, если найду, то сразу пойму.

– Миша! – крикнула из спальни Ира. – Посмотри в тумбочке под телевизором! Кажется, я туда положила мои зеленые бусы.

Зачем ей надевать бусы, если мы едем к Лёве, которому все равно, явится Ира в бальном платье или спортивном костюме?

Бус в тумбочке не оказалось, но вместо них я обнаружил свернутый вчетверо лист бумаги с текстом, написанным моей рукой.

– Ира! – крикнул я. – Бус нет в ящике.

Она выглянула из спальни – полностью одетая, с расческой в руке – и окинула меня недоуменным взглядом, от которого у меня кольнуло сердце.

– Зачем мне бусы, если мы едем к Лёве?

Резонный вопрос, я сам хотел спросить ее об этом пару минут назад.

– Ты сказала, чтобы я взял их в тумбочке под телевизором.

Ира подошла, продолжая елозить расческой по уже уложенным волосам.

– Я не просила, – сказала она. – С тобой все в порядке? Может, все-таки останемся дома?

– Все в порядке, – пробормотал я.

– Тогда одевайся. Я уже готова, а ты нет.

Мог ли я дать голову на отсечение, что подсказка Иры не прозвучала у меня в голове, как у пророков звучит в сознании Глас Божий?

– Сейчас, – сказал я и поднес к глазам листок.

Не так уж много там было написано. С первого взгляда мне показалось, что лист заполнен полностью, а оказалось – на треть.

«Полная плотность темного вещества в Точке Омега такова, чтобы поддерживать Вселенную в состоянии неустойчивого равновесия между расширением и сжатием. Неустойчивость чувствительна к изменениям сколь угодно малых параметров. В теории хаоса бабочка, взмахнув крылом в Австралии, может вызвать ураган в Канзасе. Человек, перебежавший улицу на красный свет и резко остановившийся перед пронесшейся мимо машиной, может вызвать много миллиардов лет спустя изменения в состоянии Точки Омега, достаточные, чтобы Вселенная…»

Текст обрывался на середине предложения.

Где причина, где следствие? Текст был намеренно оборван, чтобы не длить уже понятое объяснение, или я сумел понять все, что нужно, из случайно оборванного текста?

Бумага появилась в ящике, потому что мне оказалась нужна подсказка, или я понял, как следует поступить, потому что в тумбочке нашелся нужный текст?

Одно я знал точно: бумага и текст – не из этой эмуляции.

Как и я сам. И голос Иры, подсказавший мне, где я спрятал подсказку. Если спрятал.

Такое невозможно проверить. Находишь в неожиданном месте неожиданную вещь и не можешь вспомнить, сам ли положил ее туда, хотя и уверен, что не клал. Человек часто вспоминает то, чего никогда не переживал, но знал по рассказам очевидцев. И часто забывает то, чему был свидетелем.

– Ты идешь или передумал? – нетерпеливо спросила Ира из прихожей.

* * *

У Лёвы, похоже, ничего не менялось в жизнях. Он был таким, каким я его помнил: немного обросшим, немного небритым, насколько это позволяли приличия и преподавательский статус – философ, дескать, может и даже должен выделяться некоторой отстраненностью, выбрать имидж, не нарушающий (во всяком случае, явно) порядков советского общежития, но показывающий, что это личность немного не от мира сего.

– Хорошо, что вы пришли. У меня новость, – объявил он, когда мы сели на свои обычные места (я не ошибся – уселся на табурет возле стены, и Лёва не окинул меня удивленным взглядом).

Я не удержался и сказал:

– Горбачева избрали, наконец?

– Откуда ты знаешь? – с подозрением поинтересовался Лёва.

– Дедукция, – пробормотал я. – Ты говорил, что его вот-вот выберут.

– Действительно, – погрустнел Лёва. – Мне звонил Ариф… ты его не знаешь… из «Бакрабочего», он отправил в набор экстренное сообщение о пленуме, утром это будет в газете. И по телевизору скажут. Молодой, энергичный… Я так и знал, что его выберут. Это здорово!

В прежней жизни, о которой Лёва не помнил, ему пришлось уйти с кафедры, поскольку ортодоксальный курс диамата не вписывался в новые, никому, впрочем, не понятные планы. В девяносто первом, через год после нашего с Ирой и Женечкой отъезда в Израиль, Лёва перебрался в Штаты – политический беженец, надо же… Обосновавшись в Нью-Йорке, он объявил себя профессором психологии и начал раздавать советы (платные, естественно) неудачникам в семейной жизни. В той самой, которую сам так и не сумел создать. Не следовало бы Лёве радоваться приходу к власти «молодого и энергичного». Впрочем, здесь и сейчас жизнь могла пойти по иной колее, и я был бы последним, кто решился предсказать Лёве его судьбу.

– Ну и хорошо, – сказал я рассеянно. – Я не о том хотел с тобой поговорить.

– Да? – еще больше погрустнел Лёва. Он-то собирался говорить только о Горбачеве, о предполагаемом будущем великой советской державы и собственном месте в этом счастливом (теперь!) будущем. – А что? Случилось что-нибудь?

– Представь, что у тебя есть возможность управлять мирозданием. Изменять его одним лишь своим решением.

– Вообразить себя Богом? – Лёва не понимал, к чему я клоню, и решил, что вопрос схоластический, мне просто нечем было занять ум в выходные, вот я и ударился в философию, более того – в теизм. – Пустое дело. Я не могу вообразить себя Богом, во-первых, потому что я в него не верю, а во-вторых, если бы и верил, то не мог бы думать так, как он, поскольку у нас с ним принципиально разные подходы к реальности.

– Почему? – спросил я.

– Бог бесконечен и всеведущ, – объяснил Лёва. – А мой мозг конечен и потому всеведущим быть не может. Пытаясь вообразить себя Богом, я в бесконечное число раз преуменьшаю его возможности и в бесконечное число раз преувеличиваю свои.

Обе операции бессмысленны, а с точки зрения логики…

– Хорошо, – поспешно согласился я. Пока Лёва произносил тираду, я понял, наконец, чего на самом деле от него хотел, за чем пришел и какой вопрос следует задать.

– Если бы тебе пришлось решать… – заговорил я медленно, подбирая слова, чтобы не возникло недопонимания. – На одной чаше весов жизни и судьбы людей… тысяч, может, миллионов. А на другой чаше твоя жизнь и жизнь самого близкого тебе человека…

Прокол. Я знал: у Лёвы нет человека, настолько ему близкого, чтобы могла возникнуть дилемма выбора. То есть, такого человека не было у него в прежней жизни, а здесь… сейчас… Я бросил взгляд на Иру. Она сидела, сложив на груди руки и закрыв глаза.

Лёва поднял брови. Проблема, как он, видимо, считал, гроша ломаного не стоила.

– При этом, – добавил я, – ты не знаешь, какое действие должен совершить, приняв то или иное решение. Ну, скажем…

Судьба мира зависит от того, что ты выберешь – перейти улицу на красный свет или дождаться зеленого. Но ты не знаешь, какой твой поступок какому твоему же выбору соответствует. Ты даже не знаешь, что судьба мира зависит от того, перейдешь ли ты улицу на красный свет.

– Глупость какая, – пробормотал Лёва и поднял на меня взгляд, в котором я, к своему недоумению, увидел неприкрытую ненависть; ошибиться было так же трудно, как не отличить красный цвет светофора от зеленого.

– Чушь! Это выбор обезьяны. Бросай монетку. Почему ты спрашиваешь меня об этом?

– Ты писал диссертацию о философских принципах квантовой физики.

– Как давно это было… – произнес Лёва с неожиданной грустью.

Он действительно сожалел о времени, когда занимался поисками философской системы в квантовых уравнениях, а не преподавал основы марксистской диалектики?

– Миша, – сказал Лёва, глядя не на меня, а на Иру со странным выражением, которое я не сразу понял, а поняв, не сумел сдержать шумного вздоха. Вот оно что…

Почему Ира не смотрела на меня? Впрочем, и на Лёву тоже.

Она сидела, закрыв глаза, а сложенные на груди руки говорили, что она мысленно отгородилась от всего мира. Но это была прежняя Ира, моя жена, помнившая себя во всех эмуляциях и в первой жизни. Да, но вспомнившая сейчас, а еще на прошлой неделе это могла быть и, возможно, была совсем другая женщина, и какие у нас с ней были отношения… что я знал об этом?

Что, собственно, произошло? Один взгляд Лёвы, напряженное ожидание Иры, и что я, черт меня дери, позволил себе вообразить?

– …и не хотят понять! – говорил, между тем, Лёва, обращаясь по-прежнему к Ире, безучастно то ли слушавшей, то ли нет.

Может быть, слушавшей, но не слышавшей. – Материальное и духовное не нужно разделять, основной вопрос философии не имеет смысла. Мы с тобой это обсуждали, забыл?

– Что-то помнится… – пробормотал я.

– Что-то! – воскликнул Лёва, посмотрев, наконец, в мою сторону, и я не понял его взгляда. Смотрел он с сожалением и обидой, но я мог ошибаться и превратно сейчас понять даже утверждение, что солнце восходит на востоке. – Ты со мной согласился! Материальное и идеальное играют одинаково важную роль, нет первичного и вторичного, материи без идей не существует, а идеальное материально по своей сути.

– Ну и что? – вяло спросил я.

– Как же! Ты говоришь – выбор. Это главная проблема.

Или-или. Ты говоришь – весь мир или мои близкие! Это не выбор, мы говорили!

Я не помнил такого разговора, но начал понимать, куда клонит Лёва.

– Не существует такого выбора! – все больше распалялся он. Лёва говорил о личном, наболевшем, облекал в слова мысли, не дававшие ему покоя. Я не знал, как они были связаны с Ирой, но определенно были. Лёва сейчас не о философской проблеме рассуждал, точнее, кричал, а о глубоко личной. Надеялся, что я пойму? – Нет выбора между вселенной и человеком, это чушь! Каждый выбор разделяется на более простые состояния, как в счетно-вычислительной машине. Сложные процессы вычислений состоят из самых простых – из выбора между нулем и единицей по заданной программе. Других вариантов нет.

Реальные альтернативы в жизни тоже состоят из множества простых. Мы их разделяем в своем подсознательном, пока не доходим до простейшего выбора: ноль или единица. Да или нет. Если тебе кажется, что ты выбираешь из десятка или сотен возможностей, это чушь – ты подсознательно упрощаешь и, в конце концов, остаешься с двумя простейшими желаниями, которые сродни инстинктам.

– Ты хочешь сказать, что выбираем не мы, а наши инстинкты?

– Инстинкты – тоже слишком сложно организованное поведение, надо опуститься еще ниже.

– Да куда ниже?

– Ты что, – с подозрением спросил Лёва, – забыл, о чем мы говорили?

Я посмотрел на Иру, она могла бы мне помочь, сказать, напомнить то, чего я вспомнить не мог. Ира молчала, веки ее подрагивали, она рассматривала что-то внутри себя.

Я неопределенно покачал головой: то ли да, забыл, то ли нет, помнил.

– На самом деле, – закончил Лёва свою мысль, которую я уже знал, но хотел услышать, – судьбы мира, стран, народов, людей, твоя судьба, моя, судьба… – он помедлил, прежде чем продолжить, – судьба Иры… все зависит от простого выбора, который ты или кто-то другой производит, не думая, как ЭВМ, переключая контакты с единицы на ноль или наоборот.

– Эффект бабочки, – сказал я.

– Какой бабочки? – не понял Лёва. Он не знал о теории хаоса, не читал работ Лоренца, Мандельброта, Либчейбра, которые в этой эмуляции могли не появиться.

Не нужно было мне выбирать, что делать. Все решено за меня. Я был конечным автоматом, гораздо более простым, чем руководившая моими поступками Точка Омега, но гораздо более сложным, чем система выбора, с помощью которой, используя меня, Точка Омега определяла судьбу Вселенной.

– Спасибо, – сказал я.

– Какой бабочки? – повторил Лёва, не услышав благодарности. Есть у человека такая способность: не слышать слова, которые он не может или не хочет понять.

– От того, что бабочка в Австралии взмахнет крылом, может случиться ураган в Канзасе, – пояснил я. – Природа – очень тонко организованная система, и случается, что ничтожные события меняют судьбу мира.

– Бывает, – согласился Лёва. – Выстрел Гаврилы Принципа, например. Чепуховое событие, но стало поводом к мировой войне. Правда, только поводом, причины лежали гораздо глубже и были очень серьезными.

Лёва, наверно, решил, что читает студентам лекцию о диалектической неизбежности исторических событий.

– Спасибо, – повторил я, и на этот раз Лёва услышал.

– За что? – удивился он.

– Так… – сказал я неопределенно. – Пожалуй, нам пора.

Поздно уже. У тебя, наверно, с утра лекция.

– О чем ты? У меня не бывает лекций с утра, а завтра вообще воскресенье.

– Неважно, – пробормотал я и протянул руку, чтобы тронуть Иру за плечо. Что-то происходило сейчас между нами – между мной и Ирой, между Ирой и Лёвой, между Лёвой и мной.

На уровне инстинктов или еще глубже каждый из нас сейчас что-то выбирал… кого-то… почему-то…

Ира поправила прическу и молча пошла в прихожую, не глядя ни на меня, ни на Лёву. Я шел следом, а Лёва за мной, и я спиной чувствовал, как он пытался понять, что произошло только что, почему ничего не значивший для него разговор был для меня так важен и почему так неожиданно закончился.

Я подал Ире куртку, и мы вышли в ночь, как два дня назад в другом мире. Как тогда, я обнял Иру за плечи, но она совсем не так, как тогда, выскользнула, остановилась под фонарем, повернулась ко мне, и я увидел ее заплаканные глаза.

– Я не хочу здесь жить! – сказала она.

Я попытался ее обнять, и она отстранилась.

– Мне, – сказала она, глядя в сторону, – плевать на все вселенные и эмуляции. Я все равно не понимаю, что это такое. Но я не могу жить, когда помню…

Она замолчала и долго переминалась с ноги на ногу, прижав ладони к щекам. Я понимал, что не должен мешать. Но и ждать было невыносимо. По улице медленно проехала машина – японка-«даяцу», в полумраке цвет ее казался зеленым, но на самом деле мог быть серым, синим и даже коричневым. Я видел эту машину прежде… конечно, видел… и водителя этого, мужчину средних лет в большой фуражке-аэродроме.

Где я мог… Нигде. Не было в Баку восемьдесят шестого года японских автомобилей, а эту модель «даяцу» стали выпускать… когда же…

Конечно, машина была другой. Скорее всего, «волга». В темноте все кошки серы. Я обернулся, чтобы разглядеть, еще слышен был тихий рокот двигателя – в ночном безмолвии звуки висели, как единственные знаки реальности, – но машина скрылась за углом, повернув в сторону хлебозавода.

– Это было в прошлом году, – сказала Ира, и слова пунктиром пронзили ровный звук затихавшего мотора.

– Что? – не понял я. В ту же секунду до меня дошло, но слово было сказано.

Ира смотрела вслед машине, а может, в ту точку пространства, куда только что смотрел я. Хотела увидеть то, что я видел?

«Почему ты выбрала меня?» – спросил я ее как-то вскоре после свадьбы, в прошлой жизни. Мы лежали в постели, прижавшись друг к другу, хотелось все знать, даже то, что знать было невозможно. «Потому что мы с тобой смотрим в одном направлении», – ответила она, не задумавшись ни на секунду, и я поразился точности ее ответа. Потом много лет – до самой моей смерти – мы смотрели в одном направлении, в одном направлении думали…

– Я должна тебе сказать…

Голос сухой, как пересыпающийся на пляже горячий песок.

Ира заговорила быстро, бессвязно, без выражения, будто робот, в программе которого записаны без толку и смысла слова, слова, слова…

– Год назад я ходила к Шихлинскому… да, который… и он сказал окончательно: детей не будет… не хотела тебе… ничего не могла… видеть, слышать… сказала потом… через неделю, кажется… когда все… не успокоилось, а случилось… тогда поехала не домой, а к Лёве… не знаю почему… думала, наверно, он твой друг, пусть сначала ему, потом легче будет сказать тебе… а может, скажет он… глупо, да… не соображала… он был дома, я не звонила… удивился… я даже не помню, что сказала… сказала ли вообще… а может, когда он увидел меня одну, без тебя… мы всегда были вдвоем… или ты один… а тут… я не знаю, как… по-моему… не помню… мы вообще не разговаривали… а потом… нет, даже потом… я боялась сказать, он тоже… раз уж так получилось… долго бродила по улицам, думала, что одна… а оказалось, мы вдвоем с ним бродили, даже не видели друг друга… как-то так… проводил до дома… и я, ты помнишь, нет, не помнишь, конечно… я сказала, что болит голова, а ты весь вечер что-то писал…

Ира всхлипнула и тихо заплакала, будто ребенок, сломавший любимую мамину вазу.

– А потом? – спросил я, подождав, пока она успокоится. – Вы больше не…

– Да, – сказала Ира, переместив меня в другой мир, где я ни за что не хотел бы оказаться и где никогда не был в прошлой жизни. Не могло такого быть. Я знал Иру. Свою. Ту. Не эту. Но ведь это – она. Моя. Та самая. Только память еще…

– Несколько раз, – сказала она. – Как наваждение. Я не хотела, но почему-то приходила… он даже не звал меня… сама… не знаю, что это… с тобой ходила редко, ты помнишь… извини, не помнишь, конечно… ты чаще ходил к нему один… я днем, когда у него не было лекций… ты вечером…

Вот почему Лёва смотрел на меня таким отчаянным взглядом.

– Я не хочу здесь быть! – Ира прошептала эти слова, но они прозвучали так громко, будто она их выкрикнула во весь голос.

Мне показалось, что от ее крика звезды вздрогнули, и какая-то из них упала, сверкнув над крышами. – Я не хочу себя такую! Возьми меня отсюда!

У меня зуб на зуб не попадал, я начал дрожать, будто на улице стоял адский холод. Мне не хотелось жить – не здесь, а вообще. Я не хотел, чтобы существовал мир, где моя Ира…

В сознании промелькнула и спряталась мысль, что сейчас, возможно, решается не только моя судьба. К реальности эта мысль не могла иметь никакого отношения. В реальности была только Ира, стоявшая передо мной со стиснутыми ладонями. В реальности были только ее взгляд и ее память, принадлежавшая не ей, но и ей тоже. В реальности был мой друг, меня предавший, моя работа, которая не имела – я это знал – никакого смысла. В реальности были звезды над головой, смотревшие на меня с насмешкой. Я видел, как они издевательски усмехались, и слышал слова, звучавшие, конечно, в моем мозгу и нигде больше, но от этого не становившиеся менее значимыми:

«Бабочка взмахнет крылышком, и Вселенная, вздрогнув, закончит, наконец, цикл эволюции».

«Я не хочу здесь быть!»

Значит – нигде. Потому что во множестве эмуляций есть такие, где случилось худшее, чего я представить не мог. И такие, где худшее еще не случилось, и нам с Ирой пришлось бы пережить беды не в навязанной памяти, а в реальности. И еще есть эмуляции, где все с нами хорошо, но количество несчастий в мире зашкаливает за верхние пределы человеческих возможностей.

И великое множество эмуляций, где все замечательно и с нами, и с миром, золотой век, но как их найти среди бесчисленного количества миров, если по законам вероятности оказаться в худшем мире куда легче, чем в лучшем?

«Я не хочу здесь быть!»

Ира прижалась ко мне всем телом, ее тоже бил озноб, в этом мире было холодно, как не бывает в лютую антарктическую зиму.

Я должен был взмахнуть крыльями и вызвать ураган. Ураган пронесется по всем эмуляциям, и они обрушатся, как обрушивается непрочное строение. Вселенский квантовый компьютер завершит, наконец, свое вычисление, и Вселенная схлопнется, мир провалится в точку, в сингулярность, и все начнется сначала, и когда-нибудь через миллиарды лет кто-то, похожий на меня, и кто-то, похожий на Иру, родится на планете, похожей на Землю, в стране, похожей на Советский Союз… Это будем не мы, потому что ничто не повторяется, хотя должно повториться в программах конечных автоматов.

Взмахнуть крыльями… Что-то я должен был сделать. Сейчас, пока во льду не застыли мысли.

Разве от мыслей зависит выбор? Любое решение принимается там, где нет сознания, а только инстинкты и квантовые законы, позволяющие миру существовать в почти бесконечном числе разных вариантов.

Бабочка взмахивает крылышками, и наступает утро, встает солнце…

…мы смотрим друг на друга, и нет больше ничего…

…мимо проезжает машина… «даяцу»… разве их уже выпускают? Где-то я видел этот автомобиль… не вспомнить…

Машина медленно сворачивает к хлебозаводу…

Дежа вю.

Я перепугался – как никогда в жизни. Это был ужас перед небытием, потому что, если исчезнут эмуляции, исчезнет все. Вселенная перестанет быть. Сожмется в кокон. В точку. В сингулярность.

И произойдет новый Большой взрыв.

Сейчас.

Я прижал к себе Иру, я целовал ее заплаканные глаза, я целовал ее ледяные губы, я гладил ее растрепавшиеся волосы, я принял в себя все ее памяти, смешал со своими, и в том, что получилось, попытался разглядеть мир, где нам было хорошо. Лучший из миров.

«Я люблю тебя».

Это сказал я? Ира? Мы вместе?

Слова не прозвучали, они были всегда.

* * *

– Что? – переспросил я, не расслышав последних слов Яшара. Что-то промелькнуло в памяти, будто бабочка взмахнула крылом…

– Я говорю: надо пересчитать спектры «Ариэля» для стандартного диапазона, иначе нельзя сравнивать интенсивности.

– Конечно, – я пожал плечами. – Только и без пересчета видно, что точки лягут ниже кривой. Нет там скрытой массы.

– Может, и нет, – задумчиво произнес Яшар. – В этом конкретном скоплении. Но в восьми других есть, и небольшая корреляция реально существует.

– Существует, – согласился я. – Чем больше число галактик в скоплении, тем больше расхождение в величине масс.

– И если продолжить кривую… – Яшар не стал заканчивать предложение.

– Тогда в масштабе Вселенной величина невидимой массы достигнет примерно двадцати процентов.

– Маломассивные звезды, скорее всего, – заключил Яшар. – Или нейтронные, но менее вероятно. Пожалуй, это можно опубликовать в «Астрономическом циркуляре». На большую статью не тянет – слишком мало точек и вывод плохо аргументирован.

– Сейчас напишу страничку, – согласился я.

Не успел. За машинку сел Абдул перепечатывать квартальный отчет. Писать от руки не хотелось, все равно потом печатать и править. Я сел за свой стол, положил перед собой графики и не то чтобы задумался… Странное возникло ощущение – будто я здесь и не здесь. Закрыл глаза, и показалось… Пожалуй, я слишком мнителен – просто круги на оранжевом фоне, но в кругах почему-то…

Женщина? Лицо… Руки… Незнакомая. Видел, наверно, в каком-нибудь журнале. В «Огоньке», может быть? Пришло на память имя: Лиля. Я не знал женщины с таким именем.

