Валидуда Александр Анатольевич

"На задворках галактики"

Книга 2

Часть IV Бурлящий котёл

Глава 1

Светлоярск, правительственный дворец. 4 декабря 152 года э.с.

'Чёртов получас' — странное время для нанесения визита. Во-первых, сразу после полуночи, во-вторых, эти 'полчаса' — не мгновение, а тридцатидвухминутный интервал, когда уже не вчера и ещё не завтра. Текст приглашения — типичный образец расплывчатых формулировок. Небось, состряпали его в канцелярии из заготовок, штампанули и представили на подпись начальству.

Именно на 'чёртов получас' Верховный правитель назначил Краснову аудиенцию. Приглашение пришло утром, а около трёх часов дня по столице разнеслась весть о покушении на канцлера, считай второго человека в государстве. В вечерних выпусках газет и теле-радионовостей появились скупые сообщения. И всё об этом. Больше никакой официальной информации. Понять можно было только то, что канцлер остался жив, а террористы уничтожены охранной и бдительными гражданами.

По городу поползли слухи, число террористов и бдительных граждан множилось с каждым часом. А к полуночи, судя по слухам, распространявшимся как зараза один другого невероятнее, на месте покушения гремел настоящий бой с диверсантами. Кто говорил, что канцлер не пострадал, кто утверждал, что ему на месте оторвало руку, а третьи, те которые 'очевидцы', вещали что вместо канцлера ехал двойник. Что ж, 'очевидцам' виднее, они, наверное, всем многосотенным скопом находились в той обстрелянной машине. Поскольку после покушения никаких изменений в назначенном времени не последовало, Краснов продолжил готовиться к предстоящему визиту. Зная цену пунктуальности, тем более, когда аудиенцию назначает сам глава государства, Пётр Викторович появился во дворце заблаговременно. Однако истекли отведённые тридцать две минуты, а вызова в малую приёмную, куда отвели гостя, всё не поступало. В это время в рабочем кабинете Верховного до сих пор продолжалось экстренное совещание силовиков и представителей Ставки ВГК. Ожидать приёма пришлось до начала третьего.

Во дворец Краснов прибыл на служебном 'ВежАвтоКоне', любезно предоставленном по такому случаю генералом Острецовым, давшим в сопровождение своего же ординарца. Ночной Светлоярск блистал огнями, приличествующими любому городу-миллионнику. Город сверкал до сих пор модными в этом мире неоновыми вывесками, гирляндами праздничной иллюминации, оповещающими, не смотря на войну, о приближающемся трёхсотпятидесятилетнем юбилее. На перекрёстках мигали оранжевым светофоры. Осматривая по дороге в окошко запорошенные снегом ночные улицы, Пётру Викторовичу в шутку подумывалось о названии столицы. Забавно бы было, кабы её в своё время назвали не Светлоярск, а Светлояр и где-нибудь рядом, как в той древней легенде, находилось озеро Китеж. Ведь в легенде было ровно да на оборот: град Китеж, что потонул в водах Светлояра. А ещё думалось о зиме. Первые морозы, вкупе с первым снегом, ударили в центральной Новороссии в начале ноября. С тех пор температура выше -10 по Цельсию не подымалась, на днях и под тридцать мороз держался. То ли дело на Антике! Купаться до сих пор можно. И в южных губерниях сейчас снега почти нет — выпадет, растает. Размазня одна, кроме предгорий Вятежского хребта.

Благостное настроение от созерцания городских красот схлынуло довольно скоро. Прохожих, которых привычно было видеть все предыдущие дни, наблюдалось в разы меньше. Частных автомобилей или нанятых клиентами извозчиков тоже. На улицах часто попадались полицейские пикеты, греющиеся у разведённых костров прямо на пешеходной части. Немало пеших армейских патрулей в повседневных шинелях, по знакам отличия, принадлежавшие Россошинскому гвардейскому полку. По заведённому в начале войны порядку, пребывание гвардейских частей в составе столичного гарнизона шло в строгом чередовании. Каждые три месяца нёсший гарнизонную службу 'дежурный' полк сменялся прибывающим с фронта. Россошинский полк должен был вскоре отбыть на передовую, а на его смену прибыть Алексеевский, чтобы 'отдохнуть' в гарнизоне, восполнить потери и, в свою очередь, быть сменённым следующим в очереди гвардейским полком. Помимо полиции и гвардии, на проезжей части курсировали четвёрки конных жандармов. Вооружённые нагайками, шашками и карабинами, они держались ближе к пешеходным поребрикам.

В первый же день знакомства со столицей Краснов подметил ещё одну небезынтересную деталь. Судя по показываемым в кинозалах и по дальновидению хроникам, Светлоярск сильно отличался от прифронтовых городов. В столице не использовались затемнение и маскировка зданий, для дальней авиации противника город, видимо, был недостижим. Да и ритм жизни здесь не отличался суматохой, присущей крупным городам. Тут, наверное, всё дело в горожанах. Такое впечатление, что война и связанные с ней трудности почти не коснулись столицы. Только незначительные перебои с продовольствием да изредка комендантский час, как сегодня, например. Вот, пожалуй и все признаки военного времени. Да и то, сказать, что сейчас был введён комендантский час, язык не поворачивался. Простые обыватели, нет-нет да шастали по каким-то своим делам.

Свернув в центре с выстланного старинной брусчаткой Светланинского проспекта, 'ВежАвтоКон' выехал на Вежецкое шоссе с принятой здесь сорокакилометровой скоростью и спустя десять минут подъехал к правительственному дворцу. Ещё издали, над главным дворцовым корпусом, увенчанном бельведером позднейшей достройки, было заметно громадное полотнище государственного флага Новороссии — две горизонтальные полосы, чёрная сверху и тёмно-оранжевая снизу. Георгиевские цвета. На флаг бы ещё одну полосу добавить, подумал Краснов, нижнюю белую, да с оранжевой на жёлтую подправить, чтоб совсем уж имперским стал: земля-золото-серебро. Бывал он и не раз на планетах под этим флагом.

У кожемячных ворот (Краснов не успел узнать, отчего они так назывались), расположенных в крепостной стене на восточном спуске, их документы проверил хмурый вахмистр в длиннополой серо-зелёной шинели полевой жандармерии. С раскрытой кобурой на унтер-офицерской портупее и сдвинутыми ближе к бляхе сабельными ножнами, вахмистр как бы показывал, что в случае чего он шутить не будет и без промедления пустит оружие в ход. Удостоверившись, что документы в порядке, он козырнул и подал сигнал наряду открывать ворота.

Внешний периметр дворца охранял батальон жандармерии, внутренний гвардейцы.

Во внешнем дворе ординарец 'передал' Петра Викторовича дворцовому чиновнику в вицмундире с петличками коллежского секретаря, что по табелю о рангах Новороссии соответствовало армейскому капитану. Секретарь оказался парнем словоохотливым, любителем, как вскоре обнаружилось, шахмат и крепкого кофе. Секретарь должен был 'развлекать' пожилого, в его представлении, гостя в странновато-вызывающем полувоенном френче, пока неведомо как добившийся аудиенции визитёр ожидал оную. 'Развлекать' чиновнику было не напряжно и даже интересно. А что? Таинственный господин, которому была назначена аудиенция с Самим, с ходу убрал между ними дистанцию, представился и в свою очередь стал называть секретаря по имени-отчеству, к тому же глушил кофе как и он сам чашку за чашкой. И в шахматы он играл мастерски, не выиграть никак, аж азарт разбирает. Однако одежда посетителя вызывала удивление. За пять лет дворцовой службы, секретарь ни разу не встречал здесь никого без штатского или военного мундира. А этот пришёл в полувоенном френче, модном в некоторых кругах общества как деловая одежда. На иностранца визитёр не походил, разве только подмеченное словечко 'сыплется' выбивалось из образа, в Новороссии говорили 'сыпется'. Наверное, по заграницам пожил, там, говорят, в русских сеттльментах и не такое услышишь.

Дворец Краснову понравился. Собственно, комплекс правительственных зданий, возведённый в последнее десятилетие старой цивилизации, дворцом можно было назвать с большой натяжкой. Так уж бог весть когда повелось говорить в обиходе горожан, потом и чиновники это именование переняли. Много позже, в Дикую эпоху, вокруг комплекса возвели натуральные крепостные стены с башнями, бастионами, барбетами, горжами, парапетами и прочими достижениями военно-инженерной мысли, почёрпнутыми из древних справочников и учебников. Потом косметическим переделкам подверглись фасады и внутренние дворики, появились аллеи, беседки и вписанные в архитектурный ансамбль караулки. А полтораста лет назад комплекс начали достраивать, возводя фронтоны над колоннадами портиков, добавляя к стенам пилястры, а к зданиям ротонды в стиле ампир и прочая, и прочая… Изменения коснулись и интерьера зданий, теперь внутреннее убранство более соответствовало духу эпохи.

…В начале третьего совещание наконец-то завершилось. Оставшись в одиночестве, Верховный правитель Новороссии Ольшанский Аркадий Филиппович пребывал в тяжёлых раздумьях. Совещание с силовиками добавило и тревог, и вопросов. Трудных и, к сожалению, не разрешимых в ближайшее время вопросов.

Минуло три месяца как Ольшанский занял нынешний пост. До этого он двадцать лет несменяемо служил главой экономического департамента правительства в чине тайного советника, то бишь статского чиновника третьего класса. Все двадцать прошедших лет он считал, что достиг вершины карьеры и совершенно не ожидал внезапного взлёта. И на кого? На пост Верховного! Правильно писал не раз перечитываемый им живой классик Бочаров: '…у нас в Новороссии любая самая тупиковая карьера может вдруг сделать столь стремительный взлёт, что 'счастливцу' раннее ни о чём подобном и на нетрезвую голову помышлять не приходилось. Бывает так случается, что единственным способным занять освободившееся место оказывается тот, кто давно уже достиг в своих мечтах вершины карьеры, а то и нераспознанный раннее талант, задвинутый в глухой медвежий угол. Из разряда вторых может вдруг оказаться мелкий провинциальный служащий или неуживчивый с воинскими начальниками сорокалетний штабс-капитан из дальнего гарнизона'.

Ко второму разряду Ольшанский себя, понятное дело, не относил. Ну а к первому… Единственным достойным, подходящим на пост главы государства он себя не считал. Имелись в обойме претендентов и более достойные. Тот же канцлер Повалоцкий Юрий Васильевич, старику шестьдесят восемь, а прыти как у молодого. Он же, кстати, и выдвинул Ольшанского на Тайном Совете, не смотря на, мягко говоря, натянутые отношения. К слову, больше двадцати лет приходилось Ольшанскому вариться с канцлером в одном котле, а последние двенадцать быть его непосредственным подчинённым. В той же Сокаре или в обеих Ракониях, не говоря уж о живущем интригами Великом Герцогстве, давно бы поста лишился, а может и головы. Там с нелояльными замами поступают просто. В Новороссии по иному, с канцлером и поцапаться не раз приходилось. Потому-то Аркадий Филиппович и был ошарашен, когда Повалоцкий предложил его кандидатуру. Остальные члены Тайного Совета не долго колебались. Собственно, кандидатур в этот раз было всего две: он и глава МИДа. Но старый несговорчивый хрыч Бондарев, действительный тайный советник и дипломат в пятом поколении, взял самоотвод с ходу, не пожелав оставлять свою вотчину.

Таковой способ передачи власти, стань он известен за рубежом, вызвал бы не мало удивления. Подобной процедуры, как и политической системы, там не было. Нечто близкое существовало в Южной Раконии, но всё же не то. Вдобавок, стань вдруг общеизвестна фамилия нового правителя Новороссии, новость вызвала бы не просто интерес, а минимум недоумение. Тайный советник, чин в котором до сих пор официально числился Ольшанский, не самый высокий, чтобы рассматривать его обладателя в качестве возможного кандидата. Официально Аркадий Филиппович и сейчас числился главой своего прежнего департамента. Но это лишь официально, как говорится, для чужих, а негласно — он теперь Верховный правитель одной из сильнейших мировых Держав. А всё же, Ольшанскому интересно было бы посмотреть на реакцию глав иностранных миссий, будь его назначение официально объявлено через СМИ, с публичной процедурой и прочими долженствующими атрибутами, ушедшими в историю два десятилетия назад.

Нынче времена другие, публичными фигурами остались глава МИДа Бондарев и Главковерх фельдмаршал Родионов. Если с Бондаревым понятно, ему ведь представлять Новороссию приходится на всяческих переговорах и тому подобных дипломатических мероприятиях, то с Родионовым ситуация качественно иная. В армии значение личности во главе Вооружённых Сил традиционно имеет огромное значение. Другое дело, что фельдмаршал в своём настоящем качестве известен скорее генералитету и ограниченному кругу старшего офицерства. Спросил бы кто у какого-нибудь поручика фамилию верховного главнокомандующего, тот и не ответил бы. Таково положение дел, диктуемое безопасностью, но оно же — палка о двух концах. Случись, не дай Боже, нечто грандиозное и трагичное, фактор авторитета, держащегося в тени Главковерха, может не сработать.

Ольшанский прикурил толстую бразильскую папиросу марки 'Noite', созерцая переполненную хрустальную пепельницу в форме раскрывшегося бутона. Её он прихватил при переселении из прежнего кабинета. Предшественник, светлого ему посмертия, погибший от гранаты не установленного террориста-смертника, табачный дым на дух не переносил и приказал демонтировать в кабинете все вытяжки. Что-что, а вытяжки вернуть Ольшанский распорядился, едва справив новоселье. Не дело ведь, когда дым под потолком стелится. И пепельница сгодилась, к тому же она дорогой, как воспоминание, подарок сослуживцев. На память к пятнадцатилетию его службы, когда он ещё в Старграде обретался. Сперва в экономическом отделе 46-го завода — крупного оборонного предприятия, поставлявшего силовые установки для ВМФ, а позже курируя оборонный комплекс всего юга Новороссии. Времени же прошло с тех пор более двадцати лет…

Сигарет Верховный не любил, предпочитая им папиросы, изредка трубки. И сами папиросы он курил непременно бразильские, которые вместе с дешёвым тростниковым сахаром, по его мнению, были тем не многим, что имелось ценного в Новой Бразилии.

Привычно сминая зубами папиросный мундштук, Ольшанский думал о сегодняшнем, верней уже вчерашнем покушении на канцлера. Три человека погибло от рук террористов, двое телохранителей и случайная прохожая, переходившая на улицу на красный свет светофора. Не взбреди ей в голову правила нарушать, наверняка жива бы осталась, не получив своей пули. Случайная жертва… Боевиков было двое, вооружённых велгонскими тяжёлыми карабинами — самозарядными LK-12 калибра 10,16-мм. Такие карабины состояли в велгонской народной армии на вооружении кавалерии, частей охраны тыла и внутренних войск. Среди трофеев они были достаточно редкими, но достать можно. В пятизарядных магазинах карабинов у боевиков находились патроны с бронебойными пулями. Откуда взялись террористы именно в то время и именно на том перекрёстке, где притормозил бронированный легковой 'Барс' с правительственными номерами, не установлено до сих пор. Первого боевика наповал застрелил уцелевший охранник из машины эскорта. Второго смертельно ранил оказавший поблизости прохожий, как выяснилось, владелец расположенной неподалёку булочной, закрывший её в это время на обед и направлявшийся домой. Он имел при себе пистолет, что являлось обычным делом в привычках добропорядочных граждан. Тупоносые пули 'Воркунова' булочника попали боевику в оба бедра, совершенно разворотив их, из-за чего эта сволочь, истёкла кровью по дороге в больницу. И концы в воду. Заподозрить булочника трудно, стрелял-то он по ногам и по картотеке жандармерии не проходит. Но к меткому охраннику у следователей имелись вопросы, не мог он что ли по конечностям стрелять? А с булочника какой спрос? Увидел нападение, проявил гражданскую сознательность, в запале лишних дырок наделал. Но вот этот охранник, 'герой' что б его! Профессионал называется… Сам канцлер и его водитель отделались ранениями. Повалоцкому пуля зацепила предплечье. А так — пустяки. Обоих посекло осколками стёкол, как конфетти посыпавшихся от бронебойных пуль. Негодная марка стёкла, наверное. Обычные пули держат, только трещины идут, а от бронебойных почему-то брызги.

Однако, как уже успели доложить Верховному, завтра после обеда канцлер намеревается выписаться, наплевав на запреты врачей, и явиться на созванное на вечер экстренное заседание правительства. Силён всё ещё Василич, подумал про него Ольшанский, характер — кремень.

Верховный не спеша со смаком докурил, переворачивая листы свежих сводок. И вдруг ухватил плавающую где-то на краю сознания мысль. Впрочем, вполне привычную мысль, не раз его посещавшую, что на своём прежнем посту он ведь и не представлял всей полноты, всей трагичности того положения, в котором оказалась Родина. Бумаги, что тонкой стопкой лежали на столе перед ним, отражали изменения в оперативной обстановке за последнюю неделю. Здесь были сводки и от разведуправления генерального штаба, и от заграничного отдела ГБ, и от департамента дипломатической разведки, и от секретного отдела Жандармского Корпуса. Отдельно лежала сводка генштаба о положении на фронтах.

В стороне ожидал, требующий его резолюции, приказ Главковерха об освобождении генерал-фельдмаршала Блока от должности начальника генштаба. А жаль. Жаль, что удаляется из генштаба такой способный генерал. Блок грамотный и решительный полководец, блестяще доказавший это в начале войны успешным наступлением на Пеловском фронте и взятием реммского укрепрайона. Около года назад он принял генштаб и судя по всему тяготится нынешней должностью. Однако при этом он превосходно справляется с обязанностями главы мозга армии. Перед Верховным словно предстало его округлое высоколобое лицо с аккуратными закрученными усами — дань гвардейскому прошлому, следом в ряду образов почему-то появились вышитые золотой канителью жезлы на погонах. Начальник генштаба давно рвался в действующую армию, Главковерх, похоже, просто уступил его напору. Что ж, ему, Главковерху, видней, предложит нового начгенштаба, утвердим. Блок в следующем же приказе назначался командующим Невигерским фронтом, взамен исполняющего вторую неделю его обязанности генерала от артиллерии Зощенко, бывшего до трагической гибели прежнего командующего начальником артиллерийского управления фронта. 'Надо же было нарваться Хабарову'! — подумалось Верховному. Прежний комфронтом генерал-фельдмаршал Хабаров погиб, совершая перелёт на борту штабного 'Владимира', выслеженного и сбитого велгонскими дальними истребителями. Подкараулили как разбойники, и ушли безнаказанно. В ходе расследования даже версия возникла, что велгонские охотники — опытные образцы реактивных истребителей, отмечались ведь уже на Пеловском фронте подобные аппараты, к счастью, не массово. Но доказательств получить не удалось. Скорее всего, это были двухмоторники, которые обычно противник использовал для сопровождения дальних бомбардировщиков.

Ольшанский подмахнул приказ и бросил его вместе с остальными бумагами в папку. Мысли в который раз вернулись к прошедшему совещанию и прочитанным сводкам. Всё говорило за то, что намечается нечто грозное, нечто столь грандиозное, что того и гляди зашатаются устои государства. Тут вам и активизировавшиеся в последнее время боевые группы подпольщиков-республиканцев, среди которых были как радикалы, фанатики идеи возрождения прежней федерации, так и выкормыши финансируемых из-за границы партий самого разного толка (что самое противное, частично их спонсировала прогнившая прослойка родной интеллигенции). Социалисты-республиканцы, социалисты-демократы, анархисты, конституционные либералы и прочая мишура. Тут вам и вновь появляющиеся подпольные типографии, взамен накрываемых полицией и жандармерией. Появляющиеся как роса по утру или, если угодно, как вши просто из грязи. И что поражает, оборудование и бумага никак не тянут на возможности партвзносов партийных касс. Время от времени, возникают подпольные радиостанции с крикливо-громкими и потому убогими названиями, вроде 'Свободная Новороссия'. От кого свободная? Под сапогом чужой армии, надо полагать, настанет истинная свобода? Их, впрочем, неизменно пеленгуют, глушат и громят. Хорошо ещё, что возможностей организовать студию дальновидения у них нет. Но этого как будто мало, впервые за время войны были организованы беспорядки в нескольких городах, путём саботажа продовольственного обеспечения. Формула-то проста и известна из древних времён: создай ажиотаж и привлеки провокаторов — всё, бунт, не бунт, но волнения начнутся. Причём впервые за время войны были организованны саботажи на заводах, включая и оборонного профиля. Провокаторы, кто выявлен, отправлены на каторгу, с остальными обошлись нагайками или административными арестами. И что примечательно, после арестов бастующие не могли толком объяснить, на кой чёрт им бастовать-то понадобилось. Условия труда, оклады и рабочие графики, даже с учётом военных мер в экономике, в Новороссии такие, что рабочим за границей только мечтать оставалось. В какой ещё стране существует сорокавосьмичасовая трудовая неделя? А больницы и школы при заводах? Впрочем, одна такая страна имелась — Ютония, да и то она ведь за океаном. А разве найти ещё такую страну, в которой бы мастер цеха имел заработную плату на уровне жалования коллежского асессора или армейского майора? Посмотрели б они, как живётся у Великого герцога или у островитян, там самый высококлассный рабочий никогда заработком не сравнится с самым мелким чиновником и ничего, почти не бастуют. У них с этим просто — слезоточивый газ, штрафы, бывает и огонь на поражение. Штрафы, между прочим, не обычные, прописанные в административном кодексе, а накладываемые владельцами заводов и фабрик как возмещение убытков за вынужденный простой. После таких штрафов от месяца до трёх бесплатно работают, не имея возможности уволиться. Уйдёшь с фабрики, угодишь в долговую тюрьму, пока кто-нибудь за тебя долг не выплатит. Многие годами сидят, а кто и всю жизнь, когда их из долговой тюрьмы на каторгу кидают. Вот так вот бастовать за границей.

Но главное, что вызывало наибольшую озабоченность, террор 'стирателей'. В сводке от секретного отдела Жандармского Корпуса среди прочего сообщалось, что вчера утром в пригороде Светлоярска удалось предотвратить покушение на главного инженера оборонного завода 'Звезда'. На заводе этом делают сверхмощные гаубицы ДБ-15 и ДБ-20 десяти и двенадцатидюймового калибров. В почти достроенном цеху запускается производство по переданным из усть-унгурского завода чертежам и спецификациям 254-мм миномёта ОМ-7Б. Ценой спасения главинженера стали жизни двух оперативников секретного отдела. 'Стиратель', как всегда после захвата, оказался безмозглым идиотом, будто кто-то стёр ему память, как стирают написанное мелом на школьной доске. В той же сводке сообщалось, что в тылу Аргивейского фронта вчера был вырезан весь находившийся на месте личный состав этапно-заградительной комендатуры станции Колмачёвка. По 'почерку' подозревается работа 'стирателей' и генерал-адъютант Ковригин, новый шеф Жандармского Корпуса, настаивает, что на нормальных диверсантов это не похоже.

Всё это укладывалось в одну схему: целенаправленная дестабилизация внутренней жизни страны, подрыв её обороноспособности и всех уровней системы безопасности тыла, а значит и мощи армии и флота. Цель — проигрыш Новороссии в войне.

'Ковригин, Ковригин… — продолжал размышлять Ольшанский. — Пятидесяти ещё нет, всего месяц как должность принял, а уже практически незаменим… А старого пердуна Межицкого всё-таки по-настоящему жаль'…

Межицкий, прежний шеф жандармерии, подал в отставку около месяца назад, после громкого скандала с Боровым — одиозным и, как считалось в народе, непотопляемым главой транспортного департамента. Межицкий был бессменным шефом Жандармского Корпуса с начала тридцатых, когда ещё не утвердилась концепция Тайного Совета, потому в народе его знали, и до недавнего времени он был одним из трёх публичных членов Тайного Совета. Но вот, как всегда это бывает, неожиданно разразился скандал, в котором оказались замешаны высокие жандармские чины. Последовали оргвыводы, внутреннее расследование и громкие отставки. Межицкий, не смотря на уговоры, тоже подал в отставку. Что ж, его право, честь дороже. Оставался 'непотопляемый' Боров. И что-то с этим мерзавцем надо решать. Уже сколько докладных об его паскудствах собранно! 'Ничего, подождём, когда он поглубже под себя яму выроет'…

'Может и прав Марцевич? — думал Верховный про слова директора ГБ. — Может и правда настала пора драконовских мер? У него как раз план внеочередных мероприятий разработан, но… Очень его план крут… С другой стороны, как бы потом поздно не стало, как в той старинной поговорке про жаренного петуха'…

Настенные часы-ходики показывали третий час ночи. В приёмной ждёт приглашения Краснов… Чисто по человечески Верховному было интересно посмотреть на живого инопланетника. Шутка ли, впервые за минувшие столетия на Темискире объявились гости! Верховный припомнил, как члены Тайного Совета воодушевились и одновременно обеспокоились известием, что пресловутая блокада прорвана и настал конец изоляции. Но ведь и хрен знает, чем это может грозить. Это позже начальник разведупра и охолонил всех и успокоил заодно, доложив, что инопланетники и сами, как и вся планета, оказались в ловушке. Но тем не менее, гости извне, 'горячо изъявившие желание' сотрудничать с разведупром, вернее влиться в его ряды, кажется знали, как прорвать блокаду локуса окончательно. Ведь делали же это рунхи, пока в судьбу мира не вмешался 'Реликт'.

Рунхи… Верховный попробовал про себя это слово на вкус. Что ж, теперь-то, благодаря инопланетникам, он знает кто они. И кроме того, некоторые события и явления из новейшей истории предстают в совершенно ином ракурсе.

Пора бы начинать аудиенцию.

— Просите господина Краснова, — распорядился он по селектору.

Получив вызов, коллежский секретарь, сопроводил гостя в кабинет Верховного.

Взору Петра Викторовича открылось просторное помещение, выдержанное в имперском стиле. На первый взгляд, всё здесь казалось гипертрофированных размеров: мебель, окна, гардины, люстра с хрустальными подвесками в центре потолочного свода, полотна с батальными сценами и портреты государственных деятелей прошлых времён, рядом с которыми колоннообразные двухметровые постаменты с бронзовыми и мраморными бюстами смотрелись карликами. Ворсистый однотонный ковёр тоже казался огромным, застилающим чуть ли не весь кабинет. Длинный Г-образный стол, отделанный линкрустом, начинался метрах в четырёх от входа и тянулся через весь зал, зрительно сужаясь к перемычке буквы 'Г'. Стулья под стать столу — с высокими спинками, широкие, будто делали их для великанов трёхметрового роста. В дальнем углу, у занавешенного окна, размещался дальновизор на массивной тумбе с выдвижными ящичками, а рядом остеклённый бар с бутылочной батареей.

Была ещё одна деталь в обстановке, на которую Краснов просто не мог не обратить внимания. Тонкая золотая табличка на обычной подставке из нержавейки, повёрнутая в таком ракурсе, что любому гостю можно было без труда прочесть выгравированную на ней надпись. Именно эта надпись и привлекла внимание. 'Жизнь подобна выстрелу в упор', гласила она.

'Что-то, вроде, знакомое', — подумал Краснов и память вдруг сама услужливо открыла доступ к давно не тревоженным закуткам. 'Жизнь подобна выстрелу в упор… Внезапно, без всякой видимой причины, не спросив на то его согласия, человека ставят перед фактом появления на свет'… — вспомнилось следом, а затем пришло и удивление, что здесь ещё помнят полубезумного мудреца Конрада, жившего в XIX или может быть в XX веке докосмической эры.

Верховный поднялся на встречу, рассматривая гостя с тем видом, с каким обычно сопоставляют облик известного по фотографии человека с ним же самим, но в натуре. Цепкий взгляд сквозь тонкие стёкла очков в элегантной роговой оправе, грузная фигура, утомлённое осунувшееся лицо, обрамлённое заострённой бородкой с проседью — Краснов примерно таким себе и представлял Ольшанского.

— Рад нашей встрече, Пётр Викторович, — произнёс Верховный с теплотой, протянул руку, одновременно другой указывая на стул. — Прошу.

— Благодарю, Аркадий Филиппович. Я рад, что вы нашли время принять меня.

— О чём речь? Мне давно следовало сделать это… Как добрались? Не утомились ли ждать в приёмной? — с напускной виноватостью осведомился Ольшанский.

— Об этом не извольте беспокоиться, Аркадий Филиппович. Ваш секретарь — превосходный шахматист. Давненько я не играл.

Верховный улыбнулся, снимая очки и массируя глаза.

Пётр Викторович, в свою очередь, успел составить предварительное о нём мнение. Составить по первым впечатлениям, которые, исходя из личного опыта, как правило, оказывались верными. Для этого хватило всего лишь первых обронённых хозяином кабинета фраз, физиономических навыков Краснова и кое-какая информация, предоставленная в штаб-квартире разведупра. Несомненно, радовало то, что с Красновым не затевалась игра в инкогнито высшего руководства.

Во-первых, несколько удивляла такая вот форма приёма. В Новороссии приверженность к церемониалам была явлением распространённым, но Верховный изволил принять… Нет, не то чтобы как равного, а скорее как сослуживца из соседнего департамента. Во-вторых, на Ольшанского будто давила непомерная ноша, что сразу бросилось в глаза Краснову, как опытному чтецу душ человеческих. С подобными типажами государственных деятелей Петру Викторовичу приходилось сталкиваться не единожды. То что Верховный, будучи чиновником довольно высокого ранга, воспринял своё выдвижение не как высшую и желанную цель собственной карьеры, но как тяжёлую и вынужденную необходимость, этого Краснов конечно не знал. Но знал он другое, подобные Ольшанскому тихие и незаметные канцеляристы, волею судьбы возведённые к вершинам власти, были зачастую подвержены душевным терзаниям под грузом взвалившейся на их плечи ответственности. Со стороны это могло выглядеть как нерешительность, да иногда так и было. Но в данном случае не в нерешительности дело. Всё прозаичней: Ольшанский был обделён той несгибаемой волей, той слепой убеждённостью в собственной непогрешимости, что присущи натурам маниакально рвущимся к власти. К безраздельной власти. Рвущимся, не замечая на пути препятствий, каковы бы они ни были: люди ли вставали на их пути, традиции ли, основы государственности или вообще законы исторической эпохи.

— Вы не голодны? — поинтересовался Верховный. — Надеюсь, не откажите мне в удовольствии отужинать с вами? А то, знаете ли, трапезничать мне приходится всё чаще самому, при этом, когда доведётся. Заодно продолжим нашу беседу в приватной обстановке.

— С превеликим удовольствием, — согласился, успевший проголодаться, Краснов. Ежедневные физические нагрузки давали о себе знать.

— Распорядитесь подать ужин на две персоны, — бросил Ольшанский в селектор. — В личный кабинет.

Ладонь Верховного легла на голову серебряной конской статуэтки, стоявшей перед сомкнутой линией телефонов правительственной связи. Пальцы легко повернули лошадиную голову набок. Статуэтка оказалась с секретом, за спиной правителя появился проём в дотоле монолитной стене.

— Прошу, Пётр Викторович.

Пройдя коротким коридорчиком, они оказались в личном кабинете. Лишённое окон помещение было не большим и убранством сильно контрастировало с рабочим кабинетом. Более всего комната походила на жилую, в которой можно расслабиться, отвлечься от государственных забот. Вздремнуть на мягкой кушетке, полистать какой-нибудь томик, выбрав его из сотен стоявших в книжном шкафу собраний накопленной человечеством мудрости, или просто послушать музыку на проигрывателе последней модели. А можно и понаблюдать за пёстрыми рыбками в овальном аквариуме, стилизованном под иллюминатор, который словно приглашал заглянуть в мир царства морского.

Ужина долго ждать не пришлось. Появившаяся прислуга сервировала стол, на котором спустя несколько минут появились первые из поданных блюд: картофель-пюре с жаренным луком, индюшачья филейка под белым соусом, три вида салатов, бутерброды с осетровой икрой. Наличие икры Краснова удивило, ведь на сколько ему было известно, осетрина здесь водилась только на озере Невигер, которое нынче было ареной боевых действий. Видимо, из старых запасов икорка. Не станут же рыболовные артели под пулями да бомбами промышлять? Спиртное прислуга выставила в ассортименте. Покатый графин с охлаждённой водкой, по бутылке белого и красного сухих вольногорских вин, крепкий арагонский марочный херес, кантонский абсент, который в Новороссии называли полынь-водой или просто абцентом, и кантонский же коньяк. Естественно, всё богатство и разнообразие вино-водочной индустрии Темискиры Краснов изучить не успел, в этом деле и нескольких лет не хватит, если конечно каждый день не заливать за воротник. Поэтому он с интересом повертел некоторые бутылки, задержавшись на абценте, на котором на задней этикетке русским текстом сообщалось, что напиток получен из окультуренной полыни. Крепость указана о-го-го! Аж 85 %. Однако на эксперименты сейчас не тянуло, потом когда-нибудь…

— Желаете испробовать? — спросил Ольшанский, отпустив прислугу. — А может коньячок-с? Или вино?

— Беленькой, пожалуй.

— Не угадал. А я, по старой привычке, налью себе хереса.

Разговор пошёл в неспешном темпе, касаясь общих тем. Тостов Верховный не предлагал, просто подливал вовремя гостю рюмку, задавая попутно вопросы. Спрашивал он о впечатлениях о Темискире, о Новороссии. О Сокаре тоже спросил, признавшись, что за границей ему побывать не доводилось. Его действительно интересовали впечатления сидящего с ним за одним столом инопланетника. Краснов, по мере утоления голода, отвечал на вопросы иногда позволяя себе иронизировать.

— Не поверите, — сказал Верховный, промокнув салфеткой губы и позвонив в колокольчик, давая сигнал на подачу десерта, — я ведь, Пётр Викторович, в детские годы зачитывался фантастическими рассказиками о том как мы вновь выйдем в космос, покорим звёзды и встретим остальное человечество. Мечтал в юности конструктором стать, обитаемые ракеты проектировать, как в тех рассказах. Но увы, не смог противиться воле батюшки, избравшего для меня сию стезю служения по экономическому департаменту.

Последняя фраза настолько совпала с мыслями Краснова, что услыхав её, он ещё крепче утвердился во мнении, что Ольшанский на посту Верховного правителя скорее фигура случайная, ставшая во главе государства по воле судьбы. Точнее по воле Тайного Совета, нашедшего в нём компромиссную фигуру. Возможно, нынешний правитель Новороссии был превосходным исполнителем и одарённым организатором, да так оно, видать, и было. Но этого мало. Не хватало Ольшанскому лидерских качеств, ой как не хватало. А без них на таком посту нельзя. При ином раскладе и при иной политической системе он бы не удержался на 'троне'.

— А обернулось-то оно во как… — продолжил Верховный. — Не мы к вам, а вы к нам… В столь тяжёлые для Новороссии времена.

— Увы, Аркадий Филиппович, времена не выбирают.

Времена для Новороссии действительно были суровы. Хуже, наверное, положение только в Хаконе, особенно для ХВБ и прорусского правительства, кстати, отнюдь не марионеточного. В Хаконе ведь вторая гражданская война идёт. Но Хакона Хаконой, а для осуществления задуманного была выбрана Новороссия, от чего и следует отталкиваться. К тому же, Краснов и компания питали к ней симпатию, она им и ближе, и родней, чем остальные темискирские страны. Впрочем, здесь не обошлось без исключения — Хельге, родившейся и выросшей на дойчеговорящей планете, ближе была как раз Хакона.

Положение в Новороссии и в самом деле нестабильное; стараниями Острецова и его начальства, Краснов в этом вопросе сильно поднаторел. Не только война была причиной. В стране отмечался разгул велгонской агентуры, включая действующих под этой маркой рунхов. Террор, саботажи и прочие 'прелести' тайной войны. Кроме того, страна находилась в нестабильном геополитическом положении. Давний и надёжный союзник — Аргивея потерпел военное поражение, часть экономически важных океанских коммуникаций блокирует флот Велгона, провокации на границе с Великим Герцогством. Арагонцы выжидают, пожалуй так можно охарактеризовать их внешнеполитическую линию. Партия войны давит на Великого герцога, сторонники мира, опасающиеся резкого усиления Велгона, своих позиций пока не сдают. Но кто скажет, какова будет их сила через месяц, через два? По большому счёту, партия мира, то есть та часть аристократии, что ратует за нейтралитет в идущей войне, опасается Велгона справедливо, видя потенциальную опасность его выхода к границам ВГА. В какой-то степени здесь работала до нельзя простая логика: раз уж велгонцы русских победят, то герцогская армия их тоже не остановит. Рано или поздно велгонская народная армия двинет свои ударные группировки на юг. Великий герцог своего мнения не высказывал, он искал истину, сталкивая лбами обе партии. Это ещё Краснову не было известно, что дипломатической разведкой Новороссии были отслежены переговоры велгонского посла с главами Кантонов о найме от трёх до пяти армейских корпусов. За золото кантонские наёмники издавна воевали по обе стороны океана. Зато знал Пётр Викторович о постепенном и неуклонном отставании Новороссии и остального мира от Велгона. Отставании в технологиях, прежде всего в военных. Подборки материалов, сделанные для него Острецовым, вызывали серьёзные опасения. Взять, к примеру, авиацию. Во всех странах сохранялся приблизительно одинаковый уровень развития поршневых самолётов, достигший в последнее десятилетие своего потолка. Разработки реактивных летательных аппаратов велись везде, однако реактивные эскадрильи в боевом составе воздушных флотов имели всего четыре державы: Велгон, Новороссия, Островной Союз и Северная Ракония. У этой четвёрки стран реактивная авиация насчитывала всего-то по несколько десятков единиц, что в принципе слишком мало, чтобы всерьёз делать на неё ставку. Но в Велгоне велись испытания, в том числе в условиях фронта, истребителей следующего поколения. С вертолётами ситуация была примерно та же, но здесь Велгон обогнал всех в численности. Штурмовых вертолётов у него имелось не более одной сотни, разбросанной по всем фронтам. Но вот транспортных — смело можно сказать: неисчислимо. Это конечно большое преувеличение, но на общем фоне их количество выглядело именно так. По данным разведки, их число приближалось к тысяче двумстам единицам.

Помимо этого, по просьбе начальника разведупра, 'Реликт' сделал снимки строительства 'интересного' объекта на севере Велгона, почти на самой границе с пустошами. Про назначение строящегося объекта, имеющего явно военное значение, сказать что-либо определённое пока было сложно. Но. Некоторые особенности налаживаемой инфраструктуры наводили на мысль о будущем космодроме. Пусть примитивном, но всё же. Не хило они разгулялись, подумал тогда Краснов, обсуждая снимки с Кочевником и офицерами разведуправления. Этак через год-два, а может и раньше, начнут спутники запускать. Сперва примитивные, как на заре космической эры человечества, потом геостационарные. Кто знает, может сразу с последних начнут? Так глядишь и боевые платформы на орбиту выведут или ещё какой 'сюрпризец'.

— Как устроились, Пётр Викторович? — между тем спросил Верховный, наливая в фужер яблочный сок, которым он вознамерился запивать поданные на десерт пирожные с шоколадным кремом. — Нет ли у вас претензий?

— Какие претензии, Аркадий Филиппович, помилуйте, — отозвался Краснов. Себе на десерт он предпочёл песочное пирожное с ореховой крошкой и брусничный морс. — Стараниями генерала Хромова, устроились мы… да хорошо мы устроились. В домиках на территории учебного центра нас разместили. К жилью мы не притязательны, поэтому даже как бы в восторге.

— Вот и славно. Через недельку, как пообвыкнитесь, войдёте в курс надлежащих дел, решим вопрос о вашей легализации.

'Пообвыкнуться и войти в курс мы и раньше можем', — подумал Краснов, но озвучивать мысль не стал.

Исключая добровольного затворника Еронцева, бессменно нёсшего вахту на 'Реликте', Краснов вместе с группой каждый день проводил по распорядку учебного центра разведуправления. Ежедневно шли напряжённые занятия: изучалось стрелковое оружие и спецсредства ближнего боя, велись стрельбы из многих видов вооружения (пару раз даже из танка стрельнуть разрешили), плюс физо, вождение автотранспорта и бронетехники. Одновременно проводились занятия по спецпредметам, группа перенимала специфику и отработанные методики работы 'приютившего' их разведупра и конечно в нагрузку шло углублённое изучение реалий этого мира. Как в шутку сказал однажды генерал-майор Острецов, как будто диверсантов для заброски готовили из них, но для заброски на свою же территорию. На физо Краснову приходилось хуже всех, выматывался он быстрей, сказывался возраст. Но ни он и никто из ребят не спорили с таким диковатым, на их взгляд, методом приобщения к разведуправлению генерального штаба. В чужой монастырь, как правильно подметили древние, со своим уставом не ходят.

— Я вас позвал, Пётр Викторович, затем, собственно, — перешёл к главному Верховный, отставив опустевшее блюдце, — чтобы обсудить два вопроса. Конечно, пригласить вас следовало бы раньше, когда я только ознакомился с докладной запиской Хромова. Но, к сожалению, всё не досуг было.

Краснов кивнул. Что могло быть изложено в докладной начальника разведупра генерала Хромова, он примерно представлял, так как успел и даже не раз успел с ним многое обсудить.

— Первый вопрос, — продолжил Верховный, — касается ваших дальнейших планов по поиску выхода из проклятого локуса, в котором очутился наш мир. Как видите, наши с вами интересы совпадают, вы стремитесь отыскать путь домой, чем в случае успеха, окажете неоценимую услугу нам. Второй вопрос — это, собственно, ваш статус у нас. С чего бы хотели начать?

Прежде чем ответить, Краснов запил пирожное и отодвинул фужер и блюдце, давая понять, что теперь он весь во внимании.

— А знаете, Аркадий Филиппович, давайте начнём со второго.

— Пусть будет так. Хочу обозначить сразу: никаких сложностей в этом вопросе я не вижу. Но, во-первых, вы должны принять присягу, тогда более не будет 'вас' и 'нас', будем 'мы'. Во-вторых, некоторые моменты я предпочитаю обсуждать заранее, чтобы не возникало потом неясностей.

— Присягу мы примем. Здесь я препятствий этического плана не вижу. Часть из нас — люди в прошлом военные, что такое Присяга и что её дают своей Родине и дают один раз, знаем. Поясню. Дмитрий Семёнов: его родной мир оккупирован, попытайся он вернуться, его непременно казнят как шпиона, диверсанта или просто нелояльного элемента. Его Родина, как таковая, перестала существовать, планета под властью захватчиков стала совершенно другой, невыразимо преобразилась. Можно ли полагать, что данная им когда-то присяга утратила значение? Мы полагаем, что можно. Далее, Ярема Красевич: выдворен из родного мира, лишён гражданства. Думаю, тут нет вопросов. Лично я присягал давно не существующей державе, а ваш мир можно по праву считать её осколком… Хельга Вировец и Александр Кужель военными никогда не были и присяг не давали…

— Вы забыли упомянуть вашего капитана.

— Еронцев — это отдельный вопрос, Аркадий Филиппович. Дело в том, что даже для меня он не является непосредственным подчинённым. Он, так сказать, автономен. Человек он замкнутый, к нашим общим делам жгучего интереса не проявляет. Я не имею в виду основную задачу моей группы, как и поиски выхода отсюда. Я говорю про наши 'приключения' на Темискире.

— Хорошо, — Ольшанский поднял ладонь вверх. — Оставим пока Еронцева и поговорим о статусе. Признаться, мне не до конца ясно как с вами быть. С одной стороны мы признали в вас союзников, с другой вы становитесь военнослужащими Вооружённых Сил Новороссии. Естественно, как союзников мы вас и рассматриваем, но о самом вашем существовании в этом качестве будет известно незначительному кругу лиц. Отсюда вытекает следующее: для всех остальных вы будете сотрудниками разведуправления и только. А значит, у вас будут определённые права и обязанности.

Краснов согласно кивнул.

— Следовательно, — продолжил развивать мысль Верховный, — вам будут присвоены воинские звания. Этот вопрос Хромов оставил на моё усмотрение.

— То есть, вы в затруднении, какие звания нам присвоить? С Вировец и Кужеля хватит и вольноопределяющихся. Высшее образования они имеют… Это устроит всех, включая их самих. Нас же остальных можете произвести в наши последние чины. Я лично на адмиральские орлы не претендую.

— Вот тут-то, Пётр Викторович, и кроется загвоздка. Проще всего с Красевичем, никому неизвестный поручик не обратит на себя внимания. Но как быть с Семёновым? У нас бригадных генералов нет. Но если б и были. Даже представим мы его к генерал-майору… Генералитет — довольно замкнутый слой. Как бы мы к вам хорошо не относились, но даже внутри разведуправления никому до того незнакомого генерал-майора воспримут в штыки. Что касается вас лично, то кавторанг также не лучший вариант. Наш флот — ещё более замкнутая среда, нежели генералитет. Там не то что адмирал, там любой штаб-офицер на виду.

— Что же, Аркадий Филиппович, остаётся? — Краснов улыбнулся. — Уж не в прапорщики нас метите?

Ольшанский коротко рассмеялся.

— Насмешили, Пётр Викторович, насмешили. Я предлагаю вам обоим полковничьи погоны.

— С Семёновым я могу понять. Но я?… Офицер флота и вдруг сухопутный полковник? Ммм… Как-то не по мне это.

— Хорошо, — вздохнул Ольшанский с видом взрослого, уставшего втолковывать очевидные вещи ребёнку. — Допустим, ваши погоны не вызовут ни у кого вопросов. Однако давайте представим, что вы столкнётесь с любым нашим флотским офицером.

— Я вас понял, Аркадий Филиппович. Специфические знания, жаргонизмы и 'повадки' меня выдадут с головой. Как не обидно, но признаю вашу правоту. Я ведь и в самом деле не морским офицером был, — Краснов припомнил, как на Антике он как-то ляпнул 'субмарина', и как при этом на него командующий базы покосился. Он тогда не знал, что военные моряки это словечко не употребляют, а говорят 'подводная лодка' или 'подводный корабль'.

— Тогда будем считать, что здесь мы достигли согласия. Итак, у нас остаётся первый вопрос, — Верховный провёл рукой по бородке и добавил: — Я не берусь выяснять ваши ближайшие планы, меня интересует, так сказать, общая перспектива.

— Что вам сказать? В перспективе нас ждут экспедиции в пустоши. И я пока что затрудняюсь сказать, в каком даже направлении. Будут ли это экспедиции по сухопутью или же по морям-океанам я тоже пока не знаю.

Верховный усмехнулся и заявил:

— Понимаю, что это сейчас преждевременный вопрос, но меня интересует, какие суммы вам понадобятся. Возражения в духе: 'мы всё сделаем сами' я отметаю с ходу… Впрочем — да, давайте оставим это на потом, когда наметится что-либо конкретное. Как говорится, будет день, будет и пища…

— Согласен. Финансовый вопрос лучше оставить на потом. А сейчас, Аркадий Филиппович, прежде чем я поделюсь с вами своими задумками, позвольте пригласить вас и всех желающих господ на борт 'Реликта'. Посмотрите какими возможностями мы располагаем, ознакомитесь с кораблём… Есть у меня некоторые, смею надеяться, любопытные мысли. Но об этом потом — там на орбите. Там я с вами этими мыслями и поделюсь, потому как понадобится наглядная демонстрация.

— Договорились, Пётр Викторович… Экскурсию можно устроить, думаю, завтра же.

— Как скажите, Аркадий Филиппович. Стало быть, станем готовиться на завтра.

— Итак, — произнёс Ольшанский, — я вас слушаю…

Экскурсия на 'Реликт' была перенесена в ночь с четвёртого на пятое. На этом настоял генерал Хромов, как куратор мероприятия. Мотивы начальника разведупра были ясны и не вызвали возражений. Он не желал привлекать лишнего внимания вражеской агентуры, как и ненужного внимания персонала базы ВВС Щелкуново-2, куда должен был прибыть шлюп с 'Реликта'. О готовящемся мероприятии знал ограниченный круг начальствующего состава базы и техников батальона аэродромного обслуживания. Об этом Хромов позаботился на пару с шефом Жандармского Корпуса, в чьём ведении находились особые отделы.

Так как факт визита высокой делегации на базу не афишировался, аэродром продолжал работать в обычном режиме. Ночью интенсивность воздушного движения была низкой, на дежурстве находилось только звено истребителей ПВО. Да изредка сигналил красными вспышками ближний привод и перемигивалась посадочными огнями одна из ВПП, когда на неё заходил на посадку тяжелогружённый транспортник, различимый благодаря габаритным огням.

Для приёма шлюпа была избрана вертолётная площадка, находившаяся на самом отшибе, рядом с границей минного поля. Со стороны аэродрома здесь обзор прикрывал пустующий ангар.

По настоянию всё того же генерала Хромова, в целях скрытности обошлись без правительственного кортежа, вместо автомобилей сквозь аэродром проследовала колонна БТРов. На служебном внедорожнике колонну сопровождал командующий базы во избежание переполоха и возможных недоразумений. БТРы остановились у площадки, 'десант' из членов Тайного Совета и иных удостоенных поспешил поскорей выбраться наружу. Путешествовать столь малоудобным способом многим было непривычно. Представителей Тайного Совета среди экскурсантов оказалось менее половины, так как некоторые из них попросту отсутствовали в столице.

Исключая Краснова и напросившейся Хельги, народу набралось десятка полтора. Из Тайного Совета присутствовали Верховный, канцлер и ещё четверо статских, плюс Хромов, шеф жандармерии Ковригин и директор ГБ Марцевич с двумя помощниками в полном боевом облачении — так, на всякий случай. Среди остальных удостоенных были Острецов, Мелёхин (об его включении, но без его же ведома, похлопотала перед Острецовым Хельга), незнакомые Краснову статский советник преклонного возраста и представитель генштаба в чине генерал-лейтенанта, выделявшийся 'из толпы' военных тем, что был единственным здесь по форме номер 3, к тому же с аксельбантами, которые в Новороссии полагались офицерам генштаба и адъютантам командующих.

Шлюп опустился на площадку почти беззвучно, стремительной тенью скользнув из-за облаков, не выдавая себя габаритными огнями. Еронцева на борту не было, шлюпом управлял автопилот, поэтому когда раскрылись створы рампы и на бетонные плиты приглашающе опустился трап, по рядам присутствующих пронеслись перешёптывания. В открывшемся проёме ведь никого не было.

Вызывая у Верховного, а с ним и у некоторых других собравшихся недовольство столь явной демонстрацией недоверия, первыми к трапу, по сигналу директора ГБ, выдвинулись архаровцы. Скрывая усмешку, Краснов помог им обследовать шлюп. Наконец, один из них рапортовал Марцевичу, что явной угрозы не замечено и с Ольшанским во главе к трапу потянулся ручеёк экскурсантов.

Хельга ни с того, ни с сего вообразила себя стюардессой и вызвалась помочь всем поудобней устроиться в антиперегрузочных креслах, сопровождая процесс комментариями и пожеланиями приятного полёта. И вот спустя четверть часа, когда улеглась вызванная полученными впечатлениями суматоха, орбитальный челнок плавно оторвался от земли. Иллюминаторов в шлюпе не было, их заменяли стереоэкраны наружных камер. Весь полёт экскурсанты провели не отрываясь от них, особенно при выходе в верхний слой мезосферы. Потом, в экзосфере, когда их родная планета предстала во всей красе, модулированный бортовым вычислителем голос сообщил, что полёт подходит к завершению. Шлюп вышел на курс скорректированной глиссады и вскоре его поглотил один из внешних ангаров 'Реликта'.

Еронцев встретил гостей как радушный хозяин. Поприветствовал, изрёк по памяти заранее подготовленную коротенькую речь, о чём его накануне попросил Краснов для придания атмосферы торжественности, и повёл делегацию по просторам корабля. Первым делом капитан показал отсеки с жилыми каютами, сопровождая демонстрацию комментариями и отвечая попутно на вопросы. После отсеков настала очередь центральной рубки управления. Там делегация 'застряла' надолго. Лекция капитана всецело завладела вниманием гостей. А рассказывал он, не вдаваясь в технические подробности, о стоящих перед ним задачах, о назначении представленного на всеобщее обозрение оборудования, о принципах звёздной навигации, о собранных и обработанных данных о Темискире и её луне, о начатых им исследованиях пустошей.

Однако в рубке в этот момент находились не все. Краснов поздно заметил отсутствие Хельги и Мелёхина. Тут и гадать не надо — застряли в жилом отсеке. Зная натуру Хельги, Пётр Викторович мог себе представить, как ей не терпелось показать любовнику свою каюту, обустроенную в соответствии со всеми её вкусами и запросами. А заодно и шмотками похвастаться, каких на Темискире нет и не могло быть. Да уж, Хельга осталась верна себе: на 'Реликт' первые лица государства со свитой пожаловали, а ей хоть бы что, лишь бы в постели покувыркаться.

Лекция и в правду затянулась, чему Хельга была только рада. Зная способности Еронцева приковывать внимание, особенно если на него вдохновение снизойдёт, она могла смело рассчитывать часа на полтора свободы. А может и на больше.

Конечно, Мелёхину тоже хотелось бы поприсутствовать там. Но если уж выбирать между жаждой к неизведанному и Хельгой, он с лёгкостью выбрал её общество. А неизведанное… Что ж, подождёт неизведанное, даст Бог, наверстается ещё.

Обнажённая, уставшая и довольная, она разливала по бокалам сладкое шампанское, размышляя, почему всё приятное так быстротечно. Вот и полтора часа почти на исходе. Ну отчего человеческая психика так устроена, что всё плохое субъективно воспринимается бесконечно долгим, а мгновения радости так и остаются мгновеньями? Это казалось ей верхом несправедливости. Лучше бы наоборот или хотя бы когда так, а когда и этак.

Подхватив бокалы в каждую руку, она возвращалась к постели, идя намеренно не спеша, чтобы Мелёхин подольше повосхищался её фигурой. Приятно ведь когда на тебя так смотрят.

— Вторая бутылка, — сообщила она. — Я, кажется, окосела слегка. Или не слегка. А ты, Андрюш, как стёклышко.

Мелёхин улыбнулся, беря протянутый бокал.

— Имею выработанную годами стойкость. Слушай, Хелька, а нас не хватятся?

— Не хватятся! — отрезала она с наигранной злостью. — Снова за своё? Просила же, не называй меня так. Я Хельга.

— Угу, — кивнул он, делая глоток. — А твои тебя Кометой называют. Позывной?

— Да, — она провела ладонью по его лицу, а когда он улыбнулся, не сдержалась и прыснула. — Знаешь, я поняла, кого ты мне напоминаешь…

— Ну и кого же?

— Чокнутого механика.

— Вот те здрасьте… — он нахмурился. — Не понял логики…

— Погоди дуться. Есть в необъятной галактике одна чокнутая планета, где живут сектанты-механики. Вообще-то это не религиозная секта, да и не секта как таковая… Просто живут они ото всех других миров обособленно. Чокнутыми их называют за пристрастия ко всяким имплантациям.

— Ты бы мне словечко это объяснила что ли…

— Вживляют себе разные механические штуковины, чтобы таким образом усовершенствовать своё тело или продлить ресурсы органов, конечностей и чего там еще в человеке есть.

— Ну-у… — протянул он отхлёбывая. — Про усовершенствования ничего не скажу, а продлить ресурс печени — штука полезная.

— Видел бы ты их! Дрянь всякая на мордах, на теле, в теле, некоторые извращенцы и на людей-то не похожи. А продлить телесные ресурсы можно и иными способами. Есть на то биотехнологии.

— Ну-ну, — буркнул Мелёхин. — И чем же это, интересно, я на этих чудиков похож?

— Да не то чтоб похож… Просто ты зубоскалишься, вот и навеяло…

— Опять здасьте… Ну и Хелька! Теперь я ещё и зубоскалюсь…

— Ещё раз назовёшь меня так и… — она не договорила, поверженная его стальной улыбкой. Не получалось у неё злиться, хоть ты лопни.

И вдруг ей в голову стукнула одна мыслишка. Мелёхин ведь на гитаре играет и поёт в придачу. В каюте как раз и инструмент имеется, куда ж без него?

— Слушай, сыграй мне, а?

— На чём? — удивился Мелёхин. — Кроме гитары ничему не обучен.

Но по её реакции он понял, что гитара таки имеется и отвертеться не получится.

— Ладно, тащи… Ща явлю талант.

Хельга поставила бокал на поднос у кровати и поднялась со всей возможной грацией. Ведь когда он её так беззастенчиво разглядывает, словно истома по телу разливается. Вот опять, кажется, заводиться начала.

— И откуда у тебя гитара? — поинтересовался Мелёхин, когда она вернулась. — Я себе воображал, что у вас там что-нибудь посовершеннее придумали… Ну а сама-то играть умеешь?

— Обижаешь. Имею классическое воспитание. Музицирую, пою, танцую. Могу, конечно, и на синтезаторе мелодий налопать, но живая музыка куда приятней. И ценится на порядок выше.

— Та-ак-с… что у нас тут… — Мелёхин принял гитару и по-хозяйски её осмотрел, а потом и перебрал несколько аккордов. — Шестиструнка. Плохо. Я на семиструнке привык… Ладно, что спеть-то?

— А что хочешь.

Он кивнул. И вот полилась грустная мелодия. И сложная, и удивительно простая одновременно. Хельге она понравилась, было в ней что-то такое берущее за душу, красивое и печальное. Потом Мелёхин начал другую мелодию, тоже печальную, запев с грустью:

Закат горит и ветер гонит дым.

После атаки тупо и устало,

Я глажу друга и прощаюсь с ним.

Мой друг, мой конь, вот и тебя не стало.

Теперь со мной остались трое:

Подруга сабля, чарка и злодейка горе…

Внезапно он оборвал игру и застыл.

— Не могу дальше… Прости.

Хельга коснулась его пальцев, зажавших гриф.

— Такое чувство… — попытался объяснить он, — что я не имею права на всё это… — он обвёл рукой вокруг. — Я здесь с тобой и мне хорошо… И не обязательно здесь даже. И там в Светлоярке… А ребята кто в земле, кто на передовой. А я как предатель… Дерьмово, одним словом.

— Ну что ты, Андрюш… — Хельга обняла его, не обратив внимание, что дека больно упёрлась в грудь. — Ты не предатель. Ты совсем не предатель, у тебя теперь война на другом фронте… Скажи, а конь про которого ты начал петь…

— Сивка… — голос Мелёхина смягчился, но глаза застыли. — Одиннадцать лет он был моим… Другом он моим был. Два года мы с ним воевали. А потом его ранило. Сильно… Я слёз не стыдился.

— Ранило, но не убило. Его не смогли вылечить?

— Вылечить? Ты знаешь, что такое тяжело раненые лошади? Их пристреливают из жалости. А у меня рука не поднялась. Смотрел на Сивку, а он в глаза мне заглядывает, плачет, хрипит, копытом гребёт… Я зажмурился, отвернулся, когда товарищ пистолет вытащил…

— Не понимаю. У вас ветеринаров не было?

— Где? В тылу противника? Какие там, к чёртовой бабушке, ветеринары?

…Кажется, мероприятие удалось по всем пунктам. В этом Краснов был теперь совершенно уверен. Вволю попотчевав себя впечатлениями и охотно удовлетворённым капитаном любопытством, высокопоставленные гости пребывали в заметно возбуждённом состоянии. А ведь для многих из них это был только лишь начало открывавшихся перспектив и они это знали. Заодно, Еронцев смог исподволь донести мысль, что на борту 'Реликта' он единственный полновластный хозяин. И очень кстати. Сама собой отпала некоторая двусмысленность положения Краснова и его группы. А ну как кто-нибудь из этих господ решит потом когда надо и когда не надо 'Реликтом' пораспоряжаться? А так — сразу некая граница обозначена, а ежели помощь корабля понадобится — мол, обеспечим в лучшем виде.

Оставалась ещё одна, подготовленная Красновым, демонстрация. В медицинском отсеке. Пора бы уже население если и не всей Темискиры, то хотя бы Новороссии к достижениям современной медицинской науки приобщить. Пусть без широкой огласки, пусть в очень скромном объёме (возможности 'Реликта' ведь ограничены), но тем не менее. А то ведь рунхи в Велгоне во всю промышляют запрещёнными в галактике биотехнологиями, так и нам найдётся чем им ответить. И ничего противозаконного. Самые что ни наесть передовые достижения медицины.

Для этой демонстрации Краснов и взял с собой Хельгу, лучше всех освоившую медоборудование. На её личном канале он послал приказание явиться незамедлительно. А то устроила, понимаешь, романтическую прогулку кавалеру, пора и честь знать.

Когда высокие гости, ведомые Еронцевым, прибыли в медотсек, Вировец и Мелёхин находились уже там. Краснов придирчиво осмотрел сменённый Хельгой туалет, но придраться было не к чему. И тут же перехватил недовольный взгляд Острецова, брошенный им на бравого, хоть сейчас готового на строевой смотр, ротмистра. Но генерала этим не возможно было провести, по возвращению Мелёхина ждал 'ковёр'.

— Перед вами, господа, — завладел всеобщим вниманием Краснов, — корабельные УБээРы. То есть универсальные блоки регенерации. Каждый УБээР имеет по шесть индивидуальных программируемых капсул, предназначенных для регенерации ампутированных конечностей или повреждённых внутренних органов. Как и всякий звездолёт, сходящий со стапелей в последние полвека, 'Реликт' имеет на борту УБээРы, у него их даже три (то что корабль намного древнее, Краснов решил здесь не озвучивать). Честно сказать, господа, их четыре, но один из блоков является резервным и неизвлекаемым.

— Но это же… — не сдержался кто-то из статских.

— Сударь, — обратился директор ГБ, — вы хотите сказать, что три таких УбээРа можно демонтировать? И следовательно…

— Совершенно верно, — подтвердил Краснов. — У меня давно созревала идея предоставить их в распоряжение госпиталей.

— Надо проработать этот вопрос с Главмедупром, — заявил Верховный и повернулся к стоящему позади чиновнику в преклонных летах, тот кивнул и стал быстро что-то писать в блокноте. — И каковы, Пётр Викторович… э-э… Как бы это выразиться?… Какова 'пропускная мощность' этих УбээРов?

'Странное словосочетание', — подметил Краснов. Может быть, в Ольшанском невольно проклюнулось заводское прошлое?

— Каждый сеанс регенерации является единовременным и непрерывным, — стал отвечать Краснов. — Скажем, отращивание конечности занимает от десяти до пятнадцати корабельных суток, по сути тех же темискирских суток. То есть, один УБээР способен за месяц пропускать по двенадцать-восемнадцать человек. Сроки реабилитации, прошу прощения, это уже уровень местной медицины. Но как правило, после сеанса человек возвращается в строй за месяц. Если брать восстановление внутренних органов, излечение последствий баратравм, ожогов кожного покрова и прочее, то сеанс занимает три-четыре дня. Как не трудно подсчитать, за месяц выходит примерно сорок-шестьдесят человек. Конечно, это капля в море, но чем богаты, как говорится…

— Да пусть и капля! — перебил канцлер. — Но скольким мы сможем помочь! Низкий поклон вам и вашим коллегам, Пётр Викторович…

— Не стоит, Юрий Васильевич, — Краснов неожиданно для себя смутился, — это наш долг даже не как союзников и друзей… Это долг человека.

— Остаётся решить как эти УБээРы переправить вниз и в каком госпитале их разместить, — сказал Верховный. — Сперва, думаю, непременно надо будет организовать ответственную медицинскую комиссию, отобрать кадры для будущего персонала. Решить вопрос с загруженностью блоков.

— Два УБээРа, — предложил Краснов, — можно нацелить на увечных, оставшийся на восстановление комиссованных или непригодных к строевой службе.

— Что ж, можно и так, — согласился Ольшанский. — А на каком принципе работает УБээР? И много ли потребляет энергии? Это я к чему, Пётр Викторович, это я к тому, что не столкнёмся ли мы потом с проблемой энергоголодания?

— Об энергообеспечении беспокоиться не стоит, — заверил Краснов. — Блок питания УБээРа, с учётом максимальной расчётной нагрузки, потребляет энергии, по меркам вашей планеты, очень мало. На борту корабля имеются запасные зарядные батареи, которыми можно будет заменить разрядившиеся. Те, в свою очередь, будут отправляться обратно на корабль для восстановления. Увы, но приспособить зарядку батарей на месте, это, боюсь, пока что неразрешимый технический вопрос. Что же касается принципа работы УБээРа, о нём вам расскажет госпожа Вировец.

Краснов кивнул ей, и прежде чем она начала, спросил у Острецова:

— Вы позволите, Ростислав Сергеевич, задействовать вашего ротмистра в качестве естествоиспытателя?

Острецов переглянулся с Хромовым, мол, нет ли у начальника возражений и коротко кивнул.

Получив одобрения, а иного Краснов и не ждал, он взял за локоть Мелёхина и, подводя того к активированной капсуле, распорядился:

— Разденьтесь, сударь, до трусов. А дальше Хельга вам объяснит как ложиться и куда девать руки-ноги.

Потом глянул на Вировец и бросил:

— Начинай.

Глава 2

В родном Старграде ротмистр Муранов не бывал больше года. Как-то всё служба не отпускала. И вот получил, наконец, две недели давно заслуженного отпуска и приехал домой к престарелой матери, жившей в опустевшей четырёхкомнатной квартирке. Трудно ей было одной, дочери замуж повыскакивали и поразъезжались кто куда, а единственный сын на фронте. Трудно и одиноко. Поэтому весь первый день ротмистр посвятил матери, а набраться свежих впечатлений о родном городе решил потом. А куда спешить?

На второй день, когда он давно отвыкший от домашней пищи уже доедал с любовью вылепленные матерью пельмени, в дверь позвонили. На пороге появился раскрасневшийся от мороза жандарм срочной службы.

— Здравствуйте, сударыня, — поприветствовал тот. — Не скажите, здесь ли проживает ротмистр Муранов? Я должен передать ему пакет.

— Проходите, молодой человек, проходите, — пригласила мать. — Сейчас позову.

Муранов отодвинул опустевшую тарелку, протер салфеткой губы, попутно размышляя, за каким чёртом кому-то понадобилось присылать по его душу вестового. Неужели срочно отзывают? Всё может быть. Однако быстро реагируют, если так. Вчера только на учёт встал.

Он вышел в прихожую в чём был по-домашнему: в тапках на босу ногу, в майке и старых давно не модных брюках. Вестовой поначалу замялся, не ожидал всё-таки увидеть ротмистра в таком виде. Потом козырнул и, протягивая пакет, представился:

— Старградского территориального батальона жандарм Степанищев! — парнем он оказался здоровенным, что не удивительно — других в жандармы не брали.

— Проходи-ка, братец, на кухню, — кивнул Муранов, беря пакет. — Подождёшь меня там. Погреешься.

— Благодарствую, господин ротмистр.

На кухне Муранов усадил вестового у самой печки, подбросил дров и достал из буфета рюмку и бутылку перцовой настойки. Вестовой тем временем жадно протянул к огню озябшие ладони, озябшие не смотря на рукавицы, которые он успел стянуть.

— На вот для сугреву, — протянул рюмку Муранов. — А потом чайку попьёшь, чтоб как проберёт, сразу горяченьким… И шапку сними, не в конюшне…

— Благодарствую.

С пакетом подмышкой, Муранов вышел.

Мать с радостью согласилась приготовить гостю чай и даже вареньем попотчевать. Но невысказанная тревога в её глазах не укрылась от сына. Муранов только покачал головой, мол, ничего страшного.

Вскрыв пакет, он внимательно прочитал содержимое. Слава Богу, его не отзывали из отпуска. Но послание интриговало загадочностью. Что за игры, чёрт подери? На кой хрен ему являться в кабинет?14 административного корпуса следственной тюрьмы? Какой интерес к нему имеют территориалы? Он особист, контрразведчик. Даже если бы вызвали в расположение полевого батальона, расквартированного в городе, это ещё можно было бы понять. Да и то, какое отношение имеет он, особист, к местным делам? У него другие заботы.

Продолжая теряться в догадках, Муранов одевался в повседневку, что пылилась в шкафу с довоенного времени. Приколол на китель 'Георгия' 4-й степени за взятый и удержанный ДОТ — свою первую за всю войну награду. И окунувшись в воспоминания, извлёк новенькие, почти не разношенные яловые сапоги. Потом пристегнул к портупее ножны с саблей и кобуру.

На кухне в нос ударил запах свежей ваксы, источаемый отогревшимися у печки сапогами вестового. Парень с удовольствием присёрбывал из трёхсотграммовой чашки, ложками поглощая клубничное варенье в прикуску с песочным печеньем домашней выпечки. Когда вошёл Муранов, он машинально подскочил. Рефлексы взыграли при виде офицерского мундира, а увидав 'Георгия', подобрался, козырнул и засмущался.

'Эх, балда!' — посмеялся про себя Муранов.

— В столовой тоже так вскакиваешь?

— Никак нет, господин ротмистр!

— Сядь. Пей чай спокойно, доедай варенье. Грейся. Если есть полчасика, можешь задержаться. А я пойду.

— Когда ждать-то тебя? — спросила мать.

— Скоро, мама. Ты уж поухаживай за гостем без меня.

— Ну иди. А я послушаю, чем нынче молодёжь живёт…

На улице последнее время стоял крепкий мороз. Муранов не пожалел, что поддел кальсоны с начёсом и вшивник под китель, а под шерстенные портянки тёплые носки. Шапку он тут же натянул на уши, а то пока дойдёшь, отвалятся. И снега навалило в городе порядочно, дворники и снегоуборочные машины третий день гребутся. Хорошо хоть снежный заряд иссяк, а то пожалуй из подъезда не выйдешь. Не верится даже, что, по словам матери, несколько дней назад теплынь была.

Добираться до следственной тюрьмы было не далеко. Почти центр города, минут двадцать пешёчком по родным и знакомым улочкам. Народу на улицах почти не было. Кто ж по морозу без дела шляться станет? Спешили прохожие, спешили и проносящиеся по очищенным дорогам экипажи. Одна только ребятня в снежки играла, да тыкая рукой в высь, что-то гомонила.

Муранов скосил взгляд в свинцовое небо и увидел парящего орла. Странно, что он тут в городе забыл? Орлы в степях вокруг обитают, сюда они не забираются.

По контрасту с почти пустыми улицами, у административного корпуса тюрьмы скопилось не мало народу. Над броуновским движением людской массы стоял многоголосый, далеко разносимый при безветрии гомон. А по периметру парами прохаживались полицейские.

'И не холодно же им, — подумалось ротмистру. — Родственнички, мать их…'

Ещё до морозов, дней десять назад, по Старграду прокатились беспорядки. Началось всё с безобидного шествия, организованного какой-то партией. Незаконного шествия, потому как все политические партии вне закона. А закончилось разбитыми витринами, драками с полицией, жандармами и между собой. К счастью, обошлось без поджогов, камней и стрельбы. Может быть оттого, что манифестация была малочисленна, а может потому, что провокаторов вовремя из толпы повыдёргивали. Да оцепление похватало особо рьяных, кого потом по больницам, а кого и на пятнадцать суток в камеры — нервы успокаивать.

Сидевший в дежурке унтер вызвался проводить до означенного кабинета. Муранов постучал и, не дожидаясь 'войдите', толкнул дверь.

Из-за стола поднялся дородный поручик в расстёгнутом на все пуговицы кителе. На его физиономии промелькнула недовольная гримаса. И быстро сошла, как только он увидел кто так бесцеремонно ввалился в кабинет.

— Муранов, — буркнул ротмистр, осматриваясь.

Здесь было тепло, нет даже жарко. На краю секретера, среди вороха бумаг гудел вентилятор. Заметный контраст, когда только с мороза.

— Шилов, — представился хозяин кабинета, протягивая руку.

Муранов её пожал, стянул шапку и плюхнулся на свободный стул.

— Ну-с, поручик, по какому поводу вы меня выдернули?

— Вы разденьтесь, ротмистр, — предложил Шилов. — Тут у нас хорошо топят.

Муранов хмыкнул и прошёл к вешалке у входной двери. Сняв шинель, заметил брошенный на него удивлённый взгляд. Всё-таки жандарм с боевой наградой, да к тому же с военным орденом, как издавна называли 'Святого Георгия', — большая редкость.

— Итак, поручик, для чего я здесь?

— Вы ротмистр Муранов Евгений Евгеньевич, начальник особого отдела седьмого егерского вольногорского полка? — решил уточнить Шилов.

— Ближе к делу, — кивнул Муранов.

— Ну, ближе, так ближе… Вам знаком некто Масканин Максим Еремеевич?

— Во, блин… — вырвалось у Муранова, не готового к такому повороту. — Знаком лично. Он тут у вас что ли?

— У нас. Если это он, конечно. Поэтому-то я вас и пригласил, чтобы удостоверить его личность.

— Не понял. Он без документов?

— Мало того, он ещё и в штатском.

— Чудны дела твои, Господи… Как он у вас оказался? И как давно?

— Арестован во время беспорядков. Десятые сутки у нас кукует. В общей камере.

— Т-а-ак… — Муранов поджал губы, мало того что Масканин влип как последний идиот, так и здесь, у территориалов, бардак. — Что за чёрт? Какая, к едрене фене, общая камера? Он же офицер. Его положено на офицерскую гауптвахту.

— Вот-вот, ротмистр, — Шилов изобразил виноватый вид. — А мы почём знали? Брали его в штатском, без документов. Когда принимали, поток такой был, что только ФИО и год рождения спросили. Вчера только до него руки дошли. Привели его ко мне, а он и выложил кто он. Ну пока я запрос пробил, пока ответ пришёл из особого отдела дивизии. В чём-то даже удачно, что вы вчера в город прибыли. А то куковал бы он у нас и дальше, пока из комендатуры кого-нибудь из вашего полка не прислали, из тех, кто проездом в городе.

— Он раньше не пробовал вам рассказать?

— Да хрен его знает. В камерах что ни день, то десяток сказочников. Ежели всех слушать…

— Ну что ж, показывайте его. И вот что… Если это он, оставьте нас поговорить наедине.

— Разумеется. Идёмте. Можете не одеваться, мы отсюда прямиком в тюремный блок попадём.

Шаркающей тяжелой поступью окованных сапог в тюремный коридор вошёл грузный жандарм. И неторопливо направился к стальной, густо покрытой ржавчиной двери, на которой 'красовался' выцветший и облупленный номер '40/3'. Остановился и машинально поправил ножны кавалерийской шашки, затем пристёгнутую к портупее нагайку. Раскрыл кобуру, достал из поясного кармана связку ключей, выбрал нужный и вставил в широкую скважину. Но сперва отодвинул створку смотрового окошечка и внимательно оглядел переполненную камеру. Увиденным он остался доволен и трижды провернул ключ.

Массивная дверь открылась с противным скрипом. В желчную угрюмую физиономию жандарма пахнуло тёплой вонью немытых тел, табачного дыма и пыли. На вонь служитель правопорядка внимания не обратил, но глаза его, воспалённые от частого недосыпания, увлажнились.

— А, чтоб тя по лбу! — пробурчал он, протирая веки платком. — Масканин, на выход… Кто тут из вас Масканиным будет?

В дальнем конце камеры началось шевеление. С койки под самой оконной решёткой поднялся молодой крепкий парень. С отросшей щетиной и фингалом под правым глазом, да с улыбочкой, показавшейся жандарму придурковатой. Впрочем, придурками он считал всех обитателей камер в этом крыле. И не поймёшь, то ли радуется этот придурок, то ли ухмыляется, замышляя недоброе. Одежда у арестованного была мятой и грязной, что однако не помешало ему продефилировать к выходу с таким видом, будто он прямо сейчас собирался на званный приём куда-нибудь в посольство.

— А ему с вещами или без? — поинтересовался откуда-то справа хмырь с оплывшей мордой, очковым эффектом и разбитыми губами.

Сидевший рядом с хмырём кореш, как близнец похожий на него из-за тех же отметин на физиономии, заинтересованно кивнул, уставившись на жандарма унылым взглядом мутных глаз.

— А твоё что за дело, рыло собачье? — бросил жандарм и отступил в сторону, выпуская Масканина. И теперь уже обращаясь к нему, просипел привычное: — Лицом к стене, руки за голову.

Не было б здесь правонарушителей, а одни преступнички, жандарм и про наручники не забыл бы. Надел бы их, прежде чем из камеры выпустить. А так… админарест он и есть админарест.

Дверь встала на место всё с тем же режущим слух скрипом. Ключ трижды провернулся и был упрятан обратно в карман.

— Ты позубоскалься мне ещё, позубоскалься, — выплеснул недовольство жандарм. — Пошли, тудыть тя по лбу. А то лыбится он мне тут, что ни день. Мало тебе в камере досталось?

Масканину стало смешно. В принципе, плевать что он там себе думает.

Тюремщик не знал, что подконвойный был доставлен уже с синяком. Беспорядки случились не в его смену, да и если бы в его, разве всех упомнишь? В одном только этом блоке десятки задержанных. Ну а те два хмыря, что интересовались 'с вещами или без', то бишь навсегда или на допрос, ещё в первую после беспорядков ночь попытались установить свой порядок в камере. Эти, так сказать, старожилы, второй месяц находившиеся под следствием за уличные грабежи, возомнили себя хозяевами. И вдруг неожиданно оказались в роли манекенов, до утра пребывая в отключке после вступления в 'полемику' Масканина.

— Стой, — скомандовал жандарм, — лицом к стене, руки за голову.

Преграждавшая выход решётчатая дверь из толстых прутьев открылась с неизменным в этих стенах противным скрипом. Жандарм рукой показал на проход, повторил традиционные слова и затворил дверь.

— Направо… Прямо… Стой.

Перед Масканиным отворилась стандартная дверь камеры, только номера на ней не было. Он вошёл, за спиной лязгнул запираемый замок.

Окошка в камере не было, хорошо хоть вентиляционное отверстие в потолке имелось. Царившая здесь полутьма плавно сгущалась по мере удаления от двери. В центре стоял неказистый деревянный стол, по обе от него стороны два одинаковых стула. Плюс выключенная настольная лампа. Вот и вся обстановка.

Масканин прошёлся взад-вперёд, да и уселся на стул. Интересно, якобы на допрос привели? В одиночестве здесь до утра продержат? Слыхал он про такие фокусы. Но нет, вскоре он понял, что за ним наблюдают через смотровое окошко. Ну что же, пускай рассматривают, плевать ему было на это.

Дверь отворилась. В камеру вошёл… Максим невольно вскочил от неожиданности. Вот уж кого не ожидал увидеть, так это Муранова.

— Садись, горемыка… — в интонации особиста прозвучала ирония.

Ротмистр ощерился, прошёл к столу и врубил лампу.

— Ну что, 'герой'? — протянул он руку. — Не герой, а геморрой…

— Я тоже рад тебя видеть, — Масканин ответил на рукопожатие. — Неужто специально за мной явился?

— Ага, размечтался… В отпуске я… Ну давай, колись как тебя взяли. Кое-что мне уже нашептали, теперь вот хочу тебя послушать. А сперва начни-ка мне с двух вопросов. Первый: где твои документы? Второй: ты почему в штатское вырядился? Офицер русской армии, называется.

— Лады… Документы мои в мастерской у портного. Я их просто забыл, когда пошёл на часик-другой прогуляться. Форма там же.

— На часик-другой? — Муранов усмехнулся. — Слушай, ты мне прям Колбаскина напоминаешь. Тот тоже как-то жене сказал, что за хлебом пошёл. А вернулся через месяц. Только он по блядям бегал, а ты тут отдыхаешь.

Сравнение с Колбаскиным Масканину не понравилось. Ещё по срочной службе он помнил того капитана из четырнадцатой роты. О его похождениях весь полк анекдоты слагал. А погиб Колбаскин во второй месяц войны под Героной. Но откуда, чёрт возьми, о нём знает особист? В полку-то ротмистр не так чтоб давно.

Муранов прикурил, повертел зажигалку и изрёк:

— Мне из тебя по капле вытягивать? Почему в Старграде застрял? Зачем к тому портному пошёл? Давай как на исповеди.

На исповеди Масканин никогда не был, да и церковь только в детстве посещал, когда отец с собой брал.

— Сюда в Старград я на попутке добрался… Слякоть была, вымазался весь как… в общем, с ног до головы. Сперва на вокзал сунулся, расписание на Вольногорск узнать. Но какое там к чёрту расписание… Ближайший состав на следующее утро обещали. Всё из-за эшелонов, что на фронт идут. Им-то — зелёная дорога… Ну и пошёл я по городу бродить, искать где бы себя в порядок привести. Постираться, побриться, пожрать. И набрёл на портного. Прикинул, а почему бы и нет? И зашёл в мастерскую. Деньги у меня с собой были, боевые и отпускные как раз получил… В общем, решил я у портного повседневку заказать, а то её у меня совсем нет. Мастер меня помучил с полчасика где-то… и заверил, что к вечеру будет готово. Деньги взял наперёд. Потом предложил костюм этот купить, ну я и согласился. Тем более что дочь его вызвалась полевуху простирнуть. Не ходить же мне как свинье по городу?

— Понятно, — сказал Муранов, затягиваясь. Потом поискал в незапертых выдвижных ящичках пепельницу. Не нашёл и стряхнул пепел на пол. — Ну а дальше?

— А дальше… А дальше я из столовки вышел. Погулять просто. Тут толпа какая-то, транспаранты, флажки. Мне они по боку были, просто по пути пошёл.

— Ты башкой-то своей думал? Нашёл с кем по пути ходить. Тоже мне статист. Хотя… — Муранов выпустил дым. — Хотя, может оно и к лучшему, что ты там оказался. Напели мне про твои подвиги…

— Слушай, ротмистр, — устало произнёс Масканин, — ты мне лучше скажи, когда меня выпустят. Я, блин, устал здесь торчать. Ещё посижу чуток и порешу полкамеры.

— Не пыхти… Выпустят. Сегодня. Претензии к тебе только формальные, да и то… А имел бы при себе удостоверение, может только сутками гауптвахты отделался.

— Даже так?

— Удивлён? А я нет. Кто громилу того остановил, у? То-то. Ты ведь кровопролитие пресёк.

Масканину вспомнился тот самый громила — долговязый, в чёрном потёртом тулупе. У которого вовремя 'Сичкарь' заметил. И отобрал.

— Помнишь того выродка? — спросил Муранов.

— Помню, — Масканин невесело усмехнулся. Ещё бы ему не помнить того провокатора. В толпе он громче всех орал. Яростно так орал, словно толпу накачивал. Лозунги всякие бредовые. А слева-справа подхватывали. Да с ненавистью рожи кривили. Всюду 'малиновые палачи!' неслось. А потом ствол вытащил и давай целиться в конных жандармов. — У меня в голове словно щёлкнуло, как представил, какая каша может завариться из-за этой суки…

— Всё правильно. Вот и я представляю, как среагировали бы сорокалетние мужики — отцы семейств… когда их из толпы расстреливать бы начали. Тут бы одними нагайками не обошлось. В дело пошли бы шашки. Так что… так что за одно то, что ты обезвредил того мудака, тебе, Макс, огромное спасибо. Главное, кровь не пролилась. Да, это главное… Заодно, ты жандарма спас. Не дал его затоптать, когда паника и давка начались… Но вот ответь-ка мне, мой друг любезный, какого рожна ты полез в драку потом?

Масканин криво ухмыльнулся.

— А нехер газ было пускать. Дышать трудно, из глаз слёзы вышибает, а тут нагайкой по спине перетянули… До сих пор, гад, болит… Ну я и вмазал. Потом второму, потом ещё кому-то…

— А то, что их целый взвод был — это так, пустяк?

Масканин развёл руками. Муранов покачал головой и сказал:

— Скажи спасибо, что вахмистр тебя оттащил. Он тебя в лицо запомнил. Да не полезь ты в драку, тебя вообще не задержали бы.

Наступила пауза. Ротмистр не спеша попыхивал сигаретой, а Масканин потупил глаза. Он застыл. В голове стало пусто. Ни одной эмоции не обозначилось на его лице, только глаза — в них будто жизнь потухла.

— Жалеешь? — спросил Муранов.

Жалел ли Максим? Разве можно десять потерянных суток отпуска обозначить одной жалостью? Или самой желчной досадой? Эти десять суток он мог провести дома в семье. Десять суток как десять лет жизни. Бездарно потерянного времени не вернёшь и пенять на кого-то глупо. Да и не в привычке Максима было обвинять кого бы то ни было в своих невзгодах. А в груди у него всё клокотало.

— Все твои беды от тебя самого происходят, — заметил Муранов, растирая по полу окурок.

— Тоже мне новость.

— Мда… Всё-то ты понимаешь, Масканин, но упорно продолжаешь без мыла в жопу лезть…

— Я сам себе мыло.

Муранов хмыкнул, растянул губы в деревянной улыбке и выдал с поддёвкой:

— Уж это точно!.. Ты сейчас в интересном положеньеце находишься. По одной линии тебя к награде представляют, по другой дело возбудили. Хорошо, если вечным поручиком будешь.

— Я уже был вечным прапором.

— Ну что ты будешь делать… — досадливо сказал ротмистр. — Не смогу же я вечно с тобой сюсюкаться. Ну всё с тобой не так. В званиях растёшь, а наград лишают. Обычно наоборот. Со складом тем я едва расхлебался, теперь вот это… Тот майор на тебя такую вонючку накатал… — Муранов поморщился от собственных слов, подозревая, что употреблению жаргонных словечек тюремные стены поспособствовали. — Н-да…

— Да пусть эта крыса радуется, что жив остался!

— Дур-рак ты, Масканин! Думаешь, в то что камень ты бросил, кто-то верит? Нет. Просто удобно это для прокурорских. Они на тех водил надавили. Так что правду знают. Но она им ни к чему. Там такая фигня творилась… В общем, две статьи тебе за майора шьют.

— Тогда почему я ещё гуляю? — Масканин тут же усмехнулся, сообразив, что ляпнул не то.

Но Муранов не захотел обращать на это внимание.

— Потому что прокурорам укорот дали. Мальцев даже резолюцию поставил, мол, нечего всякой ерундой заниматься… — тут Муранов заметил, что названная им фамилия ничего поручику не говорит. — Мальцев — это прокурор нашей армии. Сам Дед за тебя ввязался. А он теперь на полк встал, если ты не в курсе. Короче, суд офицерской чести тебя ждёт.

— Суда я не боюсь. Я делал, что должен был.

— А кто спорит? Но не надо было интенданта вырубать.

Надо — не надо, для Масканина это не имело значения, так как прошлое всегда остаётся прошлым и изменению не подлежит. Что толку сейчас думать: 'а что было бы если бы'? Он задумался о комбате, верней теперь уже командире полка. Аршеневский решил его прикрыть? Выходит, решил. Впрочем, зная Деда, это не удивляло. Если Аршеневский может что-то сделать, то он делает. А с полковниками в русской армии никакой прокурор не поспорит, тем более с Дедом. И назначать суд офицерской чести — это прерогатива командира части. Максим же за собой вины не чувствовал и суда не боялся.

— Слушай, ротмистр, — к Масканину пришла неожиданная мысль, — раз уж меня выпускают, ты мне какого-нибудь грима не можешь достать? Неохота по форме да с фонарём разгуливать.

— Хорошо. Я спрошу у здешних… хм, 'коллег'. Кстати, о том, что ты здесь, тебе домой телеграммой сообщили. Вчера ещё. Вроде брат твой должен приехать, твою личность подтверждать. А посему, рекомендую задержаться.

— Нет уж, — Максим усмехнулся. — Я как-нибудь лучше снаружи…

— Ну как знаешь, — Муранов направился к двери и вдруг остановившись, спросил: — Ты в курсе, что дивизию под Белоградье перебрасывают?

— Да, я знаю. Кстати, Белоградье… Это же Невигерский фронт?

— Да. В октябре ещё стык фронтов был, но потом как мы на Монберг попёрли… В общем так, догуляешь, дуй в Белоградье, там уже сейчас временный пункт дислокации.

Толкнув дверь, Муранов обернулся и бросил: 'Щас я, подожди'.

Отсутствовал ротмистр минуты три, а вернулся с поручиком, который вчера мурыжил Масканина на предмет установления личности.

— Закорский! — рявкнул поручик.

В дверях нарисовался давешний конвоир.

— Слушаю!

— Закорский, проводи этого господина к моему кабинету. И скажи там по пути, пусть его вещички приготовят.

— Слушаюсь! — конвоир строго зыркнул на Масканина. — А ну, идём, паря!

Когда они удалились, Муранов и поручик расселись у стола.

— Что скажите, ротмистр?

— Дерьмо… — Муранов протянул портсигар, угощая, но территориал отказался. То ли не курящий, то ли сигареты ротмистра были для него 'худые'. 'Ну и хрен с тобой', решил Муранов, подкуривая. — Всё дерьмо, поручик…

— Я так и думал, что он не наш клиент, — по-своему понял слова собеседника поручик.

— У?

— Масканин этот, говорю, слава Богу, не идеалист долбанный.

Ротмистр не был согласен с этим утверждением, но промолчал, предпочтя рассматривать расползающийся дым.

— Беда от этих идеалистов, — продолжил умничать поручик. — Все беды от них. Одни идеалисты создают утопические концепции… Потом другие идеалисты, как правило восторженные мальчики, начитавшиеся модных книжек, пытаются в меру своего разумения воплотить эти утопии в жизнь. Но мальчики взрослеют и становятся фанатиками.

— И шагают по трупам. Ради прекрасных и благородных идей, — продолжил мысль Муранов. — Кстати, и девочки тоже.

— Бог ты мой… — выдохнул поручик. — Сколько же ещё история будет повторяться?