Стук клавиш стих, Абдул вынул из каретки отпечатанный лист и кивнул мне: иди, мол, машинка свободна.

На столе шефа зазвонил телефон.

– Тебя, – сказал Яшар, подняв трубку. – Жена.

– Миша, – Ира говорила тихо, и я плотнее прижал трубку к уху, – у нас собрание переводчиков, я задержусь. Ты заскочишь за хлебом по дороге домой?

– Конечно, – сказал я. – Круглый брать или кирпич?

– Какой захочешь. Лишь бы свежий.

– Ирочка, – я так и не понял, почему задаю этот вопрос, – ты не знаешь, кто такая Лиля? Вспомнилось имя, вроде знакомое…

– Не помню. А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. Мелькнуло в памяти. За хлебом зайду, конечно.

И еще Женечку нужно на кружок.

– Она с Наргиз и ее мамой пойдет, они уже договорились.

– Замечательно, – пробормотал я и положил трубку.

Заметку в «Циркуляр» я сочинил быстро. Правда, над заключительным абзацем просидел до пяти. Ограничиться фактом обнаружения невидимой массы в восьми скоплениях галактик?

Или дать кривую корреляции? Упомянуть, что пятая часть массы Вселенной может быть не видна? Шеф прав: слишком мало точек и слишком велики ошибки измерений.

Лиля. Откуда мне знакомо это имя?

Поговорю с Лёвой. Конечно, он приплетет инкарнации, его любимая тема. Пунктик у человека: преподает марксистскую диалектику, а увлекается индуизмом, и ведь получается у него совмещать несовместимое. Он и Юнга в прошлом году откопал, издание двадцать шестого года. «Лиля? – скажет Лёва. – Это у тебя из подсознательного. Может, твоя жена в прежней жизни?» А я отвечу: «Ты же говорил, что в прежней я был адмиралом Нельсоном, и жену мою звали Эммой. Может, Лиля – из будущей инкарнации?».

И оба мы посмеемся, потому что, если о прошлых жизнях индуисты что-то знают, то о будущих не знает никто.

Я сложил бумаги в портфель, защелкнул замочек, надел плащ и пошел к выходу. Уходил последним, в коридоре было тихо, сумрачно, и на лестнице, когда я спускался, промелькнула тень. Как призрак. Отсвет чего-то.

На автобусной остановке было много народа, и я пошел к метро. От конечной станции до дома долго идти пешком, но все равно приду раньше Иры. Нарежу хлеб, поставлю на плиту ужин.

Вспомнил, как мы познакомились: я бежал за автобусом, Ира вышла на проезжую часть…

Странная вещь – память. Вспоминаются иногда события такие далекие во времени… будто инкарнации. Как-то я читал фантастический рассказ о человеке, помнившем свое будущее. Помнил ли он собственную смерть?

Какие нелепые мысли лезут в голову после рабочего дня.

В метро тоже была толкотня. Я стоял, прижавшись лбом к стеклу дверей, поезд с ревом несся в темноте тоннеля, и редкие фонари прорезали мрак яркими болидами. В каждом мне почему-то виделись лица людей, которых я не помнил, но откуда-то знал. Лиля… Вова… Типлер… Кто такой Типлер?

Поезд вынырнул в слепящий неоновым светом зал станции «Нариманов», и во вспышке я почему-то увидел человека, лежавшего на высокой кровати, покрытого по шею простыней и смотревшего мне в глаза взглядом, говорившим так много, что понять было невозможно. Видение исчезло, и, прижав к боку портфель, я потопал в толпе пассажиров к выходу из метро.

На площади перед кинотеатром громко работало радио, передавали что-то о пленуме, называли фамилию Горбачева. Я спешил домой, чтобы разогреть ужин к приходу Иры. Потом вернется с занятий Женечка, и мы сядем смотреть телевизор. Не пленум, конечно. По второй московской программе покажут старый хороший фильм «Три плюс два».

Типлер… Лиля… Вот еще слово вынырнуло: «эмуляция». Наверно, подсознательно сложил эволюцию с симуляцией.

Может, все-таки сделать большую статью о невидимой массе? Рецензент в «Астрономическом журнале», конечно, зарубит, слишком ненадежная аргументация, я и сам знал. Но ведь… делай что должно, и будь что будет.

Кто я такой, чтобы рассуждать о судьбе Вселенной? Тварь дрожащая или право имею?

От этой мысли мне стало весело. Надо будет спросить у Иры, что может означать странное слово «эмуляция». Она переводчик, это слово могло ей встречаться.

А о Лиле спрашивать не стану.

ВИКТОР МАЛЬЧЕВСКИЙ

Черный квадрат

Рассказ

История живописи и все эти Врубели

перед такими квадратами – нуль!

Михаил Гершензон, русский историк культуры, философ, публицист

В мастерской было холодно. Так холодно, что разбавленные скипидаром масляные краски застывали в считанные мгновения. Осень 1915 года в Петрограде, который все еще по старой памяти величали Питером, выдалась чрезвычайно промозглой. С утра до вечера моросил мелкий дождь, временами срываясь на серый снег. Выходить на улицу не хотелось ни под каким предлогом.

Казимир Северинович отошел от холста и приложил застывшие ладони к горячему стакану с чаем. По пальцам пробежала приятная истома. Потускневший подстаканник сорвался с места, оставляя после себя на истертой поверхности кирпича угасающий влажный след. Художник отхлебнул и шумно и с удовольствием выдохнул горячий воздух.

Насладиться чаепитием в одиночестве не удалось. Провисшая на петлях дверь отворилась, издав неприятный шаркающий звук, и вместе со студеным воздухом пропустила внутрь комнаты соседского белокурого парнишку – сына прачки Агафьи. Мальчик с размаху бросил школьный портфель на подоконник и кинулся в объятия хозяина.

– Дядя Казимир! – крикнул он, хватая художника за пестрый от красок халат. – Порисуем сегодня?

Мужчина усмехнулся, глянул вниз на забавного мальчугана и взъерошил ему волосы.

– Хорошо, Вовка, порисуем.

Дверь снова шаркнула, теперь из-за нее показалась бородатая физиономия дворника. Он заприметил тщетно пытающегося скрыться в подолах халата мальчишку и сквозь нахмуренные кустистые брови устремил на того строгий взгляд.

– А ну, кыш, стервец! – гаркнул дворник и принялся качать бородой из стороны в сторону. – Ишь ты, каков! Думал, я не замечу!

– Оставь, Степан, – властным голосом парировал хозяин. – Пусть побудет. Он мне не в тягость.

Дворник замялся и нервно кашлянул.

– Ну, как хотите, воля ваша… Но все равно, пускать этих вот… – он вновь бросил злобный взгляд на Вовку… – пускать этих… шустрых… не велено.

– Ладно, иди уж, – художник улыбнулся, – застращал мальца совсем.

Дворник хмыкнул и, погрозив напоследок пацану кулачищем, исчез за дверью.

Мужчина присел на корточки и спросил:

– Ну, дружок, что будем рисовать сегодня?

Мальчик пожал плечами, прищурился и с надеждой вымолвил:

– Может, аэроплан?

– Аэроплан уже был.

– Тогда паровоз! – Но тут же у мальчика округлились глаза, и он громко выпалил: – Нет!.. Кавалерию!

– Послушай, Владимир. Все это мы уже рисовали. Давай попробуем нарисовать, м-м-м… – художник в задумчивости посмотрел вокруг. – О!!! Я хочу, чтобы ты изобразил, положим, вид из своего окна.

– Вид из окна? – мальчик удивленно посмотрел на живописца.

– Ну да, – художник выпрямился, отложил кисти, убрал в сторону палитру, аккуратно вынул из крепежей холст и, не глядя на парнишку, спросил: – У тебя же есть дома окно?

– Е-е-есть, – растерянно протянул Вовка.

Художник на мгновение обернулся.

– Вот и хорошо. Нарисуй мне, что ты видишь в своем окне.

Тем более сегодня будем рисовать масляными красками.

Разгребая искореженные тюбики, Казимир Северинович вытащил новый холст и принялся прилаживать его к мольберту.

Мальчик облизнул губы и дернул мужчину за оттопыренный карман халата.

– Можно мне посмотреть? – произнес он вкрадчиво, пристально наблюдая за размашистой радугой смешанных красок.

– Измажешься ведь, – улыбнулся мастер.

– Пусть.

– Ну, тогда держи… Только аккуратно смотри!

Художник протянул мальчугану палитру и довольно улыбнулся, заметив, как у того заискрились глаза.

Вовка поднес краски к носу и с наслаждением втянул воздух.

Резкий запах скипидара вынудил скривиться и отпрянуть.

– Поди, не знал, что форма и содержание – разные вещи?!! – засмеялся мужчина и похлопал мальчугана по плечу. – Привыкай, дружок. Не все то золото, что блестит.

Потирая нос, Вовка вернул палитру хозяину, быстро заморгал и произнес:

– Порисуем, дядя Казимир?

Художник кивнул:

– Ну, так я уж и приготовил все.

Мальчик, тщательно перебрав кисти, вооружился тонкой, изящной. Остальные вернул художнику. После чего подошел к обработанному белилами холсту и занес над ним кисть.

– Может, краску возьмешь для начала, – подсказал на ухо Казимир Северинович.

Вовка встрепенулся и опустил взгляд на палитру, по поверхности которой жирными разноцветными зигзагами расцвела свежая лоснящаяся краска.

Он осторожно погрузил в нее кисть, затем, неловко стряхнув прилипший сгусток, снова застыл перед холстом.

– Ну что, дружок, начинай, – подбодрил мастер.

Мальчик облизнул губы и начал аккуратно выводить линию за линией.

Мужчина стоял за его спиной и допивал остывший чай. На его лице блуждала умиротворенная улыбка.

Рисование не отняло у юного художника много времени.

Когда он закончил и повернулся к мастеру, то застал того в несколько неожиданном виде: Казимир Северинович внимательно смотрел на полотно, озадаченно разминая подбородок.

Полотно было пестрым: яркое солнце щедро одаривало теплом цветущие берега, омываемые лазурными морскими водами. А над бушующими волнами летала крупная чайка.

– Ты ж вроде бы не на море живешь, а, Вовка?

Мальчик насупился.

– Дядя Казимир, но вы же сами просили нарисовать вид из окна.

– Вот именно, – художник принялся снимать холст с мольберта. – Из твоего окна, Володя.

Парнишка кивнул:

– Ну вот я и нарисовал!

– Что нарисовал?!! – меланхоличный по своей природе художник немного занервничал.

– Вот! – настойчиво повторил мальчик, указывая на свой рисунок. – Это я вижу в своем окне каждый день.

– Этого не может быть!!! – повысил голос Казимир Северинович. – Ты живешь здесь, в Петрограде, и у нас нет ни синего моря, ни южного солнца.

Живописец вздохнул, пытаясь успокоиться.

– Зачем ты меня обманываешь?

Вовка обиженно посмотрел в глаза человеку, которого он считал своим другом.

– Я вас не обманываю, – мальчик всхлипнул. – Это мое окно.

Требовалось срочно менять тему.

– Ну, хорошо, пусть так, коли тебе больше нравится морской пейзаж. Давай теперь разберем недостатки.

И художник принялся за работу.

«И все-таки странно, – думал он. – Мальчик явно не был на море, но рисунок весьма натуралистичен. Написано хорошо, с фантазией и никакой тебе там мальчишеской пиф-паф тематики. Техники, понятное дело, нет, но пейзаж сбалансирован, композиционно выдержан. Все точно, словно с натуры писано».

После того как явные недостатки «шедевра» были обозначены и устранены, Казимир Северинович предложил юному коллеге забрать холст с собой. Вовка обрадованно схватил свой рисунок, но сразу, еще в дверном проеме понял, что тащить его будет неудобно.

Из мастерской вышли вдвоем. Художник нес школьный ранец, а Вовка горделиво вышагивал с холстом, прикрываясь им, как щитом.

По дороге художник все думал об окне с видом на море. Он давно не был в южных краях и совсем уже забыл о притягательной силе соленых теплых вод и жаркого солнца. Как хотелось сейчас, в этот промозглый питерский день, оказаться там, по ту сторону Вовкиного окна. Так сильно хотелось, что Казимир Северинович непроизвольно ускорил шаг.

Миновав метров сто, повернули за угол. Ступая в глубокие лужи, вошли в проулок, по диагонали пересекли небольшой мрачный дворик и за очередным обшарпанным углом уткнулись в разбитую дверь, в которую Вовка настойчиво и привычно постучал носком своих массивных ботинок.

Дверь отворила женщина средних лет со строгим и усталым выражением лица. Но, заприметив рядом с сыном гостя, заулыбалась и пригласила войти.

Мрачный длинный коридор встретил Казимира Севериновича затхлым запахом горелых сковородок, гнилой древесины и свежевымытых полов. Женщина, бесконечно извиняясь за беспорядок, отставила ржавое ведро с мутной водой в сторону и предложила следовать за ней. Однако Вовка успел пробежать вперед и уже протискивался в двери самой дальней комнаты.

Казимир Северинович точно не знал, почему он не отдал рюкзак Володиной матери на пороге и не отправился обратно, а неожиданно для себя принял приглашение и теперь ступает по коридору незнакомой квартиры. Не знал, хотя догадывался.

Ему все еще не терпелось выглянуть в Вовкино окно. Он стыдился этой мысли, отчетливо понимая, что все его теперешние ожидания – сущий бред и никакого моря за окном в этих трущобах быть не может. Между тем, что-то такое далекое и давно утерянное звало и тянуло, убеждая в обратном.

Переступая вслед за мальчиком порог комнаты, художник ощутил, как тяжело и часто стучит его сердце, он был готов перепрыгнуть замешкавшегося на входе Вовку и кинуться к этому чудесному окну.

Когда же Казимир Северинович все же вошел и стремительно оглянулся по сторонам в поисках чуда, то в темной крохотной комнатке, освещенной тусклым светом закопченной лампы, он вообще не обнаружил окон. А когда присмотрелся, то заметил промеж двух сколоченных из грубых досок шкафов темные ситцевые занавески. В следующее мгновение он оказался перед ними и с силой рванул их в стороны.

Сквозь мутные стекла небольшого окна на расстоянии вытянутой руки густой копотью чернела стена дома напротив.

Ничего сверхъестественного не произошло. Все было так, как и должно было быть. Но на душе вдруг стало тоскливо и горько.

Казимир Северинович смотрел на черный квадрат в окаймлении облупившейся белой рамы и все глубже погружался в мутные тоскливые мысли. Его потревожил тихий голос Вовки, о котором он уже и думать забыл.

Мальчик робко произнес:

– Дядя Казимир, теперь вы видите?

Художник опустил печальные глаза на ребенка. Мальчик смотрел в окно, и на его восторженном лице играла кроткая улыбка.

Взгляд Казимира Севериновича снова проник сквозь мутные оконные стекла, и через какое-то время художник так же тихо произнес:

– Да, Володя, теперь и я вижу море.

Эпилог

Спустя четыре месяца на последней футуристической выставке «0.10» среди тридцати девяти картин, выставленных Казимиром Малевичем, на самом видном месте, в так называемом красном углу, где обычно располагают иконы, висел «Черный квадрат».

До сих пор эта работа считается одной из самых гениальных в мире авангардистского искусства.

АНДРЕЙ МАЛЫШЕВ

Горбатого…

Рассказ

«О, donner Wetter, опять день начинается с убийства», – без особого сожаления и раскаяния подумал Клоц.

Клоц Херман – выходец из старого рода бюргеров земель Северного Рейна-Вестфалии. Высокий, поджарый, отметивший свое пятидесятитрехлетие, аккуратный до педантичности, всегда идеально выбритый, с зачесанными назад редкими седыми волосами, с тонкими чертами лица, в белоснежной футболке с миниатюрной вышитой эмблемой института на груди и в шортах цвета национального флага, бежал по извилистой лесной тропе.

Закрепленный на бедре органайзер мягко завибрировал, приятный женский голос сообщил, что в Берлине ровно восемь пополудни. Заиграла музыка Рихарда Вагнера.

Худая высокая фигура немца мелькала в тени между деревьями. Окропленные росой кроссовки упруго ступали по лесной тропе, усеянной сосновыми иглами. Сырые стебли хлестали по ногам, футболка на спине и груди взмокла от пота.

За кряжистым дубом он свернул направо и, перепрыгивая через корни, побежал по склону. Под подошвой опять хрустнула улитка.

– Надо же, десять кругов, бывает, отмотаю ни одного слизня, а тут повылезали. Четвертый круг – и уже второй.

Хотя Клоц знал, что улитки, комары, птицы, населяющие его иллюзорный мир, – неживые, звук раздавленного брюхоногого моллюска коробил.

После десятого круга, весь мокрый, тяжело отдуваясь, он перешел на шаг, умная машина плавно уравняла скорость дорожки и уменьшила гравитацию, струя сухого теплого воздуха с ароматами луговых трав волной прошла по телу. Клоц просмотрел бегущую строку проекционного счетчика: вес, пульс, сгоревшие килокалории, потерю жидкости, углеводов – и остался доволен.

«Интересно, сколько этот медведь еще проспит?» – он взглянул на ряд часов под потолочной панелью. Стрелки на циферблате с надписью «Берлин» показывали восемь тридцать. И это тоже являлось частью конфликта – коллега из Новосибирска существовал по московскому времени.

«Чего захотел: MSK-1 “ни нашим, ни вашим”! Перебьется, в чужой монастырь, как у них говорится, со своим гроссбухом, как правило, не суются, – думал Клоц, – сейчас затрещит его идиотский будильник и напугает Фокси. Месяц, месяц не может привыкнуть к распорядку, хотя бы постарался, размазня».

Клоц сошел с беговой дорожки, выключил натурализатор пейзажей и отстегнул напульсник с датчиками. «Завтра отправлюсь в Грац, давно не топтал сочную травку Нижней Саксонии, и надо бы увеличить нагрузку, икроножная мышца дряхлеет», – пообещал он себе и направился в стерилизационный бокс, облицованный санитарным пластиком, от яркой белизны которого резало глаза.

Он коснулся пальцем стены, миниатюрный шлюз бесшумно сдвинулся, на платформе выехала прозрачная колба с дезинфицирующим раствором, на дне коей покоился дезодирующий дроид. Из углубления Клоц достал серебряный пинцет, подцепил робота размером с горошину, встряхнул и пристально вгляделся в устройство. Раньше, буквально месяц назад, он бы, не задумываясь, запустил «уборщика» в рот и позволил вычистить зубы, но теперь на станции поселился этот неряшливый, безалаберный русский.

С подозрением и легкой брезгливостью Клоц всматривался в блестящую хромированную капсулу. От мысли, что дроидом мог попользоваться коллега, по спине побежали мурашки.

«Конечно, на до отдать должное, русский на орбите безвылазно уже третий год, довольно-таки продвинутый в своей области товарищ и авторитетен в научных кругах, но это не значит, что ему позволено пренебрегать моим личным пространством, моими желаниями, нарушать распорядок, тем более, он у меня в гостях, а не наоборот. Понимаю, в мыслях он постоянно погружен в работу, со мной тоже порой подобное случается, но нельзя быть таким рассеянным и опускаться до скотской неряшливости».

Почистив зубы, Клоц сплюнул дроида в колбу, платформа бесшумно ушла в нишу.

Выпускник Берлинского института кайзера Вильгельма прошел в обмывочную камеру. Тщательно оглядел герметичную сферу, пронизанную форсунками для распыления воды и капельницами с моющими средствами. Зеркальная поверхность сияла чистотой. На этот раз немец не обнаружил «дедушкиных» семейников, случайно, как говорит коллега, забытых им на сиденье.

Сам Клоц пользовался одноразовыми эластичными изделиями микронной тонкости, пропускающими воздух и выводящими влагу с поверхности тела. Они растворялись и со струями воды попадали в утилитарный расщепитель. Стопка новых изделий под номером 117, которые дикарь с «Союза» называет трусами, хранилась в скрытой нише рядом с сушильной камерой.

«И юмор у этого паяца какой-то плоский, совершенно не интеллектуальный – все о бабах да о пьяных мужиках. И борода ему подстать: он как дикий сакс, или скиф, или сфинкс, черт его знает кто. А ужасный шрам над бровью! Когда он смеется или потеет, рубец словно наливается кровью. Вряд ли стукнулся, как говорит, на испытаниях гравитатора, подозреваю – последствия пьяной драки».

Сухой, чистый, благоухающий, Клоц покинул стерилизационный бокс. «Может, успею перекусить, пока русский спит?» – робкая надежда подала слабые признаки жизни. Хотя он не слышал трескотни механического будильника, внутренний голос подсказывал, что обычно в это время русский встает и прямиком, шлепая голыми ступнями по начищенному до блеска полу, игнорируя латексные шлепанцы, направляется в туалет. «И, наверное, опять забрызгает все приборы. Какой-то он не от мира сего – угловатый, неловкий. Тьфу».

Уповая на случай, Клоц заглянул сквозь стеклянную дверь в столовый блок. Створка холодильной камеры была приоткрыта. Что-то внутри агрегата мешало ей плотно закрыться. «Надо же, даже автоматика не спасает, самозакрывающаяся дверь не в силах совладать с безалаберностью. Ведь продукты испортятся и холодильник тоже. Неужели так трудно пододвинуть термос или что там?», – страдал Клоц.

Стеклянная дверь сдвинулась, и немец с мрачным лицом шагнул в столовую. Костылев сидел за длинным столом в одних трусах, нечесаный, немытый, и уплетал за обе щеки бутерброд с толстым слоем биоконсерванта. Стол вокруг покрывали хлебные крошки. Он что-то бубнил себе под нос и черкал карандашом в своем истрепанном блокноте.

«А где робот? Ведь я приказал Фокси не отставать от этой гадины. Как только русский проснется, следовать по пятам и подтирать за ним дерьмо». Клоц сдержался и голосом, казавшимся ему дружественным, спросил:

– А где Фокси?

– А… – вздрогнул Костылев, – доброе утро, коллега, – на хорошем английском поприветствовал он Клоца, – почем мне знать, где шустрый надоедливый робот, быть может, блуждает где-то во тьме, например.

– Хорошо, коллега, я проверю, и не забудьте смести со стола крошки, – Клоц направился к выходу, по пути свернул к холодильнику и демонстративно громко хлопнул дверцей.

– Куда же ты, Герман? Давай позавтракаем вместе, обсудим дела, пообщаемся, так сказать, без галстуков в неформальной, так сказать, обстановке, – смущенно крякнул Костылев.

– Нет, спасибо, дела мы обсудим у меня в кабинете в девять часов ровно по берлинскому времени. И смотрите, коллега, не опаздывайте, как в прошлый раз.

– Да, да, – поспешил ответить Костылев, снял очки и принялся протирать линзы парчиной широких трусов, – постараюсь, Герман.