В сопровождении теперь уже бывшего конвоира Масканин получил изъятые при оформлении деньги. Не так и мало, около двухсот рублей — всё что накопилось за последние месяцы. А ведь и сестрам отсылал изрядно. Там же в окошке ему выдали сложенный тюком плащ, часы, кой-какую мелочёвку и 'Сичкарь'. Пистолет он получил в госпитале, там этого бесхозного добра навалом, там же Максим выменял ППК всего за двадцать пачек сигарет. Пистолет-пулемёт, доставшийся вольнонаёмному каптенармусу после смерти прежнего владельца, валялся у него в загашнике, а Масканину, как не курящему, не нужны были сигареты. Раз положены сигареты по пайку, брал. Когда раздаривал их, а когда и менял на что-нибудь. ППК и бебут, вместе с полевухой, он оставил под присмотром портного.

Приятная весть настигла Максима, когда он уже собирался покинуть казённые стены. Приехал вызванный телеграммой брат и подался в полицейскую префектуру. Там ему и сказали ждать.

Из здания следственной тюрьмы Масканин вышел с чувством лёгкости и душевного подъёма. Брата он давненько не видал, соскучился. Кроме того, приятно всё-таки подышать свежим морозным воздухом после спёртого смрада камеры. Вот и здесь на юге зима наступила. До нового года рукой подать… Максим вдруг поразился пришедшим мыслям. На душе по прежнему словно каменюка тяжёлая, две трети отпуска — псу под хвост. Сам арест его нисколько не угнетал, как не крути, а душная камера в сравнении с промёрзшей землянкой — курорт. Но однако же и предновогоднее настроение появилось. Странно даже, два предыдущих декабря он ни о чём подобном не думал. Не до праздников было. А теперь вот накатило. Как говорится, жизнь продолжается.

Следственная тюрьма впрямую примыкала к префектуре полиции, всего минуту-другую пройтись. Однако очень скоро Масканин понял, что пробраться к префектуре будет сложно. Никогда ещё он не видел в таком количестве правоблюстителей. На краю проспекта разгружались грузовики, десятки жандармов выстраивались в шеренги повзводно. Территориалы, судя по форме. Да ещё толпа просителей и родни у самой тюрьмы, плюс вездесущие репортёры. Неужели последствия беспорядков до сих пор резонируют? На улицах полно конных патрулей, от малиновых околышей жандармов в глазах рябит. Префектура располагалась в центральном районе Старграда и если уж здесь так много малиновых, то на окраинах их должно быть ещё больше. Похоже, власти опасались рецидива прошлой декады, поэтому в город продолжали стягиваться дополнительные силы.

Масканин остановился у ступеней парадного входа. Минут пять подождал, сам не зная чего. Потом сплюнул и поднял воротник плаща. Холодно и ветряно, а одет он не по-зимнему. Руки и шея уже начали подмерзать. Сейчас бы шерстяной шарф и рукавицы…

Народу и здесь хватало. С трудом протиснувшись, он был остановлен у закрытых дверей. В здание никого не впускали кроме репортёров и редких счастливчиков из толпы. И как теперь искать брата? Впрочем, он мог и на улице быть. Масканин огляделся, особо не надеясь на удачу. Так и есть, сплошь незнакомые, чем-то озабоченные лица, многоголосый гомон и скрытое раздражение. Этак постоишь здесь и вся радость от предстоящей встречи испарится. А вдруг брата и здесь нет? Вдруг он ушёл, спеша по каким-то своим делам? Досадно будет, если так и окажется. С лета не виделись. Или с мая? Но впрочем, какие у него дела, если он специально по телеграмме приехал?

Что толку стоять и ждать неизвестно чего? Масканин развернулся и побрёл сквозь толпу.

— Максим!! — услышал он, когда вышел на перекрёсток.

Он обернулся. По ту сторону проспекта у двухэтажного особняка стоял белый ирбис, в холостую урча мотором. Из-за машины, махая рукой, показался брат, на ходу запахивая длиннополую шубу.

Движение по проспекту в этот час было редким, должно быть из-за суматохи царящей в городе, а может из-за ударившего мороза и выпавшего снега. В Старграде снег всегда был проблемой, всегда почему-то не хватало снегоуборщиков, чем охотно пользовались извозчики, ведь лошадь и сани автомобилям не чета. Максим поспешил через дорогу, лишь раз пропустив едва ползущий грузовичок.

— Ну что, хулиган, отвёл душу? — шутливо-строгим тоном спросил брат, разнимая объятья.

— Здравствуй, Вовка! — выдохнул Максим, словно не заметив вопроса.

— Опять на подвиги потянуло? Нельзя тебе одному без присмотра. Нельзя. Это ж надо, в кутузку загреметь! Погоди, это ещё отец не знает, ужо вставит тебе ума-разума, коли Бог своим обделил…

— Ты как добрался? Трассу от снега очистили?

— Да ты меня не слушаешь совсем! — брат старался напустить на себя строгости, но не смог и разулыбался.

Не мог он сейчас наставлять на путь истинный Максима, а злиться на него вообще не умел. Восемь лет разницы между ними и с детства Владимир опекал брата, многое ему прощая или втолковывая мудрости от собственных набитых шишек. Вот и сейчас он видел перед собой не взрослого мужчину и боевого офицера, а всё того же маленького Максимку.

— И всё же, Вовка, как ты так удачно в Старград попал?

— Удачно! — фыркнул брат. — Встречать тебя у тюрьмы — это удачно? Ты это… Не сердись, но телеграмма застала меня перед самым отъездом…

— Хочешь сказать, по делам приехал?

— Да. Так уж совпало, прости…

— А отложить дела нельзя? До вечера хотя бы.

— Давай в машину, — скомандовал брат вместо ответа. — Нечего стоять носы морозить.

В салоне было тепло. Максим тут же подставил озябшие руки под исходивший от печки тёплый сухой воздух, крякнул от удовольствия и поинтересовался:

— Отец, говоришь, не знает?

— Пока да… — Владимир поудобней пристроил ножной протез, пристёгнутый к ампутированной по колено ноге. Проверил, нормально ли попадает на педаль обутая в ботинок искусственная стопа. И тронулся, плавно набирая скорость. — Хоть я и припрятал телеграмму, но это не надолго. Скоро узнает. Я на въезде в город в ресторанчик заскочил. Всю ночь ехал, передохнуть хотел, ну и перекусить заодно. Так вот, у мальчишки-разносчика 'Старградские ведомости' купил. Полистывал я газетку, почитывал, завтрака дожидаясь, и вдруг вижу свою фамилию. А инициалы твои. Это в ведомостях на последней странице списки всех задержанных напечатали.

— Значит, ты не завтракал…

— Тьфу ты! Лучше подумай, что отцу скажешь, когда он обо всём узнает.

— Так зачем его расстраивать? Ему пока объяснишь что-нибудь, такого наслушаешься…

— Отца, конечно, можно не посвящать. Да только ты забыл, что он 'Старградские ведомости' выписывает.

— Ладно, переживу как-нибудь. Ты лучше о себе расскажи. Как жонка, как наследники?

— Замечательно. Приедешь, увидишь…

— А дома как? Митька с Иркой? Как Надюха? — спросил Максим про младших сестёр и брата.

— Всё по-старому, Макс, всё по-старому, — Владимир свернул с проспекта и сбавил скорость. Впереди показалась кавалькада. — Иринка по стопам Надьки решила пойти, в медицинский готовится. Митька всё также по горам носится. Кажется, он служить надумал. В горных егерях.

— Давно пора.

— Ты не понял. Он о военной карьере мечтает.

— И что?

— Что значит: 'и что'? С его-то успехами в точных науках? Да с его мозгами…

— Эх, любишь ты за всех решать. Митька не малец давно, шестнадцать на носу… Слушай, что там с Надькой? Я писем давно от неё не получал. Деньги отсылаю, а не знаю… Она адрес не сменила?

— Тебе что, никто не сообщил? Хотя, да… думали вот раз ты написал: из госпиталя прямиком домой… В общем, поссорилась она со всеми. В смысле, со мной и отцом. Стукнуло ей, видишь ли, на фронт. Можно подумать, в Вольногорске у неё работы нет. Её из больницы тоже отпускать не хотели, врачей не хватает. Так она что отчебучила? Главврачу надерзила.

— Понятно, — сказал Максим, рассматривая дневную иллюминацию магазинных вывесок. — Раз с вами поссорилась, значит не блажь. И в больнице мосты сожгла.

— Замнём. Тебя куда подбросить, на вокзал?

— Нет. На Шелкопрядную. Там, где фонтан, знаешь?

— Знаю, конечно. Комнату что ли снял?

— Не-а. Вещички мои в мастерской у портного остались. Забрать хочу.

Дальше ехали, болтая о мелочах. За окном проплывала нескончаемая вереница двух- трёхэтажек и заснеженные дворики.

— Может всё-таки почавкаем вместе? — не потерял надежду Максим.

— Да спешу я, пойми… Не обижайся, но во-первых, я по твоей милости полтора часа у префектуры потерял, пока протискивался со своим протезом… Во-вторых, встречу назначил не я, а мне. В 'Айсберг' опаздывать, сам понимаешь…

Максим кивнул. Брат нисколько не изменился, дела для него превыше всего. 'Айсбергом' в Старграде называли шестиэтажную несимметричную высотку, выкрашенную в чистейший белый цвет. В шестиэтажке этой размещалось представительство купеческой гильдии. Купцы — люди серьёзные, пунктуальность почитают за добродетель. Да, брат нисколечко не изменился. Может так и надо? Осуждать Владимира, а тем паче обижаться на него — глупо. Ведь он наследник, с виноградниками управляется, заводиком с недавних пор без вмешательств отца руководит. Прирождённый винодел. Максим не знал даже, что бы делал, доведись родиться ему, а не Владимиру первым. Тяги к семейному делу он не ощущал никогда. Но хочешь, не хочешь, а пришлось бы управляться, так как по закону все семейные предприятия наследовались старшими сыновьями.

Когда ирбис подкатил к зданию мастерской, они крепко обнялись.

— До скорого, — сказал Максим, открывая дверцу.

— До скорого. Ты, главное, как приедешь, ни во что больше не вляпывайся.

У портного Масканин пробыл меньше часа. Успев в магазине по пути обзавестись чемоданом, сложил в него полевуху и прочие пожитки. Даже ППК в чемодан влез. Потом приоделся в новенькую повседневку и долго разглядывал себя в зеркале. Китель, брюки и шинель — всё в точь по меркам. Наконец, прикрутил звёздочки к новеньким погонам. Ну вот теперь при параде, как говорится. А то до поручика дорос, а погон ещё не носил. Остался последний штрих — тюбик с телесным гримом. Спасибо ротмистру, не подвёл.

Как оказалось, заказ мастер выполнил только позавчера, все предыдущие дни мастерская была закрыта. Во время беспорядков кто-то забросал окна камнями и портной решил переждать. Расплатившись, Максим пожелал мастеру всего наилучшего и приплатил сверху. Формой он остался доволен, вещички хозяин сберёг, отчего ж не вознаградить порядочного человека?

До железнодорожного вокзала добрался, наняв извозчика. Расплатился целковым, да спрыгнул на утоптанный тысячами ног снег, в уме подсчитывая оставшиеся деньги. Их пока хватало. Даже с лихвой. Не то что в студенчестве, когда зачастую одна мелочь в карманах. Тогда денег было катастрофически мало, не смотря на скромные запросы и периодические подработки репетиторством или ночными шабашками на станции, где всегда были рады лишним рукам на разгрузке товарняка. Конечно, можно было бы у отца попросить, он дал бы слова худого не сказав, но что-то внутри не давало Максиму просить. Потому жил, как и многие, снимая в складчину комнату, питался в столовой, да с извозчиками люто торговался.

А сейчас можно не торговаться, не любил он этого.

— Н-но, родимая! — тронулся извозчик к скоплению народа, рассчитывая на нового клиента.

Циферблат часов, висевших на углу здания вокзала, был облеплен снежками. Детвора, видать, поиграла. Масканин глянул на наручные, прикидывая, не рано ли припёрся. Скучать в ожидании поезда не хотелось.

Внутри вокзала было тепло и как всегда многолюдно. Старград — крупный ж/д узел, отсюда по всем направлениям постоянно шли составы. Потому и проезжего-переезжего народа полно.

У кассы собралась очередь. Максим пристроился за сухопарым старичком в клетчатом пальто. Импозантный тип. Не комплекцией, конечно. Внимание к нему привлекали бронебойные очки. Видимо, без них он слеп как землеройка. Когда подошла очередь, Масканин взял билет в общем вагоне, отдав за него трёшку. Место сидячее, ну да чёрт с ним, захочется спать — поспим и так. За червонец можно было б СВ взять, но смысла в этом Максим не видел.

До отправления оставалось минут двадцать. Это хорошо, не придётся долго торчать на вокзале.

В зал ожидания Максим направился через вестибюль, в центре которого стояла группка скучающих полицейских. Стояли они обособленно, потоки людей их огибали. У лестницы на второй этаж дежурили ещё несколько правоблюстителей.

Зал ожидания оказался переполнен. Длинные, сплошь забитые народом ряды сидений. Масканин неспешно прошёлся, в надежде отыскать пустующее местечко, но такового не нашлось. Невольно он прислушивался к разговорам, чаще на личные темы, но не мало болтали об отшумевших беспорядках. О погромах магазинов в центре, о том, зачем каким-то идиотам понадобилось их громить, о попытках чего-то там поджечь, о массовой драке где-то на окраине города в районе сталелитейного завода. Если верить разговорам, то беспорядки прокатились и по нескольким другим городам. А ещё судачили об утреннем происшествии на вокзале, мол, некий злоумышленник пытался подложить самодельную бомбу под локомотив. Как всегда передавались слухи и домыслы. Одни говорили, что злоумышленник был одет путейцем, другие утверждали, что он был в полицейской форме.

Максим как бы невзначай задержался, прислушавшись к истории, как брали бомбиста, а тот смог то ли застрелить, то ли ранить трёх жандармов.

По репродуктору объявили о прибытии очередного поезда. В зале поднялась суета. Масканин взял курс на освободившееся место, покинутое неопрятным мужиком, с кряхтением закинувшим за спину невероятно большой баул. Разместившись, Максим осмотрелся. Рядом расположился тот самый старичок из очереди. Он теперь читал газету, покусывая нижнюю губу, его козлиная бородка то и дело подрагивала.

— Простите, а вы не в Памфилион едете? — неожиданно обратился он, пряча очки в футляр.

— Нет, сударь. В Вольногорск.

— Жаль. Я почему-то решил, что вижу земляка… — старик близоруко прищурился и улыбнулся.

Болтать Масканину не хотелось, но он решил соблюсти приличия. И однако с чего этот господин захотел увидеть в нём земляка? Какой он ему земляк? Впрочем, он и не обязан разбираться в шевронах и эмблемах, а может без очков вообще не видит, что перед ним вольногор.

— …у нас на побережье климат теплее, — продолжал рассуждать старик, — в мехах нет никакой надобности. Всего два дня здесь в командировке провёл и успел порядком устать от холода.

— Ну что вы, сударь, зима в Старграде мягкая, — брякнул Масканин первое, что пришло в голову.

— Видимо, это дело привычки… Я прошу меня простить, может быть это совсем не моё дело, но я хотел бы узнать ваше мнение о недавних событиях. Вы, как военный, что вы думаете о социал-демократах? Это их партия устроила те шествия.

Старичок показался Максиму через чур настырным. Ну шествия, ну какие-то там социал-демократы и прочие социалисты, а Масканин причём? Не интересовала его политика. Уже давно не интересовала. Только в годы студенчества увлекался идеями усовершенствования мира, даже состоял в ячейке эсдеков. Ныне же во внутренней кухне сией партии он не разбирался, в программах прочих партий — тоже. Скучно и нудно ему от этого. Совершенно не интересно. Хорошо хоть в армии никто таких вопросов не задаёт, там тоже политика никому не нужна. Армия в этом отношении аполитична, у неё государствоохранительная функция — вот и вся армейская политика. Надо будет, и правительство свергнет, бывало уже такое в истории. Всяким партиям, кружкам и сторонникам 'модных' взглядов в ней нет места.

Максим хотел было вякнуть что-нибудь резкое, но не стал. Зачем старика обижать? Человеку интересно его мнение, не бить же за это морду. Однако газетку гражданин читал не 'Старградские известия' какие-нибудь, а 'Либеральный вестник' с бросившейся в глаза карикатурой на первой полосе. Карикатурой на нелюбимого в народе Борова — главного транспортного чиновника Новороссии. На карикатуре изображался здоровенный хряк в вицмундире, извращённо цитирующий детскую считалочку, что-то вроде: 'два запишем, пять в уме…' Да уж, фантазией художник явно не обогащён, раз фамилия Боров, значит непременно надо нарисовать жирную свинью. А ведь ударение-то правильно на второй слог ставить.

— Не знаю, что вам ответить, — Масканин вскинул руку с часами. — Я ничего о них не думаю. Наверное, вам проще следить за передачами дальновизора.

— Ах, дальновизор… — старик махнул рукой. — Помилуйте, так ведь не покажут там всего. И кроме того, не люблю я… Два канала, показывают только то, что цензура пропускает. Вот говорят, у островитян целых десять каналов или того более. Вот это я понимаю!

— Враки. Одно дело цензорам пропалывать два канала, другое — десять. Ни одна страна такого не допустит.

— Э, не скажите. Это решается увеличением штата цензоров. Но может быть вы и правы. Если две-три полуоппозиционных газеты ещё потерпят, то с дальновиденьем — никогда. — Старик взмахнул газетой. — Вот полюбуйтесь. Только и могут, что карикатурку нарисовать. И нечто невнятно-расплывчатое против Борова сварганить. И это вместо того, чтобы написать серьёзную статью про него. Обличающую статью. Недаром же его народ не любит. Обнаглел Боров, обнаглел. Мздоимец к тому же. Давно пора на каторгу. Вот скажите, отчего по-вашему Борова держат?

— Возможно, Верховный не знает.

— А, понимаю. Добрый и справедливый царь и алчное, недалёкое окружение. Старая сказка. Всё немного сложнее и проще одновременно. И в окружении Верховного есть порядочные люди, и в рядах обличителей общественных язв есть беспринципные, законченные сволочи.

'Ты часом, дядя, не из этих?' — хотелось спросить Масканину. Но не спросил, ругнулся про себя и стал думать о своём.

— …просто надо знать, как бороться и с кем бороться, — вещал старик между тем. — Все понимают, что главный раздражитель — Боров, но попробуйте его ухватить! Народ пока ещё верит Верховному, надеется на него. А напрасно. Кто он, этот Верховный, откуда? Всё скрыто…

— Вы это, Верховного не трожьте! — бесцеремонно вмешался подсевший мужичок в нахлобученной на глаза меховой шапке. — Верховный, он над всеми сверху поставлен. Чтоб оттудова, за нас всех, за народ, значит, думать. Верховный он как? Он в общем руководит, на годы вперёд зрит. А то, что где-то всякие безобразия — это ничо, руки у него, значит, до всего не дошли пока.

— Вот видите, — заметил старик, обращаясь к Масканину. — А есть ли он на самом деле, наш правитель?

— То есть как? — спросил Максим.

— Очень просто. Что такое Тайный Совет? Кто в него входит? По какому принципу в него попадают? Разве это нормально, когда высший государственный орган абсолютно не публичен? Вот канцлера взять. Кто-нибудь его видел?

— Я видел, — сказал Масканин.

— Вы видели? — в глазах старика вспыхнул интерес. — И как он? В смысле, какой он?

— Обычный человек. Пожилой, низенький. Мне ещё показалось, что у него язва.

— Язва? — отозвался мужик в шапке. — Верно от худого питания.

— Где же вам довелось его лицезреть? — поинтересовался старик.

— На полигоне во время манёвров. Нам тогда смотр устроили. Это до войны было.

— А-а, — разочаровался старик.

— А я вот думаю, — снова вмешался мужик в шапке, — Верховный Борова скоро погонит. Потом Борова посадят.

— Отчего вы так думаете? — спросил старик.

— Да как же иначе? — изумился мужик. — Я вон в Новых Мысках работал, это под Кирилловым. Автобан там строил. Потом через Унгурку мост новый возводили. Так там у нас как, вишь, до самого моста дошло, три декады без жалования вкалывали. Терпели всё. Потом ещё три. Тогда бастовать стали. Мужики, те что нетерпеливые, они сразу по домам разбрелись. Мы же остались, денежку нашу кровную требовать. И тут сам Боров примчался с жандармами. Согнали нас всех, Боров кричит: 'Скоты!' По матери кроет, а мы, значит, знай своё гнём, мол, жалование наше подавайте. Так он, Сатана такая, крикнул жандармам нас кнутовьём угостить. Ну после того я домой и подался.

— Так вот почему Межицкий в отставку подал, — задумчиво произнёс старик.

— Какой такой Межицкий? — нахмурился мужик в шапке. — Никакого Межицкого там не было. Кто он такой?

— Межицкий — бывший шеф-жандарм. Конечно, он там не был. Откуда ему там быть? Подал в отставку и поживает себе спокойненько.

Дальше Масканин слушать не мог, старик начал его раздражать. О Межицком Максим ничего не знал, но если это история — правда, то экс-шеф жандармерии отнюдь не 'поживает себе спокойненько'. На Межицкого легла тень позора, как можно после этого оставаться на своём посту и не потерять честь? Максим не понимал рассуждений старика. И эти его 'заезды' про Тайный Совет. Агитатор какой-то. Вот из-за таких граждан и происходят брожения в умах.

Самое время откланяться, но говорить что-нибудь соседу напоследок Масканин не стал. Пусть катится к чертям собачьим.

Как раз в этот момент по репродуктору возвестили о подаче поезда на Вольногорск. По пути к платформе Максим зарулил в уборную. Вскочил в свободную отдельную кабинку, быстренько справил нужду и достал 'Сичкарь'. Секунду поколебался, да загнал патрон в патронник, так — по привычке, на всякий случай. Привычка, говорят, вторая натура. А пружина, чёрт с ней…

На шестой платформе в миг образовалась толпа. Народ переминался и неосознанно жался поплотнее. Вряд ли от холода, хоть мороз постепенно крепчал, просто всем поскорее хотелось забраться в вагоны и занять места.

Когда состав остановился и первые пассажиры начали штурм вагонов, у хвоста поезда появился жандармский патруль. При виде их Масканин матюкнулся, слишком экипировка патрулей глаза мозолила. В бронниках, с ростовыми пулезащитными щитами и при автоматах. Такую экипировочку бы да на фронт! Интересно, они к боям в городе готовятся? Похоже, кто-то в верхах не на шутку струхнул, раз столько малиновых в город нагнали, да такую снарягу повыдавали.

Усталый проводник, старательно изображавший вежливую улыбку, внимательно проверил и прокомпостировал билет. По затоптанной ковровой дорожке Максим прошёл в салон, бухнулся на своё место и закрыл глаза. Теперь можно и поспать. Неудобно, конечно, спать сидя, но это сущая безделица. Бывало, и в строю спал и не падал. Максим заснул.

Он проснулся как от толчка, с чувством тревоги и смутной опасности. Не показывая виду, осмотрелся. Обзору ничто не мешало, общие вагоны не имели кубриков, всё пространство открыто. Часть пассажиров успела смениться, да и посвободнее стало. На первый взгляд, ничего необычного, если не брать в расчёт пару господ, выглядевших абсолютно спокойными на фоне остальных пассажиров, роптавших и раздражённых. Впрочем, роптали не все, кое-кто беззаботно дрых. Обособившаяся в противоположном конце вагона кучка нижних чинов, из отпускников, да староватый для своего звания подпоручик, согнувшийся во сне прямо через проход от Масканина. Хотя нет, не подпоручик, эмблемы на петлицах шинели инженерные, а раз инженерные войска, значит младший воентехник 2-го разряда. Из штатских никто не спал, дамы в возрасте шептались, барышни постреливали глазками, их кавалеры, да и просто весь разночинный народ, пялились в окна. В общем, ничего необычного…

Стоп. Взгляд Максима скользнул по добродушному господину в собачьем полушубке. Господин вежливо так, время от времени, перекидывался с соседями шутками, старался всех успокоить. Но вот такой ли он шутник и весельчак? Было в нём что-то такое, что не вписывалось в изображаемый образ. С первого взгляда всё в нём естественно, однако поднаторевший в физиогномике Масканин чувствовал фальшь. Ну не соответствовали его лёгкость и шутливость внутреннему состоянию, нет-нет да прострелит потаённая тревога.

Максим посмотрел в окно. Поезд стоял на станции какого-то маленького городка, названия отсюда видно не было. Была ночь. Станционные фонари больше освещали себя, нежели разгоняли темень. Из окна виднелась часть вокзала с однотипными на всех станциях часами. Полночь, верней чёртов получас. Максим припомнил расписание, если сейчас чёртов получас, тогда за окном должен быть Косовец — городок, где поезд обычно стоял не больше пяти минут. Но судя по всему, состав торчал здесь уж куда дольше.

Из-за угла здания появилась группа солдат во главе с офицером. Шёл он быстрым шагом, отрывисто отмахивая рукой, другой придерживал саблю. Солдат было пятеро, все с карабинами, у двоих на ремнях по кобуре. Когда процессия приблизилась к вагону вплотную, стали различимы пехотные эмблемы и нарукавные нашивки на шинелях. 1172-й запасной полк, значит не комендатура, как подумал Масканин в начале. Интересно, что им понадобилось в поезде? Если это какая-то проверка, то почему не жандармы или комендантские?

В салон офицер вошёл с пистолетом в руке, держа его впритык к поясу. Солдаты на шаг позади, с карабинами на изготовку. Противоположный выход перекрыл боец с 'Сичкарём', за ним двое с карабинами.

'Везёт мне на события', — промелькнуло в голове Масканина, когда он впотаёк расстёгивал кобуру и вытаскивал 'Сичкарь', хорошо, что по привычке ещё на вокзале Старграда дослал патрон в патронник. Одновременно с этим он оценивал офицера. Тот держал 'Сичкарь' прижатым к боку на уровне портупеи. Что ж, разумная мера предосторожности, ствол так просто не выбьешь, а выстрелить успеет. Офицер оказался в звании прапорщика, хоть и не молод совсем. Наверное, из унтеров после ускоренных офицерских курсов или из вольноопреляющихся выслужился. Заострённое лицо, цепкий взгляд, прикованный к весельчаку в собачьем полушубке.

— Далеко собрался, гад? — бросил прапорщик, пройдя в салон.

Краем глаза Масканин уловил шевеление в центре вагона. Естественно, шевеление не осталось без внимания офицера, он отвлёкся на какую-то долю секунды. Этого хватило, чтобы весельчак внезапно бросился к нему. Да так стремительно, будто не разделяло их метров пять. Сшиб офицера с ног, успев на лету выхватить свой пистолет. В этот момент в игру вступили ещё трое пассажиров.

Действуя рефлекторно, Масканин дважды выстрелил в воентехника, наставлявшего пистолет на прапорщика. Первая пуля перебила инженеру предплечье, 'Воркунов' полетел на дорожку. Вторая ударила в грудь. В тот же миг с места сорвался неприметный штатский, с лёту опрокинувший весельчака и навалившийся на него всей массой. Грохнул выстрел.

И словно вторя ему, ещё один, откуда-то сзади. Другой сообщник весельчака так и не успел пальнуть, кто-то из бойцов его опередил.

Не вставая, прапорщик извернулся и двинул ногой весельчаку в лицо. Тот обмяк. Офицер вскочил на ноги и склонился над помогшим ему штатским.

Бросившийся на помощь пассажир тяжело дышал, зажимая руками бедро, из которого фонтанчиком била кровь. Прапорщик сунул руку под отворот шинели и достал из кармана портсигар. Раскрыл его. Вместо сигарет там хранились ватные тампоны, набор тонких шприцов и жгут.

— Держитесь, — произнёс офицер, накладывая жгут. И следом воткнул шприц с обезболивающим.

— Капсула… — еле слышно прошептал раненый, разжимая окровавленный искусанный кулак. На ладони лежала желатиновая капсула. К гадалке не ходи, внутри порошковый яд. И наверное, мгновенного действия.

— Это вы ловко его, это вы молодец, — оценил прапорщик и замер, поняв, что раненый потерял сознание.

Рядом встали бойцы.

— Жив, сволочь… — изрёк солдат, обыскивавший выведенного из строя воентехника. Другой боец пялился на раненого пассажира.

— Старов, Ковалёв, — обернулся прапорщик, — берите этого господина и на вокзальный медпункт. Скажите там, пусть созвонятся с больницей и вызовут… А чёрт, отставить. Из медпункта пулей его в машину. Там за вокзалом которая ждёт. Сопроводите его прямо до госпиталя.

— Есть!

Закинув карабины за спину, солдаты аккуратно подхватили раненого. Офицер встал и ковырнул носком весельчака. Потом кивнул Масканину и начал осматривать беспамятного военинженера.

Масканин осмотрелся. Почти все пассажиры не шевелились, только трое-четверо теребили пальцами в ушах, напрасно надеясь, устранить звон. Все сидели тихо-тихо, никто даже не шептался. Как будто в вагоне никого, кроме военных не было. Хоть бы вопрос, хоть и глупый, кто-нибудь задал. Молчание.

Закончив с воентехником, прапорщик направился к третьему боевику.

— Остапенко! — рявкнул он, обыскивая карманы. — Снайпер, твою душу! Ты куда стрелял?

Масканин переключил внимание на распластанное на проходе тело с раскинутыми руками. Несостоявшийся убийца лежал лицом вниз. Рядом с правой кистью валялся старинный револьвер со взведённым курком. В дублёнке на уровне лопатки зияла дырка.

— Виноват, — ответил Остапенко, пряча в кобуру пистолет. — Он вскочил и в того гада начал целиться, а может и в вас.

— Контролёр, значит, — решил прапорщик. — Ну-ка посмотрим.

Офицер перевернул тело, расстегнул дублёнку и довольно улыбнулся.

— А-а, живой, паскуда. Бронник на тебе… Это хорошо, Остапенко, что ты в него с 'Сичкаря' шмальнул. КС этот бронник не выдержал бы.

— Вязать? — спросил другой боец, доставая из подсумка наручники.

— Ну конечно. На вокзале сдадим их кому следует.

Подождав пока боец повяжет всех, прапорщик обратился к пассажирам:

— Дамы и господа! От лица командования приношу вам извинения за причинённое беспокойство. Спасибо вам за выдержку и понимание… Поезд отправится через четверть часа. Счастливого пути.

Когда бойцы уволокли задержанных, он кивнул Масканину и жестом пригласил в тамбур.

— Спасибо, поручик, за помощь, — сказал прапорщик, когда они вышли. — Я этого воентехника липового совсем из виду выпустил.

— Рад помочь. Эти трое, кто они?

— Я толком не знаю. Может диверсы, может какие другие шпионы, хрен их разберёшь. Или двинутые на политике боевики. Нас по тревоге подняли, на десять команд разбили и сюда, на усиление комендатуре. Три команды на поезд, остальные в оцепление. В свою я одних переменных взял. Парни бывалые, скоро вместе с ними в свою часть потопаю. Не долго мне с этим шеврончиком ходить осталось.

— По-другому надо было их брать. Представить всё формальной проверкой документов, что ли. Или чего похитрее.

— Небольшая хитрость всё же была. Не моя, правда. На предыдущей станции тоже задержали стоянку. Минут на пятнадцать. Чтобы здесь не сильно насторожить. А что до меня, так я ловить шпионов не обучен. Поставили задачу, коротенький инструктаж и всё. Признаться, не ожидал, что в первом же вагоне на них нарвусь. Мне на инструктаже приметы того, что на меня бросился, сообщили. Фотокарточку в морду сунули и 'вольно, разойдись…' Эт хорошо, что у меня память фотографическая.

— А комендантские?

— Они по другим вагонам… Не знаю, как они бы сработали, но и мы не плохо, а?

— Неплохо, — согласился Максим, подумав, что не будь его в вагоне, да не кинься тот пассажир на помощь, трупов было бы не мерено. — Но всё могло повернуться по-другому. А если б заложников захватили?

Прапорщик дёрнул плечом, сплюнул на платформу и ответил:

— У меня приказ взять живыми или мёртвыми. Лучше живыми. При захвате заложников, валить всех. Никаких переговоров.

— Тяжёлый приказ, — вздохнул Масканин. — Не позавидуешь.

— Ладно, поручик, закругляюсь. Вон уже и комендатура привалила. Вагон осмотрят и езжайте с Богом. Бывай.

— Бывай, — Максим пожал руку.

***

Дом. Родной благословенный дом. Пожалуй, нет большего счастья, чем несколько дней проведённых в родных пенатах. Здесь всё дышало какой-то особенной жизнью, пробуждало детские воспоминания, наполняло сердце теплом. С детства знакомые звуки и такие же знакомые запахи. И главное, родные лица.

Даже соседи, жившие в ближних хуторах, и они казались родными. Приятно было слушать их болтовню, когда они повалили наносить визиты в дом Масканиных.

Одно только немного омрачало настроение Максима — невозможность навестить Танюшу. А ведь хотелось. Очень хотелось. Юрьев, где жила Татьяна, был волостным городом Алексеевской губернии, тратить сутки на дорогу у Максима уже не оставалось времени. Плюс, сутки на обратный путь. Вот уж застрял в Старграде…

Отец, старый ворчун, глубоко набожный и строгий, не отпускал от себя сына ни на час. И наверное, не отпустил бы ни в какой Юрьев. На третий день в воскресенье попытался затащить Максима в церковь, да и плюнул на эту бесполезную затею. Ругаться отцу не хотелось, побурчал только, что сынок весь в покойную мать вдался. И что Максимке в церковь не сходить? Причастился бы, помолился, на душе бы спокойней стало. Спорить с отцом Максим не хотел, спокойно послушал отчую проповедь и остался, как всегда, при своём. Отец ворчал не зря и его досаду можно было понять: средний сын воспринял веру матери в старых славянских богов. Поэтому никогда не молился. Староверы не молятся, они верят в свои силы — это и есть их молитва. И при этом, ни в удачу Максим не верил, ни в судьбу в распространённом её понимании. Так воспитала матушка, такие она пела колыбельные.

В последний день всё-таки вышла небольшая размолвка. Не спросив сына, отец устроил смотрины, пригласив на обед соседку с дочерью из дальнего хутора. Алёнка была девкой видной. Фигуристая, миловидная, Максим за столом не раз вспоминал, как дразнил её в детстве, а она его крапивой жалила. Обед вышел приятным, но после Максим поставил отцовскую самодеятельность ему в укор. И началось слово за слово.

— …Да будет тебе. Я ведь, тятя, не просил вмешиваться в мою личную жизнь! Не маленький, сыскал уже…

— О-хо-хо! Посмотрите вы на него! Всё сами, всё сами. Сыскал, говоришь? Куды мир котится? Раньше-то родители сговаривались, теперя, вон, сами слюбляются… Шибко загнул, сынок. Я покамест ещё твой отец. Жениться тебе пора, сынку. На той, что я одобрю. Остепениться чтоб.

— Женюсь, тятя, обязательно женюсь. Вот победим, приведу невесту и женюсь. А ты нас благословишь.

— Эт смотря, кого ты мне приведёшь. Тебе баба нужна такая, чтоб в узде держала. Не шалопутная, не рохля.

Максим улыбнулся и покачал головой.

— Ты не лыбся, — отец ожог его взглядом. — Брат-то твой, Владимир, вот с кого бы пример брал. Он не то, что ты. Он сурьёзный, обстоятельный, есть на кого дело оставить. А ты-то? Как был балбесом, так и остался.

— Эх, тятя, тятя. Ты во мне до сих пор того шестнадцатилетнего шалопая видишь. Вырос я уже.

— Вырос он! Нет, вы поглядите… Ужо я вижу. В офицера выбился, человеком стал как будто. Но за что тебя, непутёвого, в Старграде в каталажку упекли? А? Нет, сынку, каким ты был, таков ты и есть.

Отец тяжело вздохнул, помолчал и сказал задумчиво:

— Забыл, что тебе дед говаривал? Душа у тебя бедовая, так сиди и не выпячивайся. Вспомни дядек своих, как они кончили.

— Так они…

— Да! — перебил отец. — Безымянными холмиками они кончили!

— Но потом ведь разобрались. Они невиновны оказались…

— А от этого легче?! Легче, я тебя спрашиваю?! — насупившись, отец в упор уставился на сына. — Пойми, Максимка, мы — вольногоры. Наше дело, чтоб земля родила. И война. Держись за армию, сынку, не встревай никуда. Не лезь в политику. Прошу, держись за армию, раз на землице от тебя толку никакого.

Глава 3

— Сверим время, — произнёс Красевич старую формулу. — Шестнадцать ноль шесть.

Два полковника синхронно бросили взгляды на свои часы и кивнули. Оттого, что ими командует какой-то поручик, оба выглядели недовольными. Но поручик этот явился с ТАКИМИ полномочиями, что перечить ему не посмели. С разведупром лучше не шутить, тем более что на бумагах уполномоченного стояли личные подписи шефа жандармерии и Главковерха. Поэтому жандармский полковник не колебался и безоговорочно принял старшинство столичного уполномоченного. Кавалерийскому же полковнику было по большому счёту плевать в каком чине руководитель операции, очень может статься, что он и не поручик вовсе. Но гордость всё же заела. Заодно его бесило, что разрабатывать план операции пришлось коллегиально, при этом экспромтом. Слишком неожиданными оказались грянувшие события для тыловых генералов, что армейских, что жандармских. Похоже только в столице что-то вовремя узнали, раз успели в срочном порядке выслать борт с уполномоченными офицерами и взводом штурмгренадёр. 12-й вольногорский кавполк прибыл к Алексеевску скорым маршем и ждал сигнала к выступлению. Усиленные конно-пулемётными командами, два дивизиона полка трёхэскадронного состава, батарея безоткатных 45-мм пушек и две батареи зенитных тридцатисемимиллиметровок заняли исходные рубежи, обхватив город в полукольцо с юга. Под началом жандармского полковника находился территориальный батальон и два отдельных эскадрона. С северо-запада к Алексеевску в трёх часах пути спешил 20-й полк полевой жандармерии, с востока подходил 1302-й запасной стрелковый полк. Но времени их ждать не было. Время сейчас играло против правительственных сил.

Прошло около часа как Алексеевск — находившийся в глубоком тылу губернский город, был захвачен бунтовщиками. Сами себя они гордо называли Республиканской Гвардией или революционерами. Очевидно в их планах была организация в Новороссии этой самой республики путём революции. Ну что же, вот и пробил час решительных мер. Республиканцы взяли город сравнительно легко, расквартированным в Алексеевске жандармским и полицейским подразделениям было загодя приказано имитировать сопротивление и постепенно отходить из города. Что и было сделано. Только некоторые кварталы находились под рукой сил правопорядка: рабочий район химкомбината, здание тюрьмы с центральной префектурой и управление ГБ. На улицах выросли баррикады и весь час не прекращалась стрельба. Первые попытки штурма жандармы успешно отбили, правда с большими потерями. Отдельным островком в окружении революционных отрядов стало юнкерское артиллерийское училище и примыкающий к нему военный городок. Бунтовщики, рассчитывавшие захватить пушки и другие артсистемы, напоролись на меткий и плотный ружейно-пулемётный огонь юнкеров и бойцов ДОУПа. Державший радиосвязь со штабом округа начальник училища оценивал силы блокировавших его боевиков в две тысячи штыков. Юнкеров же вместе с солдатами ДОУПа оказалось около тысячи, так как все учебные батареи старших курсов находились в этот день на полевом выходе.

Зато в остальном городе уже начали проявляться новые порядки. Почтовые отделения, центральный телеграф, банки и дворец губернатора были заняты стремительно и большими силами. Мосты и перекрёстки — всюду стояли пикеты бунтовщиков. Во многих кварталах уже начались обыски, аресты и изъятия ценностей. Некоторых жителей вытаскивали из домов и квартир, загоняли в грузовики и везли на стадион. Что их там ждало никто пока не знал. Кого-то пристреливали прямо во дворах, в основном домочадцев жандармов, офицеров-отпускников и просто сильно возмущавшихся граждан. За какой-то час по городу прокатилась волна страха и оцепенения, слишком рьяно Республиканская Гвардия за чистки взялась, толком город не захватив.

Ярема Красевич огляделся. Пора. Знак: 'по машинам' и взвод штурмгренадёр начал погрузку в пятнадцатитонные 'ВежАвтоКоны', изъятые у вырезанной кавалеристами заставы революционеров на въезде в город. Главный на заставе был допрошен и вздёрнут. Сведения полученные от него пришлись весьма кстати, но грозили быстро устареть. Скоро должны были поменяться пороли и отзывы, да и смена на заставу прибыть. Жалости к революционерам вольногоры не испытывали, в глазах солдат была ненависть. Связанный и избитый начальник заставы поначалу даже попытался агитировать, потом выплёвывал зубы. Для солдат он был врагом, изменником Родины. Живым оставили только радиста, оказавшегося местным. Поваляли его на красном снегу, напомнили про семью, обещали жизнь. Взамен он должен был правильно отвечать в случае вызова по рации. Одновременно с захватом заставы спешившийся разведэскадрон по-тихому блокировал близлежащий квартал частного сектора, во избежание сюрпризов с местными активистами, буде таковые найдутся.

Грузовики оказались довольно примечательными — обвешанные тряпками с лозунгами, у кабины бело-синие флажки. Что означали эти цвета, при допросе спросить забыли. Ещё накануне взвод переоделся в обыкновенную гражданскую одежду, в основном меховые полушубки и дублёнки, а некоторые бойцы в военную форму без знаков различий. Всё как у бунтовщиков. Командовал взводом корнет Рутковский, прибывший из Светлоярска со своими орлами на транспортнике вместе с Красевичем. Вторым представителем разведупра для участия в операции был прапорщик Половняк. Кого-то из офицеров постарше у Острецова под рукой не нашлось. Слишком много дыр возникло в последние сутки, поэтому в Алексеевске была сделана ставка на силу и дерзость. Итак, план города, как и план дворца, изучен, все действия расписаны и согласованы, взаимодействие с жандармами и кавалерией как будто налажено. Красевич уселся в кабину первого грузовика. За рулём разместился замкомвзвода Рутковского вахмистр Григорьев.

— Поехали, гражданин, — скомандовал он вахмистру с ехидной ухмылкой.

Скривившись, Григорьев хмыкнул и нажал педаль газа, такое обращение поручика резануло ему слух.

'ВежАвтоКоны' остановили на первом же перекрёстке. Республиканцев здесь находилось около двух десятков. Большинство грелись у костров рядом с пирамидками винтовок. У некоторых за пояса были заткнуты гранаты — старые БЦ-4 образца восемнадцатого года в чугунной рубашке. Старые или не старые, но по прежнему смертоносные. Последний раз в русской армии они применялись в сороковых годах в войне с арагонцами. Тогда, видимо, революционеры и сделали запасы. У троих ППК на ремнях через плечо, а это уже серьёзно. К кабине подошёл старший пикета. Из-под кустистых бровей сверкнул хмурый взгляд. Красевич назвал пароль, выслушал отзыв и протянул документ, захваченный на заставе. Потом минуту терпел пока этот начальничек в поношенной шинельке и новенькой ушанке без признаков когда-либо присутствовавшей на ней кокарды внимательно их рассматривал. Бдительный попался. Рассмотрев у вахмистра трёхдневную щетину, начальник пикета дал знак своим. Дежурные бойцы перестали целиться и позакидывали винтовки на плечи. Неопрятный видок Григорьева видимо убедил, что перед ним партийные соратники. Ну ещё бы! Где это видано, чтоб в тылу военные или жандармы так выглядели?

— Куда направляетесь, гражданин? — поинтересовался начальник.

— На баррикады, гражданин. Дадим жандармам прикурить.

— Успехов, братья! — взгляд начальника потеплел.

Вахмистр тронулся, бурча под нос что-то про братьев и козлищ, за ним тронулись остальные машины.

— Дозвольте обратиться, господин поручик, — Григорьев глянул на Красевича и снова всё внимание на дорогу.

— Обращайтесь, вахмистр.

— Я смотрю на многих бандитах форма. Но это мне понятно, в армии все служили, может и дезертиры среди них. Но откудова их так много? Не могёт столько дезертиров быть! Уклонисты? Нешто побросали заводы-фабрики? Или хозяйства в сёлах?

— Кто-то — да. Но их меньшинство. Думаю, тут в основном всякие конторские пособирались. И прочая братия из идейных безработных.

— А оружия у них столько откудова?

— А вот это, вахмистр, интересует и высокие чины в столице.

По пути Красевич посматривал по сторонам, провожая глазами группки революционеров. На одном из бунтовщиков он заприметил военную форму, как и полагается, без знаков различия, но иностранного образца.

— Вон тот в не нашей форме, — тыкнул он пальцем направление.

— Старая арагонская, — просветил Григорьев. — Не знакома, господин поручик?

— Не приходилось сталкиваться.

— Трофеи. После последней арагонской на толкучках этого добра не мало было.

Колонна без проблем миновала ещё несколько пикетов, чем ближе к центру города, тем менее бдительны были проверки. Хотя один раз их долго помурыжили у въезда на забитый народом проспект. Что-то вроде митинга там организовывали, нагнав толпу из ближних домов. Вскоре машины пронеслись по мосту на Большой Моховой улице и выехали на Соборную площадь, где располагался дворец губернатора. По данным Красевича, здесь республиканцы устроили свой штаб.

В охранении вокруг дворца находилось до полусотни боевиков. Многие грелись у костров, разведённых из сломанных патронных ящиков и откуда-то вытащенной разбитой мебели. Истоптанный и грязный снег пестрел кучами всевозможного мусора, будто специально его сюда по округе собирали. У парадного входа была сооружена баррикада из мешков с песком, в центре которой расположился расчёт с пулемётом Вереснянского. Такие же баррикады должны были быть и у остальных входов. До флага, реявшего над дворцом, бунтовщики ещё не добрались, зато успели повесить на фронтоне длинный транспарант с вручную вытравленной надписью: 'Да здравствует Республика!'

Машины остановились метрах в десяти от ступеней парадного входа. Имитируя расхлябанность, солдаты начали вылазить из кузовов, закуривая, поругиваясь, кое-кто оттянулся к ближайшей аллеи до ветру.

— Вы откуда прибыли? — поинтересовался выскочивший из здания крепыш в коричневом пиджачке и с маленькими очочками на носу. — Кто у вас командир отряда?

— Это я, — выдвинулся из толпы Красевич и затараторил, не давая крепышу времени опомниться: — Николаев моя фамилия. Полчаса петляем, с пути сбились. Везде проверяют нас, проверяют. А чего проверять столько раз? Мы спешим. Там на баррикадах подкреплений ждут, а по пути и спросить-то не у кого. Мы ведь и города не знаем. Так что, проведите нас, гражданин, к кому-нибудь…

— Тихо, тихо, гражданин! — республиканец взял Красевича под руку. — Я вас к коменданту проведу, вот он и укажет куда вам. Понимаете, все в разъезде…

— Как это все?

— Ну не все, конечно. Броклов на месте. Идёмте, идёмте!

Пройдя за крепышом в здание, Красевич был остановлен начальником караула в плотной кожанке с повязкой на рукаве. Начкар потребовал документы, а крепыш засеменил к парадной лестнице. Красевича плотно обступили два боевика в шинелях. Грамотно обступили, что ж, армейская подготовка налицо. Протягивая документы: захваченный нарядный лист, липовый паспорт и такой же липовый партбилет, Ярема моментально оценил положение. Народу в зале было не много. Трое караульных дежурной смены, один в будке регистратора, четверо за столом. Четвёрка, среди них и девица неопределённого возраста, возилась с телефонами и бумагами. Телефоны оказались армейскими полевыми, провода от них шли на улицу, протянутые по земле к узлам связи и передовым позициям. Тут же в кучу были свалены пустые и полные катушки с проводом. По парадной лестнице туда-сюда пробегали типы то канцелярской, то откровенно уголовной внешности, чтобы либо скрыться за подвальной дверью под самой лестницей, либо исчезнуть наверху.

Ярема был готов атаковать в любой момент. Десантный нож в хитрых ножнах на левом предплечье, мог в миг выскользнуть в ладонь из-под широкого рукава меховой куртки, стоило лишь изогнуть руку особым образом. 'Сичкарь' с глушителем в кармане снят с предохранителя, патрон дослан в патронник.

— Номер партбилета у вас, гражданин, не того… — пробасил начкар. — В этом году вручали?

— Да, в марте, там же написано.

— А подпись самого Таранского. Странно. А кто вас в Алексеевск направил?

Десантный нож скользнул в руку и пропорол кожанку начкара, войдя по рукоять в брюхо. В ту же секунду Красевич ушёл в сторону, одновременно рубанув ножом с разворота по горлу правофлангового караульного. Ещё фонтан крови не успел выплеснуться из рассечённой шеи, а Ярема уже падал на пол вместе с начкаром. Оставшийся караульный успел отскочить на два шага и наводил на него пистолет-пулемёт. Но выстрелить не успел, дважды чихнул снабжённый глушителем 'Сичкарь', пули впились боевику в оба глаза, мгновенно вынеся заднюю часть черепа.

Лёжа на спине, Красевич застрелил выглянувшего из регистраторской будки дежурного. Из четвёрки за столом успела среагировать только девица, выхватившая из кобуры армейский 'Воркунов'. Успела она и заорать нечто невнятное, но явно матерное. Пуля Красевича оборвала крик, войдя между глаз. Остальных он перещёлкал без труда, они просто растерялись и даже оказались не вооружены. Девятым выстрелом добил начкара — на всякий случай, хотя тот даже не шевелился.

На крик отреагировали быстро. На лестнице послышался топот. Со второго этажа спешило до десятка бунтовщиков. И скорее всего, это была только первая группа.

Красевич подхватил выпавший у мёртвого караульного пистолет-пулемёт и сиганул за ближайшую колонну. Оружие оказалось арагонским 'Дыроколом' — так в Новороссии дразнили PSC M2 калибра 6,35-мм, стоявший на вооружении полиции и коронной гвардии в Великом Герцогстве. 'Дырокол' был контрабандным, ведь оружием страны-соседи между собой не торговали. Однако Яреме он был знаком, в учебном центре разведупра изучали все доступные стрелковые системы. Вот и пригодились занятия. Не сказать, что Красевич был в восторге от этой машинки, но плюсы она имела: надёжность и выбор вида огня, удобный как ручка коробчатый двухрядный магазин ёмкостью в 60 патронов. Однако хреновая эффективная дальность из-за сильного рассеивания, всего-то до ста метров. Потому и звали этот ПП 'Дыроколом', нашпиговать пространство свинцом, не заморачиваясь на меткости — наверное единственная тактика его применения. Впрочем, сейчас как раз такая ситуация.

Длинная очередь прошлась по лестнице, скосив первых боевиков. Шесть тел покатились вниз. Остальные затаились, открыв беспорядочный и бесплотный огонь.

Стрельба во дворце стала сигналом для штурмгренадёр. Успев рассредоточиться и смешаться с бунтовщиками, бойцы Рутковского положили их за считанные секунды. Разом грянули выстрелы, заработали десантные ножи и штыки. Позиции у парадного входа были очищены. Потерь не было, только один легкораненый, но оставшийся боеспособным. Чётко и слажено штурмгренадёры разобрали до поры хранившиеся в грузовиках 'Ворчуны' — своё штатное оружие. И вот уже взвод автоматчиков, забрав бесхозный пулемёт и набрав у убитых гранат, разбился на отделения. Первое, вместе с прапорщиком Половняком и вахмистром Григорьевым, пошло на помощь Красевичу. Второе и третье под руководством Рутковского поспешили очистить и перекрыть остальные входы во дворец. Это отняло несколько минут. При умелой организации боя, автоматы куда эффективней тех же ППК или карабинов, да и атаковали бунтовщиков не простые стрелковые подразделения, а штурмгренадёры — элита армии.

Первыми за спиной Красевича появились Григорьев и Половняк, за ними подтянулось всё отделение. Двое штурмгренадёр поставили захваченный пулемёт у соседней колонны, взяв под прицел дверь у лестницы. Перед операцией план дворца заучили все. И знали, что дверь ведёт в подвальные помещения.

Отделённый сержант пристроил бойца с радиостанцией в закуток, он и без приказа понимал, что беречь 'эрку' надо пуще зеницы ока.

— Сигнал, вахмистр, — распорядился Красевич.

— Слушаюсь! — Григорьев махнул радисту.

В эфир ушла короткая кодограмма. 12-й кавполк и жандармские подразделения выступили в город.

В этот момент из подвала попыталась выскочить группа боевиков. Грянула длинная, оглушающая в огромном зале без окон очередь из ПВС. Пулемёт скосил всех прямо на пороге, кому не досталось свинца сразу, получили его со второй очереди. 9-мм пули прошили деревянную дверь насквозь и положили часть революционеров второй группы. Коридорчик у ведущих вниз ступеней устлали восемь трупов, начисто погасив энтузиазм у подымавшихся им вслед.

— Будем считать, что подвал заблокирован, — произнёс Красевич, перерубая сапёрной лопаткой телефонные провода. — Ну что, вахмистр, на вас лестница. Очистить её до верхнего этажа. Дальше — согласно плана.

— Есть! — Григорьев козырнул и начал рявкать команды.

В зале он оставлял четверых: пулемётчиков, радиста и сержанта для общего руководства и охраны входа. Обвешанные подсумками с гранатными и запасными рожками, бойцы пошли на штурм лестницы.

Короткими очередями в два-три патрона солдаты заставили республиканцев оттянуться на второй этаж. Но сверху полетели гранаты — снятые с вооружения БЦ-4. Загрохотала серия взрывов, кроша и корёжа ступени, наполняя пространство чугунными осколками и чёрным дымом. К этому бойцы Григорьева были готовы. Укрывшись за лестницей и колоннами, они не понесли потерь. Но не успел расползтись мутно-чёрный дым, как вахмистр возглавил атаку. Теперь гранаты полетели вверх, и современные РОГ-2 с более мощной взрывчаткой и насечками на корпусе, и захваченные на улице старушки БЦ-4. Взрывы, короткие очереди 'Ворчунов', крики и мат. Штурмгренадёры продвигались наверх, сея вокруг смерть.

В это же время первый этаж дочищали отделения Рутковского, продвигаясь навстречу через залы и коридоры дворца. Одно отделение начало чистить подвал.

— Пора, прапорщик, — Красевич поднялся. — Начнём со второго этажа. Гранат не жалеть. Но если что — пулей ко мне.

— Есть! Но… — Половняк на секунду замялся. — Там ведь могут остаться гражданские, а мы их гранатами…

— Если кто и остался, можно заведомо записать их в число жертв. Выживут — хорошо, не выживут — на то и война. Мы армия, а не полиция.

Половняк молча кивнул. Раз уж все эти жандармы, гэбисты и прочие конторы допустили захват Алексеевска и дело дошло до войсковой операции, то воевать надо по-военному.

В расходящихся коридорах второго этажа царил настоящий погром. Иссечённые осколками и пулями стены, сорванные двери, трупы боевиков, удушливый дым и пыль потолочной штукатурки. Потери Григорьева — один тяжелораненый. Часть бойцов удерживают выход на третий этаж, остальные продвигаются вглубь, зашвыривая гранатами комнаты, расстреливая из автоматов редкие очаги сопротивления.

Красевич возглавил двух бойцов. Удар тяжёлым ботинком в дверь, граната, взрыв. Кувырком понизу и очереди по сторонам. Оглушённые и контуженные бунтовщики не успевают среагировать и гибнут. Кто-то пытается притвориться мёртвым, но штурмгренадёры всех проверяют штыком. Удаётся спасти какого-то клерка, палец на спусковом крючке вовремя останавливается, едва глаза различают вицмундир. Кулаком ему лоб. Пусть поваляется, вдруг чужое нацепил? В другом крыле статскому не повезло, им пытался прикрыться очумевший от взрыва революционер. Очередь прошила обоих.

Коридор, комнаты, гранаты, смена магазинов. Ещё коридор, фойе, комнаты, гранаты. Начавшие плеваться 'Ворчуны' и красные штыки. Очередь из-за угла. Штурмгренадёр сложился пополам. Злость. Боевик снова резанул из ручника — РП-43, но мимо. Боец бьёт короткими по углу, прикрывая. Три переката и Красевич уже в конце коридора. Глаза мельком замечают запылённый сапог и ручник. Две чиха 'Сичкаря', пуля в кисть на рукояти и пуля в челюсть. 'Дырокол' давно брошен, теперь в руках 'РП сорок третий'. Из двери напротив вываливается 'гражданин'. Дёргается в руках пулемёт, очередь отбрасывает республиканца обратно. Вдогон в помещение летит граната. Перекат, короткая на три патрона влево, длинная по радиусу. Кто-то хрипит за разбитым столом и пинок сворачивает ему шею. Под ногами разнесённые гранатой тела, два или три. Чёрт, теперь сапоги мыть. Никого живого, чисто.

Следующий коридор. Боец вскидывает руку. Радостные маты Григорьева. А вот и сам вахмистр.

Все бегут ко второй лестнице. Вдруг один из бойцов валится на пол и хрипит. Остальные словно пьяные. Вахмистр пытается вспороть себе брюхо. Ботинок вышибает нож из рук. Удар, Григорьев без сознания сползает по стене. С лестницы звучит выстрел. Красевич бросается туда.

На разбитом плиточном полу лежит штурмгренадёр, судя по позе — застрелился. Прапорщик сцепился со вторым бойцом, не давая тому зарезаться. Удар, боец слабеет и отключается. Половняк забирает у него нож.

— В коридор! Следи за остальными!

— Есть!

Красевич бросился наверх, дурея от бьющихся в ушах молоточков. Будто вся кровь прилила к голове! В мышцах откуда-то взялась скованность, жгучей усталостью разливаясь по телу, просящему отдыха, а лучше сна. Долгого, беззаботного сна. И так хочется взять 'Сичкарь', ведь в нём ещё остались патроны. Взять пистолет и рассчитаться с этой бредовой, нескладной жизнью…

Ну уж нет, суки!

Старушка-граната за угол, все 'рога' кончились. Грохот. Орёт в дыму закопчённый боевик, сжимая хлыщущий кровью обрубок ноги. Приклад в окровавленную рожу — затих.

На этаже тихо, внизу глухо бухают и трещат выстрелы. Или это на улице? Все двери на распашку, везде бардак и поспешные следы бегства. Труп бунтовщика в сортире. Застрелился. Странно. А может как раз логично. Шорохи и тихие голоса за дверью. С ноги по замку, дверь отскакивает вовнутрь. БЦ-4 в проём. Кажется, это ОН или ОНИ. Хорошо, что старушки остались, осколков меньше и ВВ слабее. Взрыв. У разбитого окна мертвяк. Хотя нет, рука по локоть в лохмотьях плоти, левый голень проткнут остро сломанной наискось ножкой стула. Но жив, сволочь. У стены шевеление. Под обломками книжного шкафа кто-то хрипит. Из-под груды книг и полок Красевич выдёргивает второго. У 'гражданина' из ушей кровь, на губах пена. Агония. Если пена, значит не граната его. Можно бы и на лёгкие подумать, но грудь цела. Знаем мы эти фокусы. Сам себя умертвил, мразь, 'стиратель' значит. И башку резать бесполезно, наверняка уже дебилом стал. Или как там этих называют?

А раненый в отключке. Повезло. Для него замечательный укольчик имеется в небьющимся шприце. Ну вот и ширнули, теперь можно жгуты наложить, а то загнётся ещё. Впрочем, голова-то у него не пострадала!

…Рутковский сиял как новенький медяк.

— Дворец полностью под контролем, господин поручик! Только что отбита первая атака с улицы. Похоже на разведку боем. Хотели огневые средства наши выявить. У них снайпер, бьёт по окнам. Мой пока его не выявил. Зато снял наблюдателя с собора. На колокольне сидел.

— Если удержимся до прихода наших, то задачу мы свою выполнили, — Красевич подставил макушку под струю холодной воды. В разгромленном туалете только этот умывальник уцелел. — Потери?

— Три убитых, восемь раненых. Пять тяжёлых. Лёгкие боеспособны. В строю двадцать семь. С вами и Половняком — двадцать девять.

Мало людей для серьёзной обороны, подумал Красевич. Если кавалеристов и жандармов остановят, то можно будет ждать решительного штурма. Правда, ещё юнкера должны ударить.

— Далеко наши?

— Вольногоры дошли до рынка, продвигаются вдоль Новокузнецкой, Кирилловской и Кедровой. Идут спешенными, в штурмовых группах. Жандармы продвигаются медленно, несут большие потери. Медленно идут и юнкера. Тоже штурмовыми группами. Начальник училища их бережёт. Но блокаду они прорвали и соединились с жандармами.

Красевич сплюнул и вытер лицо краем майки, попутно обдумывая положение. Дворец в осаде, под прицелом пулемётов. Кавалеристы подойдут, судя по их темпу, часа через два. И это не смотря на наличие в штурмовых группах пушек и зениток. Юнкера и жандармы вообще придут хрен знает когда, если ещё придут. А у юнкеров ведь тоже с артиллерией не слабо. Всё ж таки артучилище. Гаубицы, конечно, они из парка не вывели, а вот пушки всякие — их работа доносилась и досюда. Значит, будем сидеть во дворце. Главное, централизованное управление у бунтовщиков нарушено. А самое важное — удачный захват 'стирателя'.

— Что ещё, корнет?

— Там это… — Рутковский враз помрачнел. — В подвале нашли архивные помещения. Завалены трупами. Женские отдельно. Похоже, изнасилованы и заколоты штыками… Среди тел найден губернатор. Растерзан как… Его… если угодно, командир, сами посмотрите.

— Не хочу… Что там вахмистр? Очухался?

— Да. Я его остограммил. И других спятивших.

— Они не спятили. Они не виноваты. Можете мне поверить.

У порога возник Половняк, пылающий 'одухотворённым взором'.

— Разрешите обратиться, господин поручик?

— Попроще, — буркнул Красевич, кивая и застёгивая китель, — не в строю ведь находимся.

— В одной из комнат телефон как припарочный тренькал, — начал доклад прапорщик. — Я трубку взял, на проводе барышня. Оказывается, она во дворце работает и живёт в доме через дорогу. Дома оказалась до захвата. На обед ушла. Так вот, говорит, что во дворе миномёты разворачивают. И бандитов там много.

— Так-так! С миномётов следовало бы начинать, нет? Она ничего не путает?

— Никак нет. Я долго переспрашивал, заставлял описать. Хотел тип установить, но… Толку от неё в этом — никакого. Зато она бунтовщиков по головам пересчитала. Около шестидесяти. Миномётов — четыре.

— Метров триста до них, — прикинул Красевич. — Явно не тяжёлые.

— Скорее всего восемь два, — предположил Рутковский. — В принципе, на триста метров бить могут.

— Вижу, прапорщик, идея у вас, — заметил Красевич.

— Так точно. Что если в артягу сообщить? Пускай миномёты подавят.

— Х-хэ! У нас вроде артиллеристов нет. Кто корректировать будет? Кто данные правильно передаст?

— Так ведь в училище карты города должны быть. Там каждый домик, каждая будка обозначена. И миномёты в боксах — их минимум на дивизион хватит.

— И стрелять не юнкера будут, — поддержал идею Рутковский. — Преподаватели в артяге — асы в своём деле. Иначе, кто б им преподавать доверил?

— Уговорили, чёрт с вами. Но кто корректировать будет? Та барышня?

— Попросим, — пожал плечами Половняк. — Хотя бы куда пристрелочные мины упадут она скажет. Во двор или в дом…

— Ей на башку, да? Будет стоять у окошка и ждать когда осколки стёкол её располосуют. Не согласится.

— А вдруг?

— Что ж. Пробуйте. Григорьева ко мне. И радиста. Впрочем, отставить. Сам спущусь. Радист пусть штаб кавполка вызовет.

Идея прапорщика воплотилась наилучшим образом. Радист наладил устойчивую связь с артучилищем, Половняк вышел на помдежа, а через него на заместителя по учебному процессу полковника Федорцова. Обрисовал ему замысел и сразу получил согласие. Испуганная девушка, державшая связь с Половняком по телефону, также дала согласие. Это потом ей стало страшно до жути, но прапорщик Юра говорил так убедительно, так настойчиво, что она не решилась передумать. Не обстрела она боялась, так как не представляла что это такое, в голову ей лезли мысли, что вот-вот ворвутся в квартиру бандиты и отомстят. Она не знала, какая участь постигла её сослуживиц во дворце, зато из окна спальни прекрасно видела как из соседнего дома выводят жильцов, издеваются и грабят. Видела, как за окном бегают десятки бандитов, таскают какие-то ящики и какие-то короткие трубы на сошках, слышала их матерную ругань и смех. А Юра по телефону успокаивал, говорил, что ей только надо сообщить куда упадут первые мины, что этим она здорово всем поможет, что в артучилище есть подробные карты города, на которых отмечено всё, даже старая ива в центре двора и трансформаторная будка на углу её дома. Путаясь в проводе, она с телефоном бегала из кухни в комнаты и обратно.

Потом услышала громкие хлопки, когда бандиты опустили свои снаряды в задранные к небу трубы.

От залпа республиканских миномётов дворец почти не пострадал. Три 82-мм мины в него вообще не попали, упав с перелётом посреди пустой площади. Четвёртая мина угодила на крышу у самого торца, пробив кровельное железо и разорвавшись внутри. Так совпало, что в этой части чердака только что занял позицию снайпер из взвода Рутковского. Осколок кирпича и обломки стропил убили его сразу.

А в артучилище уже успели вывезти из боксов миномёты — массовые и надёжные Ф-4М, успели приготовить карту города, на которой помимо координатной сетки, были обозначены чуть ли не все деревья и прочие малозначительные подробности. Подготовили и таблицы стрельбы, и боеприпасы. Расчёты составили из легкораненых офицеров-преподавателей и юнкеров. Майоры и подполковники, преподававшие артразведку, топогеодезию, тактику, стрельбу артиллерии или иные предметы — все они были специалистами высокого класса. В русской артиллерии не существовало специализации, артиллерист должен знать и уметь всё. В считанные минуты батарея из восьми 122-мм миномётов была готова к стрельбе. Возглавил батарею сам полковник Федорцов, полный георгиевский кавалер, потерявший руку в тридцатые, в ту ещё войну с велгонцами. По парку разносились его отрывистые команды, в ответ слышались доклады расчётов. И вот первые две мины с выставленными колпачками взрывателей на фугасное действие скрылись в каналах стволов.

Во дворе шарахнуло с такой силой, что повылетали стёкла домов. Девушка успела закрыть лицо руками, не отступив из кухни. К счастью, основная масса осколков прошла мимо, но в кожу всё-таки впились мелкие стекляшки. Вопреки порыву броситься к аптечке, где хранились йод и бинты, она осталась на кухне. И смотрела как оседает вместе со снегом мёрзлая земля. Она присела и порезанными руками набрала номер, совершенно спокойно описала куда упали эти страшные мины и добавила, что у старой ивы залегло много бандитов, а в детскую песочницу только что перетащили одну из этих дурацких труб. Слов Юры она уже почти не различала, всё поглотила апатия. Вскоре во дворе разразился ад. Она забилась в угол за электроплиту, а на улице грохотало, грохотало, грохотало… А когда ужасный грохот притих из-за шума в ушах, она ползком отправилась на поиски аптечки.

Получив доклад и благодарности из дворца, полковник Федорцов вышел на связь со штурмовыми группами учебных батарей. Вскоре его восемь миномётов начали работать по данным командиров групп. Вместо требовавшихся по нормативам на поражение цели двух-трёх мин не редко обходились одной. Зачастую точность была ювелирной, у юнкеров и жандармов заметно повысился темп продвижения и сократились потери.

…Словно осатаневшие, республиканцы пёрли напролом. Простреливали окна из пулемётов, зашвыривали в них гранаты. Усеяли своими трупами и ранеными подступы к дворцу, но пробились таки на первый этаж.

Станкач замолчал, кончились патроны, его бросили у лестницы. Внизу остались тела пятерых штурмгренадёр, ещё одного убил через окно снайпер.

Красевич носился с карабином, хорошо хоть к нему патронов было навалом. Чего не скажешь про брошенные пулемёты. К 'Ворчунам' оставалось по полтора-два рожка. Один из бойцов уже обзавёлся винтовкой. А бунтовщики не редко с пистолетами-пулемётами: ППК или 'Дыроколами', попадались и велгонские 'AFO'. И гранат у них навалом, теперь они пытались забрасывать штурмгренадёр, если могли подойти на дистанцию броска. Очень скоро все усилия были направлены на удержание лестниц.

Штурмгренадёры выбывали один за другим, гибли от гранат и рикошетов. Тяжелораненых сносили на третий этаж под присмотр радиста. Однако и он вынужден был взяться за автомат. А когда ранило и контузило Рутковского, пришлось оставить и второй этаж. Потом и часть третьего.

…Красевич взял 'гражданина' на штык, следующему раздробил прикладом челюсть. Подсёк третьего и вогнал штык в горло. Четвёртый попытался скрыться за углом, пришлось пожертвовать ножом.

Присел, очистил подсумки 'граждан' от патронов, забрал две гранаты и вернулся к Половняку. Казалось, что прапорщик уснул. Красевич закрыл ему веки. Пяти минут не прошло, как Юрий пригласил на день рождения. И вот убит, двадцать ему уже не исполнится. Полмесяца не дожил.

Граната разорвалась позади стрелявших боевиков. Четыре тела размело как ворох бумаги ветром. Теперь в этом коридоре и без него справятся. Красевич бросился в боковой.

Оскаленная рожа 'гражданина', выстрел в упор, пинок в живот второму и штыком ему в грудь. Бегом. Поворот, ещё поворот, выстрел снёс с республиканца шапку вместе с затылком. Выстрел, ещё выстрел, двое валятся на пол. Из комнаты выбегает следующий, страшно орёт и замахивается саблей. И получает пулю в рот.

Опять поворот, смена магазина, сапоги скользят по красной луже. С 'гражданина' натекло неимоверно, кто-то из штурмгренадёр распорол его с паха до шеи. Впереди взрыв, на голову сыпется штукатурка. Неужели она ещё осталась? Кто-то воет, оказалось, это бунтовщик. Милосердная пуля, он затихает в чьих-то ошмётках. Кто же кинул гранату? Ведь там одни тяжёлые! Ноги подкашиваются, в углу у разломанных кресел голова Григорьева. Вот чья граната, значит. Вахмистр подорвался, заодно и 'граждан' с собой захватил.

Комната. В рядок тяжёлые. Живые, к счастью. Все в отключке. Не зря вахмистр… Вечная ему память.

На улице треск и грохот. Из чудом уцелевшего окна видны огненные султанчики вдоль площади. Фигурки боевиков валятся как подкошенные. В две секунды трассеры распотрошили грузовик с бело-синим флагом, никто не успел выбраться. Так могла работать только МЗУ, значит вольногоры подошли. Успели, морды! Успели, мать их за ногу!

Красевич поспешил в коридор. Он ещё не знал, что из взвода осталось одиннадцать человек и только он один цел и невредим.

Как пока не знал, что последние очаги сопротивления в блокированном городе будут подавлены только к утру. Что после его сообщения о захвате 'стирателя' на аэродроме под Алексеевском приземлятся сразу четыре транспортных 'Владимира' с усиленными боевыми группами во главе с самим генералом Острецовым. А к вечеру следующего дня по приговору военно-полевого суда на соборной площади будут повешены сотни сдавшихся и захваченных в плен бандитов и их пособников. Всё это случится позже, а пока Ярема Красевич пересчитывал патроны и следил за проходами.

Глава 4

Было свежее морозное утро. Офицер комендатуры сверял список, стоя в окружении санитаров и свежих гробов. В три ряда, поставленные прямо на снег, гробы загородили половину заднего дворика госпиталя. В сухом воздухе разносился лишённый интонаций голос:

— …Прапорщик Михеев, сто сорок пятый стрелковый. Прапорщик Фок, сто сорок пятый стрелковый. Прапорщик Прокопчук, сто сорок пятый стрелковый. Младший воентехник второго разряда Моргунов, шестнадцатая бригада связи. Прапорщик Кондрашов, девяносто первый стрелковый…

Он читал ещё долго, один из санитаров делал пометки в толстой тетради. Лежавшие в гробах не умерли от ран, их убили этой ночью. Убили подло, внезапно, кого в тёмных подворотнях, кого во сне. Пятая колонна в Белоградье нанесла свой удар.

Во дворике Масканин не задержался. Быстрым шагом он пересёк площадку и вошёл в распахнутую провожатым дверь в мертвецкую.

Внутри было до неприятного холодно. На улице минус пять, а здесь плюс. Но всё равно как будто холодней. Он шёл быстро, но едва успевал за санитаром. Плохо освещённые коридоры, всюду на полу и на стенах потресканный кафель. И покойники, покойники, покойники. Они были везде: на железных каталках, на полу вдоль стен, в углах и даже кое-где лежали штабелями. Большинство — скончавшиеся от ран, но были и погибшие ночью в городе. И почему их не хоронят? Для чего их накапливать? Впрочем, мёртвым было всё равно, они не возражали.

Провожатый, дюжий мужик в грязном фартуке поверх застиранного солдатского кителя, бойко нырнул в освещённый проход и вывел, наконец, к явно заскучавшей группе коллег, судмедэксперта и военпрокурора. Отдельно от всех стояла бледная дамочка в форме с эмблемами прокуратуры. Секретарь, наверное, или стенографистка.

— Ну наконец-то, — выдал вместо приветствия прокурор, открывая кожаную папку. Затем не торопясь, беря двумя пальцами за кончики листов, начал перечитывать свои бумаги. — Итак, поручик, пройдите к столу и осмотрите…

Масканин остался на месте, застыв истуканом. В центре комнаты, на железной каталке лежало до шеи укрытое заляпанной простынёй тело. Знакомые черты лица навек перекошены судорогой боли, на лбу здоровенная гематома.

— Это он, — выдал Масканин бесцветным голосом. — Это мой сержант.

— То есть, вы опознаёте сержанта Круглова, — произнёс военпрокурор. — Подойдите поближе и назовите по каким…

— Да он это. Леонид Круглов, командир отделения моей роты.

— И тем не менее, — нудил военпрокурор, — назовите по каким особенностям вы его узнаёте?

— Какие, к чёрту, особенности? Нос картошкой и уши приоттопыренные? Сказал же, это мой сержант. Я почти год его знаю.

— Нет, поручик, мне нужны более весомые подтверждения. Как то: родинки, татуировки, шрамы, родимые пятна и прочее.

— Да не знаю я у него родинок. Татуировок вольногоры не делают, ибо срам. А шрамы… Он был ранен шрапнелью в поясницу, вчера только из госпиталя, даже отпуск не отгулял.

Военпрокурор удовлетворённо кивнул и сделал знак санитарам. Те стянули простынь и ловко перевернули тело, руки и ноги почему-то оказались не связаны.

— Так… Вот они шрамы и как раз на пояснице, — военпрокурор сделал несколько шагов и посмотрел на судмедэксперта.

— Шрапнель, — кивнул тот.

— Пишите, — обратился военпрокурор стенографистке. — Личность убитого сержанта Круглова подтвердил его командир — поручик седьмого егерского вольногорского полка Масканин Эм Е. Опознание проводилось в присутствии понятых: судмедэксперта и санитаров войскового подвижного госпиталя одиннадцать сорок пять…

Масканин его больше не слушал. В один момент вся вселенная сфокусировалась на трёх маленьких аккуратных дырочках на спине сержанта. Две — точно в позвоночнике по центру спины, одна под левой лопаткой.

— Когда это произошло? — спросил Масканин.

— Около четырёх часов назад, — ответил судмедэксперт. — Между пятью пятнадцатью и шестью.

— Под самое утро, значит — Масканина взяла злость. Приказано ж было всем в расположении сидеть! И куда Круглов помёлся? Кто-то сегодня схлопочет по морде. — Свидетелей, конечно, не было?

— Не было, — согласился военпрокурор. — Даже выстрелов никто не слышал. Тело обнаружил патруль в шесть двадцать две в снегу у мостовой. Ни оружия, ни документов, ни наград и денег. Стреляли, предположительно, с расстояния метров в тридцать. Вероятно, используя глушитель. Скорее всего из полуавтоматического пистолета малого калибра, например, из хаконского 'Ланцер-2'.

— Знакомая штука, — кивнул Масканин. — попадались. А теперь разрешите откланяться. Спешу.

На самом деле он никуда не спешил, просто ему аж зудело покинуть покойницкую и вновь оказаться под открытым зимнем небом.

— Да-да, вы свободны, — сказал военпрокурор. — Только поставьте подписи вот здесь… и здесь.

На улицу Масканин вышел на автопилоте и очутился в небольшом заснеженном дворике, огороженном полутораметровым штакетником. У самой стены здания, неторопливо куря, восседал пожилой унтер с загипсованной от щиколотки до колена ногой. Рядышком на очищенном от снега корявом бревне покоились грубо сколоченные костыли.

Масканин осмотрелся, ничего вокруг не узнавая. Выходит, мертвецкую он покинул каким-то иным путём. Подошёл к раненому и присел рядом, расстегнув бушлат. Отчего-то вдруг стало жарко, будто и не зима вовсе. Упёр локти в колени, повесив подбородок на сцепленные в замок кулаки. Ветра здесь не было и морозец почти не ощущался. Унтер не обратил на него никакого внимания, продолжая сосредоточенно попыхивать папироской.

Максим закрыл глаза и пытался отогнать дурные мысли. Его душила злость. Насмотрелся на погибших в эту ночь. Зазря погибших. Мало изменников повылавливали двумя днями ранее. Мало. Всех не выявили, вот они и ударили. И путейцы до сих пор бузят, правда уже меньше. Провокаторы на виселицах, народ успокаивается. Что и говорить, вовремя Семёнов прибыл в Белоградье. За сутки со своими орлами агентуру накрыл, да видно не всю. Мелкая сошка ночью отыгралась. Странный этот Семёнов, вроде полковник, а полномочия такие, что генералы перед ним чуть ли не смирно стоят. Говорят, он к самому командующему вхож и даже перетрусил его охрану. Половину в окопы сослал и своими архаровцами заменил. Теперь, вроде, до генерал-фельдмаршала ни один диверсант не дотянется. Дай-то Бог, как говорится.

— С товарищем прощался? — неожиданно разорвал тишину унтер.

Масканин машинально кивнул и покосился на раненого.

— Охо-хох, — вздохнул унтер, сунув руку за пазуху, затем извлёк плоскую квадратную фляжку. — Угощайся. Коньяк. Плохой, правда, всё равно что с клопами, но где ж его возьмёшь-то хорошего?

— Спасибо, отец, — Максим благодарно кивнул, беря протянутую флягу. Повертел её, осматривая. Тяжёлая. Корпус из нержавки, с обоих сторон в центре серебряный крылатый лев в прыжке. Чудной лев, со скорпионьим жалом вместо хвоста. — Мантикора, что ли?

— Кто его знает? Может и мантикора. Генеральская. Трофейная. У разведчиков выменял. Хотя, может и сбрехали, что генеральская. С них станется.

Максим отвинтил крышечку и сделал большой глоток. Следом ещё. Коньяк — так себе, но именно сейчас его не хватало. Впрочем, нет, не не хватало, к спиртному Масканин был равнодушен. Он вернул флягу, осматривая унтера. Тому на вид лет за пятьдесят. Из-под ушанки видна седина, серые всё понимающие глаза и выражение лица, как у человека, постигшего все тайны жизни. Пожалуй, впервые Максиму повстречался такой человек, с такими яркими чертами, как будто он и вправду знал все тайны бытия. Взгляд задержался на обтрёпанных погонах с фельдфебельскими лычками и эмблемами сапёрных войск. Закалённый видать, вышел курить не накинув ни шинели, ни бушлата. Слева на груди знак классности с единичкой и медаль за отвагу. Справа над нагрудным карманом три нашивки за ранения и Кресты Славы 3-й и 2-й степеней. Редкие ордена. А ведь не прост этот унтер, такими орденами не разбрасываются.

— А сам? — указал Масканин на флягу.

— Неохота что-то. Я лучше в палате Аш два О из графинчика.

Глаза унтера сверкнули хитринкой, а пальцы, красные от мороза, разминали новую папиросу.

— Я вот скоро в строй. Вон мне и форму вернули. Завтра обещали гипс снять. Расхожу ногу и обратно к своим.

— А домой как же? Хоть на пару деньков?

— Нет теперь у меня дома. И навещать некого.

Максим потупил взгляд.

— Дай-ка огоньку, — попросил сапёр. — Бензин в зажигалке кончился, а последнюю спичину потратил.

Максим протянул коробок.

— Ого у тебя спички, — улыбнулся унтер. — Такие и в воде гореть могут. А сам-то что, не куришь?

— Не курю.

— Это хорошо… А я вот третий раз в госпиталь попал. Обидно вышло. Два дня и две ночи мост наводили. В ледяной воде по грудь ходил и никакой простуды. А тут с мостом закончили и под миномёты попали. Вот ногу-то мне и посекло. Да кость перебило.

— А до войны кем был, отец? — поинтересовался Максим, принимая спички.

— Батюшкой… Что удивлён? — сапёр широко улыбнулся, пустив большой клуб дыма. — И никто сразу не верит. Мой приход в пеловской губернии был, на самой границе с Велгоном. Я как узнал, что вот-вот война грянет, полковым священником пошёл. А через пять месяцев… А-а, — махнул он рукой. — Тепереча из меня никудышный поп.

— Неужто разуверился… отче?

— Отче, говоришь? Хм, — сапёр пыхнул папиросой. — Табачок — гадость. Всё не сподоблюсь хорошим разжиться… Да нет, не разуверился. Вера моя никуда не делась. Просто сам я слаб оказался. Вот и пороком энтим мерзким заразился, — кивнул он на свою папиросу. — И спиртного не сторонюсь. Чего уж об остальном заикаться? Я видишь ли, в пятьдесят первом, весной в родных краях оказался, когда наши второй раз на Реммс наступали. Побывал в своей деревне… И увидел я… нет её больше… Те немногие, что по лесам от велгонцев схоронились, сказывали… Сказывали, что всех от мала до велика в Велгон угнали. И жену мою с детками угнали. Храм мой, что до того стоял три века почти, взорвали. А Гришку-звонаря, пытавшегося их образумить, вздёрнули на яблони, что я своими руками сажал…

— А дальше-то как, отче? Неужто всё?

— Э нет. Образумлюсь, найду в себе силы. Признаться, я и по сей день иногда души врачую… Больше как психолог, хоть и нету нас в стране такой профессии. Но иногда и дух человеческий вразумляю, — он затянулся и помолчал. — Не могу отказать страждущим. Приходят ведь за советом, за утешением, да за наставлением. Как тут отказать? И всё больше из ваших, из вольногоров.

— Это почему же? — Масканин искренне удивился.

— Почему? Хе! Может быть оттого, что вы, вольногоры, зло воюете? А вот хотя бы и тебя взять. Наградами тебя явно обидели. Чевой-то я их не приметил. Ну да ничего, с железяками с энтими. Вон знак твой добровольческий… Я же тоже войну с самого начала видел, знаю, сколько добровольцев осталось. Она, проклятая, как началась? С ходу! Объявили добровольческий набор, армию отмобилизовать не успели — и вперёд! Выручать Аргивею! Поначалу-то всё успешно начиналось, с ходу реммские укрепрайоны прошли и сам Реммс взяли. Сам в нём гулял, помню. Через два месяца вышли в центральный Велгон. Танкисты и кавалерия в дне марша от столицы… А потом почти катастрофа. Недооценили велгонца и поплатились. Так что знак твой поболее иной награды стоит.

Унтер приумолк, пуская дым, да рассматривая у Масканина 'Вишню' и знак 'штыковой бой'.

— Сколько в штыки ходил? На самом деле?

— Не помню.

— Во! И для тебя даже завалящую медальку пожалели.

— И-и… — Максим сдержался, чтоб по привычке не чертыхнуться.

— И правильно, — всё понял бывший батюшка. — Не для этого живём… Ты как, завтракал?

— Да, успел перехватить.

— Тогда, на вот, глотни на посошок.

— Спасибо, — Масканин отхлебнул и вернул флягу. — Пойду, отец. Выздоравливайте.

— Береги тебя Господь, сынок.

— У меня свои Боги, отец.

— И что? — улыбнулся унтер на прощанье.

…Максим шёл, погрузившись в себя. Ноги сами вынесли в кварталы, примыкающие к железнодорожной станции. Где-то на путях стоял санитарный эшелон к которому временно прикомандировали Танюшу. Не её одну, конечно. На эшелон перевели почти всех санинструкторов полка. Два дня не виделись. Хотя бы узнать как она.

Полк стоял у Белоградья четвёртый день. Одно название — стоял. На самом деле он был раздёрган. Часть батальонов и спецов до сих пор где-то на путях застряли. Всё из-за диверсий и неудавшегося бунта. Диверсанты, впрочем, мало чего добились, войска охраны тыла оказались на высоте. А выступление изменников-бунтовщиков на корню задавил тот самый Семёнов. Ходили упорные слухи, что по всей стране планировались подрывные акции и что даже в некоторых городах велгонские наймиты временно захватили власть.

За последние дни беженцев в Белоградье прибавилось. Бежали от приблизившегося фронта, волна эвакуации захлестнула город как полтора года назад.

Максим остановился у продуктового магазинчика, обдумывая как срезать путь. У дверей во всю ругались две женщины. Вроде и приличного вида обе, а кроют друг дружку, что у иного прохожего и уши повянут. Вновь пошёл снег. Это хорошо, скроет намешанную тысячами ног грязь.

Он направился мимо двухэтажек. Во дворах привычная в последнее время картина: многолюдно и не утихающий гомон. Разбившись на кучки, беженцы заняты какими-то своими делами. Всюду большие чемоданы, пронырливая и беззаботная детвора, невесть откуда взявшиеся полевые кухни. Суетятся повара, прохаживаются полицейские, приставленные видимо для порядка. Беженцев было много. Особенно это заметно, когда с трудом удаётся преодолеть один из дворов. В глаза бросаются зашторенные окна прилегающих домов и развешанное прямо на ветвях стиранное бельё. Это ж как они на морозе живут? Впрочем, деваться людям некуда. Хочешь, не хочешь, а мучайся. Жить захочешь, и мороз стерпишь, и вонь импровизированных отхожих мест.

На станции всё также многолюдно, но беженцев здесь ощутимо меньше. На путях скопилось несколько военных эшелонов. На перроне и в округе, на первый взгляд, не протолкнуться. Везде кучки солдат, кто-то куда-то торопится, то и дело орут сержанты, грохот, хохот, ругань. Кто-то прямо на улице, за неимением зеркала и иных условий, бреет товарища, кто-то занят стиркой. Нда, хоть морозец и мелкий, но однако это морозец, и ну б его нафиг бриться или постирушки устраивать. Ан нет, жизнь кипит и бурлит. То там, то здесь предупреждающие крики несущих в походных котелках кипяток. И среди всего этого людского моря выделялись никуда не спешащие комендантские патрули и усиленные наряды полевой жандармерии.

Это хорошо ещё, что небо чистое. Кроме своих летунов — никого. Двое суток велгонский воздушный флот пытался станцию разбомбить, но не смог. Вокруг столько зениток, что редкие прорвавшиеся 'счастливчики' просто не успевали лечь на боевой курс. А в воздухе Белоградье сразу два полка истребителей ПВО прикрывают. За двое суток велгонцы потеряли свыше полусотни бомбовозов и штурмовиков. Эта ночь прошла спокойно, скученные составы целы. В небе дежурные звенья Ер-5 и Л-3. И даже редкие реактивные Ер-22 иногда оставляли инверсионный след. Посмотришь на такой белёсый след, порадуешься чистому небу и сразу на душе спокойней становится.

Масканин свернул к перрону, в сотый раз, наверное, высматривая госпитальный поезд. Пробраться к нему казалось невозможно. Помимо толпящихся бойцов, путь преграждал состав с накрытыми тентами самоходками. А там часовые, плюс жандармы зоркие на перроне торчат. Придётся в обход.

— Макс! — окликнули с боку.

Масканин резко обернулся. В двух шагах улыбался Димка Арефьев, его бывший командир роты, а ныне начштаба второго батальона. Обнявшись, осмотрели друг друга. Сколько ж это, месяца два не виделись? Не смотря на то что однополчанами остались.

— А я всё думаю, как там мой бывший субалтерн? Мне сказали, тебя в госпиталь после той деревеньки…

— Да нормально. Живём пока. А ты?

— Как видишь! Под штурмовку раз угодил, но повезло. Дома так и не побывал, не отпускают.

— Смотрю, тебя с повышением можно поздравить. Штабс-капитаном стал.

— Радости мало, — отмахнулся Арефьев. — Офицеров не хватает, в ротных один подпоручик с боевым опытом. Остальные — молодёжь, прапора последнего выпуска. Приходиться их не на взвод, а на полуроту или сразу на роту ставить. Хорошо хоть унтеров толковых подбросили. Двоих я сразу на подпрапоров выдвинул, комбат с Дедом утвердили. Иначе — вообще завал. Над двумя ротами шефствую.

Дальше разговор потёк в привычном русле. Кто живой, кто и где погиб. Потом о делах текущих. Оказалось, эшелон с батальоном Арефьева прибыл на станцию под утро. Разгружаться не дают, горячей пищи не обещают. Вот и пошёл Арефьев в энный раз выяснять, сколько батальону на путях стоять. Масканин же рассказал о событиях прошедшей ночи.

— Да, совсем бардак, — Арефьев сплюнул и закурил. — Слышал я где-то у депо одного майора зарезали. Взяли документы, оружие и деньги. Главное — документы. И путейцы, вроде, забастовали.

— Притихли уже. Активистов — к стенке или на виселицу, так сразу всё заработало. Теперь ждём, когда этот затор рассосётся.

— Значит, не всех сволочей переловили. У нас тут недавно агитатор шастал…

— Не понял. Какой, нахрен, агитатор?

— Полчаса назад взяли. За вражескую пропаганду. Ходил, подлюка, между вагонов и что-то там блажил, мол, зачем воевать, с войной надо здесь в тылу кончать. Короче, все по домам. Я его сам видел. Выхожу из вагона, смотрю, что за член такой стоит и вещает как тот краснобай? Да ещё как вещает! Тембр у него, знаешь, какой-то завораживающий. Куда, думаю, часовой смотрел? Как пропустил? А господа егеря, нечего сказать, сидят, уши развесили. Член этот как меня заметил, всё бочком, бочком — и шмыг под вагон! Я, блин, за ним, смотрю, а там его уже Зеленский пинает. Лопатой ему ногу перебил и давай сапогами трамбовать. Жандармы еле оттащили. У Зеленского всё братья погибли, вот и сорвался…

— А что часовой? Спал?

— Сопляк он! Тоже лопухи развесил… Я его на пять суток под арест. Теперь с комбатом не знаем, что с ним делать. Трибунал ведь…

— Попугай его, подержи под арестом подольше. А там, глядишь, малиновые забудут.

— И то верно. Попробую комбата уговорить. Майор у нас жёсткий и скор на расправу. Но отходчивый… Ладно, побегу, извини. Может на сей раз хоть что-то прояснится.

— Беги, Дим. Увидимся.

Танюшу Максим увидел издали. Вернее услышал. Среди шума и суеты звонко звучал её громкий голосок. Она распекала санитаров, потрясая зажатыми в руке бумагами. Получив разнос, санитары похватали тюки и полезли в вагон. А Танюша рассеянно и устало прислонилась к вагону. И тут она увидала продирающегося сквозь толпу Масканина. От неожиданности она зачем-то начала поправлять уложенные под шапку волосы. Усталость двух бессонных ночей в миг исчезла, а сердце заколотилось, словно пойманная в клетке птица. Татьяна улыбнулась и бросилась на встречу.

Глава 5

Впереди всё горело. Над небольшим уездным городком Виляйск стояло чёрное марево. Дым пожарищ, тонны развеянной по воздуху пыли, перед которой оказался бессильным сковавший землю мороз. Казалось невероятным, что зимой может быть столько пыли, но она была. Она взметалась вверх от разносящих вдребезги дома снарядов и бомб, она расстилалась от рвущих землю стали и огня. Над городом, словно хищная стая, беспрестанно кружили пикировщики, чтобы один за другим зайти в пике и обрушить на него смертоносный груз. На сверхмалой к городу спешили штурмовики, чтобы сделав горку, внести в огненно-дымно-пылевой хаос свою лепту. По обе стороны фронта по Виляйску била артиллерия, к нему спешила пехота и техника, чтобы сгореть в нескончаемом кровавом молохе.

На исходные рубежи выдвигался корпус генерала Латышева. 2-я егерская вольногорская дивизия готовилась выдавить прорвавшихся в Виляйск велгонцев.

'Вперёд, вперёд!', читалось в глазах егерей. Враг рвётся к Белоградью, рвётся не считаясь с потерями, бросая в бой всё новые резервы. Не хотелось даже думать, что станет с Белоградьем и окружными деревнями, если велгонцы прорвутся. Все знали, что такое их оккупация. Ничего, господа велгонцы, вы найдёте здесь свой конец, каждый солдат Великой Армии, ступивший на русскую землю, в ней и станется. Мы вас не звали, так что не взыщите.

Холодный обжигающий ветер в лицо. В поле, где нет ни деревьев, ни других препятствий, он особенно свирепствовал. Налетал порывами, подымая в воздух мелкую снежную взвесь. Полк шёл по протоптанной тысячами ног дороге в стороне от расчищенной от снега рокады — шоссе Новый Изборск — Белоградье. На шоссе полно техники и пехотных колонн, на обочинах дежурят расчёты зенитных батарей, в основном скорострельные спарки сорокапятимиллиметровок, но попадались и спаренные трёхдюймовки, наводившие ужас не только на велгонских пилотов, но и на танкистов.

Ветер швырнул в лицо новую порцию снега. Масканин её почти не почувствовал, кожа успела занеметь. Он шёл впереди ротной колонны. Полк растянулся тонкой ниткой по заснеженному полю. Шли в тишине, звуки скрадывала поднявшаяся метелица. Рота, как и весь полк, полнокровная, свыше двухсот бойцов. Трёхдневный боезапас, трёхдневный сухпай, полуротные огневые группы вооружены по штату. Что ещё надо для нормальной боевой работы? Вернулись из госпиталей и отпусков ветераны, влилась из запасных полков молодёжь. Половина взводных даже офицеры: частично юные прапорщики ускоренного выпуска, частично бывшие унтера — опытные вояки тоже после ускоренных офицерских курсов. Вот только Вадик Зимнев не вернулся, до сих пор в госпитале. Масканин на днях на Чергинца рапорт написал, чтоб через несколько месяцев тот 'свежим прапором' вышел. Но не сложилось. Дивизию срочно бросают в драку и всякие отпуска и откомандирования под запретом. Принявший батальон Негрескул, теперь уже штаб-майор, рапорт однако подписал и отослал по команде. Теперь в батальоне появился новый начштаба — капитан Егоров, командовавший раньше стрелковой ротой на Пеловском фронте. Хорошим мужиком оказался, общий язык Масканин с ним сразу нашёл.

Егеря шли равнодушно рассматривая разломанный остов велгонского тяжёлого бомбардировщика, кажется это была новая модификация BH-19. Разбросанные куски плоскостей, разломанный фюзеляж, зарывшийся в снег нос. Оборонительные пулемёты и пушки успела поснимать шустрая махра. У изрешечённого киля угадывались тела — добитый экипаж. Пехота лётчиков не любила, уничтожала при малейшей возможности, пока никто не явился по их душу. Не помогали ни приказы, ни разъяснения. Но своих летунов пехотинцы уважали и любили, часто рискуя жизнью вытаскивали с нейтралки. Весной даже случай был, когда сбитый штурмовик до линии фронта едва дотянул, на вражеские траншеи на брюхо приземлился. Пехота бросилась пилота выручать и даже смогла траншеи захватить — настолько неожиданной атака оказалась.

Впереди был привал, короткий отдых, обед. А потом смена дерущегося в городе 205-го стрелкового полка, в котором по словам Егорова и на батальон вряд ли людей наберётся. Да уж, 205-й только вчера утром в Виляйск вступил, меняя державшуюся трое суток сводную бригаду морских стрелков.

…Вынырнувший из дыма велгонский штурмовик уронил бомбу перед с танковым эвакуатором. Взрывом тяжёлую гусеничную машину перевернуло словно пушинку. Эвакуатор моментально зачадил, никто из экипажа не выбрался. После такого не выживают. Тяжёлый ТТ-48 с разбитым двигателем беспомощно застыл. На перебитом стволе стосемимиллиметровой пушки закрутился лопнувший трос. Это была последняя 'целая' сороквосьмёрка введённого в город 3-го танкового батальона 11-й мотострелковой дивизии. Сама дивизия дралась южнее Виляйска, её танковый полк вёл манёвренную оборону. 3-й батальон погиб, но помог выбить хаконцев. Теперь Виляйск вновь штурмовала велгонская пехота. И вновь ей удалось закрепиться.

— Взво-о-од! Становись!

Это командовал прапорщик Карнаки. Его взвод построился в шеренгу во дворе антикварного магазина. О том, что разрушенное здание было магазином, говорила найденная среди битого кирпича вывеска. С винтовками на изготовку взвод застыл перед жмущейся к стене группкой пленных хаконцев. В плен их захватили ранеными. Это были вояки из батальона народных героев. То есть каратели. Прапорщик Карнаки сам вызвался командовать, он был аргивейцем и в русскую армию вступил добровольно. По каким-то неведомым причинам его после курсов направили в вольногорскую часть. В Аргивее у него погибла вся семья после визита таких вот карателей, велгонских правда, но это не имело значение. На лицах пленных не наблюдалось страха, наоборот даже, они смотрели дерзко, с вызовом. Странно однако, обычно палачи трусливы.

— Цельсь!.. Пли!!!

Залп бросил тела на стену. Карнаки подошёл к расстрелянным и выпустил обойму из 'Сичкаря' по выжившим. Сорвал с одного нагрудный Знак Отличия, сплюнул и с остервенением растоптал его каблуком. Егеря смотрели молча, все знали что это за знак. Такими награждают отличившихся в карательных операциях палачей.

— Командир! Комбат на связи!

Масканин бросился к радиостанции, натянул наушники и щёлкнул тангентой.

— Здесь Гроза-4! Гроза-4! Приём!

— Гроза-4! Это Гром! — донёсся голос Негрескула. — Крысы заняли универмаг! Срочно выдвигайся на Цветочную! Подберёшь 'Гвоздодёр'! После артналёта взять универмаг! Как меня понял?! Приём!

— Гром, вас понял! Есть подобрать 'Гвоздодёр' и взять универмаг! Приём!

— Гроза-4! Действуй шустро, пока они там не накопились! Конец связи!

Так, 'Гвоздодёр' — это хорошо. 2САС-2 — саушка с 85-мм пушкой очень даже кстати, будет чем крыс выкуривать. Крысами велгонскую мотопехоту называли из-за шевронов с оскаленной волчьей головой. Издалека их волчьи морды сильно напоминали крысиные.

На Цветочной улице встретились с самоходчиками. САУ была спрятана от глаз авиации в полусгоревшем сарае для дров. Артиллеристы щеголяли в морских бушлатах поверх расстёгнутых на верхнюю пуговицу танковых комбезов, выставляя на показ тельняшки. Последний экипаж самоходной батареи морской бригады. Морпехов-стрелков вывели, а самоходчики приказ не получили. Так и воюют с начала обороны города.

— Командир самоходной артиллерийской установки старший фельдфебель Ярошенко! — выпалил унтер, чётко приставив руку к срезу шлемофона.

Глаза красные, лицо обветренное, чумазое, так сразу не поймёшь, где грязь, а где давно не бритая щетина. На руках двупалые засаленные рукавицы. Выправка — любо дорого посмотреть.

— Вольно. Со снарядами как? — спросил Масканин.

— Осколочно-фугасных — два БэКа. Подкалиберных — пять штук, шрапнелей — восемь.

— Ничего, шрапнель тоже пригодиться. С соляркой нормально?

— Так точно, господин поручик!

— Вот и отлично. Пойдёте позади, как обычно.

Десятиминутный артналёт. Батареи полка и дивизион бригады пропахивают местность по всей линии соприкосновения. Артполк дивизии работает по целям в глубине. Радист крутит верньер, вылавливая из эфира вопли и ругань велгонцев. Потом возвращается на родные частоты.

— Бархан! Что у вас?! Бархан! Доложите обстановку!..

— Рубанов пошёл! Рубанов пошёл!..

— Я Заря-7! Я Заря-7! Крысы прорвались на площадь!! Повторяю, крысы прорвались на площадь!!!..

— Здесь Богданов! Где артподдержка, мать вашу?!..

— Я Гроза-2! Я Гроза-2! Начинаю!..

Масканин оторвался от панорамы визира. В подвале собрались офицеры и унтера-взводники. Присутствовал и командир самоходки.

— Господа командиры, смирно! — скомандовал поручик. — Слушай боевой приказ. Стоящая перед ротой мотопехота противника, силами до ста человек, заняла универмаг и прилегающие позиции. В течении получаса ожидается прибытие вражеского подкрепления, автоматчиков и бронетехники. Левостоящая 13-я рота имеет задачу охвата засевших в домах велгонцев в направлении: улица Лесная — спортивная школа. 15-я рота, справа, атакует противника по фронту, имея задачу выбить врага из занимаемых им домов. Наша задача: занять универмаг и установить визуальную связь с 13-й ротой, удерживать универмаг до поступления новых распоряжений командира батальона… Господа командиры, приказываю:

— взводам первой полуроты прапорщика Бережного атаковать позиции противника перед универмагом. После захвата позиций, первому взводу занять и закрепиться на левофланговом рубеже, последующей задачей имея недопущение обхода здания вражеской мотопехотой. Второму взводу занять и закрепиться на правофланговых позициях, имея аналогичную задачу. Третий взвод закрепляется перед зданием.

— взводам второй полуроты вести огневое прикрытие атаки. При достижении первой полуротой позиций противника, выдвинуться к универмагу и приступить к штурму здания. Четвёртый взвод: левый крайний вход. Пятый взвод: центральный вход. Шестой взвод: правый крайний вход и вход в подвал.

— первой и второй ПРОГам: вести огневое прикрытие во все фазы боя, основные усилия сосредоточить на подавление пулемётов и иных вскрываемых огневых средств противника. Миномётным взводам обеспечить возможность маневрирования с возможностью ведения огня по подходящим резервам велгонцев. Снайперам работать в индивидуальном порядке.

— самоходному орудию сосредоточиться на подавлении огневых точек в здании.

Масканин глянул на часы. Артналёт должен был скоро затихнуть.

— Вольно. Сверим часы. Семнадцать ноль шесть. Время готовности — три минуты. Атаку начинаем за минуту до конца артналёта. По сигналу красной ракетой.

Итак, задачи поставлены. Пора.

— Приступаем, господа.

Командиры разошлись. Связист протянул тангенту.

— Я Гроза-4! Я Гроза-4! Начинаю!

Артналёт ещё не окончен, но рота начинает атаку. Длинное четырёхэтажное здание универмага сотрясают разрывы снарядов и мин. Разлетаются куски бетона, полыхает внутри. Подарки артиллеристов сыпятся и в кварталах за универмагом, отсекая подходящую помощь. Позади роты урчит дизелем 'Гвоздодёр'. Самоходка окутывается чёрным выхлопом и выходит на прямую наводку.

Обстрел окончен. В универмаге просыпаются уцелевшие пулемёты. В вырытых окопчиках и завалах приходят в себя велгонцы. Часто бьют винтовки, полосуют длинными 'AFO'. Пистолеты-пулемёты у крыс через одного, мотопехота всё-таки. Чергинец и Лучко не спят, ПРОГи прикрывают цепи огнём ПВСов и КПВО. Сзади ухает САУ. Снаряд разносит пулемётную точку на четвёртом этаже. По окопам дают две очереди ротные миномёты.

Перед универмагом завязывается короткая рукопашная. В ход идут штыки, бебуты, сабли. Жуткий треск разрубаемых костей, вопли и рёв десятков глоток. Вольногоры оставляют за собой трупы. Начинается штурм первого этажа.

— Н-на, с-сука!!!

— С боку, сбоку заходи!

— М-мать!.. Граната!

…Шедшего в авангарде егеря отбрасывает очередь. Масканин в перекате швыряет гранату. Взрыв, стена спасает от осколков. В потолочной дыре мелькает силуэт. Руки действуют быстрей головы, щёлкает винтовка, вниз падает пробитая каска с цифрой '100'. В широком коридоре звучат выстрелы, их сменяют возня и хрипы. Масканин натыкается на тела двух егерей. В кладовке корчится смертельно раненый велгонец. У торгового зала зарублены ещё два крыса. Из прохода выскакивает егерь с окровавленным бебутом.

…В верху на лестнице стрельба, по ступеням скатывается вольногорская шапка. Вся в крови. На пролёте застыл велгонец, под ним мёртвый егерь. Кричат на велгонском, кажется что-то про снайпера. В носу свербит от гари, Масканин стреляет в фигуру в чужой форме. К ногам прикатилась уродливая каска тоже с цифрой '100'. Где-то справа впереди шмаляет 'AFO'.

— А-а-а-а!!! — велгонец орёт от штыка в брюхе.

Цевьё уводит в сторону винтовку второго. Пинок в пах, приклад сминает челюсть. Дальше по коридору опять стрекочет 'AFO'. Оказалось это егерь подобрал трофейный ПП. У стенки застыл велгонский офицер, лицо снесло очередью, на окровавленную русую шевелюру с ровным пробором сыпется штукатурка. Где-то вверху рвётся очередной снаряд САУ.

…Три крыса залегли в фойе среди трупов и обломков стены. Из-за пыли и дыма их трудно заметить. И далековато до них. У одного ручник. Пулемётчик бьёт короткими по проходу, стоит высунуться за угол смерть гарантирована. Двое других держат тыл. В обход слишком долго и неизвестно, чист ли путь.

— Гранатой его… — шепчет егерь. — Дозвольте, командир?

— Куда, дурак?! — Масканин успевает оттянуть бойца назад. Горячится парень, спешит героем стать. — Дай гранаты. Обе.

Ну, так и есть. Запалы у РОГ-2 на удар выставлены, толку от его героизма — пшик. И погибнет, и не добросит. Чтоб вот так пулемётчика достать надо в коридор под пули лезть. Причём напрасно, какой там к чёрту после очереди бросок? Рванёт и самого же размажет. Нда, недоучили молодёжь в запасном полку.

Запал у одной из 'рожек' Масканин перевёл на замедление. У второй запал так и оставил. В бросок вложил всю силу, первой полетела граната с замедлением. Стукнувшись о стену, 'рожка' срикошетила далеко вглубь коридора. Пулемётчик заорал, всё что ему оставалось — попытаться выбросить гранату обратно. Две секунды и вдогон полетела вторая 'рожка'. Удар об стену, взрыв. Когда рванула первая, Масканин сорвался вперёд. Пулемётчика разнесло в клочья. Остальных накрыло осколками и контузило. Штык дважды ковыряет плоть.

…Павильон забрасывают гранатами. Стрелять по проходам больше некому. Вперемешку тела, конечности, мусор из стеллажей и брошенного товара. Масканин спешит к развороченному окну, трое егерей бегут следом. На улице стрёкот двигателей. К универмагу медленно подходят БТРы с уже ссаженной пехотой позади. Два устаревших полугусеничных 'Оскара' и новый 'MAGO'. Угловатая башня 'MAGO' делает полуоборот, спарка пятилинейных 'Жнецов' задирает стволы. Двойная очередь бьёт по окнам второго этажа. Мотопехота пробирается по завалам и прыгает через воронки. Пулемётчики безбашенных 'Оскаров' готовятся поддержать её огнём.

— По пулемётчикам, — приказывает Масканин, подбирая разбросанные по полу гранаты.

Выстрелы егерей сливаются в один. Пулемётчиков отшвыривает назад, 'Оскары' продолжают движение. Гранаты Масканина рвутся с недолётом, до БТРов слишком далеко. Взрывы заставляют залечь передовых велгонцев, некоторых навсегда. Впрочем, одному 'Оскару' осколки пробили бронерешётку радиатора, из которого начинает валить пар. Спарка 'MAGO' переносит огонь на третий этаж. Пора в укрытие.

— Слушай сюда, ребята, — Масканин прислонился о стену, рассматривая лица егерей. Двое — молодёжь из последнего пополнения, взбудоражены боем, но в глазах непреклонность. Третий — Ковалёнок. Надо же, опять увязался. Спокоен, серьёзен, насторожен. Успел уже хлебнуть в свои шестнадцать. — Солонцов, прапорщика Бережного ко мне. Цветаев, ты за связистом. Ковалёнок, ты к Чергинцу и Лучко, пусть выделят сюда снайперов и попробуют накрыть миномётами БТРы. Загляни к самоходчикам, пусть уходят с открытой позиции. Давайте, ребята, пулей!

Егеря козыряют и вылетают из павильона. Мысли Масканина вертятся вокруг БТРов. Не очень-то они и опасны, если мотопехоту выбить. Ожидая Бережного и связиста, думал над организацией постов воздушного наблюдения. Рано или поздно универмаг начнут бомбить. Задача в том, чтобы вовремя засечь пикировщиков и укрыть людей в подвале. Главное сберечь роту.

***

Деревня полыхала. Всех оставшихся жителей загнали в церковь. Потом и её подожгли. Занялась она быстро, эти варвары её из дерева построили, да и бензин помог. Стоять вблизи было невозможно, настолько жарило. А когда всерьёз соседние дома полыхнули, то весь батальон поспешил прочь. Тут за бывшей деревней с дикарским названием Саяновка, крики этих заживо горящих животных были не слышны. Пусть молятся поусердней своему богу, лживому богу! Может снизойдёт и потушит церковь? Но нет, они не молились, они орали и выли, знали, наверное, что бог их — один пустой звук. Надо же, в какую-то высшую сущность на полном серьёзе верят! Хотя знают ведь, что науке ничего ни про какого бога не известно! Как может трезвомыслящий человек забивать себе голову подобной чушью? Значит, правду говорят, что они не люди, по крайней мере большинство из них. Дикари одним словом.

Всё началось под вечер. Батальон вошёл в деревню, заменив хаконцев — долбанных союзников. Все поначалу удивлялись, хаконы после себя даже скотину оставили, кто-то ещё пошутил, что союзнички могли и заплатить за какую-нибудь курицу или барашка. Неизвестно правда это или нет, только доблестные солдаты Велгонской Народной Армии этим животным за скот никогда не платили и впредь не собираются. Много чести! Это их обязанность кормить и обслуживать своих освободителей. Вот когда их правители на тот свет отправятся, да состоится торжество присоединения к Великому Велгону, тогда уж и платить станут. А сейчас… А сейчас пусть жратву готовят вместе с их знаменитым национальным напитком 'Первач'. Ну и девки само собой.

Про самогон, особенно первач, капрал был давно наслышан. Напиток и впрямь оказался хорош. Старая карга поначалу давать не хотела, пока в рыло не получила, а тут ещё и взвизгнул кто-то. Капрал дёрнул за занавеску, а там дочка старухина. Дикарка симпатичной оказалась, только не совсем взрослой. Ну ничего, после этой ночи повзрослеет. Два рядовых, Ралф и Вилиам, вытащили девку и поволокли в спальню. А капрал опробовал самогон, заел какой-то кашей и следом за ними. На правах первооткрывателя, первой девка досталась ему.

Потом полночи отделение самогон распивало, начисто выметя съестные запасы из погреба. Надо же было и впрок запастись. В середине ночи припёрся сержант, уже где-то набравшийся и весёлый. Рассказали ему про девку, он в спальню, а потом как заорёт: 'Мудаки!! Я вам покажу, как над сержантом Хьюмом издеваться! Или вы, дебилы, решили, что я некрофил?!' Тут и выяснилось, что девица-то издохла. Наверно, под Ралфом, хотя может и раньше, просто никто внимания не обратил. Сержант гремел ещё долго, потом догнался первачом и пошёл закуску искать.

А когда из сеней раздался его ужасный вопль, все испугались. Хьюм жутко кричал, будто его обожгли или обварили. Как выяснилось, его действительно обварили. Старая карга кипяток в лицо плеснула.

Нож карге не помог, её всем отделением пинали, потом за ноги повесили.

В это же время в деревне зазвучали выстрелы. Сперва охотничьи ружья били и русские карабины, потом свои винтовки зазвучали. Тринадцать человек в батальоне раненных оказалось, плюс сержант Хьюм. Но он помер к утру, когда уже деревня догорала. Командир роты капитан Джерс сказал, что надо было этих дикарей сразу жечь, тогда не было б небоевых потерь. Но лейтенант с ним спорить начал, говоря, что сначала надо было всю жратву изъять со скотом вместе. А потом посмотрел на капрала и приказал принимать отделение вместо Хьюма.

На следующий день в батальон пришёл приказ выступать. Полк, как и вся дивизия, был брошен на штурм небольшого городка с идиотским названием не то Виляйск, не то Вилюйск. Лейтенант сказал, что это из-за названия местной речки Виляйки, которая настолько извилиста, что сколько глаз хватает, всё куда-нибудь влево или вправо извивается. Здесь в тылу она текла с юга на север, городок огибая, а и за ним обратно поворачивает на юг. Так её просто речкой и называли, не ломать же язык из-за местного названия! А лейтенант ещё сказал, что потом по-новому нормально её переименуют. И городок тоже. А речушка мелкой оказалась, в любом месте в брод перейти можно. Но вода сейчас ледяная, пришлось пять миль топать к понтонам.

Дивизия меняла союзников, те несколько раз в город врывались, но их постоянно оттуда вышибали. Хаконцев в тыл отводили, очень много они потеряли на подступах и в уличных боях. Только 37-й отдельный батальон народных героев остался. Эти хаконы уходить не пожелали, сказали пока городок не возьмут и не отомстят, не уйдут. С народными героями капрал ещё не сталкивался. По рассказам, это были хорошие вояки. Но похоже, сумасшедшие. Понятно, что в плен не сдавались, их просто не брали. Но если они пленных захватывали, то такое творили! Видел как-то капрал их усердие. Нет бы просто поперевешивали, порасстреливали или на кол. Так нет, они настоящие истязательства устраивали. Капрал даже у ротного не побоялся спросить, зачем это? Но капитан Джерс посмеялся. Ответил, что сам научит молодого капрала, как кожу по живому снимать. Или в котле варить, сначала одну ногу, потом вторую, потом руки, ну и далее по списку. Дальше капрал спрашивать не стал, потому как был впечатлительный и невольно представил, что с ним самим такое делают. Его вырвало, а потом стало страшно.

На подходе к передовой походные колонны полка были вынуждены идти по обочине. Дорогу плотно заняли обгоняющие пехоту доверху набитые грузовики и конные повозки, на встречу им шли машины с ранеными. Один из грузовиков неожиданно накрыл шальной снаряд. Машину разнесло в клочья, её куски разлетелись на десятки метров вместе с искромсанными телами раненых. Выходило, что вражеская дальнобойная артиллерия могла достать и досюда.

Где-то в поле размеренно била замаскированная батарея. Капрал от души надеялся, что свои гаубицы тоже не дают русским спокойно жить.

За два часа до штурма в обозе полка показалась колонна серых. Так внутренние войска называли из-за пристрастия к серым мундирам. Никаких камуфляжей они не носили, хотя бывало на передок и их бросали. Серые оказались из какой-то охранной части, их майор к сразу в штаб полка направился. Вскоре в ротах зачитали приказ о пленных. Теперь их следовало сдавать серым. Толстяк Шейн — один из ветеранов полка, припомнил, что такое и в прошлом году было. Тогда тоже всех пленных серым сдавали и за каждого ещё приплачивали. Рассказал, как побывал в сортировочной команде. По его словам, серые только охраняли, а их взвод перегонял партии пленных к каким-то врачам, те делали непонятные уколы, после которых подконвойные теряли интерес ко всему. После уколов врачи приказывали аккуратно обращаться с 'материалом'. Рассказ Шейна вызвал оживление, начали спрашивать, много ли платили? Тут лейтенант подошёл и подтвердил про выплаты, сказав что серые по талеру за четверых не покалеченных платить будут. Весь взвод возбуждённо загудел. Ещё бы, не малые деньги почти из воздуха! Шейн тогда посмеялся над всеми, заявив, мол, вы сначала добудьте хоть одного, а потом доходы считайте.

…Бой шёл второй час, полк пытался закрепиться на окраинах города. Для капрала это был первый бой и он до сих пор не мог забыть тот жуткий пулемёт, неожиданно оживший в подвале. ПВС выкосил почти весь второй взвод вместе с их лейтенантом. Капрал и его бойцы вжались в промёрзшую землю, стараясь слиться с битым кирпичом и давними трупами, пока позади не пролаял взводник. Оказалось, сюда русскому пулемётчику не достать и его можно обойти вдоль фасада. Капрал поднял своих и смог тихо подобраться к амбразуре. Потом Ралф передал Шейну гранаты. Один за другим в подвале разорвались три гостинца. Рота поднялась. Капрал с отделением занял второй этаж полуразрушенного дома.

Сквозь просветы в завалившейся крыше лениво падали хлопья снега, туч почти не видно, всё заволокло дымом и не осевшей пылью. Не понятно было откуда столько пыли в заснеженном городе. Только что по русским позициям перестала бить артиллерия и тут же слух резанули надсадные завывания пикировщиков. Авианаблюдатели подсуетились, вверх пошли цепочки сигнальных ракет целеуказания. Заходя в пике, 'VC стопятнадцатые' дали трассерами из пушек и пулемётов по позициям врага. А на выходе из пике, уже с кабрирования начали ложить сотки и двухсотки с заранее выставленными на бомбах замедлителями, чтоб самих не посекло. VC-115 в велгонской пехоте ещё до войны прозвали 'батонами', потому как тупоносый коротковатый фюзеляж сильно смахивал на булочное изделие.

Пикировщики начали заход на второй круг, но тут сверху на них обрушились русские истребители. Одному из 'батонов' очередь распотрошила плоскость и он, закувыркавшись и теряя ошмётки корпуса, врезался в огромный котлован. Ещё один стопятнадцатый отчаянно завилял, оставляя за собой жидкую полосу дыма. Не смотря на трассы стрелка задней полусферы, истребитель зашёл в хвост и дал залп из всех четырёх пушек. Пикировщик развалился в воздухе, горящие останки разнесло по широкому эллипсу прямо на головы своей пехоты. Оставшиеся 'батоны' срочно посбрасывали бомбы и налегке рванули домой.

Такого капрал не ожидал. Свои же лётчики скинули бомбы куда попало, в том числе и на их позиции! Но вот в игру вступили родные истребители, юркие и скоростные. В небе закружилась настоящая карусель, в которой совсем не понятно кто за кем гонится и к то в кого стреляет. Вот сбили русский Ер-5 и купол парашюта ветер погнал на велгонскую территорию. Вот сбили велгонский 'Сабр', но далеко над вражескими кварталами и ветер пилоту помочь не в силах. Дальше капрал наблюдать не смог, поступил сигнал к атаке.

Один из бойцов вскочил и сразу получил пулю в голову прямо под срез каски. Капрала обдало тёплыми брызгами. Русский снайпер не дремал и об стенку над головой щёлкнула вторая пуля, но капрал успел присесть. Прыти у отделения поубавилось, все рассматривали товарища, рухнувшего рядом с давним трупом русского, затёртый бушлат которого успел покрыться ледяной коркой. Ползком и гуськом, чтобы ненароком не показаться в одной из дыр в стенах, отделение спустилось на первый этаж.

Слева и справа застрочили родные 'Вурды'. Где-то рядом разносился грозный рык лейтенанта. А в глубине обороны русских вновь начали рваться тяжёлые снаряды.

Полк пошёл в атаку. Короткими перебежками, простреливая опасные проёмы окон и такие же опасные завалы. Падали и орали раненые, падали и молчали убитые. Капрал бежал, что было сил. Запрыгнул в воронку и отпихнул чьи-то окоченевшие останки. Впереди в некогда белом, а теперь закопчённом и облупленном доме щёлкали вражеские винтовки. Через дорогу из жёлтого дома короткими бил пулемёт. Пулемётчик часто менял позиции, достать его пока не удавалось. Кто-то из отделения умудрился добросить гранату в окно ближайшего дома. После взрыва были слышны жуткие вопли, но русские винтовки не заткнулись. Капрал заметил на миг показавшуюся на втором этаже фигуру и выстрелил. Попал. Глянул назад и поймал одобрительный взгляд Шейна. И тогда скомандовал всем в дом.

Ралф нарвался на пулю в упор. Капрал прострелил русскому пехотинцу живот, а Вилиам добил его штыком. Двое напоролись на фугас на лестничной клетке. Первого разорвало в клочья, второго выбросило прямо на Вилиама. Тот судорожно отпихнул от себя безногое тело и выдал, что Мейрс ещё при жизни прыгать любил и теперь без ног мёртвым прыгает. Вдруг Вилиам закатился истерическим смехом, но кулаки Шейна привёл его в чувство. Шейн и ещё двое очистили две квартиры, в каждой оставив по мёртвому врагу. Потом он дал знак замереть. Подошёл к куче битого бетона и начал разминировать растяжку. Чудом, наверное, никто во время беготни её не зацепил. А Шейн вот заметил и разминировал, вот что значит ветеран.

Наверх сунуться было невозможно. Пролёт простреливался насквозь, да и взобраться можно было только по завалу из бывших ступенек и вываленных блоков. Очистили нижний этаж другого подъезда, потеряв одного раненым. Там тоже путь наверх был закрыт. Была бы пушка, можно было б на прямой наводке по второму этажу пройтись. Но пушки не было, полковая батарея стояла на краю города.

Через полчаса заявился сам капитан Джерс, с ним отделение огнемётчиков. У каждого огнеупорная маска и перчатки, за спинами ранцы с двумя баллонами, в которых напалм и сжатый воздух в пропорциях 2/3:1/3. Хороший огнемёт этот N-4, в баллонах по десять литров, электропусковое устройство, бьют на полсотни метров. И весит снаряжённым 27 килограмм, так что можно и побегать если припрёт.

Огнемётчики готовились не долго. Под прикрытием огня винтовок и дробовика Шейна дали вверх две коптящие струи. На втором этаже завопили. Капрал бросился к развороченным ступеням и забросал проёмы гранатами. Идти дальше не стал, напалм ещё не выгорел. С другим подъездом разобрались тем же способом, да оставшиеся огнемётчики с улицы по окнам прошлись.

— Капрал! — позвал капитан.

Джерс уложил капрала рядом с собой у самой дыры в стене и показал наружу рукой.

— Видишь сгоревший русский танк? Бери отделение и к нему. Там осмотритесь и ползком к вон тому БТРу. За ним укроетесь и поддержите штурм вон того жёлтого здания. Всё ясно?

— Так точно, мой капитан!

Капрал прикинул путь к развороченному БТРу и решился спросить:

— Нас прикроют, мой капитан?

— Естественно. Сейчас пулемётная команда подтянется и выдвигайтесь.

Куда делся их взводный лейтенант капрал спрашивать не рискнул. А потом Вилиам шепнул, что взводного в ногу ранило и теперь его санитары в тыл тащат.

К сгоревшему танку доползли под прикрытием пулемётов. Капрал долго пережидал, решаясь на перебежку. До БТРа, старого полугусеничного 'Оскара', было метров сорок. И метры эти простреливаются насквозь, укрыться негде. У корпуса танка ожидало его команды отделение. Точнее то, что от него осталось. Верный себе Шейн позаимствовал у обгоревшего трупа русского танкиста ППК. Рожок оказался полон, все тридцать 9-мм патронов на месте. А Вилиам попытался исследовать мёртвого мехвода, торчавшего из люка у башни. Но быстро сполз обратно, едва удержавшись от рвоты. Это только верхняя часть танкиста была целой, ноги сгорели и в нос Вилиаму ударила вонь горелого мяса. И может быть в танке ещё кто-то остался.

Выдохнув, капрал дал команду и бросился к БТРу. Добежать успели почти все. Последним бросился Вилиам. Пуля бросила его на землю на полпути. Ревя от боли и страха, он начал ползти обратно. Остальные беспомощно смотрели, как его расстреливали словно в тире. Вот пуля попала в руку, отчего Вилиам стал кататься по земле. Вот следующая чвакнула в ногу. Последняя милосердная оборвала его жизнь.

У разбитого БТРа была опознавательная эмблема 100-го моторизованного полка Велгонской Народной Армии и тактический значок первого батальона. Вокруг скрюченные тела мотопехотинцев, видимо их мгновенно всех и положили. К БТРу подползли ещё несколько солдат из третьей роты. Все рядовые и капрал принял их под своё начало.

Начинало темнеть. Вскоре стали бить русские миномёты. Ужасно воя на излёте, мины начали вспахивать всё вокруг, перемешивая с землёй и битым кирпичом тела живых и мёртвых. Взрывы были повсюду, капралу казалось, что следующая мина непременно угодит прямо в него. Или коварные осколки вскроют его беззащитную плоть как только что это сделали с одним из солдат.

Но вот миномёты замолчали. В небе заново разыгрался воздушный бой. А по окнам и пробоинам жёлтого дома начали работать 12,7-мм 2LMT. 'Жнецы', как их называли русские дикари. Капрал и остальные начали бить по дому из винтовок. Верные RV-30 опустошали магазин за магазином, пока к зданию бежали штурмующие группы. Патронов было много, о них капрал не беспокоился. Не стрелял только Шейн, его гладкостволка сейчас была бесполезна, а тратить патроны от трофейного пистолета-пулемёта, он не хотел. ППК пригодится ему потом при очистке дома. Этого или другого. Пусть пока 'Жнецы' работают.

Капрал огляделся. Вокруг штурмовали и другие дома. Штурмовали во всём квартале. Звуки боя доносились и из соседних улиц. Всё так же уносились куда-то вглубь русских позиций тяжёлые снаряды, в небе продолжался непонятный воздушный бой. Капрал скомандовал продвижение короткими перебежками к жёлтому зданию. Сидеть на приколе у БТРа не хотелось, да и в штурме помочь бы надо. Он сколотил из отделения и примкнувших бойцов новую штрумгруппу, разбив её на двойки и тройки.

Внутри дома рвались гранаты и бахали, трещали выстрелы. Первый этаж уже успели зачистить. Кажется, была рукопашная. Мёртвых здесь было много. Вповалку. И почему-то велгонцев больше.

Бой шёл за второй этаж. По пути капрал наткнулся на взятого на штыки русского в нелепой чёрной шапке. Потом порезанных солдат, кажется, из четвёртой роты. В проёме прямо на выбитой двери лежал заколотый премьер-лейтенант в окровавленной саблей в руке. Рядом стонал капрал Флавер, с которым довелось оканчивать одну и ту же учебку. Служить их отправили в один батальон, но виделись они редко. У Флавера не было обоих кистей и скоро он умрёт от потери крови, если срочно не помочь. Капрал не успел распорядиться о помощи, как Шейн пристрелил Флавера, пробубнив о последнем милосердии. Капрал чуть самого Шейна не застрелил в спину, но одумался. Слишком много свидетелей вокруг. Ну ничего, потом с гадом расчёт будет.

Они залегли по центру этажа, держа круговую оборону. Левое и правое крыло дома осталось за русской пехотой. Все попытки выкурить противника ни к чему не привели, только раненых добавилось. Так и лежали, время от времени обмениваясь выстрелами. Гранаты у всех кончились. Очень скоро стемнело. В сумерках к дому попыталась прорваться помощь. Снаружи поднялась жуткая стрельба и никто не пришёл. Наверное, если бы не станковые пулемёты, периодически бьющие по крыльям здания, русские взяли бы их в штыки.

Самым жутким страхом для капрала ночью стал соблазн поспать. Он и Шейн ревностно следили, чтоб никто не уснул и это, не смотря на сильную усталость, удалось. Так и лежал капрал, ожидая утра и надеясь на подмогу. Вспоминал родной город, чёткие коробки аккуратных домов, идеально распланированные улицы, детский приют, друзей, считал до ста и обратно, да каждые четверть часа делал перекличку.

От приятных воспоминаний его отвлекла возня сзади. Опять кто-то тишину нарушает, вместо вслушивания. Капрал повернулся и в свете луны разглядел совершенно седого незнакомца. Молодого, но уже седого и рожа у него была жуткая. Незнакомец вынимал кинжал из перерезанного горла Шейна, а за ним лежали другие солдаты. Видимо уже мёртвые. Испугаться толком капрал не успел. Схватился за винтовку, но тут кто-то сбоку нанёс удар по голове…

Очнулся капрал утром, по крайней мере уже рассвело. Руки и ноги связаны, рядом ещё трое из его отделения. Какая-то комната. Они связанные в одном углу. А в противоположном в два ряда валялись мёртвые велгонские солдаты. Стена забрызгана кровью и иссечена пулями. Значит их расстреляли. Судя по всему, та же участь ждёт и их, всё ещё почему-то живых. Это не удивляло, разве могут дикари поступить по другому? Мысли о смерти капрала не испугали, настолько он устал морально, да и голова болела просто неимоверно и кружилась. Иногда накатывала тошнота — верный признак сотрясения мозга. Чем же его так по голове двинули? А ведь в каске был!

В комнату вошёл русский и что-то выкрикнул на своём диком языке. Потом капрала и остальных заставили подняться и выволокли в другую комнату. Какой-то хлипкий на вид русский, в очках и с ополовиненным ухом тыкнул на его капральские нашивки. Наконец, до него как из-под земли донеслись исковерканные акцентом слова:

— Ты из какой части?

Капрал молчал, выдавать военных секретов он не желал, да и выдать было нечего. Но и такую малость он не скажет!

Очкарик ударил его по лицу и просунул руку за отворот шинели, потом грубо ковыряясь, долез до нагрудного кармана кителя. Ну вот и конец стараниям капрала.

Вольноопределяющийся Лучко развернул книжку капрала. Полистал, хмыкнул.

— Что там, Юра? — спросил Масканин.

— Триста первый пехотный полк. Это не про него разведчики говорили?

— Про него, — Масканин вошёл в комнату, желая посмотреть на велгонцев, отметившихся недавним уничтожением деревни.

— Что делать с ними? К стенке? — спросил Лучко.

— Зачем? Муранову сдадим.

— Да нахрена они ему? — отозвался с наблюдательного поста Гунн. — Вшивый капрал и трое рядовых. Ценности — ноль. В расход и все дела…

Гунн был прав и поручик знал это. Муранов их не примет. Если б офицер попался, желательно из штабных, ротмистр попотрошил бы на совесть. Но не в привычках штабных в атаки ходить. Но имеем то, что имеем.

— Вот я и говорю, — Лучко бросил унтер-офицерскую книжку к обледеневшую кучу давнишних экскрементов, — к стенке их, а Макс?

— Нет, честная пуля — это не дело. Будем вешать.

Капрал не понимал ни слова. Когда разговор прекратился, его и остальных поволокли словно тюки куда-то в другое место. Потом они долго лежали и слушали непонятные разговоры.

— Эй, Макс! — скривился Лучко. — Капрал блеванул. Хорошо ты его по кумполу приголубил.

Их пинками заставили подползти под дыру в крыше. Хотелось пить и капрал смог поймать пару крупных снежинок ртом. Это не помогло. Потом он ПОНЯЛ, что их ждёт! Верёвки легли на шеи каждому пленному и очкарик с тем же дикарским акцентом произнёс:

— За уничтожение деревни Саяновка, за грабёж и насилие над мирным населением, за убийства беззащитных… Весь триста первый пехотный полк… Всех вас, ублюдков, изведём.

Капрал застыл, под ложечкой засосало и жутко захотелось завыть. Но мышцы оцепенели. Седой юнец хищно ощерился и начал натягивать верёвку крайнего рядового. Капрал не мог поверить, их не просто вздёрнут со сломом шеи! Нет! Их повесят и петля будет медленно удушать…

Масканин вышел. На казнь смотреть не хотелось. Гунн знает своё дело, пусть делает. Гунн с совершенно седой головой смотрелся скелетом. Доходягой он конечно не был, просто из-за худобы форма на нём висела как тряпка. А ведь был цветущим юношей когда-то. Вместе с Масканиным добровольцем в начале войны записался. Худобой и сединами девятнадцатилетний Гунн, а по-настоящему его звали — Епиношин Ратислав, был обязан велгонскому плену. В него он угодил в ноябре пятидесятого в качестве 'языка'. По глупости угодил, покинув расположение по какой-то надобности, уже и сам не помнил зачем. Что с ним там делали он не рассказывал, да и никто и не спрашивал, достаточно было видеть его порванные ноздри, вставные железные челюсти, следы химических и термических ожогов на всём теле, когда он парился в бане. Ногти тоже у него отсутствовали. Все: на руках и ногах. Почти четыре недели он провёл в плену у велгонцев, пока не освободили его десантники воздушно-гренадёрской бригады. Если б не десант, замучили бы Гунна до смерти. Велгонских офицеров разведотдела бесило его молчание. Сам факт бесил, ведь какой-либо особо ценной информацией пленённый егерь не обладал. Иголки под ногти — молчит, зубы под рашпиль — молчит. Нет, он орал, выл, но не говорил. И резали его, и жгли, и били несчётно. И до этого подобные молчуны велгонским разведчикам попадались, но с ними куда меньше 'мучились'. Потрошили и пулю в затылок с досады. На Гунне, что называется, свет клином сошёлся. Не понимал он, семнадцатилетний тогда Ратислав, как можно предать боевых товарищей, ценой спасения от истязательств или жизни. Его система ценностей и выбор-то такой не предусматривала. А когда гренадёры его освободили, а потом и фронт подошёл, провалялся Гунн в госпитале больше двух месяцев пока кости срастались и струпья лечились. В госпитале его Аршеневский нашёл, серебренный Крест Славы вручил. Слабое и может даже никчёмное утешение. Да и не утешение это конечно. Но червонцы золотом ежемесячно за Крест Славы и высокий статус кавалера… Теперь-то он полный кавалер трёх степеней.

Поручик перевёл внимание на Половцева. Егерь уже давно стал хорошим снайпером, с 'Унгуркой' словно родился. И без второго номера обходится.

Половцев лежал неподвижно давно. С этой позиции он ещё не стрелял. И вот оно, ради чего он так долго не шевелился, не отрывался от оптики, боясь пропустить одно единственное мгновение! На пару секунд мелькнул силуэт 'Жнеца' и едва заметное шевеление расчёта. Станкачу оборудовали новую позицию. Наконец-то засёк. Одной секунды Половцеву хватило чтобы среагировать.

С приглушённым туканьем 12,7-мм винтовка произвела выстрел. Егерь откатился в сторону, подгрёб рукой 'Унгурку' и перевёл дух, муссируя уставшие глаза.

— Кабзда 'Жнецу'… — удовлетворённо выдохнул Половцев и встретил взгляд ротного. — Я его по корпусу бронебойным захерачил.

— Дуй спать. Два часа, — распорядился Масканин, подумав, что неплохо утро началось. Второй станкач выведен из оборота. Первый ночью, второй вот только что. Как день начнёшь, так его и проведёшь?

***

Близился новый сто пятьдесят третий год эры стабильности темискирского календаря. Декабрь для Краснова и группы выдался насыщенным на события. Круглыми сутками все были загружены по самое горло. А дел накопилось уйма. И каждое неотложное, и везде надо успеть. Но, кажется, успевали. Поиски Ключа, по взаимному согласию, были отложены на неопределённый срок. Сейчас главным была война, а значит и все силы группы были брошены на её алтарь.

Маячивший в Новороссии в последние месяцы призрак смуты начал потихоньку меркнуть. Велгонская агентура и предатели всех мастей очень скоро почувствовали, что так долго подготавливаемого ими 'хаконского варианта' может не случиться вовсе и потому решились на форсирование революционной ситуации. Напакостить они успели. И сильно напакостить. Но и только. Прокатившиеся по стране диверсии и саботажи не имели должного размаха, попытки захвата власти в столице и нескольких волостных и губернских городах были подавлены на корню. В Светлоярске с революционерами разобрались жёстко и быстро, жандармам удалось блокировать отряды боевиков в десяти километрах от города, после чего в ход пошла артиллерия, авиация и, наконец, гвардия и части столичного гарнизона. В самом городе бунтовщикам не дали даже организованно собраться. Это потом выяснилось, что некоторые из вождей революции оказались велгонскими агентами, а часть боевиков заброшенными диверсантами. Всё благодаря вовремя принятым мероприятиям. Верховный всё-таки дал добро на предлагаемые директором ГБ меры. Драконовские меры, как их потом назвали. Сначала были арестованы самые одиозные фигуры. Чиновники, в том числе и 'непотопляемый' Боров, редакторы и владельцы некоторых изданий и много кто ещё. Особенно частый гребень прокатился по некоторым кругам интеллигенции, оказавшимся рассадникам пораженчества и велгонофилии. Многие лишились голов, верней познакомились с петлёй, иные получили по 15–25 лет тяжёлой каторги на рудниках в зоне отчуждения у границ с пустошами. У всех казнённых и осуждённых было конфисковано имущество, а также у их родственников. Ведь как всегда многие оказывались совершенно 'бедными', но с богатыми тётями, дедушками или внуками. Впрочем, эти хитрости были далеко не новы и сработать не могли. Подобные фокусы годились в Островном Союзе, в Новороссии они давно не работали.

Положение на фронтах сложилось неоднозначное. С одной стороны — успешное наступление Южного фронта, где русские войска и части ХВБ к середине декабря уже контролировали около половины Хаконы. Занят крупнейший промышленный район Грайфсвальда, удалось предотвратить вывоз и уничтожение производственных мощностей. Захвачены военные и продовольственные склады. А в Генштабе, к исходу осенне-зимней кампании, планировалось освобождение всей территории Хаконы, чтобы затем создать условия для обхода с фланга двухмиллионной реммской группировки противника. Развивалось наступление на Аргивейском и Аю-северском фронтах. Там темп наступления был ниже из-за труднопроходимой местности и сильного противодействия вражеской авиации. Но всё же русские конно-механизированные группы рвались вперёд, пехота поспевала следом, добивая окружённые части противника. В аргивейские болота были загнаны остатки 14-й велгонской армии, а в мелких котлах пытались до последнего сопротивляться до семидесяти тысяч велгонцев.

С другой стороны — тяжёлое положение на Пеловском и Невигерском фронтах. Там велгонцы развивали своё наступление, день за днём продавливая оборону, всё глубже вклиниваясь на территорию Новороссии. На сопках под Пеловом неделю продолжалась настоящая мясорубка, с обоих сторон до полумиллиона убитыми и ранеными. Южнее озера Невигер велгонцы пёрли на Белоградье, стремясь таким образом ослабить натиск армий Южного фронта. В их генштабе прекрасно понимали, что если русская армия сохранит темп наступления в Хаконе, то Велгон к исходу зимы лишится своего сателлита. Собственно, это и была главная задача осенне-зимней кампании войск Южного и Невигерского фронтов. Поэтому на удержание Невигерского фронта были брошены почти все накопленные резервы. Фронт удержать удалось и даже местами потеснить велгонцев. А 21-го декабря — в самый острый момент, когда казалось, что враг вот-вот прорвётся через Виляйск на Белоградье, командующим фронтом генерал-фельдмаршалом Блоком в бой был брошен резервный корпус генерала Латышева — единственное пока соединение переформированное по довоенным штатам и имеющее самую многочисленную корпусную артиллерию. Четыре дивизии двухбригадного состава остановили велгонцев, намертво встав на рубеже Виляйск — Новый Изборск — Тураново. 25-го декабря измотанный и обескровленный 39-й армейский корпус генерала Бессонова нанёс контрудар севернее Тураново, пробив брешь шириной 12 километров и 8 километров вглубь. В прорыв, под прикрытием авиации, были брошены свежие дивизии: 2-я танковая, 9-я мотострелковая и 30-я драгунская. И вот затрещал, задрожал Невигерский фронт. Корпус Латышева перешёл в контрнаступление, его поддержали корпуса всей 8-й армии, одновременно усилила нажим 10-я армия. Невигерский фронт дрогнул, велгонцы начали отход, в ожесточённых арьергардных боях стараясь задержать русские части.

Не мало помощи оказывал 'Реликт'. Сделанные им снимки о передислокациях войск противника, а также засечение тыловых аэродромов и районов накопления подвижных, в первую очередь танковых, резервов стали поистине бесценными. Уже с ноября удавалось не только парировать многие контрудары противника, но и предвосхищать их. К тому же не раз Еронцев передавал данные об оголённых в плане резервов участках фронтов. Вот туда-то и наносились самые болезненные и успешные удары.

Готовился к сражениям флот. Запертый годом ранее в тёмном море, но не понёсший за войну ощутимых потерь, он усиленно занимался боевой учёбой. Осваивались недавно построенные корабли, форсированными темпами ремонтировались повреждённые, Главморштаб разрабатывал план прорыва через анкирский залив. И учения, учения, учения.

Активизировалась дипломатия. Послы Новороссии внимательно отслеживали обстановку у соседей. Особое внимание было сфокусировано на Великом Герцогстве Арагонском. Предпринимались меры к нейтрализации влияния сторонников войны и пока это удавалось. Великий герцог отнюдь не спешил начинать новую войну, выступая в роли союзника Велгона. Его сдерживали прогнозируемые торговые потери и стоящие на границе русские дивизии. Вятежский хребет надёжно перекрывали горно-егерские части, на равнинном Вольногорье стояли регулярно сменяемые с фронта войска. Велись тайные переговоры с правительством Северной Раконии об её вступлении в войну. Северораконцы не желали мириться с потерей военно-морской базы Алезунда и восточных территорий. Реваншисты желали переиграть итоги войны с Велгоном 138–140 годов. Но их пыл сдерживала сильнейшая военная машина Велгонской Народной Армии. Однако предварительные договорённости русской дипломатии заключить удалось.

После устранения призрака смуты, Краснову пришлось разделить группу. Красевич и Семёнов с головой окунулись в дела разведупра, чаще пересекаясь с генералом Острецовым нежели с остальными. Хельга наконец получила возможность спокойно заняться оборудованием нового корпуса центрального военного госпиталя в Светлоярске, сутками занималась монтажом и настройкой изъятых с 'Реликта' универсальных блоков регенерации, подбором и обучением персонала. Результатом её усилий явился набор первой группы увечных ветеранов.

Как не жаль было отрывать её от госпиталя, но Краснов в скором времени намеревался подключить Хельгу к исследовательской работе. В архивах попались материалы по законсервированным убежищам в пустошах, построенным полвека назад. Тогда прежнее правительство Новороссии финансировало несколько научных и военно-исследовательских экспедиций. Но построенные убежища через несколько лет пришлось законсервировать по самой банальной причине — нехватка средств и невозможность быстрого получения отдачи. Также попались обрывочные сведения по подземным бункерам, оставшимся от темискирского гарнизона прежней ещё цивилизации. Какие секреты могли таить эти бункеры — вопрос открытый, но если хотя бы часть технического наследия предков могла оказаться сохранённой, то игра стоила свеч. Трудность возникала даже не в возможности установления координат, а в том, что искать придётся в пустошах. Искать среди заражённых радиацией и химией земель.

Ещё одним направление работы Краснов выбрал привлечение к базам данных 'Реликта' местных технических гениев. К сожалению, на корабле было мало материалов по современным технологиям, всё-таки никто в Организации не предполагал, что корабль может пропасть в локусе планеты с примитивным техноуровнем развития. Однако кое-что имелось. В основном материалы по химическим, металлургическим и биологическим технологиям. И теперь над этим корпели местные умы и приставленный к ним Оракул в роли организатора и технического директора. Имелись некоторые данные по современным системам связи, энергетике, генетике и евгенике, но воспользоваться этим богатством не представлялось возможным. На планете попросту отсутствовали необходимые промежуточные пласты знаний, то есть теории, технологии и вообще понятийные аппараты.

Постепенно Краснов начинал привлекать Оракула к вопросу поисков и разведки древних городов. Интересовало прежде всего золото. Ну или другие драгметаллы. Вопрос этот был насущным и совершенно не второй степени важности. Завершая третий год войны, Новороссия начинала задыхаться от нехватки средств. А золото — это двигатель войны, к тому же включить печатный станок здесь и в голову никому не придёт. Корабельный запас драгметалла Краснов вычистил ещё месяц назад, что позволило министру финансов рассчитаться по некоторым внутренним займам и запустить в производственный цикл новые цеха. Но отданного золота и платины для сколько-то-нибудь ощутимого роста производства оказалось, конечно, не достаточно. За прошедший год с большим трудом Новороссия смогла сравняться с Велгоном по выпуску поршневых истребителей и штурмовиков и почти догнать по выпуску танков. Но в остальном военное производство Велгона оставалось более массовое. Теперь приходилось жалеть про щедрость в адрес аргивейского консульства. Впрочем, это лишь капля в море.

Итак наступал новый 153-й год темискирского календаря. Год больших свершений и больших надежд.

Часть V

Пустоши

Глава 1

Тыл Невигерского фронта. 8 февраля 153 г. э.с.

Городок Антоль продолжал жить тихой размеренной жизнью, словно и не было никакой войны. Редкие здесь авто, а чаще извозчики неспешно возили клиентов по очищенным от снега улочкам, пешеходы спешили по своим делам, торговцы привычно завлекали вывесками в свои лавочки и магазинчики. Полицейские же, как водится по старой тевтонской традиции, словно бы и не заметили смены власти и присутствия чужой армии, они не сменили даже шевроны с эмблемами прежнего хаконского министерства общественной безопасности и всё также исправно патрулировали перекрёстки, ловили мелкую уголовную шушеру и сообщали иногородним как пройти на какую-нибудь улицу. Война Антоль обошла стороной, он был взят с ходу и без единого выстрела. Можно сказать со всей уверенностью, что Антолю повезло. Не то что соседнему городку со смешным названием Рожа, треть которого после четырёхдневных боёв лежала в руинах.

Фронт отсюда ушёл на добрую сотню километров, уже и бухканья дальнобойной артиллерии не слышно. Сейчас в Антоли стояла 10-я бригада ХВБ, которая пополнилась четырьмястами добровольцами из местных. В двадцати километрах восточнее был оборудован аэродром подскока, потому и русские лётчики здесь иногда мелькали, да и маршевые роты, идущие на север проходили по улицам день за днём. С недавних пор здесь же расквартировался 7-й егерский вольногорский полк.

Время клонилось к вечеру, уже начинало темнеть. Ротмистр Муранов направил лошадь по одной из штрасе, названия которой до сих пор не удосужился выучить. Чистенькая улочка, почти безлюдная, навстречу прохаживался патруль егерей и местный фонарщик, вышедший на работу с первыми признаками сумерек. Налицо хвалённая хаконская дисциплина, война или нет, а фонари должны гореть.

Кобылкой своей Муранов обзавёлся совсем недавно, а приглянулась она ему за пегую масть и смирный нрав. Странно, что такую лошадку при отступлении бросили, может пожалели, раз пристреливать не стали.

Цокот копыт скрадывал снег, а ветер гасил звуки дальние и сносил ближние. Оттого-то ротмистру в этот момент казалось, что городок внезапно уснул, слишком сильный контраст в сравнении с центральными улицами. И если бы не часовой у ворот особнячка, который был занят под штаб 7-го ЕВП, иллюзия была бы полной.

Спрыгнув и накинув узды на ограду, Муранов шмыгнул в ворота. Дежурный из комендантского взвода был из последнего пополнения, однако знал его в лицо и потому лишь молча козырнул. Ещё бы он не узнал ротмистра — полкового особиста, за такое под горячую руку и 'по шапке' схлопотать можно.

Время Муранов рассчитал точно, подгадал аккурат к концу совещания у командира полка. Вызванные полковником командиры батальонов, начальники служб и штабные уже начали расходиться. В числе первых ротмистр наткнулся на штаб-майора Негрескула, он-то и был ему нужен.

— Здоров, Жень, — поприветствовал комбат-4 взмахом руки. — Не меня ли ищешь?

— В самую точку, — кивнул ротмистр. — Зайдём ко мне?

Негрескул в миг посерьёзнел. Ротмистра он знал давно и сразу понял, что разговор будет не весёлый. Если Муранов приглашает в свой кабинет, то разговор, как правило, или не для лишних ушей или деликатного свойства.

В кабинете, что в самом конце длинного коридора на втором этаже, Муранов жестом показал, мол, выбирай любой стул, а сам скинул шинель и шапку, оставшись в жандармском кителе, украшенном 'Георгием' 4-й степени. Боевые награды у особистов были не то чтобы редкостью, а скорее исключением. Своего 'Георгия' Муранов получил за один из ноябрьских боёв близь Дамме.

— В общем, не буду тянуть кота за хвост, — ротмистр уселся во главе стола и вытащил из внутреннего кармана кителя конверт. — Вот. Тебе адресовано.

Обыкновенный конверт со штампиками и номером полевой почты. Вскрытый конечно, перлюстрация была обычной и не самой приятной обязанностью особого отдела. Негрескул взял конверт, повертел, прочитал адресат и прикурил сигарету.

— Косенко помнишь? — поинтересовался Муранов и чиркнул спичкой, прикуривая.

— Сержант-санинструктор? — комбат машинально вытащил письмо из конверта. — Татьяна? Та, что по беременности демобилизована?

— Она самая.

— Вот чёрт… — невесело буркнул комбат и крепко затянулся. — Догадываюсь о чём она пишет. Всё ещё надеется…

— А что ей остаётся?

Негрескул развернул сложенный вдвое лист и с тяжёлым сердцем принялся читать.

'Уважаемый Фёдор Фёдорович!

Прошу меня извинить, что вынуждена отрывать ваше время и внимание. Но больше мне обратиться уже не к кому. Все мои запросы либо остаются без ответов, либо приходят формальные казённые отписки.

Не могу выразить с какой надеждой я жду вашего ответа, жду что возможно вы сможете прояснить обстоятельства пропажи поручика Масканина. Признаться, не могу не верить, что стандартное 'пропал без вести' всё же не означает гибель. Поэтому мне так важно узнать ваше мнение об обстоятельствах того боя. Ведь кому как не вам, его командиру, знать что там произошло.

Поймите меня правильно, я не понаслышке знаю, какая иногда путаница бывает. Может его бессознательного и без документов в эвакогоспиталь отправили? Так бывает нередко. Если он в братской могиле, то хотя бы знать, где похоронен.

С нетерпением жду вашего ответа.

С уважением

Сержант медслужбы в запасе Косенко Т.В.'

Комбат отложил письмо и прикусил губу.

— Ну что скажешь? — спросил Муранов.

— Да что тут сказать? Думаю, что в ответ написать…

— Правду лучше не пиши. Пусть надеется. Ей расстраиваться нельзя.

— Ну ты даёшь, Жень. Можно подумать, она сейчас безмятежна… Да она места себе не находит.

— Это другое. Скажи лучше, зачем Масканина в тот госпиталь отпустил?

Негрескул окутался дымом и уставился немигающим взглядом на секретер.

— Знаешь… — наконец выдохнул комбат. — Кто ж знал, что велгонцы к Лютенбургу прорвутся?

— Хм… Давненько их мотопехота не делала неожиданных контрударов, да? И десанты давно в тыл не забрасывали?

— Да иди ты… Без тебя тошно.

— Ну-ну… — ротмистр стряхнул пепел в срезанную гильзу зенитного снаряда. — Что писать-то надумал?

— Как есть…

— А как есть? Что среди живых не числится? Что среди мёртвых не найден? Что в никакой другой госпиталь его отправить не могли? Напишешь, что в плен попал? Тогда почему его не освободили драгуны? Напишешь, что по показаниям пленных велгонцев, за мотопехотой шли 'серые', которые делали какие-то уколы всем захваченным без сознания, потом штабелями грузили в машины и увозили… Так напишешь?

— А что написать тогда? — Негрескул уставился исподлобья. — Не писать то, не писать это… Про усыпляющие газы тоже не надо?

— Про газы пиши. Чтоб не давать повода к ненужным мыслям.

— Ладно, — кивнул сам себе комбат, — навру что-нибудь утешительное.

Глава 2

Сумеречная зона. Северо-восточнее от окраин Велгона. Лето 153 г. э.с.

Протяжно и с надрывом тишину разорвал сигнал побудки, словно дребезжащей колотушкой долбанув по ушам. Начиналось ещё одно проклятое утро. Приходя в себя от такого пробуждения, обитатели барака безо всякого энтузиазма вылезали из нагретых собственным теплом коек.

Жестоко возвещая о начале нового дня, сигнал резко вырывал из сна даже почти окочурившихся. По садистски долго, он то противно дребезжал при затухании, то завывал на одной ноте. И это была только часть сигнала — в слышимом диапазоне. Была и другая составляющая — инфразвук. Неприятное, надо сказать, ощущение, когда будят таким вот образом. И втройне неприятно, если сообразишь, что и завтра тебя подымут точно также и что ожидает впереди лишь череда беспросветных однообразных дней. До самого конца — пока не сдохнешь.

Тупо уставившись в пространство, Максим Масканин какое-то время продолжал лежать ничего вокруг не замечая. Его била нервная дрожь. Ставшая уже привычной дрожь, которая вскоре так же привычно прошла.

Она всегда проходила быстро. Организм таким вот образом реагировал на инфразвук. Масканин ещё пытался сопротивляться этому воющему дребезжанию, цепляясь за остатки сна — доброго и безмятежного. Удивительно, но сон его всегда был спокоен, поэтому-то так не хотелось с ним расставаться. Нечто внутри отчаянно упиралось и словно вопило: 'да оставьте же мой труп в покое!!!' Но тщетно. Как всегда тщетно. В покое его оставлять не собирались. Адский сигнал окончательно разнёс в пух и прах последние бастионы морфеева царства, заставляя нехотя вылазить в стылый воздух из-под тоненького, затёртого, никогда не стиравшегося одеяльца из синей полушерстяной ткани, заставляя оставить нагретую койку, чтобы потом плетясь полусонным, влиться в вереницу таких же заспанных, недовольно бурчащих, трясущихся от утренней зябкости людей.

А сигнал всё ревел. Не так громко, как казалось по началу, но въедливо.

Где-то рядом раздался грохот падающего тела. Потом ещё. Что ж, вот она привычная картина побудки. Так всегда по утрам — кто-нибудь да шлёпнется на старый скрипящий настил пола, неловко слезая со второго или третьего яруса коек. Максим уловил полагавшиеся после падений полуразборчивые неосмысленные проклятия. Слева, со второго яруса тихо и обессилено сползал сосед. Видок у соседа был ещё тот: кожа даже сейчас в приглушённом освещении выглядела как у двухдневного утопленника. Бывшая некогда белого цвета протёртая кальсонная рубаха заляпана ещё не до конца подсохшей блевотиной и кровью. Соседа рвало вторую ночь, он теперь не жилец.

Как сомнамбула, Максим направил ноги в разношенные тапки-шлёпанцы, машинально начал заправлять койку, пока ненавистный, всё ещё лютующий сигнал окончательно не прогнал из головы щупальцы сна.

'Началось… — огляделся он со злой ухмылкой, — утро, блин…'

Машинально, по заученной давно привычке, он сосредоточился на своих ощущениях. Покопался в меру сил в себе, производя этакую ревизию памяти. Привычная ежеутренняя процедура самоанализа. Странная процедура, если посмотреть на это дело со стороны, не представляя к тому же здешних реалий. Но странная не для него. Для Масканина она была жизненно необходима. Он застыл, на мгновение-другое погружаясь в себя, мысли потекли каскадом образов и обрывками слов. Что-нибудь новое?… Да нет, как будто ничего не прибавилось и не вспомнилось. Пусто. Наверное, также пусто, как в голове у кретина. А из старого? Из старого-то — вот благодарствуем, уж и не знал он кому адресовать свою благодарность, но вроде ничего не забыл, хотя, чёрт возьми, уверенным в этом он быть не мог.

'Итак, значит, подытожим… — подвёл он черту в самоанализе. — Прошлого — нет. Будущего… И его тоже нет. И вокруг одно дерьмо… И если я сейчас именно так думаю, значит, всё нормально. Я — всё ещё я'.

Кажется, падений больше не было. По крайней мере грохота больше не слышалось. Масканин давно уже перестал им удивляться и сочувствовать неудачникам. Было время, он сам спал на втором ярусе. Долго там спал. Вот только не мог вспомнить даже приблизительно сколько, что-то мешало определить — мысли вдруг начинали буксовать, вязнуть словно в каком-то болоте, едва он намеревался определить хоть какой-нибудь временной интервал. И голова становилась будто ватой набитая. Неприятно. Лучше не думать об этом. Но вот то, что он тоже, бывало, падал — это почему-то помнилось. Как помнились и обрывки своих ощущений, когда изнурённые нагрузками мышцы плохо подчинялись, но чужая непреклонная воля заставляла покинуть нагретую собственным теплом койку. А шестичасового сна всегда не хватало чтобы полноценно отдохнуть. Где же при этом взяться утренней бодрости или хотя бы обычной, присущей всякому человеку ловкости? Что спал, что не спал — всё одно. А сейчас-то мышцы вроде слушались — втянулся, значит. А вот выспаться… Масканин уже не помнил, каково это.

Вяло, без всякой суеты шестьдесят человек, одинаково одетых в грязно-бежевые заношенные рубахи и подштанники кальсонного типа, брели к проходу из спальной зоны барака. Проход этот, похоже, был проделан строителями на скорую руку, уже после возведения барака. Это был просто проём, два на два метра, прорубленный в сплошной бетонной стене. Масканин привычно пристроился в очередь, равнодушно посматривая то на трещину в давно некрашеном бетоне чуть слева над проходом, то на пустые маски вместо лиц, словно каким-то невообразимым штампом поставленные на физиономии сотоварищей. Да, именно маски, а не лица, с навек застывшим отрешением от всего на свете — от окружающей обстановки, от прошлого и будущего, от, наконец, самих себя…

Вот оно!.. Нечто коснулось его головы, да так, словно напрямую, минуя и кожу, и череп. Нет, даже не коснулось, это не было физическим прикосновением, а властно вползло подобно чему-то липкому, гадкому и… Максим даже точного слова не мог подобрать, ощущение было такое, словно кто-то ледяными ногами прошёлся прямо по обнажённому мозгу. Сознание на краткий миг обволокло мутным туманом, отчего даже появилась пусть не долгая, но неприятная дезориентация в пространстве. Но вот, наконец, это гадостное ощущение пропало также внезапно, как и началось, сознание в ту же секунду очистилось от навеянного марева, да и окружающие звуки вроде стали различаться поотчётливей. Масканин заметил, что на один миг, всего на один краткий миг, все вокруг вдруг застыли, потом, как ни в чём не бывало, продолжили движение по своим траекториям. Интересно, а заметил ли хоть кто-нибудь только что случившееся? Он огляделся, изучая ближайшие физиономии — да уж, к сожалению, тут и гадать не надо — никто и ничего, кроме него самого. А ведь так повторяется каждое утро.

Пошаркивая левой ногой — чёртов тапок всё время норовил слететь со стопы, Масканин добирался к клозету по совсем уж неширокому коридору, протянувшемуся вдоль спальной зоны. Коридор был ярко освещён, как почти и весь барак; в одной только спальной зоне лампы горели всегда тускло. И по контрасту с бьющим из коридора светом, в ней создавалась иллюзия полумрака.

Справив нужду, Максим теперь плескался в металлическом умывальнике, покрытом облупившейся во многих местах эмалью, — умывальнике, в который из проржавевшего краника слабым напором текла струйка тепловатой воды с отвратительным железным привкусом. Максим с трудом выловил в расползающихся мыслях ту, что крутилась вокруг недавнего прощупывания сознания. То, что это была какая-то форма контроля, он знал и раньше, всё-таки неспроста эта 'процедура' повторяется каждое утро. А хотелось бы ещё узнать, хотя бы и приблизительно, как ЭТО работает. Может, тогда удалось бы расширить свой небогатый арсенал противодействия. Но понять сейчас в очередной раз ничего не удалось. Стоило только приступить к маломальскому анализу, мысли моментально начинали путаться и безвозвратно исчезать, оставляя после себя привкус отупения. Вдобавок, в висках появлялась пульсирующая, постепенно нарастающая боль. Проще, наверное, попытаться головой бетонную стену прошибить.

Масканин закончил умываться, как всегда не ощутив свежести. Что ж, не удивительно, с такой-то тепловатой вонючей водичкой.

Стоп. Вот оно… Ему удалось поймать затягиваемую в марево мысль. Она тут же, подобно желчи, разлилась по телу, вызвав острый дискомфорт от всего вокруг. За миг до этого всё было понятно и привычно. Теперь же…

Теперь он как будто со стороны посмотрел и на себя, и на снующих рядом вроде бы хорошо знакомых, а всё же незнакомых людей. Да, совершенно по-новому посмотрел на них, и в то же время и так, как смотрел на всё окружающее всегда, как будто двумя разными парами глаз. Смотрел, а вот адекватно оценить не мог. Понял только, что приоткрылась ему ещё какая-то крохотная частичка общего целого. Только вот, к чему её приткнуть? Аж зло берёт, какая иногда в голове каша!

Он оглядел себя в прикреплённом над умывальником зеркале с пятнами испорченной от времени амальгамы. Ёжик коротких волос, заострившиеся от худобы черты лица, жёсткие, не смотря на молодость, пролёгшие у губ складки, двухдневная щетина. Надо бы эту щетину убрать, чтоб не мешала, если придётся надевать защитную маску или респиратор. Кто его знает, будет ли сегодня дождь, просто туман или пыльный ветер. Хуже всего дождь, он как правило ядовитый.

Из тюбика, лежавшего на стойке рядом с зеркалом, Масканин выдавил на ладони пенку, предназначенную для быстрого химического растворения волос, намазал щёки и подбородок и подождал пару минут. Потом смыл растворившиеся волоски и провёл пальцами по коже. Она осталась гладкой.

Повинуясь давно затвержённому алгоритму, он машинально вышел в коридор. И машинально влился в неспешный поток людей. Минуя по пути наглухо сейчас закрытые каптёрки и помещения с неизвестным ему предназначением, Максим попал во внешнюю часть барака. Здесь, в одном из залов в три ряда стояли двухметровые по высоте шкафы-ячейки, склёпанные из сантиметровых листов нержавеющей стали. Каждый такой шкаф имел свой номер из семи цифр и одного буквенного числа. Примерно половина из шкафов уже была раскрыта, рядом копошились их временные владельцы.

Масканин подошёл к своему. Привычным жестом достал из-за пазухи личный жетон, вытянул на длину синтетической нити, да воткнул в щель замка. Раздался тихий щелчок. Глаза безразлично скользнули по видимому тысячи раз жетону. Продольная полоска с магнитным напылением с одной стороны и выбитые керном цифры личного номера с другой. Цифры двух видов. Обычные, полузатёртые и почерневшие, плохо читались. Буквенная же, отделённая от всех дробью, сияла как новенькая. А ведь странно, он до сих пор не знал своего номера. Да и чёрт с ним.

В шкафах ни у кого не было личных вещей. Кажется, их вообще ни у кого и никогда не было. И никто не задумывался об этом. Да и мысли такие даже не приходили, ведь в каждый отдельный момент все делали только то, что насущно именно сейчас или что требует начальство. А такое понятие как время будто и не существует. Есть регламентированные распорядком дня биологические ритмы организма, есть производственный цикл работ, плавно перетекающий в следующий, который и есть ближайшая перспектива во времени. Но никто никогда не думает о том, что может или должно наступить после. Да хотя бы о том, что когда-то же должен кончиться этот длинный-предлинный день, что перед отбоем должен быть ужин — второй и последний приём пищи. Что после короткого ночного отдыха, в течении которого почему-то почти не снятся сны, наступит утро, переходящее в новый день. Никогда оно не наступит. Потому что и вечер не наступит, и понятий таких просто нет. У муравья и то, наверное, в жизни смысла больше.

Свой защитный комбинезон Максим натягивал аккуратно, тщательно возясь с застёжками и ремнями, проверяя состояние клапанов воздухоподачи. Убедился, что всё в норме, пристегнул к поясу сумку с защитной маской, которая при необходимости закроет всю голову и шею, герметично соединившись с высоким воротом комбеза. Респиратор за ремешок повесил на широкий пояс. Всё. Готов. Можно выходить наверх.

По затёртым бетонным ступеням узкой лестницы, такой узкой, что два человека едва разойдутся не задев плечами шероховатых бетонных стен, обитатели барака выползали под открытое, вызывающее мистический страх, небо. Хоть почти и не было на нём сейчас облаков, а солнышко, встающее из-за горизонта, уже начало ласкать землю первым теплом, тем не менее, открытое небо, одним только своим непостижимым и необъятным простором, будоражило нервы и словно всей своей эфирной массой давило на психику всех и каждого. Уж лучше в респираторе где-нибудь под заводским куполом или в спёртом воздухе барака. Пусть душно, но безопасно. Спокойней себя чувствуешь, когда не надо думать о низвергающейся с небес смерти.

По защищённости бараки напоминали блокгаузы. Хоть и под землёй, но водой или ещё какой дрянью не зальёшь. Вполне возможно, тут и бомбы бессильны. Герметичность, прочность, почти полная автономность, да ещё глыбы всякие с грунтом — для маскировки, наверное. Вообще, Масканин и чувствовал себя в бараке спокойнее, чем где-то ещё. Хотя бы потому спокойнее, что после отбоя охрана в какой-то мере избавляла от своего тотального присутствия, ограничиваясь лишь камерами видеонаблюдения. Только вот, такую оценку своему обиталищу он давно уже никому не высказывал, не раз убедившись, что или плечами в ответ пожмут, словно он на не понятном диалекте лопочет, или пару-тройку равнодушных односложных фраз в ответ выдадут. А стоило ли вообще хоть что-то обсуждать с теми, кто не способен понять в принципе? Он знал, что не стоит. Но мало того, это ещё и опасно. Могут и забрать. Охранники и раздумывать не будут, если что заподозрят.

Вот поэтому приходится играть по навязанным правилам. Притворяться безвольным и бездумным. Жалким и сломленным подобием человека.

Даже думать разрешаешь себе недолго и урывками, да с большими перерывами. А какая депрессия от всего этого временами накатывает, что хоть ляжь и умри от тоски смертной, хоть сотвори с собой что-нибудь, лишь бы прервать это до безумия тягостное бытие. И спасаешься от депрессии работой, часто монотонной, физически тяжёлой, но самим процессом своим помогающей отвлечься, уйти в неё с головой, что заодно и маскирует, и приводит к тупому эмоциональному фону. Я такой как все — не думаю и не чувствую. Тогда и правда становишься просто функцией с личным номером, а не Максимом Масканиным.

И всё же, приятно греется сердечко в груди от самого простого осознания себя не винтиком в чудовищном, всё контролирующем механизме, а личностью со своими желаниями и мыслями.

А значит, и дальше будем таиться и маскироваться. Пусть в слабой, но надежде, что обязательно должен подвернуться хоть ничтожный шанс вырваться из всего этого ада. Так человек устроен — у него обязательно должна быть надежда. Иначе, зачем тогда вообще жить?

Ведь и опыт у Масканина был, горький надо сказать опыт, — и как не раскрыть себя, и как выжить. Опыт заработанный на чужой ошибке и невезении.

Максим многого о себе не помнил. Но доподлинно знал, что его частичная амнезия — следствие пребывания здесь, в этом проклятом месте. Как знал и то, что способность критически воспринимать действительность проявилась относительно не так давно. Впрочем, тут всё вокруг относительно. Время в особенности. В отличие от окружающих его собратьев по несчастью, он помнил предыдущий день, день предшествующий ему и день перед тем… Смутно более ранние дни, словно в мареве растворяющиеся тем больше, чем отдалённее они относились от сегодня. Не малую роль здесь конечно играла и почти стопроцентная похожесть его каждодневного образа обитания (жизнью-то это не назовёшь!) Мог он представить и спрогнозировать (что не трудно), что будет через час, через пять, через день. А что с того? Какой в этом толк? Но и это неизмеримо больше, нежели у всех остальных горемык с оперативной памятью на два часа вперёд и назад. А долговременная память? Выпотрошенная и фрагментарная. Подумать жутко, что сам неизвестно сколько был таким же.

В том-то и дело, что неизвестно сколько. По внутреннему ощущению, Масканин осознавал себя в этом лагере (вот и слово откуда-то всплыло!) несколько месяцев, может полгода. Установил, что каждые десять-двенадцать дней здесь происходит РЕКОНДИЦИЯ. Термин этот был не совсем понятен, его Максим подслушал у смотрителей. Смотрителей… Вот и словечко нейтральное, чтоб не назвать их иначе, кем они являются — этого надлежало избегать даже в мыслях, когда эти сволочи рядом, избегать дабы не произошёл неконтролируемый эмоциональный всплеск.

Рекондиции Максим помнил отчётливо, все они были более-менее одинаковы. Сначала, после завтрака, отряды поочерёдно быстренько прогонялись через медицинский пункт, где от пятидесяти до ста человек (численность отрядов каждую неделю-другую менялось) получали какие-то пометки в карточках с личными номерами. После ряда скоротечных процедур у медицинских аппаратов, проводимых мужчинами и женщинами в белых халатах поверх военной формы, всех вели в банный комплекс. Там, после помывки и смены белья, из каждого отряда выдёргивали то двух-трёх, то дюжину и более человек, которых никто и никогда больше не видел. Даже не вспоминал. Кроме Масканина. В своём-то отряде прорехи он замечал. Примелькаются, бывает, лица, потом как и не было таких на свете. И что с ними приключается дальше — тайна тайн. Непонятно, потому страшно. Но страшно было только поначалу. Как-то сами собой подмечались детали и со временем Масканин сделал достоверный, как он надеялся, вывод: забирали в первую очередь ослабленных и измождённых, во вторую — тех, кто помоложе него самого, очень редко ровесников, насколько он мог судить о своём возрасте. А слабые исчезали независимо от возраста, хоть тебе шестнадцать, хоть восьмой десяток стукнул. Да, был в их отряде и такой старичок с ещё тугими мышцами, предыдущую жизнь, видимо, проводивший очень насыщенно и с пользой для здоровья.

На этом рекондиция кончалась. Отряды строили, заново делили на рабочие бригады и разводили на работы. Восполнение в численности проводилось во все последующие дни по утрам до завтрака. Новички редко были одеты в новые защитные комбинезоны, чаще в поношенные, доставшиеся от прежних владельцев. И приходили они со знанием и распорядка, и своих функций, будто им прямо в подкорку вгоняли массив необходимой информации. И сознание их было уже готово к дальнейшему здесь функционированию, то бишь соответствующим образом оболваненным. Только лица выдавали в них новеньких — лица ещё недавно вольных, ведших привычную жизнь людей. Это потом их лица превратятся в изнурённые безвольные маски с потухшей на век жизненной силой.

Масканин знал, что очередная рекондиция должна состояться через два-три дня. Он её не особо боялся, ведь сам он находился как раз в удовлетворимой для лагеря физической форме. Но случай — божок капризный. Вдруг взбрыкнёт? Чем ближе этот ненавистный день, тем явственней пробирал мандраж. И порой приходилось давить этот самый мандраж, опять же, дабы не выдать себя, попутно самому себе удивляясь от того, что знаешь, (правда, это было только общим знанием, лишённым всяческих деталей) что когда-то, будучи ещё нормальным человеком, там, в прошлой жизни, бывало не раз этой самой жизнью рисковать приходилось, а на пустяки, вроде неочевидной опасности, и внимания не обращал. И в судьбу, как её принято понимать у обывателей, не верил. Но тогда риск был оправдан и понятен. Теперь же риск состоял из набора случайностей, проще говоря, пронесёт — не пронесёт.

Диск солнца успел взойти над далёким, растворяющимся у горизонта лесом. Сейчас, из-за свойств атмосферы на этой широте, светило казалось более крупным и розовато-красным, а не привычным жёлтым. По кромке его пробегала едва различимая рябь. И ветер сегодня по приятному прохладный, приносящий свежесть, а не духоту и пыль, которая иногда бывала радиоактивной. Ещё же, хоть и крайне редко, случались пыльные бури, тогда и на десять метров ничего не увидишь, а внезапный порыв мог запросто сбить с ног и потащить по земле. И горе тому бедолаге, у которого разорвётся, казалось бы, гарантированно прочный комбинезон, когда его взбесившаяся стихия протащит словно игрушку по острым камням. Такие гибли сразу или исчезали навсегда потом. Увечные в лагере были лишними.

А сегодня — ни дождя, ни тумана. Даже просто дышать воздухом было приятно. Стараясь, чтобы это было не заметно, Масканин жадно делал глубокие вдохи. Когда ещё придётся? Всем остальным такая нерядовая погода была, как говорится, до одного места. Окружающие ёжились, втягивали шею, с опаской поглядывали вверх. Очень неспокойно им было на открытом пространстве да под открытым небом.

Ну не будем выпадать из образа, решил Максим, принявшись вести себя на манер остальных. Тут же вспомнилось вчерашнее утро, со свинцовыми тучами, с мелким, но зарядившим на весь день дождём. Вон и лужи вокруг от вчерашнего. Впрочем, от вчерашнего ли? Вообще-то, лужи никогда не пересыхали.

У право- и левосторонних бараков стали раздаваться первые крикливые команды отрядных смотрителей. Тут же, вслед им, уже разносились команды по другую сторону широкой грунтовой дороги, разделявшей два длинных ряда подземных сооружений. Вдоль самой дороги застыли до десятка бронетранспортёров с охранниками на бортах. Были хорошо различимы их жмущиеся от холода фигуры, облачённые в серо-синие костюмы химзащиты, закинутые через плечо карабины и неизменный атрибут — шоковые дубинки, пристёгнутые к широким чёрным ремням рядом с сумками для противогазов.

— Х-хо! А ну построиться! Х-хо! — зарявкал, как из-под земли выросший Фребо — их 'родной' смотритель отряда. Это был жёлчный, начинающий седеть тип с густыми всклокоченными бровями, нависающими над воспалёнными глубоко посаженными глазками. — Живее, сволочи, живее! Разобраться в три шеренги!

Максим не помнил, как узнал его имя. Фребо был непосредственным начальником их отряда, прямым представителем власти лагеря.

'Припёрся уже', — подумалось ему. А отряд тем временем суетливо-бестолково исполнял приказание смотрителя.

Сейчас, как обычно в традициях последних дней, Фребо должен начать всех со слийжами сравнивать — с местными тварями-переростками из соседних болот. Самих тварей Максим ни разу не видел, но слышал их подробнейшее описание, что называется — во всех красках. Слышал от очевидцев, когда всего четыре дня назад одна из них каким-то чудом по собственной глупости забрела в лагерь. По рассказам, ростом слийжа достигала человеку по грудь, была скорее всего земноводной, с синевато-зелёной слизистой кожей, да вдобавок ядовитой. Хотя, про ядовитость может и врут. Самое печальное, вновь подумалось Масканину, никто из очевидцев его отряда на следующий же день ничего не помнил о вторжении болотного монстра. Хотелось бы и самому эту тварь увидать. Впрочем, хорошо, что не случилось этого, а то пришлось бы последующие дни вытравливать из себя невольные эмоции и мысли от впечатлений, причём несомненно ярких впечатлений, на фоне ежедневной бредовой монотонности. Однако, закралась Масканину в тот день одна мыслишка: быть может, если опасная тварь смогла как-то пробраться сюда, преодолев и защитный периметр, и посты охраны, то вероятно и выйти отсюда тоже возможно.

— Эй, живее, живее, слийжи брюхатые! — проорал Фребо, потом прошёлся вдоль строя, подсчитывая подопечных, шевеля при этом губами и тыкая по воздуху указательным пальцем. Вдруг он резко остановился, сбившись со счёта, и прошипел неизменное: 'шшшшисц!' И начал пересчёт заново.

Что такое 'шисц', Максим достоверно не знал. Понимал, что это ругательство, судя по тому, как часто и при каких обстоятельствах оно звучало в разговорах охраны. Слово это было явно не из разряда грамматики и фонетики велгонского диалекта. В чём-чём, а в этом он был уверен, потому как практически сразу, когда к нему возвратилась та малая нынешняя часть его прежней личности, Максим определил, что вся охрана лагеря — велгонцы. Сам он был вольногором — и это всё, что он мог определить о собственной принадлежности. Вся остальная память на эту тему оставалась не доступна. Хотелось верить, что пока не доступна. Очень хотелось верить. Все другие обитатели лагеря в большинстве тоже были русскими или новоросами, как их нередко называли иностранцы. Но попадались и хаконины, и северные раконцы.

— Итак, значит, все на месте, — закончил Фребо повторный подсчёт. — Да и куда вы, к дьяволу, от меня денетесь?

Фребо обернулся на звук подъехавшего грузовика с длинным кунгом, к которому трусцой подбегали трое охранников. Дверь кунга распахнулась, на землю спрыгнул офицер в сером мундире, в котором он, в общем-то, смотрелся странно на фоне защитных химкостюмов остальных велгонцев.

— Эй, Фребо, принимай 'свеженьких'! — крикнул офицер и махнул зажатым в руке стеком.

На землю, едва не сбивая друг друга, из кунга посыпались эти самые 'свеженькие', которым предстояло пополнить отряд Масканина. Только один из них был облачён в новенький защитный комбинезон, у прочих амуниция находилась в различной степени изношенности.

— Ну, наконец-то, Вакко! Наконец-то ты мою заявку исполнил! — просиял Фребо. — А то рабочих загребаете там себе… А чтоб норму выполнять, так у меня одного голова должна болеть!

В ответ, офицер, названный Вакко, лишь отмахнулся. Полез обратно в кунг, прихватив с собой всех трёх стоявших рядом охранников, бурча попутно о 'вечном нытье всех этих, мать их, болванов-смотрителей'.

— Шисц на тебя! — сплюнул Фребо, не добрым взглядом провожая грузовик, покативший прочь размеренно урча мотором. Сплюнув ещё раз, он принялся распределять в строю новичков. Потом скомандовал, словно перед ним был не отряд зэков, а подразделение солдат его собственных велгонцев:

— Напраааа… Во! К пищеблоку шагооом… Арш!

Как всегда без всяких разговоров в строю, что само собой было бы не мыслимо где угодно, во всех иных местах, но только не в этом лагере, отряд, понукаемый Фребо, протопал с полкилометра.

Для кормёжки заключённых, в пищеблоке отводилось своё отдельное крыло, попасть из которого в соседнее, предназначенное для охраны, было не возможно. Странное, конечно, такое соседство. Не понятно было, почему не построили для охранников отдельные столовые, из соображений экономии, что ли? Или для создания дополнительной иллюзии мягкости лагерного режима, чтобы можно было легче управлять безвольными рабочими массами? А если заключённые безвольны, зачем тогда маскарад с поддержанием гигиены, более-менее сносными бытовыми условиями в бараках и прочее, и прочее?… Всё равно потом, подобно отслужившей свой срок вещи, каждый узник был обречён на изъятие из этого маскарада. Наверное, у здешней администрации на этот счёт были какие-то свои соображения, которые Масканин напросто и знать не мог. По-видимому, весь маскарад был связан с ментальным контролем, поголовно довлеющим над заключёнными. Максим припомнил, как кое-кто из отряда порой выдвигал какую-нибудь странную версию происходящего. Интересно, это ж какой ход мысли должен быть, чтоб прийти к тем или иным просто диким умозаключениям? Правда, на следующее же утро весь свой бред очередной мыслитель забывал начисто. Но всё-таки, то одна, то другая пахнущая идиотизмом идея с регулярной периодичностью вдруг возникала в головах зэков. И может быть, что и сам он когда-то также блаженно заблуждался.