Клоц скрипнул зубами, он ненавидел, когда русский переиначивал его фамилию. Он вышел в коридор и включил наручный коммутатор:

– Фокси, ты где?

– Судя по излучению, где-то в реакторном отсеке, точнее не могу сказать, – отозвался голосом робота динамик.

– Как ты там очутился, donner Wetter?

– С господином Костылевым ехал в лифте, потом погас свет, он вышел, а я остался. Я ничего не вижу.

– Включи пеленг, сейчас приду.

Он нашел Фокси с заклеенными пластырем камерами, блуждающего по реакторному отсеку, то и дело с глухим стуком натыкающегося на оборудование.

– Фокси, кто это сделал?

«Дурацкий вопрос, кто это мог сделать кроме дикаря из Красноярска». Клоц принялся нервно отдирать пластырь от линз.

– Не знаю, после того как мы зашли в лифт с господином Костылевым, у меня сначала вышел из строя правый, затем левый окуляр.

– Черт бы подрал этого русского. Ай! – Клоц вскрикнул и палец с обломанным ногтем сунул в рот.

– Свинья эдакая, – прошипел он в гневе, – такое терпеть нельзя.

Клоц быстрым нетерпеливым шагом, подпрыгивая на носках, направился к лифту, следом скользил робот, на правом окуляре все еще оставалась наклейка из пластыря.

– Все, с меня хватит. Извольте, дорогой Иван Федорович, перейти на свой корабль. Наши эксперименты почти завершены, осталась рутина. Копию карты и отчета отправлю по шестому служебному каналу. Fischkopf[3], это невыносимо.

Не встретив сопротивления и возражений, Клоц припомнил все проступки коллеги за тридцать дней общежития, начиная с последней выходки с Фокси. Он сильно нервничал, откинув голову назад, трясся, редкие седые волосы вздрагивали. От переизбытка чувств Клоц стал заикаться и перемежать английские слова с немецкими. Он все больше воспламенялся, чувство справедливой ярости кипело и росло, как верховой пожар при сильном ветре. Его лицо с аристократическими чертами искривилось. Он вцепился в край стола, словно боялся не утерпеть и вцепиться в горло ненавистному ему человеку.

Иван Федорович жевал бутерброд, запивая чаем, который заваривал в гильзе термального колокола, отсыпая понемногу из бумажного кулька, принесенного контрабандой на «Союз».

– У вас axel schweis[4], фу, – наконец закончил Клоц речь, тяжело дыша, глядя на Костылева слезливыми широко раскрытыми глазами.

– Что ты взбеленился, Герман…

– И не называй меня Герман, у меня есть… – Клоц затряс пальцем, его лицо побагровело еще сильнее.

– Дорогой Клоц, я не собираюсь с вами ругаться и спорить.

Кто-то умный сказал: «Спор начинается с недоразумения. Переходит в ожесточение и заканчивается остервенением». Агентство поставило нам задачи, определило цели, давайте лучше сконцентрируемся на работе, а не на разных там финтифлюшках.

– Спор? Я с вами вовсе не спорю, уважаемый Ekelbratsche[5], я вам открытым текстом говорю – не хочу вас больше видеть. И никакие это не финтифлюшки.

– Ой, – Костылев скривил лицо, словно съел лимон, отложил недоеденный бутерброд и встал из-за стола, – ты, Герман, мертвого поднимешь из могилы.

– Не называй…

– Знаю, знаю, чистоплюй Херман, я ухожу. А ты переведи дух и выпей валерьяночки.

– Да, вот так, и не забудь взять трусы с опреснителя.

– Пошел ты, – буркнул напоследок Костылев, закрыл блокнот и с испорченным настроением покинул столовую.

Его никто не провожал, кроме Фокси с полотером наготове.

Перед тем как сомкнулись створки лифта, Костылев смачно плюнул на пол и помахал в камеру. Клоц фыркнул и отвернулся от экрана.

– Geh deiner Wege[6], – пробормотал он.

«Союз» отстыковался и ушел в прыжок.

В час ночи следующего дня станцию крепко встряхнуло, вспыхнули аварийные лампы, все, что лежало незакрепленное, попадало, в том числе и Клоц с кровати. Первая мысль: «Столкновение с метеоритом» – ввергла в шок, цифры на мониторах выплясывали dance allemande[7], но после краткого общения с бортовым компьютером и проверкой системы живучести станции Клоц немного успокоился.

Он запросил центр управления полетом. Ответа не последовало. Еще около часа возился с системой связи, пытаясь ее восстановить, прежде чем убедился, что оборудование исправно.

В тщетных попытках он перепробовал все возможные каналы, в том числе и аварийный. Земля молчала.

Ничего не понимая, сбитый с толку, Клоц встал с кресла и, вытирая испарину со лба, подошел к иллюминатору. Он не сразу заметил, что с небосвода исчезла планета.

Долго не мог осмыслить происшедшее, тысячу раз проверял координаты и выдвигал множество различных версий. Луна, Сатурн, Юпитер и прочие планеты Солнечной системы были на месте, не хватало только одной – Земли.

Когда миновал первый затяжной шквал осознания жестокой действительности, Клоц начал судорожно соображать, что же могло произойти? Почему нет Земли, и как ему жить дальше?

Сутки напролет просматривал на мониторе научные трактаты и статьи, выискивая причины и вырабатывая версии, потом в задумчивости бродил по коридорам станции, вдруг сразу ставшей пустынной, неуютной. Коммуникационная система в автоматическом режиме вызывала базу и подавала сигнал бедствия.

На панорамном иллюминаторе Клоц закрепил голограмму, где виртуальная планета вновь занимала свое место в системе.

Забросил научную работу (кому теперь это надо), часами слонялся по станции, раз сто за день проверял данные сканеров и пеленгаторов. Подолгу слушал космос, нацепив наушники, неподвижно сидя в кресле пилота.

Однажды он подошел к зеркалу в стерилизационном боксе.

Из отражающего элемента на него глянуло заросшее, худое лицо с воспаленными глазами. Глядя на бороду, Клоц подумал о русском и со всех ног кинулся в рубку. От радости он не мог вспомнить его имя.

Оказавшись внутри, дрожащими руками набрал запрос о траектории прыжка «Союза» и его позывные. Сердце трепыхалось в томительном волнении, пальцы с изгрызенными ногтями нервно сжимали микрофон.

– Ну, давай чертов Иван, свинья ты эдакая, отзовись, – бубнил Клоц, вслушиваясь в трескотню космоса.

Ничего. «Союз» ушел из квадрата после серии прыжков в неизвестном направлении.

* * *

После взрыва Костылев попытался связаться со станцией. Но апокалипсис застал его на активной фазе прыжка и изменил траекторию. Затерявшись в космосе, физик-ядерщик не мог определить свои координаты. Исчезновение Земли повергло его в шок.

Он достал припрятанную для подобного случая бутылку водки и выпил, но от этого легче не стало.

Костылев подолгу сидел в рубке, вглядывался в кристалл холодного космоса и курил. Он вспомнил чью-то шутку: «Я не боюсь смерти, я просто не хочу при этом присутствовать», – и она ему понравилась. Какова будет его смерть, найдет ли его душа дорогу к своим и не сойдет ли он с ума, прежде чем преставиться.

Иван Федорович часто вспоминал семью, которой не стало.

Как и многие миллионы людей, они исчезли в одночасье. Вспоминал город, друзей, знакомых… Вся его жизнь превратилась в сплошной поток воспоминаний с берегами из тоски и скорби.

Он развернул огромный парус из сплава легких и крепких металлов, улавливая космический ветер, направил корабль по спирали, с каждым витком расширяя зону поиска. Год за годом он прочесывал космическое пространство, вероятность оказаться на координатах Земли была ничтожно мала, но что еще ему оставалось делать?

Жутко испугался, когда однажды корабль тряхнуло и заскрежетали стыковочные замки. Из шлюза в облаке дезинфицирующего пара вышло сгорбленное существо с впалой грудью, с воспаленным взглядом. Сердце Костылева на миг остановилось, больно ударило в ребра, защемило и, словно маховик, со скрипом провернувший вкладыши, забилось снова. Он узнал Клоца Хермана.

* * *

При виде голограммы, прикрепленной к панорамному иллюминатору, у Ивана Федоровича на глазах навернулись слезы. Он долго стоял у стеклянной стены и всхлипывал, глядя на родную Землю.

Они пили шнапс «Киршвассер» с кубиками льда и любовались голубой планетой. Костылев наотрез отказался уходить в столовую, и всю снедь перетащили на капитанский мостик.

За семнадцать лет они потеряли навык быстрой речи, позабыли большую часть английских слов. Неумело разговаривали, разбавляя предложения мычанием и эканьем. Отчаянно жестикулировали, выжимая смысл из корявых фраз.

Едва умещаясь на беговой дорожке, уселись на тропинке под сенью столетних вязов парка «Баварский лес» и там продолжили по очереди прикладываться к бутылке, не обращая внимания на подрагивающую голограмму.

Горевали, перебивая друг друга, рассказывали, как тяжело пришлось им в эти семнадцать долгих лет, когда вдруг лишились родины. Костылев называл немца «земляком», а Клоц его «камрадом». Каждый брал на себя вину за давнюю ссору. Они не могли наговориться, маленькая радость временно затмила большое горе, только под утро, пьяные и счастливые, свалились без сил.

* * *

С раскалывающейся головой, разваливающимся телом Клоц отстегнулся и поднялся с кровати, его тошнило. Каждое движение болью отзывалось в голове, немец жмурился, и его здорово шатало.

Очутившись в помывочном боксе, стянул отяжелевший памперс и бросил в утилизатор. Не включая иллюминации, опасаясь, что яркий свет взорвет голову новой вспышкой боли, зашел в душевую камеру. Он пробубнил что-то нечленораздельное, и из форсунок прыснула ледяная вода. Немец заверещал и уже четче потребовал от автоматики нужную температуру.

Боль поутихла, тошнота прошла, он почувствовал себя лучше. На ощупь пробрался к сиденью и опустился на что-то мягкое. Клоц засунул руку под зад и вытащил нечто мокрое и вислое.

Он сказал: «Licht[8]», – и лампы озарили бокс. В руке Клоц держал мокрые семейные трусы в зеленый горошек.

АНДРЕЙ СОБАКИН

Случай из жизни художника

Рассказ

Наверное, раньше мир был другим, иначе как объяснить тот факт, что я не всегда был художником? Теперь я уже не могу вспомнить точно, когда и при каких обстоятельствах мне открылось это поистине божественное великолепие и бесконечное разнообразие окружающего мира. Я был настолько потрясён явившейся мне красотой, что я решил обязательно что-то предпринять и поэтому записался на курсы живописи. Преподаватель курсов был восхищён моими первыми картинами, и я, вдохновлённый успехом, самозабвенно занялся живописью. Мои картины продавались легко и дорого, так что вскоре я уволился с моей прежней работы и посвятил всё своё время поездкам и творчеству… Я рисовал в основном городские пейзажи, со множеством различных персонажей, которые и не подозревали, что их завтрак в кафе, ожидание автобуса или просто прогулка в парке оставались навечно на небольшом холсте, за который потом, соревнуясь друг с другом, богатые коллекционеры почему-то выкладывали немалые деньги. Я и сам не понимал, почему мои работы пользовались таким успехом. Я всего лишь пытался передать все те яркие цвета и игру тени и света, которые окружали меня буквально везде и повсюду. Однажды на выставке я разговорился с одним из посетителей. Это был пожилой японец с вежливой улыбкой и внимательными глазами.

– У вас удивительное воображение, – сказал японец на хорошем английском, – вы видите вещи, которых нет, но ваши картины заставляют поверить, что всё это действительно существует.

– Вы ошибаетесь, – возразил я, – я рисую только то, что вижу. Например, вот эту сценку в кафе на набережной я увидел в Любеке, в Германии. Если бы я сфотографировал это, то, возможно, на фотографии всё получилось бы ещё лучше.

Японец несколько беспомощно улыбнулся:

– Вы уверены? А как вы пишете ваши картины?

– Ну, или прямо на месте, или по памяти, – ответил я, – а вообще-то я подумываю использовать фотографию. Иногда, знаете, увидишь действительно потрясающую картину, и хочется либо сразу всё зарисовать, либо запомнить всё-всё-всё, каждую деталь, каждую подробность… Вот тогда жалеешь, что нет под рукой фотоаппарата…

– А у вас нет фотоаппарата? – удивился японец.

– Да всё как-то времени не было купить, – смутился я, – наверное, было бы удобно с цифровым фотоаппаратом: снял – и можно сразу посмотреть, что получилось.

Японец на мгновенье задумался, а потом сказал:

– Мне бы очень хотелось купить одну из ваших картин, но мне сказали, что все ваши картины на этой выставке уже проданы…

– Да, к сожалению, это так.

– Почему «к сожалению»? – улыбнулся японец. – Это просто я опоздал… А у вас нет других картин, которые вы хотели бы продать?.. Или, может быть, я смогу купить одну из картин, которые вы собираетесь написать? Любую, на ваш выбор.

– Хорошо, – согласился я. – Только я пока ещё и сам не знаю, когда у меня будет что-то для вас…

– Это не важно, – сказал японец. – Вот моя визитная карточка, я буду ждать вашего звонка.

И, вежливо поклонившись, японец осторожно передал мне свою визитную карточку, которую он держал обеими руками, словно она могла испугаться и убежать.

– И ещё я хотел бы сделать вам небольшой подарок, – продолжил японец, пока я разглядывал его карточку, – вот вам мой фотоаппарат. Он совсем новый, и мне будет очень приятно, если вы им воспользуетесь в вашем творчестве. Не отказывайтесь, пожалуйста…

На следующий день, дождавшись, когда дождь закончился и небо прояснилось, я отправился на прогулку по городу, захватив с собой подарок от вежливого японца. Прогулки после дождя всегда дарили мне кучу новых впечатлений, и в этот раз я не был разочарован.

Как это часто бывает после дождя, цвета и краски казались необычайно глубокими, яркими и насыщенными. Всё блестело и было наполнено радостью пробуждения, мир улыбался… Я шёл по улице в сторону набережной. С крыш домов и ветвей деревьев срывались большие сияющие капли воды. Они упруго подпрыгивали, ударившись об асфальт и, успев на мгновенье ослепительно и радостно улыбнуться, разбивались в мелкую водяную пыль.

По высокому и чистому изумрудно-зелёному небу прокатывались, колыхаясь, ярко-оранжевые волны, унося с собой вдаль всё ещё видневшиеся на краю неба грозовые тучи. Над городом звучала негромкая приятная музыка, которая сливалась с радостными голосами горожан, заполнивших улицы… Выйдя на набережную, я остановился у парапета и огляделся вокруг. То, что я увидел, было во многом мне уже знакомо, но разве можно хоть когда-нибудь перестать удивляться и восхищаться увиденным?

Рассекая зеркальную водную гладь канала, в которой отражалось изумрудное небо с оранжевыми волнами, из-под круто изогнутого каменного моста медленно выплывала большая ярко раскрашенная лодка. Несколько матросов в ослепительно жёлтых куртках и забавных чёрно-белых полосатых шароварах торопливо устанавливали мачту, которую они только что были вынуждены опустить, чтобы лодка смогла пройти под мостом. Солидный капитан с лихо закрученными усами стоял у руля на корме лодки и важно отдавал матросам какие-то приказания… Слева от меня на набережной стояли две изысканно одетые дамы в белых широкополых шляпах, украшенных перьями. Это были совсем молодые девушки, которые с интересом разглядывали подплывающую лодку и весело что-то обсуждали. Одна была в платье нежно-голубого цвета и держала в руке развёрнутый белый веер. Платье другой переливалось всеми оттенками серебристого цвета, и в руке она держала небольшую подзорную трубу… Я посмотрел вправо и увидел неспешно приближающегося ко мне пожилого господина благородной наружности. Одет господин был ярко и прихотливо, словно богатый венецианский купец, сошедший с картины XVI века. На поясе висела длинная шпага, а рядом с достоинством вышагивал огромный дог, белый как кусок сахара…

Чуть дальше я увидел очень живописную группу: высокий юноша в рыцарских доспехах разговаривал с двумя монахами, одетыми во всё чёрное. Свой рыцарский шлем, украшенный огромными красными перьями, юноша держал в левой руке, а правой придерживал нетерпеливо мотающего головой коня, стоявшего позади него. Один из монахов с интересом разглядывал то коня, то юношу, в то время как второй монах листал небольшую книжку, видимо, Библию – наверное, в поисках какой-то цитаты по просьбе юноши…

Всё увиденное наполнило меня каким-то невыразимым восторгом и радостью. Мне ничего тогда больше не хотелось кроме как схватить кисть и краски и попытаться перенести всё это великолепие на холст. Я смотрел вокруг и изо всех сил старался запомнить каждую деталь… Я уже планировал как минимум две картины: одну с девушками у парапета, смотрящими на плывущую по каналу лодку, и вторую с видом на набережную, где прогуливается пожилой господин с собакой и два монаха беседуют с рыцарем… Я достал из кармана куртки фотоаппарат и, мысленно порадовавшись, что теперь ни одна деталь не ускользнёт, приготовился к съёмке.

Сначала я навёл фотоаппарат на лодку, где матросы в полосатых шароварах уже закрепили мачту и свежий, ещё пахнущий дождём ветер шумно развернул ослепительно белый парус. К моему немалому удивлению, экран на задней стенке фотоаппарата изобразил что-то странное, во всяком случае, большого белого паруса там не было… Присмотревшись повнимательнее, я обнаружил, что вместо ярко раскрашенной парусной лодки, которую я видел прямо перед собой, фотоаппарат показывал совсем другую картинку… Во-первых, небо было какого-то странного светло-голубого цвета; к тому же, высоко в небе виднелся непонятный ослепительный бело-жёлтый диск… По каналу неспешно двигалась небольшая самоходная баржа, из-за покрытых ржавчиной бортов которой осторожно выглядывали две кучи жёлтоватого песка… Что за наваждение? Я опустил фотоаппарат и быстро огляделся по сторонам. Нет, всё вокруг было в норме: яркая лодка под белым парусом, девушки в шляпах у парапета, пожилой господин с белым догом, ну и монахи с рыцарем – все были на своих местах. Я навёл фотоаппарат на девушек, и картинка, застывшая на маленьком экране через секунду, заставила меня вздрогнуть от удивления… У парапета стояли две молоденькие, но уже заметно потрёпанные девицы явно похмельного вида и раздражённо-презрительно что-то обсуждали. Одна была крашеная блондинка в светло-синем потёртом джинсовом костюме и с сигаретой в руке; другая – тёмноволосая, в видавшей виды кожаной куртке с неимоверным количеством блестящих стальных заклёпок, она держала в руке тёмную бутылку пива, к которой периодически прикладывалась, вскидывая её вверх наподобие подзорной трубы… Повернувшись направо, я поймал в кадр пожилого господина с его догом и на заднем плане – двух монахов с рыцарем…

Жуткого вида старый бомж в невообразимых лохмотьях и с гнутой лыжной палкой в руке брёл по набережной. Его взгляд был пуст и безумен, а рядом семенило несчастное лохматое серое существо размером с крупную крысу. Позади бомжа у тротуара стоял припаркованный мотоцикл, и два полицейских увлечённо проверяли документы у молодого мотоциклиста. Мотоциклист держал в руках свой красный шлем и тоскливо глядел по сторонам…

Что всё это значит? Я вдруг с ужасом осознал, что то, что я так долго принимал за действительность, вполне возможно, никогда таковой не являлось… Ну да, конечно, я – псих; рехнулся в один прекрасный день, вот и жил в каком-то выдуманном фантастическом мире все эти годы! Когда я там на курсы живописи записался? Ведь мозги – штука хрупкая и переменчивая, а вот фотоаппарат – это прибор, отображающий объективную реальность… Хотя постойте, братцы психиатры! Есть много объективной реальности, которую приборы регистрируют, а люди – нет.

Вот, например, ультразвук – объективно существует и приборами его померить можно, а вот нормальный человек его не слышит. И, к тому же, если я сам думаю, что я – псих, значит, ещё здоров… А вообще, это интересно: какая из этих двух реальностей настоящая?

Размышляя таким вот образом, я не спеша пошёл вдоль набережной, то наводя фотоаппарат на всё вокруг, то просто глядя по сторонам. Это было весьма занимательно – как бы балансировать на границе двух реальностей… Потом я заметил, что мой интерес к реальности из фотоаппарата стал как-то слабеть… Я остановился у парапета и, широко взмахнув рукой, забросил фотоаппарат в бирюзовую воду канала… Ударившись об удивлённую морду морского змея, которого как раз в этот момент угораздило вынырнуть подышать, фотоаппарат вновь взмыл в воздух, чтобы через секунду уже окончательно скрыться под водой… А я отправился дальше по набережной, размышляя о моих будущих картинах… Пожалуй, я не буду рисовать морского змея – это как-то подорвало бы реалистичность моих пейзажей.

ЕЛЕНА ДУБРОВИНА

Будто медом намазано

Рассказ

Темно, как в… Это первое, что бросается в глаза. Пахнет сургучом и пылью. Ирка окинула уставшим взглядом старое помещение почтового отделения, которое уже как минимум тридцать лет нуждается в ремонте. Ох, как же неохота работать!

Позади теплый май, зеленая сочная листва, лазурное небо и белые перьевые облачка – свобода! Впереди – темно, как в пещере…

Ирка включила компьютер, проклиная Любку, из-за которой ей теперь придется сидеть на «коммуналке»: «Любка – она молодец: как хорошая погода, так у нее больничный, и плевать, что за нее другие ишачат. Да что ж эта рухлядь так долго грузится?! – Ирка в сердцах пнула ногой заляпанный системник. – Опять эта балда неправильно вышла из программы».

Ирка достала из ящичка ручку с погрызанным синим колпачком и безуспешно пошаркала по бумаге: «Так и знала, не пишет».

Она бросила ручку обратно в ящик и решила, что больше за свои деньги ничего покупать не будет: «Должны же нас когда-нибудь обеспечивать инвентарем?!..» – бойкая мысль тут же сменилась невеселым выводом: – «От них дожде-е-ешься». Ирка взглянула на часы: «Интересно, я успею попить кофе?» – она тут же попрощалась с этой затеей и угрюмо констатировала: – «А вот и первые клиенты ползут. Наверное, за дверью с вечера караулили…

Так я и думала – ко мне. Здесь, кроме меня, еще два оператора, нет, им медом намазано!»

Ирка дождалась, когда к ней доковыляет дряхлая худенькая старушка в выцветшем платье, и с чувством полного удовлетворения протараторила:

– Женщина, ждите, не видите, у меня компьютер завис?!

Вон еще два окна свободных, – небрежно махнула Ирка в сторону, откуда доносились звуки праздного разговора и пленительный аромат кофе.

Старушка послушно заковыляла туда.