Фребо довёл их до неприметного с далека холмика, в котором зиял уходящий ступеньками вниз мрачный провал с раскрытыми настежь шлюзовыми створами, к которым стекались скученные змейки других отрядов. Из шлюза вёл широкий плохо освещённый тоннель, уходящий под землю под уклоном градусов в сорок, выводя к просторному уровню, поделённому на четыре столовых зала, в каждом из которых располагались в несколько рядов длинные столы из плохо обработанного дерева и такие же неказистые деревянные скамьи. У этого крыла пищеблока имелся и другой вход, но вёл он на более нижний уровень, планировка которого повторялась в строгой точности.

Отстояв очередь на раздаче, Максим получил миску с густой переваренной массой бобов, кусок кислого плохо вымешанного хлеба и ложку из нержавки. Еда, конечно, была ещё та, как всегда недосоленная и порция маловатая. Тем не менее, когда парок достиг носа, в животе тут же возникли голодные спазмы, а рот обильно наполнился слюной. Бобовая масса была только-только с пылу — с жару, но никто этого почти не замечал. Сотни рук лихорадочно заработали, отстукивая ложками по мискам. Чего они стоят — эти обожжённые губы, язык и гортань, когда постоянно живёшь впроголодь? А чтобы отработать дневную норму иногда так упахаешься, что, бывает, засыпаешь тут же в цеху или боксе сразу после звонка конца смены. Тогда только пинки и зуботычины смотрителей вырывают из сна.

После столовой Фребо получил лист нарядов и провёл развод на работы. Вот и начался ещё один трудовой день в этом лагере.

Сегодня, как чаще всего это бывало, Масканин попал в восьмой цех, отделённый от поверхности земли десятками метров грунта, бетона и стали, как, впрочем, и все иные промышленные объекты лагеря, в которых Максиму довелось побывать. Цех этот сообщался с поверхностью системой шлюзов и грузовых лифтов. Некоторые лифты были настолько огромны, что без труда вмещали в себя большегрузные гусеничные транспортёры доставлявшие тонны заготовок, а обратно бравших готовую продукцию — всевозможные полусобранные блоки и механизмы. Их подлинного предназначения никто из работавших в цеху не знал, ну разве что кроме Фребо.

Вместе с напарником — высоким сутулящимся парнем из редких здесь раконцев, Максиму выпало обслуживать одну из систем конвейера, в который надлежало заряжать двухметровые катушки со сталистой проволокой, да вовремя смазывать всевозможных форм и размеров шатуны, лебёдки и иные прибамбасы здешней машинерии. Можно сказать — повезло. Катушки, конечно, тяжёлые, но разматываются они не так быстро, вполне хватает времени передохнуть. Хуже было бы попасть на погрузку-разгрузку. Или в штамповальщики с газосварщиками. Там и жара, и постоянно витающая в воздухе металлическая пыль, лезущая прямо в глаза и не будь респиратора — надышишься и сдохнешь через несколько часов, и влажность от испарений, и, само собой, грохот таких децибелов, что в ушах и на следующий день звенит.

С напарником Максим не разговаривал, исключая необходимого для работы минимума фраз. Да и о чём говорить? Имени его не знаешь, как и он твоего, да и нормальный человеческий разговор, по известным причинам, не получился бы. Вдобавок, Масканину хотелось отрешиться от всего, работа, как известно, лучший для этого способ. Чтобы не терзали душу всякие депрессивные мысли, которые рано или поздно могут привести к срыву. Одно дело спрятанные в душе чувства, другое — эмоции. А эмоции, хоть даже и подавляемые натренированной волей, но упорно навеваемые этими мыслями, очень даже могут послужить своего рода лакмусовой бумажкой для кое-кого из охраны. Тогда — всё, конец его будет скор и ужасен. Потому как остался в светлой памяти нежданный друг, тоже, как и Масканин, внезапно 'очнувшийся'. Как оказалось, были они тёзками и соотечественниками. Узнать нечто большее друг о друге, понятное дело, не могли, у обоих провалы в памяти. Эх, до сих пор было обидно, что не суждено было длиться их дружбе долго, вот уже и не вспомнишь сейчас сколько дней она продолжалась. Но каждый такой день, когда они тайком, украдкой общались, наполнял каким-то иным смыслом их жизнь. Это было сродни глоткам свежего чистого воздуха, когда уже давно привык дышать вонючим смрадом, долго обитая где-то в клоаке.

Случилось так, что однажды тёзка не выдержал. Сорвался. А ведь даже и не срыв это был в обычном человеческом, равно как и в медицинском, понимании; никакого психоза или истерики не было. Были только простые и адекватные эмоции иногда предательски проступавшие на лице или в жестах. Какая малость, казалось бы! Но этой малости хватило, чтобы насторожить охранников и явиться какому-то начальнику, перед которым их Фребо, называвший сию персону то 'магистром', то 'господином полковником', забывал дышать, глотал слова и не раз вытирал испарину грязным платком. Тёзку моментально скрутили и поволокли из бокса, в котором они в тот день работали с тягачами. Тут и гадать не надо было о его дальнейшей судьбе. Будучи 'очнувшимся', человек довольно быстро начинает ориентироваться в заведённых в лагере порядках. Сначала допрос и изучение материала (как выразился о втором Максиме тот самый магистр), естественно с применением специальных медицинских средств, потом — в расход. И всё — нет тебя и не было.

Только вот, охранники, что называется, лопухнулись. Видать, сказалась их привычка иметь дело с безвольной заторможенной людской массой.

Тёзка понимал, что шансов у него нет. И решил хотя бы спасти Масканина. Сам Масканин тогда находился метрах в тридцати от центра событий, продолжая возиться в двигателе тягача, делая вид, что, как и остальные зэки, абсолютно не замечает и не понимает вдруг возникшей у шлюза суеты. Это он потом удивлялся, откуда у него взялось столько силы подавить благородный, но самоубийственный порыв, заставить себя ни о чём не думать, оставаясь внешне и внутренне спокойным. Словно выключить себя. Превратиться в неодушевлённый предмет. Конечно, оба Максима не раз обсуждали у себя в бараке перед отбоем как действовать одному из них, если вдруг другой провалится, как обсуждали и иные провальные варианты развития ситуации. Они заранее решили, что если кому из них не повезёт, он должен будет погибнуть так, чтобы второй имел возможность выжить. Не повезло тёзке. А поменяйся они местами, второй Максим поступил бы также — не вмешался бы и ничем себя не выдал. Масканин знал это. Но всё же… Как потом он казнил себя! Провалялся в ту ночь на койке, до утра не сомкнув глаз. На следующий день был как разбитая кляча. Хорошо, что рекондиции в тот день не было.

А тёзка, тем временем, прекрасно понимая, что на допросе просто не сможет не выдать друга, сумел воспользоваться оплошностью велгонцев, смотревших на него, поставленного на колени с выкрученными руками, с явным презрением и пренебрежением, и от того расслабившихся. Улучив момент, он резко рванул корпусом вниз, полуразвернулся и подсёк правостоящего, когда тот по инерции стал заваливаться, так и не успев выпустить руку пленника. Пока охранник всё ещё падал, тёзка изловчился содрать у него с плеча карабин. Успел выстрелить и ранить второго, оказавшегося на линии огня между ним и полковником, которого решил прикончить во что бы то ни стало. Второй выстрел не нашёл цель, прицел сбил бросившийся в ноги поваленный велгонец. Третьего тёзка так и не успел сделать. Трое стоявших чуть в отдалении охранников, навскидку нашпиговали его тяжёлыми четырёхлинейными пулями. Он рухнул как подкошенный. Одна пуля снесла пол лица, остальные раздробили рёбра.

Долго потом полковник орал на своих молодцов. И за то, что рывок допустили и за то, что убили. Потом сплюнул и скрылся в шлюзе. А тело тёзки провалялось там до вечера…

Сейчас Максим полностью ушёл в себя. Шум гремящих и лязгающих на все лады механизмов почти не воспринимался. Вялотекущие мысли касались только конкретной выполняемой в этот момент операции. Снять со штанги опустевшую катушку, подкатить новую, насадить. Зажать конец проволоки в автомат протяжки, пустить линию. Потом всё это повторить, потом ещё. До бесконечности. Теперь он не думал, что день безгранично долгий, не обращал внимания на постепенно теряющие цепкость пальцы и мало-помалу наливающиеся тяжестью мышцы. Не жаждал приближения позднего, после этих медленно тянущихся часов, ужина, а потом долгожданного отбоя, когда он хоть какое-то время может побыть самим собой, прежде чем провалиться в безрадостный сон.

Он даже не сразу понял, что произошло с его напарником.

Что-то вдруг брызнуло ему на лоб и правую штанину комбинезона. Масканин машинально протёр лоб ладонью и увидел на руке красные разводы. Всё ещё заторможенный, он докатил пустую катушку к куче таких же, и только тут начал возвращаться в действительность. По плотно подогнанным бетонным плитам пола прошла едва заметная вибрация. Вскоре ещё одна, но поощутимее. В воздух поднялась оседавшая с первого дня работы цеха пыль. Сверху ей на встречу стали оседать другие клубы пыли, согнанные с потолочного свода. Совсем скоро здесь и дышать будет трудно, если не одеть респиратор.

Интересно, подумалось ему, это что же такое должно грохнуть, чтоб аж весь цех ходуном заходил? И представил возможную аварию. Может быть болоны для газосварки рванули? Да нет же, ни дыма, ни пожара не заметно. И никто не кричит. И Фребо нигде не видно.

Взгляд скользнул по влажной руке и на несколько секунд приковался к ней. Только теперь Масканин понял, что это кровь. Не спеша, он ощупал себя с ног до головы, убедившись, что цел и не вредим. Чья тогда кровь?

Чья, понял когда огляделся. На штанге в холостую вращалась полупустая катушка с оборванным концом проволоки. Другой конец выглядывал из слегка перекошенного автомата протяжки остановившегося конвейера, рядом с которым лежали две половинки напарника, каждая в собственной медленно растекающейся тёмно-красной луже. Всё вокруг было заляпано мелкими капельками.

У Максима не было желания выяснять подробности гибели раконца, общая картина понятна и так: то, что вызвало вибрацию, деформировало некоторые агрегаты конвейера, лопнула проволока и моментально перерубила пополам неудачливого рабочего. Угораздило ж его именно в этот момент пойти что-то там отлаживать.

В поле зрения появился спешащий и крайне взволнованный Фребо. Чуть ли не бегом, он добрался до настенного коммутатора, рывком снял респиратор, сорвал с рычага трубку и, нервно теребя плохо гнущийся провод, пробежался пальцами по кнопкам с цифрами. Разобрать его разговора Масканин не мог из-за расстояния и царившего вокруг шума. Похоже было, что и сам смотритель плохо разбирал слова, несущиеся от другого коммутатора. Было заметно как сильно он вдавливал в ухо наушник трубки. А впрочем, стоило ли пытаться понять, что за разговор ведёт Фребо? И так ясно: сначала коротко доложил своё положение, теперь пытается выяснить общую ситуацию.

Фребо повесил трубку. Достал из кармана свисток и махнул рукой старшему из охранников. Когда тот подошёл, смотритель кратко что-то ему втолковал и во всю мощь лёгких дунул в свисток. Звук был пронзительный и громкий, конечно, но не достаточно громкий, чтобы перекрыть постоянный цеховой грохот. Зато свисток генерировал особую частоту, скорее всего в диапазоне ультразвука, которая воспринималась всеми рабочими, где бы они не были в пределах цеха, как некий командный сигнал высшего приоритета на рефлекторном уровне.

Когда все заключённые собрались, Фребо отделил две бригады, оставшиеся не у дел из-за вышедшего из строя оборудования. Потом добавил к ним ещё нескольких рабочих. Получилась группа из двадцати пяти человек. Масканин попал в их число.

— Твоя задача, сержант, — обратился Фребо к старшему охраннику, — всех остальных разместить поближе к центральному шлюзу. Сгони их, на всякий случай, в плотный круг, пусть на корточках посидят и… Ну, не буду тебя учить, сам прекрасно всё знаешь. Держи их в таком положении до моего возвращения. Этих, что я отобрал, я забираю с собой. Выдели мне двоих понадёжнее в сопровождение. Вопросы есть?

— Никак нет, мастер Фребо, — сержант повернулся и ткнул пальцем на ближайших подчинённых. — Пойдёте конвоирами с господином мастером.

Отобранную группу Фребо повёл к запертой металлической двери в другом конце цеха. Там он снял замок и распахнул противно заскрипевшую дверь. Ох, и скрип же это был! Давно, видать, её петли смазывались. На поверхность вела широкая винтовая лестница с массивными, шершавыми на ощупь, стальными поручнями. Максим подымался вслед за смотрителем, не рискуя слишком близко к нему приближаться, хотя в спину и в ноги толкали шедшие сзади. Их-то тычками прикладов подгоняли охранники, заранее пристегнувшие к карабинам широколезвенные штыки.

Лестница вывела в просторную камеру шлюза. Пожалуй, даже очень просторную — эхо так и гуляло, когда камера начала заполняться людьми.

— Сесть, руки за головы! — скомандовал один из конвоиров, опуская рычаг у входа.

Тихо шелестя, за его спиной закрылась герметическая дверь, отсёкшая от камеры лестничный проём. Возникло и сразу смолкло негромкое шипение воздуха. После этого Фребо дёрнул такой же рычаг у противоположной двери, даже краем глаза не глянув на панели с показаниями внешних анализаторов. Видимо, решил, что незачем, погода ведь сегодня не сулила неприятностей.

— Встать, выходи строиться! — вновь скомандовал тот же велгонец.

Выбравшись на поверхность, Максим сразу уловил запах гари и пыли. Тайком порадовался, что не снял по пути респиратор, как некоторые вокруг. В отличие от цеховой, пыль, что сейчас разносилась ветром, обладала не совместимыми со здоровьем свойствами.

Первое, что бросилось в глаза, когда он огляделся, это тянущиеся высоко в небо угольно-чёрные дымные клубы. Что там так горело, не было видно. Обзор загораживали возвышающиеся над землёй метра этак на четыре длинные капониры, покрытые травой и реденькими плюгавенькими кустиками. На сколько можно было судить, были и другие очаги пожаров, но далеко не такие интенсивные.

Фребо вёл за собой, не переставая рассылать проклятия по всем известным ему адресатам. Незабвенный 'шисц!' и иные более привычные весьма специфические обороты велгонского диалекта слетали с его губ беспрерывно. Он, бесспорно, был большой скотиной, но его можно было понять. Буравя спину смотрителя взглядом, Масканин втихую злорадствовал, слушая все эти витиеватые заковыристые выражения, по пути наблюдая царящую вокруг суету. Мимо пробегали велгонцы, то по одиночке, то группами, кто-то что-то орал, где-то рядом противно выла, но вскоре смолкла серена тревоги. Не разбирая дороги, проносились грузовики, набитые солдатами при полной амуниции. Попадались во всю коптящие машины и тягачи; с виду целый, но перевёрнутый, видимо, взрывной волной, грейдер; трупы, как охранников, так и заключённых. И даже редкие скрюченные и низенькие деревья, юродивые, но привычные в этих краях, смотрелись теперь особенно зловеще.

А ещё Масканин заметил воронки. Большие и просто огромные. Такие, пожалуй, остаются после бомбардировки. То, что это именно воронки от бомб, понимал только он (велгонцы, естественно не в счёт). Оценив взглядом ближайшие лица, Максим убедился, что все остальные в его группе совершенно не воспринимали происходящего вокруг. Для них существовали только маячившие впереди затылок и спина Фребо, да последний приказ — следовать за ним.

Максим шёл и словно пробовал на вкус внезапно всплывшее из небытия памяти слово 'бомбардировка'. Казалось бы, слово как слово, чего в нём особенного? Но само слово, буде оно термином, таило в себе целый пласт понятий и знаний, то есть — всего того, что давно и надёжно было захоронено под тяжёлой плитою беспамятства. И это заново открытое слово в какой-то мере завораживало, обещая потянуть за собой цепочку иных открытий. Максим вспомнил всё то, что было связано с термином 'бомбардировка' и чувство злорадства, которое он всю дорогу подавлял, вдруг пробрало его с новой силой при виде бегавших, как ошпаренные, велгонцев. В самом злорадстве ничего предосудительного он не видел, тем более, в его положении, когда так долго приходится скрывать свою ненависть. В груди моментально кольнуло, будто тревожное предостережение и напоминание об осторожности и бдительности. Пришлось быстренько давить возникшее чувство.

Фребо привёл их на окраину лагеря. Здесь располагалось какое-то грандиозное подземное сооружение. О его размерах можно было судить по идеально ровному искусственному холму, величественно вздымающемуся над землёй и протянувшемуся в длину метров на двести. Ширина вала тоже поражала, она не на много уступала длине. Хотя, конечно, для не посвящённого взгляда, не ведавшего как глубоко под землю уходило всё то, что скрывал холм, выглядело всё это не так впечатляюще. Холм был покрыт порослью хиреющей от постоянных кислотных дождиков травы, которая, к слову, с каждым поколением всё больше адаптировалась к смертоносным осадкам. Да вечно чахнущие узловатые деревца вперемешку с облепленными лишаями валунами. На взгляд Масканина, это была превосходная маскировка. С воздуха ни за что не догадаешься, что здесь что-то скрыто. Однако вся эта маскировка не спасла от случайности. Почти по центру вала зияла огромная дыра, из которой, сквозь вырывающийся из неё сизый дым, выглядывали рваные края проломленного бетона с изувеченными фрагментами стального каркаса. На несколько метров вокруг дыры земляной покров отсутствовал, его сорвало и разметало при взрыве. Судя по всему, это было случайное попадание. Бомбили, скорее всего, по площади — на удачу.

Заключённых построили в колонну по одному. Последовала традиционная здесь команда: 'сядь и замри!' Максим, шедший сразу за Фребо, оказался в голове колонны. Конвоиры встали в её хвосте, держа карабины на изготовку.

Фребо направился к группе бронетранспортёров, за которыми виднелись тяжёлые шестиосные грузовики, загружённые, судя по просадке, сверх всякой меры.

От охранников, рассредоточенных среди техники, отделился высокий статный офицер и пошёл на встречу смотрителю. Он поравнялся с Фребо на полпути. Офицер, облачённый в костюм химзащиты, был с непокрытой головой. Противогаз и респиратор, не смотря на задымлённость и разносимую ветром пыль, он в данный момент считал излишними. В левой руке офицер держал фуражку с высокой тульей, в правой вертел мундштук. Они с Фребо о чём-то заговорили. Смотритель иногда отрывисто взмахивал руками и видно было, что собеседнику не по нраву его манера разговора. Но резко осадить отрядного смотрителя офицер охраны не мог. Фребо всё-таки был штатским, пусть и с армейским прошлым, и подчинялся напрямую администрации лагеря. Но вот офицер достал длинную белую сигарету, вставил её в мундштук и чиркнул зажигалкой. Выдохнув дым, он сказал нечто резкое. Следом ещё добавил в той же тональности.

Всё это время Максим сидел, застыв как изваяние, абсолютно равнодушно наблюдая за происходящей на его глазах сценкой. И вдруг понял, что стоит сосредоточиться и он вполне сможет различать доносящиеся до него слова. Сразу вслушиваться он не стал. Сказалась привычка замыкаться в себя. Теперь ему стало интересно.

— А что стряслось, господин майор? — интонация Фребо выдавала его растерянность.

— Магистр погиб! Ш-шисц! Дёрнул его чёрт бункер покинуть. Помёлся куда-то перед самой бомбёжкой. Дьявол! Теперь его технари чего-то там химичат. Второй и третий секторы остались непокрытыми, ну и шестой частично, — майор нервно затянулся. — Н-да, рапортом тут не отпишешься. Из-за магистра спецкомиссия примчится. Вынюхивать всё тут будут… А с этими твоими как, Фребо?

— Порядок. Нормальные зомбики.

— Что ж, хорошо. Пока хорошо. Но потом придётся их всё-таки списать. Они тут лишнего могут увидеть.

— Но, господин майор!..

— Знаю, Фребо, — майор поднял руку в останавливающем жесте. — Естественно, нормы работ с тебя требовать будут по полной. Но на днях мы тебе ещё 'свеженьких' подкинем. А вот после полной проверки, а она обязательно будет, причём именно полной, комиссары нас потом так в дерьмо воткнут! Ты же знаешь инструкции. Режим допуска к первому объекту не нам с тобой менять. Так что, лучше тебе не о премии думать, а о том как на фронт не загреметь, в роту смертников в придачу.

Глава 3

Следующий налёт произошёл часа через три. За это время в лагере успели потушить все пожары и устранить многие демаскирующие признаки. Даже та огромная пробоина, у которой выпало работать Масканину, была успешно закрыта свеженаваренным каркасом и железобетонными плитами, заново засыпана землёй и покрыта толстым слоем дёрна.

Но то, что Максим увидел внутри, когда ему в числе прочих приходилось спускаться в дыру…

Смотреть и не видеть…

…Крошево и обломки рухнувших стен и перекрытий, завеса не оседающей пыли с примесью белёсого дыма и едких, проникающих сквозь респиратор испарений, от которых першило в горле. Снующие группами велгонцы, облачённые в глянцево-серебристые костюмы. Заторможенные зэки, вяло разгребающие баграми завалы и также вяло таскающие пожарные рукава. У некоторых защитные костюмы покрыты маслянистыми, испускающими зловещий парок, пятнами…

Не видеть и не замечать…

…Заключённый, неспешно заливающий хлопьями химической пены из широкого раструба брандспойта буйный, здорово чадящий огонь. Его ноги уже занялись пламенем, потом пламя перекинулось на спину и плечи, а он всё продолжал поливать, не понимая, что оказался на пути стремительно расползающегося пожара, не замечая, что горит. Мимо сновали другие зэки абсолютно его игнорируя, даже тогда, когда он не естественно медленно завалился и начал бессмысленно куда-то ползти пока не уткнулся головой в стену, и всё это в полном молчании. К нему, ставшему факелом, конвульсивно скребущему руками и ногами, подошёл велгонец, достал пистолет и вышиб мозги…

Не замечать и не понимать…

…Закопчённая маленькая комната, заваленная оплавленной аппаратурой. Сорванные, некогда герметичные двери поперёк узкого коридора, выводящего в просторный зал, заставленный причудливым, похожим на медицинское, оборудованием. Вдоль зала уходящие вдаль стенды, на которых располагались прозрачные плексигласовые округлые ёмкости. Весь зал задымлён. Несколько ёмкостей разбиты рухнувшим с потолка обломком балки. Содержавшаяся в них мутная зеленоватая жидкость разлилась по уложенному полированными каменными плитами полу. Рядом с каждой разбитой ёмкостью беспомощно трепыхались голые очень похожие на людей существа. Да, именно существа, людьми их назвать язык не поворачивался. Бывшие люди. В прочих ёмкостях те же существа словно спали с открытыми, безучастными ко всему глазами, лишёнными радужек…

Выходил из зала Масканин как оглушённый и застыл словно в ступоре, не в силах пошевелиться. Для него наступила тишина, перестали существовать и мысли, и с титаническим трудом подавляемые эмоции, которые до этого так и подмывали броситься без оглядки разносить пожары, убивая по пути всех встречаемых велгонцев. В душе возникла пустота. Всеобъемлющая и ощутимая физически. Чуть позже, он уже машинально брёл по коридору, в самом деле ничего вокруг не замечая. Перед внутренним взором стояли невидящие живые и одновременно неживые глаза без радужек…

Он не заметил, как оказался снаружи, где его грубо вернул к реальности раздражённый окрик охранника, сопроводившийся болезненным ударом в нахлыст шоковой дубинкой. Аж рука занемела. С тупым усердием он выполнял короткие команды: 'лезь туда-то, делай то-то', 'бери то-то, тащи туда-то', 'бросить там-то, живее, придурки!'

Рука понемногу проходила. А в подсознании крепла непоколебимая решимость поскорей вырваться из этого проклятого лагеря. Вырваться, чтобы рассказать о том, что он здесь случайно увидел. Эта идея, для него в общем-то не новая, придала новый импульс его нынешнему существованию, переродилась в некую сверхзадачу — не банальный побег, нет, теперь он просто не имел права безвестно здесь сгинуть. Он теперь должен, во что бы то ни стало должен донести весть о… Стоп, не думать… Не думать об этом. Сейчас просто нельзя даже думать об этом.

И когда грянул повторный налёт, Масканин усмотрел в этом свой шанс.

Налёт выглядел, с точки зрения Максима, странно. Даже когда ему самому, оказавшемуся в тот момент на поверхности, угрожала явная опасность, его охватило удивление — чувство ещё недавно напрочь забытое, — благо, ближайшие охранники повжимались в землю, не замечая всё-таки вырвавшейся у него эмоции, впрочем, далеко не все из них были на это способны, когда на тебе защитная маска.

Высоко в небе расползались кляксы пороховых облачков — следы разрывов зенитных снарядов. Среди этих клякс едва угадывалась пара самолётов. Из-за высоты казалось, что бомбардировщики не так уж и торопятся освободиться от смертоносного груза да убраться восвояси. Бомбили они в основном подлесок за границей лагеря и что-то ещё, не видимое отсюда, среди естественных холмов намного севернее. Быть может, они старательно разносили ложные, специально для них возведённые цели, а может быть, работали по площади, скорее бессистемно, полагаясь на удачу. Только две бомбы угодили в скопление разномастной техники, которую так и не успели рассредоточить обратно по подземным боксам. Часть этой техники теперь полыхала как добрые факелы всего в полуторасотне метров от Масканина.

Но вот, похоже, небесные воины решили сделать сюда второй заход. Охранники такое их намеренье заметили, что придало им нервозности и внесло неразбериху. От того и не обратили они сразу внимания, что рассыпавшиеся вокруг заключённые вдруг повели себя странно. Странно для этого лагеря. Однако, нормально для людей, внезапно оказавшихся среди пожаров, трупов, хрипов и стонов раненных. И многие узники довольно быстро смогли оценить ситуацию. Прозвучали первые выстрелы, пока только предупредительные, в воздух.

— А ну, назад, доходяги! — гаркнул сорванным голосом сержант, когда зэки вокруг Масканина начали сбиваться в стаю, надвигаясь на велгонцев. Сержант прочертил ногой линию на земле, отошёл на несколько шагов назад — вплотную к своим бойцам, и передёрнул затвор карабина. — Первого, кто переступит черту, прикончу без предупреждения!

За спиной сержанта защёлкали затворы. Охранники преисполнились решимости стрелять на поражение. Но не меньшую решимость испытывали и внезапно очнувшиеся и теперь горящие ненавистью те самые 'зомбики', как их не так давно назвал смотритель по имени Фребо. И никто уже не думал, что над головой готовятся лечь на боевой курс бомбардировщики.

Всё произошло довольно быстро. В едином порыве, кто с руганью, кто завывая от страха или ярости, а кто и вовсе молча стиснув зубы, узники сорвались прямо на наставленное на них оружие. Велгонцы успели сделать по одному-два выстрела, но смерть собратьев вовсе не остановила обезумивших заключённых, а иных охватило бешенство. Толпа растерзала охранников в считанные секунды, отобрав их же собственные карабины, штыки которых быстро окрасились кровью.

Подобные стычки происходили повсюду. Фребо оказался не единственным смотрителем, кто привёл своих подопечных к злополучному объекту. Здесь, на краю лагеря, собралось свыше двух сотен заключённых и два взвода охраны. Теперь они были беспорядочно перемешаны мелкими группами, хаотически перемещающимися в скоротечных жестоких схватках.

Как это часто бывает, когда в ограниченном пространстве собирается достаточная масса людей, резко осознавших некую степень свободы и непременно желающих эту степень раздвинуть, людей, объединённых сходными чувствами и побуждениями, общий накал взметается к высшей своей точке — внезапно прорезавшимся острым страхом и замешанной на нём ненависти. Узников всецело захватила слепая, не рассуждающая страсть — страсть убивать. Растворённая в воздухе квинтэссенция ненависти захватила и Масканина. Чувство это для него было знакомое и давнее. А потому его ненависть была холодна и расчётлива. Ему хватило минуты, чтобы здраво оценить ситуацию. Это мелкое спонтанное восстание обречено. Максимум через полчаса оно будет подавлено. Зато открылась превосходная возможность для побега, превосходней и не пожелаешь. Правда, потом выжить — возможностей совсем не много, но всё же, лучше умереть с надеждой стать вольным человеком.

Максим наметил свою цель. Прямо, как по заказу, среди неповреждённой техники немного в отдалении стоял бесхозный теперь БТР с открытым десантным отделением. Максим, с некоторым для себя удивлением, мгновенно опознал его как 'Дюркис' — как раз то, что ему требовалось. Устаревший морально и технически, бронетранспортёр, тем не менее, специально предназначался для преодоления труднопроходимой пересечённой и заболоченной местности, имел широкие гусеницы, изменяемый клиренс и два двигателя по триста лошадок. Вдобавок, его нос и борта были исполнены на манер катера, что повышало плавучесть, этакий вездеход — гибрид амфибии и БТРа.

Знание ТТХ 'Дюркиса' всплыло в памяти как-то сразу, как только он попался на глаза.

'А хорошо бы, — на бегу подумал Масканин, — ещё что-нибудь полезненькое припомнить из прошлой жизни…'

Немногочисленные, к тому времени, оставшиеся в живых охранники начали отходить вглубь лагеря, обмениваясь неприцельными выстрелами с переставшими их преследовать узниками, добрая половина которых была перебита.

Порыв восстания, как оказалось, захватил не всех собравшихся у объекта заключённых. Были такие, и даже не мало, что впали в прострацию после внезапного пробуждения личности и осознания всех прелестей своего положения. Один такой попался Масканину на полпути — лежавший ничком на земле рыжий высокий парень, самозабвенно рыдавший, судя по подрагивающим плечам да охватившим голову рукам. Рядом возник коренастый крепыш с непомерно широкими при его росте плечами, одетый в порванный у колена, заляпанный, видимо чужой кровью, комбинезон. Крепыш с наскока саданул рыжего ботинком под зад, схватив за грудки, да как следует встряхнул.

— Давай, Макс, смываемся отсюда! — заорал крепыш рыжему прямо в лицо, залепив пощёчину. — Ну же!

'Тоже Макс… Везёт же на тёзок', — мимоходом успел подумать Масканин.

До заветного БТРа оставалось не более сорока метров, когда бомбардировщики расстались, наконец, со своими бомбами. Грохот был страшный. У Масканина аж ноги подкосились. Он понял, что лежит в луже, когда всё тот же крепыш рывком поднял теперь его.

— Цел, парень?

— Цел, вроде, — сквозь боль в разбитых губах ответил Масканин. В ушах у него звенело.

— Ту жестянку гусеничную водить умеешь?

— За тем и бежал.

— Хорошо, тогда ты за рычаги, а мы сверху — к пулемёту.

Масканин кивнул, вытирая с губ кровь левым рукавом, каким-то чудом оставшимся сухим после падения в лужу.

— Дай-ка мне карабин, Михалыч, — попросил рыжий.

— Смотри какой шустрый! Сначала я пулемёт проверю.

Масканин рванул вперёд. До БТРа оставалось метров двадцать, и тут из-за его борта возник охранник. Это был офицер, весь с ног до головы в грязи, видимо тоже только что повалялся в ближайшей луже. Велгонец как раз закончил перезаряжать пистолет, когда их взгляды встретились. И каждый прочёл в глазах другого свой приговор. На лице велгонца проступила надменность и гадливость, словно ему угрожал не человек, а взбесившаяся тварь. Короткие, тщательно ухоженные усики над тонкими губами, колючие прищуренные глаза — всё это сразу слилось для Максима в сплошное пятно. Теперь существовал только пистолет, который поднимал и наводил офицер. Пистолет — это смерть. Вся вселенная вдруг сжалась до размеров этого пистолета, а время замедлило свой бег, разом поглотив все звуки и краски окружающего мира. И Максим в эти мгновения уже не отдавал отчёта своим действиям, его тело работало само, повинуясь рефлексам и мышечной памяти. Откуда-то оно знало, что пуля должна ударить под левую ключицу и что есть сил рвануло в сторону, продираясь сквозь внезапно загустевший воздух. Ему удалось! Но вдруг во лбу так засвербило, как будто вторая пуля уже начала крушить череп! Максим рванул в другую сторону и вниз — и вот дистанция снова сокращена. Горячими росчерками следующие пули проносились едва не задевая. Максим не замечал, как вся надменность и гадливость начали сползать с лица велгонца, уступая место острому удивлению. Для Максима по-прежнему существовал только пистолет. Последний выстрел офицер сделал на упреждение, но просчитался, в магазине ещё оставались два патрона, когда безумно скачущая полуразмытая тень настигла его. Последним рывком Максим заставил взмыть руку, державшую пистолет, вверх, а локоть в это же мгновенье с громким хрустом разбил велгонцу кадык. Падая, Максим перекатился, вскочил, озираясь, готовый вот-вот сорваться вновь. Но врагов поблизости не оказалось. Тогда он развернулся к БТРу, мимоходом глянув на распластавшегося охранника, как на деталь пейзажа.

Масканин перемахнул через борт, больно ударившись о металлические ящики, наткнуться на которые он никак не ожидал. Из-за высоты борта, с земли их не было видно. Десантный отсек преодолел в один прыжок, по пути оценив весьма кстати стоявший на станке и оказавшийся заряженным четырнадцатимиллиметровый пулемёт МДМ — не самый распространённый в велгонской армии. Неплохой пулемёт, только старый, с несовершенным газоотводом — причиной не столь редких неприятностей из-за перегрева ствола. Ну да ладно, сейчас не это главное.

Забравшись в оставленный открытым люк водительского отделения, Максим, первым делом, проверил наличие топлива. Повезло, стрелка показывала почти полные баки. Если, конечно, здесь имело место везение, 'Дюркисы' всегда должны пребывать в готовности, на случай внезапного броска в болота, например. И велгонцы, ясное дело, вовсе не ждали чего-то неожиданного. Когда затарахтели двигатели, он уже не слышал о чём заспорили за спиной товарищи по побегу. После двойного стука по броне понял, что они готовы. Что ж, держитесь покрепче, конструкторы сего 'вездехода' не отягощались мыслями и о маломальском комфорте.

Масканин отжал газ до упора. Минуты через две 'Дюркис' набрал приличную для подобного транспорта скорость, подобно заправскому танку, (а может он и считал себя танком где-то глубоко в своей механической душе) резво так несясь, прямо на замаскированное и превосходно защищённое, как изнутри, так и с наружи, лагерное ограждение. Правда, предназначалось это заграждение, по большей части, для пеших.

На полном ходу БТР и не заметил несколько рядов спиральной колючей проволоки, удачно проскочил широкий, но не глубокий ров, (в этот момент тряхануло так, что беглецам показалось, что только чудом из них дух не вышибло), просквозил и между заметными лишь вблизи надолбами.

Не успел Масканин опомниться, как сквозь смотровые створы заметил справа по курсу шевеление в ближайшем подлеске. Хватило нескольких секунд, чтоб понять, что там велгонцы. Среди высоких кустов и серовато-коричневых не так уж густо росших деревьев, стали различаться идеально ровные, потому и бросившиеся в глаза, стволы спаренного зенитного орудия, утыканного ветками и листьями. Стволы эти, увенчанные дульными тормозами, медленно опускались к земле, одновременно разворачиваясь в сторону прущего во всю дурь БТРа.

Масканин немедленно развернулся на орудие, боясь представить, что могут сотворить зенитные снаряды.

Зенитчики не успевали. Они, похоже, не ожидали подобного развития событий. Хотя смогли всё же сообразить, что прущий со стороны лагеря сквозь заграждения бронетранспортёр, скорее всего угнан заключёнными, сумевшими в суматохе налёта воспользоваться случаем.

Расстояние до орудия стремительно сокращалось. Теперь оно было как на ладони. Средь зарослей уже различались заряжающие, бегущие с набитыми в косы снарядами, перекошенные рожи наводчика и чего-то там орущего командира расчёта, когда крепыш полоснул очередью по зенитке. Удивительно, но с такой дистанции он ни в кого не попал.

Масканин резко сбросил скорость, давая крепышу возможность прицелиться, да и просто чтобы успеть отвернуть от зенитки. Следующими очередями крепыш положил всех, кто был на виду. Но из зарослей, со всех сторон открыли ответный огонь и, судя по плотности барабанящих по броне пуль, скрывающихся стрелков было немало. Значит, у позиции имелось боевое охранение. Будь всё по-другому, Максим ни за что бы сюда не сунулся. 'Повезло, нахрен, на вас выскочить', — промелькнула мысль, растворившись в цветастых нагромождениях отборнейшей брани.

Максим лихорадочно заработал рычагами, выруливая из плотно обступивших деревьев, не обратив особого внимания на раздавшийся рядом взрыв гранаты. Осколки дробью скрежетнули по борту где-то снизу, вот если бы граната попала в десантный отсек… Словом, не хотелось становиться одиноким беглецом. Он не знал, что в этот момент на борт врывались велгонцы. Его тёзка получил пулю в позвоночник, а крепыш Михалыч едва успев выдрать у него из рук карабин, выстрелил в лицо перемахнувшему через задний борт солдату. Развернувшись, крепыш ткнул штыком в шею, так и не успевшему ещё взобраться, второму велгонцу и, не устояв на ногах от сильного толчка, упал, ударившись затылком о станину пулемёта. Сознание крепыш не потерял, но прикусил язык и плохо видел из-за расплывавшихся перед глазами разноцветных кругов.

Масканин вывел таки 'Дюркис' на поляну, тут же поддал газу, полагая, что на скорости сможет снести несколько деревьев, если те вдруг внезапно помешают. Благо, что деревья дальше так густо не росли. Впереди начинались топи и стоячие воды, в которых могла обитать смертоносная флора и фауна. Кто знает, может ещё и на мутантов 'повезёт' нарваться, те иногда довольно близко пробирались к границам обитаемых земель.

Более двух часов БТР гнал на предельной скорости, нещадно сжигая невосполнимое топливо, Максим не думал об экономии. Пусть лучше двигатели в разнос (чего их жалеть?), лишь бы как можно быстрее и подальше оторваться от идущей по пятам смерти. В погоне за спиной он нисколько не сомневался. Был бы это обычный режимный лагерь, погоня полагалась бы по определению. Но проклятый лагерь не был обычным. Максим это теперь хорошо понимал, вспоминая застывшие, как при стоп-кадре, ужасы во время пожаров на спецобъекте. Поэтому, погоня за беглецами обещала быть во сто крат посерьёзней, чем при типичной ситуации с беглыми зэками. Искать их будут пока не найдут или пока не увидят их трупы. Значит, и фора во времени может сыграть как лишний козырь. Так что, пускай и топливо горит, и двигатели идут в разнос. Всё равно горючее кончится раньше, чем предел прочности или моторесурс движков.

'Дюркис' не шёл по прямой, Масканин в пределах курса вилял как мог. Только вот петлять не пытался — незачем. БТР — не иголка, просто так не спрячешь. Разве что, если топливо иссякнет где-то рядом у болота, тогда можно попробовать его утопить. Это только так называлось: 'болотистая местность', на самом деле сплошных болот здесь не было. Любую топь, выглядевшую опасной, Масканин предпочитал обогнуть, отчего путь пролегал то по мелководью бывших речушек, то по почти нормальной тверди.

Устав трястись снаружи, крепыш почти с самого начала их бегства перебрался к Максиму через верхний люк. Не так много времени ему хватило, чтобы понять — и внутри водительского отделения не многим лучше. Сиденья — жёсткие, кругом — голый металл, плюс жуткая теснота, резко сковывающая движения. Поначалу крепыш почти не разговаривал, ограничиваясь наблюдением через бронестворки и замечаниями о возможных опасностях по маршруту. Всё это время он переваривал последние события, иногда закрывал глаза и пытался расслабиться. Но расслабиться ему не удавалось из-за постоянной тряски. Так и ударишься больно обо что-нибудь выступающее.

Когда начало смеркаться, крепыш предложил не надолго остановиться.

— На мне, парень, места живого нет. И отлить уже давненько хочу.

— Добро, — кивнул Максим. — Только стоим недолго. Разомнём руки-ноги и в путь.

— Само собой, — согласился крепыш. — Заодно инвентаризацию проведём. Там у нас ящики какие-то… Погляжу-ка, может в них что пригодное сыщется.

После дикой, более чем двухчасовой болтанки, Максим с наслаждением прошёлся, потирая синяки и массируя такие мышцы, о существовании которых успел давно позабыть. Темнело стремительно — это радовало. В темноте, как ни крути, скрыться на порядок проще.

Крепыш за пару минут перековырял все ящики. В двух из них, самых больших, хранились аккуратно уложенные пулемётные ленты. В остальных — всякая всячина. В итоге, беглецы навесили на себя по две армейские сумки, поровну разделив каждому по шесть осколочных гранат 'ОД-2' цилиндрической формы — самых распространённых в велгонской армии, по пять банок тушёнки, множество герметичных упаковок с галетами и по четыре фляги с питьевой водой. В довершение, каждый взял по туго набитому подсумку с пятипатронными магазинами для карабинов. Крепыш наскоро обыскал убитого им велгонца, сбросить которого раньше как-то руки не дошли. Теперь же выбрасывать было вовсе не желательно — местность здесь открытая, если следы широких гусениц на пропитанном водой грунте вскоре исчезают, то труп мог явиться превосходным местоуказанием направления их маршрута. Тащить тело к ближайшей заводи или копать могилу тоже никому не хотелось, мышцы и так ныли. Да и время драгоценное на это терять… По тем же соображениям, не спешили и с телом рыжего.

Теперь у каждого был карабин и несчётно патронов. Жаль только пулемёт потом придётся бросить вместе с БТРом, слишком этот МДМ был тяжёл и громоздок. 46 кг всё-таки, даже без универсальной установки, да ещё лента на 90 патронов. Далеко впотьмах среди болот это добро не утащишь. Обвешанные оружием и провиантом, оглядели друг друга, как дети с невероятно гордым видом хвастающие кому какие цацки достались.

— Вот так дела, парень, — физиономия крепыша излучала такую радость, что Максим даже на миг застыл, подумывая: 'а не спятил ли?' Чему, интересно, в их положении можно радоваться с такой силой? Однако крепыш не спятил, правой рукой он выставил на показ обычную армейскую флягу и, радостно скалясь, сообщил:

— Хотел я, значит, водички попить. Хорошо, понюхал сначала.

— Дай-ка и мне понюхать, что ли, — Масканин взял протянутую флягу, поднёс к лицу. В нос шибанул резкий вонючий запах плохого самогона. Вернул флягу, порылся в одной из сумок, достал тушёнку, которую тут же вскрыл отстёгнутым от карабина штыком.

— Ну, будем знакомы, — предложил традиционный тост крепыш, отхлебнув. — Меня Бориславом кличут. Борисом то бишь. Можно Михалыч — так более привычно. Фамилия Бражников.

— Масканин Максим Ерофеич, — он протянул банку и отломал половину галеты.

Крепыш взял тушёнку, неторопливо заел самогон, используя полгалеты вместо ложки. Он с трудом сдержался, чтоб сразу не набить мясом полон рот да не глотать, не чувствуя вкуса, подобно животному, привыкшему к долгому голоду.

— Тоже Максим, значит. Ну давай, за знакомство наше.

'И правда везёт на тёзок, — вспомнил Масканин свою давнишнюю мысль. — Как-то плохо везёт. Второй уже мёртв'.

Он выдохнул и хорошенько отхлебнул. Подождал пока огонь в гортани немного утихнет и вновь появится возможность дышать, заел тушёнкой, сдерживая прямо животную жадность, да пытаясь сообразить про степень крепости выпитого пойла.

— Редкостная дрянь, — оценил крепыш самогон.

— Не могу не согласиться. Дерьмо ещё то… Однако, какое замечательное.

— Х-хэ! Глотку продирает — что надо! — крепыш многозначительно продемонстрировал флягу. — Глянь, Макс. На всех них бирки с фамилиями. Кроме этой.

— Знакомое дело. Психом надо быть, чтоб самогон во фляге с биркой хранить… Ещё по разу?

— Давай.

Глотнули, доели тушёнку, используя ещё одну галету. И жизнь показалась чуточку радостней. Крепыш хлопнул себя по карману, левой рукой вытащил плоскую, синего цвета, пачку сигарет. Пачку Максим заметил не сразу, его внимание привлекли часы, кожаным ремешком пристёгнутые к запястью. Михалыч проследил его взгляд и достал зажигалку.

— Трофеи, — зачем-то прокомментировал он. — У велгонца одолжил. Закурим?

— Не помню, курил я раньше или нет…

— Так и я не помню. И какая теперь разница?

— И то, правда.

Прикурили от воняющей бензином зажигалки и оба с непривычки слегка закашляли.

— Нет… Кажись, я раньше не курил, — решил крепыш, — Руки ни чёрта не помнят. И всякое остальное тоже… ну, ты понимаешь…

— Похоже, и я не курил. Никаких ассоциаций. Впрочем, я ни в чём не уверен.

— А приятно хоть? Думаю, курят, чтобы получать наслаждение.

— А самому?

Крепыш пожал плечами в ответ.

— Видишь, Михалыч, и я не знаю. Не могу сказать. Но думаю, всё же получаю удовлетворение хотя бы оттого, что эта сигарета для меня теперь признак свободного человека… хотя звучит бредово.

Крепыш ничего не сказал, лишь молча кивнул, как-то сразу погрустнев.

Масканин докурил и, потушив бычок о подошву ботинка, спрятал его в карман. Михалыч проследил за его действиями, при этом брови его поползли вверх.

— Во как! Знаешь, Макс, я бы не додумался. А банку тоже прикажешь в карман прятать?

— Зачем же? — Максим сделал важный вид, будто и не заметил иронии. — Забрось в один из ящиков. Окурок в банку. Свой я машинально в карман сунул.

Крепыш хмыкнул, вложил в банку свой окурок, подождал пока товарищ присоединит к нему свой, и перемахнул через борт 'Дюркиса'. А когда спрыгивал обратно, Масканин заметил у него кровоподтёк на разорванной штанине под правым коленом у самого голенища. Нехороший такой кровоподтёк. Масканин указал на него пальцем. Крепыш стащил сапог, закатил выше колена штанину и тут только поморщился, осматривая и надавливая пальцами вспухшую ссадину, из которой вместе с капельками крови сочился гной.

— Эх, зараза! Так, раз так тебя! — Крепыш полез обратно на БТР, а потом спрыгнул назад, держа в руках небольшие герметичные упаковки с тонкими однокубиковыми шприцами. Одну из упаковок он разорвал, вытащил крайний шприц и воткнул в край раны. — Хорошо, что сразу заметил их, когда велгонца обыскивал. Второй раз не полез бы по карманам шерудить.

Максим взял упаковки, порассматривал надписи на них. Нужное приобретение, полезное. Никаких названий препаратов и в помине. На нетронутой надпись: 'противошоковое и обезболивающее средство', на второй: 'антибиотик'. Видимо, кто-то из особо умных велгонских начальников распорядился о таких вот незатейливых этикетках для своей армии.

— Дрянь дело, — пробурчал крепыш. — В воздухе всякой заразы полно. Не хватало потом себе ногу оттяпывать.

— Сплюнь лучше, — Максим сжал кулак, просунул большой палец между указательным и средним и направил этот кукиш крепышу прямо под нос.

Тот усмехнулся:

— Ты чего это мне в морду тычешь?

— Да так… Это само собой вышло.

— Ты суеверен?

Масканин дёрнул плечами, может раньше он и был суеверным, сейчас он ничего такого не ощущал.

— Ладно, Макс. Посидели, отдохнули, пора трогаться. А то я себя как-то туристом на привале чувствую.

С оружием, да обвешанный всеми трофеями, Масканин с трудом разместился на своём сидении. Штык он засунул в правый ботинок, ножен-то к нему не было, а цеплять к карабину мешали габариты водительского отделения. Крепышу было не менее тесно. Но он, как говорится, не за рулём, которого, конечно же, здесь не было, на тесноту ему было плевать.

Заметно потемнело. Масканин сразу дал газ на полную, ничуть не колеблясь гнать на максимальной, когда стремительно темнеет, а включать фары равносильно самоубийству. Деревьев он не боялся, на такой скорости БТР сшибал их не замечая, да и не росли здесь могучие необхватные исполины. А боялся он в наступающих сумерках угодить в какой-нибудь крутой овраг. Тогда всё. Даже если живой очухаешься, то наверняка весь переломанный. Рискованно конечно, но куда в их положении без риска?

— А скажи мне, Макс, — крепыш зажал в коленях карабин, пытавшийся вместе с сумками при бесконечной болтанке обрести свободу, — ты ведь, конечно, тоже из Новороссии, как и я?

— Тоже.

— А откуда родом?

— Хм… — замялся Масканин. — Смутно как-то в голове… Не помню. Но очень хотел бы вспомнить.

— А я вот, вишь какое дело, вспомнил, откуда я… Из Вежецка. Мы с тем Максом, с тёзкой твоим, в одном дворе жили. Даже в одной трёхэтажке… Да, парень, — на его лице отразилась мечтательность, — наш Вежецк — город солидный, скажу я тебе, даже пятиэтажные дома имеются, прям как в столице… Вот когда увидел, как рыжий Макс, помяни Боже его своим словом, как он рухнул на землю и зарыдал, словно малец, тогда вот, кажись, всё вспомнил. Такая, знаешь, на меня тогда злость нашла, думал — всё, сломался парень, раз нюни пустил. Ан-нет, удара по морде хватило.

— Может и не его вина, — рассудил Масканин. — С нашими мозгами такое сотворили, что если б не бомбёжка… и не растерянность серых… мы не то чтобы вряд ли, никогда, думаю, не вырвались бы. Надо бы летунов отблагодарить… Если с ними свидеться доведётся.

Михалыч согласно кивнул, ведь если бы не бомбёры, сидеть им в лагере и по сию пору. Именно бомбы показали, что охранники могут бояться и их можно убивать.

А Масканин самую малость удивился своим же словам, что назвал охранников 'серыми'. Ведь почти всегда он видел их, собственно, в серо-синих защитных химкостюмах, в которых больше было как раз синего. Потом припомнил, что всё же не редко видел их серые однотонные мундиры, как сегодня утром, например, или в медблоке на рекондиции. Следом припомнил, что зенитчики, почти чудом не успевшие его сжечь в БТРе, носили пятнистые камуфлированные ХЗК поверх выглядывавших таких же пятнистых кителей. И уж как озарение, из глубин памяти пришло знание — 'серыми' называли охранные части в самой велгонской армии, и даже ещё презрительно — 'падальщиками', потому что помимо охраны мостов, электростанций, лагерей, тюрем и всего прочего, (занятие, в общем-то, в любой державе полезное), серые нередко ставились на передовой позади армейцев и не гнушались стрелять в спину своим же.

— А как вы вместе сюда попали? — Масканину стало интересно. — Сначала соседи по двору и дому, потом, наверное, однополчане?

Крепыш откинулся на спинку и задумался. Минуты две прошло, прежде чем он ответил:

— Нет, на фронте я точно не был. Меня не брали. Я литейщик и довольно классный… Только не думай, парень, что я хвастаю… У меня бронь, вообще-то, на заводе была. А вот как попал сюда, да ещё с Максом рыжим, ну хоть убей, не пойму. Он-то студентом был, значит. Со старшеньким моим репетиторством занимался. Тот тоже в студенты готовился… — он скривился как от кислого и пожал плечами. — Да уж, не ладно что-то у меня в башке. Кажись, провалы в памяти.

— Все мы такие… Может, ты просто не помнишь, что со студентом добровольцами пошли?

— Ага, — вякнул крепыш с иронией, — да на кой мне в добровольцы идти? Я на своём месте больше пользы приносил. А Макс рыжий… Так он, это… когда выучился бы, инженером к нам прийти хотел. Так что, не складно, парень, с твоими добровольцами. Разве что… — он замолчал в мучительном ступоре обрывков воспоминаний. — Эвон как! Похоже, сраные калабыри руку приложили, с них станется…

— Не понял. Что за калабыри?

— Да предатели… Словечко ненашенское такое… Дерьмовенькое такое словечко… Вспомнил. Коллаборационисты…

— В смысле? Оккупация что ли была?

— Ну да, была. Под конец зимы в аккурат. Не знал? Фронт когда прогнулся, так и велгонец в Вежецк вступил.

— Не знаю… Не помню нихрена.

— А калабырей этих я с самого начала невзлюбил, когда их велгонцы на самоуправление поставили. Ведь при канцлере как было? Я в неделю по два четвертных серебром мог зашибить. А потом — нате вам, Вежецкая Республика! В кассе бумажек получишь и бежишь трынькать, а то завтра за них хлеба буханку не возьмёшь. Так ведь в кассе раз в неделю жалованье. То, что копил на чёрный день — тоже не бесконечно, хорошо ещё, не всё раньше в банк ложил. У иных сбереженьяца реквизировали. Вот словечко ещё модное… Тьфу! А у нас, работяг простых, поостереглись. Но выдают — опять бумажки. Сложишь их в кассе, бывает, пачками в сумку и идёшь пожрать купить в магазины да в злые очереди. На рынке нынче от бумажек носы воротят, всё больше мена в ходу, а лучше монетки старорежимные, золотые и серебряные, у кого остались. Так-то вот… Однако если республиканцы нас захапали, тогда почему мы у велгонцев? Не понятно всё это. Моя память тут молчит.

Крепыш закончил отповедь и закурил сигарету, предложил вторую Масканину. Максим отказался. Он обдумывал услышанное. Его память, если так можно сказать, молчала ещё больше, чем у крепыша. Он знал, что воевал с велгонцами, только никаких подробностей вспомнить не удавалось. Одни только смутные образы. Про Вежецкую Республику же и про отход фронта он не знал ничего.

— Слушай, Михалыч, а давно это случилось?

Крепыш хмыкнул, глубоко затянулся и ответил:

— Ну ты даёшь, Макс, в самом деле! Говорю же — перед самой весной. Или год какой нынче сомневаешься? Пятьдесят третий был. То есть сто пятьдесят третий эры стабильности.

— Угу… — Масканин с силой провёл ладонью по лицу, словно это могло помочь развеять туман в голове. — А с Велгоном как? Ну при этих ваших калабырях?

— А никак с велгонцами. Мир — не мир, сразу не поймёшь. Скорее мир. Республика, считай, на их штыках держалась. Ну и своей паскуды хватало. Когда они, значит, свою республику провозгласили, тут и началось. Бардак такой начался, что ты! Сплошные налёты, стычки, мародёры, дезертиры. По ночам грабежи, реквизиции, аресты, расправы. Но велгонцы, отчего-то, быстро остановились. Дальше на юг они упёрлись и всё… Как поделано. Уж и артиллерии сколько через Вежецк натянули к фронту, а хрен в итоге. Но велгонец в дела калабырей не лез. В народе слухи ходили, что депутаты казной откупились. Может и правда, чёрт их знает. Мне, парень, тоже не понятно, отчего это мы у велгонцев очутились.

Крепыш бросил окурок под ноги и затоптал. Потом, хитро прищурившись, спросил:

— Погоди, паря, ты, значит, про сдачу Вежецка не помнишь или не знаешь?

— Не уверен, что ответить, — дёрнул плечами Максим. — По внутреннему ощущению, скорее не знаю.

— Да-с, — протянул крепыш озадаченно. — Дела, чтоб их… Ты, Макс, выходит, до этого самого, значит… допрежде сюда попал?

— Выходит, что так. А может быть и не так. И может быть и не сразу сюда, может ещё где побывал. Надеюсь, потом память восстановится…

Масканин замолчал, решив немного сбросить скорость, заметив впереди группу больших валунов. Небо, к счастью, не было сплошь затянуто облаками, потому окончательно воцарившаяся ночь озарялась светом Ирисы — большой блёкло-жёлтой луны. Не выглядывай Ириса из-за туч, тут, возможно, и настал бы конец их бегству. Стоило налететь 'Дюркису' на валуны, не известно как бы он справился.

Обогнув опасное место и вновь набрав предельную скорость, Масканин раздумывал, что напарник ему попался идейный, возможно, умышленно сгущающий краски. И просто замечательно, что память у него прорезалась, хоть и частично, но всё же. А раз так, решил Масканин, надо бы прояснить кое-что, глядишь, и у самого может что прояснится.

— Мне вот интересно… Вот взяли велгонцы Вежецк, а войск на его прикрытии не было что ли? Что случилось с третьей армией?

— Я почём знаю! — крепыш плюнул в ближайший триплекс и даже попал. — От отступавших слышал, вроде бы фронт надвое разрезали. Такая бойня повсюду началась! А потом когда Таранский республику провозглашал, в Вежецке и в уездах уже велгонцы шастали. Позахватывали всё что эвакуировать не успели. Госпиталя, комендатуры и кое-где какие-то там склады. Тут же откуда-то повсплывали всякие подпольные партии, анархисты даже, всякие боевые отряды. Их до этого в том году разгромили, оказалось не всех добили. Потом, значит, дезертиры к ним стали прибиваться. Не знаю, много дезертиров не видал, но то что они дезертиры — это точно. Им, сукам, — что? Или к стенке, или с новой властью. Но дезертиры уже когда фронта не стало прибивались. А поначалу в некоторых уездах даже велгонцев не было, всё партийные отряды делали, до зубов вооружённые.

— Я смотрю, ты никак очевидцем был.

— Очевидцем и был, — согласился крепыш. — На моих глазах всё было. Я у свахи две недели сидел… А Вежецк наш хоть и не самый большой, но город губернский. Сам видел, как на театральной площади губернатора и его не успевших удрать администраторов вешали. Видел, как калабыри банки обчищали. Много чего ещё видел. Мы об этом с мужиками из моего цеха вдосталь натрепались. Может, я языком чего натрещал, раз сюда попал…

— А что губернатор ваш? Бежать не успел?

— Знать, не успел. Не нянька я ему…

— Да уж… Сдаётся мне, что-то не то. Я откуда-то знаю, что мы успешно на всех фронтах наступали. А что с Хаконой?

— Сейчас, понятное дело, не знаю. А тогда, значит, велгонцев из неё почти выбили. Да и на Пеловском фронте газеты писали, что велгонец драпает.

— Драпает… — Максим хмыкнул. — Хорошо же он драпает, аж до Вежецка.

На душе у него стало как-то тяжело от прозвучавшего рассказа. Новости, что не говори, аховые. Хоть, впрочем, и новостями их назвать нельзя. Конец зимы тогда был, а сейчас? А сейчас, если Масканин ничего не путает в определении широты и в рисунке редких среди разрывов облаков звёзд, где-то конец лета. Северного лета. А может и середина. И находятся беглецы где-то на севере Велгона. Это ж как домой добираться? Лихо, однако, дела идут. Ну ничего, рассветёт, скорректируем координаты, а там посмотрим.

— Бежать нам с тобой, Михалыч, домой и не представлять, что нас там ожидает.

— А я, Макс, домой не собираюсь. Боюсь я теперь в моём Вежецке появляться. Надеюсь, хоть семью не тронули. Ну да ничего, — вздохнул он мечтательно, — изловчусь потом им как-нибудь весть подать. Ежели нас велгонцы не нагонят.

— Не нагонят. Я уж постараюсь.

Дальше ехали молча. Обоим зверски хотелось спать — тут и хроническая усталость сказывалась, и систематическое недосыпание, да и мягко подползающая, убаюкивающая иллюзия безопасности, когда часа три ни одного преследователя не видно.

Стемнело окончательно — тучи уплотнились, совсем закрыв Ирису. Масканин сбросил скорость, всерьёз опасаясь налететь на невидимые теперь возможные опасности. Крепыша разморило, он дремал, не смотря на неудобную позу и периодические подпрыгивания, от чего его голова стукалась о стальные листы. Максим ему даже слегка позавидовал, сам-то он вздремнуть права не имел. А веки, как нарочно, всё больше тяжелели, когда он до рези в глазах пытался разглядеть дорогу, проклиная, что нельзя в данных обстоятельствах воспользоваться фарами. Испытывать судьбу — тем самым давать хоть малейший шанс погоне, он считал просто преступным.

Стрелка датчика топлива перевалила за последнюю красную риску, доходя до полного нуля. Что поделаешь, 'Дюркис' — не верх совершенства, его двигатели жадно пожирали горючее, почти полные баки опустели за каких-то три часа.

И тут это случилось.

Масканина словно головой окунули в горячую воду. Но даже вскрикнуть не успел от шока и боли. Дыхание спёрло, словно на грудь навалилось нечто непомерно тяжёлое. Задыхаясь и борясь с наступающим приступом паники, он вдавил педаль тормоза. В ушах нарастал звон, пульсирующий в такт сердцебиению, а зрение отказало вовсе. Он больше ничего не видел! Хоть глаза выдери — вместо зрения нечёткие и неясные, наплывающие друг на друга пятна. Пришла очередь осязания, руки переставали чувствовать то, к чему прикасались. Вскоре и сами руки, а за ними ноги и остальное тело переставали существовать. Только дикая, всё раздирающая головная боль. Внутри черепа во всю долбили кувалды, с усердием палача намериваясь расплющить голову в тоненькую лепёшку. Боль была такой, что хотелось выть, но он не мог выдавить ни звука. Вопль ужаса и боли так и не смог разродиться, застряв где-то в глубоко в горле. То, что навалилось на грудь, не давало ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Что это? Смерть? Явилась, обнажив свою безобразную личину? А что потом, конец мучениям и покой от всех жизненных невзгод?

Нет уж. Просто так он сдаваться не собирался. Много, слишком много у него скопилось злости, чтоб поддаться вдруг возникшему зову, обещающему покой и забвение. Не все счета оплачены. Да и в забвение он не верил.

Он пытался бороться — выбраться из БТРа, куда-то убежать, отчаянно желая понять, что же это с ним сейчас происходит. Сознание угасало. Угасало медленно, как будто не торопясь, неумолимо. Среди всего хаоса мелькавших и тут же растворявшихся мыслей, промелькнула одна — что, возможно, его хотят убить именно таким вот способом. Ментальным воздействием, подобным тому, что зомбирует заключённых в лагере. Так ли это или не так? А если так? А если это так, смог же он в лагере противостоять этому самому воздействию! Значит…

Всё это промелькнуло в голове за пару секунд. Бесконечно долгих, впрочем, секунд. Масканин успел ухватиться за эту забрезжившую надеждой мысль, ощущая, как скопившаяся в душе злость вот-вот готова вырваться. Надо только указать ей направление. Именно злость вытеснила нараставший ужас и притупила раздиравшую голову боль. Благодаря ей, мыслеформы становились всё чётче и ярче. Максим отстранился от самого себя, остановил внутренний диалог, и с некоторым даже удивлением как со стороны теперь смотрел на собственный вскрытый череп, по которому, резвясь, лупили, видимые как нечто материальное, кувалды, а чьи-то окровавленные, судорожно дрожавшие от напряжения, пальцы стискивали его обнажённый трепещущий мозг. Теперь он знал, что делать. Дикий, буйствующий поток, в раз получивший свободу, смял бесновавшиеся кувалды, покатился дальше, сметая все препоны. Максим чётко видел чужие руки. Вцепился в них, давил, грыз зубами и, наконец, наверное, от страха и отчаяния, создал мыслеформу до жути едкой кислоты. Залил ей всё, что воспринимал как чужое.

Раздался жуткий, как будто не человеческий вопль, в котором боль переплелась с отголосом удивления. Вопль этот слышался отнюдь не ушами, а как если бы кто-то чужой провопил внутри черепа.

И сразу стало легче. Лёгкие сами судорожно вздохнули. По мере того, как отпускала дикая боль в голове, начало возвращаться и зрение.

Ещё толком не придя в себя, Масканин вспомнил о крепыше. И испугался. Человек рядом с ним хрипел и выл, конвульсивно дёргаясь, раздирая собственное лицо, искажённое демонической гримасой непереносимого ужаса и нестерпимых мук. Масканин бросился к нему, попытался разжать его пальцы, вот-вот готовые выцарапать глаза. Но ничего не выходило. Не переставая истошно выть, крепыш извивался и зарядил коленом Максиму в пах, на что, однако, тот и внимания почти не обратил. Теперь Максим попытался проделать то же, что спасло его самого, но как на зло, никакие мыслеформы не выходили. Никак не получалось сконцентрироваться.

А драгоценные секунды, между тем, иссякали. Крепышу оставалось совсем не долго мучаться, если ему не удастся помочь. Проще его убить сразу.

Масканин аж дёрнулся от пришедшего озарения. Рука сама нащупала в сумке банку с тушёнкой. И сама, описав полукруг, приложилась по голове несчастного крепыша. Тот затих и застыл. Масканин и сам застыл, затаив дыхание. Переусердствовал? Приложил пальцы к шее. К счастью, пульс у крепыша прощупывался.

Максим облегчённо перевёл дыхание. Признался себе, что страшно рад, что случайно не убил, пусть и из добрых побуждений. Повезло, конечно, что озарившая его догадка оказалась верной. Похоже, воздействовать на человека можно только когда он в сознании. Он пошарил в хозяйстве товарища, достал сигарету и зажигалку. Последнюю, прикурив, вернул обратно. С первыми затяжками нервы начали успокаиваться. Но вот тело не хотело расслабляться. Мышцы оставались напряжёнными и дышалось, как после долгого забега в быстром темпе.

Крепыш теперь размеренно сопел, кажется, он просто спал, а не пребывал без сознания. А может сейчас так и было.

Докурив, Максим выбрался наружу, досадуя, что боль в голове до конца не улеглась. Но эта боль была сущей ерундой, слабым отголоском того недавнего, чуть не убившего ужаса. Поэтому, чёрт с ней, можно и потерпеть, (а куда денешься?) и вовсе забыть о ней.

За бортом господствовала тьма, не полная к счастью, но брести в потёмках — удовольствие сомнительное. Такой фактор, как время, тоже поджимал. Особо рассиживаться некогда. И как бы ему это не нравилось, придётся просто бросить тела велгонца и рыжего без погребения.

Как будто мысли о времени кто-то подслушал, откуда-то из далека, (а на самом ли деле из далека?), появился равномерный гул. И сложно было определить, приближается ли он или нет. Звук этот ни с чем другим Масканин спутать не мог, так могли гудеть только двигатели велгонского десантно-боевого вертолёта. Что ж, вот и авиация. А если у вертолёта ещё и тепловизор на борту, тогда, как говаривал какой-то напрочь сейчас забытый персонаж из прежней жизни, могло выйти совсем не весело. Сейчас Масканин не знал или не помнил, с какой дистанции можно засечь неостывшие движки 'Дюркиса'. Да и их самих засечь тепловизором можно, правда от этого существовал старинный испытанный метод — окунуться как следует в жидкую грязюку с головой. Или в воду. Откуда-то он знал, что раньше ему это помогало.

Авиация — авиацией, но не следовало забывать и о наземных поисковых партиях. Масканин вернулся обратно, минуты две расталкивал крепыша. Всё в пустую. Тот, кажется, провалился в глубокий сон, и на все попытки разбудить его, то стонал, то бормотал что-то бессмысленное.

Потеряв терпение, Максим с силой тряханул крепыша, да гаркнул прямо в ухо:

— Подъём!!! — и вновь затряс что есть силы. — Да вставай же, чтоб тебя!!! Слийжам на съедение брошу!

Помогло. Он даже удивился, когда Михалыч всё-таки открыл глаза и непонимающе уставился на него. Заметно было, что крепыш силился сообразить, где вдруг оказался и кто это тип, оравший ему на ухо.

— Вставай, Борислав Михалыч, — Масканин не смог скрыть в интонации раздражения. — Вставай, говорю! Самое интересное, ведь, пропустишь, как велгонцы обрадуются, когда будить тебя станут.

Взгляд крепыша изменился. Он дёрнулся, осмотрелся и пришёл в себя.

— А орать-то зачем? — в его голосе зазвучала обида. — Нельзя что ли было растолкать тихонечко?

— Ну да, тихонечко. И кофе в постель.

— Э-эх… — крепыш отмахнулся, пробурчав нечто матерно-неразборчивое. Похоже, и правда обиделся. — Язвишь мне тут, зеньки на меня вылупил. Ты что же думаешь?… Да у меня… Я же ведь… Измордовался я, уморило. Я ж, в твои годы…

— Стоп, стоп, Михалыч, — Максим поднял руки в жесте примирения. — Я могу прямо сейчас начать долго и цветасто извиняться, но у нас совершенно, понимаешь, совершенно нету времени на обиды и перечисления моих скромных достоинств. Тут где-то не далеко вертолёт барражирует. Склонен думать, что он может оказаться не один. Плюс наземная погоня. Так что, руки в ноги и мотаем отсюда, пока эти самые ноги не сотрутся.

Крепыш молча кивнул и наскоро начал перебирать свою амуницию.

— А вообще-то, Михалыч, я тебя иначе добудиться не мог, — счёл нужным сказать Масканин. Хотя, казалось бы, подумаешь, в ушко покричал, и чего с этого так обижаться? — Но всё равно прошу прощения.

— Брось, я уже забыл, — ответил крепыш, потянувшись к люку. — Только почему у меня вся рожа исцарапана?

— Это ты сам. Пошли, по пути расскажу.

— У тебя и самого носом кровь.

Масканин ощупал нос, провёл под ним ладонью. На руке остались полузагустевшие комочки и разводы. Пока крепыш вылазил, он вытер ладонь о приборную панель, быстро проверил свои трофеи и полез вслед за ним.

Одной гранатой Масканин решил пожертвовать, соорудив ловушку под телом велгонца. Если БТР найдут, а это скорей всего так и будет, преследователей будет ждать неожиданность. Неприятненькая неожиданность. Подумав, Максим вытащил из пулемёта затвор и положил в карман. Потом где-нибудь выкинет.

Шастать тёмной ночью по заболоченной местности, особенно когда на тебе всякой всячины навешано, занятие не для слабонервных. Беглецы даже темп не могли держать. То быстрым шагом, когда по сухому или по щиколотку в воде, то медленно и осторожно, когда в воде по колено, чтобы в рваную штанину крепыша всякая водяная гадость не попала. Хорошо, что не вплавь. Когда же постоянный страх быть настигнутыми притупился, было решено больше не переть на пролом, дабы случайно не угодить в коварную топь. Всегда лучше обойти подозрительное место, пусть даже в темноте не всегда понятно, сколько обходить придётся.

Первые два часа шли абсолютно молча. Потом сами собой и только громким шёпотом возникали короткие, часто прерываемые разговоры. Вскоре беглецы слегка осмелели, хоть всё так же шёпотом, болтали теперь без умолку, от чего обоим становилось морально легче. Масканин поведал о недавней попытке их убийства, так, как это воспринимал. Вопреки опасениям, про себя Максим боялся, что его рассказ подорвёт моральный дух крепыша, Михалыч выслушал рассказ спокойно и даже какое-то время пытался философствовать на тему судьбы и везения. Все эти немудрёные философствования Максим старался всячески поддерживать, понимая, что товарищ таким вот образом занимается самовнушением и укреплением боевого настроя. Крепыш иногда пытался шутить, но всё равно было видно, что внутри ему до жути не по себе, а все его шуточки — всего лишь бахвальство случайно выжившего человека.

Довольно часто мысли Масканина возвращались к заложенной им гранате, взрыва которой он ожидал с некоторым напряжением. Но взрыва всё не было. Кажется, они успели отойти на столько далеко, что если граната рванёт, то теперь её вряд ли услышишь. Расстояние всё-таки. Да и ночные звуки болот, дававшим приют невидимым сейчас и потому неизвестно каким тварям. Мысль, что велгонцы всё ещё не наткнулись на БТР, нисколько не утешала. Как раз, может, и наткнулись, и ловушку могли обезвредить. А если и подорвались, то звук взрыва мог сюда не дойти. Кто его знает, сколько они за это время успели протопать, если считать по прямой. Вскоре Максим смекнул, что перебирая возможные варианты, просто себя изводит. Чёрт с ней, с гранатой. Он постарался забыть о ней.

— А мы не сбились с направления? — всё также громким шёпотом спросил крепыш.

— Думаю, не сбились, — Масканин постоял и немного подумал. — Даже уверен.

— Это хорошо, что уверен. А я как-то и спросить не успел, а куда мы идём?

— Ну ты, Михалыч, даёшь. По-моему, это очевидно.

— Ты, это, Макс, давай по-серьёзному. Я в ночном лесу отродясь не был. И чтоб ещё по болотам бегать, мне б и в страшном сне не приснилось.

— Что ж, по-серьёзному, так по-серьёзному… Когда мы на БТРе удирали, солнце за нашими спинами садилось. Закат на нашем шарике, там где запад.

— Значит, мы на восток драпаем. А почему туда?

— Ну, во-первых, мы на юго-восток идём, я специально отклонился. Позже вообще на юг повернём. А во-вторых, куда же ещё?

— Да откуда я, Макс, это знаю! Это ты мне объясни.

— Хорошо, Михалыч. Ты карты когда-нибудь видел? Там, где прилегающие безлюдные земли обозначены?

— Я, может, конечно, не сильно в географии кумекаю, но общее представление имею. И всё равно, не пойму, почему юго-восток, потом на юг?

— Да потому, что мы нигде, кроме самой восточной окраины Велгона быть не можем. Я бы, наверное, ещё подумал, что мы где-то на велгонском севере, но там никаких болот и в помине нет. Это я точно знаю. Только на востоке Велгона. А значит, если мы потом повернём на юг и, идя так, сможем продержаться примерно шесть-семь декад, то выйдем, наконец, к восточным границам Новороссии.

Секунду-другую крепыш переваривал полученную информацию, а затем выдал:

— Шесть-семь декад, говоришь? Жратва-то у нас намного быстрей кончится. Это что же нам потом воздухом питаться? Им-то дышать и то страшно. Иль предложишь на местную нечисть охотиться?

— Придётся, если деваться будет некуда. Вдруг, кто из них съедобным окажется. Посмотрим ещё.

— Макс, а ты не заметил, — крепыш заговорил тоном папаши, вразумляющего нерадивого сыночка, — что нас всякая мелюзга насекомая не трогает? Не по вкусу мы им, значит, правильно? Тогда с чего ты решил, что то, что в болотах водится, съедобно для нас?

— Если мы кому-то не по вкусу, — Масканин пожал плечами, — я очень даже рад. А у нас, может, и выбора не будет. Главное, на ядовитую тварь не нарваться.

— Ладно. Дожить ещё надо. Скажи-ка лучше, откуда ты точно знаешь, что в Велгоне на севере болот нет?

'Ох, и вопросик! — подумал Масканин. — Может, башку почесать с умным видом и сказать: 'сам такой!'? Не пойдёт, вдруг опять обижаться станет'?

— Видишь ли, Михалыч, я точно знаю, что я прав. А почему я это знаю, если многого не помню, объяснить не могу. Предлагаю просто поверить. Как поверить в то, что я точно знаю, что сейчас ночь и темно, а завтра настанет светлый день.

Крепыш кивнул, всем своим видом показывая, что и такое объяснение его вполне устраивает. Он достал сигареты, приняв все меры для маскировки, чиркнул зажигалкой. Подождал, пока Масканин прикурит, прикурил сам и сообщил:

— Надолго сигарет не хватит.

— Предлагаешь беречь их? Вот уж о чём жалеть не буду, не успел я к ним пристраститься.

— И то верно, — крепыш не спеша затянулся, от чего спрятанный в кулак огонёк своим отблеском на миг сделал его лицо жутким, демоническим. — Давай что ли место для ночёвки поищем. Я ног не чую. И котелок всё гудит, не уймётся никак.

Масканин хотел было напомнить о погоне, сказать, что им дико везёт, если они до сих пор живы и на свободе, но промолчал. Почувствовал, что если он прямо сейчас не вздремнёт два-три часика, то скоро упадёт замертво.

И хотел уже озвучить своё согласие, когда послышался нарастающий гул вертолёта.

— Приближается, вроде, — заметил крепыш.

— Да, приближается, — согласился Масканин. — Где-то рядом пройдёт, — он вытащил защитную маску. — И если у них есть тепловизор… В общем, делай как я и тогда нас может быть пронесёт.

Максим надел маску, тщательно её пристегнул к вороту комбинезона и загерметизировал, следом также загерметизировал стыки рабочих рукавиц и рукавов. Крепыш поначалу с сомнением, потом же со всей резвостью и сноровкой проделал то же самое. Спустя какие-то полминуты они побросали в кусты у границы ближайшей заводи все свои сумки и оружие и, не раздумывая, скрылись под водой. Дышать под водой, естественно, никто из них не умел, поэтому периодически приходилось всплывать и глотать воздух. Про себя Масканин надеялся, что все его ухищрения не пропали в туне. Он хоть и был уверен, что и раньше когда-то в неизвестной теперь прошлой жизни приходилось спасаться подобным способом, но вот где гарантия, что за это время пока он пребывал в лагере, велгонские тепловизоры не оснастились какими-нибудь усовершенствованиями? Гарантий, конечно, не было.

Их не обнаружили. Когда гул вертолёта почти затих вдали, они решились выбраться на твердь земную. Тут же в кустах, не чувствуя в себе больше сил куда-то брести и искать лучшее место, устроили подобие логова.

Крепыш вырубился сразу. Масканин ещё какое-то время переваривал без последовательности возникавшие в памяти яркие эпизоды пережитого дня. Перед тем как, наконец, уснуть, наплевав на дежурство и все возможные опасности, успел подумать: 'Ну что ж, Фребо… желаю тебе путёвки на фронт. Так уж у меня вышло, что в тебе персонифицировался весь этот ублюдочный лагерь. Как там сказал тот майор? Роты смертников? Надеюсь, гад, ты именно туда и загремишь. Вместе с майором'.

Глава 4

Кочевник бежал в размеренном темпе, бежал уже давно, не давая себе остановиться и передохнуть. Он ощущал за плечами погоню, ощущал тем самым шестым чувством, о котором так любят говорить, только чувство это было для него самым настоящим, словно затылок жгло от враждебных, прозревающих сквозь расстояние и препятствия глаз. Те, кто шёл по следам, воспринимались очень уж настырными и разозлёнными. Ещё бы им злыми не быть! Второй день он петляет, держась на силе воли и стимуляторах, не давая хоть на сколько-нибудь приблизиться. Но не это главное. Настырность преследователей, похоже, имела весомую причину: Кочевнику удалось уничтожить Стража Пустоши, выведенного в секретных биолабораториях боевого зверя, специально созданного для запретных территорий. У зверюги этой было лишь одно предназначение: убивать любого чужака, осмелившегося подобраться к охраняемому им объекту.

Уничтожение Стража он воспринимал как большую удачу. Боевой зверь по сути и зверем-то не был, там наверху, по ту сторону локуса, таких тварей называли иначе. Помимо сверхбыстрой мышечной реакции, огромной силы, удивительной способности скрытно выслеживать противника и роста в холке достигающего груди человека, Страж обладал отнюдь не животным умом. Он был полуразумен, причём смещение как раз в сторону разума. Это случилось у периметра лагеря, где Кочевник едва успел подготовить очередную лёжку. Всё произошло слишком быстро. Внезапно поднявшаяся в душе тревога, как будто кто-то за ним наблюдает и соизмеряет дистанцию. А потом неясная размытая тень. Кочевника спасли реакция и обострённое восприятие опасности и окружающего мира. Неприцельная навскидку очередь из 'Скифа', похожая из-за глушителя на шелест, и тут же резкий удар и отключка.

Очнулся он быстро, по его представлению где-то через минуту-две. Голова гудела, дышать не просто тяжело, а почти невозможно из-за навалившейся сверху туши. Вот когда выбрался из-под зверя и машинально перезарядил магазин, жить стало веселей. Особенно после ощупывания себя на предмет целости костей. Только потом осмотрел тушу.

Страж даже после смерти вызывал невольное восхищение, было в нём нечто кошачье, а потому, наверное, симпатичное. Бесхвостый гибкий торс, мощные челюсти с белоснежными резцами и клыками, что само собой уже говорило о возрасте. А был бы Страж постарше и поопытней, может быть тогда бы он торжествовал удачную охоту. Кочевник с любопытством осматривал лапы, на которых даже сквозь шерсть просматривались бугры мышц. Самый большой интерес вызвали когти, выпускаемые сантиметров на пятнадцать, не меньше. А при подробном рассмотрении стало ясно, что когти как раз не обычные звериные, над ними добряче поработал злой человеческий ум. Или не человеческий вовсе. Когти покрывало напыление неопределимого на глаз металлического сплава, зловеще смотрелись идеально ровные режущие кромки, выполненные на манер заточенного кривого клинка. Такими когтями и рвать, и резать. И не спас бы тогда даже бронекостюм, не смотря на всю его прочность, чего там говорить об обычном защитном костюме, что сейчас на Кочевнике? Глядя на такое вооружение, Кочевник с любовью и благодарностью погладил цевьё 'Скифа', спасшего ему жизнь. Автомат был экспериментальный, из мелкосерийной опытной партии, с мощным боем, скорострельный и с хорошей кучностью. Магазин вмещал двадцать один 9-мм патрон, через один бронебойный и разрывной. Сколько по времени длилась та очередь? Кочевнику показалось не более секунды. Конечно, это субъективно, но, тем не менее, полмагазина нет.

Окружающее редколесье давало превосходный обзор, превосходный по сравнению с оставленной за спиной чащобой. Впереди показался холм с вросшими в землю валунами. Средь них-то Кочевник и решил сделать короткий, минут на двадцать-тридцать, привал, а то так и загнать себя можно, в лёгких давно уже огонь полыхал, тело, особенно ноги, всё сильней наливалось усталостью. Кабы не маска, было бы легче. Но без неё нельзя, воздух в здешних лесах полон ядовитых испарений. Не везде, конечно, но заражённых мест хватало, при этом на глаз и на нюх их не всегда определишь.

Он разлёгся среди камней, покрытых подозрительным тёмно-серым мхом, и несколько минут ни о чём не думал, лишь фиксировал на автомате окружающую обстановку. Огонь в лёгких унялся, сразу же стало легче, да и веселей. И если б не назойливые мысли о погоне, отдых можно было бы назвать приятным. Неплохо б и вздремнуть хоть минут сорок, дабы прочистить набирающий силу 'туман' в голове. Вздремнуть, естественно, не в обычном смысле, а в том выработанном годами режиме, когда сознание скользит на границе яви и сна. Но такую роскошь он себе позволить не мог. Это потом организм возьмёт своё, минимум двое суток сна в оплату за недосыпание и стимуляторы. А сейчас всё преимущество в дистанции. Все его ухищрения каким-то образом то не срабатывали, то давали временный результат. Судя по всему, его преследует не просто отряд каких-то там охранников спецобъекта. Упорство преследователей вкупе с их повадками хороших следопытов делали им честь. Нет, не могло это быть обычное подразделение охраны, по следу идёт кто-то посерьёзней. И очень даже может быть с ещё одним Стражем Пустоши.

Кочевник подавил рвущиеся проклятия. Это всего лишь эмоции, от которых сейчас толку ноль, скорей вред. Его съедала досада. Ещё вчера он ничего не знал об этих велгонских псевдозверушках, следовательно не принимал их в расчёт. Теперь вот узнал, в буквальном смысле ощутив одного из них на собственной шкуре. Знать бы раньше, что в Велгоне овладели биотехнологиями такого уровня! Впрочем, и теперь не поздно. Пока ещё не поздно. Судя по всему, их экспериментальные питомники появились не так давно и до массового производства дело пока не дошло. Настораживало другое: тот лагерь, где продолжались многолетние опыты над людьми. Не зря всё-таки он согласился с доводами старика и отправиться в Пустошь.

Помимо этих мыслей подспудно свербела мысль об участи разведгруппы проходчиков. Теперь он остался совсем один на враждебной территории. Не одиночество удручало, а судьба ребят. Вот и конец почти этого рейда, совсем плохой конец. Кочевник всегда был по натуре одиночкой. Но в рейд вышла ещё и группа из пяти проходчиков, с которой он периодически, следуя графику, выходил на сеансы связи на защищённой частоте. Этой ночью группа погибла, её командир, старый и опытный майор, напоследок вышел в эфир, успев сообщить, что они напоролись на засаду и приняли бой. Больше связаться ни с кем из группы Кочевник сколько ни пытался, не смог. Светлая им память.

Перевернувшись на живот и на всякий случай наметив по разным направлениям ориентиры, он подумал о слышавшемся сегодня далёком грохоте. Ошибиться он не мог, грохотало в направлении выявленного объекта. Такое впечатление, будто его бомбили. Вот только кто его мог бомбить? Свои не могли, в главштабе ВВС не то что координат, а и сведений об объекте нет, да к тому же без нажима из ГК авиаторы не стали бы рисковать дальниками, у которых, к тому же, вряд ли и радиуса хватило бы достать досюда. Вот и встаёт вопрос: кто бомбил? Если это всё же бомбардировка была. Интересный вопросец. Союзники приложились? Они-то как прознали? На их разведку полагаться смысла не было, работала она у них из рук вон плохо. Неспроста они вступив в войну за два месяца столько территории сдали. Да и 'Реликт' в обнаружении объекта оказался бессилен, лагерей-то много, а вот какие из них особенные установить не удалось. Если же допустить, что донесение Кочевника во время сеанса связи без проволочек прошло все инстанции и раконцев привлекли по настоянию кого-то в разведупре… Не Острецова ли рук дело? Или старика? 'Вернёмся, тогда и разберёмся'.

Наскоро перекусив сухпаем, Кочевник двинулся дальше, взяв направление к показавшейся границе редколесья. Там впереди проглядывалось небольшое открытое пространство с неглубокими болотами, за которыми виднелся более густой лес.

Не успел он выйти из зарослей, как откуда-то справа послышался сперва едва различимый, а вскоре всё более нарастающий гул. Гул вертолёта. Неприятный поворот, только вертолёта сейчас не хватало. Гул приближался, становясь отчётливей, хотя самой машины видно не было.

Кочевник присмотрел кусты погуще, где решил переждать. Неспешно протекли минуты и вот вдали над самыми верхушками деревьев показался тёмный, плохо различимый из-за расстояния силуэт. Текли минуты. Текли всё также медленно и стало ясно, что вертолёт шёл не по прямой, а галсами, то приближаясь, то отдаляясь. В принципе, пройди он даже над самой головой, заметить спрятавшегося в зарослях человека практически не возможно. Однако Кочевника беспокоила вероятность нахождения на борту тепловизора или ещё того хуже — любого продукта нездешних технологий, биодетектора, например. Здесь, вдалеке от цивилизации Темискиры всего можно ожидать.

Он подобрал под себя руки и ноги, втянул голову в плечи, дабы в случае его засечения выглядеть на экране сплошным бесформенным пятном. Эх, сейчас бы костюмчик вроде 'Финиста', экранирующего от биосенсоров и инфракрасных сканеров. Но чего нет, того нет, на борту 'Реликта' отсутствовали многие привычные и необходимые вещи. В свой последний поход 'Реликт' вышел в спешке, группу Краснов собирал второпях. Кто ж знал, что погоня выльется в такое невообразимое вселенское свинство?

С трофейными тепловизорами Кочевнику уже приходилось сталкиваться, поэтому он был уверен в действенности своей нехитрой, в общем-то, уловке. Да и не единственный он в округе из живых существ. Пустоши только с виду не обитаемы, на самом деле здесь полно самого разнообразного и осторожного зверья. Тратить лишнее внимание на каждого оператор тепловизора не в силах.

Как всегда это бывает, гладко было на бумаге… Не всё оказалось так просто, тревогу забило чутьё. В глубинах подсознания родилось подозрение, вскоре оформившееся в уверенность, что на борту вертолёта не простые пассажиры. И тогда Кочевник прибегнул к давно отработанному способу защиты: сменил мыслефон. Он стал псевдоволком, благо их Пустошах не так и мало, если двигаться на восток. И не редко они забегали и сюда поохотится.

Чутьё не подвело. Чужое, вернее даже чуждое сознание, словно холодное прикосновение льда, на несколько мгновений накрыло его и восприняло картину мира уставшего голодного хищника: шумящее и непонятное существо над деревьями, непонятное и оттого вызывающее беспокойство и даже смутный страх; острое сосущее чувство голода, невыносимо сводящее с ума; раздражение оттого, что пришлось прекратить выслеживание по следу запахов добычи, которая затаилась, напуганная этим странным громко гудящим существом…

Присутствие чужака исчезло, но Кочевник ещё какое-то время продолжал ощущать себя зверем. Наконец он 'опрокинулся' обратно и крепко задумался. На борту вертолёта были рунхи! Эти твари, эти нелюди кого-то ищут. Возможно даже его, но не обязательно. Кроме как от объекта рунхи прилететь не могли. Это значит, что игра принимает совсем иной оборот. Если на объекте присутствуют рунхи, значит там что-то затевается. Или давным-давно затеяно и идёт своим чередом.

Кочевник до боли закусил нижнюю губу, его пронзила мысль, что именно эти твари погубили ребят из разведгруппы. Становилось понятно, как они угодили в засаду, не смотря на весь их опыт и мастерство. Хорошими они были разведчиками и не менее хорошими проходчиками Пустошей, но обычными, то есть нормальными людьми. Никто из них не смог бы противостоять эмпату. Кочевник мог, потому-то и жив до сих пор, а не сгинул много лет назад на одной безымянной, забытой светлыми Богами планете. Откуда ему было тогда знать, что очутился в так называемых тёмных пространствах? Не появись тогда нынешние соратники…

Он провожал взглядом удаляющийся вертолёт, какой-то частичкою себя продолжая настороженно так, исподволь следить за ненавистными пассажирами. И когда вертолёт почти скрылся из поля зрения, он ощутил выплеск чужих сознаний. А потом стал незримым свидетелем поединка двух чужаков в тонких тканях реальности с двумя людьми. Невероятно! С людьми-беглецами! Их внезапно распахнувшийся мыслефон буквально возопил о побеге из лагеря. Помочь беглецам, о чьём существовании он до сего часа и не подозревал, Кочевник ничем не мог, слишком неожидан и скоротечен оказался поединок — от силы секунды две-три объективного времени. Зато если взять субъективную сторону… схватка оказалась долгой и тяжёлой для обоих сторон и окончилась, похоже, в ничью. По крайней мере Кочевник так это воспринял. Один из беглецов неожиданно смог нанести удар такой силы, что его противник, едва не погибнув, был вынужден спешно и наглухо закрыть свой разум. А второй беглец как будто вообще перестал существовать, как если бы его и не было. Именно что не было, а не смерть или безумие. Уж чего-чего, а эманации смерти либо сумасшествия сокрыть от Кочевника было невозможно. После этого отступился и закрылся второй рунх.

Кочевник мотнул головой, развеивая воспринятые образы, да выплывая в обычное состояние сознания. Звук вертолёта растаял вдали. Кочевник встал и определил примерное направление до беглецов. Двигаться по прямой он не собирался, ни на миг не забывая о погоне за ним самим. Но вот не терять из виду тех ребят было бы не плохо, кем бы они ни были. Враг моего врага может стать другом.

Так он решил и отправился в путь, заодно делая в уме набросок донесения, которое отправит, как только настанет время очередного сеанса связи с базой.

Глава 5

Лёгкая позёмка подняла снег и зашвырнула за шиворот. Лицо онемело и стало словно чужим, руки в двупалых рукавицах плохо слушаются, но холод почему-то не ощущается. Холод как будто и есть и как будто его нет.

Рядом в насквозь промёрзшем окопе жмутся товарищи. Их лица ускользают от взора, только расплывающиеся образы, но от этих образов веет родным и надёжным.

Вдалеке по заснеженному полю приближается смерть. Угловатая, выкрашенная в белое стальная коробка, плюющая огненными всполохами. Это 'Хафлер' — самый массовый велгонский танк. Где-то рядом с грохотом ложатся два осколочно-фугасных снаряда и мир окутывает звенящая тишина. За танком растянулась жидкая цепочка едва различимых из-за поземицы фигурок. Часть их в белых маскхалатах, но многие в шинелях цвета хаки, кажущихся чёрными на фоне снега.

Бруствер из спрессованного снега только скрывает до поры позицию, от пуль он не спасает. Они прошивают его насквозь. Танк, как по шаблону, остановился метрах в двухстах от окопов, мотопехота пошла вперёд по колено, а то и по пояс в снегу. Справа ожил трофейный 'Жнец', пулемётная очередь, собрав дань, вмиг прижала цепь к земле. 'Хафлер' разворачивает башню и бьёт трассерами из спаренного с пушкой пулемёта, следом добавляет трёхдюймовым осколочно-фугасным. Прижавшиеся велгонцы начинают ползти к окопам, до них ещё далеко, гранату не докинешь. Да и нет уже гранат.

Прямо перед танком ложится жирный огненный росчерк, взлетает и оседает снежный султанчик. Кто-то сзади приспособил неразбитую пушку захваченной батареи. Видимо это ротные миномётчики стараются, устав сидеть без боеприпасов. Велгонский мехвод заметил опасность и начал сдавать назад, рассчитывая сбить прицел артиллеристам, командир и башнёр в это время лихорадочно ищут демаскирующие признаки орудия. Видимо нашли, башня начала разворот. Новый росчерк ударил и перебил гусеницу, сразу за ним ухнула танковая пушка. Мехвод поздно сообразил, что гусеница перебита, 'Хафлер' закрутило влево. Похоже, башнёр промазал, в борт танку ударил снаряд. Кумулятивный, судя по зачадившей корме. С такой-то дистанции трофейные велгонские семидесятипятимиллиметровки пробивали в борт любой танк. Трое вылезших танкистов повисают на броне, их сняли ружейным огнём, двое выбрались через нижний люк, из-за катков их не достать.

В голове настойчиво крутится мысль, что надо бы после боя насобирать оружия и патронов у велгонцев. Боеприпасов у роты почти не осталось, четыре атаки за утро отбили, эта уже пятая — самая вялая.

Уже рассветало, когда Масканин резко прокинулся с чувством тревоги. Посидел, прислушиваясь к своим ощущениям, тревога не проходила. А вокруг — тишина. Странная, между прочим, тишина, если не считать шума дождя, извергаемого хмурыми почти что чёрными тучами.

Оглядевшись и понаблюдав за надолго зарядившим дождём, понял, что тихонько радуется. Радуется оттого, что накануне он и крепыш настолько выдохлись, что завалились спать, не стянув маски. Да уж, тут стоило только представить, чем бы могло кончиться пробуждение под дождём. Запросто можно было и без зрения остаться или вообще без кожи. А могло, правда, и повезти, проснулись бы под обычным дождиком, смотря, откуда тучи пришли.

Проверять, опасна ли небесная хлябь, Максиму не хотелось. Да и способа проверить у него не было. Конечно, не удобно, когда на голове защитная маска, особенно в такие моменты, когда, например, в носу закрутит или в ухе зачешется, но без маски — никуда. Её лицевые мембраны спокойно пропускали воздух, но не витавшую в этом воздухе влагу, не говоря о нормальной жидкости.

Но дождь дождём, он, в общем-то, штука привычная, а вот что заставило так резко вскочить, ещё толком не проснувшись? Отчего тревожное чувство совершенно не желало проходить? Предчувствие? Что бы там ни было, Масканин решил не задерживаться, всего минуту уделив оценке увиденного сна. Раньше такие яркие сны не снились, да и вообще снились они редко. Причём были они отвлечённые, лишённые всякой конкретики. Этот же будто всплывшее из глубин памяти воспоминание. Неужто память начала возвращаться? Хорошо бы!

Растормошил крепыша, тот проснулся сразу.

Издалека, на пределе слышимости, донеслись звуки выстрелов. Стреляли часто, одиночными. Из велгонских карабинов. Их-то 'голоса' не возможно было перепутать ни с чем.

— А вот и пешие по наши души, — произнёс крепыш. — Интересно, по ком они там лупят? Может, им что привиделось?

— Ох, не думаю, — Масканин поднялся на ноги и поудобней переразместил на себе сумки. — Судя по выстрелам, за нами идут не меньше десятка. И повстречали они или кого-то очень большого, или кого-то многочисленного.

— Будем, значит, вдвойне осторожны, — заявил крепыш и тут удивил Максима, начав неполную разборку оружия с проверкой консистенции смазки — не загустела ли? Остался доволен, прежний владелец хорошо содержал свой карабин.

Масканин проверил и свой, скорее, чтоб не ударить в грязь лицом, нежели чувствуя необходимость. Даже прочистил шомполом канал ствола.

— Идём, что ль? — предложил крепыш.

— Идём, — Максим закинул карабин за плечо и поспешил вперёд.

Шли они долго, почти по прямой, обходя редкие подозрительные препятствия. Видимость с каждым получасом ухудшалась, дождь превратился в настоящий ливень. Вся земля в округе, залитая самое меньшее по щиколотку, была сплошь усеяна частыми водяными султанами от падающих тяжёлых капель. И деревья попадались довольно странные, низкорослые, многоствольные, с бугристой тёмно-серой толстой корой. Листья на этих деревьях выглядели весьма жалкими — жёлто-бардовыми, размером с мелкую монету. Пару раз по пути попадались останки каких-то непонятных строений из разбитых, поросших грязно-серым мхом железобетонных плит и насквозь проржавевших, искорёженных, причудливо выглядевших конструкций. Мимо этих останков шли не задерживаясь, не рискуя тратить время на осмотры и передышки, помня о слышанной на рассвете стрельбе.

Потом дорогу преградила обширная топь, с редкими и ненадёжными на вид островками.

— Вперёд? — засомневался крепыш.

— В обход. Как говорится, не стоит слишком часто судьбу испытывать.

— В обход, значит, в обход. Я тоже не фаталист. Только это… надо бы и пожрать, что ли. Много ль набегаешь на пустое брюхо?

— И то верно, — Масканин хлопнул по давненько протестующему от собственной пустоты животу. — Засекай время. Через два часа делаем привал. Если до этого на ещё какие развалины не наткнёмся.

— А если наткнёмся, то может даже в сухости полопаем, — рассудил крепыш, аккуратно возясь с трофейными часами, чтоб невзначай не попала влага в стык между перчаткой и рукавом.

— Кстати, Михалыч, что там с твоей ногой? — Максим рассматривал порванную штанину товарища, досадуя, что нет у них ничего, чем бы можно было сделать нормальную перевязку. Впрочем, сгодились бы и лоскуты и от собственных кальсон, но не сейчас — под дождём. Этим надо было озаботиться ещё вчера, сразу же после оставления 'Дюркиса'. Теперь только и оставалось, что досадовать на свою же оплошность. А сколько их уже было, этих оплошностей? То в масках завалились спать, не сняв их только из-за усталости, совершенно не задумавшись, что и снимать-то их небезопасно как раз из-за возможного во время сна дождя. То БТР не утопили, как Масканин хотел это сделать по началу, дабы не оставлять погоне лишних следов. И то, что все эти ляпы могли быть проявлениями последствий едва не убившей их ментальной атаки, это довольно слабое утешение.

— Да ничего с ногой, — ответил крепыш, закончив возиться с часами, для верности переложив их в сумку с тушёнкой. — Ни хуже, ни лучше. Ниже колена, правда, всё зудит. Почесать бы. Когда ныряли, в штанину, естественно, воды набралось. А в ней дрянь, видать, какая-то. Не просто зудит, ещё и жжение иногда. Тёплое.

— Надо бы твою ногу осмотреть, когда найдём место посуше. А вообще-то, мы с тобой дали маху. Обгадились по уши…

— Ой, только не надо передо мной голову пеплом посыпать, — перебил крепыш. — И мою заодно. Коли мы обгадились, велгонцы тогда побольше нас в дерьме. Попробуй, поищи по болотам, когда от нас и следов-то не остаётся. Погоня, она, конечно, может нам в затылок дышит, но она, считай, неизвестно ещё куда, в какую сторону тычется.

— Да я про то, Михалыч, что ни ты, ни я не догадались твой комбез на добротный солдатский химкостюм махнуть.

— И ладно. Не собираюсь я волосы на себе рвать, раз сразу не смекнул. Сам, значит, виноват, раз мучаюсь теперь. Ну, что, пошли?

Масканин кивнул и зашвырнул подальше в топь пулемётный затвор, о котором-то и вспомнил только сейчас. В обход он решил идти на юг. Крепыш поплёлся следом, негромко проклиная и погоду, и неприятности с ногой.

Привал сделали немного раньше намеченного срока, набредя на очередные развалины. После беглого осмотра, им попался не продуваемый сухой закуток, посреди которого валялся скелет неизвестного животного. Судя по раздроблённым и изгрызенным костям, это была чья-то давняя добыча.

Крепыш хотел было сгрести ногой кости, но послушал предостережение Масканина:

— Оставь, как лежат. Чёрт его знает, но вдруг велгонцы и сюда заглянут?

— И то, правда. За нами, поди, не громилы безмозглые носятся, — Михалыч сел рядом с костями прямо на пол и, стащив ботинок, закатил рваную штанину. За ней закатил кальсонину и зацокал языком. Кожа его правой ноги, почти по колено, приобрела тёмно-красный оттенок. — Разлетались, суки, средь ночи. Их бы в то вонючее болото загнать!

Максим уселся рядышком, рассматривая ногу.

— Сдаётся мне, Михалыч, не так всё страшно. Похоже, это всего лишь ожог от слабой кислоты. К счастью, там воды много было, концентрация не та. Вот если б тебя голой кожей да под кислотный дождик…

— Ох, и добрая душа у тебя, Макс!

— Это я так, допущение сделал. Меня больше тревожит твоя ссадина.

Крепыш погладил припухшую под коленом ссадину и вколол у самой её границы заранее приготовленный шприц, который потом спрятал в карман, чтоб выбросить где-нибудь по пути. Достал банку тушёнки, галеты и, отстегнув штык, сказал:

— Ничего, нога слушается, я её чувствую. Опухоль, зараза, не растёт, видать, в шприцах нужное лекарство. Теперь, Макс, ты как хочешь, а я жрать буду. Значит, и ты будешь. Одну банку на двоих. Экономить надо.

Он аккуратно вскрыл банку и наломал галет. Съел половину, передал банку Масканину. Максим расправился с едой также быстро. Запили водой из фляг, по молчаливому согласию решив приберечь самогон на потом. Закурили.

— Посмотрел я, как ты с карабином общаешься, — заметил Максим, крутя сигарету пальцами, — а говорил, литейщиком всю жизнь был.

— Правду говорил, — крепыш прищурился, в его глазах мелькнул весёлый огонёк. — Зачем мне врать?

— Где это, интересно, ты и с пулемётом научился обращаться? Это ж не ручник какой-то, а МДМ, с ним возни — исплюёшься весь!

— Э-э, Максим, с твоей памятью, выходит, куда хуже, чем с моей. Знаешь, когда я пришёл в себя под бомбёжкой, вдруг понял и где я, и в каком я положении. Как-то сразу это пришло, как будто по голове шарахнули. Столько всего вспомнил! Ну, не всё, ясное дело, но многое. И такая меня злость взяла!.. Но я не об этом. Так вот, значит, сдаётся мне, парень, ты не в пример меньше моего вспомнил, а то не спрашивал бы. Верно говорю?

— Пожалуй, верно, — согласился Масканин, зная, что во время налёта толком ничего нового не вспомнил.

— Так вот, — продолжил крепыш, пошарив в сумке и вытащив флягу с самогоном. Правда, тут же переменил своё намерение, подбросил фляжку в руке и спрятал обратно. — На литейном своём я почти три десятка годков уже. А в молодости, как и положено, три года на армейской службе оттрубил. Двести семнадцатый пехотный полк. Если не помнишь, у нас тогда небольшие разногласия с Велгоном были, из-за спорных приграничных территорий. Ну за те самые пеловские высоты, да ещё излучина Аю… До большой войны, хвала небесам, не дошло, как в тридцать третьем или как сейчас… Тогда же я и изучил МДМ, который и тогда уже считался устаревшим. Вот я и вспомнил кой чего из прежнего опыта. Хотя, как видишь, в лесу ориентироваться не умею, видать, меня этому не учили. На это ты у нас мастак оказался. Да ещё и географию знаешь, где какие страны и какими местностями граничат. Да и навыки у тебя, надо сказать, специфические. Я давно подметил, что ты из воинского сословия. А что-нибудь более общее, интересно, ты помнишь? Не про себя лично. Общеизвестные события? Ну например, чем славен Островной Союз? Как живётся в Арагонском Герцогстве? Ну, не вспомнил?

Масканин лишь покачал головой. Ничего он толком не помнил. Да и географических знаний в себе не обнаружил, похоже было, что всплывшие недавно в памяти карты границ Велгона и Новороссии с безлюдными землями вспомнились лишь потому, что это было остро необходимо. Только при упоминании про Арагонское Герцогство, что-то в душе всколыхнулось. Причём, неприятно всколыхнулось.

— Ладно, не буду языком попусту чесать. Придёт время, вспомнишь ещё, — крепыш разул вторую ногу, принявшись отдирать лоскут от сухой кальсонины.

— Отчего же, чеши дальше, — Масканин привалился спиной о стену. — Ты про герцогство сказал, а у меня что-то в груди отозвалось, не добро так отозвалось…

— Э, да ты, может, из вольногоров? Нет? Припомни. Горные луга, снега, ещё там чего-то, — крепыш, наконец, отодрал лоскут и занялся перевязкой. — Если ты вольногор, то дело ясное, что арагонцев не любишь. Это, брат, у вас с молоком матери, как говорится. Потому как ихний герцог с его баронами никогда не смирятся с потерей Вятижских гор. Штольни там богатые, а в предгорьях земли плодородные, чистые, да луга больно хороши для выпаса. Это я от брата меньшого знаю, наслушался его россказней. Он у меня лет семь как у купца одного служит, по делам его мотается. Всю страну вдоль и поперёк изъездил. И в герцогстве бывал не раз. Многое нарассказывал. Говаривал, живут там не по нашему укладу, у баронов придури много, они её вольностями кличут. И дела, говорил, там не выгодно вести, потому как, что ни барон, то со своими пошлинами.

'Вольногор' — Максим словно на вкус пробовал это слово, отдававшее чем-то близким и родным. То что он вольногор, он знал ещё в лагере, это было как общее знание из разряда вещей само собой разумеющихся. Он повертел в уме это слово и так и этак, но кроме чего-то призрачно-приятного ничего не ощутил. Определённо, слово находило на себя отклик в душе, но не более.

— С чего ты взял, что я вольногор?

— О! — крепыш поднял указательный палец для эффекта. — Повадки твои… Я вашего брата в своё время хорошо изучил. А с памятью у тебя и вправду того… Что ж, немного тебя просвещу, на сколько смогу, если охота послушать. Да и мне потрепаться в охотку…

— Так давай, послушаем…

— Ну значиться так… Вятижские горы, у подножья которых стоит славный Вольногорск, лет шестьдесят как отпали от Великого Герцогства Арагонского. Теперь это самая южная провинция Новороссии. А вольногоры у нас — это почти что сословие, нерегулярная армия, надёжно закрывающая весь юг. Стоп, вру! Есть же и самые что называется регулярные вольногорские части. В общем, твои сродники — вольные земледельцы, скотоводы, горняки, ну и конечно воины. Со своим статусом. Понятное дело, что ни один вольногор, будь он в своём уме, никогда не вернётся к баронам. И сколько не пытались арагонцы перейти через горы, ни разу им это не удалось.

Масканин молча донаблюдал за вознёй крепыша, размышляя над тем, что как будто заново познаёт этот мир, только вот познание идёт как-то выборочно. Здесь помню, а здесь нет. Странно.

Когда крепыш закончил, оба встали, привычно убрали за собой следы, главным образом, окурки и банку, с большой неохотой натянули маски. Дождь не переставал и не похоже было, чтоб он успокоился в ближайшее время. Да ещё появился не густой, к счастью, туман, который всерьёз встревожил крепыша, заявившего, что он отродясь такого не видал, чтоб и дождь, и туман вместе, и что вообще это не к добру.

К добру он или нет, а туман досаждал не долго, исчезнув на другой день. Дождь, однако, всё лил и лил без устали, выдохшись к вечеру пятого дня. Тут бы в пору было порадоваться в надежде, что раскисшая земля, превратившаяся в чавкающую грязь, начнёт подсыхать. Но в вечернем небе не было звёзд — всё затянуло сплошными тучами. Не поймёшь, распогодится ли.

Располагаясь на ночлег, привычно делили ночь по полам, Масканин, как правило, дежурил первым. Иногда он с тоской наблюдал за беззаботным и спокойным сном товарища, ну а самому беззаботно спать не получалось. Начавшись в ту первую ночь, последующие ночи ему продолжали сниться яркие сны из прошлого. В основном из детства, которое, наверное, было самым счастливым временем. Хорошо, что тревожные сны не донимали, видимо подсознание ограждало, как не донимали и кошмары. Если бы он помнил, что кошмары ему никогда не снились, то не удивился бы. Зато в последние дни всё чаще стала посещать мысль, как он очутился в том лагере. Неприятная это была мысль. Неприятная тем, что не смотря на потерю памяти, он ясно осознавал два пути пленения: добровольная сдача и захват в бессознательном состоянии. Если второе, то это одно дело. Если же сам сдался, то… лучше себе прямо сейчас пулю пустить. Что это за воин, который в плен сдался? Это не воин, а обычный мобилизованный солдат с психологией цивильного человека. Воин в плен не сдаётся, для него вообще такого вопроса нет. А уж чтоб смерти бояться… Вот и раздумывал Масканин, злясь из-за потери памяти, о своём пленении.

Наступила таки череда дней, когда дождя не было, как не было и туч на небе. Так что вечно хлюпающая земля начала постепенно подсыхать. Это, конечно, могло радовать — идти становилось полегче, но в такой земле явственно оставались следы. А значит, для тех, кто шёл по их души, задача облегчалась. Хорошо хоть густой растительности вокруг не было, кусты да деревья росли редко, случайно ветку не сломаешь. Трава тоже, как примнёшь, на глазах распрямлялась обратно.

Так и брели в постоянной утомляющей тревоге, по мере возможности стараясь проходить по кромке попадающихся водоёмов, заходя в воду не глубже, чем по колено.

В один не очень прекрасный день, начавшийся уныло и привычно очередным дождём, набрели на огромный муравейник. Его размеры могли бы в ином случае вызвать даже восторг — аж два человеческих роста! если б не жуткие, в ладонь величиной, муравьи яркого, прямо кричаще красного цвета. Только лапки у них чёрные с белыми кончиками. А от красноты, в немалом количестве наличествующей в округе, прям в глазах рябило. И наткнулись-то на муравейник случайно, продираясь через высокий кустарник, обойти который помешали подозрительно булькающие по сторонам болотные заводи.

Чужаков муравьи встречали безо всякого гостеприимства. Лишь только взыграла их система оповещения, все ближайшие мелкие, те, что размером с ладонь, особи побросали свои непомерные ноши и довольно организованно начали отход к родному жилищу. Зато им на встречу к чужакам поспешили и совсем уж дико выглядевшие солдаты. Последние были раза, пожалуй, в два крупнее своих мирных собратьев, да и количество их, постоянно растущее, внушало уважение. Муравьиное войско остановилось в нескольких метрах от людей в почти правильном строю. Нападать они не нападали, но всеми своими жвалами, хилитцерами и, что там ещё у них есть, давали понять, что настроены они серьёзно.

Масканин и крепыш и не думали мериться силой с таким противником. А даже и взбреди такая блажь кому в голову, оба не безосновательно, из одной только раскраски, подозревали в милых, не терпящих гостей инсектах ужасно ядовитых созданий. Хорошо хоть, первыми не атакуют, видимо, люди не перешли некую неразличимую черту.

Решив не рисковать, а точнее под воздействием демонстрации всей военно-муравьиной мощи, беглецы попятились назад с гордой миной на лицах. В обход, конечно, идти совсем не улыбалось. Отходя и оглядываясь, люди убедились, что их не преследуют. Только одинокие разведчики выдвинулись из расположения полков на пару десятков метров, сосредоточенно и важно пошевеливая усищами.

На этом сюрпризы не очень прекрасного дня не окончились. К вечеру, когда пробившееся из облаков солнце стало задевать верхушки деревьев, путники набрели на явно кем-то протоптанную тропу. Посовещавшись для проформы, пришли к заранее для себя очевидному выводу: в безлюдных землях никто из рода человеческого жить не мог, да и не хотел, стало быть, тропа звериная. Но смысла, как раз именно животного, в ней не было никакого. Повсюду, на сколько хватало взгляда, не видать ни единого захудалого болотца, не было здесь и буреломов, и чащоб непроходимых. Тропа являла собой загадку. А уж когда, шествуя по ней, беглецам начали попадаться самые обычные камни, но расположенные вдоль тропы в чётко прослеживающейся системе, стало как-то вдруг не до загадок. Беглецы насторожились. Неизвестное, по присущему ему свойству, тревожило.

Словно по чьей-то прихоти, деревца вдоль тропы росли или молодые, или от природы чахлые и низкорослые. Именно поэтому замаячившая впереди вершина холма не стала неожиданностью.

Холм приближался постепенно, вернее путники к нему подходили не спеша, с карабинами на изготовку. Вот уже можно было различить холмовые достопримечательности: ровные пологие склоны; мелкие, удручающего вида, кустики; белый камень, сверкающий в лучах заходящего светила словно отполированный, уместившийся точно на идеально плоской усечённой верхушке. Интересный такой холм, правильней его было бы назвать курганом.

Посовещавшись очень тихим шёпотом, беглецы единодушно решили послать подальше и этот загадочный курган, и всё, что вблизи него найдётся загадочное. Неторопливо, постоянно озираясь, более всего сейчас желая превратиться то ли в невидимок, то ли в бестелесных призраков, они вознамерились начать обход. Крепышу было просто не по себе от всех увиденных странностей. Масканин же ощущал нечто не доброе, исходящее от местной царственно возвышающейся достопримечательности.

По той самой тропе, (или теперь её следует считать местной магистралью?), будто бы повторяя их путь, стремительно приближалась несуразная, плохо различимая пока фигура. Отчасти, несуразность непонятного существа заключалась в способе передвижения — то на двух ногах, то на четвереньках. Довольно скоро можно было рассмотреть, что передние конечности, очень даже напоминавшие гипертрофированные человеческие руки, были не тоньше задних и заметно длиннее. Да ещё широченные плечи — куда там крепышу до них!

Пожалуй, только из-за любопытства люди оказались замечены. Им бы поскорей убраться из жиденькой поросли кустарника, поросшего по сторонам вдоль тропы, да затаиться в густеющих сумерках. А вышло так, что существо их тоже заметило и остановилось, точно вкопанное. Получилась небольшая пауза, обе заинтересованные стороны откровенно таращились друг на друга с сотни разделявшей их метров.

Неизвестно как существу, а людям по причине сумерек, добротно рассмотреть эту невидаль не удалось. Было различимо, что череп формой походил на человеческий, разве что подбородок заметно вытянутей, массивней и уже, бочкообразный торс, да грязно-чёрная коротенькая шёрстка, надёжно скрывавшая с непривычки неопределимые черты лица (или всё же морды?).

Взаимно выдерживаемая пауза долго не продлилась. Существо встало на задние лапы и согнуло в локтях передние, получилось нечто вроде комичной пародии на стойку кулачного бойца. Вот сейчас Максим заметил, что запястья существа были обмотаны тонкой, чёрного цвета, то ли верёвкой, то ли чем-то на верёвку похожим. Да и на шее колыхнулось нечто подобное ожерелью из той же верёвки-неверевки, только вместо приличествующих камушков или иных полезных в сакральном отношении вещиц, виднелись отделённые равными промежутками крупные узелки.

Существо издало трель щёлкающе-хрипящих звуков и резво понеслось в сторону кургана с громогласным курлыканьем.

Не мудрствуя лукаво, люди задали стрекача в противоположном направлении. Всё-таки, здесь была чужая, как оказалось, обжитая территория.

Бежали они долго, пока хватало сил и дыхания. И не то чтобы от страха, какового, покопавшись в себе, Масканин не ощутил, а скорее от желания уклониться от назревавшего столкновения. Предосторожность тут не помешает. Вполне могло оказаться, что местные аборигены весьма многочисленны да хорошо видят в стремительно наступавшей темноте.

— Не врала таки молва, — отдышавшись, произнёс крепыш. — Существуют, значит, черти болотные.

— Кто-кто? — Максиму стало весело, а ещё просто приятно, что и сейчас, и все последние дни он мог абсолютно не скрывать своих чувств. Именно в такие моменты и понимаешь, какой непомерный груз с плеч свалился после побега. — Что ещё за черти болотные? Эти что ли?

— А кто же ещё? Примерно так их и описывали мужики, из тех, что по безлюдным землям промышляют, от властей хоронясь. Вот уж не думал никогда, что я сам, собственными глазами…

— А потом и ногами.

— А чего ж, за компанию и ногами можно. Престижности урона нету, если все бегут.

— Мы, Михалыч, не бежали, — Масканин улыбнулся, — и не драпали, и не удирали. А экспромтом совершили организованный тактический отход.

— Тьфу ты! И не поймёшь сразу, шутишь ты или дразнишь мою натуру.

— Да какие тут шутки! Оружие при нас, всё прочее тоже. Значит, тактический отходной манёвр, — Максим посмотрел по сторонам, прикидывая дальнейшее направление. Махнув рукой, произнёс: — Вперёд. Успех любого отхода заключается в его непрерывности.

— Это что же, постоянно драпать, тьфу, то есть отступать?

— Конечно. Если ты не отступаешь, значит стоишь в обороне.

— А если не стоишь в обороне, а отступать уже некуда?

— Тогда отступаешь наоборот, оттуда — откуда некуда.

— Тьфу ты. Веди уж, генерал от отступления.

Они спешили, про себя проклиная быстро сгущавшиеся сумерки, надеясь, что их всё-таки не станут преследовать. А за что, собственно? Ничего же плохого они местным аборигенам не сделали. Если только местность вокруг кургана не была связана с каким-нибудь культом и не являлась территорией насквозь запретной для наглых, шляющихся где ни попадя чужаков.

Небо в наступившей ночи было почти чистым, только далеко на востоке мрачно виднелась сплошная чернота туч. Среди редких звёзд привычно царствовала Ириса, давая достаточно света, чтоб держать заданный темп, не спотыкаясь на каждом шагу.

Было тихо, если не считать, конечно, обычных для не обжитой человеком местности ночных звуков. И как издёвка над тишиной, донеслось дальнее 'Ги-ги!'

Беглецы молча переглянулись, поняв, что подтвердились их опасения на счёт погони. Этого 'ги-ги' они ни разу не слышали за все дни и ночи их бегства. И сами собой эти дурацкие звуки сразу отождествились с существами, которых крепыш обозвал болотными чертями.

На ходу Масканин пристегнул к карабину штык. Шедший почти след в след крепыш взял с него пример.

Снова раздалось 'ги-ги!', чётко за их спинами. Вскоре эти 'ги-ги', 'ги-ги-ги' зазвучали чаще и не только за спинами. И слева, и справа, до жути напоминая смех натурального кретина.

'Ги-ги!' не отставали, казалось, они даже приближались, становясь громче и наглее. У Максима росло убеждение, что его с товарищем довольно банально загоняют подобно дичи. И если так, лучше принять бой сейчас, самим выбрав местечко поудобней, а не нестись неведомо куда по воле загонщиков.

Вот и холм по пути показался. Ничем не примечательный, один из многих, что там и сям попадаются по пути. Но у этого холма имелась хорошая такая особенность — на его почти плоской вершине рос с десяток крепеньких на вид деревьев, которые могли бы послужить какой-никакой защитой от возможных, имеющих свойство быстро летать, неприятностей. Кто ж знает этих болотных чертей, вдруг у них имеются подобия луков и стрел, пращей или чего посерьёзней?

'Ги-ги!' 'Ги-ги-ги!' Фланговые восторги кретина стали раздаваться параллельно беглецам. Их нагоняли.

Масканин с крепышом так резво взобрались на вершину холма, что и не заметили крутого для восхождения склона.

'Ги-ги! Ги-ги!'

— Да они смеются над нами, черти шелудивые! — вскипел крепыш. — Достало это гигиканье!

Максим не ответил, заметив мелькающие меж редколесья фигуры, сплошь вооружённые длинными незатейливыми копьями и такими же длинными, похожими на тонкие шесты, трубами. Фигур было много, по всем направлениям, но Максим не нервничал. Наоборот даже — спокоен, сосредоточен, — так всегда перед делом. А ну, пусть попробуют подойти со своими палками.

И тут возопила такая какофония, что от неожиданности волосы на загривке зашевелились. Это напоминало враз обезумевший зверинец. Тут вам и 'ги-ги' со всех сторон, и у-гуканья, и чуть ли даже не уп-пуканья.

Какофония внезапно смолкла. В резко наступившей тишине зашелестел рассекаемый воздух. С глухим стуком в стволы деревьев воткнулись небольшие оперённые стрелочки. Некоторые снаряды пронеслись над холмом, не повстречав преграды. После первого залпа последовали ещё несколько, но залёгших ничком людей ни одна из стрелок не задела.

— Вот и местная артподготовочка, — прошептал Масканин. — Давай, Михалыч, дуй на тот край. Круговую будем держать. В рост или на колено не вставай, а то они с превесёлым гигиканьем из тебя игольницу сделают.

— Так я им и позволил мою драгоценную шкуру попортить…

— И, Михалыч, на месте не задерживайся.

Крепыш кивнул, быстро отползая.

Болотные черти атаковали холм со всех сторон. Атаковали стремительно, с ходу набрав приличный темп, подбадривая себя привычным гигиканьем. Первый выстрел Максим произвёл прицельно, заметив в гуще атакующих невероятно крупного аборигена, который, казалось, и скалился особенно кровожадно, как будто сам просясь на мушку. Пуля угодила ему прямо в разинутую пасть, отчего здоровяк словно с разбегу наткнулся на стену, сразу обмяк и неспешно завалился в траву. Броском Максим ушёл в сторону, на два метра сменив позицию. Выстрелил навскидку, даже не посмотрев, что враг крутанулся волчком и затих в траве. Ещё бросок, при падении бедром ударился о выступавший из земли камень, но боли не было. В то место, что он секунду назад покинул, воткнулись несколько стрелок, ещё с полдюжины прошелестели в метре над землёй. Максим вскочил и с колена прострелил грудь самому быстрому, заметно оторвавшемуся от остальных, копейщику. Рванул в сторону чуть ли не на разрыв связок, шелест стрелочек запоздал всего на одну-две секунды. Приземлился посреди громадного куста и прямо отсюда двумя выстрелами покончил с бежавшими бок о бок двумя чертями. Максим уже откатился назад, чтобы сменить магазин, и тут заметил застрявшую в плотных побегах куста стрелочку с длинной и острой иглой наконечника. Игла была явно из металла, скорее всего из железа или низкоуглеродистой стали, значит, аборигенам знакомы зачатки металлургии. Древко и игла этого миниатюрного метательного снаряда были вымазаны в липкую желтоватую дрянь, от вида которой и сомневаться не приходилось, что это какой-то местный яд. Дольше двух-трёх секунд оставаться на одной позиции было невозможно, наступавшие во второй линии атакующих стрелки, обладали, как оказалось, почти идеальной реакцией. Теперь едва ли не каждый рывок Масканин делал почти на разрыв связок, об экономии патронов думать не приходилось. В очередном броске приземлился на острых сучках, исколовших живот и левую руку. Благодаря только комбинезону, прочному на разрыв, все эти сучья причинили лишь боль, а не пронзили тело. Но наконечников копий комбинезон, естественно, не выдержит. Половина существ не преодолела и полдистанции. Черти словно и не замечали резкую убыль в собратьях, рвались вперёд, на все лады горланя свои 'Ги-ги!', 'У-гу!' и 'Уп-пу!' Перекатившись раз-другой, Максим, бросил гранату — в аккурат в самую гущу аборигенов. Но на неё они не обратили ровно никакого внимания. Правда, граната, сволочь такая, дала осечку. Бросать вторую Масканин не решился, в отличие от Михалыча, в секторе которого бахнули один за другим два взрыва. Максим залёг за старым деревом, в толстый ствол которого уже воткнулись первые стрелочки. Перекатившись вправо, отправил к праотцам одного за другим трёх стрелков, на бегу готовившихся к новому залпу. Откатился обратно к дереву, оценивая ситуацию в секторе крепыша. С диспозицией Михалычу повезло больше, с его стороны холма росло не мало толстых и крепких деревьев, чем он успешно пользовался, не особо опасаясь вражеских залпов. И лежать бы чертям, быть может, всем у подножия холма, если бы крепыш мог также шустро носиться, как и Масканин. Пятеро стрелков всё-таки смогли взобраться на высотку, на ходу поменяв метательные трубки на копья, и то ли улыбаясь, то ли скалясь, (видимо руководствуясь гастрономическими интересами), со всей прытью теперь устремились насадить на копья людей.

Максиму никак не хотелось становиться причиной праздничного обеда или чем-то вроде символа славы, например, в виде великолепного чучела. Он не стал тратить и секунды на смену опустевшего магазина, потратив эту драгоценную секунду на оценку противника и своей позиции. Предстояла скоротечная схватка, если конечно хочешь выжить, когда против тебя такой противник. Аборигены были гораздо массивней любого человека и сильнее, и, по-видимому, выносливей. Длинные копья тоже должны давать преимущество — дистанцию. Вот только Масканин никак не желал оставаться на означенной дистанции и свято верил, что для штыка не важна физическая сила врага. Да, настало время штыка! Некогда наработанные навыки делали своё дело, превратив беспамятного беглого зэка в смертоносный механизм.

Гигикая, четверо существ брали Максима в полукольцо, пятый же, за его спиной, бросился на крепыша, ноги которого подкосились, столь неожиданна и стремительна оказалась для него эта атака. Крепыш плюхнулся на спину и, вытаращив глаза, истерично завопил, непослушными руками направляя карабин на аборигена. Грянул выстрел, пуля попала существу в правую руку, сильно сбила прицеленное копьё, отчего оно воткнулось в землю рядом с ногой крепыша и было сломано своим же хозяином, подобно смерчу летевшим на упавшего человека. В падении болотный чёрт так зазвездил здоровой рукой Михалычу, что того метра на два протащило по траве. Добить крепыша существу помешал Масканин, с необычно громким хрустом вогнавший штык ему в спину у самого позвоночника. Гигиканья оставшейся четвёрки моментально смолкли, уступив низким гортанным порыкиваниям.

Очень скоро Максиму пришлось смотреть на все триста шестьдесят градусов, на ходу изобретая тактику против такого необычного врага. Будь противник всего один ему бы не пришлось особо мудрить, да и будь перед ним обычные люди, всё стало бы тогда привычно и понятно. А сейчас, не зная ни болевых центров, ни особенностей строения организма (а вдруг у них сердце в голове или их аж два?) он вынужден был действовать от защиты, экономя силы. Интересно, на сколько же этих сил хватит?

Аборигены атаковали одновременно, стараясь сохранить дистанцию длины копья. Масканин тут же попытался дистанцию сократить, чтобы преимущество было на его стороне — с его-то коротким карабином! И с удивлением столкнулся с необычайной резвостью врага. Казалось бы, при их массе и габаритах в их движениях должно быть больше инерции, однако существа двигались почти со скоростью человека. В итоге, две попытки пропороть чьё-то брюхо штыком не увенчались успехом. Тогда Максим решил бить по конечностям. Уклонившись от удара копья в спину, он в один приём увёл древко правофлангового супостата, резко при этом сократив расстояние с ним, и вот уже штык вогнан в основание кисти, когда существо попыталось закрыть корпус, а окованный сталью приклад заехал ему выше локтя. Сблизиться в упор не удалось, раненный супостат отскочил назад подобно пружине и теперь уже Максиму пришлось уворачиваться сразу от трёх копий и отбивать их карабином. Поднырнув под копьё левофлангового аборигена, Максим что было сил бросился к нему, метя штыком в опорную ногу. И попал. Лезвие вспороло голень и существо, сильно захромав, тут же попыталось увеличить дистанцию и ему это удалось лишь благодаря соплеменникам. Масканин повторил свой приём с ближайшим противником, который поспешил на безопасную дистанцию с раной в предплечье.

Аборигены вновь атаковали одновременно. А Масканин, защищаясь, нападал. Раненому в предплечье он глубоко рассёк бедро, а единственному остававшемуся невредимым раздробил прикладом колено и выбил локтем клык, который вместе с кровью был выплюнут на примятую траву. После этого один абориген, видимо самый сообразительный из них, переломил древко своего копья, укоротив его вдвое. Остальные взяли с него пример. Последовала новая атака и Масканину пришлось совсем туго. Черти сделали ставку на физическую мощь, стремясь сбить его с ног и если не заколоть, то растерзать своими чудовищными конечностями. Это их намерение Масканин просчитал сразу и, не теряя ни доли секунды, пошёл на прорыв из резко уплотнившихся тисков окружения, взяв карабин горизонтально словно шест, правой рукой у приклада, левой за цевьё. Он сорвался вперёд прямо на прущего на него врага, и в самый последний момент, успев уклониться в сторону, как косой полоснул лезвием штыка по брюху аборигена. И получил ощутимый удар в спину огромной ручищей. Наверное, благодаря только набранной скорости, смог удержаться на ногах. Удержался, развернулся. Оставшаяся троица, слегка сбавив в темпе, продолжала нестись на него. Четвёртый, со вспоротым животом, скрючился в судорогах, тихо и жалобно курлыкая и вскоре затих. Масканин выбрал целью правофлангового, но устремился прямиком на центрального, резко рванув к своей цели когда их разделяло не больше пяти метров. Слева воздух рассекло копьё, повстречав вместо человека пустоту. Удар правофлангового он отразил на бегу, заставив наконечник взметнуться вверх. Штык, описав полукруг, напоролся на открывшееся горло. Существо рухнуло как подкошенное, Максим едва не растянулся, зацепившись ногой о падающее тело. Довольно неожиданно ближайший абориген оказался почти рядом, копьём он теперь орудовал как дубиной. Ну, дубина — она и есть дубина, ей надо уметь пользоваться. Масканин разбил прикладом супостату челюсть и ткнул штыком ему в рёбра. Но вот чего он никак не ожидал, так это того, что почти уже мёртвый вражина вдруг упрётся своими ручищами в землю и лягнёт своими коротенькими, но мощными ногами. Летел Масканин к земле метра три, а приземлившись, почувствовал, что весь воздух из лёгких вышибло, да чёрные точки перед глазами зарябили. 'Не человек, мать его… — подумал он, вскакивая на ноги. — Грёбанные шуточки…'

Абориген лежал мертвее мёртвого, широко раскинув руки, из его груди, под углом в градусов тридцать, торчал, слегка покачиваясь, карабин. И именно к карабину, протягивая руки, почти доковылял раненый в ногу последний абориген. Максим подобрал копьё. В рукопашном бою для него оно было ничем не хуже.

Звук выстрела заставил его машинально пригнуться. Стрелял очухавшийся крепыш. Последний живой чёрт валялся на спине и прямо по человечески ошалело пялился на Максима, держась за простреленную, повторно раненую ногу. Они секунд пять изучали друг друга, не шевелясь. Крепыш тоже застыл.

— Иди домой, сука!!! — гаркнул Масканин, угрожающе замахнувшись.

Существо взвизгнуло и опрометью припустилось на трёх конечностях прочь.

— Целился в грудь, а попал в ногу, — сказал крепыш, когда Масканин подошёл к нему. — До сих пор искры в глазах. Зачем ты его отпустил?

— Зачем убивать, если можешь оставить жизнь?

— Обделался он, кажется, — крепыш нервно рассмеялся. — Или мне показалось?

— Все они… уп-пукались…

Когда Максим вернулся за карабином, то неожиданно долго провозился с застрявшим в рёбрах штыком.

Протекло с полчаса в напряжённом ожидании. Но не слышно было в округе никаких подозрительных звуков. Может быть людей оставили в покое, а может и некому больше было их тревожить. Беглецы покинули холм и довольно скоро набрели на небольшой, уходящий в глубь болота полуостров.

Здесь и решили заночевать. Расположение прямо идеальное — всего один подступ, обороняться, в случае необходимости, и проще, и легче. Масканин принял часы, как всегда по успевшей сложиться традиции, он дежурил первым. Засёк пять часов на отведённый товарищу отдых, потом накинул ещё полчасика. Ночи за последние дни становились заметно длинней.

Отдежурил своё, (на деле героически борясь со сном), постоянно вслушиваясь и всматриваясь во всё казавшееся подозрительным. Нынешнее дежурство для него выдалось нервозным, о чём бы ни думалось, мысли то и дело возвращались к аборигенам. Всё ж таки эти края для них родные, того и гляди, выследят и попытаются, пользуясь темнотой, отомстить. А ночью многое кажется подозрительным, если есть повод подозревать, тут стоит только дать волю фантазии, тогда любой шорох, любое колыхание обрастают злобными, неустанно следящими тенями. Не зря крепыш однажды сетовал, что его иногда так и подмывало пальнуть в неведомое чудище для верности. И не палил только из страха случайно себя выдать стрельбой. Что и говорить — набегаешься за день, вымотаешься, о велгонцах, опять же, надумаешься, от этого нервы у кого угодно могли сдать. Да и флегматиков среди них не оказалось.

Масканин отдал часы и начал моститься в нагретую лежанку со словами:

— Засекай, Михалыч, пять с половиной. Ночи длинней стали. Оно-то, конечно, можно и подольше подрыхнуть, но вставать будем до рассвета.

Крепыш кивнул, прогоняя зевоту, пожаловался:

— Ночи всё длиннее и холоднее. Замёрз я и курево кончилось… На, если хочешь, глотни на сон грядущий. Глядишь, потеплей будет.

Максим глотнул самогона, зная, что теплей от него на самом деле не станет, отдал флягу и, ещё не коснувшись головой нагретой земли, провалился в сон.

Глава 6

На утро просыпаться не хотелось вовсе. В теле как будто совсем не осталась тепла, руки и ноги с трудом разгибались. Обманчиво казалось, что лежанка — это то единственное, что подпитывает тело последним теплом. Но, хочешь — не хочешь, вставать надо. Да и будь возможность поваляться подольше, можно было запросто если не окоченеть, то крепко застудиться. Это утро, пожалуй, первым выдалось таким холодным.

И это же холодное утро стало первым после приснившегося приятного сна. Не просто приятного. Во сне он увидел свой дом, такой родной, до замирания сердца знакомый, полный детских впечатлений. Во сне он ходил мимо каменных стен, трогал их руками, заглядывал в широкие, с настежь открытыми ставнями, окна. Играл с носившимся следом чёрным мохнатым псом. О чём-то разговаривал с отцом, восседавшем в излюбленном кресле-качалке на веранде, да курившим неизменную трубку с коротким прямым мундштуком. Делал что-то ещё, несомненно, приятное, сейчас уже, после пробуждения, неразличимое. Он порадовался, что его память, пускай и маленькими шажочками, стала возвращаться. А это всегда приятно, как не крути.

Покидали полуостров до рассвета. Повезло, что тумана не было, сумрак почти истаял и видимость была неплохой. Когда же солнце показалась за дальними верхушками деревьев, небо, как по традиции, начало затягиваться дождевой хмарью. Вскоре на землю хлынул обложной дождь.

Последующие дни были ничем не примечательны, походили друг на друга как близнецы. Не случалось встреч с аборигенами, не попадались животные, лишь дожди, бесконечные переходы и короткие привалы на отдых. Беглецы уже давно втянулись в такой ритм, покрывая теперь за день гораздо большее расстояние. Почти зажившая рана крепыша больше не беспокоила.

И всё было бы, может быть, хорошо, если бы однажды не кончилась тушёнка. Переход рациона на одни галеты и воду не способствовал хорошему настроению. Уже на третий день усталость стала накапливаться быстрей, в голове и животе появлялись голодные боли, от которых беглецы медленно зверели. И вода, как её не экономь, очень скоро обещала показать дно в последней фляге. Не было заметно зверья в округе, то ли попряталось издалека завидев людей, то ли не водилось его поблизости. Не попадалось и источников воды, из которых можно бы было попить, не опасаясь умереть в мучительных корчах. Словом, с каждым днём настроение беглецов становилось всё мрачней и мрачней.

Однажды, впрочем, попался на глаза неизвестный зверь, напоминавший чем-то карликового, не выше колена, дракончика, покрытого грязным взъерошенным мехом. Но дракончик очень шустро юркнул в ближайший водоём и на все выстрелы упорно не желал всплывать в виде услужливой, готовой к вылову тушки.

Столь неудачная попытка охоты лишь раззадорила крепыша и он уговорил устроить засаду у следующего попавшегося на пути болотца. Несколько часов ожидания прошли впустую, ни один зверь не соизволил показаться, даже звуков, характерных для жизнедеятельности болотных обитателей, не раздавалось.

Плюнув на засаду и перебив голод галетами, люди продолжили путь.

День за днём положение беглецов ухудшалось. Вода кончалась, охота не ладилась, галеты, хоть и не кончались пока, но ими одними силы поддерживать оказалось невозможно. И когда после очередного привала Масканин рассмотрел вдалеке нечто напоминающее висящую на деревце каску, дурное настроение обогатилось новым всполохом мрачных мыслей.

Вблизи предмет, так напоминавший каску, ей и оказался. Но насажана каска была не на деревцо, а на толстую раскоряченную ветку, воткнутую в не очень-то давнюю могилу. Заметный лишь с близи холмик появился здесь едва ли три-четыре дня назад. В двух шагах от него валялись не успевшие ещё проржаветь гильзы, не карабинные, что интересно, а автоматные, от трёхлинейных патронов. Возможно, они остались от прощального салюта. Каска, без сомнений, была велгонской, слишком характерная у неё форма.

Беглецы постояли у могилы, в полголоса благодаря и кляня судьбину, да разошлись, по идее Масканина, осматривать округу.

Видимо, отряд, что прошёл здесь, с кем-то столкнулся и принял бой. В нескольких местах обнаружились гильзы и залитые теперь дождевой водой воронки от взрывов гранат. Больше никаких следов не было, куда ушёл отряд — неизвестно.

А потому Масканин и гадать не стал, решив придерживаться прежнего направления.

Под вечер случилась гроза. Самая настоящая, с громом и молниями. А вместе с привычным дождём, на проклятую всеми богами землю посыпался град. Проклиная всё на свете, беглецы тщетно пытались найти укрытие. Градинки, даже те, что не крупнее ногтя мизинца, бывало, что и очень больно лупили по спине и по всему тому, куда им, градинкам, взбредало. Хорошо хоть защитные маски, покрытые толстой жёсткой кожей, надёжно защищали головы. Природа в тот вечер порезвилась во всю, правда град в её обойме закончился довольно скоро, а вот резкие, налетающие непонятно с какой стороны порывы ветра, под аккомпанемент небесного грома и соревнующихся в блеске молний, не утихали до половины ночи. Но отбуянив и, видимо устав от собственного разгула, небесная канцелярия устроила себе передышку. Следующие дни явились примером самой кротости. Облаков — и тех на небе появлялось на удивление мало.

Спокойная и в общем благостная погода радовала лишь поначалу. С охотой всё ещё не везло, запас воды стремился к нулю. Беглецы потихоньку сатанели.

А когда устав шастать по кочкам, островкам и по обычной тверди, присели передохнуть, да вдруг увидали в сотне шагов рой красно-жёлтых мерцающих огоньков, словно гонимых лёгким ветерком, хотя никакого ветра не было, компания дружно себе призналась, что, мол, вот и добегались, вот и дошли до умопомраченья, вот теперь им галлюцинация привиделась. И правда, не может же быть, чтобы самые настоящие с виду, переливающиеся блеском пламени, огоньки, вдруг с чего бы то ни было, возжелали собраться в рой подобно насекомым, да ещё перемещались не прямолинейно, если приглядеться, а зигзагообразно, иногда возвращаясь на прежнее место и замирая на минуту-другую. Разве не похоже на коллективное сумасшествие изнурённых, оглодавших, изнервничавшихся людей?

Масканин решил, что не похоже. Он вскочил, дёрнул за рукав крепыша, прикинув, что траектория роя, как бы невзначай, проходит как раз мимо них. А может это такой способ охоты у этих весёлых красивых огоньков?

Максиму показалось, что крепышу не особо-то хотелось срываться и улепётывать. Но как бы там ни было, Михалыч не стал задерживаться, чтобы подольше поглазеть на этакое чудо. Благо, он, как-то само собой за последние дни, привык выполнять команды Масканина. И бежал он сейчас, как последний раз в жизни, мельком успев глянуть через плечо, — огоньки, как оказалось, совсем даже не отставали, вихрем неслись вдогон, отчего крепыш так поддал, что завывая пополам с обидными для огоньков эпитетами, обогнал Масканина и, буквально, не разбирая дороги, летел над землёй.

После такого обгона и Максим улучил момент обернуться. Рой нёсся по пятам, синхронно помигивая всеми своими частичками, становясь то тускло-красным, то ярко-жёлтым. От этой картины Максиму очень захотелось выяснить, кто же из них, он или Михалыч, лучше бегает. А тут, как назло, как насмешка над всем ужасом ситуации, местность начала подыматься, бежать, соответственно, становилось трудней. Прямо по курсу наблюдалась очередная возвышенность, увенчанная вросшими в землю руинами, облепленными порослью мхов и сорняков. Пробовать обогнуть эту не к месту возникшую возвышенность, значит потерять время. Лучше уж прямиком на неё, а потом как-нибудь и с неё. А там… видно будет.

Так и влетели наверх, словно заправские скакуны… и дружно провалились под землю.

Провалились, надо сказать, глубоко, нисколько не уделив внимания боли от резкого падения. Очутились в полумраке заброшенного туннеля.

Масканин потратил секунду на осмотр и оценку ситуации. Свет, проникавший сквозь принявшую их дыру, выхватывал испещрённую выбоинами кирпичную кладку. Многих кирпичей на стенах и на потолке туннеля не хватало, крошево от них валялось под ногами вдоль всего прохода, сколько хватало света увидеть. Впереди — путь, уходящий в тёмную неизвестность, позади — тот же путь, в ту же не менее тёмную неизвестность. Дыра (или провал?) над головой на высоте в три человеческих роста. Тут ещё попробуй вкарабкаться, поверхность стенок провала на вид уж очень не прочная. Да и рой там на поверхности, который может быть, прямо сюда сейчас начнёт спускаться. Появилась навязчивая мысль о ловушке.

Повинуясь импульсу, а может и чутью, Масканин поспешил вперёд, одёрнув заволновавшегося от неожиданной смены обстановки крепыша:

— Карабин твой где?!! Так подымай! И бегом за мной! И назад посматривать не забывай.

Как и следовало ожидать, тёмная неизвестность являлась всё тем же полуобвалившимся туннелем, плавно уходящим под уклоном вниз. Туннель забирал немного влево. Ноги иногда цеплялись за невидимые в темноте кирпичи, торчащие из уплотнившейся, наваленной на проходе земли. Было слегка не по себе бежать (правда, особо-то не разгонишься) в этой темени, выставив на всякий случай карабин штыком вперёд, при этом иногда биться головой обо что-нибудь свисающее с потолка. Крепыш поспевал следом, в полном молчании, тяжело дыша, направляя оружие назад.

Сколько они так пробегали, никто не знал. Зловещие огоньки так и не появились за их спинами. Головы обоих уже посетили блаженные мысли хотя бы о коротком отдыхе, когда штык Масканина со звоном упёрся и чиркнул о нечто металлическое впереди.

Они замерли. Масканин осторожно пошарил рукой перед собой, зачем-то при этом зажмурив глаза, как будто боялся, что именно в глаза ему внезапно что-то может попасть.

Рука нащупала ржавый металл. После подробного исследования выяснилось, что перед ними дверь. Самая обычная. И кажется, закрытая. Или не закрытая? Никаких ручек или чего-то вроде вентилей с этой стороны не было. Максим навалился всем телом и услышал слабенький скрип. Дверь слегка поддалась. Новая попытка и ещё маленькая победа. Когда вмешался крепыш, дверь начала поддаваться охотнее. Через несколько минут возни они очутились в другом, пусть слабо, но освещённом туннеле.

После короткого исследования двери стало понятно, что и с этой её стороны нет никаких запирающих устройств. Ну, разве что оплавленная и закопчённая, потерявшая форму коробка, там, где по логике должна была находиться задвижка или ручка, могла некогда служить этой цели. Нехорошо получалось. А так хотелось закрыть за собой вход… Хотя, может и к лучшему, вдруг ещё и обратно побегать придётся?

Масканин уселся рядом с крепышом, сосредоточился на дыхательных упражнениях. Сердцебиение успокоилось, дыхание пришло в норму, теперь можно спокойно обсудить положение.

— А что на сей счёт утверждает мифология? — поинтересовался он. — Какими интересными свойствами этот рой наделяет народная молва?

— Не знаю, — крепыш пожал плечами, в его голосе проскользнуло не улёгшееся волнение. — Никогда ни о чём подобном не слыхал. Жуть прямо. Как подумаю, что чуть с жизнью не распрощался…

— Об этом, Михалыч, не надо думать. На кой тебе бояться того, что уже прошло? В этом смысла нет.

— Так-то оно, конечно, так, — рассудил крепыш, почти успокоившись, — только всё равно оторопь берёт. Вот с велгонцами когда в лагере дрался, тогда да, боялся. Но боялся как-то не так. И когда на нас болотные черти попёрли — тоже ничего. А сейчас прямо ужас. Сидел и пошевелиться не мог…

— Вот-вот, — перебил его Максим, — насчёт того, как мы так неудачно присели. Скажи-ка мне, Михалыч, как это мы, сидя рядом и смотря в одном направлении, так поздно эти долбанные огоньки заметили? Я так и не понял, глазами моргнул — и вдруг они, рукой подать, в ста шагах.

Крепыш аж глаза выпучил, в упор разглядывая Масканина. Поперхнулся даже от удивления, но, откашлявшись, заявил:

— В своём ли ты уме, Макс? Глазами он моргнул, называется. Да эта тварь сверкающая чёрт знает откуда к нам приближалась. Я ж её, как только присел, заметил. Да окромя неё ж не на что и смотреть-то было! А после чувствую, взгляда не отвести, голову не повернуть. Ни крикнуть, ядрёный корень, ни на ноги встать. Чую только, как в животе холодеет и паника начинает пробирать. А ты, Максим, глазами только, значит, моргнул!

'Хорошенькие шуточки в вашенском лесу, — невзначай вспомнилась Масканину прибаутка из детства, — и буйную головушку обратно не снесу…'

— И не дёрни ты меня за собой, — продолжил крепыш, — так бы и сидел, и смотрел…

— А я, представь себе, ничего такого не ощущал. Как увидел — смекнул, что надо срочно драпать. Опасная, выходит, эта тварь. Очень опасная. Может это гипноз?

Крепыш не ответил, вяло пожал плечами, не мигая уставившись в одну точку.

— Да не похоже на гипноз, — вслух рассуждал Масканин. — Иначе я бы тоже что-то почувствовал и заметил бы сразу. Ладно, это дело, как говорится, прошлое. Сейчас перед нами встала другая проблема. Я бы её обозначил так: где мы, интересно знать, оказались и что нам делать дальше?

— Что дальше? Идти вниз, ясное дело, — пробурчал крепыш, так и не оторвавшись от созерцания всё той же загадочной точки.

— Отлично. Стало быть, военный совет единогласно поддержал моё мудрое решение.

— Ох, и трепло ты, Макс! — выпалил Михалыч, но увидел ухмылочку Масканина и сам не удержался, похвастал всеми своими зубами. — Веди уж нас, мой генерал.

Ну, веди так веди, главное, что видно куда вести. Туннель выглядел давно заброшенным, по стенам всюду тянулись мелкие трещинки. На потолке же, сделанном в виде арочного свода, трещин заметно не было. И потолок, и стены, и пол были построены из материала весьма напоминавшего самый обычный бетон, если б не почти идеальная гладь поверхности и заметная только вблизи необычная текстура самого материала.

Освещался туннель тусклыми (и то хорошо!), странного вида лампами, закреплёнными под потолком в продолговатых держателях ни на что не похожей, тоже весьма странной конструкции. И судя по всему, здесь присутствовала система вентиляции. Откуда-то тянуло сквозняком.

Поначалу путешествовать туннелем было в чём-то приятно — ни тебе сырости, ни ухабов и кочек. Но это поначалу. Туннель оказался непомерно длинным. И на всём пути не попадалось хоть какой-то надписи или знака. Всё одно и то же, час за часом однообразный плавный спуск в неведомые подземелья.

Их путь завершился у сорванной массивной металлической двери, сильно напоминавшей первую увиденную в этом подземелье. Только эта дверь не была тронута ржавчиной. И смотрелась она странно, потому как не смотря на солидную, примерно с ладонь толщину, была так изогнута в нескольких местах, словно ей изначально при изготовлении придали такую форму.

В проходе свет не горел и что могло скрываться в темноте гадать как-то не хотелось. Масканин надолго застыл, прислушиваясь, осторожно заглядывая во тьму, всерьёз подумывая, не швырнуть ли сперва для очистки совести гранату. Но решил обойтись, вспомнив об осечке при столкновении с аборигенами, да и лишний шум производить очень не хотелось. Крепыш стоял рядом, всем своим видом показывая одобрение его осторожности. Наконец, Максим решился, уверенно переступил через высокий порожек. И моментально остолбенел. В глаза ударил яркий свет, враз озарив всё помещение.

— Тьфу ты! Надо же, — возмутился за спиной от неожиданности Михалыч. — Ох, мне эти штучки новомодные!

Масканин сделал несколько шагов, глаза начали привыкать к освещению.

— Что за штучки? — спросил он.

— Вот эти самые, — крепыш неопределённо взмахнул рукой. — Слышал я, перед самой войной с Велгоном зачем-то изобрели такое. Выходишь из комнаты — свет гаснет, заходишь — загорается. Как будто у порядочного человека рук нет до выключателя достать.

— Ну да, и я слышал. Фотоэлемент называется. Однако ответь мне, Михалыч, где, по-твоему, мы сейчас находимся?

— Ясное дело, где. И не надо из себя умника строить. Я давно сообразил, что может под землёй скрываться в безлюдных территориях.

— Вот и поделись пожалуйста своим соображением. Будь добр. Потому что, я не строю из себя умника. Вспомнить пытаюсь. Про фотоэлемент этот чёртов вспомнил. Всё остальное в голове крутится и никак не разродится. Здесь помню, знаешь ли, здесь не помню. Память ко мне возвращаться не особо-то спешит.

Крепыш одарил его по истине сочувственным взглядом.

— Эка, парень, тебя накрыло. Оно-то, конечно, понятно, раз про себя слабо помнишь, куда уж там… В общем, мы сейчас где-то в подземелье построенном лет так с тыщу назад. Ну может не тыщу, может полтыщи… Но сотни лет точно. В аккурат перед Той Самой Страшной Войной, когда наши предки, кривой корень им в зад, сами себя едва не извели. Да ещё почти всю планету испохабили.

Сотни лет? Что тут скажешь? Максим молчал, вслушиваясь в себя. Но нет, новых воспоминаний эта информация не пробудила. Что ж, седая старина… а живут они сейчас. Однако здоровенная шпилька, отпущенная крепышом в адрес предков, Максиму не понравилась. Аж передёрнуло. Странно, что человек может так о предках выражаться.

Пора бы и осмотреться.

Смотреть, к сожалению, особо не на что было. Внимание привлекла, пожалуй, одна только мумия, облачённая в истлевшие лохмотья, среди которых угадывались потемневшие от патины пуговицы и бляха. Ремня у бляхи не было, видно истлел полностью. Судя по лохмотьям, мумия когда-то расхаживала в военном мундире, да и нечто напоминающее пистолет, приросшее к тому, что должно быть раньше было бедром, указывало на это. Всё же это был не пистолет, по крайней мере, ничего общего с современными пистолетами непонятное оружие не имело. Оно просто развалилось на части, когда любопытные пальцы Масканина попытались его взять и поднести к глазам для изучения.

Остальная обстановка помещения являла картину останков однотипной мебели да разномастной сожжённой аппаратуры. Что это была за аппаратура теперь уже не установишь, давние недоброжелатели постарались от души, плюс сколько ещё лет прошло… И о стиле мебели ничего сказать нельзя. То, что было деревянным, давно иструхло; то, что было из непонятного прочного, но ломкого, как оказалось при проверке, материала, валялось всюду беспорядочными кучами. Единственной целой вещью оказалась ваза из толстого стекла, сиротливо лежавшая в дальнем углу. И ничего в этой вазе примечательного — полная безвкусица: ни узоров, ни утончённых изгибов и вдобавок зачем-то гранённая.

Из оставленного позади помещения выводил широкий коридор, из которого, в свою очередь, можно было попасть в маленькие такие же неуютные комнатки. Всюду в них разбитый хлам, следы пожаров, кое-где и мумии. И ничего ценного. Конечно, они сюда не мародёрствовать пришли, но почему бы ни прихватить с собой что-нибудь из прошлой эпохи? Хоть безделушку какую-то.

Из коридора попали в новый туннель, точь-в-точь как предыдущий. Но гулять по нему довелось не долго. Снова пошли коридоры, комнаты со следами погромов. Ничего интересного. Даже скучно.

Так, скучая, прошли третьим туннелем и нежданно-негаданно очутились перед закрытыми створами лифта.

Тому факту, что лифт оказался работающим, удивиться так и не успели. Створы из тёмно-жёлтого, опять же неизвестного материала разъехались сами, когда крепыш, не долго думая, навалился на них плечом. Зачем он это сделал, он и сам не знал. Результат однако — услужливо ждущая, ярко освещённая рассеянным светом платформа, отделанная внутри полированной нержавеющей сталью. Они вошли. Створы закрылись. И всё. Крепыш повторил свой приём изнутри, но створы и не подумали открыться.

— Не дёргайся, — остановил его Масканин. — Видишь, тут панель с кнопками.

— А-а… Я просто недолюбливаю такие маленькие помещения, — крепыш взял себя в руки и сделал шаг к панели. — Хм, тут восемь кнопок с цифрами. Это что же, аж восемь этажей?

— Ну да, похоже. А что тебя удивляет?

— Никогда про столько этажей не слышал. Аж восемь! Это если над землёй, то какой домище будет! А тут под землю! И лифтёра здесь нет. Как мы поедем? В каждом доме с лифтом должен быть лифтёр, что и лифт вверх-вниз направит, да и дверцы откроет, когда пассажирам нужно. Я этих инженерных чудес у нас в Вежецке успел насмотреться вдоволь. Так как мы поедем? Кнопки тыкать будем?

— Именно так мы и поступим. А насчёт лифтёров, ты припомни-ка, как мы в лагере в подземные цеха попадали.

— В лагере, говоришь? Не помню что-то. Не в том состоянии я был, чтоб всякое этакое замечать.

— Ладно… Начнём. Кнопки нажимаю я. Попробую седьмую, вроде число счастливое.

Масканин надавил пальцем кнопку и не дождался никакого эффекта. Постоял, разглядывая потолок, желая сообразить, где укрылись источники рассеянного света, да вдавил кнопку ещё раз. И снова без результата.

— Не работает, — прокомментировал крепыш. — Попробуй поближе. Нечего нам так глубоко забираться.

Максим ткнул наугад в третью кнопку, лифт тут же пришёл в движение, почти не издавая звука. Сработало. Только что их ждёт, когда лифт доставит их к назначенному этажу? Вот там и видно будет.

Как и в начале знакомства с лифтом, его створы разошлись сами. Взору открылся зал с высоким потолком, из которого выходили три прямых коридора. Что стены зала, что стены коридоров были выполнены из беловатого, гладкого на вид глянцевого материала, похожего чем-то на мрамор.

Они вышли, огляделись, потрогали диковинную отделку. На ощупь — и вправду гладкая. Холодящая. Масканин ради эксперимента попробовал поковырять стену штыком. Ничего не вышло, хотя штык был достаточно отточен.

— Может пальнуть? — поддержал его интерес крепыш.

— Пальни. Тут давно всё брошено и не думаю, что кого-нибудь потревожим. Только помни о возможном рикошете.

Михалыч обрадовался предстоящему развлечению. Не спеша отошёл к правому коридору, передёрнул затвор и произвёл выстрел. Звук выдался громким, эхо долго ещё гуляло, когда срикошетировавшая пуля унеслась.

— Надо же, — удивился он, закидывая оружие на плечо, — ни выемки, ни царапины. Значит, не камень. Ну не металл же?

Максим развёл руками и шагнул в экспериментальный коридор.

От шагов разносилось приглушённое эхо, да и топать они старались потише. По привычке старались, вовсе не ожидая нарваться на возможных обитателей подземелья. Да и откуда им тут взяться? Ну, разве что здесь мог оказаться кто-нибудь заблудший, как и они. Вслух порассуждали над свойствами необычного материала, которым, как и стены с потолком, был выложен пол. Беглецы не торопились с исследованиями. А когда на пути попался скелет в давно сгнившем тряпье, темп сбавили ещё больше.

Дальше начиналась анфилада комнат (или помещений, отсеков?) с полуоткрытыми, а когда и развороченными дверями всё из того же господствовавшего здесь псевдомрамора. И на стенах теперь виднелись обожжённые следы, кое-где выщербины и неглубокие идеально ровные отверстия. Хотелось бы знать, чем таким по ним долбили, если выстрел почти в упор из тяжёлого велгонского карабина LK-12 калибром 10,16 миллиметров не смог оставить даже царапины? Скелеты, между тем, стали попадаться не так чтобы часто, но скученно.

Над каждым дверным проёмом были нанесены цифры через дробь с буквами, лишённые всяких шрифтовых засечек и прочих изысков. Какой-то неказистый, прямо, шрифт, скучный. И цвет, словно дразнящий, — смотришь прямо на букву или цифру — она алая, скосишь взгляд, наливается фиолетовым и синим. Даже раздражает, особенно если глаза закрыть, а эта дрянь всё равно перед глазами.

Заглянули за несколько дверей, потоптались там — везде следы стародавнего побоища. Свалки обгоревшего мусора и скелеты. Кажется, здешний гарнизон проиграл этот бой.

Наконец, попалась первая нормальная надпись: 'офицерское собрание', а не какое-то там '7\Б'. За дверью с этой самой надписью скелетов не оказалось. Уже хорошо. Да и погрома тут не было. Помещение было не то чтобы большим, но раза в три превосходило многие посещённые. Некогда устилавший пол ковёр, бывший, наверное, в своё время достаточно приличным, сейчас, конечно, безвозвратно выцвел и расползался под ногами незваных посетителей, попросту превращаясь в пыль. Такими же выцветшими оказались и те останки, что были развешаны по стенам. Теперь и не скажешь, являлись ли они картинами или ещё чем-то, изображённое на них совершенно не различалось, рамки тоже отсутствовали. По центру зала разлеглась беспорядочная куча иструхшего дерева, видимо бывшего раньше длинным столом и стульями. Эту унылую картину запустения дополняли и другие не представимые теперь в изначальном виде предметы. Кроме, разве что, опрокинутого аквариума с битыми стёклами и мелкими рыбьими скелетиками.

Дальше по коридору находились другие безликие неинтересные комнатки. За ними попалась вторая осмысленная надпись: 'боевой пост 6'. Внутри снова скелеты, застывшие на обломках кресел. Да горелые металлические корпуса аппаратуры. Даже оружия древнего нигде не попадалось. А оно ой как могло бы пригодиться, не век же по этим лабиринтам шляться, рано или поздно придётся возвращаться наверх.

— Ничего мы здесь не найдём, — выдал приговор крепыш. — Надо было другую кнопку нажимать.

— Погоди, не всё ещё облазили.

— Ага, я бы с радостью! Если б знал, что хоть что-то съедобное найдём… Тут кругом — одна труха.

— Лучше б ты молчал, — Масканин скривился, желудок давно и настойчиво протестовал.

Прямо здесь съели по несколько галет и позволили себе по мизерному глоточку воды. А потом, продолжив путь, наткнулись на ещё один лифт с раскрытыми настежь створами. Вот только кабинки в шахте не было. Из чистого любопытства Масканин вернулся в ближайшую комнату, схватил не пожелавший отчего-то рассыпаться в руках первый попавшийся на глаза обломок, и бросил его в шахту. А так ли она глубока? Но… Обломок, странное дело, не надолго повис в воздухе и начал, словно пёрышко, плавный спуск вниз. А ведь пёрышком он не был! Весил не менее килограмма.

— Это что ещё за фокусы? — глаза крепыша буквально на лоб полезли.

Максим первым пришёл в себя от изумления и потащил за руку обалдевшего товарища. Далее коридор завёл в тупик, пришлось возвращаться обратно — к доставившему их сюда лифту.

Коротко посовещавшись, на этот раз выбрали средний коридор. Помещения, что встречались на пути, осматривали совсем уж бегло. Нигде ничего стоившего внимания и всё те же следы древнего боя (или бойни?) Правда, из этого-то коридора то и дело отходили ответвления, но беглецы дружно решили не сворачивать пока. Если уж ищут, хоть и сами не знают что, то поиски следовало вести последовательно, не распыляясь по сторонам.

И вышли к очередному тупику. Однако в тупике этом почему-то разлеглось с полдюжины, ставших привычными скелетов, воспринимавшихся как непременное свойство мрачного пейзажа. У троих, если судить по их позам, последним намерением перед смертью было как раз уткнуться в этот самый тупик. И чего в нём, интересно, такого? Ни надписей на стенах, ни чего-нибудь иного приметного. Хотя, стоп! Или зрение подводит, или это всё-таки щель в стене!

Масканин сделал несколько шагов к щели. Хотел не спеша и обстоятельно её изучить, ведь, как-никак, попахивало древней загадкой, но тут накатила такая тревога! Интуиция или нет, а душа просто возопила об опасности. Повинуясь шестому чувству, он мгновенно отскочил в сторону, упав на пол, перекатился подальше. Часть вроде бы монолитной стены с низким гулом резво отъехала в сторону. А в то место, где Максим только что стоял, ударил тонкий красный луч. В чём-то этот лучик показался даже красивым, этаким воплощённым соединением света и смерти. Нечто сказочное было в нём, таившее древние забытые секреты предков. Несомненно, этот луч представлял нешуточную опасность, не спроста же от этого места так веяло опасностью, да и ближайшие скелеты говорили сами за себя. Но что интересно, луч не повредил поверхность пола. А между тем, на этом самом полу было не мало ожогов. Максиму показалось, что он догадался в чём тут дело. Он встал, находясь сейчас вне сектора поражения, жестом показал стоявшему поодаль крепышу отойти как можно дальше, и повторил свой манёвр. Чёрт возьми, это было рискованно, слишком уж быстро отъезжала стенная панель и сам луч не медлил. Но на полу он всё ж таки рассеивался, не оставляя ожога. Это хорошо. Ещё раз пятнадцать так попрыгать и быть может у того излучателя израсходуется вся энергия.

Но и на пятнадцатый раз всё повторилось, как и в первый.

— Не будь идиотом! — не выдержал крепыш, когда Максим подразнил излучатель в восемнадцатый раз. — Далась тебе эта долбанная комната! Тут других полно!

Максим отмахнулся, посчитав, что первыми сдадутся охранные механизмы, нежели он. Ещё через несколько попыток, он начал в этом сомневаться. А ведь заманчивая перед ним была цель — наверное, единственное уцелевшее в этом подземелье помещение. Жалко будет уйти ни с чем.

На двадцать какой-то попытке сзади раздался выстрел.

— Ох, и дурень ты, — крепыш опустил карабин. — И я хорош, сразу не смекнул.

— Попал что ли? — Масканин присел и с интересом посматривал на Михалыча, подобравшегося к опасной зоне достаточно близко.

— Кажись, попал. Трудновато мне, конечно, с колена на вскидку, но когда знаешь куда именно… Да и зараза та пуляющая — штуковина вроде не малая.

— Хорошо, сейчас проверим. Только, как ты мёртвую зону определил? Луч же не в одно место бил.

— Трудно что ли, если ты как сумасшедший, туда-сюда столько раз скачешь?

Повезло ещё, что излучатель бил под углом сверху, а не на уровне человеческого роста находился. Масканин жестом показал крепышу приготовиться, на что тот послушно сделал два шага назад, и повторил попытку. Вновь выстрел за спиной, но луча теперь не было. Стенная панель столь же быстро вернулась назад. Пришлось заново её дразнить, в этот раз Масканин уже не отскакивал в сторону, а нырнул внутрь.

А внутри его ничего не встретило, только голый пол из псевдомрамора и никакой готовой моментально обрушиться на голову опасности.

— Так-так, — Максим осмотрел зал. — Это уже интересно.

Всё те же примелькавшиеся корпуса неизвестной аппаратуры, но целёхонькие. Непривычные и странные экраны с непонятными символами, цифирью и чем-то графическим. Столбцы текстов мелким шрифтом. На левой стене обширный экран панорамы с физической картой данной местности с какими-то обозначениями и мигающими точками. А в центре зала, в совершенно невредимом кресле, скелет, обеими руками обхвативший рукоять то ли кинжала, то ли короткого меча, торчавшего массивным толстоватым лезвием из спинки кресла. Аккуратно так пришпилив покойничка к этой спинке, войдя прямо в сердце. Это что ж он, сам себя с такой силой пронзил?

Масканин подошёл поближе, с большим интересом рассматривая древнего покойника. Силён, видать, был мужик. Лезвие клинка, и впрямь, толстовато. И тупое на вид. А удар в сердце — это старый обычай, так уходят воины.

Сгнившие лохмотья не мешали рассмотреть, что левая нога мертвеца была сломана. Видимо, не надеялся он выжить. На груди, слегка запав промеж рёбер, покоился латунный прямоугольник с облупившейся бесцветной теперь эмалью. Максим осторожно взял его, стряхнул остатки эмали, прочитал проявившиеся под пальцами теснённые на металле буквы: 'помощник дежурного'. И всё. Н-да, маловато информации. Затем осмотрел чёрного цвета кресло из всё того же лёгкого прочного, но ломкого на удар материала. Того же материала, что и обломки, попадавшиеся в этом подземелье и раньше. Очередь, наконец, дошла и до клинка. Самое интересное, как говориться, на потом. Пожалуй, это был всё же короткий меч. Масканин бережно вытащил его, разглядывая на предмет ветхости и изъянов. Но таковых не находилось. Лезвие больно странное. Зачем такая толщина? Хотя на весе это почти не сказывалось. Рукоять удобная, в руку ложится как по ней же литая, на самом конце тяжёлое гранённое навершие. Противовес? Может быть. И письмена какие-то на навершии. Буквы вроде бы знакомые, а что означают — не поймёшь. Что ещё в глаза бросалось при первом знакомстве с этим клинком, так это неизвестный сплав. Какие такие секреты тут таились, в наше время, наверное, никто и не знает.

Масканин попробовал клинок в руке, взмахнул пару раз и вновь продолжил осмотр лезвия. Да, тупое. И, похоже, всегда таким было. И в чём тут смысл? Не для декора же делали этот меч. Да и вогнать его в себя сквозь всё тело с такой-то тупостью и толщиной? Нет, тут что-то не так.

За его спиной отъехала панель, внутрь вскочил крепыш. С интересом завертел головой и принялся обследовать стоявшее здесь добро, опасаясь, правда, трогать руками оборудование.

— А тут не плохо, — заметил Михалыч, пробравшись в глубь зала, оттуда бросая жадные взгляды на находку Масканина. — О! Тут даже проход в другую комнату есть.

Максим машинально кивнул, весь поглощённый клинком. Вертел его и так, и этак, пока ладонь сама не сдавила навершие, а другая случайно не прокрутила (и всего-то слегка) рукоять. Вот теперь клинок ожил. Внешне с ним вроде бы ничего не произошло, но появился тихий-тихий шум. Нет, скорее это был гул. Максим застыл. Через секунду повторил опыт, крепко зажав теперь рукоять, а крутнул навершие. Гул от этого не стал громче, зато лезвие, как раз вдоль всей своей тупой режущей кромки, потеряло отчётливые очертания. Словно какая-то едва заметная рябь на металле появилась. Вот оно что! Такой, значит, в этом клинке секрет.

Масканин взял для пробы латунную табличку и осторожно коснулся лезвием её края. Оно вошло, как горячий нож в масло. Нажал посильнее и обрезанный кусочек со звонким стуком упал на пол. 'Что ж, эксперимент, так эксперимент, — решил он в приподнятом настроении. — А как тебе этот псевдомрамор'? Удивительно, но на поверхности пола, где он чиркнул лезвием, осталась глубокая царапина. 'Отлично! Получается, никакой от тебя защиты нет', — убедился Максим. Он вернул навершие в прежнее положение и клинок смолк. Потом крутнул грани в противоположную сторону. Лезвие вновь покрылось рябью и загудело. Но продлилось это не дольше трёх секунд. Интересно. Повторил попытку. Снова три секунды. Значит, зачем-то два режима работы. Хорошо бы к этому мечу ножны прилагались. Но вот ножен у мертвеца не было. Зато на поясе, цепляясь за сгнившую портупею, размещалось нечто вроде овального металлического кольца с зажимами и защёлкой. По диаметру кольцо как будто идеально подходило под клинок. Посмотрим-посмотрим. Масканин отодрал кольцо и вдел в него меч. Подогнано действительно идеально. Щелчок — теперь кольцо сидело туго у самой крестовины. Попробовал отстегнуть — вышло так же легко. Максим вернул меч в кольцо и пристегнул его зажимами к ремню у левого бедра. Порядок.

— Вода!!! — донёсся громогласный вопль крепыша. — Слышишь? тут есть вода, раздери меня черти болотные!

Масканин поспешил на вопль мимо уснувших без операторов пультов и пустующих кресел, не ловко по пути опрокинув попавшееся под ноги одно из них. Пройдя в арочный проём, оказался в комнатке, где мокрый и изрядно повеселевший Михалыч чуть ли не приплясывал от внезапно свалившегося на него счастья.

— Гляди, что я тут нашёл! — гордо показал он пальцем. — Автомат с водой. И 'сыпать кофе сюда' написано. Только никакого кофе я не нашёл. И хрен с ним! Главное, воды полно! Бачок сам наполняется, как в ватерклозете. Я его почти весь выдул и умылся, а он наполняться начал.

Масканин придирчиво оглядел светло-серый аппарат, высотой доходивший ему до подбородка. Никакой органики, поэтому-то он и цел до сих пор. Имелись, однако, на этом неожиданном счастье мелкие трещинки и другие незначительные изъяны. Но он работает! А это главное. Умели, что и говорить, на века раньше делать некоторые вещи. Эх, безвозвратно потерянные технологии… Аппарат скромно располагался в углу комнаты и живёхонько так сейчас жужжал, наверное, и сам обрадованный, что кому-то нашлось за столько лет до него дело. Обычным здесь скучно-примитивным шрифтом выделялась надпись: 'автомат кофейный'. Ниже — ряд кнопок с таким же придурковатым, более мелким шрифтом с разъяснениями режимов работы и правил эксплуатации. Интересно, может тут ещё и щели для мелочи есть? Но нет, ничего подобного не имелось. Сверху аппарата располагалась воронка, похоже, что из плексигласа, пустая давно, с надписью: 'сыпать кофе сюда'. Видать, для олухов специально написали, чтоб сыпали куда надо, а то мало ли… Рядом с воронкой прозрачная, примерно пятилитровая ёмкость, живо наполняемая на глазах водой.

— Вон ту кнопку нажать, — проконсультировал крепыш на правах первооткрывателя. — Тогда из краника, или что оно там такое, просто вода бежит. Здорово!

— Ещё как! — согласился Максим и припал жадными губами к прохладной струе. Напился вволю. И умылся, да всю голову намочил на радостях. — Надо все фляги наполнить.

— Наполню. Обязательно наполню. По такому случаю не грех и самогона тяпнуть, а?

— Не грех, конечно. Доставай.

Михалыч вытащил флягу, сделал большой глоток и запил из автомата. Максим повторил процедуру и вернул флягу со словами:

— На сегодня с меня хватит. Ты как хочешь. А мне ещё с аппаратурой разбираться. Если в этот автомат поступает вода, значит не все системы этого подземного комплекса мертвы. Хочу это выяснить.

— Это дело нужное, — согласился Михалыч. — А я, с твоего разрешения, вздремну. Как умаешься, буди, я покараулю.

— От кого?

— Да мало ли? Вдруг кто нежданный заявится?

— Правильно. Бдительность терять нельзя.

Крепыш выгреб из противоположного угла кучу расползающейся трухи, взмахнул раз-второй рукой, отгоняя взвившуюся пыль. И завалился спать прямо на оголившийся пол. А Максим осмотрел комнату — здесь тоже время взяло своё. Всё, что относилось к органике, безжалостное время разрушило, остались лишь чудесный кофейный автомат и большой металлический не то сейф, не то шкаф.

Максим вернулся в зал. Подогреваемый новой идеей, принялся за изучение аппаратуры. С первых попыток ничего не вышло, вроде бы и слова на пультах все знакомые, а смысл не всегда ясен. Наконец, ожили некоторые экраны, но скупые тексты на них являлись загадкой. Да и сами экраны были диковинными, одни — похоже, из плексигласа, но точно не из него, другие и вовсе появлялись из мириадов огонёчков прямо в воздухе. Чудо какое-то.

Битых два часа он промучался у пульта мертвеца, отодвинув последнего подальше, чтоб не отвлекал одним своим видом, себе же взяв пустующее кресло, которое, как оказалось, вертелось на всё триста шестьдесят градусов. Через два часа он понял, что кроме сообщений: 'неправильный пароль' и 'ошибка системы', ничего не добьётся. Перешёл к другому пульту, у которого ему повезло больше. На экране появились незнакомые созвездия, потом схема планетной системы и повторяющиеся без конца надписи, что с тем-то и тем-то связи нет, такой-то и такой-то канал блокирован. Бес с вами, ладно. Третий пульт — тут вообще какая-то абракадабра из цифири, значков и графиков (если это графики на самом деле). Следующий пульт, следующий. Ага, какая-то схема коммуникаций и… то, что нужно! Да! Схема этих подземелий, но разобраться в ней… По первому впечатлению, тут не только чёрт, тут кто угодно ногу сломает. На разбор ушло не мало времени.

И вот наступил момент, когда невероятно гордый собой Масканин понял, что этот пульт не только показывает схему, а и способен контролировать подземелье. Но, к сожалению, не всё, многие участки отображались как повреждённые, уничтоженные или заблокированные. Зато теперь было известно, что двумя уровнями выше соваться не было смысла — там всё разрушено. Два последних уровня тоже. Потом состоялось важное открытие — на шестом уровне размещался так называемый сектор жизнеобеспечения, состоявший из отсеков гидропоники и склада продуктов. Что такое гидропоника, Максим не знал, а вот на склад наведаться — задача первоочередная. За сим, пошёл будить крепыша.

— Что берём с собой? — делово спросил тот, проснувшись. — Ведь если со склада что-то тащить, то нам, я так понимаю, руки свободными нужны будут.

— Ничего оставлять здесь не будем. Я не знаю, что нас там ожидает. Будем во всеоружии и готовыми ко всему.

— Разумно. Тогда веди.

Добравшись к доставившему их сюда лифту, вошли в него, настраиваясь, на всякий случай, на что угодно. Кто ж знает, какие неожиданности могли водиться там внизу. Масканин нажал кнопку шестого уровня. Начался едва ощутимый спуск.

Створы разошлись, выпуская в своеобразный предбанник с выходом в большой стандартный зал с несколькими отходящими от него коридорами. И на этом уровне всё тот же однообразный интерьер, но следов давних боёв попадалось меньше.

— А мы правильно идём? — поинтересовался крепыш, семеня сзади.

— Правильно. Я запомнил путь. И даже вход через пульт открыл.

Четверть часа спустя Масканин уверенно вывел к открытому, тёмному изнутри проёму складского отсека. Ещё не дойдя до входа, настроение у обоих начало стремительно портиться. В нос всё сильней била вонь тошнотворного разложения. Пришлось маски одевать. Но в итоге, с трудом себя сдерживая чтоб не облеваться (малоприятное потом ждало бы занятие — маску вычищать), в сам склад они продвинулись на жалкие метры. И защитные маски нисколечко не помогли, не противогазы всё-таки. Да и те вряд ли бы…

Так и ретировались ни с чем. Лишь бы подальше. Сняли маски, отдышались, протёрли слёзы. Одно хорошо, аппетит от этой вони, похоже, пропадёт надолго.

— Вот тебе и склад, — крепыш сплюнул. — Оно и понятно, столько лет прошло.

— Вот именно — столько лет! Ничего как раз не понятно. Или может объяснишь, как эта вонь способна проникать сквозь упаковки? Через жестяные банки, например? На наших складах, если что хранится, упаковывается всегда герметично. А предки что, глупее были? Это с их-то технологиями! Впечатление такое, что там свежие фрукты гниют, да в фантастическом количестве! А ведь от них бы за сотни лет, о которых ты говорил, пыль одна осталась бы, да и только.

— А запах куда бы делся?

— Говорю тебе, так не может вонять! К тому же здесь в подземелье система рециркуляции воздуха всё ещё исправна. Это я успел выяснить.

— Хорошо-хорошо. Тогда, командир, у меня такой вопрос, а дальше-то нам что делать?

— Чёрт его знает. Пошли, посмотрим на другой отсек. Может там что интересное найдётся? Что такое 'гидропоника', знаешь?

— Нет.

— И я нет. Но начинаю кое-что подозревать.

Отсек с таинственным названием, также предварительно открытый через пульт, вовсе не попытался атаковать их убийственными запахами. Даже наоборот. Здесь приятно пахло озонированным воздухом, какими-то растворами и растительным царством. Беглецы ошалели, не веря глазам своим. Ещё бы, нежданно, негаданно увидать длиннейшие, сливающиеся в дали в сплошное зелёное пятно ряды растений, подвешенных на метровой высоте, с корнями, опущенными вместо земли в прозрачные жидкости. Между всех этих рядов двигалась, издавая неприсущие механизмам звуки, армия забавных роботов разнообразных форм и габаритов. После недолгого за ними наблюдения, стало понятно, что роботы выполняют функцию садовников-огородников.

— Ну-ка, ну-ка, ну-ка, — крепыш сделал несколько шагов и присвистнул, — это же помидоры! Настоящие помидоры! Правда, здесь они ещё маленькие и зелёные.

— Тогда, идём искать большие и съедобные.

Бродить среди всего этого великолепия можно было бы довольно долго, не догадайся Максим, что собранный урожай должен где-то предварительно складироваться. И место это не могло располагаться между бесконечных рядов. Так и оказалось. Они вышли к штабелям аккуратно упакованных и рассортированных по ящикам овощей и фруктов. От витавших здесь ароматов, впрочем, почему-то не особо сильных, у обоих резко прорезался аппетит. И они жадно набросились на всё это богатство. Ели всё вперемешку — и фрукты, и овощи, только и успевая сплёвывать разнокалиберные косточки.