«Зря я так, – подумала Ирка, – другие глаза выцарапать готовы и лозунги наготове держат: мол, клиент всегда прав, мол, в книгу жалоб напишу. А ты им за копейки улыбайся… Вон семьдесят седьмое, за углом: молодцы! И ремонт у них евро, и сами не перетрудились. Спрятались за поворотом, а все к нам идут, будто медом намазано. Обед у них вовремя, закрываются за час. А мы тут сиди до последнего клиента. Они показательное отделение, к ним начальство из Москвы водят – пыль в глаза пускают; а планы выполняем – мы». Ирка вздохнула и от обиды снова пнула системник. Ей сегодня как никогда работать не хотелось. За окном, замурованным рекламным щитом, – май…

«Идут все к нам, жалобы пишут… Вон Любка тот раз очередь быстро усмирила: идите, мол, в соседнее, раз тут плохо обслуживают. А они сразу попритихли: там на них, видите ли, орут, а тут все вежливые. «Вежливые – а сами жалобы пишут… – Ирка вздохнула. Нетерпеливо пощелкала по клавиатуре. – Сегодня, кажется, полнолуние, – вспомнила Ирка, – опять шизики попрут. Любка – молодец, она их быстро отшивает: неси, мол, справку, тогда письмо в Кремль отправлю. Они как услышат «справку» – так бегом домой. Залечили, наверное».

Компьютер наконец загрузил программу; работать не хотелось. Ирка снова его выключила. Услышала топот широких старомодных каблуков начальницы и с недовольным видом оглянулась, демонстрируя свой праведный гнев: мол, опять старое железо не работает. Но начальнице это было не интересно, она взяла со стола какие-то бумаги и затопала к себе. Из ее халупки тоже доносился запах кофе.

Ирка услышала девичий хохот, доносящийся из-за барьера касс напротив: «Видимо, старушка как раз “то самое”, но нельзя же так. Больной человек все-таки. Эти две новенькие только и знают, что смеются и болтают ни о чем. Зачем их взяли? Обе просто необучаемые, технику ломают, недостача – стабильно!

Но – кому еще работать? Сокращение прошло, так теперь за те же деньги втрое работы на всех навешали».

– Женщина, что вы хотели? – громко спросила Ирка старушку, которая растерянно озиралась по сторонам. Видимо, девчонки ее обслуживать не стали.

Старушка с надеждой посмотрела на Ирку и быстро заковыляла к ней. Ирке стало смешно, она вспомнила стишок собственного сочинения:

Стоит бабуля у дороги,

Костыль в руке – не те уж ноги…

Жалко-немощно-седая;

Машины мимо пролетают —

Ну разве можно перейти?..

Вдруг нет препятствий впереди:

Костыль в руке – промчалась пулей

Через дорогу та бабуля!

И снова эта старушонка

Идет-ползет черепашонкой.

А ведь могла бы стать поэтом… Ирка вздохнула и взяла письмо из трясущейся руки старушки. Она сегодня и за себя, и за Любку – в двух местах сразу, за долбанные копейки!

На конверте в разделе «получатель» было написано: «Богу». Девчонки напротив притихли; Ирка, еле сдерживая улыбку, спросила:

– А адрес где?

Напротив грохнули со смеху. «Никакой культуры, – подумала Ирка, – сейчас начальница выйдет: доржетесь!»

Старушка замялась и прошамкала, что не знает адреса, она вообще неверующая.

– Ну хоть церкви какой-нибудь? – серьезно предложила Ирка.

– Да я не знаю, – застенчиво ответила старушка, смущенно махнула рукой и торопливо направилась к выходу.

Ирка равнодушно швырнула письмо под стол, там таких – «на деревню дедушке» – было с десяток.

А вот и еще, с досадой подумала Ирка, выжидающе глядя на приближающегося клиента с выпученными глазами: мужик явно не в себе, хотя одет прилично…

– Девчонки, телефон есть?! – громко начал клиент. – Там бабку машиной сбило! – вытирая платком пот со лба, с одышкой добавил: – Похоже, конец!

Ирка помчалась к начальнице, телефон только у нее и был:

«Неужели с мобильника позвонить не мог?»

Кассы напротив опустели, девчонки ушли поглазеть – будто им медом намазано.

Ирка не пошла, ей как-то стало тоскливо и жутко. Она облокотилась на изувеченный лакированный стол, края которого показывали склеенные опилки, – он уже не раздражал; полумрак в помещении… – кому это нужно? Был человек – и нет.

Как просто! Ирка пожалела, что была груба со старушкой: Ну и что, что плохо одета и больная, – она же Человек! Тут приходят важные в костюмах, так и ждут, что их вылижут, а чуть что не так, так их гребаная напускная интеллигентность вмиг испаряется, только ее и видели. Да ну их, жалко старушку. Плохо к ней тут отнеслись. И надо же, начальница не видела, а то бы этих двоих штрафанула».

Ирка не слушала бледных девчонок, которые в ужасе рассказывали начальнице о подробностях страшной аварии, наперебой щебетали, как им «стало нехорошо», как все-таки «жаль клиентку» и…

Ирка наконец свела кассу, отчиталась перед начальницей и поспешила домой, заранее зная, что на улице уже сумерки. Она тайком взяла письмо старушки и положила в сумочку: все равно ни отправитель, ни получатель его не потребуют.

Пустая маршрутка: «Вот повезло, хотя не повезло, из-за этих двоих сводились три раза, поздновато закончили, вот транспорт и пустой. Все нормальные люди давно ужинают и смотрят какую-нибудь “Варю”. Что еще вечером можно делать тому, у кого ни семьи, ни детей?»

Ирка достала письмо и впервые за семь лет работы в почтовом отделении вскрыла чужое. Она с нетерпением развернула мятую коричневую оберточную бумагу с корявыми крупными буквами:

Дорогой Бог! Я совсем не (зачеркнуто)… Я никогда в тебя не верила. Ты мне, когда приснился, сказал, чтобы я тебе написала.

Вот я и решила тебе написать.

Расскажу немного о себе. Может, знаешь, кто такие комсомольцы? Я была самым сознательным, меня ставили в пример.

Я тогда много полезного сделала, если можешь, то проверь: мне кривить душой незачем. Только комсомольцам нельзя было верить, да и приютская я, меня этому не учили. Совсем девчонкой на фронте при лазарете санитаркой: мыла тазы из-под крови, там и части тел плавали. Мне поначалу было страшно, потом привыкла. А уж запах!.. Раненых оперировали как на конвейере: один, второй, третий… Без анестезии. Они плакали и кричали.

Я и к этому привыкла. Врач меня к себе в помощники взял – рук не хватало. Он говорил, что я способная. Спроси у него, он уже умер. Хороший был человек, хоть и из белых. Спроси, я работала на совесть, бывало по суткам, а потом валишься с ног и проспаться не можешь, будят, и ты оперируешь в полудреме, и ничего не чувствуешь. Спроси у него, помнит ли он Маняшу? Это он так меня ласково называл. А его звали Сергей Степанович Сабуров. Три «с» – он так расписывался. Сергей Степанович многому меня научил, да и своего опыта за несколько лет практики было уже немало, поэтому, как война кончилась, отучилась и устроилась работать в больницу. Как работника меня ценили! Замуж я так и не вышла – сначала было некогда, потом – незачем.

Так всю жизнь и проработала хирургом в септическом отделении, сама многому научилась, сама многих научила. Всю себя посвятила работе, у меня меньше всего было неудачных операций, ко мне обращались даже начальники из райисполкома, потом благодарили. Я деньги не брала: для меня хоть дворник, хоть начальник – все одно человек и жить хочет. Только раз приняла благодарность: помогли квартиру выхлопотать как одинокой женщине, ветерану войны. Поэтому я и не жалею, что квартиры своей лишилась теперь. Жалею, что изменила себе тогда.

Можно было бы и очереди своей подождать, да и веселее в общежитии было.

Проводили на пенсию: подарки, тосты, признания. Только я-то понимала: им избавиться от меня хочется. Силы не те, здоровья тоже маловато, на пятки молодой персонал наступает: что ж тут непонятного? Обуза. А я обузой быть не люблю. Осталась одна с мизерной пенсией и однокомнатной квартирой. Сначала подруги ко мне наведывались, потом забыли. Я их толком и угостить не могу, да и у них хлопот (не то, что у меня): дети, внуки. Они мне все жаловались, как им тяжело, но, думаю, в этом-то и есть настоящее счастье женщины – когда есть о ком заботиться. Поэтому я купила конфет, пошла в интернат (он от меня 4 остановки) и подружилась там с девочкой. Она, как и я, – без матери и отца росла. Худенькая такая, страшненькая, я тоже такой была, но это в детстве, потом – ухажеры проходу не давали. Она меня все время ждет, надежды у таких мало, ее вряд ли удочерят, а так я ей хотя б один родной человек. На выходные выпросила ее забирать, мне сначала не доверяли, боялись, что помру по дороге (я ж, поди, не молода). Платье Олечке справили и банты, она совсем как принцесса стала. Я по ней скучаю. Если это хороший поступок, то зачти мне. Но, я думаю, это плохой поступок: я ее обнадежила, она меня ждет, а я не приезжаю теперь. Пешком – далеко, а на трамвай – денег нет.

Горести мои такие. Приходила ко мне подруга, такая же, как я, одинокая. У нее хоть и есть сын да он пьет. Она в церковь стала ходить на старости лет. Придет, только об этом и рассказывает. Изменилась, хочет быть хорошей, а меня все ругает за атеизм. Только какая же она хорошая: лицо постное (а какая хохотушка-то была!), черную юбку до пят надела, молоко не пьет и всех людей вокруг грешниками обзывает? Она и себя грешницей кличет. Скучно мне стало с ней общаться, только и говорит, какая она плохая, но разве от сердца это? Я с ней пошла в церковь-то, думаю: все равно помирать скоро, вдруг ты есть?

Пришли мы, народу много, душно, она какую-то девочку попросила уступить место на лавочке (их там по стене несколько штук стоит, и, как подруга сказала, только для стариков), сели мы.

Все молчат, службу слушают, а подруга все дергает людей: то девчонку в брюках отругала (оказывается, в брюках нельзя), то парня с порожка прогнала – «нельзя вход загораживать». Да еще и сидящие рядом о дачных проблемах шептались. Мне не понравилось. И я ушла. Что пели, я не знаю, вот только пели очень красиво! Я когда услышала, у меня мурашки по коже побежали, но послушать не дали.

Я подругу попросила больше ко мне не приходить. Она плюнула в мою сторону, обозвав «овцой заблудшей», и ушла. Правда, потом приходила, прощения просила. Она сказала, что будет за меня молиться. А я ей: «Ты лучше за сына молись!». Ну ее. Скучно мне с ней. Может, это и грех, но мне та девчушка в брюках показалась куда добрее на лицо. Я еще тогда подумала, что ты не за этим всем скрываешься, и если ты есть, то где-то там, где молча стояли люди и слушали, как поют. Но дальше входа я пройти не смогла бы – народу много, поэтому в церковь я больше не заходила.

Ко мне как-то пришла женщина – вот она мне доброй показалась! Я сначала подумала – мошенница, сейчас таких много: приходят к пенсионерам и деньги вымогают. Но она мне библию подарила, много про тебя рассказывала, улыбалась. Я ее почти не слушала (все как-то на сказки похоже), но мне нравилось, когда она меня навещала. Она меня пригласила в свою церковь, меня там очень ласково приняли. Не буду всего рассказывать, они обещали меня поселить в своей общине, где за стариками уход. Я и деньги на дорогу стала откладывать, но мне все равно бы не хватило, и они мне сами купили билет. Я завещала квартиру им, приехала в общину…

Да нечего тут и рассказывать: ни общины, ни квартиры.

Оказывается, я ее продала! Мне даже вещи забрать не дали. Да какие там вещи? Альбом с фотографиями только жалко. Мне милиция обратно вернуться помогла, а дальше никто ничего сделать не может.

Сижу на паперти возле церкви уже неделю, меня прогоняли местные нищие, но священник заступился, он мне и хлеба с медом дал. Сначала было стыдно, потом привыкла – главное в глаза людям не смотреть, вдруг узнают.

На конверт заработала, вот и решила, как ты просил, тебе написать. Я как письмо отправлю, куплю конфет и обязательно Олечку навещу. Я решила: пока жива, ноги двигаются, к ней ездить.

Ну вот и все, что я хотела о себе рассказать. До свидания, дорогой Бог. Уж больно мне твое лицо понравилось: доброе такое.

В жизни таких не встречала!

РS: Говорят, ты все можешь. Понимаешь, я тут совсем без всего осталась: летом еще как-то можно в беседке переночевать, а осенью – страшно подумать! К тому же я невероятная трусиха, прости мне этот грех, но очень сильно боюсь темноты, а в парке всегда так темно. Будет у меня к тебе великая просьба: ты, как письмо получишь, забери меня к себе, если я тебе не буду в обузу.

ОЛЕГ КОЖИН

…где живет Кракен

Рассказ

Вблизи цистерна казалась еще больше. Огромная, некогда белая, а ныне увитая трещинами и ржавыми потеками, будто плющом, она возвышалась над детьми, как самый настоящий небоскреб. Вообще-то, когда ты маленький, над тобой возвышается абсолютно все: дома, автобусы, грузовики, непонятные и вечно занятые взрослые. Даже мальчишки из старших классов, которые отбирают у тебя деньги, данные родителями на завтраки, – и те нависают над тобой словно башни. Правда, мало кто считает себя маленьким в десять лет. Первая в жизни круглая дата, первый официальный юбилей, как будто завершает некий цикл, по окончании которого слово «маленький» к тебе больше не применимо. Словно ноль на конце десятки – это не зацикленная в круг линия, а спираль, переводящая тебя на новый виток.

Из стоящих на холме шестерых детей только Лысик все еще относилась к разряду малышей. У нее даже собственного велосипеда не было. Именно потому она всю дорогу тряслась на раме Димкиного велика, тихонько ойкая всякий раз, когда тот неосторожно подпрыгивал на ухабах неровной дороги. Остальным заветная десятка уже стукнула, и транспорт у них был свой собственный.

Генке, самому старшему из шестерки, через месяц исполнялось двенадцать, и возраст автоматически делал его вожаком маленького велосипедного войска. В другое время он бы вряд ли стал возиться с мелюзгой, но сейчас у него просто не было выбора. Летом родители стараются отослать детей подальше из хоть и провинциального и маленького, но, тем не менее, грязного, пыльного и очень загазованного городка. Чада разъезжаются по бабушкам и дедушкам, по тетям и дядям, по дачам, приусадебным хозяйствам и летним лагерям. Генке не повезло. Именно это лето его родители выбрали для того, чтобы раз и навсегда выяснить отношения – они разводились. И дела им не было до того, что все друзья сына объедаются фруктами, трескают бабушкины пирожки или ночами рисуют соседям по комнате усы из зубной пасты.

Впрочем, не повезло в это лето всем шестерым. «Велосипедное войско» сформировалось только по той причине, по которой обычно и появляются недолговечные детские сообщества, с продолжительностью жизни чуть длиннее, чем у бабочек-капуст-ниц, – этим детям некуда было податься.

У Пузыря, которого на самом деле звали Сашкой, не было бабушек и дедушек, а доверить свое пухлощекое чадо незнакомым людям его мама и папа боялись.

Родители Стаса были слишком бедны для того, чтобы вывезти его куда-нибудь дальше пригорода, куда они периодически и выбирались всей семьей, на так называемые «пикники». Стас никому не говорил, но все ребята знали, что он держится вместе с ними и терпит подзатыльники и обидные прозвища, которыми награждал его Генка, только потому, что его уже тошнит от жареных сосисок и хлеба с кетчупом.

Димка же полгода назад потерял мать, и теперь его отец чаще вспоминал о бутылке, чем о родном сыне. Даже когда он подрался в школе и сломал себе палец, в травмпункт, а потом и в поликлинику его водила классная руководительница Зинаида Карповна. В последнее время в их доме часто стали появляться неприятные озлобленные тетки, похожие на давно некормленных собак-ищеек. Вооружившиеся папками, в которые, роясь по дому, вечно что-то записывали, они громко отчитывали Димкиного отца и постоянно угрожали странными буквами Кэ-Дэ-эН.

Что это такое не знали ни его новые друзья, ни сам Дима. Но в одном он был уверен твердо: ищейкоподобные тетки хотят забрать его у отца. Видимо, из-за сложной семейной ситуации Генка донимал его меньше остальных. У Димы даже не было обидного прозвища.

Хуже всех приходилось Лысику. Из всей компании, пожалуй, один лишь Димка знал, что ее зовут Рита. И то знал лишь потому, что жил с ней в одном дворе. Лысику вообще не везло по жизни.

Из родни у нее была только старенькая бабушка – седая, сухонькая и почти слепая. Бабушка была предельно нищей – даже на одежду из секондхэнда (а только ее она и могла позволить своей внучке), ей приходилось откладывать. Вот и сейчас на Лысике, точно на вешалке, болталось короткое серое платьице в белый горошек, которое едва доставало до вечно покрытых закоростеневшей кровью и разводами йода и зеленки коленок. Какой уж там велосипед? Она скромно сидела на самом краешке рамы и иногда оглядывалась на Диму, точно боялась, что тот передумает и заставит ее идти пешком. То и дело Лысик нервно поправляла синюю косынку, из-под которой в разные стороны торчали оттопыренные обезьяньи ушки. Рита была Лысиком именно потому, что была лысой. Тонкая синяя ткань скрывала ежик русых волос, коротких настолько, что не каждый мальчишка ее возраста отважился бы такой носить.

Виной всему была Ритина бабушка. Именно в ее начинающий сдавать под давлением маразма разум пришла гениальная идея профилактики педикулеза.

– Так надо! – сказала бабуля и старой металлической советской машинкой для стрижки волос обкорнала внучку под ноль.

А Рита терпеливо снесла экзекуцию и молча превратилась в Лысика. Прозвище появилось с легкой Генкиной руки. А вот своим местом в их маленьком временном союзе Рита была обязана Кате.

Как костюм итальянского модельера выделяется среди китайского ширпотреба, так и одиннадцатилетняя Катюша выделялась на фоне остальных ребят. Пятерка неудачников – так она их называла.

– Пятерка неудачников и я – ваша королева! – улыбаясь, говорила она и заливалась искренним смехом, отсвечивая на солнце белозубой улыбкой.

И на нее никто не обижался. Любую, даже самую жестокую ее шутку, мальчики принимали, как игру, раболепно ожидая маленьких милостей своей повелительницы, а Лысик молчаливо терпела, как терпела она все невзгоды, выпавшие на ее маленькую жизнь. Будучи неглупой девочкой, она прекрасно понимала, что нужна Катюше только чтобы оттененять ее красоту, но все равно послушно исполняла свою роль.

Сама Катюша якшалась с «Неудачниками» из-за мальчишек. Ей нравилось странное, пока еще не совсем понятное обожание в их глазах. Нравилось, как они стремительно глупели и превращались в послушных комнатных собачек, стоило лишь оказать им малейший знак внимания. Как и всякая настоящая женщина, она умело манипулировала своим мужским окружением. Как сейчас, например.

У Катюши был свой велосипед – красивый, новенький, безумно дорогой, того нежно-розового цвета, от которого млеют все девчонки в возрасте до пятнадцати лет. Среди грязных, украшенных драными наклейками, цепочками, птичьими косточками и трещотками из игральных карт великов мальчишек он смотрелся «роллс-ройсом» среди «запорожцев». Катины родители могли себе позволить для дочери самое лучшее. Но в последнее время девочка предпочитала кататься на раме у Генки, проверяя таким образом верность своего фаворита.

И Генка проверку выдерживал с честью! В тот же вечер, когда Катюша впервые попросила покатать ее, а потом пожаловалась на жесткую раму, он отыскал на свалке старое мотоциклетное сиденье и при помощи ножа и веревок соорудил мягкий и довольно удобный валик. От этого стало похоже, будто на раму надели глушитель, но Королева такой подход восприняла благосклонно, а это все окупало. С тех пор Катюша передвигалась только таким образом. Вот и сейчас она облокотилась на широкий руль Генкиного «байка» и, щурясь, смотрела на цистерну.

– Это здесь? – болтая в воздухе ножкой, поинтересовалась она у своего водителя. Ветер, взявший разгон где-то у подножия резервуара, взлетел на холм и, подхватив ее золотистые волосы, швырнул их в Генкино лицо.

– Здесь… – голос его вдруг стал хриплым и сухим, будто горло покрылось глубокими трещинами и слова застревают, теряются в них. До боли в животе ему хотелось уткнуться носом в эти мягкие душистые локоны. Так захотелось, что задрожали крепко сжимающие руль пальцы.

– Ну, так чего ждем? – не оборачиваясь, Катюша довольно улыбнулась. Торчащим из босоножки пальцем она зацепила трещотку, и та приглушенно щелкнула по спицам колеса. – Поехали?

– Нельзя туда ехать! – внезапно вмешался Пузырь. Его расплывшаяся физиономия была еще краснее обычного, толстые, как оладьи, щеки висели едва не на плечах, а футболка намокла от пота. – Мне мама говорила…

– Ме мямя гавалиля, – скривившись, передразнил его Генка. – А тебе мама не говорила, чтобы ты жрал меньше? Из-за тебя, свинья жирная, час сюда добирались!

Пузырь обиженно насупился, но промолчал – сказанное было чистой правдой. Во время поездки группе приходилось то и дело останавливаться, чтобы дать раскрасневшемуся Сашке догнать их и немного отдохнуть.

– Большая… – глядя на цистерну, задумчиво сказал Стас. – Геныч, ты не говорил, что она такая большая!

– А самому головой подумать слабо? – разозлился вожак. – Знаешь, какой он здоровый? Где он, по-твоему, жить должен? В ведре, что ли?

Стас неопределенно пожал плечами, как бы не опровергая, но и не соглашаясь с доводами. Он пристально смотрел на цистерну, будто мысленно обмерял ее рулеткой.

– А кто там живет? – робко поинтересовалась Лысик.

Она все и всегда делала очень робко. Со стороны могло показаться, будто девочка боится, что ее могут обидеть, обозвать, ударить, но на деле это было совсем не так. Риту никто не бил и даже обижали ее не больше других. Просто она всегда вела себя так, будто смирилась. Она напоминала перегоревшую лампочку – тусклую, безучастную, выгоревшую изнутри. Никому не нужную.

– Конь в пальто, – огрызнулся Генка. Лысика они подобрали уже по дороге, и потому подробностей она не знала, но что-то ей объяснять вожак считал ниже своего достоинства.

– Кракен, – ответил вместо него Стас. По голосу было слышно, что он ну ни капельки не верит в официальную цель их визита. Бросив мрачный взгляд на загорелую Катю, он презрительно сплюнул в дорожную пыль и счел нужным добавить: – Геныч говорит, что он там Кракена видел.

– Ну ты дебил! Не видел я его! – заорал Генка.

– А чего ж ты нас сюда приволок? – Стас вновь сплюнул сквозь зубы. Этому трюку он научился совсем недавно. – Чего мы сюда перлись, раз здесь нет нифига?