— Я вот только не пойму одного, — устав жевать, впервые, кажется, объевшись, сказал Масканин, — откуда здесь могут быть яблоки или, например, абрикосы? Деревьев в этом отсеке нигде не видно.

— А не всё ли равно? — крепыш грыз очередной фрукт. — Мне лично до балды.

Масканин хмыкнул, прикидывая, с каких ящиков начать вынос запасов в их временное пристанище. Он чувствовал, что в этом подземелье стоило ещё немного задержаться. Да хотя бы, чтоб отоспаться и как следует отъесться. Михалыч к его решению возражений не имел.

Отдыхали и бездельничали аж три дня, натаскав горы ящиков и ящичков к себе на третий уровень. Впрочем, бездельничали не все, Максим эти дни продолжал ковыряться в оборудовании, придя вскоре к выводу, что им повезло очутиться в запасном командном пункте. Попутно он выяснил, что в подземелье они попали, так сказать, через 'чёрный ход'. На поглотившем их холме когда-то располагался блокгауз, коммуникационно сообщавшийся с первым уровнем подземного сооружения. Вообще, у этого подземелья некогда имелись нормальные, то бишь хорошо защищённые и замаскированные выходы, но на общей схеме они теперь отмечались как уничтоженные. А ещё, в плане сопутствовавшей информации, Максим бесконечно натыкался на неизвестные названия городов, географических районов, космопортов(!), располагавшихся, судя по всему, в необитаемых сейчас землях. А ведь это наибольшая часть планеты…

За последние дни они успели немного расслабиться, отдохнуть, вдоволь поесть и попить, наконец. Мысли о преследовавших последнее время опасностях отошли на второй план. Начали часто выходить, бродя там и сям, развлечения ради. Вход во временное пристанище всё чаще оставался открытым. И вот однажды Масканину показалось, что за ними следят.

Никто не делал попыток на них напасть и вообще не ощущалось никакой явной опасности, уж чему-чему, а своему чутью Максим доверял. Но чувство, что они тут не одни, упорно не желало проходить. Да и потом, как будто в нескольких ящиках пропали овощи. Или их крепыш успел слопать? Михалычу Максим пока не говорил о своих подозрениях, осторожничая, доверь, как известно, слова воздуху — и стены точно донесут их чужим ушам.

И всё-таки, где-то здесь завёлся мелкий воришка. Масканин теперь знал это точно, когда пропали очередные овощи. И устроил засаду, сделав вид, что уходит, на самом же деле пройдя кружными коридорами, по-тихому вернулся к пристанищу. Так совпало, что и крепыш в это самое время возвращался после очередного похода в гидропонику, естественно, он ничего не знал и производимый им шум слышался из далека. Это и вспугнуло воришку.

Серая юркая тень шмыгнула в коридор. Существо ловко передвигалось на двух ногах и совершенно не воспринялось как животное. Скорее, это была пародия на человека.

Подгадав момент, Масканин сбил его с ног и вот-вот собирался навалиться сверху, дабы скрутить и обездвижить, но существо весьма шустро увернулось и, вскочив, бросилось в обратном направлении, как раз на ничего не ожидавшего крепыша.

— Хватай его! — только и успел выкрикнуть Максим.

Крепыш действовал машинально, толком ничего не сообразив. Заботливо и аккуратно до этого сложенные в ящиках фрукты посыпались на пол. Руки Михалыча заработали подобно клещам, вскоре он и существо свились в хрипящий и вопящий клубок.

Угроза оружием подействовала. Масканин стоял над распластавшимся на полу над… и не животным, конечно, раз понимает, что такое карабин, и явно не над человеком. А над, несомненно, образчиком ещё одного вида аборигенов. Н-да, выглядел этот образчик прямо-таки неказисто. Ростом, должно быть, человеку по плечо, телосложением как раз на человека похож, даже ладони пятипалые, с узенькими такими, длинными четырёхфаланговыми пальцами. Но вот голова… ох, и образина! Или это с непривычки он такой симпатюля? Высокий лоб, большие глаза, зрачки круглые, жёлтая радужка. Маленький рот с тонкими губами. Почти человеческий даже, в своём роде, аккуратненький нос. Маленькие остроконечные ушки. Но не на макушке, а опять же, там, где у человека. В довершение, всё тело в коротенькой серой шёрстке, заляпанной подсохшей грязью. На ногах нечто сильно смахивающее на башмаки, подобие набедренной повязки и (обалдеть просто!) скроенный по фигуре существа жилет с накладными карманами. Жилет, сделанный явно руками человека…

— Отпусти мои руки, дылда!!! — вполне по человечески потребовало существо.

Тут Масканин понял, каково это, когда челюсть отпадает. Реакция крепыша была не менее впечатляюща.

— Ну, что уставились? Ашоми никохда не видели? — абориген освободился, наконец, из цепких объятий Михалыча и привстал на локтях, нервно посматривая на людей. — И мне бы вас во век не видеть!

— Нечистый! — крепыш скрутил фигу.

— Сам-то давно мылся?

— А ты вообще, что такое? — к крепышу вернулось самообладание, он вновь подобрался, готовясь к любому развитию событий.

— Я Дрик, так меня совут. Из народа Ашоми. Я хъхур, расведчик, по-вашему.

— Понятно, — заявил Михалыч, хотя мало что понял.

— Значит так, уважаемый Дрик, — обратился Масканин, повесив карабин на плечо, — придётся тебе зайти к нам в гости. Тут рядом, как ты уже знаешь.

Ашоми совсем по-человечески кивнул и поднялся на ноги. Взаимно настороженно вся троица прибыла к месту назначения, где люди разместились в креслах, оставив аборигена стоять. Однако же, тот не остался на ногах, подтащил себе кресло, да и уселся напротив.

— Наглый малый, — прокомментировал крепыш.

— Дылда невоспитанная, — не остался в долгу ашоми. — Никакого внимания к хостям.

— Довольно! — оборвал готовую зародиться перепалку Максим. — Прежде всего, Дрик, внесём ясность. Строить наш разговор будем так: мы спрашиваем, ты отвечаешь. Как ответишь на все вопросы, можешь спрашивать сам. Это понятно?

— Это понятно, — согласился ашоми.

— Тогда начнём, — Максим почесал отросшую бородку, внимательно изучая физиономию аборигена. — Как ты сюда попал?

— Очень просто. Сабешал в расвалины и провалился в вентиляционную шахту.

— Вот как, — Масканин переглянулся с крепышом. — Знаешь, что такое вентиляционная шахта. А оружие у тебя с собой было?

— Было. Мой боевой арбалет и стрелы. И яд для стрел. Всё выронил, кохда провалился.

— Ещё интересней, — произнёс Масканин, рассматривая жилет на Дрике. Вопросов было столько, что он решил задавать все подряд, не по степени важности. — Что значит, 'народ Ашоми'? И где он обитает?

— Обитаем мы дальше на восход. Так блиско к вашим семлям саходим редко. А 'народ Ашоми' осначает, что мы первородные дети Ашома, то есть нашего мира, как мы его насываем.

— А откуда язык наш знаешь?

— Я хъхур, расведчик, сын расведчика и внук расведчика, — гордо ответил ашоми. — Мне полошено снать ваш ясык, иначе, как с вами, людьми, дело иметь? Вы ше не всехда умные, кричать и стрелять любите.

— Этого, да, не отнимешь. Стало быть, вы с людьми общаетесь. Торгуете?

— Меной санимаемся. Есть среди ваших такие, что аш к нам хашивают. Они нам патроны, орушие инохда, вещи всякие полесные. Мы им сверей диких, яды, штуки расные ис расвалин. Неушели не слышали про мой народ? — удивился Дрик. — Некоторые невешественные люди нас ещё болотными чертями насывают.

При этих словах Масканин покосился на крепыша. Тот вторично пытался вернуть челюсть на место, смущённо глядя себе под ноги.

— Погоди, уважаемый Дрик, — Максим потеребил бороду, нахмурившись, — а другие, вооружённые копьями и духовыми трубками. Крупнее человека…

— Это ухуши. Они дикие и не очень умные. Они инохда на нас нападают. Инохда мы с ними имеем большую войну. Шестокую. Как я понимаю, вы с ними встречались. Тогда, наверное, это са вами Хрош хнался.

— Что за Хрош?

— Это их бох. Инохда они его присывают, кохда начинают войну или хотят отомстить. Выхлядит, как яркие охни. Он очень опасен, если састихнет там, хде нехде укрыться.

— Так ты видел, как он за нами гнался?

— Я видел его, не вас. Хорошо, что ис далека. Поэтому я и поспешил в расвалины. Хрош, почему-то, никохда не входит в шилища и всё то, что не сосдано природой.

— А что он на самом деле, этот Хрош?

— Я мало снаю о нём. Наши старейшины снают больше, но не любят ховорить об этом. Некоторые ис людей ховорят, что это полурасумная аномалия, друхие с ними спорят. 'Аномалию' я сапомнил, у меня хорошая память, но не понял, что это осначает. Для ухушей, Хрош — бох. Для нас — постоянная восмошность ушасной смерти.

— Что ты искал рядом с развалинами? И не видел ли ты поблизости других людей?

Дрик проследил, как крепыш протянул руку и взял из ящика, лежавшего у самого его кресла, яблоко, затем ответил:

— Специально я ничего не искал. Моё дело — быть весде, смотреть и сапоминать. А других людей я видел. Но не блиско отсюда. Всехо их было несколько отрядов. Блишайший — на полночь отсюда в двух днях пути. Если он ещё не перебит.

— Кем? — вырвалось у крепыша.

— Мы насываем их мнохоликими. Вы, люди, насываете их мутантами. Сейчас мнохоликие большими стаями кочуют на полдень, это всехда случается в это время хода. Те друхие люди умеют с ними доховариваться. Не снаю, как они это делают, но мнохоликие их слушаются. Но попадаются стаи совсем диких. Одна такая стая недавно уничтошила один отряд, сейчас преследует друхой. Люди высывали летающие машины, но всю стаю не перебили.

— Он что-то путает, по-моему, — заметил крепыш, жуя яблоко. — Или не договаривает. Представь, Макс, что могут натворить вертушки. Там бы не то, что какие-то мутанты, там вообще бы ничего живого не осталось.

— И много их было, этих многоликих? — спросил Максим.

— Очень мнохо. Я ничего не путаю и не скрываю, у меня нет причин это делать. После летающих машин, там и правда, почти ничего шивохо не осталось. Своими хласами видел. Много там побито мнохоликих. Но людям летающие машины не помохли. Не успели. Я видел только останки. Обхлоданные останки.

— Может быть, тебе попадались люди, одетые как мы?

— Мне не попадались. Но от друхих хъхуров я слышал, что три руки дней насад, одетых как вы, сахватил отряд, высадившийся ис летающей машины. Я думаю, остальные люди охотятся на вас.

— Догадливый! — Михалыч бросил огрызок за спину и потянулся рукой к ящику.

— Дай яблочко, — уставился на него ашоми.

— Па-ашёл ты! — беззлобно ответил крепыш. — Ты смотри! Сначала, значит, укусил больно, теперь яблочко просит. Одним словом — чёрт болотный.

— Дай ты ему яблоко, — вступился Максим. — С нас не убудет.

— А я что? Мне не жалко. Лови!

Дрик поймал яблоко и сразу же громко зачавкал.

— Откуда тебе яблоки известны? — с подозрением поинтересовался крепыш. — В этих гиблых краях ни одно плодовое дерево не вырастит.

— Их тут и нет, — ответил Дрик, съев яблоко полностью. — Слышал, как вы эти плоды насываете. Сапомнил. Вон в том ящике — помидоры, в том — хруши, а в том — сливы. Но мне больше всехо картофель нравится, он самый вкусный.

Масканин пожал плечами, каждому своё, как говориться. Съел он как-то поначалу несколько картофелин, нет уж, лучше что-нибудь другое. Сырая картошка не для него, жаль готовить её негде и не на чем.

— Отчего же ты, уважаемый Дрик, когда на нас наткнулся, сразу не показался, поесть не попросил? — Масканин напустил на себя всю суровость, на какую был способен. Впрочем, для кого он старался? На ашоми это не произвело никакого впечатления, не человек всё-таки. — Сам видишь, мы люди культурные, гостеприимные. Зачем было втихомолку продукты тырить?

— Это я сейчас вишу, какие вы. Те друхие люди, что вас ищут, и расховаривать бы со мной не стали. Мы, хъхуры, давно их по племенным снакам отличать научились. А у вас снаков нет вовсе. Сначит, вы исхнанники. И мошете быть опасны.

— Никакие мы не изгнанники, — возмутился крепыш.

— Погоди-ка, — сказал Масканин. — Племенные знаки, они вот здесь на левом плече?

— Да.

— Шевроны. А с другими знаками ты не встречал людей?

Дрик помялся, раздумывая, стоит ли отвечать.

— Встречал. В трёх днях пути тут есть люди с друхими снаками, шивут тоше в подсемелье, но никаких расвалин там нет. Я инохда сахошу туда. Нас, хъхуров, там рады видеть.

— Замечательно просто. Можешь описать племенные знаки тех людей?

— Они у них не слошные. Вытянутый крух, расделённый вот так, — ашоми показал руками, — на чёрную и ораншевую полосу. И всё.

— По диагонали, — догадался Михалыч.

— Это же наши нашивки! Даже не верится, — обрадовался Максим. — Но нашивки не армейские. Научная экспедиция?

— Я не понял смысла твоих слов, — ответил Дрик после короткой паузы. — Однако моху вас к тем людям проводить, если отдадите одну вашу винтовку и патроны.

— Ишь ты! — крепыш надкусил новое яблоко, удержав готовые сорваться с языка едкие колкости. — Это карабин, умник, а не винтовка.

— Получишь всё, что просишь, — пообещал Масканин. — Если доведёшь без обмана.

— Моху и обидеться. У нас обман считается посором, са это исхоняют ис племени.

— Что ж, прошу меня извинить, уважаемый Дрик. Угощайся, кстати. Там полный ящик с картошкой…

Глава 7

'Вот он, заветный, — подумал Кочевник, испытав облегчение. — А мог бы и промахнуться. Броди тут потом, круги наматывай'.

Он стоял у поросшего мхом и редкой травой скального выступа, служившего и ориентиром, и входом на базу. Вторым резервным входом, если точнее. Ежечасно сгущавшийся туман сокращал видимость метров до двадцати, поэтому промахнуться, пройти мимо ориентира и не заметить его было очень даже вероятно.

Кочевник подошёл к округлым камням, покрытым грязно-оранжевым лишаем и трещинами, и переведя дух, извлёк из подсумка передатчик. На крохотном экранчике шкала показывала критический уровень. Дело — дрянь, батарея почти полностью разрядилась. Смешно бы было, разрядись она совсем. Впрочем нет, не смешно. Ситуация оказалась бы аховой: добрался всё-таки назад, а последний шаг сделать нельзя. И хоть кричи тогда, хоть стреляй, никто там внизу и не догадается. Правда и пострелять не получится, в последнем рожке всего шесть патронов. О связи можно забыть, энергии в почти разряженной батарее хватит лишь на сигнал активации. Да и провизии кроме полупустой фляги не осталось. Рейд затянулся, сроки возвращения вышли, а ведь вернуться он должен был ещё дней десять-двенадцать назад. Однако это хорошо, что вообще добрался сюда после всех этих стычек с мелкими группами вдруг наводнивших всё вокруг мутантов. А ведь выйди он к базе хотя бы завтра, когда батарея уже наверняка разрядилась бы, всё могло обратиться по-другому. Имеется пакостное такое свойство у этих батарей: заряд самопроизвольно тает даже если передатчик выключен. 'Прелести' темискирских технологий. И что тогда делать прикажете с пустой батареей? Выбросить да и только. И пришлось бы ожидать выхода очередной патрульной группы, да кусать локти оттого, что так бездарно утопил запасные батареи в том проклятом болоте, куда его загнали выродки. И не факт, что патруль появился бы скоро, расписания на базе всегда 'плавали', можно и дня три прождать, а можно и декаду. Омрачало и отсутствие у входа замаскированной видеокамеры. Естественно Кочевник прекрасно знал, почему система внешнего видеонаблюдения отсутствовала: во избежание ненужного интереса со стороны противника и прочих неожиданностей. В Велгоне имелось не мало недоступных остальным темискирским государствам технологий и потому нарваться на отряд со сканером, особенно здесь в северных Пустошах, просто наводнённых, как оказалось, велгонцами, было вполне вероятно.

Осторожно, чтобы не ткнуть случайно не в ту кнопку пальцем, защищённым толстой непромокаемой обрезиненной кожей перчатки, Кочевник набрал личный код и вдавил активатор. Один краткий импульс и камни задрожали, оглашая округу скрежетом и ворчливым низким гудением. Часть до этого вполне цельного монолита на глазах ушла в землю, обнажив тёмный вход. Кочевник шагнул во тьму не раздумывая.

И оказался в шлюзовой камере. Вход за ним закрылся, после чего его с ног до головы обдало паром, потом ещё и ещё. Его обеззаразили, дегазировали и деактивировали. И само собой заодно просто помыли защитный костюм. Только после этого он снял шлем и стянул с лица маску, предоставляя лицезреть себя через наведённый телеобъектив. А дальше лифт понёс его вниз и шипя раскрыл створы после остановки.

Кочевник шагнул в тамбур, помахал рукой в ещё один телеобъектив под самым потолком, стараясь не замечать спаренный с ним пулемёт на шарнирной установке. Пространства в тамбуре — не поскачешь, поэтому даже неприцельная очередь своё дело сделает: рикошеты и в мёртвой зоне достанут. Но не взыграла тревога, не исторгнул смерть пулемёт, тот, кто сейчас наблюдал за ним по ту сторону объектива, признал его своим. Массивная стальная дверь с шипением выпускаемого воздуха поползла в сторону. Ну вот, можно сказать: дома…

По пути он заглянул в караулку и сразу наткнулся на словно ожидавшего его внимания вахмистра — начальника смены.

— С прибытием, — не по-уставному и с улыбкой поприветствовал его вахмистр. — Заждались вас, господин полковник. Ох, заждались…

— Здоров будь, Ляксеич, — намеренно выделил он 'ля', так как такое обращение намертво приклеилось к вахмистру с самого первого дня его появления на базе. Протянул руку, обменялся крепким пожатием по древнему: ладонь обхватила предплечье у самого локтя, да разглядывая при этом лучащуюся радостью физиономию унтера, обрамлённую приметными аккуратными бакенбардами, переходящими в седые виски. — Как тут без меня? Всё тихо-мирно?

— Так точно. Без происшествий, — ответствовал вахмистр и вдруг запнулся, не решаясь задать мучавший его вопрос.

Кочевник это почувствовал, понимая, о чём хочет спросить унтер: о судьбе разведгруппы, что по другому маршруту, но с тем же заданием вышла с ним в рейд. В ответ Кочевник лишь печально покрутил головой, не отводя взгляда от внимательных зелёных глаз унтера. В чудеса он не верил, если группа до сих пор не выходила на связь, значит она погибла. Погибла в тот самый день и час, когда её командир последний раз передал в эфир, что принял бой.

— Ты вот что, Ляксеич, доложи-ка о моём прибытии… Если не успел ещё… А я к себе, в порядок приводиться. И шепни там кому-нибудь, чтоб мне в комнату пожрать принесли. Мяса побольше, два дня ничего не ел.

— Слушаюсь, господин полковник. Организуем в лучшем виде.

Войдя к себе, Кочевник устало стянул ЗК, повесив его в скрытый в стене шкаф, туда же поставив тяжёлые ботинки с высокими голенищами. Босые ноги ощутили тепло и сухость дощетчатого пола, отчего на душе как-то сразу стало повеселей. Потом снял полевую форму и в другом шкафчике захватив сменное бельё, отправился в душевую. Такая по нормам базы роскошь, как отдельная душевая, была чуть ли не единственной его привилегией здесь.

Хельга Вировец с большущим трудом сдерживала нетерпение. Кочевник появился неожиданно, она конечно же не сомневалась, что он объявится не смотря на давно истёкшие все мыслимые и немыслимые сроки, не смотря на потерю связи с ним, не смотря на донесения о заполонивших округу выродках и отрядах велгонцев. Но где-то в душе кошки таки скребли. Гибель проходчиков в Пустошах была не редкостью. А теперь: вот он, сидит и уминает в обе щеки. И кажется нет у него других забот сейчас кроме одной: как следует поесть. Ничего, пусть лопает, наголодался поди… Она почти что физически ощущала давящую на него усталость и невольно отводила взгляд, натыкаясь на невидящие, глубоко запавшие покрасневшие глаза. И движения Кочевника сейчас являли гротескную смесь вялости и энергичности, будто сомнамбула какая-то.

— Ну так что, чертяка? — нарушила молчание Хельга. — Долго ты с мыслями собираться будешь?

— Дай поесть, будь человеком… — ответил он с набитым ртом.

Отбивные под белой подливой исчезали с тарелки словно вихрем снесённые, от перловой каши остались размазанные по тарелке остатки. Кочевник ел самозабвенно, как будто голодал целый год, и все попытки Хельги завязать разговор пресекал на корню.

— Рюмочку что ли с тобой пропустить? — вслух подумала она, когда соратник наконец наелся и отодвинул опустевшие тарелки.

— Ты, гляжу, смерти моей хочешь? И так башка трещит, сколько дней на стимуляторах… Выспаться надо, а тут ещё рапорт писать.

— Дима, — она вытаращилась на него, мол, о чём ты, дурень, думаешь? — Да потом напишешь. На большой земле и на свежую голову. Ну, рассказывай…

Он помассировал пальцами глаза, предательски слипавшиеся уже где-то последние сутки, и спросил:

— Сколько у меня времени до транспорта?

— Почти тридцать часов, — сразу же ответила Хельга не раздумывая, ведь этот вопрос был вполне ожидаем.

— Значит минут шестьсот поспать можно… Потом до точки доберусь и на борту додрыхну…

— Ну сколько можно в самом деле? Долго томить будешь?

— В общем так… Лагерь таки и правда необычный, судя по системе охраны. Близко подобраться я не смог, весь периметр датчиками защищён, да по округе внешние караулы… В общем, я там со Стражем столкнулся…

— Что?! — Хельга чуть не подскочила. — Да откуда это дерьмо здесь?

— Вот и я о том же… Улавливаешь?

— Улавливаю, — кивнула она.

— Страж не типичный. Никаких тебе гибридных штучек и киберимплантов. Из оружия: когти и челюсти, так сразу от зверя не отличишь…

— Охренеть… Даже если в таком варианте… Это ж технологическая база нужна…

— То-то и оно. Сдаётся мне, велика беда начала… — он запнулся, набил кашей рот, прожевал и выдал: — Похоже, лагерь бомбили.

— Как бомбили? Кто? Я же его координаты только после твоего выхода передала.

Кочевник ничего не сказал, предпочёв посмотреть, куда мысли Хельги её заведут.

— Однако с какой прытью в Светлоярске взялись, — рассудила она, — никаких проволочек… Но зачем бомбить?

— Вот, вот. Да и наши ли бомбили? Скорее уж раконцы…

— Они-то откуда узнали? Думаешь, с ними поделились? По-братски, так сказать…

— По-братски, — он вяло выдавил улыбку, — скажешь тоже… Но… всё может быть. Положение у них давно хреновенькое, с тех самых пор, как в войну ввязались. Северная группа армий к побережью прижата. ДБА* фактически простаивает из-за невозможности истребительного прикрытия. Ну а в пустошах сильного ПВО у Велгона нет… Его здесь… то есть там, — он махнул рукой за спину, — вообще почти нет. Потому-то дальникам вполне можно… Если выйти за шестьдесят вторую параллель, то наносить удары по таким вот объектам им вполне по плечу. Истребителей-то в пустошах не поставишь.

— Хм… Надо со стариком связаться… Придётся ждать очередного сеанса, — она раздражённо поджала губы. — Как же меня бесят эти глушилки!

Кочевник кивнул. Отсутствие стабильной связи с 'Реликтом' и как следствие с Красновым, Красевичем и Оракулом сильно затрудняло жизнь. Здесь в Пустошах велгонцы развернули посты РЭБ, охраняемые егерскими ротами. На кой чёрт всё это им нужно и в таких количествах пока оставалось не совсем ясно. Но неспроста они это затеяли, Кочевник готов был руку дать на отсечение, что в этих постах имелся какой-то потаённый смысл.

— Снимки объекта в подсумке возьмёшь, — кивнул он на полуоткрытый шкафчик. — Ценность их сомнительна, много я, конечно, не увидел. И ещё… По пути назад наткнулся на сбежавших с объекта. 'Наткнулся' — не совсем… не совсем правильно я сказал, скорее ощутил. Там вертолёт барражировал. Так вот, искал он, судя по всему, их.

— Повезло им, — Хельга пожала плечами. — Хорошо бы им в живых остаться. А ещё лучше сюда их. Ко мне…

— Погоди, ты не дослушала, — он в три жадных глотка выдул из трёхсотграммовой чашки кисель, крякнул от удовольствия и со стуком поставил чашку на стол. — В общем, мне случилось стать свидетелем схватки с рунхами…

— Ты хочешь сказать…

— Да, наши закадычные вороги на объекте присутствуют. Предположения подтвердились. Знать бы ещё в каком количестве. И беглецы эти смогли от них отбиться. Схватка была жаркой, я тебе скажу…

Хельга задумалась, рассеянно гладя перед собой.

— Охренеть, Дим, — она покачала головой. — И они выжили? Да их сюда бы… И ты не вмешался? Не смог?

— Я ничего не смог бы сделать. Теперь одна надежда: на твоих хъхуров. Ты, я смотрю, прикормила их тут.

— А что? Сотрудничество полезное. К взаимной пользе. Они гордые, было б что не так, не шастали бы по округе в наших интересах.

— Сколько их тут теперь, чертей этих?

— Свыше полусотни уже.

— Мда, кто бы мог подумать… С этими беглецами остаётся один штришок, так сказать. Ну сама понимаешь…

Она пожала плечами, деланно закатила очи в потолок и сказала:

— Естественно я их проверю, буде они заявятся. Мне здесь только тварей не хватало. Тут скорей другой вопрос: вероятность их выживания в Пустошах.

Кочевник тихонько хмыкнул, в отличие от Хельги, он был убеждён, что выжить там снаружи вполне по силам любому тренированному человеку. А уж коль беглецы от рунхов отбились, то возможности их повышаются.

— Ладно, Хельга, я отбиваюсь. Не-то рухну прямо на стол…

Она улыбнулась и напоследок бросила:

— Через десять часов я на всякий случай загляну.

____________________

*ДБА — дальнебомбардировочная авиация

Глава 8

— Долго нам ещё топать? — в который раз спрашивал крепыш, идя замыкающим. — Может, перекусим? С утра не жравши.

— Терпи, последний день идём, — ответил Масканин, стараясь не потерять из виду ашоми, взявшегося быть их проводником. — Вот дойдём, там, надеюсь, и поедим по человечески.

Дрик шёл далеко впереди, иногда возвращаясь, чтобы доложить обстановку. Слишком далеко он отходить не рисковал, всё-таки он сейчас был безоружен. Зато висевшие за его спиной две отданные ему сумки, он доверху набил картошкой и был весьма доволен своей ношей.

Продвигались они в быстром темпе. Ашоми оказался очень вынослив, иногда он возвращался назад, чтобы подгонять людей. Маршрут он выбирал на редкость удачно, ни болот по пути, ни опасных логовищ хищников, которых, как люди для себя открыли по рассказам Дрика, не мало водилось в этих местах. В общем, этот последний переход выдался спокойным. Погода — и та благоприятствовала, ни разу не омрачив настроение дождём, с неизбежной необходимостью надевать маски. И как, интересно, ашоми без них обходятся? Всего каких-то полдня пути — и беглецы у долгожданной цели. Обоим просто не терпелось добраться до заветной базы соотечественников, ноги, казалось, сами несли вперёд, а все причитания крепыша делались им скорее для виду.

И как всегда, когда всё складывается слишком удачно, наверное, сама госпожа удача вздумала повернуться к ним не самым приятным своим местом, это ощутилось сразу, когда Дрик вдруг в припрыжку понёсся обратно. Поравнявшись с Масканиным, он сбросил сумки и выпалил:

— Ф-ф-ф-ФА!!! Впереди стая мнохоликих. Не снаю, сколько точно, но не думаю, что даше четыре руки. Скорее — две-три. Это всё равно мнохо. Я бес орушия. Тихо! Слушайте… не слышите? Они шумят, идут, не скрываясь, никаво не боятся. Но я их первым по сапаху учуял. Ф-фа! Ветер недавно переменился, дует в их сторону. Думаю, нас вот-вот обнарушат. Или уше обнарушили.

— Так-так, — Максим поджал губы. — Как они обычно нападают?

— Чаще всехо — всей стаей срасу. Они редко бывают умными.

— Они пользуются оружием?

— Польсуются. Орушие блишнего боя. У некоторых мохут быть… по-вашему — это пращи.

— Пращи? Хм, праща — это серьёзно. Камень — в лоб, можно не встать. Значит так. Дрик, остаёшься здесь со своими сумками. И прячешься. Я бы тебе гранат дал, но ты не умеешь с ними обращаться. Или умеешь?

— Не умею. Хотя снаю, что это.

— А мы с Михалычем выдвигаемся им на встречу. Михалыч, ничего мудрить не будем. Находим деревья для укрытия и ждём. Сидишь тихо, не высовываешься. Огонь открываешь по моему первому выстрелу. Берёшь на себя правый фланг и центр. Мои, соответственно, тоже центр и левый фланг.

— Понятно, командир.

— Тогда пошли.

Дрик деловито зашуршал подножными материалами и сноровисто соорудил себе превосходное укрытие. Что тут скажешь, замаскировался он мастерски, и в двух шагах пройдёшь — не заметишь. Здесь, как-никак, он у себя дома, в родных лесах. Разве что, кто-то обладавший обострённым нюхом его бы обнаружил. Люди ушли вперёд, выбирать себе позиции.

Многоликие, они же мутанты, валили абсолютно не таясь. Улюлюкающая, издающая идиотический смех масса ублюдков. Масканин насчитал шестнадцать штук. Причём, у троих в этом стаде на головах красовались велгонские каски. А у двоих имелись большие прямоугольные щиты. Вот это неожиданность, чтоб её! И отсюда видно, что щиты-то — пуленепробиваемые, изготовленные из лёгких сплавов. Такими щитами обычно экипировались штурмовые подразделения (и что, интересно, одному из них понадобилось в безлюдных землях?). Может быть, смех, издаваемый многоликими, и казался идиотическим, но сами они идиотами уж точно не были, раз догадались прихватить такие трофеи. Видимо, это были остатки большой стаи, той самой, что поохотилась на отряд велгонцев. Тринадцать мутантов были вооружены ужасающего вида дубинами, двое пращами. А у одного, с каской на голове, в руках был автомат АВТ, которыми в велгонской армии вооружалась, как правило, мотопехота, а иногда и спецчасти. АВТ — превосходное оружие, вес — всего 3,5 килограмма, магазин на 30 патронов калибра 5,6-мм. В некоторых модификациях он не имел себе равных. А АВТ в руках ублюдка… Вот этого автоматчика и следовало устранить первым, за ним и пращников.

Нет, этого ублюдка-автоматчика необходимо уничтожить прямо сейчас же! Этот гад, судя по всему вожак, на бегу что-то покрикивал и отрывисто махал свободной рукой. А потом всё также на бегу, стал целиться именно в то место, где засел Масканин.

'Ту-тух, ту-тух, ту-ту-ту-тух', — глухо подал голос АВТ. От дерева, за которым притаился Максим, полетели клочья толстой коры. Мимо пролетел камень, чавкнув напоследок в жидкой грязи где-то за спиной. Это что, пристрелка? Огневая поддержка? Откуда, чёрт возьми, им известно, где он укрылся? Мутанты обладают каким-то сверхчутьём? Этак ещё немного — и голову не высунешь, стрелки просто не дадут, а потом поздно будет — молодчики с дубинами окучивать примутся. Выжидать дальше было рискованно. Толпа выродков продвигалась на удивление быстро.

Масканин прекратил выдерживать дистанцию, а крепыш пока не начинал, ожидая, как договорились, его первого выстрела.

Максим плавно нажал спусковой крючок. Голова автоматчика лопнула как спелый плод. И началось. Мутанты приподдали в скорости, начав заодно вилять и держаться деревьев. Пращникам это не помогло. Но после них, Максим заметил, что одной пули, попадающей в мутанта, если не в голову, было не достаточно. Некоторые ублюдки выдерживали и по четыре попадания. Только гранаты, брошенные в критический момент, им и крепышом одновременно, остановили атаку. Ну, или почти остановили.

Последний оставшийся мутант нёсся прямо на Максима, выставив перед собой щит. Выстрел крепыша не помог, пуля срикошетила от щита. Как срикошетили и две пули, выпущенные дуплетом из карабина Масканина. Из-за щита морды этого мутанта видно не было, однако он уверенно держал направление — прямо на Максима. И вдруг он резко остановился, как будто почувствовал, что в магазине стоявшего перед ним человека кончились патроны. Мутант приоткрылся, закрывая щитом направление крепыша, и довольно ухмыльнулся. На его разгорячённом лице, и мордой-то его никак не назовёшь, настолько оно выглядело благовидным и по-детски наивным, сверкнули внутренним огоньком внимательные глаза, в которых явно читался интеллект. Эта физиономия настолько отличалась от всех остальных, что в пору было усомниться, а мутант ли он? Отмыть его и приаккуратить — и перед вами нормальное человеческое лицо. Но вся иллюзия растаяла, когда из уголка рта этой благовидной физиономии появилась тоненькая струйка слюны. А рот этой благовидной физиономии издал радостное: 'Хы-ы-ы-ы-ы'!!!

Максим бросил карабин, отстегнул меч и крутнул навершие. Вот и настал момент проверить клинок в бою. А клинок, к восхищению наблюдавших эту схватку Дрика и Михалыча, показал себя во всей красе. Мутант напал в прыжке, метя дубиной в голову Масканина. Дубина описала полукруг и встретилась с древним мечом, который укоротил её ровно вдвое. Масканин едва на ногах удержался, настолько мощным был удар. Но удержался и обрушил меч на подставленный щит. Клинок вспорол щит, как нож натянутую тряпку, обрубив державшую его руку. А после снёс голову. Вот и всё, стая ублюдков перестала существовать.

'И впрямь многоликие', — подумал Максим, прохаживаясь среди трупов. Ему не попадалось ни одного похожего, все с теми или иными изъянами или особенностями. Кроме последнего убитого, сплошь безобразные выродки, все как один голые и грязные. И откуда они берутся только? Как размножаются? Это было непонятно, у большинства мутантов половые органы выглядели атрофированными.

— Кажись, баба! — удивлённо уставился на труп крепыш. — А вон тот и не баба, и не мужик, у него вообще ничего нет. Тьфу! А эта — точно баба. Ох, и юродина!

— Все они юродивые, — сказал Масканин, — особенно вон тот, с женскими грудями до самых яиц.

— Если бы мнохоликие победили, — заметил подошедший ашоми, — они бы вас съели. И меня. Я не умею так быстро бехать, как они.

— Так они на нас от голода попёрли? — спросил крепыш. — Ты же вроде говорил, что они велгонцев сожрали.

— Друхих людей было не мнохо. На всех бы не хватило. А потом им помешали летающие машины.

— А если бы многоликие не были голодны? — поинтересовался Масканин.

— Они всё равно бы напали. Они всехда нападают. И всехда едят. Даше своих убитых.

— Ох, и мрази! — крепыш плюнул на ближайший труп. — Скорей бы дойти. На них патронов не напасёшься.

Глава 9

Шифрограмма? 0492

'Весьма срочно!

18.07.153 Пустошь-3. генерал-майору Острецову

Сегодня 18 июля к базе вышел проходчик из числа хъхуров в сопровождении двух неизвестных лиц. В ходе предварительной проверки установлено: по биометрическим показателям неизвестные не относятся к модификантам, свободно владеют русским, имеют выраженные признаки ретроградной амнезии. По показаниям задержанных, они бежали из объекта, интересующего нас по делу 'Восход'. Во время бегства вступили в боестолкновение с ухушами, в результате чего вынуждены были спасаться от Хроша в развалинах. Во время исследования развалин, выяснилась их принадлежность к древней военной базе. Беглецами обнаружено оборудование и технические средства в рабочем состоянии. Показания задержанных подтверждены хъхуром.

В данный момент задержанные изолированы на карантин.

Мною послана свободная смена проходчиков с хъхуром в качестве проводника к означенным развалинам.

Прошу провести проверку по установочным данным на Бражникова Борислава Михайловича 99 г.р., уроженца г. Алдан, Ртищевского уезда Вежецкой губернии; Масканина Максима Еремеевича 127 г.р., уроженца хутора Высоковский Зареченского уезда Вольногорской губернии.

Комета'

Шифрограмма? 0494

'Срочно!

18.07.153 Светлоярск. Комете

Довожу до вашего сведения, что по сообщённым вами данным по делу 'Восход' Первым отдан приказ об организации отдельного производства. В связи с этим все последующие данные следует передавать незамедлительно вне всякой очередности.

Рапорт командира выделенного для обследования развалин отряда проходчиков передать во время следующего сеанса связи по первому приоритету.

Для вывоза из Пустошей найденного оборудования к вам прибудет звено Ю-3ТМ. Вылет вертолётов намечен согласно графику. К этому сроку демонтаж оборудования должен быть завершён.

Острецов'

Шифрограмма? 499

'23.07.153 Светлоярск. Комете

Переданная вами 19.07.153 распечатка ментограммы Масканина М.Е. вызвала ряд вопросов у экспертов 4-го медуправления. По заключению начальника 4-го медупра в ходе процедуры первичного съёма информации допущены ошибки. Рекомендовано проверить блок 8-УС-БЦ на исправность, в случае выявления нештатной работы произвести замену запасным.

Острецов'

***

Голоса. Не тихие и не громкие. Вкрадчивые и равнодушные. Кажется, они звучат прямо в голове. Чёрт бы их побрал! Если не знать, что это аппаратура всему виной, в пору считать себя сумасшедшим. Они, те которые сумасшедшие, вроде тоже голоса слышат. Хотя… Говорят, умалишённым не дано осознать собственное отклонение от нормы.

Вот прицепились… Всё в памяти поковырять норовят. Хрен вам, дорогие соотечественники, а не информацию. Ласково вы встречаете, аж прибить вас охота. И кресло это гадское с колпаком раздолбать к едрене матери…

Всё? Отстрелялся? Ёпрст… опять по новой! Нее… То что вам надо, я и сам не помню. А что помню, то вам не извлечь. Те суки велгонские своего не добились, так и вам пусто будет. Нет бы по-хорошему, с душой и заботой… Так нет же, вам, умникам, надо эту хреновину на меня напялить, под арестом держать… Впрочем, потерпим ваши наукообразные измывания. Главное, можно сказать, домой добрался. Почти…

Масканин проснулся и некоторое время лежал не шевелясь и не открывая глаз. Только что ему снился приятный и на удивление яркий сон. Он попытался уловить его смысл, но без успеха. Всё куда-то ускользало, сколько бы он не старался поймать и зафиксировать убегающие образы, от которых оставались только красочные фантомы. Фантомы ли? Нет, не фантомы, во всяком случае один из образов был вполне определённым. Полуразмытый облик прекрасной женщины. И чёткая убеждённость, что женщина эта реальна. Что существует некая непостижимая связь с нею. Убеждённость, что она его… ждёт! Да, именно ждёт. Что-то близкое и родное их связывало. Проклятая память! Кто же она? Мысли текли вяло и как-то лениво и по правде ему и думать-то не хотелось сейчас ни о чём, а хотелось окунуться обратно в недавний сон. Давно, ох как давно ему не снилось ничего подобного, а вернее вообще ничего не снилось, если не считать тех тревожных сновидений и снов-воспоминаний из детства, когда он спал урывками после побега.

Он открыл глаза и тут же зажмурился. С непривычки свет полоснул словно бритвой. Щурясь, повторил попытку и долго силился понять, где находится. Первое, что сбивало с толку — это свежий воздух, словно бы находишься где-то на лугу или лесной поляне, в нормальном, а не в том кошмарном лесу, по которому он был вынужден бродить недавно. Так и кажется, что стоишь на поляне, а чистый несмелый ветерок овивает лицо и колышет траву под ногами. Но вдруг, несмотря на всю заторможенность, понимаешь, что и поляну, и ветерок несомненно нарисовало воображение, как и слегка горьковатый запах травы… А ещё здесь было тепло. И спокойно из-за непривычной уверенности, что именно в этот момент не грозит никакая опасность.

Он осмотрелся. На вид — стерильное помещение. Всё в белых тонах, рассеянное освещение от странной, невиданной раннее лампы, упрятанной в плоский длинный кожух. Рядом с его единственной здесь койкой, необычный корпус аппарата, судя по всему, медицинского. И капельница над самой головой, тоже, кстати, необычная, уж их-то он повидал достаточно на своём коротком веку. Сейчас капельница была отсоединена, а на правой руке, у самого локтевого сгиба, желтел накрест наклеенный пластырь.

Неплохо здесь, решил он, и хватит пока что новых впечатлений. Он почувствовал себя уютно и расслабленно и не стал сопротивляться новому погружению в сон.

Со следующим пробуждением он понял, что думать может более чётко. Эффекта чугунной головы не ощущалось, заторможенность от долгого сна развеялась сразу. Теперь он разглядывал свое обиталище с интересом, пока не почувствовал, что изрядно голоден. Мысли сию же минуту переключились на еду. В животе резанули голодные спазмы. И как по волшебству, дверь помещения отошла в сторону, пропуская тележку с выставленным на ней подносом, на котором рядком стояли небольшие тарелочки, накрытые металлическими колпаками. За тележкой неторопливо вошла немолодая пышнотелая женщина, облачённая во всё белое.

Женщина! Надо же какое чудо чудное.

Лицо вошедшей показалось ему доброжелательным и сразу вызвало к её обладательнице расположение. И внимание читалось в её глазах, и забота, да и черты сами по себе миловидны.

Как впервые оказался здесь Масканин не помнил. Видать сознание потерял во время того допроса. Но что каким-то образом оказался в больничном заведении, это он сообразил ещё когда впервые оклемался, а теперь же окончательно уверился в этом. Медсестра? А кто же ещё? Ни кем иным, кроме как сестрой-сиделкой вошедшая быть не могла.

Женщина неспешно подкатила тележку к кровати, затем привычным движением вскрыла лежавшую на подносе упаковку, извлекла влажную салфетку и старательно смочила ей губы Максима. Когда он почувствовал на губах влагу, понял насколько обезвожен. Язык с трудом ворочался во рту и практически не слушался. Горло словно песком забитое, больно отзывалось на все потуги овладеть мышцами. Странно, ещё полминуты назад этой адской жажды не ощущалось.

Сестра завела свою руку Масканину под затылок и приподняла его голову над подушкой. Второй рукой она приставила к его губам большой стеклянный стакан. Максим жадно выхлебал всё содержимое лишь под конец различив лёгкий сладковатый привкус напитка. Тут же ощутил возвращение сил, а вместе с ними вновь заявил о себе голод. Тарелочки к этому моменту уже были освобождены от колпаков. Масканин ел быстро, почти не различая вкуса представленных желеобразных блюд. Всё вытеснили запахи и зверский аппетит. Пища несомненно вкусна, однако сейчас он был бы не менее рад, окажись перед ним всего лишь банка простой тушёнки.

Насытившись и повеселев, Максим попытался заговорить, но предательский язык почему-то до сих пор плохо подчинялся. С большим усилием удалось выдать только сиплые звуки. Медсестра склонилась над ним. Он повторил попытку, на этот раз более успешную:

— Д-давно я здесь?

— Третий день, сударь… Вы почти всё время спали. Это нормально, — сообщила она доверительно. — Так всегда после полной очистки организма.

— А сколько?…

— Всего в карантине вы проведёте десять дней. Восстановитесь, окрепните и больше никто вас здесь держать не будет.

— А где мой… Где Михалыч?

— Ваш товарищ в соседней палате, — её лицо вдруг стало строгим. — Больше никаких вопросов. Будьте благоразумны, сударь. Отдыхайте и ни о чём не тревожтесь.

Последние её слова он слышал как из-под воды. Видимо в напитке присутствовало снотворное. По телу уже растекалось блаженное тепло, он понял что начинает засыпать…

Хельга устало отложила папку с пронумерованными отчётами исследовательских групп. Помассировала виски, пытаясь снять накопившееся напряжение. Тщетно. Да и голова разболелась не на шутку. Так не пойдет. Нужен отдых. Но отдыхать нет времени, работы навалом.

Она закрыла глаза и расслабилась в кресле, поудобней приняв позу. Мысли исчезли, перестало существовать и всё вокруг, в сознании пустота. Дальше она начала оперировать одними образами, войдя в активную фазу транса. Спустя три минуты реального времени от головной боли не осталось и следа. Ушла и усталость.

Хельга открыла глаза. Взгляд напоролся на недопитую чашку с чаем, о котором она совершенно забыла, вчитываясь в отчёты. Она сделала глоток. Фу, гадость какая! Чай давно остыл, а холодный она не переваривала.

— Серёжа, — обратилась она по селектору к сотруднику, совмещающему должности лаборанта и её личного секретаря, зачастую сопровождавшего многие отчёты удобоваримыми пояснениями.

— Слушаю, командор.

— Принесите поступившие донесения от проходчиков. И чаю, будьте добры.

— Сию минуту.

Когда бумаги легли на стол, она бегло просмотрела те, что относились к патрулированию. Без происшествий — и ладненько. В оставшемся донесении сообщалось, что демонтаж оборудования наконец-то завершён. Нет, что ни говори, а удачно всё-таки получилось, что этот прохвост Дрик наткнулся на эту парочку беглецов. Прямо перст судьбы какой-то. За последние, кажется, лет шестьдесят, не было найдено ничего ценного из прошлой эпохи. И вот в случайно обнаруженных руинах, которых в Пустошах не мало, сохранилось мало того, что древнее оборудование, так ещё и массивы информации. Какой информации — это второй вопрос. Но в любом случае знания древних — это возможный козырь в существующем технологическом балансе в этом мире. Теперь у неё новая, так сказать, радостная забота: организовать доставку оборудования в Светлоярск, в котором должно быть уже потирали в предвкушении руки все те кто имел доступ к тайнам этого мира. Надо бы ещё выдать нашему Дрику что-нибудь особенное в качестве поощрения. Ладно, подумаем над этим позже, решила она. А сейчас надо заняться беглецами. Особенно одним из них.

Хельга не удержалась и достала из секретера древний клинок. Не смотря на кажущуюся несуразность, он восхитил её с первого взгляда. А потом ещё больше, когда она немного повозившись открыла его секрет. Молекулярный резак. Она знала ему цену. В галактике нынче ценность невообразимая. Не то чтобы делать их разучились после Упадка, нет не разучились. Вернее научились заново. Ценность же этого в его в древности. И в назначении. Такими вещами награждали. В том что у вещей есть душа Хельга не сомневалась. Может быть клинок сам нашёл нового владельца, всё может быть.

Глядя на клинок, она задумалась. Вспомнилась несколько неожиданная шифрограмма, в которой говорилось, что в процедуре ментосканирования Масканина были допущены некоторые ошибки. Рекомендовалось проверить один из считывающих блоков и провести процедуру повторно. Ошибки! Какие тут к чёрту могут быть ошибки? Процедуру проводил опытный персонал, другого на базе быть не могло. Специалисты не ошиблись на Бражникове, да и ранее не ошибались. А вот на Масканине видите ли ошиблись.

'Не так всё просто с этим Масканиным, — подумала Хельга, поигрывая клинком, словно ребёнок игрушкой. — Амнезия амнезией, а технику не обманешь… Если не знаешь как'.

Шифрограмма? 510/2

'Срочно!

28.08.153 Светлоярск. Комете

По вашему запросу удалось установить:

Бражников Борислав Михайлович,….

Масканин Максим Еремеевич, 29.03.127 г.р., уроженец хутора Высоковский Зареченского уезда Вольногорской губернии, родовой вольногор, образование высшее.

В 143–145 г.г. проходил действительную срочную службу в 7-м ЕВП 2-й ЕВД Старградского Военного Округа.

В 145–147 г.г. состоял в студенческой леворадикальной организации, дважды задерживался жандармерией, привлекался к административной ответственности. Позже разочаровался в левых идеях и порвал прежние связи.

В действующую армию вступил в феврале 150-го добровольцем. С февраля 150-го по октябрь 151-го вольноопределяющийся 7-го ЕВП, с октября 151-го приказом по 2-й ЕВД произведён в чин подпрапорщика с назначением на должность командира взвода. С января 152-го прапорщик, с апреля 152-го подпоручик, командир полуроты. С ноября 152-го поручик, командир роты.

Награждён солдатской 'Вишней' и знаком '15 штыковых'. Имеет три представления к 'Георгию' 4-й степени, не удовлетворённые по причине неуживчивого характера.

С 29-го января 153-го числится без вести пропавшим в бою под Тарной.

По данным полкового особиста, за Масканиным не раз отмечались интересующие нас навыки и способности, как то: владение боевой яростью и начатками самоцелительства.

В связи с выше перечисленным по Масканину М.Е. предлагаю:

1. тщательно и всесторонне провести комплекс исследования по программе ГМС*

2. скрытно провести оценку его тонкостного восприятия

3.1. в случае благополучного результата всячески содействовать его скорейшему вступлению в наши ряды.

3.2. в случае выявления инородной сущности изыскать способ умерщвления с сохранением целостной структуры головного мозга.

Острецов'

— Как там наш 'пациент', Тихон Сергеич? — задала Хельга дежурный вопрос.

— Весьма неординарен, — задумчиво ответил заведующий лабораторией, затягиваясь сигаретой.

— Вот как? Неординарен, говорите…

— Именно, — завлаб с раздражением потушил окурок в пепельнице. — У меня создалось впечатление, будто он может, если угодно, по своему усмотрению может ограничивать доступ ментоскопа к памяти.

Чего-то подобного Хельга ожидала и потому не выказала удивления, но не для того чтобы скрыть, а по причине его отсутствия.

— Что ж, любопытно, — заметила она нейтральным тоном.

— Любопытно, говорите? Неслыханно! До сих пор я не сталкивался с чем-либо подобным.

На это Хельга ничего не ответила. Знал бы Тихон Сергеич, что его любимый ментоскоп, который, как он ошибочно полагал, был изобретён в Новороссии всего несколько месяцев назад, так вот, знал бы он, что ментоскопы не всегда оправдывают приписываемые им способности, ох, не негодовал бы он так.

— Что вы намерены предпринять?

— Пока ничего особенного. Будем продолжать изучение в плановом режиме. Блокировка воспоминаний 'пациента' не имеет сколько-нибудь распознаваемой системы. Я подчас прихожу к выводу, что блокировка происходит под воздействием эмоциональных переживаний. Проще говоря, с энной попытки мы, как правило, снимаем результат. А то, что он всё-таки целенаправленно скрывает, мы считываем во время сеансов другого 'пациента'.

— Эмоции тут не причём, да и не стоит их путать с чувствами.

— Что вы имеете в виду, командор?

— Всего лишь то, что он может избегать проявления эмоций.

— Э-э… Не совсем понял вас…

— Оставим это… Что удалось наработать?

— Да пока ничего, командор. Ничего… компрометирующего. Я так понимаю, не в наших интересах, чтобы что-то всплыло?

— Вы правильно понимаете. Терять этого 'пациента' не хотелось бы. Но долг требует, чтобы не осталось ни сомнений, ни вопросов. Поэтому продолжайте со всем усердием.

— Хм! — за последние месяцы завлаб успел уже привыкнуть к частым взаимоисключающим наставлениям начальницы. — Что касается усердия, то его моим сотрудникам не занимать.

— Я это заметила, Тихон Сергеевич. Очень даже заметила… Я бы хотела поговорить с ним.

— Не советую. Он сильно взвинчен. Поймите меня правильно, это…

— И тем не менее я настаиваю.

— Как знаете… — тут же сдался завлаб, зная, что препираться с начальником экспедиции бессмысленно. Он сделал рукой приглашающий жест и пошёл по коридору, провожая её к двери.

Хельга вошла в камеру одна и присела на одиноко стоявшую у двери табуретку, привинченную к полу.

Масканин встретил её хмурым взглядом исподлобья. Глядел он недоверчиво, настороженно и чувствовалась в нём наглухо запечатанная злость. Что ж, это хорошо. Хорошо, что он способен обуздать себя и хорошо что злость, а не апатия.

— Здравствуйте, Максим.

— Кто вы? — сухо спросил он, не удосужившись ответить на приветствие.

— Глава особой научной экспедиции. По совместительству руковожу этой вот базой. Можете называть меня Хельгой.

— Что вы хотите?

— Что я хочу… — она слегка улыбнулась. — Хочу определить ваше настроение… Есть ли у вас вопросы, пожелания…

— Да? И всё? — он криво ухмыльнулся. — Это вы удачно заглянули. Вопросов у меня куча. И главный: когда прекратятся эти опыты надо мной? А пожелания… Желаю одного: разбить кому-нибудь морду… — он запнулся. — Простите, сударыня, я конечно же не вас имел в виду.

— Не стоит. Я не приняла это на свой счёт. Что до вашего вопроса, то вы проходите проверку по новой методике. Так что… Никто не проводит над вами опытов. Всего-навсего новейшие достижения науки и техники на службе интересов Отечества.

— Ну-ну, — Масканин недоверчиво цокнул языком. — Что-то я не слыхал о существовании такой техники, чтобы у человека в мозгах рыться, как у себя в огороде.

— И что с того, позвольте спросить? Человек постоянно, до самого перехода сталкивается с чем-нибудь впервые. Стоит ли удивляться по каждому поводу?

— До перехода, говорите? Интересно. Прям как у нас… Впрочем, мне сейчас не до этого…

— Совершенно верно, сейчас не место и не время выяснять наши мировоззрения.

— Что же вы там во мне выискиваете? Может сам вам расскажу, а?

Она покачала головой.

— В том-то и дело, Максим, что не можете.

— Понимаю. Потенциально я враг, пока не доказано обратное. Какая же судьба меня ждёт, ежели я окажусь врагом явным? Снова куда-нибудь в лагерь? Или теперь, по нынешним временам, лагеря не нужны? Сразу в расход?

— Вы так сразу с места в карьер… Считается неприличным отвечать вопросом на вопрос, но я рискну нарушить приличия. Неужели я по-вашему здесь и сейчас стану отвечать на такие ваши вопросы?

Он лишь пожал плечами, а она поймав его взгляд спросила совершенно будничным тоном:

— Максим, вам знакома Татьяна Велиславовна Косенко?

Внешне Масканин остался безучастен, только глаза на мгновение блеснули, чем его и выдали. Однако не этого добивалась Хельга, он не раскрылся, как она рассчитывала. В конце концов, возврат памяти у него хоть худо-бедно, но идёт и его реакция ничего не говорила. Тогда она продолжила нажим в ту же расшевелённую точку. Сменила тональность и спросила:

— Вы знаете, что она носит ребёнка от вас?

Сперва он не сразу понял смысл вопроса. Затем со зрением случилось на долю секунды расстройство: всё пространство камеры будто бы резко 'поплыло', уменьшившись в размерах, а лицо Хельги мгновенно выросло в размерах. Было в этом эффекте что-то знакомое, откуда-то он знал, что так бывает, когда пытаются что-то внушить. Затем всё так же резко вернулось к прежним размерам и на краткий миг наступил иной глюк: он увидел Хельгу сразу со всех сторон одновременно, сзади, спереди, с боков, сверху и снизу.

— Это правда? — тихо прошептал он, а может быть подумал.

— Правда, — кивнула она, довольная, что получилось таки его раскрыть, хоть не надолго и не полностью, но всё же.

— Как она? И где теперь она?

— В Юрьеве, у родителей. У неё всё хорошо.

Он кивнул, потупился и вдруг вздёрнул подбородок с вопросом:

— Там в изоляторе, когда я в отключке был… меня никто из медсестричек?…

— Ммм… — Хельга развела руками. — Да трогали. Все переодевания и процедуры медсёстры делали. Откуда нам было знать? Честно говоря, не до этого было. Вас и вашего напарника требовалось хорошенько 'почистить'. И… медперсонал на базе в основном женский.

— Что ж вы сделали? Как же я теперь невесту обниму?

— Понимаю… Придётся ждать. Пока родит. Другого выхода у вас нет. Так что, если пройдёте проверку…

— Ххэ… А если нет? Тут в Пустошах и выбросите? Разбередили мне… Когда вы свои опыты закончите?

— Хотите, Максим, вновь услышать мой ответный вопрос?

Масканин отвернулся и произнёс:

— Уходите, Хельга, прошу вас. Мне не приятно и трудно разговаривать в таком ключе с красивой женщиной. Не о такой встрече с соотечественниками я мечтал в последнее время. Да и сомневаюсь, что вы моя соотечественница.

Хельга пожала плечами и поздравила себя с успехом. Для себя отметила, что не смотря на всю холодность и раздражённость Масканина, она всё же вызвала в нём интерес, хотя этот интерес ни к чему не привёл бы. Она это почувствовала на уровне женского чутья. Тем более после не совсем красивого способа его прощупать, к тому же выяснилось, что его касались другие женщины, когда невеста носит его ребёнка. По поверьям вольногоров беременных не должны касаться чужие мужчины, а отца ребёнка не должны касаться другие женщины кроме матери. Странно даже, Темискира изолирована в локусе, а подобные представления о тонких энергиях перекликаются с представлениями многих миров Большой вселенной.

Встав, Хельга напоследок искренне пожелала:

— Удачной проверки, Максим.

____________________

*ГМС — глубинное ментоскопирование

Скажи ему кто-нибудь раньше, что от хандры можно завыть, Масканин не поверил бы. Но сейчас, именно в этот момент его так и подмывало завыть. Но не волком, что отвечало его нутру, а как той собаке, навечно прикованной цепью к своей будке. Ну как тут не завыть, когда только что узнал о ребёнке и тут же понял, что до родов нельзя даже дотронуться к Танюше? Да ещё так остро вдруг захотелось её увидеть. Поглядеть на неё хоть одним глазком, хоть несколько мгновений.

После пребывания в изоляторе его перевели сюда, в тесный кубрик медицинского блока, откуда день за днём выводила по одному и тому же маршруту неизменная троица излишне хмурых неразговорчивых парней, облачённых в одинаковые белые комбинезоны, какие здесь на базе носили все имеющие отношение к медперсоналу. Вот только эта троица ну никак не соответствовала образу означенного персонала. Одинаково короткие стрижки, специфические движения хорошо тренированных людей и бросающаяся в глаза военная выправка. Ну хоть ведут себя вежливо и без всяких конвойных заморочек.

Изо дня в день его с утра водили по изолированному коридору в камеру с единственным креслом с застёжками для рук и ног и со странным колпаком, надеваемым на голову. Кресло было мягкое и удобное, в нём легко можно расслабиться, вот если б ещё не застёжки с колпаком и куча разноцветных проводов, что уходили прямо в заднюю стену камеры… И каждый раз одна и та же процедура: двое техников во всё тех же белых комбезах, но самого цивильного вида, надвигают на голову чёртов колпак, что-то там долго щёлкают с той стороны спинки и уходят. А потом откуда-то из потолка раздаются вопросы. И всё. Сами собой, помимо воли, возникают подробнейшие воспоминания и проносятся подобно скакуну, что летит галопом, а ты сидишь в этом кресле и словно сторонний наблюдатель просматриваешь собственными закрытыми глазами свои же воспоминания, заново переживаешь всё то, что было и что интересует этих неутомимых исследователей. А интересуют их в основном обстоятельства побега. И конечно же весь тот временной интервал, что был проведён в лагере. Но тут уж проблема. Всё что всплывало из глубин памяти было настолько туманным, что не получалось никакой удобоваримой для восприятия картины. И тогда раздражённые исследователи начинали задавать ключевые вопросы о жизни до лагеря. И вот тогда изредка начинаешь вспоминать то, что ещё недавно казалось напрочь забытым. Что ж, хоть какая-то польза от этой возни.

А потом всё это заканчивается и приходит понимание, что на сегодня всё — отстрелялся. Дальше возвращение в свой кубрик, где в общем-то уютно и нет порядком осточертевших белых тонов, как везде в медблоке. Можно валяться на кровати, можно отжиматься, можно ходить из одного в другой конец целых десять метров. Ах да, можно ещё приготовить кофе и закурить, завлаб на днях расщедрился и лично передал банку кофейного суррогата, сахар, электроплитку и две пачки второклассных сигарет 'Северная Заря'.

Кормёжка тут по распорядку, всегда доставлялась в кубрик на тележке. Кормили хорошо, наверное даже вкусно, не деликатесы конечно, но после недавних странствий, а особенно лагерной жратвы, здоровенный кусок мяса с гарниром и салатиком казался чем-то невероятным, почти сказочным. Так что, завтраки, обеды и ужины — то немногое, что хоть как-то скрашивало ежедневную обыденность, когда живёшь и не понимаешь своего статуса, кто ты здесь: пленник или всё же нет? Почему столько недоверия и в чём истинный смысл этих ежедневных процедур? Хорошо хоть кофе дали, пусть эрзац, но всё-таки. И сигареты зачем-то. Максим не курил, так эти пачки и валялись без дела.

А глубокой ночью накатывала тоска и заедала почти до самого утра. Приходили самые разные мысли, роились, расплывались. Нежный и волнующий образ Танюши оставался по прежнему размытым. Сколько тепла в душе порождал её образ! Вот бы фотокарточку её сюда… Всё думаешь, думаешь, ворочаешься с боку на бок, а сон не идёт. Слишком много было вопросов, на которые страсть как хотелось получить ответы. Что же всё-таки у него хотят выведать? Что это за чудо-техника, позволяющая копаться в чужой памяти? И как там поживает крепыш, о котором до сих пор ничего не известно? Ответов никто не даёт. Не дают и свежих газет, да и вообще никаких. Радиоприёмник тоже не положен, впрочем здесь в Пустошах от него толку ноль, даже невинных развлечений лишили — ни киношки посмотреть, ни книжку почитать. Должно быть, какой-то явный умысел в этой информационной блокаде, только ради чего?

Вот и хандрил Масканин, терзаемый сомнениями и вопросами, среди которых самым главным был один: когда же всё это кончится и прояснится, наконец, его статус?

Глава 10

Завлаб поднял бровь, вопросительно уставившись на Масканина.

— Послушайте, голубчик, — сказал он, сдерживая раздражение, — пора бы прекратить так изводить себя. Опять до утра не спали? Как вы не понимаете, этим вы только вносите помехи и нам, и себе самому.

Масканин развёл руками, мол, что поделать, если уснуть получается под утро.

— Если это повторится этой ночью, — пробурчал завлаб, — я распоряжусь прописать вам снотворное. И проконтролировать его приём…

— Тихон Сергеевич, — Масканин без разрешения уселся на стул прямо напротив завлаба, которого от 'пациента' отделяло два метра стола. Охранники никак не прореагировали, а сновавший рядом техник выразительно хмыкнул. — У меня есть некоторые соображения…

— Я вас слушаю, — оживился Тихон Сергеевич.

Масканин кивнул и, собираясь с мыслями, продолжил:

— Мне кажется… да, я не вполне уверен в этом… В общем, мне кажется мы оба допускаем некоторые ошибки в моём обследовании.

— Так-так… — завлаб поджал губы, не отводя внимательного взгляда. — Продолжайте.

— Собственно, идея моя самая что ни наесть простая. Вас ведь интересует моё прошлое до попадания в лагерь? И меня оно интересует. Уж больно хочется и мне самому вспомнить…

Завлаб кивнул, хотел что-то спросить, но передумал.

— В последние ночи, — продолжил Масканин, — я кое-что поприкидывал. Кое-что осмыслил, кое-что вспомнил, если можно так выразиться о мешанине размытых образов. Как бы это выразить… Меня тяготят прежде всего два вопроса. Первый: моя будущая жена, носящая моего ребёнка. Второй: обстоятельства моего пленения…

— Хотите сказать, именно эти воспоминания вас больше всего посещают? Вернее, пытаются пробиться из сокрытых глубин памяти.

— Так точно. Всё именно так. Но поскольку вас прежде всего интересует не моя личная жизнь, то можно заострить усилия на событиях, предшествующих пленению.

— Понимаю… — завлаб потёр свежевыбритый подбородок. — Вы не можете себя чувствовать спокойно, пока не прояснится этот вопрос. Однако… однако мне кажется, вы не договариваете. Понятно, что вы хотите с помощью ментоскопа победить амнезию. Но! Что ж вы раньше этого не желали? И отчего у вас вдруг появилась такая уверенность в успехе?

— Да не всё ли одно, Тихон Сергеевич? — грубовато ответил Масканин. — Оставьте этот вопрос мне. Я уже знаю, что делать. Не знаю только, как далеко заведёт меня в прошлое предстоящий сеанс.

Несколько секунд завлаб сидел неподвижно, обдумывая услышанное. Видно было, что ему хотелось осадить 'пациента' и поподробнее выведать что значат такие слова как: 'я уже знаю, что делать', но он не стал брать нахрапом. Исследуемый сам проявляет желание сотрудничать, а это уже сдвиг. Слишком нетипичен этот Масканин, столько сил и времени на него впустую потрачено! Что ж, решил завлаб, тут главное, что лёд тронулся, а там и запись сделаем и всё что полагается. И наконец-то не будет стыдно смотреть в глаза командору.

Глава 11 БЫЛОЕ

Невигерский фронт. Расположение 7-го егерского вольногорского полка. 26 января 153 г. э.с.

Ночь на удивление светлая. Хоть бы облачко было! Но нет, как нарочно Ириса светит без помех, словно оправдывая гордое звание ночного светила. Темнота в такую ночь не союзник, да и снег вносит свою лепту. Светло почти как днём. Одно хорошо: у противника ровно те же заботы. Однако не ему сегодня атаковать…

Озябшие пальцы с трудом удерживают горячую кружку. Чай только-только снят с походной печки. Правда не чай это вовсе, а заваренные на крутом кипятке веточки какого-то местного кустарника. По ощущению — гадость натуральная! Но где ж взять настоящий чай? Тылы вроде подтянулись, а снабженцы всё никак не доберутся чтоб жратвы подкинуть — извечная беда при наступлении. Где уж тут о чае мечтать? Но в родном полку ещё не так худо. Окопный телефон, он же солдатская молва, доносит, что в сменённой накануне 51-й дивизии считай трое суток без кормёжки сидели. У них, в 202-м полку, даже вылазки за трофеями делали. Успешные. Набрали по-тихому тушёнки и хлеба. Говорят всего одного 'налётчика' убитым потеряли и то случайно — он на мину на нейтралке наступил. А ведь чист проход должен был быть, все мины свои и чужие загодя сапёры поснимали, а вот поди ж ты! Подорвался и свистопляска началась, вмиг велгонские пулемётчики 'проснулись', а следом два блиндажа у велгонцев в передовой траншее 'осели'. Это 'налётчики' их после себя гранатами заминировали. Говорят, от злости, что мало жратвы в блиндажах нашлось. С голодухи и не так озвереешь.

Керосиновая горелка освещает лишь небольшой участок вокруг себя. В блиндаже полутьма. Но хоть тепло. У стен на прогнивших настилах вповалку дрыхнут 'жители', укутавшись в трофейные шинельки поверх родных бушлатов. Ни храпа, ни шевелений. Тихо как в склепе. И сильно накурено.

Поручик Масканин подавил желание выйти подышать свежим морозным воздухом. К чёртям собачьим этот свежий воздух. Лучше уж так, зато в тепле. Намёрзся за зиму и давно устал от холода. Без насущной необходимости наружу лезть охоты никакой.

На сложенном из патронных ящиков столе у самой горелки открытая тетрадка. Обычная школьная на сотню пролинеенных листов. Это дневник субалтерна — командира второй полуроты подпоручика Латышева. Любит Латышев в тетрадку писать. Скупо и чётко. Обычно он дневник в офицерскую сумку прячет, а нынче сон его срубил, так и уснул тут же у ящиков.

Масканин пролистал последние страницы, исписанные мелким каллиграфическим почерком, все буковки под одинаковым наклоном — читать приятно. В чтении чужого дневника не было ничего предосудительного, Латышев сам дозволил, когда Масканин заинтересовался этой его страстишкой. Поручик нашёл вчерашнее число и остановился на последних записях.

'25.01.153. 09:30

7-й ЕВП вступает в дело после восьмидневного отдыха. За эти дни корпусные интенданты сотворили чудо, в подразделениях нет недостатка в штатном вооружении и в огнеприпасах. Много нижних чинов пришло из запасных полков, в основном 'стрелянные'. Это радует. Новобранцев среди пополнения мало, их можно легко узнать по новенькому обмундированию. Однако этот метод не всегда справедлив, среди безусой молодёжи не мало ветеранов, воюющих с 52-го и даже 51-го. Кое-кто и с 50-го, таких среди 18–19 летних мало, но они есть, их легко можно выделить по наградам и добровольческим крестам. Почти все с 'Георгиями', у одного солдатские 'Славы' 3-й и 2-й степени. Звать этого егеря Епиношин Ратислав, для своих он Гунн. Этот егерь внешность имеет престранную. Совершенно седой, не смотря на юность, худощав до неприличия. И злой. Второй 'Славой' его награждал лично начальник дивизии после удержания Виляйска, когда полк дрался на Изборском выступе в ноябре.

Полк выдвигается на рубеж сосредоточения ускоренным маршем. Егеря бодрые и свежие, на марше без команды поют. Унтер-офицеры пение не пресекают, некоторые и сами подхватывают в полголоса. Ротный по обыкновению мрачен. Странно, но это считается хорошей приметой. Если же он улыбается и смотрит сквозь тебя, считается, что будет злая драка. Эти приметы я выпытал фельдфебеля роты подпрапорщика Чергинца. Подпрапорщик из сторожил полка, в чин произведён в начале месяца, на войне, как и ротный, с самого начала. Чергинец, супротив первого моего о нём впечатления как о человеке ветреном и необязательном, оказался образцовым унтером. Правая рука ротного, его старый боевой друг.

14:12

От воздушных наблюдателей пришло сообщение о бомбёрах. Рассредоточились в подлеске у придорожного хутора. Комбат послал егеря к хозяину. Хозяин-хаконец вместе с домочадцами присоединился к нам. В 14:19 послышался далёкий гул. Вскоре по звуку определил BL-78. Скорее всего модификация 'V', старые модификации 'семьдесят восьмых' у велгонцев, говорят, выбиты вчистую. Эти двухмоторники — старые знакомцы, летом моему прежнему 311-му полку дважды крепко от них досталось. Я и сам тогда едва цел остался.

Бомбёры шли девяткой. Высота: примерно полторы. Шли нарочито так. Нагло. И казалось прямо на нас. Вскоре мы в этом убедились. Да ещё как! Они и впрямь шли по наши души. Когда на бомбовозы устремились наши Ер-5, откуда-то вынырнули истребители сопровождения. Пронеслись над нами чуть ли верхушки деревьев не срезая. Егеря молодцы! без команды открыли огонь со всех стволов. Попали хоть в кого, нет, неизвестно. Cs-200A мне покамест наблюдать не доводилось, т. к. эти новые поршневые двухмоторные истребители у велгонцев появились с месяц назад. Им даже дразнилку придумать не успели. Узнал я их по профилю фюзеляжа, запомнились они мне по статье в 'Боевой Заре'(1), хорошие там фото этих новинок напечатали, да и примерные ТТХ расписали.

Два звена Ер-5 оказались связаны боем с 'двухсотками'. Бомбовозы легли на боевой на нас. В них начали палить трассерами и разрывными сразу все полковые 37-ми миллиметровки. В полку всего две зенитные батареи, все пушки 'посажены' на 'Тунны'. Первая батарея на марше шла в голове колонн, вторая в хвосте. Зенитчики молотили как бешеные. Одна из четвёрок Ер-5 прорвалась к бомбёрам и рассеяла их. Что там в небе творилось наблюдать мешали густорастущие сосны. Несколько бомб попало в лесополосу, еще несколько легли вдоль дороги. В батальонах без потерь. Близким взрывом уничтожена одна зенитка, из прислуги не осталось ни одного целого тела. На хуторе выбиты все стёкла — хозяин легко отделался. Как потом сообщил комбат, бомбардировщики ссыпали оставшуюся нагрузку куда попало и без потерь ушли. В этом суть большинства велгонких пилотов, своя шкура дороже боевого задания. У истребителей счёт два-два. Не плохо, если учесть, что наши соколы дрались в меньшинстве.

18:10

Привал. Поспорил с Вадиком Зимневым, что нас бросят на Тарну. По его виду понял, что он спорил от скуки. Его дело. Но спорил он упёрто. Условились на 20 пачек сигарет. Если проиграю пари, сожалеть не стану. У меня, как у некурящего, пайковых сигарет всегда вволю. Зимнев искал поддержки у Серёги Скатова, но тот принял мою сторону. Когда появился ротный, спросили его мнение. Но он не выказал никакого интереса, заявил только, что обязательно отобедает в лучшем ресторане Стэбинга и оставит о себе память на развалинах сената.

22:40

Восточный выступ хвойной рощи, 5-й километр юго-восточнее Тарны.

Наша дивизия меняет на позициях 51-ю стрелковую. 3-я бригада покамест во втором эшелоне, наша 4-я занимает траншеи. 8-й полк слева, их соседи — мотострелки из 10-й танковой дивизии. От сторожил знаю, что 10-я уже года полтора взаимодействует с нашей, не смотря на то что армейского подчинения. В самую первую весну тоже дралась рядом. Такая вот фронтовая судьба. В штабе слышал, что мотострелков будут менять ночью. Наш полк на стыке корпусов. Это скверно. Генералы, что наши, что велгонские, всегда норовят ударить в стык…

23:30

Руки до сих пор дрожат, вымотался…

Противник провёл десятиминутную артподготовку. Затем атаковал траншеи полка силами до двух батальонов с поддержкой 'Преторов'. Два БМП подожгли полковые трёхдюймовки, остальные скрылись используя сумерки, да ещё и дымовую завесу поставили. Следом отошла рассеянная пехота. Ротный потом сказал, что нас прощупывали. Я думаю также. Силы выявляли. Знали бы, что у нас только в первой траншее два полнокровных батальона, не атаковали бы так.

26.01.153.

0:47

Полк получил задачу занять посёлок Сорма, превращённый велгонцами в опорный пункт обороны. Четверть часа бригадная и полковая артиллерия молотит по переднему краю велгонцев. Сапёры успели проделать проходы в минных заграждениях.

Дальше помню смутно…

2:13

Батальон обошёл Сорму и закрепился.

Противник полностью выбит из Сормы, 3-й и 2-й батальоны 'поделили' посёлок, 1-й где-то справа, 5-й встал за нами в резерве. Мы же приводим в порядок разбитые окопы и траншеи.

Противник удерживает подступы к Тарне, ведёт беспокоящий миномётный огонь из района северо-западной оконечности города.

8-полк окопался слева. На его участке работали гаубицы, комбат сообщил: соседи с ходу умудрились взять четыре ДОТа. 3-я бригада выдвинулась из полосы 8-го полка. 5-й полк атаковал высоту 102.7 и занял первые траншеи. Перед 3-й бригадой ещё две высоты 98.2 и 100.3. Серьёзных фортификаций велгонцы соорудить не успели. Слишком на УРы надеялись. По высотам сейчас долбят дивизионные шестидюймовки. Грохот такой, что кажется и у нас в блиндаже трясёт'.

Масканин отложил тетрадь, отставил допитую кружку и, запустив пятерню в отросший чуб, задумался. Такая незамысловатая фиксация последних дней невольно поспособствовала размышлениям о наступлении. К началу января фронт стремительно подошёл к старым хаконским укрепрайонам. УРы ещё до войны представляли собой серьёзное препятствие для продвижения в центральные провинции Хаконы. А за последние месяцы, в виду резкой смены обстановки после ряда поражений у Невигера и Белоградья, УРы всё более стали играть заметную роль в планах велгонского и хаконского генералитета. В одном только предполье велгонцы и их хаконские сателлиты держали до десяти пехотных дивизий, наставили сотни тысяч мин и настроили сотни замаскированных артиллерийско-пулемётных ДОТов всех классов. Правда, как оказалось, треть ДОТов всё же не успели достроить, но это уже не имело серьёзного влияния на оборону. Сами же УРы считались непреступными, войск в них скопилось не меряно, плюс к этому командующий группой армий 'Восточная Хакона' маршал Лерман создал подвижные бронетанковые группы и помимо артиллерии ПУЛАДов(2) нагнал полки и бригады особой мощности. Это те, что с калибром по 256 — 280-мм и повыше. Вдобавок на Лермана работал аж целый 8-й воздушный флот. По всем выкладкам штурмовать укрепрайоны — дело с весьма сомнительным результатом. Но штурмовать пришлось. Позиционным сидением велгонскую гадину не раздавишь, это понимали все от рядового до Главковерха. Комфронт генерал-фельдмаршал Блок усилил 8-ю армию Леснянского на время изъятыми из 10-й армии резервами: полнокровным 42-м армейским корпусом и отдельными артбригадами. Выделил из своей заначки 5-й танковый корпус Трикутного и 13-й кавкорпус Беловодова, отдельные 10-ю танковую и 30-ю драгунскую дивизии и все фронтовые артполки 305-мм гаубиц ДБ-20. Также комфронт заполучил артдивизию РГК и 4-ю воздушную армию в своё полное распоряжение. Вдобавок подсуетился генштаб, с Аю-Северского и Южного фронтов перебросили несколько штурмовых и бомбардировочных авиаполков, из под Светлоярска прибыл свежесформированный полк реактивных Ер-22 и полк 'Пересветов' из ДБА. Главковерх даже на полдюжины эскадрилий новейший штурмовых вертолётов расщедрился. 'Скальпели', они же вертушки Ю-2М, были и остаются на вес золота, в массовое производство винтокрылые машины так до сих пор и не запустили. Это если сравнивать с поршневыми истребителями. Тот же Новооренбургский завод в месяц по сотне Л-3 клепает, а вот новый завод, расположенный где-то в Алексеевской губернии едва полтора десятка 'Скальпелей' пока что делает.

Почти три недели 8-я армия прорывала УРы. Основной удар наносил 21-й корпус Ордынцева, вспомогательные 39-й Бессонова и 24-й генерала, фамилия которого не сообщалась ни в одной газете или по радио. Командарм Леснянский создал плотность артиллерии по 200–260 стволов на километр, в усмерть замордовал соколов 4-й воздушной армии и опустошил все фронтовые запасы средств разминирования. Корпус Ордынцева сильно поредел, в 61-й и 63-й дивизиях по полсостава осталось, в 101-й вообще треть, а 21-ю артбригаду надо было переформировывать с нуля после артиллерийских дуэлей и упорных бомбардировок. Несколько лучше обстояло с 39-м и 24-м корпусами. А 10-я армия наносила вспомогательные удары на своём направлении и увязла во встречных боях. Однако фронтовые и армейские резервы Леснянский бросать на УРы не спешил. Вместо лобового штурма он перебросил их, кроме приданного 42-го корпуса, на левый фас и сосредоточил у бранденского лесного массива. Основную роль в задуманном сыграл 1-й ударный корпус Латышева. А 'дебют' разыграла 2-я егерская вольногорская дивизия. 2-я ЕВД прошла сквозь леса, снося редкие заслоны противника, умудрившись протащить через буреломы всю свою артиллерию и имущество. Только три шестидюймовых гаубицы в болотах утонули и четыре гусеничных тягача. Небольшая, по сути, цена за возможность нанести внезапный удар во фланг по войскам прикрытия УРа.

Внезапность получилась по полному разряду, бранденский лес противник не рассматривал как опасное направление, за ним кроме тыловых хозяйств никаких заслонов не оказалось. Считалось, что преодолеть дремучие чащобы, сплошь испещрённые болотами, невозможно. Но егеря сделали невозможное. Прошли насквозь и артиллерию протащили. Нельзя сказать, что войсковая разведка велгонцев в этот момент благополучно щёлкала клювом, были уничтожены две разведдиверсионные группы. Но всё же их было только две и предупредить они не смогли. Без потерь не обошлось, не смотря на численное превосходство — диверсанты в лесу себя чувствовали не хуже егерей. Но как бы там ни было, велгонские большезвёздные начальники во главе с прославленным Лерманом недооценили бранденский лес как возможное направление удара, за что и поплатились. Поддержанная с воздуха штурмовиками и резвыми пикировщиками, 2-я ЕВД нанесла внезапный удар во фланг велгонским частям, рассеяла полк хаконской пехоты, навела панику и пробила проход между бранденким массивом и УРом. В проход тут же рванула 30-я драгунская дивизия и начала громить дивизионные тылы врага. За драгунами пошла 10-я танковая дивизия, за ней, расширяя прорыв, втянулись остальные соединения корпуса Латышева. Ударники Латышева, танкисты и мотострелки из десятой вышли в тыл укрепрайнов. А в открывшуюся брешь уже входили 13-й кавкорпус Беловодова, имевший задачу похозяйничать в войсковом тылу противника, и 5-й танковый корпус Трикутного. 5-й танковый, имевший собственное сильное зенитное прикрытие, с воздуха прикрывал истребительный полк пятиэскадрильинного состава. Имея задачу выйти в оперативный тыл группировки Лермана, корпус Трикутного обходить укрепрайоны не стал, он двинулся в направлении Тарны, сметая всё на пути. Ночью за УРы была выброшена парашютно-гренадёрская дивизия, захватившая узловую железнодорожную станцию в городке Гох, несколько важных мостов, необходимых подходящим частям Трикутного, да разгромившая штаб 51-го армейского корпуса велгонцев и перекрывшая рокады. На следующий день фронт прорвали танкисты 10-й армии и также устремились по расходящимся направлениям в тыл УРам.

Положение первого эшелона группы 'Восточной Хаконы' с каждым днём стало приобретать характер оперативного мешка. Маршал Лерман ещё пытался выправить положение, из глубины спешно стягивались резервы. Но 13-й кавкорпус и танкисты Трикутного вносили хаос в расчёты лермановского штаба. Когда же ударил придержанный командармом Леснянским до поры 42-й корпус, велгонцы начали отходить от укрепрайнов не редко бросая оставшееся без тяги тяжёлое артвооружение. В небе с новой силой завертелась мясорубка, на помощь 8-му воздушному флоту из Велгона были переброшены две гвардейские авиаэскадры. На земле, тем временем, в окружение попали шесть хаконских и две велгонские дивизии. Их избиваемые с воздуха и с земли остатки до сих пытаются прорваться на запад. Однако значительная часть сил 'Восточной Хаконы' маршалу Лерману вывести из мешка удалось. Часть потрёпанных корпусов отошли в направлении Тарны, главные же силы были оттеснены в антольские степи.

Масканин закрыл тетрадку, подумывая не заварить ли ещё 'чайку', но пить гольный кипяток с непонятным привкусом расхотелось. Он засунул тетрадку в сумку подпоручику и задержал на нём взгляд.

Латышев спал тут же у самого стола, его торчащую из-под бушлата белобрысую макушку ни с чьей не перепутать. Интересно, для чего он это записывает? Впрочем, не важно. Странно конечно, но Масканина несколько тяготило присутствие подпоручика. Признаваясь себе в этом, Максим не переставал удивляться своему чувству. И дело не в человеческих качествах подпоручика, да и офицер он толковый. Тут другое. Латышев был сыном известного и любимого в войсках генерала. В полк он прибыл десятого числа на кануне нового года(3). Из-за боёв назначение проходило впопыхах, Латышев заявился в расположение как снег на голову. Так у Масканина появился новый субалтерн(4). Это потом уже у комбата Максим поинтересовался о его родстве с начальником корпуса. Догадки оказались верны, подпоручик был младшим сыном прославленного генерала. Как известно, остальные сыновья тоже офицеры. Старший был танковым капитаном, погиб в самом начале войны. Средние: оба в бомбардировочной авиации, а младший вот по стопам отца пошёл — в пехоту. Генерал от инфантерии Латышев на фронте личность легендарная. Начинал войну генерал-лейтенантом, начальником 17-й стрелковой дивизии, теперь эта дивизия официально именуется 'стальной'. Генерала уважают и любят. Уважают за умелое управление, даже поговорка появилась: 'где Латышев там успех'. И в Главном Командовании его ценят. Любят же за то что солдатские жизни бережёт. Вот и сформированным в конце осени ударным корпусом его назначили командовать. Корпус формировали по довоенным штатам: дивизии бригадного состава и усиленные артиллерийские подразделения. 2-я егерская вольногорская дивизия была включена в состав корпуса… Позже комбат Масканину намекнул, мол, присмотреть бы не мешало за подпоручиком. Присмотришь тут, ага! Воюет молодой Латышев умело, вот уже до командира полуроты дорос, хотя одного с Вадиком Зимневым выпуска. Зимнев до сих пор прапорщиком ходит. Остальные прапоры вообще декабрьского выпуска после полугодичной офицерской школы. Так что далеко должно быть пойдёт Латышев-младший, если не погибнет. Пулям в атаках не кланяется, все намёки мимо ушей пропускает. Эх… Ну что тут скажешь, угораздило его в 16-ю роту попасть. На голову Масканину.

Мало помалу сон начал одолевать. Максим ужался поплотней в бушлате, положил на стол перед собой вольногорку(5), подсунув под неё руки, и уткнулся в неё головой.

…Кто-то упорно тряс его за плечо. Масканин прокинулся, глянул первым делом на часы. 5:32. Подавив раздражение, он оглядел незнакомого егеря. Здоровенный широколицый бородач, поверх бушлата полинявший белый маскхалат, вольногорка белая, за плечом на ремне ППК(6). Вестовой, понятное дело, причём из разведвзвода. Маскхалаты в полку только у разведчиков. Странно. С каких это пор разведчиков вестовыми гоняют? Видать у комбата никого под рукой не нашлось, вот и попросил не в службу, а в дружбу? Загадка однако.

— Господин поручик, — громким шёпотом обратился егерь, козыряя, — вас комбат на КП вызывает.

Масканин кивнул, жестом отпустил вестового и протёр глаза. В блиндаже по прежнему тихо, 'жильцы' вповалку блуждают в сонном царстве. Он прошёл к чану с растопленным снегом, умылся и вытерся шапкой. О такой роскоши как полотенце мечтать не приходилось. Критически оглядел себя в крупном осколке зеркала, прилаженном на брёвнах над чаном, и скривился. Глаза красные, а на лбу посреди бровей…

— А во лбу звезда горит, — прошептал он, разглядывая чёткий овальный отпечаток от кокарды.

____________________

(1) 'Боевая Заря' — еженедельная газета Невигерского фронта.

(2) ПУЛАД — пулемётно-артиллерийская дивизия. Соединение специально предназначенное для обороны и несения гарнизонной службы в укрепрайоне.

(3) В Новороссии новолетие отмечается с 11 на 12 января в день зимнего солнцестояния.

(4) Субалтерн. Субалтерн-офицер: старший офицер роты, эскадрона, батареи. Обычно командует полуротой, полуэскадроном, в артиллерии — СОБ, старший офицер батареи.

(5) Вольногорка — каракулевая шапка особого покроя. Помимо шевронов, отличительная часть экипировки вольногорских частей. Как правило чёрного цвета.

(6) ППК — 9-мм пистолет-пулемёт системы Катлая. Стоит на вооружении кавалерийских, жандармских, мотострелковых и гренадёрских частей, армейских разведподразделений.

____________________

— Чего ждём, господа? — пробурчал недовольно командир 15-й роты поручик Дуля, растирая опухшее ото сна лицо.

Вызванные ротные собрались погреться в соседней с батальонным КП землянке. Пахло сыростью. 'Летучая мышь' давала мало света, дожигая остатки керосина. Естественно все прибыли вовремя. Но комбат пока что не спешил приглашать в свой блиндаж. Сидели у походной печки кружком, держа руки впритык у чугунного корпуса. Хмурые, не выспавшиеся, озябшие.

— Дед со свитой нагрянул, — просветил ротный-13 штабс-капитан Бембетьев. — Полночи в пятом бате гостили, теперь вот к нам пожаловали.

Новость была воспринята спокойно. Да и не новость это была, скорее констатация. Дед, как между собой называли командира полка, имел правильную привычку часто наведываться на позиции передовых рот.

— Что-то будет… — вновь пробурчал ротный-15. — Нутром чую…

— Известно что… — Масканин многозначительно хмыкнул. — Наступление.

— Отчего тогда субалтернов не вызвали? И Танфиева?

— Рома здесь, — пожал плечами Масканин. — Я его по пути встретил. Говорит, на батарею шесть БК выдали… У сапёров он. Чаёвничает.

— И я к ним заглядывал, — заговорчески произнёс ротный-14 подпоручик Поморский, самый молодой ротный в полку, принявший роту полмесяца назад. Он был уже пятым командиром 14-й роты с ноября. — У сапёров спецы из двадцатого полка прохлаждаются. Их начальство вместе с Дедом заявилось.

— Вот те раз… — подивился Масканин.

У Бембетьева и Дули была та же реакция. 20-й мотострелковый полк входил в 10-ю танковую дивизию, отведённую накануне в тыл на доукомплектование. Выходит, ложный манёвр. Никуда её не отвели.

— То-то я и смотрю, — произнёс Бембетьев, — НР как заводной всю ночь у нас топчется…

— Это да, — согласился ротный-15, закуривая. — Он у меня в траншее без малого два часа проторчал.