– Не, ну ты точно дебил! – Генка постучал костяшкой согнутого пальца себе по лбу. – Все пацаны знают, что он тут есть…

– Я не знал, – вставил свое веское слово Пузырь.

– А ты и не пацан, ты баба жирная! – отбрил его Генка. – Еще раз перебьешь – всеку! Понял?

Побледневший Пузырь утвердительно тряхнул головой, отчего его щеки и складки на шее колыхнулись, как застывший холодец. Когда Генка серчал на Пузыря и «всекал» ему, это было больно.

– Короче… – восстановив порядок, Генка успокоился и вернулся к своей обычной манере разговора. – Пацаны говорят, что он только этим летом тут завелся. До этого сто раз сюда ездили – не было. И еще… говорят, что это он братьев Копытиных сожрал…

Все невольно притихли. Даже Катюша, которая вроде бы находилась на своей волне и не вмешивалась в разговор, перестала болтать ногами и с интересом прислушалась. Про братьев Копытиных в их городе ходили самые разные слухи. Хулиганы и оторвы, однажды они пропали все трое разом. Через месяц их нашли. Мертвых.

Гришка Подольский, который был лучшим другом самого младшего Копытина и потому присутствовал на похоронах, говорил, что хоронили братьев в закрытых гробах. На поминках он подслушал разговор двух уже изрядно поддатых гостей. Гришка зуб давал, что слышал, как один из мужиков сказал:

– И все трое – без головы!

После того случая в городе было много шума. Родители еще долго загоняли детей домой, едва на улице чуть-чуть темнело, милиция шугала мальчишек из подвалов и с чердаков, а сами мальчишки передавали из уст в уста страшилки о жуткой смерти братьев Копытиных, обраставшие новыми и новыми невероятными подробностями. Но по-настоящему никто ничего не знал.

– А еще его пацаны с «пятьдесят шестого» видели, – продолжал Генка. – Они раньше сюда ездили покрышки жечь, а потом, как Кракена увидели, сразу перестали. Поэтому они теперь в Гнилой балке тусуются. Косой говорит – у него три щупальца, и на каждом – голова одного из братьев. И все головы – живые…

– «Пятьдесят шестым» соврать – раз плюнуть! – скривившись, перебил его Стас. – Косой прошлым летом всем трындел, что он летающую тарелку видел. Ты и этому веришь?

– А че?! Может, и видел?! – Генка не был бы лидером, если бы не умел отстаивать свое мнение. – Чем докажешь, что нет?

– Я у бабушки в деревне тоже… – начал было Пузырь.

– Заткнись! – оба спорщика рявкнули на него одновременно, и Сашка испуганно стих, по-черепашьи втянув голову в плечи.

Только теперь все осознали, что на корабле созрел бунт. Капитан Гена сверлил недобрым взглядом мятежного штурмана Стаса, а тот в свою очередь хмуро разглядывал его, выискивая слабину, брешь, в которую можно будет ударить. И тогда Генка понял, что подставился. Но отступать уже было поздно, ведь на раме, с безмятежной улыбкой поглядывая в их сторону, сидела золотовласка Катюша, и ее кудрявые локоны приятно щекотали Генке предплечья всякий раз, когда она поворачивала голову.

Надо было идти ва-банк, и Генка пошел.

– Я его не видел…

Стас криво ухмыльнулся и откинулся в седле, будто говоря:

«Что и требовалось доказать».

– Но я его слышал.

И не дожидаясь, пока команда оправится от таких откровений, он оттолкнулся от земли ногой и покатился с горки навстречу цистерне. Звонко завизжала довольная Катя – скорость ей нравилась. Пожав плечами, Стас напоследок сплюнул еще раз и, мягко толкнувшись, покатился следом, поднимая за собой низкое облако пыли. За ним, пыхтя и отдуваясь, промчался Пузырь.

Димка еще раз поглядел на неровный, разбитый грузовыми машинами, мотоциклами и дождями склон и страдальчески вздохнул. Скатиться подобно Генке, да еще и с девчонкой на раме, у него не хватило духу.

– Слезай, – бросил он Лысику. Та покорно соскочила на землю и снизу доверчиво посмотрела на Димку. Тот вздохнул еще раз и, лихо перекинув ногу через раму, тоже слез с велосипеда.

Сланцы тут же утонули в густой и горячей пыли, и Димка поморщился, представив, как вечером придется мыть ноги. Но ощущение было приятное, и уже через пару секунд он принялся загребать пыль специально, стараясь пропускать ее наполненное солнцем тепло через всю стопу.

Лысик молчаливо шагала рядом, и ее стоптанные голубенькие босоножки утопали в пыли почти по щиколотку. Спуск оказался не таким уж и крутым, хотя и очень неровным. Осенью стекающая со склона вода превращала его в непроходимое болото, а сейчас, жарким и душным летом, все колеи и протоки полностью высохли, и земля оказалась изрезана высохшими длинными шрамами, перевитыми, точно змеи или корни деревьев.

Пока они спускались, Димке приходилось вести велик обеими руками, но внизу он по привычке перехватил руль за середину и уверенно повел его уже одной рукой. Задумавшись о своем, он даже вздрогнул, когда в свободную руку вцепилась маленькая теплая детская ладошка. Но, тем не менее, не повернулся, что-бы посмотреть, и, что уж совсем удивительно, не отнял руки.

Почему-то это показалось ему очень приятным, вот так вот идти под жарким солнцем, загребать горячую пыль сланцами и ощущать в своей ладони слегка влажную ладошку семилетней девочки. Ему уже давно не было так хорошо. С тех пор, как не стало мамы, ему редко бывало хорошо.

– Дима, – позвала Лысик и, чтобы быть уверенной, что он точно ее услышит, слегка подергала его за руку.

– Мм-м-м?

– Дим, а там правда Кракен живет?

– Правда.

– Такой, как в «Пиратах»? Как у Дэбби Джонса?

– Дэйви, – поправил ее Димка. – Дэйви Джонс. Дэбби – это женское имя.

– Дейви, – согласно кивнула Лысик. – Такой же?

– Точно такой, – подтвердил Димка. – Только еще больше.

Видишь какую здоровую бочку себе занял?

Он махнул головой в сторону «бочки», которая с каждым их шагом становилась все более громадной. Казалось, это не они приближаются к ней, а сама цистерна ползет им навстречу, постепенно захватывая небо, облака, раскаленное солнце, редкий лес, горизонт… весь мир. Любое заброшенное здание выглядит страшным и зловещим, но это ко всему прочему носило на себе еще и какую-то особенную печать мрачности. Окруженная изогнутой и ржавой оградой, похожей на кривые зубы давно умершего чудовища, цистерна выглядела, как замок злого колдуна, который по странной прихоти сделал его в виде большой бочки. Полуразрушенные смотровые вышки по углам ограды только усиливали сходство, выглядя этакими стрелецкими башенками, развалившимися под меткими выстрелами катапульт и требушетов.

– А правда, что это он Вальку Копытина съел? – не унималась Рита.

– Правда. И Вальку, и Серегу, и Мишку. Всех троих. А головы себе оставил.

Лысик удивленно раскрыла рот. Глаза ее испуганно округлились.

– Зачем?!

Направив колесо велосипеда в глубокую колею, Димка задумчиво посмотрел на Лысика, прикидывая, действительно ли она такая доверчивая или просто издевается.

– Чтобы было с кем поговорить, – ответил он наконец. – Тоскливо же весь день в бочке сидеть. Пока дождешься, чтобы к тебе еще какой-нибудь дурак свалился, сто лет пройти может.

Так и со скуки помереть недолго.

– И что, вот так целыми днями с ними разговаривает и все?

Димка сделал вид, что глубоко задумался.

– Ну-у-у… Нет, наверное. Еще в шахматы играет… в шашки, в «Чапаева», там…

Лысик неожиданно посмотрела на него со взрослой серьезностью и, еще крепче сжав его ладонь, доверительно сказала:

– Я бы не хотела, чтобы нам головы оторвали… Дим, давай не пойдем?

И это прозвучало так искренне и доверчиво, что у Димки против воли сжалось сердце. Он остановился, повернулся к Лысику и, глядя в ее большие небесно-синие глаза, честно сказал:

– Нет там никого. И не было никогда. Это нефтебаза старая, мне… – он запнулся, дернул щекой, но все же справился с собой и закончил: – …мне мама рассказывала. Мы раньше этой дорогой часто ездили. Осенью – за грибами, зимой – на лыжах, летом – на речку. Там дальше, – Димка махнул рукой по направлению убегающей за горизонт и прячущейся между деревьями разбитой грунтовки, – классное место есть. Папка рыбу ловил, а мы с… мамой… мы костер жгли. А потом шашлыки все вместе ели… или уху варили…

Он мотнул головой, отгоняя воспоминания, как назойливую пчелу, норовящую ужалить побольнее.

– Нет там никакого Кракена. Просто Геныч перед Катькой рисуется.

Глядя ему в глаза, Лысик маленькими пальцами сжала его ладонь и кивнула. Димка отвел взгляд первым, в горле стоял комок, глаза щипало, сердце гулко билось о грудную клетку, как застрявшая между оконными рамами ласточка. Отвернувшись, он резко вырвал руку и зашагал вперед, за ограду. Туда, где раздавались громкие спорящие голоса. Туда, куда мальчику и девочке ни за что нельзя приходить, взявшись за руки. К товарищам по играм.

Приподняв велик, он выволок колесо из глубокой колеи и уверенно направил в раззявленный проем между частоколом гниющих железных зубов. Сорванные с петель ворота валялись прямо на земле, и на них четко отпечатались три змеящихся следа. Металлические листы гулко выгнулись, когда Димка наступил на них, а потом и загрохотали, когда по ним быстро пробежались запыленные синенькие босоножки Лысика.

Ребята стояли у самой стенки бывшего нефтяного резервуара и о чем-то горячо спорили. Точнее говоря, спорили только Генка и Стас. Пузырь трусливо стоял на приличном расстоянии, чтобы быть твердо уверенным, что не подвернется под горячую руку, а Катюшка демонстративно делала вид, что ей все это не интересно. Она брезгливо ковыряла палочкой какое-то маслянистое пятно, на вид довольно свежее, вытекающее из дыры в цистерне.

– Было, блин! Сам же слышал! Не слышал, скажешь?

– Че я слышал? – изо рта Стаса с каждым словом вылетали маленькие капельки слюны. – Че я слышал? То, что вода булькнула? И что? Кракен вылез? Нет его ни фига!

– Есть!

– Нету ни фига!

Подкатив велосипед к сваленным в общую кучу «байкам», Димка положил его и, обогнув орущую парочку, подошел к Сашке.

– Чего не поделили?

– Кракена, – глупо улыбнулся Пузырь. Однако, заметив, что шутить Димка не настроен, тут же поспешил исправиться.

– Геныч сказал, что если по «бочке» постучать, можно услышать, как оно ворочается… Ну Стасян и постучал.

– И как, – Димка с интересом посмотрел на уходящий в небо бесконечный гладкий бок цистерны, – услышали?

– Ну-у-у-у… – уклончиво начал Сашка. – А ты сам попробуй!

Вздрогнув, Димка обернулся. Болтая с Пузырем, он даже не заметил, как со спины к нему подошли остальные ребята.

– Попробуй, – повторила Катюшка, протягивая ему свою, измазанную в чем-то тягучем и черном, палку.

– Давай, Димон, – поддержал ее Генка. – А то Стасян глухой, похоже.

– Сам глухой, – зло огрызнулся Стас. Бунт продолжал развиваться. В обычное время Генка бы такого не стерпел и непременно «всек» бы непокорному по «тыкве». Бунтарь Стас понимал это лучше других, а потому поспешил закрепить свой успех:

– И нет здесь никакого Кракена. Просто железная бочка с водой.

Бессильно зарычав, Генка вырвал из рук Катьки палку и сунул ее Димке. Катюша обиженно ойкнула и отодвинулась к Стасу, но Гена не обратил на это никакого внимания:

– Давай, Димон! Сам послушай!

Палка была нагрета Катиной ладонью и оттого казалась приятной на ощупь. Взвесив ее в руке, Дима подошел к стенке цистерны вплотную. Пристально оглядев напряженно следящих за ним ребят, он недоуменно пожал плечами и с силой ударил по ржавому металлическому боку.

Он ожидал, что удар гулким «буу-у-ууу-ммм» отзовется во всем полом теле огромного резервуара, но услышал лишь короткий и приглушенный стук. Обернувшись вновь, Димка с удивлением увидел, что все ребята действительно с любопытством вслушиваются в наступившую тишину. Напряженные глаза, сдвинутые брови, приоткрытые рты – все пятеро настойчиво сканировали пространство, надеясь услышать, как в темных недрах проржавевшего нефтяного резервуара ворочается гигантское существо, которого здесь просто не могло быть. В этот момент Димка чувствовал себя неимоверно взрослее всех стоящих перед ним полукругом детей, взятых вместе. Он перехватил палку поудобнее и с силой заколотил ею по прогнившему железу.

Раздраженно отбросив палку в сторону, он снова посмотрел на товарищей. Пятерка стояла все в тех же напряженных позах.

– Да вы чего все?! Какой, нафиг, Кракен?! Это пустая железная бочка, в ней нефть хранили…

– Ш-ш-ш-ш-ш! – внезапно, прижав палец к губам, прошипел Пузырь. Но Димка уже и сам замолчал. Потому что почувствовал: у него за спиной, где-то за стенкой, показавшейся вдруг такой тонкой и ненадежной, мягко шлепнулось что-то влажное.

Это было похоже на плеск большой рыбины и одновременно на булькнувший и теперь идущий к самому дну булыжник. А за плеском раздался странный шорох. Странный, потому что природа шороха – сухая и колючая, но этот был мокрый и какой-то слизистый. Было отчетливо слышно, как нечто скользит там, за выгнутой железной стеной, в полной темноте и тишине.

Несмотря на жаркий день, Димке вдруг стало так нестерпимо холодно, что мелко и противно затряслись коленки. Холод сформировался где-то в районе макушки и быстро кинулся вниз, к самым пяткам, намертво приморозив ноги к утоптанной земле.

Чувствуя, как встают наэлектризованные от страха волосы на руках, Димка пытался сдвинуться с места и не мог. Ему оставалось только стоять и слушать, слушать, слушать… и надеяться, что это, чем бы оно там ни было, поворочается и вновь уляжется спать.

– Я же вам говорил! Лопухи! Я же говорил, что там Кракен!

Звук Генкиного голоса перебил шорох, будто государственная радиостанция, заглушающая любительские передачи. Моментально, словно их отсекли гигантским скальпелем, пропали звуки из цистерны, и оцепенение тут же спало. Димка поспешно сделал несколько шагов назад и оказался прямо в середине полукруга своих друзей. Мальчишки и девчонки смущенно переглядывались, вымученно улыбаясь. И только Генка едва не плясал от радости.

– Что, выкусил?! – дразнил он Стаса. – Кричал – нету, а как услышал, так в штаны наложил!

Приплясывающий от удовольствия Генка замер и медленно повернул голову к источнику возмущения спокойствия. Димка набычился и упрямо повторил:

– Там ничего нет. Это просто вода. Крыша ржавая вся, там, наверное, до краешка налито – дождь, снег…

Приободренный такой поддержкой, вновь оживился Стас.

Он прочистил горло, собираясь сказать что-то едкое… и вдруг выпучил глаза и, ткнув пальцем в самый верх цистерны, протяжно закричал:

– Кра-ааа-кен!

Тут же началась невероятная неразбериха. Ребята разом кинулись прочь от цистерны, позабыв про велосипеды. В панике кто-то, кажется, Генка, заехал Сашке локтем в живот. Пузырь упал и только тихонько ойкнул, когда прямо по нему пробежала сначала Катя, а за ней и Лысик.

На месте остались стоять лишь Димка да Стас, чей заливистый смех презрительно летел вслед убегающим друзьям.

– Кракен! Кракен! – издеваясь, кричал он.

До Генки наконец-то тоже дошло, и теперь он, пунцовый от кончиков ушей до кончиков пальцев, возвращался назад, и сжатые до белых костяшек кулаки не сулили шутнику ничего хорошего. Однако самого шутника это, кажется, волновало совсем незначительно. Торопливо подобрав с земли палку, Стас остался стоять на месте.

Генка остановился, не доходя до него шагов пять.

Не торопясь, к мальчишкам вернулись Лысик и Катюша.

– Ну и кто теперь в штаны наложил, а? – Стас нахально улыбнулся и, словно приглашая противника подойти поближе, постучал кончиком палки по носку своей кроссовки.

– Да ты же сам слышал! – не выдержав, заорал покрасневший Генка. – Все слышали!

Ища поддержки, он оглянулся, пытаясь взглядом поймать глаза ребят. Катюшка, как всегда, сделала вид, что она не при делах, отрешенно изучая свои туфельки. Пузырь неловко переминался с ноги на ногу и больше поглядывал на Стаса, чем на Генку.

Смешно приоткрывшая рот Лысик, напряженно следящая за развитием конфликта, вообще не рассматривалась вожаком как вероятная поддержка. А вот Димка…

– Никто ничего не слышал, – сказал Димка. – Просто вода плещется.

Генка готов был заплакать, но знал – нельзя. И без того подорванный авторитет был бы тогда окончательно втоптан в землю. Он скрипнул зубами, с трудом подавил рвущийся наружу гнев и ехидно поинтересовался:

– А что же там шуршало тогда, а?

– Льдины, – поколебавшись ответил Димка. – Папка говорит, что если солнце до них не достает, то льдины могут и до зимы не растаять. Так что нет там никого.

– Нет, значит? – Генка прищурившись, пристально посмотрел Димке прямо в глаза. – Может, тогда полезешь и посмотришь?

Повисло молчание. Вся компания не дыша переводила глаза с одного мальчика на другого. Все понимали, что одно дело утверждать что-то и совсем другое – проверить. Это уже тянуло на «слабо?».

– Дим, не надо лезть… – донесся откуда-то снизу рассудительный голос Лысика.

– Рот завали, – резко одернул ее Генка. И тут же вновь переключил свое внимание на Димку.

– Ну так что? Посмотришь? Лестница-то целая.

Димка с сомнением глянул на лестницу. С виду она действительно была целой, но доверия, тем не менее, не внушала. Двадцать метров грубо сваренного между собой «уголка», вместо перекладин перечеркнутого арматуринами, ломано тянулись до самой крыши. Пролезть по такой – уже было нешуточным испытанием.

А если учесть, что гипотетически лестница вела прямо в пасть к некоему жуткому созданию, то сложность становилась запредельной.

– Что, – не унимался Генка, – слабо?

Полукруг завороженно ахнул. Это произошло. Волшебное слово названо, и дальше все будет развиваться согласно старой детской магии. Возможны лишь две развязки, и в обеих плохо придется не тому, кто произнес слово, а тому, на кого оно направлено.

– Дим, не лезь туда, – попросила Лысик. Она пыталась остановить или хотя бы отсрочить начинающуюся битву двух характеров. – Поехали домой, а, Дим?

– Еще раз хайло откроешь, – с угрозой пообещал Генка, – зубы выбью! Пшла отсюда, дура лысая!

Он с силой вытолкнул Лысика за пределы сжимающегося полукруга. И битва началась.

– И ничего мне не слабо! – сжав губы в ниточку, попытался защититься Димка.

– Не слабо? А чего ж ты еще не там? – Генка бил проверенным, испытанным, много раз апробированным и никогда не дающим осечки оружием.

– А чего ты сам не лезешь? Самомуто слабо? – все еще маневрируя, Димка понимал, что его медленно, но верно загоняют в тупик, где и прицельно расстреляют из всех орудий.

– Залезть мне не слабо, – Генка уже полностью вернул себе уверенность. Он хлестал противника заготовленными фразами, которые были заранее известны обоим.

– А чего ж ты еще не там? – Димка все же попытался отсрочить неизбежное.

– Не хочу, чтобы мне голову оторвали, – Генка ответил с явным чувством собственного превосходства. – Я-то знаю, что там Кракен.

– Да нет там никого!

– Так ты проверил, прежде чем трепать!? Тявкать всякий может, а ты докажи!

Некоторое время они молча сверлили друг друга глазами, а затем Генка презрительно выплюнул:

– Ссыкло!

Лицо Димки вспыхнуло, словно лампочка. Краска мгновенно залила его от шеи до кончиков ушей. Рот приоткрылся, чтобы в ответ бросить что-нибудь едкое и злое… Но вместо этого Димка круто развернулся и направился прямиком к лестнице. Следом за ним поспешили остальные.

Вообще-то лестница была наспех срезана болгаркой, примерно на уровне двух метров от земли, видимо, как раз для того, чтобы не лазали дети. Но кто-то заботливый (возможно даже «пятьдесят шестые», первыми обнаружившие, что на привычной и давно знакомой площадке для игр поселилось страшное нечто) приставил к металлическому боку цистерны сколоченные вместе доски, достающие почти до самой первой ступеньки.

Димка задрал голову к небу, чтобы оценить расстояние, и обмер.

По ржавым перекладинам медленно ползли синие босоножки Лысика. Легкий ветер трепал серое платьице, из-под которого сверкали тощие ножки и смешные белые трусики. Из-за роста ползти ей было неудобно, и потому Лысик передвигалась пошагово – ставила правую ногу на ступеньку выше, перехватывала руками толстый металлический уголок и подтягивала себя наверх. Получалось не слишком скоро, но, судя по тому, что до верха ей оставалось метров семь, ползла Рита уже давно.

– Рита! – заорал Димка.

На секунду развевающееся платьице остановилось, и из него показалась лопоухая голова в синей косынке. Лысик смело помахала ему рукой и, улыбнувшись, крикнула в ответ:

– Дима, ты не лезь сюда! Здесь очень страшно! Я сейчас все посмотрю и быстренько вернусь!

Голова вновь скрылась, и тоненькие ножки в синих сандалиях вновь продолжили свое ступенчатое восхождение. Генка заржал:

– Даже девчонка не боится! А ты зассал!

Он даже не понял, откуда прилетел удар. Средь бела дня в глазах вспыхнули звезды, и Гена мешком осел на землю. А мимо него уже молнией промчался Димка. Вихрем взлетев по упруго пружинящим доскам, он подпрыгнул и ухватился за перекладину. Ноги сами нашли опору, и Димка не пополз – полетел догонять почти добравшуюся до крыши Лысика.

– Ну, блин! – отбросив палку, Стас резко метнулся к «байкам» и рывком вытащил свой. – Мы так не договаривались!

Генка, уже пришедший в себя, помотал головой и, глядя на беглеца мутными глазами, зло рявкнул:

– Куда?!

Игнорируя его, Стас спросил:

– Кать, ты едешь?

Без каких-либо раздумий Катя юркнула к нему под руку и, даже не поморщившись, устроилась на жесткой металлической раме. В ее глазах по самому краю плескался испуг, готовый вот-вот пролиться слезами.

– Пузырь, ты с нами?

Бывший штурман уводил остатки мятежного экипажа с собой. Сашка Пузырь послушно тряхнул сальными щеками и побежал поднимать свой велик.

– Бежите, да? – с ненавистью прошипел Генка. – Кракена испугались?

– Придурок ты, – ответил Стас. – Плевал я на твоего Кракена. А вот когда Лысик или Димка грохнется и башку себе поломает, нас тут не будет. А ты можешь сидеть и ждать ментов, баран безмозглый!

С этими словами Стас крутанул педали и исчез, увозя на раме законную добычу – прекрасную Катеньку с золотистыми волосами. Солнце, отразившееся в бешено вертящихся спицах, послало солнечный зайчик в припухший Генкин глаз.

Глядя вслед удаляющемуся велику восхищенными глазами, Пузырь тоже надавил на педали и медленно, будто тяжеловесный таран, покатился к бывшим воротам. Здесь, на безопасном расстоянии, он остановился и, обернувшись к сидящему в пыли Генке, крикнул срывающимся голосом:

– Генка – баран безмозглый!

И глупо хихикнув, воодушевленный своей смелостью, Пузырь покатил вслед за новым командиром сильно поредевшего отряда.

– Су-уу-каа-аа! – от обиды и злобы Генка заорал так, что вздулись вены на шее.

Мгновенно подскочив на ноги, он схватил с земли палку и кинулся вслед за удаляющимся Пузырем. Но когда его кроссовки коснулись поваленных ворот, те предательски громыхнули, и Сашка обернулся. Увидев бегущую за ним смерть, он сдавленно хрюкнул и со всех сил налег на педали.

Поняв, что не успеет, Генка в бессильной злобе швырнул палку ему вдогонку. Та, крутанувшись в воздухе несколько раз, на излете, плашмя прошлась Пузырю по спине и, выполнив миссию, упала в дорожную пыль, точно неразорвавшаяся ракета. Взвизгнув, Сашка закрутил педали на пределе своих возможностей и вскоре был уже у самого подножия холма. Не ожидавший от него такой прыти Генка крикнул:

– Сука жирная! Я тебя зарою, понял?

С трудом осилив пригорок, Пузырь немного отдышался и тоненько пискнул:

– От-со-си-иии!

И, чтобы Генка уж наверняка понял его правильно, поднял согнутую в локте правую руку и ударил по ее сгибу левой.

– Убью, – прошептал Генка одними губами и слепо побрел к своему велосипеду. Мысленно он представлял, как палкой забивает Пузыря до смерти, а тот визжит и корчится, и умоляет его пощадить. Только вместо толстогубого, с обвисшими щеками, поросячьего рыла Сашки, он видел то презрительно скривившееся лицо Стаса, то отрешенную мордашку златовласой Катеньки.

Велосипедов почему-то было два. Тупо уставившись на лежащие на земле «байки», Гена пытался сообразить, кому принадлежит второй, если все остальные его кинули. И в тот самый момент откуда-то с неба донесся крик…

– Рита, стой! Да стой же ты!

…заставивший опухший Генкин глаз запульсировать с новой силой.

– Димо-ооо-он, – протянул Гена и осторожно потрогал налившееся болью веко пальцами. Теперь он знал, кому отомстит в первую очередь. Этому неверующему, этому трусливому засранцу, из-за которого он лишился и компании, и Кати! Недобро ухмыляясь Генка взбежал по доскам к лестнице и резво перебирая руками и ногами, по-обезьяньи ловко стал карабкаться вверх.

Димка нагнал Лысика у самого конца лестницы. Она уже взялась за изогнутые перила и пыталась влезть на крышу, как Дима ухватил ее за лодыжку. Не ожидавшая этого Лысик заверещала от ужаса и принялась вырываться. Столько отчаяния и страха было в этом вопле, что Димка ослабил хватку, и Лысик буквально влетела на крышу, все так же не переставая кричать.

Оттолкнувшись раз-другой, Димка взлетел следом, чтобы успокоить, объяснить, что все в порядке и сейчас они спустятся обратно… и застыл.

От времени, непогоды и отсутствия ремонта крыша заброшенного нефтяного резервуара обвалилась почти наполовину.

Выглядело так, словно несколько лет назад сюда упало что-то большое и тяжелое, смяв железные листы, пробив перекрытия и искорежив металлические опоры. В образовавшуюся дыру были хорошо видны внутренние стенки резервуара, украшенные черными потеками густой слизи, проржавевшие, разрушающиеся, но все еще достаточно крепкие, чтобы держать в себе воду.

Воды, такой же черной, как и запачкавшая стены слизь, было в цистерне едва на треть. Густая и маслянистая, она, казалось, поглощала не только любое отражение, но и сам свет. Лениво перекатываясь, она, как живая, наползала на стены своего хранилища, будто пробуя дотянуться до стоящих на самом краю обвалившейся крыши детей.

А в самой середине, занимая почти все свободное место, лежало то, отчего плескалась стоячая вода. То, от чего не переставая визжала Лысик.

Кракен.

Димка даже не заметил, что уже несколько секунд его перепуганные вопли начисто заглушают писк Риты. Он вообще не слышал ничего, кроме плеска антрацитового черного тела, состоящего из толстых щупалец и гигантской, похожей на раздутый древесный кап головы. И не видел ничего, кроме двух огромных, каждый больше его роста почти в два раза, глаз – бездонных, умных и отчаянно злых. Затягивающих в себя людские души и медленно переваривающих их внутри себя несколько сотен лет.

Встретившись с ним взглядом, тварь встрепенулась. Если бы у нее был рот в человеческом смысле этого слова, Димка был бы готов поклясться, что Кракен ухмыльнулся.

Толстые щупальца, украшенные отвратительными круглыми присосками и изогнутыми когтями, метнулись в стороны, с чавкающим звуком впиваясь в стенки цистерны. Конечности напряглись, металл застонал, и существо поднялось навстречу детям.

Димка больше не кричал. Молчала и Лысик. Поднявшись на ноги, она обреченно подошла к мальчику и, нащупав его руку, в который раз за день крепко сжала ее своей маленькой горячечной ладошкой.

Пара щупалец метнулась вверх и, изогнувшись, зацепилась за края резервуара когтями. У Димки мелко затряслась нижняя губа, а за ней и вся нижняя челюсть, и зубы заклацали, будто от переохлаждения. Медленно поднимаясь со дна цистерны, Кракен размахивал щупальцами, и начинало казаться, что их гораздо больше, чем должно быть… больше, чем может быть даже у такой невероятной твари. И конец каждого щупальца был увенчан мертвой человеческой головой.

Головы скалили зубы, моргали белесыми глазами, кривили бескровные губы в недобрых усмешках и о чем-то безмолвно шептались. И даже не отличая их одну от другой, Димка знал, что где-то там, среди всего этого адского сонма мертвых лиц, есть трое знакомых – хулиганистые братья Копытины: Валька, Мишка и еще один, имени которого он все никак не мог вспомнить.

Уродливая голова Кракена замерла на самой границе бочки, не выдвинувшись из-за разломанной крыши ни на миллиметр.

Он не боялся света, по крайней мере, щупальца, которыми он зацепился за края цистерны, чувствовали себя нормально. Но по какой-то причине он не желал появляться в нашем мире целиком. Огромные черные капли скатывались по лоснящемуся телу, будто слезы. Громадные глаза-плошки отражали два нечетких силуэта – мальчика и девочку. И одинокое извивающееся щупальце уже тянулось к ним, страшно покачивая украшающей его мертвой головой, в которой Димка с ужасом узнал младшего Копытина – Вальку. Только сморщенного, облысевшего и словно постаревшего на тысячи лет.

За спиной Димки Лысик придушенно пискнула и вжалась ему в плечо маленьким мокрым личиком.

Щупальце выползло из цистерны и повисло перед ребятами, как большая змея, раскачиваясь из стороны в сторону. Мертвая голова клацала зубами в такт каждому наклону, точно мышцы нижней челюсти у нее не работали. Белые, как молоко, глаза, бешено вращаясь в орбитах, слепо пялились на притихших детей.

Чтобы не смотреть на это уродство, Димка зажмурился. Рука его непроизвольно закрыла собой трясущуюся Риту.

От вони, которая стекала с мертвой головы вместе с густой черной жижей, сворачивались ноздри, а в уши метрономом стучалось жуткое клацанье кривых зубов мертвого Вальки.

Димка вдруг всем телом ощутил, что мертвое лицо теперь находится прямо перед ним, пытаясь выманить его из спасительной темноты, за которой он спрятался. И каким-то шестым чувством Димка вдруг понял, что от него требует, что приказывает ему сделать огромный, истекающий слизью Кракен. И это было так просто, так легко, и потом можно безбоязненно возвращаться домой и жить долго и счастливо! Нужно было всего лишь…

Подтолкнув Лысика еще глубже себе за спину, Димка шумно выдохнул и резко раскрыл глаза. Смело встретив взгляд бессмысленных белесых шаров, он до хруста сжал кулаки и, с трудом преодолевая дрожь, ответил:

– Я ее тебе не отдам!

Резко выкинув руку вперед, Димка с ненавистью впечатал кулак в мягкое, дряблое лицо мертвеца. Под костяшками громко хрустнуло. Голова резко подалась назад, и мальчик увидел, как из глаз ее медленно сочится густая черная смола. И в тот же миг Кракен взревел.

Это было совершенно бесшумно. Просто все несметное множество голов вдруг одновременно раззявило безвольные рты и выдохнуло в пустоту. И в то же время это было громоподобно. Тем же самым чувством, которым Димка уловил голос мертвой головы, он услышал сейчас этот невероятный рев – громче взрыва, громче грома, громче рыка самого огромного хищника.

Яростный рев разгневанного древнего бога.

От этого бесшумного крика барабанные перепонки взорвались болью. В ушах мгновенно стало горячо и влажно, и от этого Димка едва не пропустил, как позади него кто-то радостно закричал:

– Попались, сучата!

И после этого звук пропал, словно тот, кто смотрит реалити-шоу о нашем мире, вдруг внезапно нажал на пульте кнопку «mute».

Обернувшись, Димка увидел, как в полнейшей тишине бледнеет, вытягивается лицо Генки, спешившего сюда, чтобы наказать непокорного и нашедшего свой кошмар. Как открывается его перекошенный рот, и из него вытекает, вываливается, выплескивается… безмолвие.

Мимо беззвучно метнулось что-то гибкое, лоснящееся и черное. В считанные секунды оно обвило собой захлебывающегося в крике Генку и вздернуло его в небеса. Димка проводил его глазами. Смотреть за тем, как в воздухе, объятое черной гибкой плетью, совершенно бесшумно летает человеческое тело, было не просто страшно, а невыносимо жутко. Чувствуя, как седеют волосы на висках, Димка наблюдал, как из недр резервуара выскочило еще одно щупальце и захлестнуло Генке горло.

Миг, незаметное усилие скрытых под черной кожей мышц, и тело, будто тушка обезглавленной курицы, нелепо размахивая руками, полетело на дно. Голову с вытаращенными глазами и похожим на букву «о» ртом, Кракен ловко насадил на свободное щупальце. Это было невероятно, но мертвые веки вдруг задрожали, рот перекосился, и Генкино лицо скривилось. Свободное щупальце пригладило на новой голове растрепанные волосы и, качнув ею из стороны в сторону, будто помахав на прощанье, ринулось вниз.

Кракен уходил. Расслабились упирающиеся в стенки цистерны шупальца, и гигантская голова, украшенная злобными глазами-озерами, с плеском рухнула на воду. Вязкая тягучая жидкость почти не дала всплеска, затягивая в себя древнее чудовище, как смола затягивает неосторожное насекомое. С той лишь разницей, что Кракен уходил на глубину добровольно.

Постепенно в смолянистой густоте исчезли почти все щупальца и головы. Последними скрылись полные ненависти глаза, большие и невероятно одинокие. Как только черная муть сомкнулась над ними, откуда-то из глубины выплыл огромный пузырь. Раздуваясь маслянистой радужной пленкой, он становился все тоньше и тоньше, пока не лопнул с оглушительным хлопком.

И тогда Димка понял, что звук вернулся. Он устало прикрыл глаза и тихонько сказал:

– Пойдем домой Рита. Все кончилось.

* * *

Разрумянившееся за день солнце медленно собиралось отходить ко сну. Как настоящий художник оно не могло уйти, не закончив работу, и уж тем более не могло заснуть, закончив картину наспех. C чувством, смакуя удовольствие, солнце красило тени в багровый цвет. До полной темноты оставалось еще около двух часов.

Слой за слоем нанося краски, солнце старательно прятало свежие воспоминания, делая их зыбкими и нереальными, похожими на сон или на кошмарное видение, вызванное тепловым ударом.

Ветер легонько гладил взлохмаченные Димкины вихры и пытался проникнуть под тугую косынку Риты. Ласково касаясь детей, неспешно отбивающих шаги по разбитой грунтовой дороге, петляющей в нескольких километрах от города, он старательно перемешивал их мысли, осторожно извлекая из сознания куски свежих, сочащихся кровью и страхом воспоминаний. Наливающийся вечерней прохладой ветер был со светилом в явном сговоре.

За полкилометра до города Лысик выпросила у Димки велосипед и теперь гордо толкала его перед собой – маленькая, лопоухая, едва достающая до руля макушкой. Димка шел рядом, незаметно поддерживая велик за сиденье и подталкивая его всякий раз, когда дорожка уходила вверх. Рита трещала без умолку всю дорогу. Ее детский голосок, становящийся таким рассудительным и взрослым, когда она говорила о чем-то серьезном, успокаивал окровавленные пульсирующие уши Димки. Было здорово идти рядом с этой маленькой девочкой в смешном стареньком платьице и стоптанных босоножках. Идти рядом и улыбаться, и соглашаться со всем, что она скажет.

– Я же говорила, давай не пойдем, – назидательно сказала Лысик. – Не послушался?

Димка кивнул.

– Страшно же было, да?

Снова кивок. Димка помнил, что было страшно, но отчего, не мог сказать точно. Чувствуя, почти физически ощущая, как внутри его головы кто-то старательно затирает ластиком все нереальные, жуткие и фантастические события сегодняшнего дня, он на мгновение увидел перед собой огромные зрачки, полные вселенской ненависти и тоски, и зябко поежился. Не зная, кто или что так заботливо бережет его разум, опасно оскальзывающийся на самом краю мрачной, сулящей безумие бездны, Димка был в душе благодарен ему. Если это позволит ему спокойно спать по ночам, не пугая отца и соседей жуткими криками, он, Димка, ничего не имеет против.

– Теперь-то будешь меня слушать? – снова в голосе Риты проскользнули взрослые нотки, которые она, сама о том не ведая, позаимствовала или у бабушки, или у покойной ныне матери, которую почти не помнила.

– Буду, – уверенно кивнул Димка. Вслушиваясь в ее слова, он вдруг понял, что и она уже почти не помнит, чего они, собственно, так испугались.

– И больше никуда лезть не будешь?

– Не буду.

Лысик ненадолго замолчала, затем спокойно отпустила велосипед, и робко заглянула Димке в глаза.

– Дим?

– А?

– Ты так больше не делай, хорошо? Я очень не хочу потерять…

Она все-таки сбилась и смущенно уставилась на грязные пальцы, выглядывающие из босоножек, бывших когда-то голубыми. И куда только девалась вся эта ее напускная взрослость?

Он стоял перед ней, почти на две головы больше и на три года старше, и, улыбаясь, смотрел, как она нервно теребит края перепачканного за этот невыносимо долгий день платья.

– И ты тоже, – он слегка наклонился, так, чтобы их глаза были на одном уровне. – Тоже больше никогда так не делай. Потому что мне бы не хотелось потерять младшую сестренку.

И тогда Лысик, маленькая и невероятно худая, метнулась к нему, обвила ручонками и, уткнувшись лицом Димке в грудь, счастливо заплакала.

Она что-то бессвязно лопотала про родителей, которых толком и не знала, про старенькую бабушку и… про старшего брата, которого ей всегда хотелось иметь. Старшего брата, который не даст ее в обиду ничему и никому в этом мире.

Димка осторожно обнял ее свободной рукой, прикрыл глаза и с наслаждением втянул ноздрями тяжелый, пропахший разогретым асфальтом и бензиновыми парами воздух. Вместе с выдохом уходил кошмар пережитого дня, окончательно очищая память от всего невероятного и сверхъестественного.

Дима почувствовал, как в этот самый момент гигантский незримый ластик старательно подчищает картину этого мира, изымая из нее существование чудовищ, мертвые головы и одного несчастного мальчика по имени Гена. Для всего этого на новом полотне просто не оставалось места.

День клонился к вечеру. День заканчивался. Начиналось нечто новое. Нечто неизмеримо большее. Начиналась новая жизнь.

МИХАИЛ «ЗИПА» ЗИПУНОВ

Город

Рассказ

Воспользовавшись тем, что охранник-гид засмотрелся на эффектную брюнетку из правого ряда, Грег сорвал предохранитель окна и высунул голову из автобуса. Уши заполнила какофония звуковых сигналов, а взгляд устремился вдаль по крышам машин, стоящих в самой настоящей километровой пробке. Зрелище завораживало. Все-таки документальные хроники не могли полностью передать грандиозность картины. Грег полной грудью вдохнул раскаленный июльский воздух. Голова немного закружилась, но не успел Грег насладиться новыми ощущениями, как охранник-гид силой усадил его на место и закрыл окно.

– Не стоило этого делать. Вы рисковали. Я вынужден буду отметить ваш поступок в журнале, – отчеканил охранник-гид.

– Да бросьте, – отмахнулся Грег. – Какой риск? Вздор!

За окном старый добрый азот и кислород, плюс-минус углекислый газ и примеси в допустимых пропорциях. Перед отпуском на Землю мы в клубе исторической реконструкции воссоздавали многие элементы окружающей среды древних землян, так что все ваши опасения абсолютно беспочвенны. Научный факт – физиология современного человека ничуть не изменилась с того времени, когда все мы жили в городах на этой планете. А следовательно, и воздух, которым дышат аборигены, априори не может быть вредным.

– Я вовсе не утверждал, что состав воздуха за окном может нанести необратимый вред, – нарвавшись на явного натурофила, охранник-гид сбавил обороты. – Однако резкий перепад вызывает дискомфорт. И если лично вы считаете себя в достаточной степени подготовленным, то могли бы подумать о других.

Программа турпоездки предполагает постепенное погружение в среду обитания туземцев. Состав атмосферы в нашем автобусе изменяется в несколько этапов. Скоро вы все адаптируетесь и сможете выйти на прогулку по каменным джунглям древнего мегаполиса! – Последняя фраза охранника-гида вызвала заметное оживление среди туристов.

– С вашего позволения мы продолжим нашу экскурсию, – сказал охранник-гид, возвращаясь на свое место. – Итак, насладившись картинами настоящей Автомобильной Пробки на Окружной, мы перенесемся ближе к центру Города.

– Простите, – обратилась к охраннику-гиду давешняя брюнетка, когда автобус, поднявшись над пробкой, полетел в сторону центра, – я читала, что раньше на Земле каждый город имел свое название. Но я нигде не нашла информации о названии Города…

– Вы совершенно правы, – охранник-гид улыбнулся девушке, – как известно, раньше на Земле существовало множество городов, и большинство из таких поселений имели свои уникальные названия. К сожалению, в Средние века связь с родиной человечества была утеряна. Ученые до сих пор строят гипотезы по поводу того, что произошло на Земле за это время – глобальная война, техногенная катастрофа или что-то еще. Так или иначе, когда люди вернулись на Землю, мы застали удручающую картину – большинство городов либо полностью разрушены, либо непригодны для жизни. Население всей планеты сосредоточено в одном мегаполисе. Физиологически мы идентичны. Но психологическое различие настолько велико, что полноценный контакт установить до сих пор не удалось. И хотя мы изучили речь аборигенов – общаться практически невозможно. Мы используем одинаковые слова, но, увы, разговариваем на разных языках. До сих пор не удалось узнать у местного населения названия их города, архивы же, сохранившиеся с довоенных времен, к сожалению, весьма ограничены.

– Внимание!

Наш автобус приближается к Фаст-фуду. Этот небольшой участок Города полностью контролируется нашей службой охраны.

Сейчас мы выйдем из автобуса и сможем подкрепиться натуральной земной едой. Долгое время секрет изготовления кока-колы и гамбургеров считался утерянным, но одна из научных экспедиций сумела добыть образцы и воссоздать эти чудо-продукты!

Не забудьте надеть респираторы!

Пока туристы с благоговением вкушали еду, по праву считающуюся вершиной кулинарной мысли древних, Грег осматривал систему охраны.

Конечно, гамбургеры вкусны и полезны, но Грег был уже просто по горло сыт этой экскурсией. Информация, известная любому натурофилу, подавалась как высшее откровение. На черном рынке уже давно можно было найти не только гамбургеры и кока-колу, но и картофель-фри с хот-догом в придачу. Готовясь к поездке, Грег только натуральной пищей, изготовленной по древней технологии «фаст-фуд», и питался. Дороговато, конечно, но на здоровье экономить он не привык.

Грег встал из-за столика и вышел в туалет.

Назад он не вернулся.

Система охраны была рассчитана на защиту от проникновения внутрь. Покинуть же охраняемую территорию можно было без особого труда.

Грег выбросил респиратор и зашагал по улице первобытного мегаполиса. Аборигены провожали Грега хмурыми взглядами, но он не обращал на это внимания и шел дальше, улыбаясь, похрустывая чипсами и запивая их колой.

Еще до вечера он обзаведется местной одеждой и уже не будет выделяться из толпы. И тогда он сможет осуществить свою мечту – вернуться назад, к истокам. В каменные джунгли.

Только здесь, в естественных условиях обитания человека, вдали от современной цивилизации, можно найти гармонию души и тела.

– Эй, чувак, а ну-ка иди сюда, – послышался резкий и в то же время ленивый окрик. Грег улыбнулся, предвкушая первый контакт, и направился к группе молодых туземцев.

– Здравствуйте! Меня зовут Грег. – Туземцы удивленно переглянулись.

– Слышь, ты ваще с какого района?

– Прошу прощения?

Туземца, подошедшего сзади, Грег даже не заметил, и удар по голове, сваливший его на асфальт, был тем более неожиданным.

Последовавшие за этим удары ногами ясности не прибавили.

Словно сквозь туман донеслось:

– Шухер, менты!

– Фигасе! – раздался удивленный возглас. – Смотри, Сашок, еще одна чурка звездная. О, колечко золотое… так, что тут еще у нас имеется…

– Че делать будем? В отделение?

– Нах? Шпану эту все равно не найдем. Висяк.

– Оставим его тут?

– Ага. Глянь, свидетелей нет? Хуйни его по горлу, чтоб случаем в прокуратуру не накапал. И кольцо с пальца срезать не забудь.

– Понаехали тут… – услышал Грег последние в своей жизни слова.