НР — начальник разведки полка капитан Милевич был по обыкновению не уловим. Обычно его днём с огнём не сыщешь. Однако за эту ночь он порядком примелькался в расположении батальона.

— Шесть двенадцать, господа, — оповестил Бембетьев, глянув на часы. — Нас, поди, уже в дезертиры записали…

— Шуточки у тебя, Олег, — ухмыльнулся Масканин.

Начальства у КП набралось изрядно. Первым появился Дед — полковник Аршеневский. Сразу за ним полковник Скоблин, командир 20-го мотострелкового полка. Затем показались чины поменьше: начарт майор Померанцев, какой-то подполковник из управления бригады, которого Масканин только раз в свите начбрига видел, НР капитан Милевич. Последним вышел старый собутыльник по госпиталю подполковник Полудуб. Правда тогда он был майором и командовал батальоном, теперь же вырос до начштаба 20-го МСП.

— Рад встрече, Макс, — улыбнулся Полудуб, задержавшись у входа. — Надо же как боевая судьба нас сводит.

— А я-то как рад… — тоже улыбнулся Масканин.

— О! — заметил Полудуб Бембетьева, появившегося за спиной Масканина из сумрака. — И ты, Олег, здесь. Ну! угощайтесь, господа.

Он вытащил из кармана бушлата тонкую папиросную коробку из лакированного дерева. Дорогие папиросы, арагонские, несомненно контрабандные. Масканин как не курящий интереса не проявил, а Бембетьев взял с охотой.

— И вы, господа, угощайтесь, — расщедрился подполковник, протягивая коробку подошедшим Дуле и Поморскому. — Настоящие герцогские папиросы. У интендантов вымутил.

— Благодарствуйте, — сказал за всех ротный-15.

— Снова взаимодействуем? — поинтересовался Бембетьев.

— Как уж повелось, — сверкнул зубами Полудуб и затянулся. — Тарну будем вместе брать.

***

Несмелая позёмка закручивала вихри. Вокруг белым бело. Где-то впереди без перерыва лютовала артиллерийская канонада. Небо затянуто свинцовой пеленой, которая вовсе не помеха авиации. Сейчас небо не надолго отдыхает от ярости сгораемых в огне и ненависти воздушных машин. Небо не хранит следов воздушных схваток, поверженных воинов принимает земля. По обе стороны от дороги, словно кто-то огромный разметил транспортиром места падения, на одинаковом удалении догорают фюзеляжи истребителей. Слева израненный И-25, последняя модификация знаменитого 'Иванова' И-23, которого в войсках звали по фамилии главного конструктора Иванова. Справа от дороги велгонский 'Сабр'. Это только кажется, что воздушный бой идёт прямо над тобой, на самом деле он может охватывать десятки километров. Потому-то почти и не было сейчас у дороги и в окрестных полях сбитых велгонских штурмовиков и истребителей. И почти не было поверженных русских соколов.

Батальонные колонны растянулись. 7-й егерский вольногорский полк форсированным маршем огибал Тарну. Батальоны только раз ввязались в бой, нарвавшись на дезориентированную крупную группу велгонцев. За четверть часа большинство заплутавших велгонцев осталась в заснеженном поле, кто уцелел, скрылся в ближайшем подлеске. В предместьях города уже давно шёл бой. 2-я егерская вольногорская дивизия начала штурм с ходу. 7-й полк получил задачу ударить по гарнизону с тыла.

Эшелонированной противотанковой обороны под Тарной не оказалось. Как не оказалось и единой системы оборонительных рубежей, исключая промежуточные тактические позиции. Велгонцы просто не успели всё это создать вследствие быстрого в последние недели темпа продвижения войск 8-й армии. Это фронтовой разведке удалось окончательно установить минувшей ночью на кануне штурма Тарнской оборонительной полосы. Поэтому отводившаяся во второй эшелон 10-я танковая дивизия повернула обратно. Ровно в 8.00 после часовой артподготовки её полки взломали передовую оборону противника и устремились вперёд, громя разрозненные резервы и коммуникации велгонцев, обтекая очаги сопротивления и не ввязываясь в бой за узлы обороны. Главное было сохранить темп. 1-й ударный корпус генерала Латышева шёл следом, его задача состояла в уничтожении узлов обороны и занятии территории.

За последнюю неделю корпус Латышева почти не встречал хаконских правительственных войск. На Невигерском фронте хаконцев теперь почти не было. После наступления 8-й и 10-й русских армий в ноябре-декабре, а особенно после прорыва УРов, им теперь противостояли велгонские соединения, в основном свежесформированные, но были и кадровые, даже именные, переброшенные с других фронтов. Именными в Велгонской Народной Армии называли новую гвардию — те части, что прославились на полях сражений и получили почётные наименования. Это был достойный враг. Упорный, умелый и, как не типично для ВНА в целом, знакомый с понятием чести. Видимо, остался в этих частях дух старой велгонской армии.

Ветер почти затих.

Воздух резко вспороло характерное для восьмидюймового гостинца урчание на излёте.

— Ложи-и-ись!!!

Тяжёлый снаряд ухнул у самой дороги. Чёрные комья земли взметнулись ввысь вперемешку со снежной взвесью. Шальняк.

— Рас-средоточиться!

Рота встаёт и 'разбредается'. Егеря по пояс в снегу. Все ждут, вдруг не шальняк, а пристрелка? Слава Богам никого не зацепило.

— В походную колонну! — скомандовал спустя пять минут Масканин.

Рядом с уцелевшим амбаром, метрах в семидесяти от полуразрушенной мельницы, урчит мотором десятитонный ВАК 621. Правый борт грузовика открыт, с краю гудят старые трудяги компрессоры, от которых тянутся гибкие шланги к ранцевым баллонам. Огнемётчики сапёрно-штурмовой роты суетливо копошатся вокруг, сцепляя в ранцах уже наполненные сжатым воздухом баллоны. За компрессорами на грузовике стоят новенькие бочки с огнесмесью на основе дизтоплива. Скоро очередь дойдёт и до них.

Штаб-майор Негрескул нервно сминает пустую сигаретную пачку. Он о чём-то в полголоса говорит с начартом полка майором Померанцевым и начштабом батальона капитаном Егоровым. Ветра здесь в закутке у сгоревшей мельницы нет, но комбат по привычке проверяет плотно ли сидит шарф на застуженной шее. Докурил и выбросил окурок, а о пачке забыл. Так и зажата она в покрасневшем от мороза кулаке. Негрескул окидывает ротных и субалтернов придирчивым взглядом стальных глаз. Его взгляд встречают невозмутимо. Не впервой ведь.

— Господа офицеры, приготовить карты, — командует Негрескул простуженным голосом.

Офицеры расселись кто на битом кирпиче, кто на тронутых огнём брёвнах. Зашуршали извлекаемые из командирских сумок карты города, выданные утром перед наступлением. Карты скопированы из трофейных хаконских, масштаб 1:10000, датированные ноябрём прошлого года. Можно сказать совсем свежие. Только вот не переведённые на русский. Ну да ничего.

Отдельно от пехотных офицеров разместились артиллерийские и сапёрные. Особняком от них расположились командир батальонного взвода связи младший воентехник 2-го разряда Яблоков и его закадычный друг командир батальонного сапёрного взвода подпоручик Стрычков. Эти двое всегда вместе, с тех пор как пришли в полк летом после выпуска. Остальные сапёры были из СШР, выделенной Негрескулу из отдельного сапёрно-штурмового батальона дивизии. Командовал СШР штабс-капитан Погуляй. Примечательная личность этот штабс-капитан. Лицо обожжено, из-под бушлата мелькает характерного плетения серебряная цепь 'Креста Чести', который по статуту носится только на шее. Редкий орден. А что там ещё у него под бушлатом скрыто, Бог весть. Артиллеристы же сидели вперемешку: 'свои' из полкового дивизиона и приданные из бригады и даже дивизии. Тут к бабке не ходи, если на постановке задач присутствует столько этого брата, значит будут создаваться штурмовые группы. Сапёры сидят невозмутимые, разложили карты на коленках и ждут указаний комбата-4. Боги войны выглядят мрачновато. Понять их можно, их подразделения будут раздёрганы на отдельные взводы и даже на отдельные орудия до конца штурма. Однако тёмная печать коснулась не всех артиллеристов, офицеры из 801-го зенитно-артиллерийского полка, входившего в состав дивизии, были словно наэлектризованы. Дивизионы 801-го полка имеют четырёхбатарейный состав, два из них в штабе дивизии выделили на усиление 7-го ЕВП. Полковник Аршеневский и начарт Померанцев придали их для формирования штурмовых отрядов 3-го и 4-го батальонов. Здесь присутствовали командиры батарей и командир 2-го дивизиона и его начштаб.

— Диспозиция на данный момент, господа, — прохрипел комбат и прокашлялся. — Обороняющий Тарну гарнизон противника продолжает оказывать упорное сопротивление. Город обороняют остатки разбитых 602-го и 1436-го пехотных полков, мотопехотная бригада 'Оракс', отдельный усиленный батальон ВВ и приданные гарнизону самоходные дивизионы. Северо-восточнее Тарны обороняется 60-я отдельная пехотная бригада противника. Кроме того, велгонская авиация всеми силами старается прикрыть гарнизон с воздуха. Части 51-й стрелковой дивизии заняли южную и юго-восточную окраины Тарны и блокировали подступы к городу с северо-восточной стороны. Восьмой полк нашей дивизии ведёт бои на юго-западных подступах. Наш полк получил задачу выбить противника из товарной станции и овладеть северной и северо-западной окраиной города… Южнее восьмого полка действуют соседи из 55-й дивизии, расширяя брешь, проделанную 10-й танковой…

Последние слова комбат произнёс совсем охрипшим голосом. Он кашлянул в кулак, переглянулся с начартом и продолжил:

— Ближайшая задача нашего батальона: прорваться ко второму батальону капитана Котельникова, закрепившемуся на товарной станции. Наша главная задача на сегодня: овладеть товарной и удерживать её, лишив тем самым противника возможности прорыва из города на этом направлении. В настоящий момент второй батальон отрезан от основных сил полка и держит круговую оборону. Товарная станция расположена в глубине западной окраины Тарны. Прорываться будем ротными штурмовыми отрядами согласно отработанным схемам… — Негрескул сделал трёхсекундную паузу, обводя взглядом офицеров батальона. — Ротные штурмовые отряды формируются по следующей схеме: передовые атакующие группы, группа закрепления, огневая группа и группа резерва…

Негрескул вновь переглянулся с начартом и кивнул, уступая по договорённости ему слово.

— Господа офицеры, — обратился Померанцев, — для обеспечения боевых задач штурмующих батальонов в наших интересах задействуется двести сороковой артполк. Арткорректировщики из него прибудут перед выдвижением батальонов на рубежи атаки.

Майор подождал пока затихнут переглядывания. Шепотков и иной озвученной реакции не последовало. Сообщение встретили со сдержанным восторгом, как и положено военным людям. А восторгаться или по крайней мере тихо радоваться собравшимся было от чего. 240-й артполк, входивший в состав 2-й ЕВД, это немалая сила. После переформирования полк имеет усиленные восьмиорудийные батареи, всего по штату: 72 гаубицы АД-32 шестидюймового калибра, на данный момент — 67, три в болоте утоплены, ещё две в недавних боях разбиты. 240-й будет всеми своими силами поддерживать штурмующие батальоны 7-го полка. Примечательно то, что в последние месяцы плотное взаимодействие с артиллерией в плане прикрытия атакующих батальонов всё более и более усиливалось. Да и росло количество артиллерии в войсках.

— Для насыщения огневыми средствами ротных штурмовых отрядов четвертому батальону приданы вторая и третья батареи оптана(1) капитана Рогачова, — продолжил начарт. Названный им капитан поднялся. Кивок, щелчок каблуков, смазанный деревянным настилом и грязным, утоптанным снегом. — …И вторая батарея триста десятого одана(2) штабс-капитана Витича…

Щелчок у штабс-капитана получился чётче, снега на полу под ним почти не было.

— Из полкового дивизиона(3) мною в ваш батальон выделена третья батарея поручика Седмицина…

Поднявшийся поручик выглядел настоящим щёголем. Закрученные кончики усов, не новенький уже, но не полинявший бушлат без единого пятнышка, задвинутая на затылок вольногорка, сшитая явно на заказ и даже сапоги очищены от грязи и снега.

— Из полосы действия восьмого полка к нам перебрасывается также миномётный дивизион(4). Командир БУАР(5), — начарт кивнул вставшему офицеру, — поручик Сонных здесь во главе батареи… Подход дивизиона ожидается к шестнадцати нолю… Теперь, господа, о зенитном прикрытии, — Померанцев перевёл взгляд на группу зенитчиков. — Полковые зенитные батареи задействованы на позициях развёртывающегося двести сорокового артполка. Для прикрытия с воздуха батальонов, а также для усиления огневой мощи ротных штурмовых отрядов, вашему батальону придан дивизион восемьсот первого зенитного полка майора Майорова…

Комдив приподнялся с улыбкой, он до сих пор не привык к каламбуру с собственной фамилией и званием. Начарт тоже не сдержал улыбки.

— Ну вот и познакомились, господа, — подвёл черту Померанцев, — насколько это возможно… Вам, Фёдр Фёдорович, слово.

Негрескул поднялся с привычным уже покашливанием. Оглядел офицеров и начал вдруг осипшим голосом:

— Итак господа офицеры… В каждом РШО создаются три атакующие группы из взводов первой полуроты. Первый взвод — первая группа, второй — вторая, третий соответственно. По распоряжению командира полка атакующие группы будут снабжены дополнительными ручными пулемётами по одному на отделение. В каждую группу войдёт отделение сапёров и группа огнемётчиков из сапёрно-штурмовой роты штабс-капитана Погуляя…

Штабс-капитан поднялся, кивнул и опустился обратно на вывороченное бревно.

— Группа закрепления формируется из четвёртого взвода второй полуроты и первой ПРОГ(6). А также двух трёхдюймовых орудий.

— Огневая группа формируется из двух стадвадцатидвухмиллиметровок, четырёх противотанковых орудий и пятого взвода егерей.

— Группа резерва формируется из второй ПРОГ, шестого взвода егерей и зенитной батареи… На время штурма командовать РШО четырнадцатой роты назначаю капитана Егорова… Надеюсь поручик, — обратился комбат к ротному-14 подпоручику Поморскому, 'повысив' его в обращении, как это принято в войсках, до поручика, — надеюсь, вы поймёте меня правильно.

Поморский и бровью не повёл. Естественно он вскочил, щёлкнул каблуками с кивком головы, но этим и ограничился. Он прекрасно понимал, что получил назначение на роту, будучи свежепроизведённым подпоручиком, только в виду нехватки опытных офицеров. И ерепениться, что его ротой при штурме будет фактически командовать энша батальона не собирался.

— Западная окраина Тарны, — продолжил Негрескул, — имеет преимущественно каменные застройки, которые велгонцы заблаговременно приспособили для обороны. В домах установлены станковые пулемёты, амбразуры устроены в окнах или непосредственно в стенах. Во дворах во множестве отрыты окопы, в том числе полного профиля. И стрелковые ячейки. Подвалы используются как убежища и блиндажи для огневых точек… Во время продвижения особое внимание уделить чердакам. Помимо снайперов, чердаки заняты автоматчиками и огнемётчиками, а также авианаводчиками и артиллерийскими наблюдателями. Не меньшее внимание уделять выявлению командно-наблюдательных пунктов…

Негрескул натужно закашлялся, да так, что казалось его грудь вот-вот треснет. Бронхит. Эх, не вовремя этот бронхит. Прокашлявшись и проплевавшись, комбат продолжил как ни в чём не бывало:

— Действовать, господа, будем совместно с пятым и третьим батальонами. Левофланговый третий батальон будет продвигаться параллельно с нами, имея задачу занять Кронбергплац и закрепиться на нём. Пятый батальон будет прорываться к товарной справа от нас… Господа ротные командиры, приказываю:

— Тринадцатой роте штабс-капитана Бембетьева. Рубеж атаки: кварталы Апфельпроспект. При выходе на рубеж, установить визуальную связь с подразделениями третьего батальона.

— Четырнадцатой роте подпоручика Поморского… — комбат переглянулся с начштабом и поправился: — …капитана Егорова… Рубеж атаки: кварталы Веймарпроспект.

— Пятнадцатой роте поручика Дули. Рубеж атаки: кварталы Хёнгенпроспект.

— Шестнадцатой роте поручика Масканина. Рубеж атаки: кварталы Фирзенпроспект.

— Миномётной батарее поручика Танфиева. Вести артиллерийское сопровождение продвигающихся штурмовых групп. Огонь по противнику вести массированно, не раздёргивать огневую мощь батареи повзводно или по отдельным миномётам.

Комбат вскинул руку и глянул на часы.

— Сверим время, господа. Четырнадцать ноль семь… Выдвижение с исходных в четырнадцать тридцать. Время занятия рубежей атаки: четырнадцать пятьдесят, плюс-минус пять минут. Атака по радиосигналу. Ну, с Богом!..

____________________

(1) оптан — разговорный вариант аббревиатуры ОПТДн. Отдельный противотанковый дивизион. В состав 2-й ЕВД входит ОПТДн 100-мм пушек 2А-10.

(2) одан — разговорный вариант от ОДн. Отдельный дивизион. ОДн, имеет на вооружении 122-мм пушки-гаубицы АД-25. Входит в состав 4-й ЕВБр в составе 2-й ЕВД.

(3) В состав всех стрелковых, егерских, штурмгренадёрских полков русской армии входят отдельные дивизионы трёхдюймовых или 100-мм полевых пушек. В 7-й ЕВП входит дивизион 76,2-мм пушек А-40УС.

(4) миномётный дивизион. В артиллерию 4-й ЕВБр входит ОМДн, имеющий на вооружении тяжёлые 152-мм миномёты ОМ-5М.

(5) БУАР — батарея управления и артиллерийской разведки.

(6) ПРОГ — полуротная огневая группа. Входит в состав полуроты. По штату имеет: 1) расчёт тяжёлой снайперской 12,7-мм винтовки СКВ 'Унгурка'; 2) 2–3 снайпера с 7,62-мм винтовкой СМ; 3) 2 расчёта крупнокалиберного 12,7-мм пулемёта КПВО; 4) 2 расчёта станкового 9-мм пулемёта ПВС; 5) 5 82-мм миномётов ММТ-14.

____________________

Для временного НП Масканин выбрал скат одного из холмов, на вершину соваться не стал, она наверняка пристреляна. В шестикратный бинокль предместья и окраины Тарны просматривались превосходно. Была у него мысль стереотрубу у артиллеристов одолжить, но поручик выкинул её из головы, у пушкарей и так забот хватает. Невооружённым глазом город выглядел мрачным, в оптику детали ещё более усиливали впечатление. Заснеженные крыши и дворики, следы запустения и разрушения, марево пожаров, расползающееся из южной и юго-восточной стороны.

В общей канонаде сильнее всех слышатся голоса орудий 240-го артполка. Выстрелы десятков пушек-гаубиц доносятся гулким раскатистым эхом, чаще всего слитным эхом, но иногда и одиночным выстрелом, когда в общей какофонии звучат пристрелочные при переносе огня по новой цели. На западный и северо-западный районы Тарны каждую минуту сыпятся сотни 152-мм снарядов. Расчёты АД-32 ежеминутно могут производить по два, а то и по три выстрела. Артподготовка продолжается уже двадцать минут.

Масканин в сотый раз бросил взгляд на часы, рассматривая потёртый стальной корпус и поцарапанное стекло. Секундная стрелка всё также не торопливо ползёт по циферблату, минутная словно прилипла к цифре 'три'. Время 15:15. Штурмовые отряды давно заняли рубежи, но сигнала всё нет. И хорошо, что нет. Пускай бог войны подольше поработает.

Позиции противника начинаются метрах в ста от первых домов. Окопы, проволочные заграждения, надолбы и противотанковые ежи, сваренные из рельсов. Командующий гарнизоном видимо опасался танков. Да только все эти ежи ни к чему, танковой атаки велгонцы не дождутся. 10-я танковая дивизия вышла в войсковой тыл противника. Так что не сбылись слова подполковника Полудуба о совместном штурме Тарны. И замечательно. Танки в городе — это или глупость командиров или отчаянная ситуация.

Артполк продолжает бить по домам. Фугасные снаряды пробивают заснеженные крыши двух- и трёхэтажек и рвутся внутри, проламывают кирпичные стены, сносят деревья на улочках и во дворах, разрушают окопы. Как всегда кажется, что после такого огня ничего живого не останется. Но это не так. Ещё как останется.

В небе как-то внезапно начался воздушный бой. Десяток тяжёлых велгонских штурмовиков StH-52, несущих свыше 1700 кг боевой нагрузки, стремится подавить артполк. Их прикрывают две четвёрки вёртких 'Сабров'. Навстречу штурмовикам воздух расчерчивают трассеры зениток. Из-за неповоротливости, появившиеся на фронте прошлой осенью StH-52 в русской армии прозвали 'Увальнями'. Плохая манёвренность — плата за сильное бронирование. Последняя модификация 'ВЕ' не слишком улучшила этот недостаток. Штурмовики успевают сделать только один заход. Два 'Увальня' напарываются на огненные трассеры, броня не спасает от прямых попаданий 37-мм снарядов. Объятые племенем 'Увальни' врезаются в землю и тают в огненных цветках. Остальные штурмовики пускают сразу все 90-мм эрэсы. Дымные чёрные полосы протягиваются к земле и расцветают огненными всполохами. Через минуту 'Увальни' бросают по несколько бомб на позиции гаубиц, лупят из носовых 20-мм пушек и расположенных в плоскостях пулемётов. Выдержки хватило не всем велгонским пилотам, три 'Увальня' отклонились от боевого курса, боясь нарваться на заградительный огонь зенитчиков. Их бомбы ушли мимо цели. Взрыватели у бомб выставлены на замедление, дабы не накрыло взрывной волной и осколками самих штурмовиков. Бомбы рвутся когда 'Увальни' отваливают в сторону с набором высоты.

Второго захода штурмовикам не дают сделать две сходящиеся группы И-23. 'Ивановы' появились с разных направлений, видимо специально разделились и разошлись перед атакой. В каждой группе истребители разбиты на три двойки. Передовые двойки сразу атакуют 'Сабры', не взирая на двукратное превосходство велгонцев. Остальные несутся к штурмовикам. 'Увальней' всегда стараются выбить в первую очередь, слишком много порой бед от них. Вот и сейчас к восьми StH-52 рвутся две четвёрки 'Ивановых', рвутся не смотря на огонь спаренных 10-мм турельных пулемётов, не смотря на догоняющие 'Сабры'. Для пилотов 'двадцать третьих' словно не существует бьющей из турелей смерти и не существует смерти от несущихся вдогон очередей от севших на хвост 'Сабров'. Один, затем второй и третий И-23 начинают кувыркаться, теряя части обшивки, стабилизаторы, пуская сизые рваные полосы дыма. Но перед гибелью они успели таки всадить длинные прицельные очереди из пушек и пулемётов. Сразу четыре 'Увальня' потянулись к земле, объятые пожарами. Ещё один потерял половину плоскости и киль. Он теперь едва ли до своего аэродрома дотянет, за ним шлейф белёсого дыма, одному из движков скоро каюк. Оставшиеся 'Увальни' освободились от остатка бомб и резко пошли к облакам.

Бой разгорелся между истребителями. Но понаблюдать за ним Масканину не довелось. Он успел отметить как вышел из боя подбитый 'Сабр', когда связист доложил о сигнале атаки.

– 'Крысобой-4'! — Масканин щёлкнул тангентой. — Начинаю!

Он поднял ракетницу в зенит. Хлопок. С шелестением вверх ушла зелёная ракета, оставляя за собой быстро таящий дымный след.

С последними аккордами концерта 240-го артполка начинают выдвигаться атакующие группы егерей. Первая группа прапорщика Непея двинулась к разбитым деревянным домикам. Группы прапорщиков Карнаки и Ермолова, рассыпавшись широким фронтом, пошли к каменным одноэтажкам. За ними уже выставлены на прямую наводку трёхдюймовки и стадвадцатидвухмиллиметровки, уже изготовлены ротные и батальонные миномёты. На позициях противника пока нет признаков жизни и потому егеря передовых групп, пригнувшись, припустились трусцой. В передовых порядках егеря с винтовками и ручниками — в основном новенькими РП-43, позади навьюченные сапёры и огнемётчики.

Артподготовка кончилась. В ту же минуту с велгонских позиций начался ружейный огонь. Поначалу редкий, но затем всё плотней. 'Проснулись' и ударили длинными пулемёты. 'Вурды', судя по звуку. Самые массовые велгонские пулемёты калибра 7,62-мм, их характерный стрёкот ни с чем не перепутать.

Атакующие егеря залегли и продолжили передвижение ползком, чтобы подобраться к 'Вурдам' на дистанцию броска гранаты. Местность вся в воронках и холмиках, есть где укрыться. За спиной вольногоров дуплетом ухают трёхдюймовки, осколочно-фугасные снаряды к чертям сносят пулемётные гнёзда.

Вольногоры поднялись. Несколько смельчаков тут же упали от метких винтовочных пуль. На одном рывке егеря достигли окопов, короткая рукопашная, выстрелов почти нет, в ход пошли штыки и бебуты. Через две минуты позиции очищены. В бинокль Масканин видит, как выволакивают пленных. Их немного, десятка полтора всего, но всё же они есть. Предел милосердия на сегодня не исчерпан.

Впереди кривоколенные переулочки. Путь на Фирзенпроспект открыт.

Место для временного командного пункта Масканин выбрал на первом этаже почти не пострадавшего доходного дома. После осмотра была выбрана просторная давно покинутая квартира, в которой, кроме Масканина, сейчас присутствовали офицеры и часть унтеров группы закрепления, связисты и приданные буаровцы.

Держа левой рукой тангенту, правой поручик Сонных неторопливо водил карандашом по карте, зачитывая отмеченные цели и ориентиры. Командир миномётного БУАРа всегда всё делал неторопливо, словно оправдывая свою фамилию. Наушники на слипшихся волосах, покрасневшее от мороза лицо — Масканин отвёл взгляд. Буаровец начал его раздражать своей неторопливостью.

— …ориентир пять: костёл… — продолжал диктовать Сонных.

— Сносить надо костёл этот, — пробурчал Масканин.

— Шикарный ориентир, — сказал прапорщик Скатов, — и НП тоже шикарный.

— И сам кирхе красивый… — добавил прапорщик Зимнев. — Жаль красоту такую…

Атакующие группы завязли. С улицы доносились далёкие и близкие винтовочные выстрелы, изредка подавали голос пулемёты да ухали выставленные на прямую наводку орудия. Взвод прапорщика Непея оказался зажат между полицейским участком и просочившейся пехотой противника. Рацию у него разбило. Об этом доложил прорвавшийся от Непея посыльный, подробно изложив обстановку. Взводы прапорщиков Карнаки и Ермолова заняли несколько переулков двухэтажных зданий.

— Сейчас школу накроем, — Сонных стянул наушники и посмотрел на ротного, — и спортплощадку.

Масканин кивнул и обратился к командирам группы закрепления:

— Ваш выход, господа… Слушай боевой приказ. Атакующие группы прапорщиков Карнаки и Ермолова наткнулись на сильно укреплённые позиции противника. Школа и территория вокруг превращены в опорный пункт обороны. Непосредственно перед школой, на спортгородке и дворах ближайших домов вырыты окопы полевого типа. Улицы между домами заграждены баррикадами из бетонных блоков и деревьев. По донесениям Ермолова, противник использует маневрирующие расчёты пятидесятимиллиметровых миномётов и семидесятипятимиллиметровых пушек. Отмечены также группы огнемётчиков… — Масканин сделал паузу, всматриваясь в лица командиров, и продолжил: — Во время миномётного налёта выйти к рубежам второй и третьей атакующих групп. Четвёртому взводу прапорщика Зимнева начать атаку пустыря и школы за минуту до конца обстрела.

Масканин встретил взгляд поручика Сонных и перевёл его на Зимнева.

— Время согласовать с командиром БУАР отдельно. Первой ПРОГе прапорщика Скатова поддержать огнём четвёртый взвод. После занятия школы и пустыря поддерживать огнём дальнейшее продвижение групп Карнаки и Ермолова. Орудия… — Масканин пристально посмотрел на фельдфебелей-командиров приданных трёхдюймовок, затем вновь перевёл взгляд на Зимнева. — Орудия в передовые порядки не ставить, использовать их из укрытий. Командиром группы назначаю прапорщика Зимнева. Вопросы, господа?

Вопросов не последовало.

— Ежели вопросов нет… С Богом!

Вражеский миномётный обстрел застал Масканина на полпути к резервной группе. Мины посыпались как из рога изобилия. Перекрёсток покрылся разрывами и чадом сгоревшего тола. Несколько стадвадцатимиллиметровых гостинцев попали в дома, внося свою лепту в разрушение города. Артналёт вёлся в слепую, артиллерийских наблюдателей у велгонцев в окрестностях не осталось, кварталы от них очищены снайперами и егерями Зимнева. Слепой обстрел не принёс противнику пользы, атакующие группы ушли вперёд, огневая группа разбросана там и сям, а остальные подразделения штурмового отряда ещё не подтянулись.

— Комбат вызывает! — доложил оглохший связист.

Поручик протянул руку к тангенте и тут же гаркнул:

— Падай!!!

Мина визжит на излёте и рвётся метрах в пятнадцати. Осколки звонко стучат о кирпичную стену. Масканин приподнялся и огляделся. Мина снесла фонарный столб — до этого единственный уцелевший на этом перекрёстке. Рядом с поручиком продолжает вжиматься в землю связист, закрывая собой рацию.

— Прошников, м-мать!.. Связь мне давай!.. — рявкнул Масканин, вытирая рукавом с лица грязный снег.

Связист из молодого пополнения, не привык ещё к боевым будням. Егерь ошарашено встряхнул головой и, путаясь в гарнитуре, протянул тангенту.

– 'Крысобой-4' слушает.

— Накрыло? — сипло смеётся Негрескул, кажется даже слышны хрипы у него в бронхах, и резко обрывает смех. — Ты какого хера топчешься?! Темп нужен! Темп! У тебя, бл…ь, сколько орудий?! Какого хрена они молчат?!

— Уже не молчат, господин майор! Орудия работают по незачищенным домам…

— Живее надо, поручик! Живее! Котельникову на товарной долго не удержаться, у него боеприпасы на исходе. За последний час три атаки отбил… Ты там буаровцев из омада не потерял?

— Никак нет…

— Отправляй их, голубчиков, ко мне. Егорову и Бембетьеву они сейчас нужнее будут.

— Есть отправлять. Омад сейчас по школе работать будет. Разрешите…

— Разрешаю! — перебил Негрескул. — Ясный хрен после обстрела! Как закончат, доложишь мне.

— Есть.

— Еще одно… 'Серых' в плен не брать. Приказ Деда.

— Есть.

— Конец связи.

Масканин стянул наушники и сплюнул. Без поддержки бригадных миномётов будет труднее. Но комбату видней как ими распорядиться. А вот что 'серых' в плен не брать, это даже привычно. Видимо, отдельный батальон ВВ успел вступить в бой и уже отметился зверствами. Приказ командира полка лишь придал официальный вид ответным мерам вольногоров.

— За мной! — поручик махнул рукой связисту и подхватил винтовку.

Держась у стен домов, Масканин и связист короткими перебежками добрались к Ахаусштрасе, где должна была располагаться группа резерва. Должна была. Но её здесь не было. В трёх кварталах отсюда грохотали взрывы, часто щёлкали винтовки, били короткими очередями пулемёты. Чаще слышались велгонские 'вурды' и русские ручные РП-43. В пулемётную разноголосицу изредка втискивались более солидные ПВСы и КПВО второй ПРОГ. Рядом шёл спонтанный бой.

А на Ахаусштрасе вместо рассредоточенных по дворам подразделений множество брошенного имущества и мусора. Разбитые патронные цинки, пустые снарядные ящики, затушенные кострища, грязные обрывки бинтов, какие-то доски, картонки, аккуратно сложенные в кустах у поваленного заборчика совсем новенькие котелки, рядом противогазные сумки. Повсюду затоптанные снег, по центру проезжей части следы от станин 57-мм зениток.

Сами зенитки были слышны на месте боя. Их хлопающие выстрелы периодически перекрывали винтовочный треск.

— Не отставай! — бросил поручик связисту и рванул вперёд.

Там впереди вместе с резервной группой находился Латышев-младший. Паша Чергинец тоже там. Став фельдфебелем роты, Чергинец продолжал оставаться в должности командира второй ПРОГ.

Выбираясь из очередного завала из деревьев и обрушенной кирпичной кладки, Масканин впервые увидел местного жителя. Какая-то старуха в лохмотьях рылась в груде мусора, нагребая невесть что в свою сумку-каталку. Зрелище необычное. Почти всё население Тарны покинуло город дня четыре назад, когда стало ясно, что русские войска, взломавшие старые укрепрайоны, остановить не удастся. Часть местных, конечно, осталась, им может и бежать некуда было. Кто остался, хоронились в подвалах, переживая все ужасы уличных боёв.

У разбитой витрины заведения, судя по вывеске, бывшего некогда фотостудией, обозначилось шевеление. Поручик застыл у края витрины и прислушался. Связист встал позади, всматриваясь по сторонам, держа наготове винтовку. Внутри кто-то был. Шаркающие шажочки, едва различимые в грохоте близкого боя голоса. Говорили вроде по-русски. Вскоре Масканин убедился в этом.

Он шагнул внутрь и был тут же остановлен окриком:

— Стой!

— Часовой?

— Кто таков? Смотри, ты у меня на мушке…

— Глаза протри, егерь!

— Чёрт меня дери… — где-то в темноте что-то затарахтело и покатилось. На свет вышел егерь с перевязанной головой, всё ещё держа поручика под прицелом винтовки. — Виноват, командир! — узнал ротного боец, опустив винтовку, и представился: — Егерь шестого взвода Мечников. По голове меня шарахнуло, вижу плохо…

— Ладно, будет… Кто тут с тобой?

— Раненные, господин поручик. Семеро нас…

— Где подпоручик Латышев?

— Там… — егерь вдруг начал оседать, завалившись на стену.

Масканин подскочил к нему и подхватил подмышки.

— Что, плохо?

— Голова поплыла, сволочь…

— Остальные что? Подменить не могут?

— Так точно, не могут. Тяжёлые…

— Прошников! — крикнул Масканин, обернувшись. — Не маячь на виду! 'Эрку' сюда! Латышева вызывай…

— Слушаюсь, — ответил подошедший связист, стаскивая на ходу ранец с рацией.

Латышев отозвался почти сразу. Масканин взял гарнитуру, стянул шапку, надел наушники. Резанувший по ушам статистический треск исчез, голос субалтерна шёл без искажений.

— Подпоручик Латышев, слушает.

— Докладывай, Слава, что тут за свистопляска?

— Мелкие группы противника общей численностью до восьмидесяти человек просочились со стороны Альсштрасе. По показаниям пленного сержанта, велгонцы имели задачу выйти нам в тыл с целью уничтожения орудий огневой группы. Напоролись на меня. Принял решение вытеснить противника из зоны нашей РШО, а при возможности уничтожить. Пришлось задействовать все огневые средства.

— Белогорскому передай, чтоб БК берёг, сам понимаешь… — распорядился Масканин. Командир зенитной батареи имел своё начальство, но сейчас на время штурма был переподчинён ротному-16. — Из какой части сержант?

— Шестьсот второй пехотный полк.

— Это радует. Значит неожиданностей пока можно не ждать… — подумал Масканин вслух и распорядился на последок: — Про небо тоже не забывай. Побыстрей дожимай их. И за зенитками смотри, нечего им на рожон переть.

— Есть.

— Ну всё. Конец связи.

— Всё тихо, командир, — доложил егерь из высланной в передовой дозор группы. — Двое в секрете сидели. Мы их по-тихому бебутами.

Масканин кивнул. Путь до конца переулка чист, дома и дворики по обе стороны проверены.

Он махнул рукой и трусцой помчался вперёд. Егеря за ним, пригибаясь по привычке в три погибели.

Последний дом в переулке, кирпичная двухэтажка. Масканин отпрянул за угол, успев срисовать картинку. Запоздалая длинная очередь патронов на десять распотрошила заснеженные декоративные кустики чудом уцелевшей клумбы. Шустрый, сука! Судя по шелестящему звуку, стреляли из 'AFO' — 9-мм велгонского пистолета-пулемёта. Толком стрелок прицелиться не успел, среагировал на движение.

Масканин врос в стену дома, выжидая. Здесь переулок упирался в идущую перпендикулярно улицу. Справа за углом вдоль по улице засели велгонцы, заняв позиции в окопах и домах. Прямо на дороге разорванный надвое грузовик, за ним ещё один: с развороченным кузовом велгонский двенадцатитонный 'Норд'. Дальше по обочинам трупы, судя по форме, вражеские. По левую руку вдоль по улице двухэтажка с обрушенным крайним подъездом. Глаза сфотографировали заносимые снегом квартиры, поломанную мебель, какие-то тряпки. На втором этаже комната с яркими жёлтыми обоями, через стенку пробитая ванна в груде битого кафеля. Автоматчик засел где-то там. И скорей всего он не один.

Позади поручика застыло первое отделение егерей из пятого взвода прапорщика Жарова. Их было восемь. С поручиком четверо, остальные во фланговом охранении. Командир отделения убит час назад, двое егерей в лазарете. Новым командиром Жаров назначил девятнадцатилетнего ветерана Епиношина по прозвищу Гунн, с которым Масканин в начале войны пришёл в полк добровольцем. Как раз из-за Гунна поручик и выбрал первое отделение. Бойцы тёртые, через одного с наградами, так что глазами хлопать не будут. Большинство он знал давно. За егерями посреди переулка ждут два ПТО. Расчёты прикатили свои стамиллиметровки 'на руках' даже быстрее, чем Масканин рассчитывал. Долго ли надо, умеючи? Командует орудиями сорокалетний прапорщик Неверов. Командует на отлично, расчёты как заводные, все приёмы быстры и слажены. Неверов ещё осенью командовал орудием, в январе после ускоренных артиллерийских курсов получил офицерскую аттестацию.

Отделение егерей и два ПТО Масканин изъял из огневой группы, рассчитывая пробиться к первому взводу. Группа резерва скована боем, вот и пришлось выдёргивать у Жарова бойцов, да пэтэошки забирать.

— Гунн! — обернулся поручик. — Кто у тебя лучший стрелок?

— Трунов. Со ста метров в пятак попадает. В охранении стоит…

— Давай его пулей сюда… И вообще всех собирай.

— Есть, командир!

Масканин махнул рукой Неверову. Расчёты ПТО дружно взялись за колёса и станины, покатили пушки поближе. Когда отделение собралось, к егерям присоединился Неверов. Масканин поднял ладонь, призывая к вниманию. Естественно, егеря расположились рассредоточено, на сколько это возможно, и следить по сторонам не перестали. Масканин разделил егерей на две группы. В тройку прикрытия назначил старшим Трунова, поставив ему задачу занять позиции на втором этаже и чердаке дома, у которого они сейчас собрались. Остальных вместе с собой разделил на две тройки. Старшим второй тройки естественно назначил Гунна. Потом подробно обрисовал свой замысел.

— Вопросы есть, господа вольногоры? — спросил поручик. — Разрешаю без чинов.

— Какие вопросы? — тут же сказал Гунн. — Задача есть, надо выполнять.

— Ага… — вставил пожилой егерь по фамилии Кряжников. — А то как же…

Масканин уставился на него, переводя взгляд с серебряной бороды на сбитые морщинистые руки, крепко держащие винтовку. Кряжников был ветераном полка, нынешняя война была для него не первой. Однако он безоговорочно уступил право командовать Гунну, признавая его воинские навыки и заслуги. Сам же Кряжников имел и поболее орденов, чем новоиспечённый комот, в эту войну 'Вишню' и третьего солдатского 'Георгия' на грудь добавил.

— Что не так, Глеб Самойлович? — спросил Масканин.

— Одна коза в лес ходить зарекалась, так там и осталась. Это я к тому, командир, что неча буром переть. Обойтить велгона надо. Дуром лезть не стоит.

— Не спеши, Глеб Самойлович, я ещё до этого не дошёл. Вторая тройка пойдёт в обход, по дворикам пошурудить. Первая вместе со мной напрямик… Артиллерия нас прикроет.

— Прикроем, — кивнул Неверов. — Танки били, домишки вообще посносим.

— Ну вот и ладненько… — Масканин улыбнулся. — Понимаю, браты вольногоры, задачу ставлю трудную… Но кроме нас, кто выручит?… В общем, кто со мной?

— Я и пойду, — отозвался Кряжников. — Всё одно старый. Только не дело это, чтоб ротный поперёд смерти бегал…

— Я, Глеб Самойлович, покамест умирать не собираюсь.

— И я с вами, командир, — вызвался егерь Пыхонин, — все знают, что меня пуля боится.

— Кабы тебя ещё от снаряда да от штыка заговорили… — пробурчал другой егерь с рванным шрамом под глазом.

— Так и порешим, — принял решение Масканин и повернулся к Неверову. — Готовьте, прапорщик, ваших подружек.

Рывок что было сил, до боли в суставах. Ноги словно пушинку понесли. Глаза успевают охватывать всё вокруг до самых мелких мелочей, мозг будто заработал раз в десять быстрее. Пули проносятся где-то справа и вспахивают заснеженный асфальт. Поздно! Масканин уже юркнул в сторону и пролетел три метра. Рывком вновь сменил направление. Позади воздух прошивают две одиночные, кто-то там впереди палит из винтарей.

Бросок на землю и тут же отскок вверх и в сторону, подобно туго сжатой пружине. Очередь вновь проходит мимо. Десять метров осталось… Лёгкие словно существуют сами по себе, при броске на землю дыхание ничуть не сбилось. Пять метров… Два метра… Поручик нырнул под сгоревший остов грузовика. Сзади звонко и до одури громко бьёт стамиллиметровка. И сразу за ней вторая пэтэошка. На несколько мгновений все звуки пропадают. И вдруг звенящую завесу разрывает отдалённый рык Неверова:

— Зар-ряжа-ай!.. Пер-рвое орудие фугасный! Втор-рое ор-рудие подкалиберный! Втор-рое: право десять!.. Пли!

Два огненных росчерка проносятся над Масканиным как в замедленной киносъёмке. На миг перед глазами промелькнул ярчайший образ: стоит протянуть руку и можно сорвать ближайший снаряд с траектории. Но это только отголосок изменённого сознания, на самом деле снаряды неслись со сверхзвуковой скоростью.

'Вдоль улицы ложит… — мелькнула мысль про подкалиберный. — Молоток…'

Масканин рванулся одновременно с разрывом фугасного. К дому, где ещё недавно сидел автоматчик. Навстречу летящим со второго этажа кирпичным обломкам, кускам мебели и чего-то ещё. Глаза успевают зафиксировать расползающееся дымо-пылевое облако и он уже у вскрытой стены дома.

На пути груды проваливших сверху обломков, завалы. Он проскочил их как учебную полосу препятствий, не выпуская из рук винтовку, и выбрался к уцелевшему подъезду. Вверх вела полуобваленная лестница. Он рванул на второй этаж.

Первая квартира оказалась пуста. Стену вынесло в соседний разрушенный подъезд. То ли при артподготовке, то ли сейчас снарядами Неверова. Тех, кто там сидел ещё минуту назад, разнесло в клочья. Во второй квартире напоролся на одуревшего от контузии велгонца. На рукаве шеврон всё того же 602-го пехотного полка. Значит подкрепления пока не подошли. Штык в горло. Велгонец валится, выпуская винтовку из рук…

Снизу появляется Кряжников. Жестами показывает, что Пыхонин чистит первый этаж. Поручик мрачен и молчит, за самодеятельность Пыхонин получит разнос потом, если выживет. Внизу тут же глухо бахает граната, через пять секунд щёлкает трёхлинейка, значит гранату швырял Пыхонин, велгонские трёхлинейки звучат не так.

За дверью незачищенной квартиры слышится ненавистная велгонская ругань. Эта квартира по другую сторону от проверенных поручиком, она ведёт в 'центр' дома. Масканин бросает серию жестов и вдёргивает чеку РОГ-2. Кряжников ударом ноги распахивает дверь квартиры и отскакивает. Внутрь уже летит масканинская 'рожка'. Взрыв. Поручик срывается вперёд в пелену сгоревшей взрывчатки, на ходу бросая гранату в боковую комнату. Впереди слева запертая межкомнатная дверь, её пробивают два выстрела на уровне груди. Дверь начинает открываться. Масканин разминулся с пулями и что есть силы бьёт по ней ногой, врывается внутрь. От удара велгонец заваливается назад, падает он уже мёртвым, пуля Масканина разбила ему лоб. Приклад находит чью-то хрустнувшую челюсть, штык попадает в брюхо третьему. Толчок ногой от себя, поручик высвобождает штык. Где-то сзади, поблизости, возня и хрипы. А на первом этаже опять бахает граната. Кряжников появляется из большой комнаты, кажется это была раньше чья-то библиотека. Бебут егеря в крови, винтовка заброшена за плечо. Она без штыка. Видать в рёбрах застрял намертво, такое бывает.

Подъезд чист. Масканин показывает рукой вверх. Там выше по пролёту лестница на чердак. На чердаке сейчас тихо, хотя до этого звучала винтовка.

Замка у крышки-люка не оказалось. Команды не нужны, Кряжников знает свой манёвр и уже держит наготове гранаты с выдернутыми чеками. Поручик прикладом осторожно поддевает люк и так же осторожно выдвигает его вверх. Тот поддаётся легко, ничем сверху его не нагрузили. Неосмотрительно. А может хотели иметь быстрый путь отступления. Ну, поехали! Масканин резко ударил прикладом. Люк распахнулся, в темноту по сторонам полетели одна за другой гранаты. Сдвоенный почти одновременный грохот, на голову сыпется побелка и крошки чердачного керамзита. Не теряя времени, Кряжников первым устремляется на чердак.

— Пусто, командир, — доносится сверху. — Сдриснули…

Забравшись по лестнице, Масканин жестом показал на люк следующего подъезда. Крышка распахнута. Как распахнуты и все боковые крышки в покатой крыше. У одного из окошек стрелянные гильзы и пустая консервная банка из-под сладкой кукурузы. Небось где-то в местном магазине прихвачено.

Вдруг все звуки рвёт близкий разрыв на третьем этаже. Шарахнуло так, что и пол дрогнул. Это артиллеристы дали огоньку по кому-то в этом подъезде. Сейчас только бы под их новый гостинец не попасть…

— Вниз, — командует поручик.

Кряжников кивает и бросает на всякий случай в распахнутый люк гранату. Путь в следующий подъезд открыт. Егерь ужом спускается вниз, поручик следом. А где-то внизу опять грохнула граната, за ней послышались выстрелы винтовок и частая пистолетная пальба — кажется велгонский 'Борм'. На улице поднялась интенсивная стрельба, её тут же заглушил близкий разрыв 100-мм снаряда. Расчёты Неверова не спят…

Подъезд оказался чист. Брошенные позиции, стреляные гильзы, грязная ветошь, окурки, растрощенные ящики. Одна из квартир лишилась внешней стены и всех внутренних, похоже что в ней только что была позиция противника.

В сорванную дверь подвала входили после броска гранаты. Хозяйственный Кряжников насобирал аж три подсумка трофейных. Оборонительных OD-2 у него было много, их он не экономил, а вот MDF, с радиусом сплошного поражения до тридцати метров, он расшвыривать не спешил.

Темно было не везде, в некоторых помещениях горел свет. Кроме мусора попадались брошенные винтовки без магазинов и противогазы с касками. Слышались чьи-то еле слышные стоны. Масканин бесшумно протёрся вдоль стен на звуки. Небольшая каморка, на полу вповалку четверо раненых велгонцев. В сознании был только один, вмиг заголосивший чтоб не стреляли.

— Нужны вы мне… — сильно коверкая произношение ответил поручик и сплюнул.

Вернулся до 'развилки' подвальных проходов, Кряжникова и след простыл.

— Командир! Тут чисто!.. Сюда!

Масканин нашёл Кряжникова склонившимся над Пыхониным. Тот слабо шевелился и тяжело дышал, облокотившись на стену. В комнате три убитых врага, двое в упор расстреляны из пистолета. Ещё один рядом с Пыхониным с бебутом в животе.

— Куда его?

— Штыком в живот, — ответил Кряжников. — Кажись жить будет…

Поручик осмотрелся. Трофейный 'Борм' валялся рядом с Пыхониным, тут же все восемь гильз 7,65-мм. Гранат у раненого больше не было. И если он досюда прошёл подвал насквозь, значит за ним никого живого.

— Вот тебе и заговорён от пули… — проворчал Кряжников.

Масканин проверил карманы раненого на предмет патронов, к 'Борму' их не было, а вот две обоймы винтовочных нашлись. Патроны он взял себе, Пыхонину они теперь не нужны.

— Давай, Глеб Самойлович, подмышки его бери. Аккуратно наверх. А я прикрывать буду, вдруг чего…

Масканин первым высунулся на улицу. Огляделся и подал знак Кряжникову. А через пару минут к ним подошли разгорячённые не смотря на мороз егеря первого взвода.

— Где прапорщик Непей? — спросил поручик у подошедших.

— На позициях остался…

Хорошая весть. Масканин перевёл дух и улыбнулся. Не придётся заново позиции занимать. За минуту он составил картину по докладам пришедших егерей. В первом взводе в строю осталась половина, взводный ранен, из сержантов кто убит, кто тоже ранен. Когда начался прорыв к взводу, Непей сформировал ударную группу и выдвинул её на встречу Масканину. И вовремя. Егеря Непея ударили в спину велгонцам в самый напряжённый момент.

— Что противник? — спросил поручик, прислушиваясь к относительной тишине. Пэтэошки больше не били, стрельба слышится где-то в отдалении. И только сейчас заметил, что опрашиваемый егерь контужен.

— Противник уничтожен! Улица чиста…

Максим кивнул, краем глаза наблюдая как возится с Пыхониным Кряжников. А в этот момент к нему уже подходили Епиношин и Неверов чтобы доложить обстановку.

К железнодорожной станции ротные штурмовые отряды батальона Негрескула прорвались через два часа. Первыми к району товарной вышли передовые группы РШО Масканина.

– 'Тёрки', мать их за ногу… — зло прошипел егерь Роговников и скрутил кукиш в сторону вражеских позиций.

Масканин лишь ухмыльнулся, мимолётом оглядев покрытую инеем бороду егеря. Сосед Роговникова — егерь Нечаев возился с перебинтованной рукой и выдал сквозь зубы плохо разборчивые маты, затем нахлобучив на глаза шапку, откинулся на стену в попытке подремать. Этих егерей поручик взял с собой на НП в качестве посыльных. И добрых четверть часа слушал в матерной форме про достоинства велгонской военной машины, когда вместе с ними стаскивал в один угол обугленные трупы велгонцев, которых при штурме здания пожгли приданные огнемётчики из сапёрно-штурмовой роты.

Огненные росчерки 90-мм реактивных снарядов неслись к земле как будто с самого неба. 'Торровские' эрэсы, драгоценные в условиях окружения, — штука страшная и эффективная. Этих эрэсов в распоряжении вражеских артиллеристов осталось крайне мало, но не смотря на это, интенсивность обстрела с каждой минутой только усиливалась. Видимо экономить противнику уже не к чему, положение у него отчаянное. Одно хорошо — у велгонцев нет возможности вести полноценную артиллерийскую разведку, поэтому бьют больше по площадям и редко по определённым целям. Выли эрэсы на излёте страшно и громко, в иной ситуации могли бы сводить с ума, но к 'тёркам' егеря успели попривыкнуть. За последние полгода как у велгонцев появились реактивные системы 'TORR' — восьмиствольные барабанные установки залпового огня, егеря с ними сталкивались не раз и не два. Так что дело можно сказать привычное, главное, как и при любом обстреле, укрытие найти.

Масканин вжался в рухнувшую потолочную плиту — один из эрэсов угодил прямо в центр гостиницы, в которой вёл наблюдение поручик. Гостиница рядом с районом товарной станции была некогда трёхэтажной, а сейчас у неё не то что крыши, у неё и верхнего этажа не осталось. Прошников, как всегда при близком взрыве, привычно накрыл собой рацию и застыл. Вот вроде бы и успел он уже привыкнуть к обстрелам, а с 'тёрками' ещё не сталкивался.

— Не дрейфь! — тронул связиста за плечо Роговников. — Свою смерть, говорят, один хрен не почуешь.

— Кому как… — пробурчал сквозь дрёму Нечаев. — Я вон почуял и токмо рукой отделался…

Где-то сзади во дворе рванули ещё два эрэса и плотность огня резко пошла на убыль. Но это не надолго, опытным расчётам и пяти минут на перезарядку барабанов с лихвой хватит.

Резкий порыв ветра разметал дымные клубы близкого пожарища. Масканин высморкнул забившую нос пыль и вновь приник к биноклю. Свой бинокль он не уберёг, а этот, взятый с убитого велгонского капитана, был откровенно говоря дерьмом. Родная оптика куда лучше да и привычней. На товарной и прилегающих улицах не осталось ни одного целого здания. Всё что могло сгореть давно сгорело, всё что могло служить укрытием использовалось егерями батальона Котельникова эффективно и со смекалкой. Сгоревшие и изувеченные вагоны, перевёрнутые дизельные локомотивы, разрушенные вокзальные строения, поваленные грузовые краны, подбитые БТРы, подвалы, окопы — всюду велгонцев ждала смерть. Батальон понёс большие потери, но велгонцам так и не удалось его выбить из станции. Благодаря умелому управлению Котельникова, батальон смог сковать на себя значительную часть резервов мотопехотной бригады 'Оракс', чем обеспечил скорейший разгром гарнизона в других районах города. Командующий гарнизоном генерал-майор Вогт ещё утром убедившись, что обстрелы и тактика выдавливания не дают практического результата, был вынужден бросать на Котельникова драгоценные резервы живой силы и самоходные батареи 'Скорпионов', запрашивать авиаподдержку, на которую, впрочем, не сильно рассчитывал. Командование 4-й воздушной армией смогло в этот день создать над Тарной сильный перевес в авиации, а главное в истребителях. Волна за волной велгонская мотопехота накатывала на станцию, многие позиции переходили из рук в руки по десятку раз. Рукопашные схватки, террор снайперов, неожиданный кинжальный огонь, маневрирующие группы из егерских штурмовых троек и пятёрок, минирование подступов и позиций — всё это стало для бригады 'Оракс' настоящим кошмаром. С каждым часом у окружённого гарнизона всё более и более истаивала надежда на деблокирование города извне, а сил и средств на прорыв окружения собственными силами становилось всё меньше.

Тэмп стрельбы 'тёрок' так и не успел возрасти.

Взгляд Масканина скользнул по небу и на душе сразу стало веселей. В свинцовых небесах появились далёкие силуэты. Рассматривая их в бинокль, Масканин узнал русские пикировщики К-4. Сразу два звена заходили на позиции батарей 'TORR', демаскированных расползающимися дымными следами. Один за одним К-4 зашли в пологое пике и, ведя огонь из носовых пушек по занятым велгонской пехотой улицам и домам, сыпанули затем бомбы с кабрирования, резко взмыв свечой вверх. Такой способ бомбометания был выбран не случайно, лётчики испытывали сильные перегрузки, но К-4 — машины в этом плане надёжные, к резким перегрузкам стойкие. Главное, чего добились бомбёры — они не зашли в зону эффективного поражения зенитных батарей. Сброшенные ОФАБ-150 понеслись по параболе со скоростью самолётов и, достигнув высшей точки траектории, устремились на позиции 'тёрок', едва не цепляя в самом конце пути крыш строений. Вдогон бомбёрам запоздало протянулись зенитные трассеры. Бомбы накрыли и установки 'TORR', и 57-мм зенитные спарки. За пикировщиками появились штурмовые Ер-3, добивая редкие чудом уцелевшие перезарядные машины и БТРы 'Оскар', на базе которых были смонтированы установки 'TORR'. Залёгшую пехоту штурмовики тоже не обошли вниманием, за три захода они полностью опустошили весь боекомплект.

Штурмовики ушли. Целую минуту в районе станции стояла тишина. Но вот раздались редкие пока винтовочные выстрелы, подал голос длинной очередью вражеский 'Вурд' и послышался далёкий рокот двигателей.

Масканин приник к биноклю, выискивая источники рокота, вглядываясь в далёкие перепаханные снарядами и бомбами улочки. Велгонская пехота пошла в очередную атаку на егерей Котельникова. Чуть позади пехоты шли два башенных БТРа 'MAGO'. За надвигающейся массой фигурок в чужих шинелях показались наконец 'скорпионы' — самоходные штурмовые орудия с 75-мм пушками. Приземистые камуфлированные коробки без башень, обвешанные с боков наваренными экранами щитов для защиты от кумулятивных снарядов. Впрочем, не только от кумулятивных. У всех самоходок люки открыты, чтоб в случае попадания успеть из горящей машины выскочить. Одна, вторая, третья… четвёртая… Выползают и постреливают. А вон за теми развалинами ещё одна или две 'скорпионихи'. Мать вашу! Это что ж?! Небесные соколы ослепли совсем?! Сверху самоходки и БТРы не углядели? Или велгонцы их попрятали? Где же интересно они их скрывали?

— В лоб их, падлюк, трёхдюймовка не возьмёт… — произнёс Роговников, рассматривая далёкие самоходки через дыру в стене.

— Угу… — Масканин повернулся к нему и скомандовал: — Давай, Роговников, пулей к Жарову. ПТО на прямую наводку, сорокавосьмилинейки* тоже.

— Есть! — тут же вскинулся егерь и умчал.

— Нечаев! Ты к Латышеву. Передашь, чтоб зенитчиков и ПРОГ Чергинца на Засницштрасе выдвигал. Задача — пресечь возможную попытку противника обойти Котельникова справа.

— Есть!

— Прошников! А ты бросай пока свой ранец и дуй к Зимневу. Его и всех командиров атакующих групп ко мне.

— Есть!

Оставшись в одиночестве, поручик подсел к оставленной рации, единственной уцелевшей в роте, и начал вызывать комбата. Сейчас был подходящий момент хорошенько ударить по противнику.

____________________

* сорокавосьмилинейка — в просторечии 122-мм дивизионная пушка-гаубица АД-25.

К перевёрнутому и разорванному надвое локомотиву Масканин бежал, что аж сердце выскакивало. Трескотня выстрелов слилась в одну сплошную какофонию, среди которой уже почти не различить голосов отдельных винтовок, автоматов и пулемётов. Атакующие группы, сведённые перед атакой в одну, ушли вперёд. Но местность до сих пор простреливалась насквозь и давать шанс какому-то меткому велгонцу поручик не собирался. Прошников со своей нелёгкой 'эркой' не отставал, шумно сопел, кряхтел, но дистанцию выдерживал.

У ближайшей половины локомотива в воронке от бомбы засели егеря Котельникова, Масканин взял курс на них и рванул галопом, перепрыгивая на бегу через завалы мусора. Добежал и влетел в воронку, бросив под ноги верный винтарь. Прошников залетел следом, если б его не подхватили, наверное и шею себе сломал бы.

— Где… — выдохнул Масканин, унимая дыхалку. Бежать досюда рывками пришлось с километр. — Где ваш комбат?… Далеко? Нет?

— Там! — показал рукой егерь куда-то за спину. — Там в подвале. Там теперь новый КП.

— Тьфу, чёрт! — Масканин сплюнул, прикидывая дистанцию, и оглядел 'соседей'*, восстанавливая дыхание. Четверо егерей, все молодые — лет по двадцать. Двое ранены. Один в ногу, второй тоже в ногу и похоже что под ключицу осколком зацепило. Видимо ранения не тяжёлые раз в строю остались и оружие держат.

Близкий разрыв накрыл воронку комьями смёрзшейся земли. Вскоре за ним грохнул ещё один и где-то рядом заткнулся станкач, похоже это по нему 'скорпион' влупил. Поручик выглянул и поднёс к глазам бинокль. Видимость была плохой, обзору мешали товарняки и дым. Но всё же на глаза попалась чадящая самоходка с вырванным стволом и сорванными люками. Сквозь дым виднелась ещё одна, она не горела, но в оптику прекрасно различалась дыра в лобовой броне.

'Скорпионы' начали медленно отползать, продолжая огрызаться огнём. Видать самоходчики просекли, что по ним ПТО работают. БТРы полыхали, у одного начал с громким треском рваться боезапас. Но велгонская пехота отходить не спешила и даже наоборот — рвалась вперёд, стремясь прорваться сквозь станцию. Оружие складывать велгонцы явно не намерены и всеми силами пытаются вырваться из города, защищать который уже не имело никакого стратегического смысла. Если бы части корпуса Латышева не смогли столь стремительно взломать оборону вокруг Тарны и врезаться в город, квартал за кварталом выдавливая в упорных боях защитников, маршал Лерман не прекратил бы попытку деблокировать Тарну. Теперь же, когда судьба города практически решена, Лерман не видел смысла в намереньи прорываться во что бы то ни стало, сжигая в бессмысленных боях подошедшие резервы. Лерман теперь спешно выравнивал и стабилизировал оборону на Тарнском участке фронта, принеся в жертву гарнизон.

Огненный росчерк ударил по ещё одной отползающей самоходке. 'Скорпион' продолжал пятиться, но вот рядом с корпусом пронёсся мимо следующий снаряд, за ним прямо в боковой триплекс попал другой. 'Скорпион' встал и задымил, в открытых люках так и не появились фигурки в танкистских комбезах, видимо выбираться уже не кому.

— Чёрт! Не пойму… — поручик повернулся к егерям. — В каком подвале? Нихрена не понятно…

— Я проведу, — вызвался один из 'соседей' и представился: — Егерь шестой роты второго батальона Громкий. Я знаю как пройти, раненых туда оттаскивал.

— Добре… Ну, погнали тогда!

Бежали под пулями часто залегая и меняя направление. Громкий на ходу пояснил, что кратчайшим путём не пройти, пришлось делать крюк, огибая разрушенный пакгауз. КП комбата-2 размещался в подвале кирпичной двухэтажки.

Провожатый залёг за обрушенной стрелой крана метрах в двадцати от дырявого как решето здания. Масканин и Прошников залегли рядом.

— Чего разлеглись-то?! — крикнули из двухэтажки. — Щас гранату кину!

— Я тебе кину! — заорал Громкий. — Я тебе так кину! Я тебе щас в зад её засуну! Своих не узнаёшь?!

— Громкий, ты что ли там горлопанишь?!

— Я!

— Не узнал! Долго жить будешь! Давай сюда!

— Пошли, — повернулся егерь. — Теперь не стрельнут.

Масканин сорвался за ним. Добежали до стены. В проёме лыбилась поцарапанная рожа часового с ручником, а где-то рядом звучал чей-то мат.

Часть подвала была отведена для тяжёлораненых. Громкий провёл по лабиринтам комнат и 'сдал' 'соседей' часовому у двери.

— Поручик Масканин, — представился Максим. — Мне к вашему комбату…

— Капитан Котельников в лазарете. Он тяжело ранен, — доложил возникший как из воздуха пожилой унтер. — Сейчас за него энша штабс-капитан Арефьев.

— Проводи.

Унтер кивнул и отворил дверь. А Масканин слегка напрягся от радости. Начштаб 2-го батальона Димка Арефьев ещё пару месяцев назад был у него ротным. После перевода Арефьева во второй бат, Максим его теперь видел крайне редко.

Со спины Димку было не узнать. Он стоял у стереотрубы в затёртом и засаленном бушлате и последними словами распекал по рации кого-то из подчинённых. Если б не знакомые интонации и голос — точно не узнать!

Наконец он стянул вольногорку, снял наушники, вернув шапку обратно на балду и, отложив тангенту, повернулся.

— Ба! Вот это да! Вот это встреча!

— Здорово, Дим! — крепко обнялся с ним Масканин.

— Ну и морда у тебя! — выдохнул Арефьев, разжав объятья. — Давно умывался?

— А ты себя-то видел? Носярой окоп рыл? Даже зубы в земле…

— Тьфу, зараза!.. — Арефьев отхарнул и сплюнул. — Пришлось и землицы пожрать…

— Командир! — обратился Прошников. — Подпоручик Латышев вызывает…

— Мда, поговорили… — скривился Масканин и, после дружеского хлопка по плечу, повернулся к связисту. — Давай гарниуру.

Надевая наушники, Масканин отметил, что и Арефьева к рации вызвали.

— Крысобой-4! Слушаю!

— Здесь Латышев! Группа резерва только что отбила атаку на Засницштрасе! Противник атаковал силами до роты при поддержке двух 'Скорпионов' и двух 'Претор-II'. Напоролся на артиллерийскую засаду зенитчиков. Техника уничтожена, остатки пехоты отошли. Наши потери: шесть убито, восемь ранено, все лёгкие. Одна ЗУшка потеряна. Фельдфебеля Троячного убило. Я поставил на шестой взвод сержанта Громова. В плен взято двадцать шесть человек, Чергинец лично захватил колонеля со штабными аксельбантами. Пленного полковника под охраной двух егерей выслал на старый КП. Там сейчас Жаров с огневой группой.

— Ну молодец! Обрадовал! Держи эту Засницштрасе под присмотром, не исключено, что велгонцы попрут снова.

— Есть держать!

— Как там Карнаки?

— Прапорщик совсем плох. Похоже, к вечеру помрёт.

— Ясно… Конец связи.

Надо на Пашку представление за колонеля накарябать, подумал Масканин о Чергинце. И не только о нём. За этот день представлений надо бы написать ой как много. Егеря заслужили!

— Дед вызывал, — сообщил Арефьев. — Поздравлял. Пятый бат сейчас на Фельбертпроспект вышел, взят в плен командир бригады 'Оракс' бригадный генерал Коблофф. Третий бат тут рядом велгонцев жмёт. 51-я дивизия в центр прорвалась, гарнизон надвое разрезан, генерал-майора Вогта вместе со штабом на ноль помножили. Они сдаваться отказались. Так что мы, считай, Тарну взяли. Теперь велгонцы не долго геройствовать будут. Думаю, к ночи последние очаги сопротивления подавим.

— Хорошо бы… Фанатиков ещё дня два выкуривать.

— Да ладно. Это уже сапёров и огнемётчиков забота. Ты это… Как насчёт ста грамм за взятие Тарны?

— Не, ну его нафиг! Да и не жрамши я…

— Ну и гад ты, Макс… Всегда так с тобой!

— Ну вот… — улыбнулся Масканин. — Опять я коварно планы разрушил.

Арефьев в ответ хохотнул.

____________________

* 'соседи' — имеется в виду соседнее взаимодействующее подразделение.

Глава 12

Вечер того же дня.

Тарна была окончательно взята под вечер. В городе ещё звучали выстрелы, но подавление не сложивших оружие остатков гарнизона — это всего лишь вопрос времени.

Стремительно начинало темнеть. По застуженным улицам ветер гнал хлопья снега и гарь.

Здание городской тюрьмы имело пентагональную форму, совершенно не свойственную хаконской архитектуре. Тюрьму построили лет пять назад, до войны новая хаконская власть немало позаимствовала из велгонских веяний. Тюрьма почти не пострадала при штурме, битые окна, вырванные куски стен и рухнувшая местами крыша — не в счёт. 'Серые' защищали тюрьму до последнего вздоха. В плен их не брали, да они и не сдавались. Как солдатам, полевым частям 'серых' можно отдать должное. И если бы не их зверства, не приходилось бы им добивать своих раненых из-за угрозы попасть в плен. Баррикады вокруг тюрьмы завалены их трупами и остатками тел. А трупы тех, кто полёг в здании, егеря выбрасывали на улицу прямо из окон.

У парадного входа приходил в себя егерь. Его скрутило в три погибели, он блевал желчью на посечённые пулями ступени.

— Впечатлительный, — прошептал Чергинец, глядя на него и жадно затягиваясь крепкой сигаретой.

— Он привыкнет, — сказал Масканин. — А ты, Паша, будь здесь. Сейчас машины подъедут.

— С радостью, — Чергинец сплюнул накопившуюся горечь. — Второй раз меня туда не затащить.

Масканин направился к парадному входу, обошёл блюющего егеря и шагнул за порог пентагона. Разбитая взрывчаткой на куски стальная дверь валялась посреди передней*, тюрьма оказалась крепким орешком, штурмовать её пришлось с помощью артиллерии и сапёров с огнемётчиками.

Прапорщика Зимнева трясло. Он стоял бел как мел, это было заметно даже в сумраке.

— Ну что, Вадим, показывай дорогу.

Зимнев кивнул и повёл коридорами. Когда за очередным поворотом вышли к сорванной с петель двери, он резко встал, словно на стену наткнулся.

— Там два нижних этажа… Макс, я туда второй раз не пойду.

— Тогда марш на улицу. Охолонись, воздухом подыши.

Лестничный пролёт не был освещён, взрыв, снёсший дверь, разбил все лампы. Широкая бетонная лестница уходила вниз. Масканин перешагнул через труп 'серого' и ступил во тьму.

Зато в коридорах свет горел. Лампочки в плафонах, облачённых в металлические решётки, не пострадали, до подвальных этажей бой не дошёл. По коридорам слонялись несколько егерей. Большинство дверей открыто на распашку, воздух спёрт и наполнен смрадом немытых тел и фекалий.

— Живые есть? — спросил поручик.

— Так точно… — ответил егерь из взвода Зимнева. — Хотя по виду не всегда их разберёшь.

Коридоры, камеры, камеры, камеры… Масканин рыскал по ним максимально отрешившись от увиденного. Глаза просто фиксировали всё вокруг. Набитые битком замученными узниками камеры. Много хаконцев, причём гражданских. Но попадались и узники в рванье, бывшем некогда русской военной формой. Часть камер завалена трупами. Заколотые штыками, застреленные или забитые прикладами. Нескольким счастливчикам, если их можно так назвать, в этих камерах повезло, пули их только ранили, когда их расстреливали очередями. Егеря таких вытаскивали за двери и оказывали первую помощь. До нескольких камер у 'серых' видать руки не дошли, там заключённые лежали вповалку, и живые и мёртвые. Живые почти не шевелились, только стонали еле слышно, после пыток их силы были на исходе.

— А тут кто? — спросил Масканин, спустившись на минус второй этаж.

— Бабы тута, — ответил один из егерей.

— Живые?

— Одна. Её кровью забрызгало, когда их из пистолета прямо в камере расстреливали. Мёртвой притворилась.

Масканин шаркнул ногой, сметая валявшиеся у двери 9-мм пистолетные гильзы от велгонской 'Берты'. Много гильз, обоймы на четыре или на пять. Он заглянул в смотровое окошечко, входить внутрь не хотелось. Женских тел в камере было много, их отстреливали как в тире.

— Сколько же их тут…

— Больше сорока, — сказал егерь.

— Кто эти женщины, известно?

— Выжившая сказала, что все местные. Горожанки. Всех пытали и насиловали.

— За что? — спросил второй егерь. — Их-то за что?

— Она не знает. Сказала, что будто бы разведдиверсионную группу ХВБ в городе накрыли. 'Серые' начали облавы устраивать.

— Командир, там мертвецкая, — показал рукой второй егерь. — Вся трупами забита.

— Пошли.

Длинный коридор. Камеры и трупы, камеры и чудом оставшиеся в живых. В мертвецкой, не смотря на холод, Масканина прошиб пот. Покойники были сложены штабелями. Десять тел вдоль, сверху десять тел поперёк, потом опять десять тел вдоль. И так пять рядов. Таких штабелей было около десятка, были штабеля и поменьше в высоту. Тела обезображены. В других комнатах мертвецы просто валялись как попало — на полу и на железных тележках.

— Ёп!!! Живая! — показал егерь на каталку в дальнем углу за перевёрнутым топчаном. — Шевельнулась…

Масканин подошёл. Сердце его ёкнуло, откуда-то рядом донёсся утробный рык. Через мгновенье он понял, что рычал он сам.

Девушка лежала на каталке совершенно нагая. Лицо в ссадинах, всё тело в синяках и в корках засохшей крови. Она ещё дышала, иногда с еле слышными хрипами. Она уже не жилец. Со вспоротым животом не выживают.

— Она же… — прошептал егерь. — Она же была…

— Заткнись! — Масканин вогнал бебут ей в сердце. — Всё… Отмучалась девочка.

На улице урчали моторами санитарные машины. Егеря грузили в них носилки с узниками. Ни криков, ни ругани, всё происходило в полном молчании.

С грузовиками прибыл полковой особист ротмистр Муранов, сопровождавший офицера ХВБ и двух представителей военной прокуратуры. То что эта двоица — вонпрокуроры не вызывало сомнений, их нестроевые мундиры выделялись даже в сумраке.

— Ты что, Макс? — спросил Муранов, прикуривая.

— Хандец…

Прокурорские переглянулись, а ротмистр отвёл Масканина в сторону и вновь спросил:

— Живых много?

— Иди сам смотри.

— Я-то посмотрю. А ты голову не теряй. Мне нужно знать, сколько машин ещё пригнать надо.

— Этих не хватит, — махнул рукой поручик. — Слушай, ротмистр, там в одной камере пыточная… Наших там расшматовали…

— Сфотографируем. Потом фотокарточки на опознание в пятьдесят первую дивизию отправим. Ну и к нам в полк. Или даже в бригаду.

— Одного я опознал. Прапорщик из батальона Котельникова. Я у него неделю назад в маршевой роте егерей отбирал. Он после ранения в ЗП попал, говорил, что с трудом в переменные перевёлся.

— Фамилия как?

— Да не знаю. Не спрашивал. Сказали Юркой звать, так и звал его по имени.

— Ладно. Скоро сам узнаю. Мне надо чтоб ты экскурсию устроил. Видишь прокуроров?

— Индюков этих водить? Неа, нахрен оно мне надо.

— Эти индюки, как ты их назвал, из управления фронта присланы. Они всё зафиксировать должны. А этот гауптманн — из управления пропаганды ХВБ. Тоже фотографировать всё будет, да записывать.

— Да пусть сами идут. С меня хватит.

— Гауптманн пойдёт, ему не привыкать. А эти… Они настаивают, чтоб ты присутствовал, как командир подразделения, взявшего тюрьму.

— Что надо подпишу. Но пусть они сами… У меня своих дел по горло.

— Ну как знаешь.

Вдруг прозвучал близкий выстрел. Масканин обернулся.

— Кто стрелял?!

— Во внутреннем дворе! — крикнул в ответ один из егерей.

— Потом договорим, — бросил Максим Муранову.

Во внутренний двор тюрьмы были пригнаны пленные велгонцы из 1436-го пехотного полка. Их заставили разрывать могильник, по краям которого были выставлены три найденных в тюрьме прожектора. Жалюзийные решётки на прожекторах были почти прикрыты, поэтому свет не слепил и достаточно разгонял темноту. Егеря, стоявшие в оцеплении, не столько охраняли пленных, сколько следили за местными женщинами, с воем порывавшихся броситься к могильнику. Сквозь женский плач поручик с трудом различал причитания хаконок, надеявшихся отыскать тела родственников.

Кирками, ломами и лопатами пленные усердно всковыривали смёрзшуюся почву. Они спешили, подгоняемые пинками и угрозами. Верхние пласты земли были уже сняты, показались первые слои тел. Масканин отвернулся, отвлечённый маячившим на крыше егерем, сбросившим велгонский флаг с флагштока под самым козырьком крыши. Проследив падение знамени, поручик повернулся обратно. Чёрт возьми! Ему показалось, что не стало хватать одного из пленных. Так и есть! Тот лежал на краю воронки, истекая кровью. Кто-то из егерей его прирезал.

— Дорофеев, ко мне!

— Слушаю, командир! — козырнул и вытянулся в струнку сержант.

— Наблюдаю двадцать шесть пленных. После окончания работ, чтоб их столько же и осталось. Ясно?

— Так точно!

— Они — не 'серые'. Они просто солдаты.

— Они нелюди, — резко и с ожесточением сказал сержант.

— Приказ ясен?

— Так точно…

— Хорошо, что ясен. Они может и нелюди, но не все подряд. И мы — не они. Подумай над этим, Дорофеев. И ребятам скажи.

…Прошло около двух часов пока прокурорские возились в подвалах. На улицу они вышли бледные и угрюмые.

— Что они делают, ротмистр? — спросил старший из них с погончиками военпрокуроара 1-го класса.

— Узники среди своих опознали 'серого', — пояснил Муранов. — Этот гад переоделся, хотел под видом жертвы плена избежать. А второй трупом притворялся. Его егеря в окно выбросить хотели, а он дёрнулся.

— Понятно. Но я не об этом! Зачем им штаны снимают? Это же произвол! С пленным надлежит обращаться по правилам войны. Их трибунал судить должен.

— А смысл? — на чистом русском спросил гауптманн ХВБ. — Что так, что этак в расход.

— Это трибуналу решать, господин Хайне! А вы, господин ротмистр, я требую, чтобы вы не медля вмешались и пресекли это безобразие!

— Господа, давайте я вам водки лучше налью, — предложил Муранов. — Может в себя придёте.

— Вы с ними за одно? Имейте в виду, ротмистр, я этого так не оставлю. Я этого поручика засажу! Я это изложу в докладной на имя…

— В жопу себе её засунь, — буркнул Муранов и подкурив новую сигарету, отошёл поближе к егерям.

— Это вам не прогулка, господа, — скрывая усмешку, произнёс хэвэбэшник. Ему в чём-то было весело наблюдать растерянность старшего прокурора. — Это обычная фронтовая проза…

— Но что они делают? — спросил второй прокурор.

— Видите вон тех егерей? — показал гауптманн. — Те, что с обструганными колами…

— Вы хотите сказать… Но это же дикость! Это же…

— Вам мало того, что вы в подвалах увидели? — со злостью спросил гауптманн. — По вашему, этой 'серой' сволочи достаточно пули в затылок? Честную пулю?! Нет уж! Много чести! Им именно так и надо! Чтоб не сразу издохли!

____________________

(*) Передняя — проходное помещение при парадном входе в здание

Глава 13

Тыл Невигерского фронта. 29 января 153 г. э.с.

Лютенбург был небольшим городком в полусотне километрах от Тарны, русская армия его заняла 24 января. В сложившейся на фронте обстановке Лютенбург не давал велгонским войскам позиционной выгоды и потому город был сдан без боя. Впрочем, оставить город велгонцам пришлось после флангового охвата танкового корпуса Трикутного. Отходящие через Лютенбург соединения велгонцев устремились в направлении Тарны, дабы отчасти прикрыть оную, а отчасти влиться в состав свежих корпусов на Тарнском участке фронта. Теперь же Лютенбург находился в армейском тылу 8-й армии генерала Леснянского.

Падал мокрый нег. Морозы спали, но талой размазни на улицах не было. Только студёный ветерок изредка налетал и бросал большие снежные хлопья в лицо.

Добравшись ранним утром в Лютенбург на попутке, Масканин петлял по тротуарам, с досадой высматривая на домах названия улиц. В груди у него бурлила злость оттого что не смог прибыть в условленное время. Письмо, оказией переданное в полк от Танюши, он выучил наизусть. Аккуратный девичий почерк, буковки одна в одну, а строчки буквально напитаны надеждой на сегодняшнюю встречу. А главное, в письме сообщалось, что её демобилизовали по беременности и сегодня она уезжает с эшелоном в тыл к родителям. Чёрт возьми! Он опоздал на целый час! Что ж так всегда вкривь и вкось? Целый час! Слишком много дел навалилось после взятия Тарны. Танюши теперь могло и не быть в госпитале, где она служила с декабря после перевода из санитарного взвода батальона. Эшелон ждать не будет.

Помимо злости Масканин чувствовал и раздражение. Местные жители всякий раз шарахались в страхе, стоило ему попытался выспросить дорогу в район Торхаутпарка. По началу это просто удивляло, но потом он увидал себя в витрине закрытого магазинчика. Внешний вид, мягко говоря, далёк от тыловиков. Сапоги замызганы, бушлат затёртый, осунувшееся лицо и злые глаза. Это ещё хорошо, что заткнутую за портупею ручную гранату перед въездом в город в подсумок убрал. Да ещё вольногорка и бебут на портупее рядом с кобурой — значит вольногор. А вольногоры, согласно пропаганде противника, насилуют всех женщин в возрасте от десяти лет и до семидесяти, режут мужчин за один только косой взгляд и пьют на завтрак кровь детей. Пришлось спрашивать дорогу у комендантского патруля. Молодой прапорщик, заметно прихрамывающий и видимо недавно списанный в тыл с передовой, объяснял дорогу долго и запутанно. Масканин не удивился бы, окажись у начальника патруля на кителе под шинелью несколько жёлтых нашивок(*). Прапорщик, похоже, и сам толком города не знал, а его бойцы, как выяснилось в ходе разговора, были временно прикомандированы из ставшей на два дня в Лютенбурге маршевой роты. В итоге Масканин завернул в какие-то грязные подворотни и минут десять петлял среди лабиринтов кривых закоулков. Выручил конный разъезд жандармов, вахмистр взялся проводить заблудившегося поручика до главной городской площади.

Мимо прокатил санитарный грузовик. Максим мысленно поблагодарил того вахмистра и ноги сами понесли вперёд. И вот он, наконец, Торхаутпарк, в котором разместился армейский подвижный госпиталь. На территорию пустили без проблем, проверив документы, в которых всем офицерам полка этим утром ротмистр Муранов сделал какие-то новые метки. Такой ерундой, ерундой — на взгляд многих офицеров, полковой особист занимался часто.

Максим искал ориентиры, вглядывался в лица медсестёр, рыскал глазами по округе. Вот она дубовая роща, вот она круглая беседка… Там расселась стайка перебинтованных бойцов. Курят, травят байки.

Необхватные дубы-исполины невольно вызывали восхищение. Нда, не зря здесь госпиталь поставлен и не зря такое название у парка.

— Чёрт! — вырвалось у него. Он встал у одной из лавочек и готов был уже рыскать по всем направлениям, бежать к начальнику госпиталя, третировать медперсонал, опрашивать раненых. — Ну где же ты! горе ты моё?

— А я-то думала, что я твоё счастье…

Масканин резко обернулся. Танюша стояла в трёх метрах и улыбалась! Удивление от её бесшумного появления вытеснила заполонившая душу радость. Он рванул к ней и сгрёб в объятья, аккуратно, но крепко.

— Не уехала, — с облегчением прошептал он.

— Всё поменялось. У меня ещё пять часов до отправления.

— Хух… Это здорово! Это просто здорово!

Он разжал объятья и отступил на шаг. На ней вся та же старенькая шинелька с сержантскими погонами и эмблемами медслужбы, стоптанные сапоги не по размеру, закинутый за плечо вещьмешок. Из-под шапки выбиваются локоны отросших волос, глаза словно светятся изнутри.

— Мне кажется или глаза у тебя синими стали?

— Синими… — она улыбнулась. — Сама не знаю.

— Ремень всё ещё носишь, — то ли спросил, то ли отметил он.

— Как видишь… Срок-то — небольшой.

— А 'Сичкарь' твой где?

— В вещьмешке.

— Как сядешь в вагон, переложи его в карман. Мало ли…

— Ну ты даёшь! Я же домой еду.

— И что?

— Ладно. Сделаю. Обещаю… — она взяла его за руки. — На кого же ты похож…

— На кого?

— Пойдём ко мне, в порядок себя приводить будешь. Там ещё девчонки прийти обещали. Сегодня раненых поменьше, а у них скоро дежурство кончится.

— Девчонки?

— Ага. Хотят мне проводы устроить.

Комната Татьяны располагалась в жилом крыле одного из корпусов госпиталя. Народу в коридорах почти не было, на глаза попались одна пожилая вахтёрша из вольнонаёмных и парочка заспанных девиц в военной форме.

Комнатка оказалась небольшой. Ширма делила её на две неравные части, свет от единственного окна освещал только 'залу'.

— Там за ширмой чан с водой, вёдра и таз, — сказала Танюша. — Постарайся по быстрому, а то скоро девки придут.

— Темновато там.

— Дёрни за верёвочку. Там на стене лампочка есть.

За ширмой Масканин быстро освободился от одежды и залез в чан с тёплой водой. Это ж сколько Танюшке вёдер таскать пришлось? Водопровода здесь нет, поэтому придётся полоскаться как в полевых условиях. Он дёрнул за свисавший у стены шнурок и закуток осветился светом тусклой лампочки свечей на тридцать. Хорошо, что ночью перед дорогой побрился, сейчас не надо мучаться в этой полутемени. А потом в ход пошли хозяйственное мыло, ведро холодной воды и ведро кипятка. После помывки натягивать грязные кальсоны не хотелось. И словно услышав его мысли, за ширму вошла Таня с чистым бельём.

— Надевай это. А твоё я в прачечную заберу.

Одевшись по форме номер два, Масканин вышел в 'залу'. Спустя минуту заявились гостьи — три медсестры с покрасневшими от усталости глазами. Они тут же принялись хлопотать над столом. Графин со спиртом, естественно медицинским, нехитрая снедь, самовар, алюминиевые кружки, купленная в городе выпечка.

В процессе сервировки познакомились. Подружки оказались медсёстрами последнего призыва, звали их Вера, Люба и Неждана. Общительные, весёлые не смотря на усталость. Смехотушки. Со стороны виделось, они сорадовались Танюшеному счастью.

— Девчонки, — обратился Масканин, успев уже освоиться в женской компании, — а проигрыватель найдётся?

— Проигрыватель? — удивилась Люба. — Ой! Я могу попросить. А у тебя что пластинки есть?

— А как же? — он полез в офицерскую сумку. — Вот. Трофейные. Из Тарны.

— Ух ты! — взяла Неждана, а Люба вылетела из комнаты искать проигрыватель.

— Эта на немецком? — спросила Вера. — Ого! А это Быстрыкина что ли? В Хаконе нашу Быстрикину слушают?

— А что такого? — вмешалась Татьяна. — У неё ж голосина какая! Да как юсы вытягивает!

— Эх… Неудобно как-то… — смущённо произнёс Максим.

— Ты о чём? — спросила Танюша.

— Да вот, смотрю кроме спирта на столе ничего нет… Был бы у меня часок в запасе… Хоть бы бутылку вина добыл…

— Да ладно! В Тарне небось не до этого было… А у нас здесь вино вообще не сыщешь.

— Нам ведь что? — улыбнулась Неждана. — Нам ведь не это главное. Правда, девочки?

И все кивнули.

Посиделки удались на славу. Проигрыватель создавал приподнятую атмосферу, много шутили, рассказывали разные истории. К спирту приложились только раз — выпили за Победу. Танюша, понятное дело, ограничилась водой. Потом пили чай со сладкими булочками. Так пролетел час.

Подружки тактично испарились под предлогом необходимости отоспаться. Да в общем они и не лукавили, зачастую по 18–20 часов на ногах, Неждана за чаем чуть не уснула прямо за столом. Масканин вновь поменял пластинку, а Танюша заперла комнату на ключ.

Оставшись вдвоём, они дарили себя друг другу словно в последний раз. Так было всегда — как в последний раз, ведь загадывать на будущее никто не смел. Война на то и война. А потом они лежали счастливые, наслаждаясь одним только присутствием второй половинки. Он гладил её волосы и тихо шептал ласковые слова.

— Знаешь, — сказала Татьяна, — родители хотят с тобой познакомиться, я им столько в письмах о тебе писала.

— Обязательно познакомимся. При первой возможности к вам заеду.

— Ты чего улыбаешься? Что смешного?

— Я просто рад, что война для тебя закончена.

Она вдруг обхватила ладонями его голову и прижала к себе, глаза её увлажнились.

— Не плачь, — прошептал он, почувствовав на щеке упавшую тёплую каплю. — Сейчас такое время, что даже женщинам надо быть сильными. Но это не надолго. Это время уйдёт.

Она не ответила. Она просто смотрела в потолок, не замечая оного, ей казалось, что стоит только разжать объятия и тогда любимый исчезнет, пропадёт, сгинет. Истает как утренний туман.

— Обещай, — произнёс он, — что если со мной что-то…

— Замолчи! Слышишь? Не смей такое говорить!

— И всё же… Обещай, что переедешь к моему отцу. Если будет сын, он должен вырасти вольногором. Воином.

— Обещаю… Но и ты обещай. Обещай, что вернёшься.

— Если б я мог…

— Нет! Максимка, прошу тебя, пообещай… И я буду знать, что ты сделаешь всё чтобы сдержать слово.

— Прости… — выдохнул он, готовый уже соврать. Но что-то внутри не давало этого сделать. — Этого я обещать не могу.

— Я тебя ненавижу за это!

— Я тебя тоже люблю…

…Когда Татьяна сдала комендантше ключ от комнаты, они ещё долго ходили по парку, взявшись за руки, говорили о всяких пустяках.

А потом шли по улочкам Лютенбурга. И ничто в этот момент их не волновало, словно спешащие прохожие и военные патрули пребывали сейчас в иной реальности. Да так оно и было. Сейчас в целом мире их было лишь двое. Он — Максим, и она — Татьяна, его будущая жена и мать его ребёнка.

Гуляя по улицам Лютенбурга, они почти не разговаривали, им было хорошо и без слов, в обоюдном молчании и единении мыслей и чувств. Но время! Безжалостное время. Если бы не оно, их счастье в этот день было бы более полным.