Личности. Идеи. Мысли

КОНСТАНТИН ФРУМКИН

Чего не хватает интеллектуальной фантастике

Среди зарубежных фантастических произведений, переведенных в последние годы на русский язык, многие любители жанра, чье мнение мне не безразлично, выделяли роман Питера Уоттса «Ложная слепота». Роман этот действительно для нашего рынка редкий и, прежде всего, он выделяется чрезвычайно серьезным отношением к очень сложным философским вопросам – таким, как, например, философские проблемы сознания. При этом автор – и это также выделяет «Слепоту» – хорошо знает, что говорят о проблеме сознания профессиональные философы, и использует в романе идеи, заимствованные из специальной философской литературы, – например, так называемую «китайскую комнату», мысленный эксперимент, придуманный известным американским философом Джоном Сёрлом. Не удивительно, что Уоттс приводит в конце книги список использованной литературы, 144 книги и журнала, такие как Science, Nature, Scientific American с подробными объяснениями, откуда взялись те или иные идеи. Одну книгу Уоттс упоминает особо – это «Быть никем» немецкого философа Томаса Метцингера.

И тут возникает ревнивый вопрос: мог ли такой роман в принципе быть написан в России или вообще на русском языке?

Никаких технических препятствий для этого нет. Разумеется, литература по философии сознания на русском языке не так обширна, как на английском, но она есть и ее много. Есть специальная литература, а есть популярные изложения, сделанные как профессионалами, так и вдохновенными любителями – и на бумаге, и в Интернете. Есть специалисты, у которых можно, в случае чего, спросить, а им будет, конечно, приятно проконсультировать писателя. Среди писателей-фантастов у нас есть умные и образованные люди. Им, чтобы написать об этом, надо было лишь протянуть руку. Что же мешает?

Стандартный ответ – сейчас нет нужного читателя. Стандартный аккомпанемент к этому ответу – ностальгические воспоминания о советских временах. Действительно, тогда социальные условия для процветания «гипернаучной» фантастики были уникальными. Миллионы и миллионы людей назывались научными сотрудниками и, даже если не занимались ценными исследованиями, считали себя частью научного сообщества и исповедовали соответствующую мифологию. Когда братья Стругацкие называли «Понедельник» «сказкой для младших научных сотрудников», они этой фразой буквально и точно описывали многомиллионную читательскую аудиторию. К тому же, вялая экономика оставляла миллионам интеллигентов много времени для досуга – а значит, и для чтения. А заполнять его было нечем, цензура и неразвитость индустрии развлечений убивали конкурентов фантастики. Плюс мощная система образования давала довольно образованного и уважающего чтение читателя. Плюс коммунистическая пропаганда и резонирующая с ней художественная литература провозглашала творческий труд естественным и наилучшим состоянием человека. А отсутствие возможностей для частной инициативы не давало интеллигенции искать и находить альтернативные ценностные ориентиры. Таких уникальных социальных механизмов стимулирования интереса к фантастике, в том числе и к интеллектуальной фантастике, не было, действительно, нигде и никогда.

В этой среде могли появиться романы не просто интеллектуальные, но в этой интеллектуальности довольно занудные – например, произведения Сергея Павлова и Владимира Савченко.

Вершиной творчества Савченко, на мой взгляд, является его роман «Должность во вселенной», роман выдающийся и недооцененный – впрочем, недооценен он вполне закономерно, по тем же причинам, по которым таких романов сегодня никто не берется писать.

Трудно себе представить, чтобы «средний» современный фантаст продемонстрировал такой же интеллектуальный уровень, какой, скажем, демонстрировал Владимир Савченко.

Причины – отнюдь не интеллектуальные, а как раз моральные и социальные. Ума-то у нас хватает – если даже его не хватит у писателей А, В и С, то найдется писатель D, у которого хватит.

Проблема в том, что ни от издательств, ни от читателя, ни от коллег, ни от знакомых, ни от близких – короче ниоткуда из окружающей среды этот писатель D не получает стимулов, поощряющих его на подобный подвиг. Ведь написать интеллектуальный роман – дело очень непростое, требует времени и колоссальной духовной работы. Надо месяцами думать, сидеть в библиотеке, беседовать с людьми, читать книги, пропускать через себя массу материала, продумывать концепции, спрашивать совета – и все ради чего? Ради того, чтобы выпасть из компании веселых людей, выпивающих на конвентах? Чтобы вовлечь издателя в неустранимые сомнения? Чтобы снизить тираж и уменьшить свой доход?

Все это так – и, однако, не надо говорить, что эти обстоятельства обладают непреодолимой силой.

Пусть читателей для таких романов немного. Но они есть.

Пусть тираж будет небольшим. Но ведь и у развлекательного романа он может быть небольшим. И если есть возможность и желание – эти трудности не фатальны.

Финансовые обстоятельства имеют тираническую силу, только если мы покорно признаем их власть. Однако всякий – и тем более писатель – имеет не только абстрактное право, но и реальную возможность отвергнуть требования мамоны и написать что-нибудь для души.

Конечно, развлекательные произведения для авторов и издательств доходнее интеллектуальных (хотя бывают и интеллектуальные развлекательные). Но это еще не значит, что все развлекательное доходнее всего интеллектуального. Любителей писать стрелялки про колдунов-спецназовцев очень много, конкуренция в этом сегменте большая, и если нет надежды на большие доходы – можно и о душе подумать.

Если писателю платят мало – это проблема, но если ему платят очень мало – это уже не проблема, потому что это означает, что писатель не живет на литературные гонорары, что у него есть иной источник доходов и в сфере литературной он может себе позволить определенный «маневр». Лучше бы, конечно, иметь гранты на написание романов от государства или благотворительных фондов. Их нет – и, повторимся, ничто не помогает писать интеллектуальную прозу. Но ничто и не мешает.

Того, кто решит написать сложный роман, конечно, не ожидает легкий успех, но и катастрофы с ним не случится. Нужна лишь потребность души.

Таким образом, отсутствие внутренней потребности в написании интеллектуальных фантастических романов – проблема прежде всего моральная. Проблема исповедуемых ценностей и идеалов. Если бы людей вели идеалы просвещения (в широком или специальном смысле слова), сознание самоценности умственной работы, столь естественная для НФ вера в разум как в силу, которая преобразует цивилизацию, – не могло бы не появиться желание скрестить литературу с последними достижениями человеческой мысли.

Что же мы имеем вместо этого?

Вот битва воинов и магов в условно-средневековом антураже.

Вот – то же самое, но в антураже современного мегаполиса.

Вот – то же самое, но мегаполис разрушен ядерной катастрофой.

Вот – то же самое, но на другой планете, с привлечением придворных интриг.

Вот – то же самое, опять в историческом антураже, но некоторые из воителей – это пришельцы из будущего.

И сколько же можно до бесконечности изображать стрельбу в джунглях, или войну спецоперациями, или остросюжетные детективы, или истории госпереворотов, или путешествия по таинственной и полной опасностей местности – только чуть-чуть варьируя антураж? Ну и верх интеллектуальности – бесконечные переигрывания российской политической истории…

Своеобразным символом современного морального состояния русской фантастики для меня служит творчество Федора Березина, автора военных технотриллеров и неоднократного лауреата «Зведных мостов» и других премий. По-человечески я глубоко уважаю этого автора, в его защите красоты советской военной мощи есть что-то рыцарское, но принять несомые им идеалы невозможно, потому что эти идеалы точнее всего выражаются строкой поэта: «Лучший вид на этот город – если сесть в бомбардировщик». Радость от несокрушимой танковой или авиационной атаки – это варварская, антикультурная радость, радость от обладания красивой стреляющей железкой при условии, что у ближнего твоего такая стрелялка пожиже, что позволяет поставить сапог на грудь поверженного противника. Оправданием этой жесткости является геополитический проигрыш СССР, но даже с политической точки зрения – разве все мы не нуждаемся больше в устроении жизни, в строительстве мостов в будущее, а не в реванше? И если фантастическая литература будет рассказывать нам исключительно о радости спецназовца, сразившего вампира очередью из усовершенствованного автомата Калашникова, то кто же тогда будет рассказывать о радости открытия истины? А ведь даже официальные идеологи российской власти говорят не о реванше, а о модернизации, и хотя есть сомнения, имеют ли эти слова отношение к действительности – но кто бы с ними спорил? Кто бы спорил, что надо думать о созидании, а не сожалеть, что врагу вовремя не сломали шею?

Сильная сторона Федора Березина – серьезное отношение к технике, особенно военной. Оружие в кругах любителей фантастики вообще уважают, специалистов по старинному оружию приглашают на конвенты. И за это спасибо. Если бы серьезное, почти профессиональное отношение к вооружениям, тактике диверсионных операций и военной стратегии было некой ступенью к более интеллектуальному отношению к жизни – то увлечение войной оказало бы нашей культуре неоценимую услугу.

Но застрять на этой ступени – бесплодное мальчишество.

Да, читатель в свой массе уже не симпатизирует соответствующим идеалам. Но, во-первых, есть все же и другие читатели.

А во-вторых, писатель не обязан точно следовать за настроением читательской массы, а если обязан – то это тоже его ценностный выбор.

Тем более что если идти не против толпы, а за ней, то это тоже не путь, усеянный розами. Платить за него приходится очень страшно – качеством, а то и талантом.

Однажды – хотя бы раз в несколько лет – отказываться следовать за массовыми идеалами и требованиями издательского конвейера нужно писателю даже не во имя неких «идеалов просвещения», а просто ради самосохранения.

За подчинение конвейеру платят тяжело.

Вот пример. Одно произошедшее недавно «литературное происшествие» я бы назвал «случай Каганова». В 2010 году в блогосфере обсуждали ситуацию: писатель Леонид Каганов начал бороться с бесплатным выкладыванием его произведений в Интернете, мотивируя это тем, что он решил окончательно превратиться в профессионального писателя: иметь твердые договорные отношения с издательством и жить на литературные гонорары, причем писатель обнародовал сразу целый список романов, которые он запланировал написать в этом новом, профессиональном мире. Меня лично в этой истории более всего задело одно обстоятельство: первым результатом демонстративно проведенной профессионализации Леонида Каганова стал роман «Лена Сквоттер и парагон возмездия». Вот ради этого профессионализироваться не стоило. И дело тут отнюдь не в том, что этот роман плох, что талант подвел Каганова, – как раз талант его не подвел. Подвела его исключительно скорость написания.

По сути дела, роман, написанный в условиях «долгосрочных договорных отношений», оказался просто грудой материала, наскоро сваленного в одну кучу. Это сборник новелл, а зачастую даже не новелл, а просто эссе, чисто формально объединенных плохо проработанным сюжетом и имеющих друг к другу слабое отношение. Детали, из которых состоит этот литературный агрегат, можно обсуждать, но швы не зачищены, общий замысел, гармония, пружина действия – все принесено в жертву торопливости.

И это еще один пример важнейшего литературного закона, заключающегося в следующем: нет такого неисчерпаемого таланта, который смог бы выдержать работу на конвейере.

Ответ творческого человека на требование издателей производить много и быстро – унификация идей и приемов. На унификацию, на известное однообразие обречен любой слишком много работающий писатель, но в фантастике этот грустный закон получил разрушительную силу еще и потому, что издательская система легитимизировала создание сериалов с одними и теми же героями и одинаковым антуражем. Между тем, у сериала, будь это «Доктор Хауз» или «Дозоры» Лукьяненко, нет иной судьбы, как постепенно деградировать, исчерпывая исходную идею.

Например, Андрей Валентинов – на мой взгляд, одно из самых ярких имен современной русскоязычной фантастики – но только не тогда, когда он создает бесконечные «квартеты трилогий».

Есть ли что-то хуже сериала? Есть – это когда, пытаясь справиться с возросшими требованиями к производительности, фантасты поступают так, как на их месте поступили бы производители сапог или табуреток. Кооперируются. Во имя скорейшего написания дилогий-трилогий требуемых размеров возникают коллективы соавторов.

Я не против соавторства. Опыт братьев Стругацких, супругов Дяченко, супругов Лукиных, Олди показывает, что хорошо сработавшийся тандем авторов может превратиться в талантливого писателя, часто более мощного, чем писатели-одиночки, и главное – более мощного, чем составляющие этого же тандема, буде они берутся работать в одиночку.

Совсем иначе происходит, если из коммерческих (или еще каких-то) соображений сотрудничать берутся писатели, уже выработавшие свою индивидуальную, оригинальную манеру, и особенно – когда число соавторов становится более двух. В этом случае тройка оказывается меньше единицы.

То, что Андрей Валентинов пишет в сотрудничестве с Олди, – хуже, чем Валентинов мог написать в одиночестве (если бы у него было время).

То, что супруги Дяченко пишут вместе с Валентиновым и Олди, – хуже, чем они могли бы написать сами. Впрочем, как могло быть иначе, если получается в итоге не роман, а «метароман или цикл новелл», причем «ряд новелл написан в самом разнообразном соавторстве»?

То, что Вячеслав Рыбаков писал сам, было лучше, чем получалось у Хольма Ван Зайчика хотя бы потому, что Ван Зайчик – производитель сериала.

Но не будем о грустном. Есть ведь в нашей литературе «события» и «прорывы».

Самые яркие часто происходят не за счет вовлечения в литературу нового материала, не за счет изобретения новых идей, а за счет использования эстетических ресурсов, разработанных в литературе «мэйнстрима». Для демонстрации этого можно было бы воспользоваться списком лучших русскоязычных фантастических романов нулевых годов, составленным критиком Василием Владимирским. Разумеется, этот список отражает вкусы составителя, но стоит согласиться, что в него попали самые, по крайней мере, резонансные вещи десятилетия.

Итак, в нем мы находим роман Ольги Славниковой «2017».

Произведение заставило о себе говорить в кругах даже далеких от фэндома. И не удивительно, поскольку Ольга Славникова – может быть, лучший стилист в современной русской литературе.

Вот только фантастический элемент в этом романе играет сравнительно подчиненную роль. Ничто не мешает включить этот роман в «мэйнстрим».

Несколько лучше с собственно фантастической составляющей в «Сердце Пармы» Алексея Иванова – писателя-краеве-да, заставившего всю образованную Россию вспомнить об истории Урала. Когда-то Алексей Иванов писал действительно фантастические произведения («Земля сортировочная»), однако все его последние романы – вполне «мэйнстримовские». «Сердце Пармы» – символическая поэма об истории пермского края, служащая, кроме прочего, еще и чем-то вроде жестом прощания Алексея Ивнова с фантастикой. Через «Сердце Пармы» Иванов ушел в иные жанры.

И наконец, рейтинг Владимирского открывается «ЖД» Дмитрия Быкова – известнейшего литератора, филолога, поэта, публициста, телеведущего – кого угодно, однако при всей многогранности деятельности Быкова, кажется, никому в голову еще не приходило называть его фантастом.

Три этих романа – действительно яркие литературные события, но они настолько близко подходят к жанровым границам фантастики, настолько тесными узами связаны с «боллитрой», что в рейтинге Владимирского они выглядят немного инородными телами.

Ценители изящной словесности, в прошлом сожалевшие, что фантастика сидит в «низкопробном» гетто, могут возрадоваться, а любители традиционной фантастики – задуматься: получается, что фантастика развивается за счет того, что перестает быть фантастикой?

И хотелось бы сказать еще об одном ярком явлении, не вошедшем в рейтинг Владимирского, – о творчестве Андрея Хуснутдинова. Этот писатель обратил на себя внимание прежде всего потому, что стал, вроде бы находясь в пространстве фантастики, возрождать эстетику абсурда, пик моды на которую приходился на конец 80-х годов – когда советская литература прощалась с соцреализмом, когда издавали Кафку и Хармса.

Все это – красоты стиля, отклонения от рациональности, символика и притчевость – конечно, может иметь место в фантастической литературе, может даже играть роль ее инструмента, но не может становиться эстетическим ядром произведения, претендующего позиционировать себя как фантастическое. Для писателей – Славниковой, Быкова, Хуснутдинова – это вообще не проблемы, они не обязаны думать о жанровых границах. Для поклонников фантастики, заботящихся о ней как о специфическом явлении культуры, – это повод почесать затылок.

Впрочем, в рейтинге Василия Владимирского имеются и другие произведения, относительно жанровой принадлежности которых сомнений гораздо меньше. Самое интеллектуальное из них – несомненно, «Vita Nostra» Марины и Сергея Дяченко. Это грандиозная, шокирующая мистерия об образовании. Можно сказать, наш ответ на «Алмазный мир» Нила Стивенсона (тоже потрясающий роман, вся интрига которого разворачивается вокруг – кто не читал – не поверит! – вокруг новейшего учебника).

Марина и Сергей Дяченко – вообще украшение нашей фантастики. Их лучшие романы – такие как «Пещера», «Пандем», «Армагеддом», «Долина совести» сделали бы честь любой национальной литературе. В них сочетаются философичность, глубина, масштабность моральной проблематики, захватывающие воображение фантастические коллизии и редкое умение нажать на самую болезненную точку в читательском подсознании. Один из соавторов этих произведений – по образованию психиатр, и, возможно, это является одним из объяснений того, почему романы Дяченко производят порою такое сильное впечатление.

Прибавим к этому еще и лучшие произведения Андрея Валентинова.

Можно сказать, украинские авторы спасают честь русской фантастики.

Дальше следовало бы написать: «извините, если кого-то не назвал», – но, вместо того, чтобы извиняться, я просто отошлю всех желающих к книге Дмитрия Володихина «Интеллектуальная фантастика», в которой перечислены почти все самые яркие имена и произведения русской фантастической литературы последних лет.

Так, спрашивается, чего же еще надо? Кроме того, что хотелось бы, чтобы талантливых произведений было бы больше, а посредственных меньше?

И тут мы подходим к главному. Есть одно существенное отличие между «Ложной слепотой» и лучшими произведениями современной русскоязычной фантастики.

Проблематику сознания Уоттс придумал не сам. Он заимствовал ее из философских дискуссий, которые он прочел и понял.

А наш автор, если начинает задумываться о судьбах мира, ставить сложные вопросы, обдумывает все с нуля. Он думает самостоятельно и свободно, не пытаясь опереться на авторитеты и достижения других, на вычитанное в книгах. В фантастике царит «интеллектуальное чучхе» – опора на собственные силы.

Конечно, самостоятельное и свободное мышление – это замечательно. И все же хотелось бы, чтобы хотя бы иногда писатели не пренебрегали интеллектуальными открытиями, сделанными другими. Попросту говоря, чтобы наши авторы, как научные фантасты прошлого и позапрошлого веков, интересовались бы науками, иногда выступали в роли их популяризаторов, превращая проблемы и перспективы человеческого познания в образы и коллизии своих произведений. Не всё же решать мировые проблемы самопальным способом – иногда стоит посмотреть, что о них думают в профессиональных сообществах. Тем более что сегодня наш кругозор расширился, и писатель – если только захочет – может обращаться не только к традиционным для НФ физике, биологии и технике, но гуманитарным дисциплинам: философии, социологии, религиоведению, экономике… Ну и всевозможные ответвления компьютерных наук тоже не надо забывать. Та же близкая Сергею Дяченко психиатрия – сколько сюжетов в себе таит!

Вокруг нас имеется множества наук, учений, идеологий, где многие важнейшие вопросы, заботящие писателей, уже продуманы, упакованы в концепции, в фантастические прожекты и причудливые прогнозы. Почему бы не использовать культурное богатство человечества?

Когда российский фантаст берется за политику – его, если грубо упростить, ведет всенародное раздражение натовскими бомбардировками Югославии… Это раздражение породило целое направление политизированной фантастики – от «Войны за Асгард» Кирилла Бенедиктова до «Райской машины» Михаила Успенского, и даже Леонид Каганов, писатель ироничный и фактически подростковый, отдал ему дань в рассказе «Черная кровь Трансильвании». Но ведь любая газета, призвав на помощь каких-нибудь «экспертов Института Европы», сможет поговорить о проблемах Югославии и Ирака точнее, толковее и более по делу.

Чтобы оказаться нужнее читателю, чем утренние газеты, фантасты должны подняться до более масштабного взгляда на проблему, взглянуть в будущее подальше, использовать теоретический инструментарий поизощреннее. Мировая политическая мысль наработала много весьма тонких концепций, которые остаются вне поля зрения наших газет. Партисипаторная демократия, аудиторная демократия, адхократия… Если вы об этом еще не слыхали – это недоработка писателей-фантастов. Когда-то, например, именно из научно-фантастических произведений подростки раньше чем из учебников узнавали, что электро-магнитное взаимодействие не сводится (но может свестись) к гравитационному.

Если не нравится политология – есть старая добрая физика, с теорией суперструн, квантовой гравитацией… Есть философия, есть психология, есть экономика, есть биотехнологии с нейрокибернетикой… Есть ведь еще и не военная техника на худой конец….

Неразгаданные тайны экономики привели к распаду СССР, но, при всей травматичности этого события, писатели социальными и экономическими науками не заинтересовались. Писатели предпочитают мечтать о том, как бы ловчее сбивать бомбардировщики НАТО. Почему-то бомбардировщики нас больше волнуют. Единственную попытку поразмышлять на эту тему я увидел в предисловиях Сергея Переслегина к томам собрания сочинения Стругацких (переизданы в книге Переслегина «Возвращение к звездам»), где автор рассуждает, что, конечно, централизованное планирование себя не оправдало, но и рынок – лишь самая примитивная ступень некой «автокаталитической» экономики. Как говорится, за попытку спасибо. Правда, Переслегин в данном случае продолжал начинания советского фантаста Георгия Гуревича, излагавшего идеи еще не написанных фантастических произведений в книге «Древо тем». Жанр это очень редкий, но, быть может, – в условиях, когда художественная литература сознательно изолирует себя от науки, – имеющий будущее.

Не будем преувеличивать, но не будем и преуменьшать духовную насыщенность окружающей нас атмосферы. Многие теории, концепции и идеологии стучатся к нам в дверь и требуют, чтобы о них поговорили. Но писатель, услышав этот стук, начинает считать, насколько это уменьшит его тираж.

Вот – возьмем для примера: в Москве Российское трансгуманистическое движение (РТД) давно уже активно агитирует всех, чтоб с минуты на минуту ждали, как технический прогресс изменит человеческое тело и приведет его к бессмертию. Из писателей-фантастов их агитация, кажется, пока задела только Юрия Никитина, вдруг бросившего традиционное для него славянское фэнтези и написавшего роман «Трансчеловек». Я этот роман не читал, имеющиеся в сети отзывы о нем не очень благоприятны, но, по крайней мере, любопытно, что литератор решил серьезно поговорить о технических перспективах бессмертия. Большинство бы схватились за пистолет – как при слове «культура».

Серьезность и подкованность не отменяют необходимость таланта, но они могли бы пригодиться.

Данную статью хотелось бы рассматривать не столько как «ворчание», сколько как попытку предсказания. В России каждое десятилетие зачастую оказывается новой эпохой. «Нулевые», как известно, не похожи на «лихие девяностые». Сейчас мы вступаем в «десятые». Есть ощущение – может быть, иллюзорное? – что в обществе накапливается озабоченность сложными вопросами. Дмитрий Быков в одной из своих статей написал: «Гламур закончился, а вместе с ним – и стеб, и двоемыслие. Пришла эпоха новой серьезности и пафоса… художник не обязан резонировать с эпохой, хотя смену ее должен бы ощутить – это свидетельствует о чуткости, о настройке психического аппарата… Количество абсурда перешло в качество, ироническим неучастием уже не отделаешься, настало время серьезных размышлений и самоопределений».

Научно-популярные журналы уверенно занимаю места на полках газетных киосков. Президент говорит о модернизации.

Выходцы из России получают нобелевские премии. Российская наука – или это все-таки иллюзия? – медленно выползает из ступора. Учителя свидетельствуют, что дети становятся в среднем «лучше», умнее и начитаннее.

В конце концов, идейный кризис фантастики – чаще всего не вина фантастов. Общественное развитие, наш собственный горизонт перспектив не содержит тех зерен, которые бы фантазия могла развить до новых фантастических идей. В стагнирующем обществе идейно стагнирует и фантастика. Но это не проблемы литературы. Конечно, талантливый писатель, уникум, может в одиночку пойти против всеобщего бесплодия – но кто же спорит, что тяжело идти против рожна? Однако есть вероятность, что мы стоим на пороге больших событий, и в частности – событий в научной сфере, когда достижения биотехнологии откроют новый пласт реальности, – как когда-то его для фантастики открыли компьютеры и Интернет.

Интеллектуальная, концептуальная, не чурающаяся теорий и не боящаяся сложных книг фантастика еще получит свое место на книжных полках.

ВЛАДИМИР ЦАПЛИН

Новое человечество

ЖИТЬ ИЛИ ВЫЖИВАТЬ?

Разница между понятиями жить и выживать в обществе – почти очевидна. «Жить» – вести интеллектуально осмысленную и насыщенную позитивными эмоциями жизнь, лишенную суетливой подозрительности и страхов, с оптимистичным и доброжелательным отношением к окружающим, желанием бескорыстной самоотдачи, не испытывая постоянной тревожной заботы о материальном благополучии и т. п., а не существовать в узко биологическом смысле, воспринимая, например, только надежную работу собственного кишечника. Также и «выживать» означает не тягостное ожидание клинической смерти по неизвестной причине, а тоскливое и монотонное существование, с рутинными заботами и с непрерывной боязнью не сорваться с достигнутого жизненного уровня в состояние полной нищеты. То есть разница между понятиями «жить» и «выживать» такая же, как между умением чувствовать себя в воде, как в родной стихии, и барахтаньем – судорожным и отчаянным, лишь бы удержаться на поверхности. Поэтому большинство, наверно, согласится, что жить предпочтительнее, чем выживать! Но менее очевидно, что эта разница определяется не столько конкретными условиями жизни, сколько психологической установкой, создаваемой представлениями, прививаемыми в первые годы после рождения.

Поэтому одной из задач формирования человека, вступающего в жизнь, является выработка продуманной и сознательной жизненной позиции – составляющей полноценного мышления, а просвещение и профессиональная ориентация лишь должны на нем базироваться.

Человек, обладающий такой позицией, уже сам решит: принимать окружающее таким, каким он его застал при рождении, или менять.

Вопреки этому, формирование мышления происходит стихийно, а просвещению и профессионализации посвящается львиная часть детства и юности, становясь так называемой «подготовкой к жизни» в обществе. Это следствие того, что все представления, структуры и связи, существующие в обществе, считаются уже законченными, неизменными и независимыми от человека! Новому поколению предназначается лишь быть готовым наиболее безболезненно влиться в уже существующее общество, играть по уже существующим правилам, и стать такой же незаметной его частью, как вода, впитавшаяся в песок. Именно поэтому сегодняшняя «подготовка к жизни» – вне зависимости от типа учебного заведения – фактически сводится только к дрессировке приемов общения, обязательных для сосуществования в социуме, и в усвоении минимального набора мозаичных знаний, облегчающих конкурентоспособность на рынке труда. О благотворности конкуренции для роста экономики сейчас не говорит только ленивый, но при этом почему-то замалчивается, что любая конкуренция отличается от соревнования тем, что всегда предполагает исключение проигравшего из жизни или из определенной сферы деятельности! Конкуренция напоминает бой гладиаторов на арене цирка, которая ныне называется «рынком труда», но где, как и в глубокой древности, решается вопрос о праве на жизнь!

Если, например, конкурируют два производства и одно из них выходит из бизнеса вследствие того, что оно не выдержало конкуренции на рынке, то исчезает из жизни не просто одна из частей общего производственного механизма. Одновременно лишаются работы и средств к существованию, а значит, и места под солнцем иногда десятки человек, а иногда и десятки тысяч – все зависит от размеров производства. Вспомните, например, проблему жителей поселков или малых городов с единственным градообразующим предприятием – шахтой, заводом, фабрикой, фермой и т. п., которые сочли неконкурентоспособными, и прекратили производство! В целом из числа людей в трудоспособном возрасте не могут найти работу, т. е. не выдерживают конкуренции на рынке труда, от десяти до двадцати человек из ста. Причем это наблюдается в странах с развитой инфраструктурой и не в период острого кризиса, а ведь большая часть земного населения живет отнюдь не в них, и там дела обстоят гораздо драматичнее! Поэтому фактически конкуренция – это «соревнование на выбывание» за место под солнцем, а современную «подготовку к жизни» логичнее назвать «подготовкой к выживанию» в условиях, плохо приспособленных к действительно человеческой жизни!

В настоящее время выживают, а не живут практически все – в независимости от уровня материального благосостояния. Если для большинства речь идет о конкурентной борьбе за физическое выживание в буквальном смысле, то для других – в необходимости выжить в иной конкуренции: властной, экономической, финансовой, военной, должностной, карьерной, профессиональной, спортивной и т. п. Но суть от этого не меняется. Большинство людей в подобной обстановке начинает судорожно хвататься за малейшую возможность хотя бы частично сохранить свой статус, не скатиться в полную нищету, безжалостно борясь друг с другом за место под солнцем, проявляя при этом недюжинную энергию, предприимчивость и изобретательность. А когда все это не помогает и выбора не остается, отчаявшиеся либо гибнут в буквальном смысле, либо начинается одичание и озверение – в массовом порядке появляются беспризорные, бродяги, нищие, бомжи, мошенники, расцветает криминал, наркомания, проституция, торговля собственным телом, как набором «запчастей» для трансплантации и т. д. Выжившие так напуганы свалившимися на них «перспективами», что появляется легкая возможность максимальной эксплуатации физических и интеллектуальных способностей людей для внедрения потогонных систем, принуждения к предельной интенсификации труда с целью роста производительности и качества и, следовательно, повышения конкурентоспособности продукции на рынке. Именно поэтому конкуренция и считается самым эффективным рычагом экономического развития! Однако и конкуренция, и результативность производства как таковые важны для предпринимателей лишь постольку, поскольку они помогают достичь конечную цель бизнеса – получение максимальной прибыли! Так, может быть, несмотря на эту истинную мотивацию бизнеса, действительно восславить конкуренцию на рынке под названием «жизнь человека», как метод подъема производительности, технологического развития и товарного изобилия? Или все же очевиден идиотизм развития цивилизации при такой организации человеческого общества, когда действительной целью является получение максимальной прибыли избранной кучкой, а не общее благополучие?

ПРИБЫЛЬ – САМОЦЕЛЬ?!

Закономерен вопрос, а как вообще прибыль может стать самоцелью вменяемого человека? Ответ, казалось бы, прост: стимулом является желание максимально улучшить свое личное материальное положение, достичь благосостояния, исполнить любые мечты, прихоти и капризы, вплоть до возможности властвовать и повелевать людьми, которую дают деньги. Действительно, прибыль тратится, прежде всего, на неограниченное личное потребление владельцев, осуществление самых невероятных, а подчас и преступных желаний.

Но пресыщение наступает всегда гораздо быстрее, чем это заранее можно было представить, а желание «делать деньги» не ослабевает!

Власть над судьбами миллионов, мессианские амбиции?

Но желание такой власти является безусловной и преступной патологией, самой гуманной мерой защиты от которой была бы пожизненная изоляция от общества. Тем не менее, властные поползновения часто удовлетворяются, но и это по-прежнему не приводит к насыщению и исчезновению желания наращивать прибыль дальше! Поэтому все «делатели денег» тайно и явно мечтают еще и о полной монополизации или ценовом сговоре для гарантированного роста прибыли. Но подобные шаги жестко преследуют законодательства всех стран, потому что даже законодателям понятно, что в случае допустимости чего-либо подобного общество окончательно уподобится зверинцу! Это не оставляет предпринимателям выбора, вынуждая к расширению и удешевлению производства за счет инноваций, повышению производительности труда, изучению спроса, каким бы извращенным он ни был, для чего даже придумали специальное слово «маркетинг» и торговли уже самими деньгами. С целью получения прибыли от «продажи» денег были созданы и получили широчайшее распространение так называемые финансовые рынки в виде бирж, банков, ценных бумаг, залоговых облигаций, ипотечных кредитов, процентных займов, инвестиций и т. д.! Что касается последовательного и направленного снижения цен при сохранении разнообразия и доступности товаров и услуг, то это противоречит цели бизнеса, а если подобное изредка и происходит, то только в результате затоваривания или – временно – ради рекламы или вытеснения конкурента с рынка. То есть опять-таки в конечном счете во имя прибыли! Сами производственные и социальные расходы для бизнеса – вынужденные и рассматриваются как побочный и нежелательный эффект в процессе получения прибыли! Это и составляет незамысловатую суть «высокоэффективной рыночной экономики»! Экономики, которая не только не сдерживает проявления «волосатой и блохастой обезьяны» в человеке (Б. Н. Стругацкий), а старательно культивирует и поощряет ее рост.

Вопреки здравому смыслу это породило и абсурдную легенду о каких-то предпринимателях-трудоголиках, чуть ли не создавших свое состояние благодаря неустанному труду! На самом деле все «делатели денег», особенно крупные, настолько озабочены проблемой все большего наращивания прибыли, что готовы сидеть со своими соумышленниками сутки напролет, составляя схемы переводов денег в офшоры, создание подставных фирм и фирм-однодневок, прямого отмывания денег, поиски грошовой рабочей силы, беспроигрышные инвестиции, спекулятивные сделки, схемы ухода от налогов или всемерного их уменьшения, технологию откатов, создания всяких несусветных пирамид, называемых сетевым маркетингом, которые заведомо являются мошенническими, и т. д. и т. п. Согласитесь, что это мало похоже на бессонные ночи, проведенные за кульманом или компьютером в поиске оригинальных инженерных решений, или на гениальные прорывы в науке и технике после многих лет напряженных исследований, завершившиеся достойным вознаграждением! Ни на что подобное «делатели денег» и неспособны – прежде всего по той простой причине, что, как правило, все они дремуче невежественны, но очень хорошо чувствуют дыры в законодательствах, позволяющих видеть где и что «плохо лежит», и без труда обогащаться, присваивая результаты чужого труда. Вывод единственный: превращение стремления к прибыли в самоцель – симптом патологической невменяемости. А легенды о якобы неуемной трудоспособности предпринимателей ничем не отличаются от притч об обжоре-людоеде, выдающем себя за фанатичного исследователя сложнейших физико-химических процессов пищеварения!

Поэтому эта легенда совсем не безобидна – с ее помощью экономическое предпринимательство героизируется, а богатства, нажитые путем откровенного грабежа легитимизируются, что лишь увеличивает число несправедливостей и неразрешимых противоречий на Земле.

НОВОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

Человека принято считать разумным, но это явное преувеличение!

Иначе невозможно объяснить, почему вместо сознательного создания условий для комфортной, обеспеченной, интересной, безопасной и стабильной жизни, людям все время приходится либо выживать, либо существовать в ожидании этой угрозы! В такой системе неизбежно и непрерывно нарастающее общественное напряжение!

Но никакая система не может находиться в таком состоянии слишком длительное время – разрыв неизбежен с непредсказуемыми, но катастрофическими для человечества последствиями. Поэтому, пока не поздно, надо либо отказаться от быстрого технологического развития и роста номенклатуры товаров, довольствуясь медленной технологической эволюцией, либо должны быть радикально изменены стимулы роста производства и технологий на быстрое, но спокойное, осмысленное и планируемое развитие без конкуренции.

Эти соображения давно владели умами, но их практическая реализация оказалась утопической, выродившись в жесточайшую диктатуру, испытавшую затем глубокий экономический кризис. Причина утопичности и кризиса не в принципиальной неосуществимости идеала, а в непонимании, что для быстрого и безболезненного роста экономики без конкуренции необходимо предварительное появление нового поколения с сформированным полноценным мышлением. Очевидно, что фактически речь идет о предварительном и постепенном создании нового человечества, состоящего из людей, не просто наделенных сознанием и зачатками мышления, а мыслящих во всем объеме этого слова! Увы, создание нового человеческого социума, образованного людьми с полноценным мышлением, не является природной неизбежностью – может и не появиться, но стремительно нарастающие противоречия в современном обществе разрешимы только на этом пути – использовании природной возможности по сознательному формированию мышления. И только в этой новой среде желаемая психологическая установка станет естественной. Она сделает реальной постепенную реорганизацию как всех общественных отношений, так и экономики в частности.

Такое направленное формирование мышления у каждой новой генерации людей затем должно стать императивным, пока уровень общих знаний о биологии человека и механизме разумности не даст возможность – очевидно, не скоро – сделать наследственными некоторые понятийные характеристики, без которых мышление не может стать полноценным. Выработать такую психологическую установку у сегодняшних уже взрослых людей, чье мышление формировалось стихийно, хаотически, стереотипно, на абсолютизации исторических прецедентов и без всякого представления о природной сути и возможностях разумности – невозможно. Такое мышление не способно к созданию устойчивых представлений, обеспечивающих абсолютный приоритет общих интересов человечества над групповыми или индивидуальными по распоряжению ресурсами, от которых зависит жизнь каждого человека на Земле. При условии, разумеется, что у всех остается одновременное желание оставаться частью человечества, сохранять его стабильность и способность к прогрессивному развитию.

Информаторий

Первый «ФэнтезиКон»

27 марта по Васильевскому острову расхаживали изящные эльфийские девы, вредные зеленокожие гоблины и бледные вампиры: в клубе «Арктика» прошёл первый петербургский конвент «ФэнтезиКон», где собрались любители жанра фэнтези во всех его проявлениях. В отличие от множества тематических конвентов, представляющих собой форму фанатского общения, «ФэнтезиКон» это мультикультурное действо. Цель его – объединение представителей различных субкультур. Среди мероприятий конвента и готическая дискотека, и красочный косплей, и показ ролевых костюмов. В холле клуба разместилась традиционная ролевая ярмарка, где продавались средневековые костюмы и эффектное оружие. Золотой зал клуба стал местом проведения Ярмарки игр – местом встреч мастеров и игроков. В качестве хедлайнеров музыкального блока выступил рок-орден «Тампль» с мюзиклом «Финрод Зонг» по мотивам книг Дж. Р. Р. Толкина.

Несмотря на то, что конвент по количеству участников был невелик, его литературная составляющая оказалась на высоте.

Круглый стол, посвященный литературе фэнтези, собрал таких законодателей жанра как Александр Зорич, Елена Хаецкая и Святослав Логинов. Участвовали в дискуссии фантасты Алан Кубатиев, Николай Романецкий, Александр Тестов и критик Василий Владимирский. Не остались в стороне и молодые участники конвента.

Тёплые отзывы посетителей и участников свидетельствуют о том, что у молодого конвента впереди большое будущее.

Анна Броусек и Александр Ефимов, ответственные за секцию литературы конвента

«АБС-премия» – 2011

4 апреля Борис Стругацкий назвал финалистов Международной литературной премии имени А. и Б. Стругацких («АБС-премии»).

Премия была учреждена в 1998 году санкт-петербургским Центром современной литературы и книги при участии Правительства и Законодательного Собрания города и вручается ежегодно.

По формулировке Б. Н. Стругацкого: «Премия присуждается за лучшее фантастическое произведение года, причем под фантастическим понимается любое произведение, в котором автор в качестве художественного сюжетообразующего приема использует элементы невероятного, невозможного, небывалого. Таким образом, рассмотрению подвергается чрезвычайно широкий спектр произведений – от чистой научной фантастики в манере Г. Дж. Уэллса, С. Лема и Р. Шекли до гротесков и фантасмагорий в стиле Ф. Кафки, М. Булгакова, В. Маканина или современных сказок в стиле Е. Шварца или В. Шефнера. Награждается не автор, а произведение. Поэтому один и тот же писатель может неоднократно становиться лауреатом этой премии».

Лауреаты «АБС-премии» определяются в двух номинациях – проза; критика и публицистика – на основании тайного голосования жюри, состоящего из семнадцати писателей и критиков, проживающих в разных городах Российской Федерации.

По итогам 2010 года в шортлист премии включены:

Проза:

Андрей Рубанов «Живая земля» – М.: Астрель: АСТ, 2010.

Вячеслав Рыбаков «Се, творю» – М.: Эксмо, 2010.

Тим Скоренко «Сад Иеронима Босха» – М.: Снежный Ком М, 2010.

Критика и публицистика:

Сергей Переслегин «Возвращение к звездам: Фантастика и эвология» – М.: АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 2010.

Геннадий Прашкевич «Герберт Уэллс» – М.: Вече, 2010.

Максим Чертанов «Герберт Уэллс» – М.: Молодая гвардия, 2010.

Имена лауреатов будут названы 21 июня 2011 года. Тогда же состоится и награждение дипломантов и лауреатов.

Справки по телефонам (812)-328-67-08; (812)-323-52-95 и по электронной почте: dodola@mail.ru.

Наши авторы

Павел Амнуэль (род. 1944 г. в Баку). Известный писатель. Закончил физический факультет Азербайджанского государственного университета. Первая публикация – еще в 1959 году (рассказ «Икария Альфа» в журнале «Техника-молодежи»). Автор множества научных работ, романов, повестей и рассказов. В нашем альманахе печатался неоднократно. С 1990 года живет в Израиле.

Елена Дубровина (род. в 1979 г. в Чите). Окончила Воронежский государственный университет (филолог) и институт менеджмента маркетинга и финансов (экономист). Живет в Воронеже. Работает начальником отдела в банке. Прежде не публиковалась.

Михаил «Зипа» Зипунов родился в конце 70-х в Киеве. Во второй половине 90-х учился на филфаке Киевского славянского университета. В это же время начал писать рассказы. Работал внештатником на нескольких киевских радиостанциях. Соорганизатор сетевого конкурса украиноязычного фантастического рассказа «Зоряна Фортеця». Участник литературно-мистической группировки «ТРИПЕРА» (вместе с Алисой Либертас и О.В.-Б.). Участник рок-группы «О.З.». Публиковался в альманахах Гоголевской академии «Digital Романтизм» и «Digital Романтизм ver.2.0»; журналах «Золота Доба», «Київська Русь», «Реальность фантастики», «Чума». В нашем издании печатался неоднократно.

Олег Кожин (род. в 1981 г. в Норильске). Окончил Ленинградский областной госуниверситет им. А.С. Пушкина по специальности «связи с общественностью». Пишет около шести лет. Публикации в журналах «Реальность фантастики» и «Знание сила: фантастика». Работает директором городского центра молодежи г. Петрозаводска.

Андрей Малышев (род. в 1970 г. в г. Сретенск, Забайкалье). Семь лет прослужил в армии. Печатался в журнале «Техника Молодежи». Индивидуальный предприниматель. Живет в г. Одинцово Московской обл. В нашем альманахе публиковался рассказ «Черт» (№ 6 за 2009 г.).

Виктор Мальчевский (род. в 1970 г. в г. Майкоп, Республика Адыгея). Окончил факультет журналистики Кубанского государственного университета. В средствах массовой информации работает с 1992 года. Занимал ряд редакторских и руководящих должностей в газетах и на ТВ. В настоящее время заместитель директора МТРК «Краснодар». Лауреат премии «Золотое перо Кубани» (2002). В 2004 году получил звание заслуженного журналиста. Публиковался в местных изданиях. Входит в число постоянных авторов некоторых электронных изданий.

Андрей Собакин (литературный псевдоним). Родился в 1970 г. в Москве. Закончил МАИ. В нашем альманахе публиковался рассказ «Моя гостья из будущего» (№ 4 за 2010 г.).

Константин Фрумкин (род. в 1970 г.). По образованию – экономист, работает журналистом. Кандидат культурологии. Автор нескольких десятков философских и культурологических публикаций, в том числе книги «Философия и психология фантастики». Сопредседатель клуба любителей философии ОФИР (http:// www.nounivers.narod.ru/ofir/release.htm). В нашем издании печатался неоднократно. Живет в Москве.

Владимир Цаплин (род. в 1941 г. в Москве). Окончил физический факультет МГУ. Работал в НИИ ядерной физики МГУ. С 1991 года живет в США. Был главным редактором и издателем газеты «Взгляд» в Нью-Йорке. Автор трех книг и множества статей в журналах. В альманахе «Полдень, XXI век» эссе В. Цаплина печатались неоднократно.

Примечания

1

Шавуот – еврейский праздник дарования Торы. По преданию, в этот день Моисей получил на горе Синай скрижали с десятью заповедями.

2

Сингулярность – состояние Вселенной в момент Большого взрыва и, возможно, будущее конечное состояние перед следующим Большим взрывом. В сингулярности плотность и температура материи бесконечно велики.

3

Fischkopf (нем.) – голова рыбы.

4

Аxel schweis (нем.) – потные подмышки.

5

Ekelbratsche (нем.) – отвратительный.

6

Geh deiner Wege (нем.) – скатертью дорога.

7

Dance allemande – название танца.

8

Licht (нем.) – свет.

Content

Автор
Журнал

Колонка дежурного по номеру

Истории. Образы. Фантазии

ПАВЕЛ АМНУЭЛЬ Конечная остановка Повесть

ВИКТОР МАЛЬЧЕВСКИЙ Черный квадрат Рассказ

АНДРЕЙ МАЛЫШЕВ Горбатого… Рассказ

АНДРЕЙ СОБАКИН Случай из жизни художника Рассказ

ЕЛЕНА ДУБРОВИНА Будто медом намазано Рассказ

ОЛЕГ КОЖИН …где живет Кракен Рассказ

МИХАИЛ «ЗИПА» ЗИПУНОВ Город Рассказ

Личности. Идеи. Мысли

КОНСТАНТИН ФРУМКИН Чего не хватает интеллектуальной фантастике

ВЛАДИМИР ЦАПЛИН Новое человечество

ЖИТЬ ИЛИ ВЫЖИВАТЬ?

ПРИБЫЛЬ – САМОЦЕЛЬ?!

НОВОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

Информаторий

Первый «ФэнтезиКон»

«АБС-премия» – 2011

Наши авторы

Примечания