Лютенбург-пассажирская. Суета. Крики, гам, гудки, вокзальный шум. Всё вокруг не даёт забыть о войне. Эшелон, пригнанный из товарной, — два локомотива, две платформы на концах со счетверёнными 37-мм ЗУшками и около 50 платформ с подбитой техникой: танки, БМП, БТРы, орудия, и немного трофейной подбитой техники — всё это, что невозможно отремонтировать в дивизионных ПАРМах, будет ремонтироваться в тылу — во фронтовых ПРП (полевых ремпарках). К эшелону прицепили пять пассажирских вагонов с ранеными, их потом отцепят и передадут другому эшелону, отправляющемуся в Новороссию.

Они стояли на перроне, держались за руки, говорили всякие пустяки. И не могли наглядеться друг на друга.

— Чуть не забыл, — он полез рукой под бушлат, вынул из внутреннего кармана кителя пачку дензнаков. — На вот…

— Зачем? У меня есть деньги и к тому же я к родителям еду.

— Не становись в позу. Ладно? Сейчас это не гордость, а глупость.

— Зачем же столько?

— А мне они зачем на войне? У? То-то!

— Я хочу тебе что-то сказать.

— Что любишь меня? Знаю. И я тебя люблю.

Она тихо и весело рассмеялась.

— Нет. Я другое хотела сказать.

— Что же?

— Будет мальчик.

— Да? — он недоверчиво улыбнулся. — Откуда ты это знаешь?

— Чувствую…

Он сжимал её тонкие пальчики и поцеловал на прощание. Когда она уходила к вагону, любовался ею, не мигая и не отворачиваясь, пока её фигурка не скрылась в проёме двери.

____________________

(*) жёлтые нашивки — нашивки за ранение

Эшелон ушёл.

Масканин ещё долго стоял на перроне, ничего вокруг не замечая. Перед глазами стоял образ Танюши, словно она всё ещё тут и никуда не уехала. Её голос, её слова будто звучали до сих пор…

— Ваши документы, поручик, — грубо вырвал в реальность начальник патруля.

Масканин, сам того не замечая, нервно прикусил губу и нахмурился. Ему так вдруг захотелось послать его ко всем чертям! Но он прикусил язык и полез в карман. Был бы рядом Муранов, сказал бы, что Масканин наконец поумнел, раз решил не нарываться на конфликт и отдуваться потом на гауптвахте. Но Максим чувствовал сейчас другое, ему просто стала не интересна вся эта возня и суета вокруг. Перед глазами всё ещё стоял образ Танюши… Пехотный капитан — старший патруля, стоял к нему полубоком, кобура расстёгнута и отодвинутая на затёртой портупее почти за спину. Его сержанты рассредоточились, перекрывая все возможные пути к бегству. Не больно-то они на комендантских похожи, отметил Максим, скорей из контрразведки. Жандармы-волкодавы? Вряд ли. Те так грубо не работают. Контрики из заградкоманды? Возможно, те тоже в любые мундиры обряжаются. Этот капитан может на самом деле прапорщик или вовсе подполковник.

— Что делаете в Лютенбурге? — вежливым тоном поинтересовался капитан.

— Прибыл по личным обстоятельствам. Невесту проводил.

— Ваша часть стоит в Тарне. Не далеко ли, поручик, вы забрались невесту провожать?

— Послушайте, капитан, — устало произнёс Масканин, — в офицерской книжке лежит командировочный. Вы его уже просмотрели. Что вам ещё надо?

— Не кипятитесь, поручик. Служба… Когда в часть возвращаетесь?

— Сегодня до полуночи там быть.

— Всего доброго, — капитан вернул документы с улыбкой.

Масканин спрятал документы и проводил патрульных взглядом.

Надо куда-то податься. Но куда? Просто шляться по незнакомым улицам? У него была договорённость со старшим машины, которая возвращается в полк. Ещё два часа до встречи в условленном месте — на 7-м КПП при выезде из города. Около часа он слонялся по улочкам, думал, вспоминал, строил планы. Прикупил и почитал фронтовую газету. Победных реляций больше чем скупых сводок о неуспехах. Это хорошо, это радует, может, наконец, и война в этом году кончится.

Вдруг резко задул холодный пронизывающий ветер и словно вместе с ним в городе началась суматоха. По улицам понеслись грузовики с солдатами, конных жандармских патрулей стало раза в три больше. Гражданские из местных исчезли вовсе. Сами собой появились недобрые предчувствия. Наблюдая суету, Масканин не спеша добрёл до главной городской площади. У ратуши собралось несколько стареньких потрёпанных конных подвод, из кузовов которых бойцы разгружали снарядные ящики и складывали их рядом с 45-мм зенитными спарками. Лошади переминали ногами, всхрапывали. На мордах были надеты мешочки с овсом. Судя по всему, зенитная батарея прибыла на площадь только что. К ратуше подъезжали подъёмные краны, смонтированные на базе хаконского двадцатитонного грузовика 'Франкония'. Зачем они понадобились, Максим понял сразу. Кто-то, а этот кто-то скорее всего командир батареи, решил разместить зенитки на пологих крышах домов. На площади и вокруг стояло несколько пятиэтажек — самые высотные дома в Лютенбурге.

Рядом тормознул грузовик.

— Эй, поручик! — окликнул Масканина вылезший из кабины штаб-майор с повязкой помдежа комендатуры. — Подойдите, сударь, ко мне… И вы, господа, тоже!

Максим обернулся, за спиной метрах в двадцати застыли пятеро прапорщиков, которые, видимо, через Лютенбург добирались в свои части либо из отпуска, либо из запасного офицерского полка. Масканин двинулся к грузовику, по пути рассматривая 'пассажиров' в кузове. Человек пятнадцать, большинство — офицеры, остальные — вольноопределяющиеся. Штаб-майор наскоро проверил у него документы, затем у подошедших прапоров, и показал на кузов со словами:

— Всем находящимся в городе офицерам и унтер-офицерам надлежит немедленно явиться в комендатуру. Приказ командира гарнизона.

— Не понял… — удивился Максим. — В Лютенбурге гарнизон формируется? Что, фронт прорван?

— Прорван, — с ноткой трагизма ответил штаб-майор. — Внезапный прорыв со стороны Доржи. Танки, мотопехота и конница в дне пути от города. Помощь ожидается, но может опоздать. На рокадах противником выброшен воздушный десант, дороги перерезаны. Командиром гарнизона назначен полковник Тоценко. Сейчас он формирует сводный батальон… В машину, господа! Время не ждёт!

Сидевшие в кузове помогли забраться через борт, процесс сопровождался шутками и подначками. Места хватило всем. Чрез десять минут грузовик добрался к пакгаузам товарной станции, где прибывших встречал хмурый сапёрный капитан. Всех прибывавших собирали в бетонированном пакгаузе, где офицерам и вольноопределяющимся доводили последние разведданные, после чего они включались в формирование подразделений.

Согласно последним данным, противник нанёс ряд мощных ударов со стороны Доржи и Макленбурга. Фронт прорван в нескольких направлениях, к Лютенбургу движется авангард 17-го моторизованного корпуса противника. По приказу штарма 8-й армии, вступивший в командование гарнизоном полковник Тоценко получил в своё подчинение все подразделения и части, находящиеся в пределах Лютенбурга, а также всех военнослужащих, не зависимо от их ведомственной или армейской либо фронтовой принадлежности. Впрочем, части — это громко сказано. Отдельный батальон ХВБ и отдельный зенитный дивизион, собственно и были частями, дислоцированными в городе. Из подразделений в Лютенбурге присутствовали: маршевая рота, шедшая на передовую, чтобы влиться в один из полков; застрявшие на товарной сапёры, связисты и прочие спецы; и жандармский батальон из 26-го полка Войск Охраны Тыла. Все кто оказался в этот час под рукой поступали в полное подчинение к Тоценко, все — на защиту госпиталя и города, включая находившихся на излечении раненых из числа способных нести оружие. В спешке, но без суматохи и бардака началось формирование команд и сводных рот для задержания противника на подходе к городу. На наиболее вероятное танкоопасное направление уже вышел недавно переформированный отдельный батальон ХВБ — всего около восьмисот пятидесяти бойцов. Батальон союзников имел собственные противотанковые средства, но их было явно не достаточно.

В распоряжении Тоценко не оказалось артиллерии, кроме зенитной. Две 45-мм батареи были сразу отправлены на рубежи обороны, в том числе на прикрытие батальона ХВБ, батарея трёхдюймовых спарок была задействована на товарной станции, ещё одна 45-мм батарея осталась прикрывать центр города и госпиталь, как последний артиллерийский резерв и на случай бомбардировки или прорыва в город.

— Поручик Масканин, — продиктовал Максим одному из штабных офицеров Тоценко, когда очередь записываемых в сводную роту дошла до него. — Командир шестнадцатой роты седьмого егерского вольногорского полка.

— Следующий, — произнёс штабной, отложив офицерскую книжку к стопке других.

Масканин покинул очередь, направившись к штабелю снарядных ящиков. В пакгаузе витал затхлый дух. Кучкующиеся офицеры и вольнопёры курили, что-то тихо обсуждали, спорили. Поручик выбрал место посвободнее, рядом находилась только одна группка — шестеро вольноопределяющихся в шинелях с шевронами 732-го пехотного полка. Стянув шапку, он прошёлся пятернёй по волосам и невольно стал слушать разговор вольнопёров. Чистопогонные вспоминали кто и где погиб, какие-то незнакомые населённые пункты, непонятные для постороннего слушателя события. Потом вольнопёр с сержантскими лычками начал травить байки из окопной и тыловой жизни, кто-то вспомнил случай из детства. Так прошло около четверти часа.

— Поручик! Подойдите, — обратился вышедший из-за дальних штабелей майор.

Подойдя, Масканин козырнул и застыл в ожидании. Майор оказался молодым, наверное даже ровесником. Надушен одеколоном, новенькая чистенькая шинель, начищенные сапоги, не затёртые золотые погоны со скрещенными пушечками. Так и хотелось сравнить его со штабной крысой, не из злобы, а от одного только вида. Но… Он был без правой руки. Это не редкость среди штабных и комендантских, многие из которых списаны с передовой по увечью или тяжёлому ранению. Да и будь у него рука цела, сидел бы он, артиллерист — бог войны, в тылу?

— Майор Кудряшов, — представился офицер, ответив на приветствие Масканина левой рукой. — Замначтыл Лютенбургского гарнизона. Как адъютант полковника Тоценко, заодно курирую организационно-мобилизационные мероприятия.

Воинское приветствие левой рукой глаза не резало. Устав это позволял. Таких, как этот майор, уже к концу первого года войны в тылах появлялось всё больше и больше.

— Формируется пулемётная команда, — сообщил майор. — Личный состав на половину офицерский. Нужен толковый командир… Вы как? Возьмётесь?

— Благодарю за доверие, — улыбнулся Максим. — Чем обязан таким вниманием?

— Ты мне не лыбся, поручик, — резко сменил настроение майор. — Мне тут в бирюльки играть некогда. Я твои документы посмотрел… Кстати вот! Держи. Ну так что? Берёшься?

— Берусь, майор, — Максим спрятал офицерскую книжку. — Веди давай.

— Хм… — штабник прищурился с ухмылкой. — Ну пошли тогда.

Уже на улице Кудряшов просветил:

— Оружия и амуниции на складах столько, что хоть полк, хоть все три формировать можно. Через Лютенбург идёт одна из линий снабжения восьмой армии.

— Команду я сам набирать буду?

— Нет. Люди уже собраны. Твоя задача сформировать из них подразделение и получить всё причитающееся на складе. Одиннадцатый пакгауз, секция четыре. Найдёшь там старшего фельдфебеля Аверинского. Отдашь ему вот эти бумаженции. Держи.

— Что за бойцы?

— В основном застрявшие в городе офицеры. Кто из отпуска возвращался, кто из запасного полка, а кто и в отпуск ехал. А также унтеры из отдельного рембата. Весь рембат, что сегодня утром на станцию эшелоном пришёл, полковник Тоценко отправил обратно. Вместе с тяжелоранеными. А эти унтера настырные оказались, в бой рвутся хоть стреляй. Пришлось на хитрость идти, наврать с три короба и брать пылко возжелавших по жребию. А то весь батальон бы тут остался.

— И много их? Унтеров?

— Десять.

— С батальона?

— Ты головой подумай. В рембате такие спецы, что их золотые руки пожалуй поценней любого полковника будут. Мне чуть морду не набили, когда я про десяток заявил и про жребий. Оскорбил их благородный порыв, понимаешь. Но комбат вмешался, пристыдил, что на однорукого пошли. Да и остыли они быстро, большинство-то — мужики по сороковнику, по полтиннику… Степенные.

— Ясненько…

— Чего приуныл?

— Да хреново это… Такими кадрами разбрасываться…

— Что хреново, то хреново. Но это их выбор… Ну вот, почти пришли.

Ожидавшие бойцы теснились поодаль от погрузочных перронов. Путь к ним перекрыла колонна машин. Пришлось ждать пока проедут. У крайнего пути царила настоящая суматоха, десятки путейцев и солдат сновали вверх-вниз, бегали с грузами, устанавливали сходни. Лязг, грохот и мат. Эшелон, что стоял сейчас на товарной, был просто огромен — свыше сотни платформ и несколько теплушек для личного состава.

С прибывшего эшелона разгружалась батарея реактивных систем залпового огня 'Вьюга'. В другом конце эшелона разгружалась батарея 122-мм самоходок 2САС-5. Эти батареи прибыли с расчётами и экипажами и со всем снаряжением. И очень кстати. Можно не сомневаться, что Тоценко, остро нуждающийся в артиллерии, тут же переподчинил их себе.

Остальная техника пришла россыпью. Из-за не имения экипажей, она так и оставалась в эшелоне, который после разгрузки САУ и 'Вьюг' решено срочно отгонять назад. А техники там, предназначавшейся для 5-го танкового корпуса генерала Трикутного, было не мало: более двадцати 152-мм самоходок 2САС-8 для 5-й артбригады, пятнадцать танков ТТ-48 и два передвижных разведывательных пункта ПРП-1 на базе БМП 'Кирасир' для 13-й танковой дивизии. Остальное — БТРы, БМП и другая техника тоже предназначались для мотострелков 13-й танковой. Однако БТРы Б40А и 'Кирасиры' Тоценко решил тоже изъять. Теперь и их принялись срочно разгружать. В городе оказалось не мало мехводов и подготовленных операторов-наводчиков для 30-мм авиационных пушек 'Кирасиров'. Уже началось формирование экипажей. И ещё, можно сказать повезло, что на станции соляра и огнеприпасы для бронетехники нашлись, не всё успели на фронт отправить. А с батареей 2САС-5 по восемь боекомплектов с каждой самоходкой пришло. От предыдущего эшелона из не успевшей отправиться в войска техники в оборот были взяты ПМЗ — прицепные минные заградители, к которым подогнали грузовики — трофейные 'Франконии' и закупаемые в Островном Союзе 'Дэффены'. С ПМЗ пришло несколько тысяч противопехотных и противотанковых мин.

Всё это Масканин узнал от Кудряшова. Оставалось загадкой отчего майор так языком растрепался, то ли от словоохотливой натуры, что сомнительно, то ли от желания показать, что дела вовсе не так плохи как кажутся.

— Вон они, красавицы, — кивнул майор в сторону самоходок 2САС-5. — Батарейцы, смотрю, молодцы, уже почти разгрузили…

— Родные САУшки? — улыбнулся Максим.

— Угум. Я на них два года воевал. Семь машин подо мной разбило…

— А эти? 'Вьюги'? Я их раньше не видел.

— Потому что раньше их было мало. Опытные партии для обкатки на фронт шли. А эта вот батарея уже наверное второй серии. Но, говорят, контрики до сих в батареях присутствуют.

— Жандармы-артиллеристы? — Максим хохотнул.

— Смешно-то оно смешно, но изделия до сих пор секретные. Тут главное их, если что, вовремя подорвать.

Наконец колонна отошла. И Масканину явилась картина этакого островка тихой благодати в море суматохи. Будущие бойцы поручика пребывали в полном спокойствии на фоне бурлящей на станции суеты. Половина в шинелях, значит из тыла ехали. Разбившись по кучкам, они жгли костры из сломанных ящиков, грелись.

— Смирно! — подал команду подпоручик с эмблемами авиационного техсостава.

— Вольно! — скомандовал майор, когда все вскочили. — В две шеренги становись…

Построившись и распределившись при этом по принципу 'свой к своему', бойцы застыли в ожидании. Майор кашлянул и пострелял глазами по строю.

— Господа офицеры, унтер-офицеры и солдаты… Приказом командира гарнизона полковника Тоценко, командиром вашего подразделения назначен поручик Масканин. Как говорится, прошу любить и жаловать.

Майор подмигнул Максиму, протянул руку и сказал:

— Успехов.

Посчитав дело сделанным, он ушёл. А Масканин с полминуты всматривался в глаза тех, из кого предстояло сделать боевое подразделение.

— Равняйсь! — рявкнул он, отметив, что команду исполнили чётко. — Смир-рна!

— Вольно, — выдохнул он и сделал несколько шагов вдоль строя, осматривая своих новых бойцов. Вид бравый, во внимательных взглядах читается ожидание как себя покажет назначенный командир. Но играть в психологию Масканин не желал, он предпочитал метод действия. Тогда бойцы сами признают или не признают в нём авторитет командира. — Итак, господа, для начала кратко о себе… Точнее, совсем уж кратко. Масканин Максим Еремеевич, до сего дня командовал ротой седьмого егерского вольногорского полка. Войну начал на Южном фронте в феврале пятидесятого. Вот, собственно, и всё, что считаю нужным сообщить о себе. Теперь будем знакомиться. Разрешаю вопросы из строя.

Он развернул одну из бумаг, что дал майор, и бегло просмотрел список личного состава.

— Для начала у меня есть вопрос ко всем. В пулемётную команду все добровольно записались?

— Разрешите вопрос? — подал голос кто-то из группы стоявших на краю строя рядовых.

— Я же сказал, разрешаю вопросы из строя. И представляться надо, когда спрашиваете.

— Рядовой Климов…

Масканин прожёг его взглядом. Климов, стоявший во второй шеренге, выглядел лет на шестнадцать, его товарищи вокруг не намного старше. И всё бы ничего, будь они вольногорами, которые воинскую науку с детства постигают. Но они не вольногоры. Они новобранцы. Чёрт возьми! Масканина взяла злость. Это кто ж в охранение пулемётов этих юнцов взял? Драка на подступах к Лютенбургу намечается жаркая, а пулемётчик — в любом бою одна из первоочередных целей. Иными словами, вся формируемая пулемётная команда заведомо списана в потери. Понимал ли это майор Кудряшов, предложив Масканину возглавить команду? Несомненно. Максим это тоже понимал, как и стоящие перед ним в строю офицеры и унтеры это понимают. Но новобранцев-то кто сюда запихнул? Ведь верная смерть. Если только помощь не подойдёт вовремя, что под очень большим вопросом. И даже если подойдёт, в обороне расчёт тяжёлого пулемёта живёт не долго.

'И какая сука их ко мне впихнула?'

— Я слушаю, — подстегнул Масканин замявшегося солдата.

— Это правда, что велгонцы скоро у города будут?

— Правда. А ты что, в бой вперёд всех рвёшься?

— Я на фронт хотел… А меня на три месяца в глухомань в запасной полк упекли! — с вызовом ответил Климов, голос его под конец сорвался на высокую подростковую тональность. — Я доброволец!

— Оно и видно, — сказал кто-то из офицеров.

Масканин прикусил губу, ему вдруг захотелось поставить к стенке весь тот призывной пункт, в котором записали этого подростка. Ну не могли там не видеть, что ему нет восемнадцати. Этот малец — не Ковалёнок из роты поручика, которого учить азам не надо.

— А если я… — хотел ответить Климов и вдруг осёкся, кто-то из соседей пихнул его локтем.

— А если, а если… — тихо произнёс Максим, подавив желание наорать на бойца. Он встретил взгляд младшего сержанта — командира отделения новобранцев. — Сержант, ко мне!

Тот подошёл чётким строевым и доложил:

— Младший сержант Васнецов по вашему приказанию…

Масканин взмахнул рукой, прерывая сержанта, и скомандовал строю:

— Стрелковое отделение на месте, остальные разойдись!

Строй моментально рассыпался, люди потянулись к кострам.

— Значит так, сержант. Вот вам заявка, — он протянул лист с треугольной печатью и подписью замначтыла гарнизона. — Получите на складе шанцевый инструмент, противогазы… Кирок берите побольше. Ясно?

— Так точно!

— Из какой вы части?

— Двадцать, триста пятьдесят шесть… Э-э… Две тысячи двадцатый запасной полк! Прибыли в Лютенбург в составе маршевой роты.

— И много вас в роте прибыло?

— Да человек триста где-то… Мы должны были в ЗП восьмой армии прибыть…

— Хм! Ладно, ступайте на склад. В одиннадцатый пакгауз.

— Есть! — сержант козырнул и отошёл к своим. — На пра-ВО! За мной шагом марш.

Масканин подсел к крайнему костру, место у которого было свободно, и вновь развернул список. 18 офицеров, 12 унтеров, 2 нижних чина. Если не считать ушедших стрелков, то офицеров больше всего. Из них пехотных: 15 прапорщиков и один подпоручик, остальные — младший воентехник 2-го разряда из 40-го мосто-пантонного полка и подпоручик из наземного техсостава авиации, он оружейник. 12 унтеров, десять из которых спецы из рембата, с оружием обращаются как боги, умеют не только чинить, но и применять. Остальные — подпрапорщик-снайпер с незнакомой модификацией винтаря СМ и сержант, имеющий знак отличия 'пулемётчик 1-го класса'. 2 рядовых, они полтора года вторыми номерами в пулемётных расчётах воюют.

— Ну что… Будем знакомиться.

Новобранцы Васнецова управились с получением снаряжения быстро. Кирки, большие сапёрные лопаты, противогазы — всё на сорок три человека. Имущество сложили метрах в пятидесяти от пакгауза у обочины дороги. А вот с получением оружия и боеприпасов пришлось ждать очереди. Складские носились как угорелые, однако в бумагах не путались, чётко и быстро выдавали всё, что числилось в заявках нахлынувших на склад офицеров и унтеров.

Наконец, очередь дошла и до Масканина. Старший фельдфебель Аверинский утёр рукавом пот со лба, это не смотря на то, что в пакгаузе было чуть теплей чем снаружи, и впялился в сунутую заявку.

— КПВО столько нет, — сказал он. — Выгребли. Позавчера в стопятидесятую дивизию отгрузили. А вот цинков к ним навалом.

— Сколько есть? — про себя матерясь спросил Масканин.

— Пять штук. Есть один 'Громобой'…

— Станок какой, пехотный? Мне эту дуру на станке от БТРа таскать и нахрен не надо.

— Пехотный, — кивнул Аверинский. — Патроны на любой вкус: бронебойные, трассирующие, зажигательные, разрывные…

— Беру всё, что есть. Но этого всё одно мало!

— Может трофейные возьмёте? 'Жнецы'. Патронов к ним — море. Запасные стволы, трёхкратная оптика…

— Сколько?

— Четыре. Больше и не было.

— Надо три, но возьму все.

Аверинский кивнул.

— Патронов к винтовкам могу дать сколько душа желает. Гранат ручных тоже.

— Всё беру. Гранат по десять на каждого. Всего четыреста тридцать. Столько найдётся?

— Хе… — начсклад усмехнулся. — У меня их тут почти шесть тысяч. Могу и винтовочных дать. Трофейных. Поэтому с винтарями в комплекте.

— Винтовки хаконские?

— Нет. Велгонские RV-30. Патронов к ним маловато, но вот гранат — завались.

Максим думал не долго. 9-мм патроны от RV-30 к своим винтовкам не подходили. Вот были бы это хаконские винтовки последних модификаций, у которых патрон 7,62-мм подходил под трёхлинейку Шумского, тогда и думать не о чем. С другой стороны…

— Беру двадцать винтовок и по двадцать гранат.

— Тогда давайте ваших орлов, покажу где что находится.

— И ещё. Нужны масксети. Белые. Походные печки. И брезент.

— Брезента у меня много, а вот масксетей с печками… Это надо в соседний склад, там должны быть… Блинов! — крикнул Аверинский, повернувшись к маячившему рядом бойцу. — Пойдёшь с поручиком к Калугину. Доведёшь и мигом обратно!

'Грабёж' склада начался в ускоренном темпе. Бойцы Масканина торопились, все понимали, что времени в обрез.

— Командир, — обратился подпрапорщик Армяков, — я тут СКВэшку присмотрел.

— А как же твой винтарь? — улыбнулся Масканин, наблюдая как горят глаза снайпера. — Который штучной работы?

— Со мной и останется. А 'Унгурка' — это вещь!

— Вещь-то она вещь. Но тебе второй номер понадобится.

— Сам управлюсь.

— Хэ! Ну хорошо. Иди начскладу говори и забирай.

Минут через пять довольный и счастливый Армяков уже тащил пятилинейку к выходу. Его личная снайперка так и осталась закинутой за плечо, с ней он не расставался никогда. Но при этом он умудрился зажать под мышками и СКВ с одной стороны, и ящик с 12,7-мм патронами с другой. Благо, что ящик был малогабаритный.

Со складом закончили за каких-то двадцать минут. Всё имущество сложили там же, где расположились новобранцы, половина которых была отряжена раздобыть сухих дров для печек. Благо неподалёку располагался квартал частных домиков, местные за деньги охотно продавали продукты и иные полезные в хозяйстве запасы. Не прошло и четверти часа как новобранцы вернулись с подводой, гружённой дровами. Лошадку вёл сухощавый старик-хаконец. Дрова обошлись Масканину в три рубля серебром, их перегрузили на брезент и обрадованный старик увёл подводу обратно.

— Отдыхаем, — распорядился Масканин. — Ждём машины. Я к замначтылу. Подпоручик Брусов остаётся за меня.

Майора Масканин нашёл в здании вокзала. Нашёл довольно быстро, доброхоты подсказали, что он сейчас в одном из кабинетов станционного управления. Кстати в начальниках здесь ходил прежний хаконский путеец, да и остальные путейцы были в основном из местных хаконцев. И не поймёшь, коллаборационисты они или прониклись идеями правительства ХВБ. Но служат исправно.

Найдя кабинет, Масканин резко остановился. Через дверь звучала отборная матершина. Наконец из кабинета вылетел бледный штабной поручик и умчался как от огня. Постучав, Максим шагнул за порог.

— Разрешите!

Майор глянул на него исподлобья, отложил какую-то бумагу и устало спросил:

— Что? На складе всё вымели?

— Никак нет. Всё получено.

— Тогда что?

— Господин майор, требую убрать из моего подразделения стрелков. Заменить их на других…

— Ишь ты! Ты что, головой ударился, поручик?

— Я чёрт возьми, может и ударился! Но какая сволочь отрядила мне новобранцев? Три месяца учебки — это не солдаты! Кто этих желторотиков в смертники определил?

— Та-ак… Новобранцы, говоришь? Ну я эта сволочь… И сволочь в двойне, что не удосужился проверить кого мне дали… В общем, так! Отделение отправишь ко мне. Я их на прикрытие госпиталя отправлю. Взамен возьмёшь бойцов у фельдфебеля Федотова. Я их хотел на строительство заграждений отправить. Они один хрен не хотят в городе сидеть… Федотова найдёшь тут — у вокзального входа. Бойцы у него только из госпиталя, выписанные. Но возьмёшь не более десятка, понял?

— Так точно.

— Тогда ступай, поручик. И скажи там, чтоб Федотов после твоего набега ко мне зашёл.

— Есть, — Масканин щёлкнул каблуками, рванул кругом и вышел вон.

Фельдфебель Федотов действительно оказался неподалёку от входа. Он курил в окружении своих бойцов. На глаз их было около тридцати. Одеты кто во что. И бушлаты, и шинели, но обмундирование у всех чистенькое, выстиранное. А вот штыки на винтовках были рыжими. Отвёв унтера в сторону, Максим переговорил с ним отдельно.

— Становись! — скомандовал Федотов после разговора. — Слушай сюда, ребята. Господину поручику нужны добровольцы в пулемётную команду. Ему в прикрытие стрелков-новобранцев дали. Нужны десять человек взамен. Добровольцы, шаг вперёд!

Шагнули все.

Масканин невольно вздохнул. От облегчения вздохнул или нет, но такое единодушие его не удивило. Бойцы прекрасно понимают, что тут начнётся, если велгонцы прорвутся в город. И всё же… Ведь все вызываются в смертники. И понимают это.

— На первый-третий расчетайсь! — дал команду фельдфебель. — Первые номера шаг вперёд, остальные два шага назад. Командиром отделения назначаю сержанта Журавлёва.

Сержант шагнул. Масканин отметил его глаза. Холодные, отрешённые, смотрящие как будто сквозь тебя. Такие же глаза были и у самого Масканина — так говорила Танюша.

— Прощайте, ребята… — произнёс Федотов, затем повернулся к Максиму и кивнул.

— Фельдфебель, вас там майор Кудряшов ждёт, — сообщил Масканин и скомандовал:

— В колонну по два становись!

Глава 14

Подступы Лютенбурга. 30 января 153 г. э.с.

Ветер гулял над степью, злой студёный ветер.

Ковырять мёрзлый грунт — занятие муторное, тем более в поле, где ветру нет никаких преград. Выбиваясь из сил, бойцы долбили землю кирками и лопатами, нагружали окаменевшие куски на брезент, оттаскивали их подальше от позиций. Ветер налетал резко, порывами, иной раз с такой силой, что невозможно было дышать и приходилось отворачиваться либо зажимать рот рукавицей. Люди торопились, по данным высланной полковником Тоценко разведки, противник достигнет оборонительного рубежа к рассвету.

Подразделению Масканина отводилась позиция за первой линией траншей сводного батальона. Передовым ротам сильно повезло, они приводили в порядок старые велгонские траншеи, которые противник бросил недостроенными из-за флангового обхода танкового корпуса Трикутного. Велгонские части в тот день оказались в угрожающем положении, удерживать Лютенбург стало бессмысленно и в спешке начался отход к Тарне. Теперь же не дорытые траншеи дообустраивали брошенные затыкать прорыв спешно сформированные подразделения лютенбургского гарнизона — все, кто волею случая оказавшие в городе. Позади пулемётной команды возводилась вторая линия, где комбат капитан Повереннов держал батальонные резервы.

Сводный батальон занимал растянутую позицию по обе стороны дороги, начисто перекрывая её. На правом фасе обороны располагался батальон ХВБ. Слева окапывался батальон полевой жандармерии из 26-го полка Войск Охраны Тыла. Жандармский батальон трёхротного состава имел собственную артиллерию: батарею 122-мм миномётов, а в ротах 80-мм горные безоткатные орудия. Остальные силы 26-го жандармского полка ещё с вечера вступили в бой с вражескими парашютистами юго-восточнее Лютенбурга.

Позиция сводного батальона была выбрана с расчётом максимального использования рельефа местности. Помимо недостроенных траншей, степь здесь изобиловала невысокими балками и холмиками, по сторонам от дороги много буераков. В трёхстах-пятистах метрах от передовых траншей уже не первый час тарахтели моторами грузовики, таща за собой двуосные минные заградители, закладывающие в землю противотанковые и противопехотные мины. Ветер заметал снегом следы от закладок и колёс.

Пулемётная команда рассредоточилась на обратных скатах холмов. Оборудовались основные пулемётные гнёзда и по три-четыре запасных, рылись отдельные окопы, щели, ячейки, ходы сообщений. Готовые позиции тут же накрывались масксетями. Уже ночью Масканин приказал рыть ложные позиции в 100–150 метрах впереди. Он вгрызался в грунт на равне со всеми, мёрз под пронизывающем ветром, долбил каменную землю, бегал к печке погреться и попить кипятку. Заварка, прихваченная кем-то в городе, кончилась ещё до полуночи, а вот воды было вдосталь.

Чёрные фигуры всадников, вынырнувших из снежной пелены, смотрелись на белом покрывале зловеще. Шестеро верховых подобрались к окопам бесшумно, копыта лошадей обмотаны, из-за чего хруст снега не разносился дальше нескольких метров. Все шестеро в забелённых бурках, на лицах намотаны обледенелые от дыхания шарфы.

Окрик спохватившегося часового. Сумбурный мат и хриплый рык всадника: 'Командира подразделения срочно к полковнику!'

Появление начальства застало Масканина за обустройством блиндажа. Как раз час тому назад приходил трофейный 'Норд', из которого выгрузили брёвна. Маловато их выделили на команду, хватило всего на один накат для блиндажа. Защита не ахти какая — до первого снаряда. Но и то хорошо. Где ж брёвна в поле-то взять?

— П-поручик М-масканин… К-командир п-пулемётной каа… нды… — представился он, с трудом выговаривая слова. Стоять пришлось против ветра, пальцы рук и ног ныли от холода, он с усилием остался стоять как есть вопреки острому желанию повернуться к всадникам боком.

— Вы что, пьяны, поручик? — со сдержанным но всё-таки гневом бросил передовой всадник.

Масканин не сразу разобрал его слова, ветер снёс их в сторону. Спрашивавший по-видимому и был полковник. Кавалерийская папаха нахлобучена на брови, шарф по самый нос скрывает лицо. Только голос выдаёт возраст и привычку командовать.

— Н-никак нет… Морда за-замёрзла… Губы н-не слушаются…

И тут в одной из землянок, где бойцы время от времени отогревались у печки, как назло послышался куплет старой юнкерской песенки, изобилующей солёностями.

И тут же куплет подхватили другие голоса.

— Да он лыка не вяжет! — крикнул кто-то из всадников. — Водку тут жрут, сволочи!

— Это кто там вякает?! — вскипел Масканин. — Смелый т-такой?! В штаб-бе перегрелся?

— Что?! — всадник пришпорил коня и на два корпуса вырвался вперёд полковника. Замахнулся плетью.

Ударить у него не получилось, Масканин поднырнул под плеть и резко сдёрнул ездока вниз.

— Отставить, поручик!!! — рявкнул Тоценко, видя что Масканин уже готов забить сваленного кулаками. — Отставить!!! Все назад!.. — крикнул он рванувшим на помощь поваленному офицерам. — Капитан, встать! И вон отсюда! А вы, поручик, — голос его стал ледяным, — извольте показать, что успели сделать.

…В блиндаже тепло. В печке трещат дрова, замёрзшие пальцы тянутся к горячему чугунному корпусу. Короткий отдых перед новым этапом постройки позиций, скоро придут замёрзшие сменщики дабы отогреться кипятком и теплом печки. Рембатовский фельдфебель Сомов балагурит, он единственный кому не лень молоть языком. Наконец, он выдохся и тогда прапорщик Черенков вышел из дрёмы, поведав, как в городе с ХВБэшниками пообщался.

— Я с одним из их ротников пересекался, — сообщил Черенков. — Просто морду его запомнил, конвоировал его недели две назад…

— Сам сдался? — спросил сержант Федотов, попыхивая папиросой.

— Нет, не сам. Мы его засыпанным в окопе отрыли. А вчера глядь! Вижу он уже в Лютенбурге с шевронами ХВБ. Дела, думаю… Меня узнал, поздоровкался даже. Разговорились…

— О чём? — спросил Масканин.

— О том, о сём. Хэвэбэшники настроены решительно. Их батальон — бывший отдельный сапёрный, разбит в пух и прах под Бохольтом, из старого состава процентов десять осталось. Теперь батальон в пехотный переформировали, половина из военнопленных, остальные добровольцы, сильно им новая власть не понравилась да и к велгонцам счёты.

— Не мудрено, — кивнул Масканин. — Сразу после штурма Тарны в ХВБ порядка трёх тысяч местных из округи записалось. Нам доводили, что сейчас численность войск ХВБ свыше двухсот тысяч, на Южном фронте два корпуса действуют.

Позиции были закончены под утро. Бойцы повалились спать прямо в окопах, надеясь, что хоть полчаса-час у них ещё есть. Комбат в очередной раз наведался в без пяти шесть, критически осмотрел проделанную работу, сдержано похвалил и принялся уточнять секторы обстрела.

А потом в небе послышался далёкий гул. Две восьмёрки велгонских бомбардировщиков тёмными точками контрастировали в предрассветном ещё тёмном небе. Бомбёры прошли высоко над позициями, их целью был Лютенбург. Вскоре на город посыпались бомбы, потянулись ввысь столбы пожаров, в небе зарябило от разрывов шрапнелей и трассеров зенитных орудий. На товарной станции что-то сильно полыхнуло, видимо рванул запас топлива или бомбы были зажигательные. Обратно бомбардировщики возвращались растрёпанным строем, одного не хватало, его сбили в самом конце налёта.

С утренней зарёй высоко в небе появился разведчик. Покружил минут десять и убрался обратно. Даже не обладая яркой фантазией можно было представить какая ему картину с высоты открылась. Лютовавшая ночью метель не смогла сокрыть чернеющие на белом покрывале разрезы свежевырытых траншей. По разведчику огонь не открывали, во-первых высота у него превосходила эффективную дальность 45-мм зениток, во-вторых командиры батарей не желали раскрывать свои позиции.

Вскоре над линией горизонта показались блестящие точки. По окопам в третий раз пронеслась команда 'Воздух!', все надеялись что опять пронесёт. Через четверть часа в оптику можно было различить силуэты последней модификации BL-78 — основных велгонских двухмоторных бомбардировщиков. Шли они двумя клиньями, сверкая в лучах восходящего солнца. И шли они на окопавшиеся батальоны. Высоту держали примерно тысячи полторы, снижаться не стали, так и зашли на боевой курс. Но спокойно отбомбиться им не дали зенитные батареи.

Хлопающие выстрелы ЗУшек зачастили раньше, чем послышался свист рассекающих воздух бомб. Велгонские пилоты старались накрыть траншеи, первый заход они сделали на их ломанные линии, не слишком заботясь о рассеивании. Первые бомбы достались батальону ХВБ и передним траншеям сводного батальона. Равнина потонула в грохоте и в миг покрылась вставшей на дыбы землёй. Но вот один из бомбардировщиков пустил жирную полосу чёрного дыма, шрапнель от близких разрывов зенитных снарядов и зажигательные снаряды повредили двигатель правой плоскости и изрешетили консоль, огонь от двигателя перекинулся в топливные ёмкости консоли, вызвав пожар. Бомбардировщик тут же сбросил весь бомбозапас куда пришлось и повернул на обратный курс.

Во втором и третьем заходе 'BL-семьдесят восьмые' прошлись по позициям зениток, жандармов и опять по сводному батальону. Несколько 'соток' — бомбы калибра 100 кг, 'уронились' на окопы пулемётной команды. Одна 'сотка' угодила прямо в щель, где укрывались два прапорщика из 1-го пулемётного отделения. Остальные бомбы легли рядом с окопами, взрывами сорвав масксети. Если б не маскировка, утюжка позициям Масканина была бы обеспечена. А так обошлось бомбёжкой наобум. И словно запоздалый 'подарочек', одна из 'соток' рванула очень близко от наблюдательного пункта, снеся козырёк и обсыпав залёгшего Масканина окаменевшей землёй. Один из мёрзлых комков довольно сильно ударил под лопатку, бушлат не намного смягчил удар.

В ушах у поручика звенело ещё долго и он не слышал как рядом материли мазил-зенитчиков за то, что они подбили всего лишь три бомбардировщика. Подбили — это не сбили, повреждённые 'BL-семьдесят восьмые' уходили домой.

Моторизованная колонна появилась на горизонте минут через десять. Чётко и слажено как на учениях, выкрашенная в белое бронетехника начала перестраиваться в боевые порядки километра за два до траншей. Впереди шли два 'Хафлера', за ними в окружении пехотных цепей свыше двадцати бронетранспортёров 'MAGO' и несколько БМП 'Претор' и 'Претор-II'.

— Красиво идут! — оценил в бинокль прапорщик Токарев, командир 1-го пулемётного отделения. — 'Коробаны' будто в ниточку выверены… Пехота как привязанная… Уу! Дают же, черти!

— Теперь жди артподготовки, — сказал прапорщик Бурлюк, командовавший 3-м отделением. — Без гаубиц атаку не начнут.

— Всем в укрытия, — приказал Масканин и оглядел офицеров. — Без моей команды не высовываться. Если всё пойдёт как надо, сидим тихо как будто нас нет.

— А жаль… — произнёс Бурлюк.

— Не то слово! — поддержал подпоручик Брусов, командовавший 2-м отделением. — Мои унтера в бой рвутся…

Не успели офицеры покинуть НП, как завыли дурным до оскомины знакомым воем снаряды 155-мм дивизионных гаубиц. Первые разрывы легли у траншей с недолётом. Последующие залпы начали методично обрабатывать передовые фортификации, постепенно залп за залпом перемещаясь в глубину. Начальник артиллерии велгонцев справедливо полагал, что позади траншей просто не может не быть замаскированных укрытий. Три залпа накрыли обнаруженные ложные позиции, некоторые окопы получили сразу несколько прямых попаданий. Затем огонь был перенесён в глубину.

Свой НП Масканин во время обстрела не покинул. Он не желал пропустить начало активной фазы атаки. Заодно наблюдал за соседними батальонами. Хэвэбэшники уже вступили в бой, атаковавшие их во фронт танки и мотопехота запоздала, во фланг батальону ХВБ ударил танковый взвод 'Хафлеров' при поддержке БТРов и пехоты. Танки, наступавшие с фланга, снаряды не экономили, двигались со скоростью быстрого шага. В цепях вражеской пехоты в бинокль едва угадывались отдельные фигурки, дистанция до них от НП Масканина была большой, да и сами фигурки в большинстве были в белых маскхалатах. Крайний из четырёх 'Хафлеров' вдруг начал заворачивать, но опытный мехвод успел резко сбросить скорость. Расстояние не позволяло увидеть что танку перебило гусеницу, но иной причины внезапной неуправляемости попросту не могло быть. Трассирующий росчерк ударил в лоб другому 'Хафлеру' и срикошетил вверх. Позади задымил БТР, пехотная цепь залегла, напоровшись на пулемётный огонь. Миномёты хэвэбэшников начали бить по пехоте.

Максим перевёл внимание на противника, атаковавшего соседей во фронт. Здесь по танкам, БТРам и БМП хэвэбэшники огонь не вели, вёлся только ружейно-пулемётный огонь по пехоте. Оно и понятно, комбат союзников рассчитывал остановить бронекулак выставленными ночью минами.

На левом фасе, обороняемом полевой жандармерией, полыхнул 'Претор', видимо а него попал 80-мм снаряд горной пушки. Ещё один снаряд срикошетил в сторону от башни головного 'Хафлера'. Жаль, что эта лёгкая артиллерия, с которой вполне справлялся расчёт из трёх человек, была сейчас только у жандармов. У жандармского комбата нервы оказались крепкие, батальон пока что почти не отвечал на огонь противника. А может не нервы, а приказ. Из траншей сводного батальона тоже пока почти не стреляли. Только снайперы и редкие очереди ручников периодически заставляли залегать пехоту. С позиций масканинцев вступил в бой только подпрапорщик Армяков. Тяжёлую 'Унгурку' он сейчас не использовал, обходился родной снайперкой.

Урчание тяжёлой мины сменилось грохотом взрыва, мина упала где-то позади. Масканин нырнул в окопную нишу — и вовремя! Вторая мина шлёпнулась совсем близко, окатив землёй. По звуку он определил 150-мм калибр, значит противник подтянул и развернул дивизионные миномёты.

Наконец велгонский бронекулак втянулся в пределы минного поля. Масканин не отрывался от бинокля, но ничего не происходило. Танки, прущие по заснеженной равнине со скоростью бегущего пешехода, всё так же надвигались на траншеи. За ними всё так же шли 'MAGO', поливая траншеи очередями, вровень с БТРами шли БМП 'Преторы', лупя короткими из 20-мм авиапушек, и 'Преторы-II', постреливающие из короткоствольных трёхдюймовок. Но вот вспыхнуло и задымило под днищем 'Хафлера', и почти сразу же разорвало взрывом гусеницу второго танка. Рвануло под днищем 'Претора-II' и не успел он задымить, как его корпус разнесло по швам от сдетонировавшего боекомплекта, а башня слетела в сторону, медленно, как в замедленной съёмке, вертя короткой пушкой. Несколько пехотинцев окутались всполохами, наступив на противопехотные мины. Из траншей моментально открыли плотный огонь, надолго прижав велгонцев к земле. Через минуту стало ясно, что атака на всех фасах обороны провалилась. Противник начал пятиться назад, неся потери от пуль и выставленных мин. Экипаж 'Хафлера', у которого перебило гусеницу, не растерялся и использовал дымовые гранатомёты. Плотная дымзавеса закрыла танк от прицельного огня, пять минут спустя взревел на форсаже двигатель, машина была спасена.

Треск полевого телефона заставил Масканина отвлечься от наблюдения. Он плюхнулся у телефонного ящика и схватил трубку.

— Поручик Масканин, слушаю…

— Молодец, что не вступил! — раздался в трубке обрадованный голос комбата. — У союзников половину пулемётов выбито… Но второй раз минная позиция не сработает… Так что смотри в три глаза! Жди момента… Потери есть?

— Два убитых. Прапорщиков Збруева и Поморника бомбой накрыло. Раненых нет.

— Угу… — после паузы ответил комбат, записав фамилии. — Конец связи.

Масканин носился из окопа в окоп как угорелый. Времени в обрез, а проверить все позиции он хотел лично. Настроение у бойцов боевое, кто курил папиросы, травя байки, кто откапывал заваленные ходы сообщений и восстанавливал брустверы. Многие досадовали, что не пришлось пострелять при первой атаке велгонцев, но решение командира считали правильным. Все ждали новой атаки и выполняли распоряжение поручика о рассредоточении боеприпасов. Лучше потом патронные цинки из ниш повыкапывать, чем от удачного попадания лишиться всего боезапаса.

— Масксеть к херам порвало… — доложил первый номер расчёта 'Жнеца' фельдфебель Звягин. — Ласкуты одни пендюрочные остались… Теперь мы как на ладони.

— Во втором отделении тоже порвало, — ответил Масканин и критически осмотрел пулемёт. Велгонский 12,7-мм 'Жнец' со станком весил добрых 50 кг, а этот был со щитом и весил все 62 кг. Однако всё в пределах сил для трёх номеров расчёта. — Главное, мужики, почаще позиции менять. Чувствую, употеете вы…

— Да уж… — хлопнул по кожуху Звягин и улыбнулся. — Побегать придётся добряче.

Новый авианалёт застал Масканина в третьем отделении. В небе появилась дюжина пикировщиков и десяток истребителей. VC-15 — они же 'Батоны', как их называли на жаргоне и велгонской, и русской армий, выстроились в круг и начали обрабатывать траншеи всех трёх батальонов. Пикировщики бомбили практически без противодействия зениток, их атаковали брошенные на штурмовку истребители V-101F, они же 'Горбуны', прозванные так за большой фонарь. Спокойно отбомбиться 'Батонам' не дала появившаяся эскадрилья Ер-5. Пикировщики успели сделать по два захода, положа при этом в цель бомбы со снайперской точностью. Русские истребители расшматовали сразу двоих на сходящихся курсах и отогнали остальных. В небе начался сумасшедший, если наблюдать с земли, бой. Кружились истребители, вспыхивали и оставляя дымный след, падали на землю. Купала парашютов ветер гнал на траншеи. Кому-то из русских лётчиков не повезло, они покинули горящие машины над территорией противника. Не всем и сбитым велгонцам везло, часть из них приземлилась у русских окопов, а один прямиком на минном поле и тут же подорвался, сделав несколько шагов.

Когда бой истребителей начал угасать, со стороны Лютенбурга появились русские штурмовики — два звена Ер-3 и эскадрилья новейших И-18. Штурмовиков прикрывала эскадрилья… Масканин аж глаза протёр от изумления! Силуэты истребителей были неотличимы от хаконских Хем-108! Навстречу штурмовикам из облаков посыпались звенья 'Сабров' и 'Горбунов'. Внезапность позволила им обрушиться сверху и расстрелять несколько Ер-3. Но остальные прорвались и принялись утюжить изготовившихся к атаке велгонцев. 'Сабров' и 'Горбунов' сковали боем Хем-108. В первые же минуты эскадрилья потеряла сразу четыре машины, но остальные намертво перекрыли противнику возможность ударить по прикрываемым штурмовикам.

— Трофейные… — с видом знатока сказал подпоручик Сенников. — Их ХВБ отдали.

Масканин хмыкнул. Сенникову можно было верить, он ведь оружейник из 18-й бомбардировочной авиадивизии.

— А что у ХВБ своя авиация появилась?

— Не так давно… — ответил Сенников, не отрывая глаз от воздушного боя. — Шестнадцатого января танкисты из второй танковой дивизии корпуса Трикутного аэродром захватили. Там полсотни Хем-108 было и немного мелюзги связной. Истребители было решено передать одному из формируемых авиаполков ХВБ, их как раз через наши аэродромы перегоняли.

В сплошном грохоте разрывов свистящее вытьё снарядов и мин было почти не различимо. Земля тряслась так, будто невидимый исполин расшатывал земную ось. Артобстрел длился уже час, помимо дивизионных гаубиц и миномётов, велгонцы подтянули корпусную артиллерию, по позициям бил как минимум один восьмидюймовый дивизион. И это только по центральному фасу обороны. И если восьмидюймовки сейчас били и по соседям, то их не меньше полка. Масканин забился в окопную нишу своего НП, это было единственное убежище и далеко не надёжное, его давно засыпало и придавило обрушенным пластом мёрзлого суглинка, бывшего до этого стенкой окопа. Дышать было тяжело, но раскапываться он не спешил. Обстрел начал стихать, почувствовав это, поручик медлил не долго. Он раскопался и долго отплёвывал скрипящую на зубах землю, вытряхивал её из-за шиворота. Последний снаряд рванул где-то рядом, на засыпанное дно окопа шлёпнулся плашмя большой осколок. Масканин секунды три рассматривал острые зазубренные края осколка. 'Вот сука… Что ж так в башке стреляет…'

…Связист бежал рывками. Артобстрел ещё продолжался, но чутьё говорило, что он вот-вот закончится. Чутьё за последние два месяца, как он попал на фронт, ещё не подводило. Приходилось резко залегать, нырять в воронки, потом резко вскакивать и продолжать бежать, несмотря на близкие взрывы и расползающиеся над головой белёсые облачка разрывов шрапнелей. Больше всего он боялся шрапнели, но приказ есть приказ. И пока что везло.

Последние двадцать метров до НП он пролетел как на крыльях и рухнул в окоп. Жарко. Он вспотел не смотря на мороз. Сплюнул тягучей слюной и осмотрелся. Поручик оказался цел, а ведь минуту назад здесь буквально метр на метре земля вспухала от взрывов. Вот он полевой телефон. Разбит вдребезги. Камнем его что ли? Связист поставил рядом принесённый с собою такой же старый, но не доступный вражеским 'глушилкам'. Чёрти что сейчас с рациями творится! Велгонцы в последнее время научились радиосвязь подавлять, спасу прям нету иной раз. И 'глушилок' этих у противника стало появляться всё больше и больше. Поручик почему-то улыбался, только улыбка его была злой. Может быть так казалось из-за испачканного грязным снегом лица и налившихся кровью глаз. Похоже офицера контузило, иначе чего он так улыбается? И почему он так спокоен? Его чуть не убило, а он спокоен… Интересно, сколько ему лет? Не такой уж и старый, лет двадцать пять ему. Подумаешь семь лет разницы! Поручик помог снять со спины крепление катушки и протянул флягу. Связист аж закашлялся от воды. Жадными глотками он освежил пересохшее горло и вернул флягу.

— Рисковый ты парень, — вновь улыбнулся поручик. — Как звать-то?

— Рядовой Андреев. Сергей. У меня приказ…

— Да я понял, что приказ. Отдышался? Теперь дуй обратно. Пока не началось.

— Не могу… У меня приказ быть с вами… Чтоб связь была.

— Аппарат я и сам могу потаскать. Дуй отсюда… Толку от тебя, если провод перебьёт…

— Тогда пойду искать обрыв… У меня приказ. Командир батальона приказал чтобы связь была.

— Дерьмо… — прошептал поручик и уставился в небо.

Как-то странно он смотрел на свинцовую пелену в вышине. Связисту показалось, что взгляд этого офицера сродни брошенному и обречённому псу. Тоска и непонимание. И злость. Но разве брошенные псы злятся? Нет, скорее это взгляд обречённого волка.

…Подпрапорщик Армяков высматривал подходивших велгонцев в оптический прицел. Бинокля не было, но шестикратная оптика родной СМки позволяла наблюдать врага как на ладони. Километр восемьсот. Дистанция для СМ 'неподъёмная'. Ну ничего, и для неё время придёт.

На траншеи уступом шла танковая рота. 'Хафлеры' двигались не спеша, возможно эта неспешность была продиктована прицепленными спереди минными тралами. За танками, не растягиваясь в линию, шли БТРы и БМП, пехота плотной гурьбой следовала за техникой. Это пока что они так плотно жмутся. Потом-то рассредоточатся. А сейчас им главное по протраленным путям пройти, а там и до траншей не далеко.

Подпрапорщик ждал. Ротный, как про себя он называл поручика Масканина, дал добро работать автономно. И хорошо, снайперу ведь лучше знать когда и по ком работать.

Километр пятьсот. Танки приостановились. Вперёд выскочил странный БТР и стал на холме. Странный потому что не имел вооружения. Вроде обычный 'MAGO', но без пулемёта. Только какие-то хреновины навешаны на башне, некоторые по виду на оптику смахивают. Армяков затаил дыхание. А ведь это не простой 'MAGO', решил он, это наверное передвижной разведпункт. Слыхал он про такие. И если это правда, тогда там может находится начальник разведки полка, а то и повыше фигура.

Армяков отложил СМку, сейчас пожалуй самый момент для 'Унгурки', которой как и её новому хозяину повезло пережить бомбёжку и артобстрел. С СКВ подпрапорщику воевать не доводилось, но винтарь был ему знаком. После контузии он из отпуска на целый месяц в запасной полк попал, там как раз курсы для снайперов были. Повышение квалификации, так сказать. И не волновало начальника курсов, что со своей СМкой Армяков как с частью тела управлялся, пришлось доказывать. Хватило одного выхода на стрельбище. Ведь он с детства с отцом-охотником по лесам ходил и даже на фронт со своим собственным винтарём пошёл. Довыпендривался. Начальник курса СКВшку вручил, на мол, покажи класс… Но всё в пользу, занятия и приобретённый опыт похоже сейчас дадут отдачу.

Из странного БТРа вылезли двое. Оба офицеры и оба в наушниках и с планшетками. Разложили карты и что там отмечают.

Подпрапорщик приладил СКВ и упёрся прикладом в плечо. Эх, синяк же будет! Ну да ничего, ради дела пусть хоть кости трещат. Перекрестие скользнуло по БТРу, риски и цифирь прошлись по фигуркам врагов. Далеко… Прицельная дальность 'Унгурки' — тысяча триста. А здесь все полторы. Но ведь не зря я самый лучший снайпер на свете, решил Армяков и начал подкручивать колёсико прицела. Подумаешь беда! Ну и пусть в наставлении по эксплуатации 1300 метров указано, но подпрапорщик себя числил не абы каким снайпером. Все четыре патрона в обойме — СН, то есть с высокой точностью выверены, значит отклонение вполне можно просчитать. Поправку на ветер Армяков произвёл машинально, он просто хотел попасть. Очень хотел. Затаил дыхание и плавно нажал спуск.

Дюхнуло не слабо! И не слабо ударило в плечо. Но от прицела он не оторвался. Офицер, который скорее всего был главным, отлетел метра на два, 12,7-мм пуля прошила его грудь насквозь и оставила огромную дыру. Второй не сразу сообразил что произошло, но когда сообразил, помчался длинными прыжками к БТРу. Но поздно! Подпрапорщик уже передёрнул затвор, горячая гильза вылетела в сторону, а в патронник дослался новый патрон. Выстрел. Офицер не успел заскочить в люк, пуля оторвала ему руку по самое плечо.

Щелчок затвора. Теперь очередь оптики. Выстрел. Пуля выбила стеклянные брызги из самой большой штуковины на башне. БТР резко дал задний ход. Беги, беги, улыбнулся подпрапорщик, патроны у меня есть, а вот запасная оптика на ваших 'коробанах' найдётся ли?

Ждать… Масканин прикусил потресканную губу. Ждать…

Связист рядышком, он со своим дурацким телефоном и неудобной для беготни катушкой. Только что звонил комбат. Потери уточнял. Потери… Четверо убитых и трое раненых. Всего семеро. Семеро… Это не считая тех двух прапоров что при бомбёжке убиты. Проклятье, башка трещит… Два пулемёта разбито в хлам. Вот ведь зараза… Этот КПВО цел, а прапорщик Куницын и два унтера убиты. И хоронить их не похоронишь, почти ничего от тел не осталось. Жарко. И голова болит. Связист молчит. И этот боец из стрелкового отделения со смешной фамилией Пузиков тоже молчит, он теперь второй номер. Холодно… И жарко…

Танки пошли, выравниваясь в линию, они открыли огонь с ходу. Из траншей по ним не стреляли, попросту нечем было по ним стрелять. Бронекоробки и пехота тронулись следом. Атака началась одновременно на все батальоны. Сейчас бы миномёты! Хэвэбэшники и жандармы из миномётов бьют по скученной пехоте, а у нас… А у нас их нет. А вот и гаубицы. Спешат миномёты подавить, вон как по соседям лупят.

От взрывов минные тралы вспыхивают и дёргаются, но танки упорно прут на траншеи. Надо же! Велгонцы этих тралов аж по три штуки нацепили. Первые уже разбиты, мины под вторыми рвутся.

Масканин подвёл коллиматорный прицел под фигурки пехоты. Идут пригибаясь, поближе к технике жмутся. Рано. Не втянулись ещё. Рокот двигателей. Где-то за спиной. Рокот всё ближе, похоже САУшки пожаловали. Поручик отвлёкся и посмотрел назад. Самоходок пока не видно, они ещё за холмами. Только бы пикировщики или штурмовики не объявились, иначе нечем будет танки выбивать.

Мины перед танками начали рваться под первыми тралами, от остальных только искорёженные каркасы остались. Танки подошли к траншеям метров на 150. Сзади ухнула САУ. Огненный трассер ударил в землю перед танком. Недолёт. 122-мм снаряд второй САУ прошёл впритирку с башней другого танка и вспахал землю рядом с позадиидущим 'Претором'. Жиденький фонтанчик, значит кумулятивными стреляют. Масканин обернулся. Отстрелявшиеся САУ спешили скрыться за гребнем холма. И правильно, комбатр у них молодец. В холм ударили первые танковые снаряды. Трёхдюймовки 'Хафлеров' без труда пробивают 60-мм лобовую броню САУ 2САС-5, поэтому самоходчики не рискуют подставляться.

Из-за соседних холмов показались другие самоходки, выкатили, резко стали, выстрелили и попятились назад.

Стреляя из пулемётов, танки достигли траншей. Всё, дорожка протралена. БТРы и БМП поддали скорости, пехота перешла на рысь. Центровой 'Хафлер' застыл над окопом, кумулятивный саданул ему в погон башни. Из экипажа выбрались только мехвод и курсовой пулемётчик. И сразу попадали, сражённые пулями.

Ждать… Самое скверное — это ждать. Танки уже прошли траншеи. Один завертелся, кто-то бросил гранату, разбившую гусеницу. 'Бронекоробки' лупят пулемётами по окопам, пехота сорвалась в галоп. Пора!

Масканин нажал спуск. Пулемёт дёрнулся и пошёл ходуном, выбрасывая в сторону стрелянные гильзы, дульный тормоз вспыхнул огненным цветком. Длинная очередь полоснула по велгонской пехоте, скученной на протраленной тропе. Пятилинейные пули начали рвать тела, прошивать их насквозь, опрокидывать наземь. Заговорили остальные пулемёты масканинцев, скашивая густые пехотные порядки, внося ужас в ряды пока ещё живых врагов. Загромыхал, оправдывая своё имя, тяжёлый 'Громобой' подпоручика Брусова. 14,5-мм бронебойно-зажигальные пули прошлись по пехоте и врезались в 'MAGO'. Броня БТРа такой калибр да с такой дистанции не держит. БТР застыл. Две короткие очереди прошили 'MAGO', что шёл позади, тот моментально задымил. Ожили траншеи: бойцы открыли огонь из винтовок, начали бросать гранаты, затарахтели ручники.

За спиной поручика рвануло. Он обернулся, на вершине холма полыхала САУ, экипаж не успел убраться от жаждущих мести башнёров-танкистов. Полыхнул ещё один 'Хафлер', из люков выскочили горящие, дико орущие от боли фигурки в комбезах и принялись кататься по земле. Масканинцы по ним не стреляли. Один танкист застыл навсегда, трое сбили огонь и забрались под днище. Пятый даже не выскочил, видимо погиб при попадании снаряда.

— Пузиков! Хватай станок! Все за мной!

Пригибаясь, Масканин понёсся по петляющему ходу сообщения. Ход был прорыт неглубоко, в некоторых местах разрушен снарядами, такие препятствия приходилось буквально пролетать. Запасная позиция. Поручик упал на землю и с минуту жадно хватал воздух. Забег с препятствиями да с рывками и с двадцатью с лишним килограммами металла и дерева начисто сбили дыхалку. Рядом плюхнулись Пузиков и связист. Дышат как загнанные кони, жадно воздух ртом ловят. Вовремя смотались! На старой позиции уже рвутся снаряды. Второй… Третий… Похоже пулемёт посчитали подавленным.

Масканин отдышался. Подлез к брустверу, выглянул. В полсотне метрах пылает 'Претор-II', у БМП огромная дыра в борту, не иначе снаряд от САУ попал. А в траншеях есть жизнь. Пехота стреляет по залёгшим велгонцам, по тем что на тропах осталась, среди мёртвых прячась, и по прорвавшимся с танками. Прорвавшимся не долго ползать осталось, масканинцы их потихоньку выкашивают, меняют позиции и снова выкашивают. Бронекоробки ползают взад-вперёд, к траншеям не подходят, их пулемёты уже плюются, в горячке боя башнёры попрожигали стволы.

Бронекоробки откатываются назад, танки, которых из роты всего пять осталось, пятятся задом. Ну вот, кажется, и всё. Вторая атака отбита. Отбита здесь, на центральном фасе. У соседей ещё горячо. Особенно у батальона ХВБ, который велгонцы опять пытаются обойти с фланга. Похоже там очень горячо, полковник Тоценко ввёл свой последний козырь. У позиций соседей загрохотало. Загрохотало просто жутко. Это дала первый залп батарея РСЗО 'Вьюг'.

Четыре пулемёта и пятнадцать человек в строю. Многих теперь не досчитаться. Армякову перебинтовали обе ноги, свою штучную снайперку он даже раненым из рук не выпустил, а тяжёлой 'Унгурке' осколок камня ствол погнул слегка — уже не постреляешь. Выбыл тяжелораненный подпоручик Брусов, его 'Громобой' разбит, как и все пулемёты; его отделение перестало существовать, кто убит, кто ранен. Сенников из 18-й авиадивизии убит. Патронов пока хватает, винтовочных гранат израсходовали примерно половину, сержант Федотов большим мастером по их части оказался — набрасывает точно в цель. Раненых после боя оттащили в чудом уцелевший блиндаж, с которого даже маскировку почти не сорвало. Комбат не обещал подкреплений, да у него их и нет. В небе только что затихла собачья свалка, истребители рвали друг друга, отсекая от подопечных штурмовиков. Горели все: и истребители, и штурмовики, небо наполнилось парашютами. Неудачливого велгонца ветром занесло к окопам пулемётчиков. Пилота взяли в плен, он был ранен и сопротивления не оказал. К траншеям в это время подкатили грузовики, присланные комбатом за ранеными. По машинам открыла огонь велгонская артиллерия, впрочем огонь был вялый, беспокоящий, от него только раненых добавилось. Подъезжал грузовичок и к масканинцам, в 'Норд' погрузили всех раненых и на душе сразу легче стало. Нашлось место и для пленного, которого добротно связали, чтоб не учудил чего.

Затишье длилось недолго. Сперва обозначился далёкий равномерный гул.

На высоте сотни метров к траншеям приблежались четыре тёмные точки штурмовых вертолётов 'Центурион'. Бронированные, сволочи. С защитой кабины и двигателя, с дополнительно навешанными бронелистами. В бинокль без труда различались их хищно опущенные к земле носы. Масканин сплюнул, шепча проклятия с матами. До сего дня он только раз попадал под эти 'мясорубки', случалось в лесных боях от десантно-транспортных 'Корсаров' бедствия терпеть, но там хоть деревья спасали и болота. Видимо, велгонцам этот Лютенбург позарез нужен, раз 'Центурионы' в бой бросили. И где-то под размазанной кромкой низкой облачности должны дежурить истребители прикрытия.

И точно! Только-только потянулись дымные следы 90-мм эрэрсов 'Центурионов', как к вертолётам бросилась пятёрка Хем-108 союзников. А сверху на перехватчики ХВБ устремились велгонские истребители, накрепко связав их боем.

Израненная земля начала вспухать частыми взрывами, накрывшими траншеи сводного батальона. Долбили 'Центурионы' и 20-мм пушками, ракет же они несли по десятку на держалях на каждой из двух балок. А потом земля вздрогнула и Масканин провалился во мрак беспамятства.

…Он очнулся с дикой головной болью, присыпанный землёй, с противогазом на голове. Кто-то заботливо нацепил ему резиновую маску. Стёкла запотели, но кое-что кое-как видно. Поручик пошевелил конечностями, вроде всё цело. Уже хорошо. И тут вернулся слух.

Вокруг грохотал бой. Он лежал в полузасыпанном окопе, рядом — никого. По звуку — где-то близко лупил КПВО. Пузиков? Может и он, если цел. Полуприсев, Масканин острожно огляделся. Над позициями пулемётной команды ветер рвал клочья мутно-серого дыма. Значит, химснарядами сюда били. Это нередкость, на войне обе стороны их применяют.

Странно, бинокль цел. Поручик приладил оптику к стеклу противогаза и, превозмогая себя, около минуты пытался разобрать картину боя. В голове всё ещё шумело да и болела она, мысли как полудохлые клячи. Соображать надо быстро, но котелок почти не варит. Аж тошно. Среди дымов коптящей техники показалась странная коробка с просто невообразимыми очертаниями. Было в ней нечто не правильное, чудовищное. Невероятных размеров двухорудийный танк медленно пёр на траншеи со скоростью пешехода. Память услужливо подсказала, что это 'Броненосец'. Невероятно, просто… Устаревший сверхтяжёлый танк, которых в самом начале войны не более сотни у велгонцев оставалось. Считалось, они все давно выбиты или брошены сломанными. А тут на-те! Одно из этих чудовищ прёт в атаку, без страха подставляя снарядам 200-мм лобовую броню, да и бортовую в 160-мм он тоже не опасался подставить. 140-милиметровая башенная пушка просто гасила в упор всё, что замечали башнёры, вдобавок в секции правого борта стреляла четырёхдюймовка, плюс два курсовых 14-мм МДМ и зенитный 'Вурд'. Удивляло, что при его массе, габаритах и вооружении экипаж всего восемь человек.

Чуть позже Масканин заметил ещё два 'Броненосца'.

Слева и очень близко шарахнул снаряд, голос станкача стих. Или просто виной всему звенящий гул в ушах. Возможно, КПВО ещё цел, а возможно, это был последний пулемёт на позициях. В глазах Масканина помутилось, их жгло, словно перец попал. Его вырвало прямо в противогаз. К счастью, одной лишь желчью. Он не стал срывать резиновую маску, не настолько ополоумел ещё, не смотря на контузию. Только очертания предметов расплываются…

Двойные 'шахматные' катки на широкой гусенице. 'Броненосец' переваливает через окоп. Замёрзшие пальцы нащупывают дырку в фильтре противогаза, он не смог вдохнуть — душила бессильная злость на проклятый осколок и контузию… Неясный силуэт в чужой шинели. Велгонский сапог, опускающийся на лицо…

Глава 15

База 'Пустошь-3'. Лето 153 г. э.с.

Вопреки всем ожиданиям, этот вечер не грозил выдаться скучным. Не придётся больше бесцельно слоняться по базе или от нечего делать валяться на койке в кубрике, как это было все последние вечера. Максим был бодр и свеж, поэтому приглашение заглянуть в гости к главе экспедиции он воспринял с радостью. Это было именно приглашение и именно в гости. То есть, предполагалось, что он может и отказаться. Естественно, отказываться он не собирался, коль долгожданная возможность разнообразить своё свободное время сама плыла в руки. До сего момента его как-то и не спрашивали, а хотелось ли ему целую декаду проводить взаперти в медизоляторе, просто взяли и поместили туда, ничего не объясняя. Это потом всё объяснили, когда выпустили. А после не спрашивали его согласия, когда подвергали каким-то поначалу непонятным исследованиям с использованием странной аппаратуры. 'Так надо', — говорили ему. Наконец, когда его поселили в отдельный кубрик в жилом блоке, оказалось, что и с Михалычем он не может толком пообщаться — того часто и надолго куда-то уводили.

— Я который день на уколах, — пожаловался крепыш после приветствия и обмена 'как поживаешь?', когда они случайно пересеклись в коридорах. — Весь зад мне искололи. Теперь и присесть не могу.

Так что, в последние дни Масканин был предоставлен самому себе и всё больше хандрил. И скучал. Правда был в этом и положительный момент — каждый раз, когда он маялся скукой лёжа на койке, изнывая от ничегонеделанья, к нему сперва понемногу, а потом подобно снежному кому стала возвращаться память. Обрывками и несвязанными образами. Но и это уже что-то! Длинные дни тянулись один за другими, и вот однажды посреди ночи он догадался как подобрать ключик к собственному прошлому. От мысли об очередной процедуре ментоскопирования становилось тошно, но уж лучше так — по своей воле и по своей подсказанной чутьём методике.

Штурм Тарны. Память стала открываться начиная с него.

И вот всё позади. Он испытал во истину немалое облегчение. Ещё в лагере, с той поры как он 'очнулся', его терзали неясные сомнения. Не понимал он, как мог в плен попасть. Ведь сдача в плен означала потерю чести и тогда как жить дальше? Сдаться — неслыханный поступок, перечёркивающий весь воинский путь. Другое дело попасть в плен раненым и бессознательным, тогда и сраму нет. И вот развеялись, наконец, глодавшие сомнения. Вспомнился тот трижды проклятый бой под Лютенбургом в тот морозный январский день. Вспомнился во всех красках и подробностях. Встал перед глазами расплавленный от горячих гильз и прогоревшего ствола пулемёта снег. И бессильная злость оттого, что пробита стальная оболочка фильтра противогаза, глаза давно жжёт и почти ничего не видно, а воздуха в лёгких почти не осталось…

Потом прошли ещё два длинных дня, что он был предоставлен сам себе. Ему возвратили клинок, да в придачу выдали обычный армейский 7,7-мм 'Воркунов' — ничем не примечательный, самый распространённый пистолет в Новороссии. На базе все ходили с оружием, даже у медсестричек под халатами можно было разглядеть контуры кобуры. Народ на базе был общительный, многие охотно с ним болтали, если не были загружены работой, но на все вопросы о своей дальнейшей судьбе, он получал вежливые, обтекаемые и ничего не значащие ответы. Вот и приходилось скучать, а бороться со скукой было нечем — книги и фильмотека оказались для него под запретом, радиоприёмников вообще не имелось, не было и чего-то вроде кают-компании, где бы можно было найти партнёров в карты, шахматы или бильярд. Странный запрет на нормальный человеческий досуг объяснялся простым словом — терапия. Хорошая, чёрт подери, терапия! А главное, действенная, если не свихнёшься от безделья, то с амнезией точно расстанешься. А если к этой самой терапии да добавить то чудаковатое кресло с колпаком? При мысли о котором до сих пор дрожь пробирает, когда местные эскулапы довольно бесцеремонно рылись в его мозгах. А может и в мыслях? Как знать, как знать. Главное, что память вернулась, Масканин теперь чувствовал себя полноценно.

С пребольшущим удовольствием он освежился в душе, надел свежую смену белья, тщательно выбрился самым настоящим станком, а не той желеобразной пенкой, которой приходилось растворять щетину в лагере. Сейчас казалось, что у неё и запашок-то был не приятен. Да скорее всего, так оно и было. Потом облачился в жёлтый комбинезон — такие на базе носили учёные. Непонятно почему ему выдали именно такой комбез, ведь он никаким боком учёным не был. Неужели на складе никакого другого не нашлось? Куда понятней было бы, получи он комбез проходчиков, ну или технарей, да хотя бы и медиков, раз по сию пору находится в их загребущих руках. Ерунда, конечно, это всё, но почему-то в этом жёлтом облачении он ощущал себя немного неловко. Напоследок оглядел себя в зеркало и остался доволен. Чист и свеж — нет, ну правда чувствуешь себя по-человечески.

Куда идти Масканин толком не знал, не освоился ещё настолько. До сих пор все его маршруты заканчивались столовой и медицинским блоком. Выручил Максима Сергей — молодой и улыбчивый парень, который как раз вовремя появился у дверей его кубрика.

— А я к тебе с порученьецем, — улыбнулся визитёр, отвечая на приветствие. — Командор беспокоится, как бы ты не заблудился в наших лабиринтах.

Сергей оказался одним из немногих, с кем Максим как-то сразу нашёл общий язык. Парень носил жёлтый комбез, что уже само по себе говорило о его принадлежности к учёному сословию. А ещё он был самым молодым среди своих коллег — всего-то двадцать шесть его лет против средних шестидесяти остальных 'жёлтых'. Служил Сергей лаборантом в отделе с очень длинным названием, а по совместительству был личным референтом главы экспедиции и начальника базы Хельги Вировец. Основное же его занятие в качестве референта заключалось в составлении удобоваримых пояснений по всем отчётам, которые из лабораторий поступали госпоже командору, как главу экспедиции здесь почему-то называли. Впрочем, Максим довольно скоро выяснил, причину такой формы обращения. Хельга Вировец была хаконкой, а её отец был настоящим флотским командором, и хотя во флоте Новороссии звание 'командор' отсутствовало, да и сама Вировец ко флоту не имела никакого отношения, обращались к ней так отчасти желая подчеркнуть уважение, а отчасти, наверное, просто для удобства. И на самом деле, не говорить же всё время: 'госпожа начальник особой научной экспедиции'. Ну а то, что Вировец не была на самом деле хаконкой и вся её легенда предназначалась для гражданского персонала базы и нижних чинов проходчиков, этого Масканин знать не мог.

Ведя непринуждённый разговор, Масканин проследовал за Сергеем лабиринтами отсеков через многочисленные шлюзы, поднимался пару раз лифтом, пока, наконец, был доставлен на нужный уровень. Теперь-то он и сам дорогу мог найти. В этот момент, когда он почти уже добрался до цели, Максим в очередной раз задумался и об этой базе, раз уж его вольно или не вольно сюда занесло, и о самой 'особой научной экспедиции'.

За проведённое здесь время у него сложилось чёткое представление, куда ему посчастливилось попасть. Да и информацию эту с недавних пор никто, в общем-то, от него не скрывали. Экспедиция считалась чистой воды научной, да так оно и было по сути. Примерно треть персонала базы — 'жёлтые', как за глаза здесь называли учёных, среди которых попадались и знаменитости научного мира. Притом чуть ли не все они были фанатиками, совсем не помышлявшими о возвращении домой. Их как будто совершенно устраивала добровольная, длившаяся уже более полугода изоляция в безлюдных землях. Остальные здешние обитатели составляли медперсонал, работников хозяйственных отделов (и те, и другие, судя по всему, были заманены в экспедицию приличным заработком), да ещё проходчики. Последние резко контрастировали на фоне остальных своей подтянутостью, спортивностью и молчаливостью. Они составляли сводное подразделение напрямую подчинённое Главному разведуправлению, которое, собственно, и являлось тайным инициатором экспедиции, так горячо поддержанной учёным сообществом. Во всех без исключений вылазках учёные находились под опёкой проходчиков — слишком опасными были здешние земли.

— А! Прошу, прошу, — с вежливой улыбкой встретила его командор. — Располагайтесь.

Масканин уселся в предложенное кресло и, стараясь откровенно не пялиться, рассматривал начальницу базы. Довольно обстоятельно пообщаться с ней он успел и раньше. И нельзя сказать, что это общение было приятным. Сначала она посетила его в изоляторе, где через небьющееся стекло все первые дни от него бесконечно и настойчиво требовали в деталях рассказать историю их с крепышом бегства. Потом она посетила его после изолятора во время тех непонятных медицинских процедур. Но сейчас, рассматривая командора, Максим больше не чувствовал в ней ни следа прежней хищности и суровости. Теперь перед ним была просто уставшая и довольно привлекательная женщина. Даже её неизменный полувоенный френч смотрелся сейчас как-то по-другому, можно сказать, элегантно. Да и сама энергетика помещения, стоило только преступить порог, располагала к покою и умиротворению. Не последнюю роль в этом играла обстановка — никакой царящей на базе казёнщины, чистое и уютное гнёздышко, обставленное в соответствии с женскими вкусами. Приятный такой рабочий кабинет. Он бы и сам, быть может, от такого кабинета не отказался бы. После войны.

— Ну что, Максим, — Хельга улыбнулась, — надеюсь, вы успели как следует отдохнуть и готовы к новой жизни.

— Признаться, от такого отдыха я успел порядочно устать. А вот о новой жизни хотелось бы послушать поподробнее.

— Извольте. Затем и пригласила, чтобы прояснить некоторые моменты. А для начала, не желаете ли что-нибудь из моего погребка? Это чтобы вы чувствовали себя непринуждённо, а то вон сидите 'по стойке смирно'.

— Хм, — Максим признал, что и в самом деле сейчас напряжён и попытался расслабиться, провалившись в глубокое и мягкое кресло.

— Да и самой мне не помешает составить вам компанию, — командор устало отложила папку с бумагами. — Почему-то сегодня у меня голова пухнет от всего этого бумажного вороха, переполненного нудным научным энтузиазмом и скупого на нормальные человеческие фразы. Даже не представляете, в каком количестве успевают плодить наши гении все эти бумаги. Ну точно чиновники какие-то, ей-богу!

— Так вы что же, читаете всё, что они там для себя пишут?

— Да вот приходится. Таков уж порядок вещей. Сперва я знакомлюсь с текущим ходом исследований, потом составляю собственный отчёт, но уже для своего руководства. Но не могу не заметить, иногда даже увлекаюсь невольно всякими там 'блуждающими локально-климатическими аномалиями' или свежими данными по картографии зон радиационного и химического заражения. Атмосфера затягивает, знаете ли.

Хельга открыла дверцу погребка, рассеянно скользя взглядом по ассортименту.

— Что предпочитаете? Или правильней сказать, предпочтёте?

— Положусь всецело на вас.

— У-у, какой вы. При иных обстоятельствах, я бы подумала, что вы хотите оценить мой вкус.

— Не исключено.

Хельга улыбнулась и извлекла винную бутылку с длинным горлышком, которое тут же было подставлено под автоштопор. Ловко освободив бутылку от пробки и закрыв погребок, она поставила вино на стол, добавив следом бокалы.

— Вы мужчина, вам и быть сегодня виночерпием.

Максим подхватил бутылку. Он, конечно же, имел представление, как по этикету полагалось разливать вино в Хаконе, поэтому наполнил оба бокала наполовину — именно так в подобных случаях было принято у хаконцев, да и в его родном Вольногорье. Хельгу это вполне устроило. Вино оказалось красным полусладким, на бутылке отсутствовала этикетка, но пригубив Масканин узнал это вино. В голове словно зафантанировали знакомые запахи и вкусовые оттенки — эх, словно прежней, мирной ещё жизнью дохнуло!

– 'Дамская печаль'?

— Вы правы. 'Дамская печаль'. Из ваших вольногорских — это мой любимый сорт. А теперь к делу, — командор повертела пальцами ножку бокала и строго так, будто учитель на экзаменуемого, посмотрела в глаза Максиму. — Рапорт о вашем появлении на моей базе я составила в первый же день. Потом регулярно отправляла докладные о ходе проверки как вас, так и вашего компаньона по побегу. Вами, Максим, в Светлоярске заинтересовались сразу, но до сих пор не могли решить, что с вами делать. А сегодня я получила приказ отправить вас в столицу — завтра же, как только прибудет высланный транспорт. Кроме того, мне рекомендовано отнестись к вам с предельным вниманием и со всем возможным с моей стороны расположением.

— И это вы говорите мне в лицо? Вижу, ситуация вас забавляет.

— Согласна. Ситуация с вами меня забавляет. Уж такова моя натура. В Светлоярск вы отбываете в распоряжение генерала Краснова. Зачем вы понадобились самому его высокопревосходительству, гадать не стану. Не знаю.

— И я не знаю. В смысле, не знаю такого высокопревосходительственного генерала.

Хельга подняла одну бровь, потом усмехнулась уголками рта.

— Ах, да. Вы же долго отсутствовали. Пропали без вести в конце января. Полгода, поди, прошло. За это время успело, к сожалению, случиться многое. Что же до генерала Краснова, до которого дошла информация о вашем объявлении, то он является начальником одного из отделов Разведупра. Курирует армейскую разведку и контрразведку.

— Это когда же успели ввести такие нововведения? И зачем?

– 'Когда?' — месяца этак полтора прошло. А 'зачем?' — не нам, смею думать, решать. Что же касается приказа о вашей отправке, то я имею недвусмысленное указание восполнить, на сколько это возможно, пробелы в ваших познаниях о положении дел на настоящий момент. А также, сообразно меры необходимости, ответить на интересующие вас вопросы.

— И степень самой меры, естественно, определять вам.

— Естественно.

— Хм… Очень интересно получается. А не объясните ли вы мне, чем, собственно, вызвана такая забота о моей скромной персоне? Не скрою, такой целенаправленный интерес со стороны вашей конторы представляется мне, по меньшей мере, непонятным. И в самом деле, кто я для вас? Мой прежний чин довольно скромен. Сколько-нибудь приличного состояния никогда не имел, да и вряд ли это заинтересовало бы вас. Ни связей, ни имени. В студенческие годы считался политически неблагонадёжным, состоял на жандармском учёте и не раз ими задерживался. Наконец, долго пробыл в велгонском плену. Бежал. Не естественней было бы подозревать во мне шпиона?

— Вы правы, заподозрить в вас врага — это было бы естественно. Что, собственно, и имело место. Поэтому-то я первым делом убедилась, что вы не залегендированный диверсант. Благо, имеется в моём распоряжении некоторая техника, дающая стопроцентную гарантию. Наука в этой области шагнула довольно далеко.

— Так уж и стопроцентную?

— Стопроцентную, стопроцентную. Можете мне поверить, я не принимаю вас за велгонского диверса. А студенчество, жандармы… — она повела плечом. — Ну в ком в такие юные годы не кипит жажда усовершенствовать наш мир? Так что, оставим это. Скажу по секрету, сама этим грешна.

— То есть, я стал для вас своим в доску.

— Интересная сентенция. Да, можно и так сказать, с натяжкой конечно. Кроме того, я так понимаю, у вас имеется неоплаченный счёт к Велгону.

— Вы правильно понимаете, — жёстче, чем ему хотелось, ответил Масканин.

— Вам представится возможность оплатить этот счёт.

— Хорошо, считайте, что моя вербовка прошла удачно.

— Фи, Максим! — Хельга покачала головой и весело улыбнулась. — Уж простите, но вы и вправду меня забавляете. Я вас вовсе не вербую, в этом нет необходимости. Вы ведь военный человек и давали присягу. Я просто не успела вам сообщить, что вы восстановлены в звании, а по прибытию в Светлоярск получите всё, что вам причитается. А на счёт ваших связей и имени — так это просто замечательно! Это может открыть перед вами простор для возможностей. Позвольте полюбопытствовать, прежде чем получить офицерский полевой патент, на кого вы так и не доучились?

— Да так… Немного на того, немного на другого, — Масканин с улыбкой прищурился.

— Не поняла. Нельзя же быть немного хирургом и немного клоуном, в обоих случаях на вас будут показывать пальцем.

— Вижу, любите вы играть в кошки-мышки. 'На кого не доучились'… Доучился я… А говорите, стопроцентная уверенность.

— Не принимайте на свой счёт, — вновь улыбнулась Хельга. — Вам бы сразу следовало идти в кадеты. Выпустились бы полноценным офицером, сейчас могли бы капитаном быть, а то и майором.

— Не думаю. Даже если б можно было отмотать время назад, поступал бы туда же — в старградский университет, но быть может на другой факультет. А что до капитанства, то всему своё время. Я офицером стал, знаете как? В нашем батальоне почти всех ротных и взводных поубивало. Так не успел я опомниться, как принял взвод, нацепив погоны подпрапорщика, а потом прапора присвоили и пошло-поехало… И всё-таки, вы не ответили…

— Как говорили древние, вернёмся к нашим баранам? Правильно? Да, Максим, мы в вас заинтересованы. Дело в том, что вы владеете, так сказать, талантом, ну или некими специфическими способностями, которые крайне редко проявляются среди человеческой популяции… Ммм… Сказала вот такое и саму коробит. Ладно, оставим. Так вот, большинство случаев такого проявления связано с определённым психочувственным давлением. То что необходим и некий врождённый компонент — это всё сказки. Потенциально каждый человек способен достичь небывалого, но об этом с вами поговорят в другом месте. А сейчас вспомните эпизод вашего бегства, который вы сами обозначили, как ментальную атаку. Так вот, к сожалению, по ту сторону насчитывается не мало специалистов по таким атакам.

— Из этого следует, что мне уготовано стать кем-то вроде колдуна?

— Почему сразу колдуна? А хоть бы даже и колдуна? Под колдуном вы, надо полагать, понимаете нечто сказочно-волшебное… Колдун, говорите… Который, кстати, не оказался бы лишним, если б физические константы это позволяли. Впрочем, для меня слово 'колдун' имеет другой смысл, но в данный момент это не важно. Прошу, Максим, оставьте эти ваши сомнения… Во вселенной есть много такого, что не готово уложиться в рамки вашего о ней представления.

Хельга убрала с глаз непокорную прядь, принявшись медленно потягивать вино, давая Масканину некоторое время на размышления. Когда же пауза затянулась, она напомнила о своём существовании:

— Ну что же вы? Я здесь, чтобы вы могли задавать вопросы. Спрашивайте.

'Ну да, ну да, интересно вы наш разговор выстраиваете, госпожа командор… — думал Масканин. — Отводите мне роль, в которой я информационно изголодавшийся и потому благодарный, начну заваливать вас вопросами, а вы, с видом терпеливого наставника, этот мой голод немного утолите, одновременно продолжая прощупывать меня в каких-то своих целях. Впрочем, всё равно благодарю'.

Масканина не покидало ощущение, что всё, что с ним происходило в последние дни словно поставлено с ног на голову, а некоторые подмеченные мелочи вызывали удивление. Вот и сама командор непонятно чем вызывала удивление. Удивляло даже не то, что она, хаконка, была главой экспедиции, а то, что она не вполне соответствовала представлению Максима о хаконцах. В своё время ему не раз доводилось с ними сталкиваться, особенно после кровавого для хаконцев тридцать седьмого года, когда завершилась их собственная гражданская война и миллионы беженцев рассеялись по миру. Новороссия тогда приняла их не менее половины, кусая локти, что ограничилась в трёхлетней хаконской междоусобице лишь военными поставками и отрядами добровольцев. У многих соседних держав все три года руки чесались послать кадровые войска, дабы помочь одной из сторон. Велгон открыто поддерживал революцию оружием и финансами, которую своей же агентурой сам и спровоцировал. Новороссия и Южная Ракония выступили на стороне законного правительства, но войск также не посылали. Северораконцы хранили нейтралитет, подтягивая войска к границе с южанами, одновременно проводя в своих СМИ пропагандистскую кампанию, оттряхивая от пыли десятилетий весь свой гнев и обиды на отколовшийся юг. Новороссия переживала очередной пограничный конфликт с арагонцами, который запросто мог перерасти в очередную полномасштабную войну. Слишком в тугой клубок геополитических противоречий и дипломатических игр была закручена международная обстановка. И разрубить этот тугой клубок путём континентальной войны тогда никто так и не решился, отчего раздираемая изнутри Хакона была предоставлена сама себе. И вот, неожиданно для всех, Велгон бросил на помощь революции свои войска. Действия Велгона оказались действительно неожиданными, по каким-то до сих пор неясным причинам все разведки заинтересованных стран проморгали приготовления к интервенции от начала и до конца. А когда спохватились, было поздно. Новые хаконские властители были ориентированы на Велгон, что весьма изменило сложившийся за последние полвека военно-политический расклад… Так что, имел Максим своё давно сложившееся представление как о хаконцах, так и их культуре, и привычках. Да вот только госпожа командор не совсем вписывалась в это представление, какими-то своими, понятными только интуитивно, мелочами выпадая из общего национального шаблона… Поэтому-то и ощущал Максим какую-то неправильность всего происходящего. Хотя это ощущение вполне могло являться следствием того, что он так до конца и не пришёл в себя. Порой накатывали назойливые воспоминания о проклятом лагере, отделаться от которых стоило больших усилий.

'Всё как-то не так. Сначала допросы, надменные хари, спрашивающие по сто раз одно и то же. А некоторые из их вопросов были и вовсе идиотские. Теперь вот сама госпожа командор чуть ли не из кожи вон лезет, чтобы меня расположить. При этом сама же и открывает карты. Способности им мои нужны. Вон как смотрит — огонёк в глазах. Забавно ей! Да, всё как-то не так. А может, я просто устал'.

— Скажите, — наконец разорвал паузу Максим, — а почему вы приняли как должное, что я приму ваше предложение? Не приходило ли вам в голову, что я могу иметь иные виды?

— Конечно приходило, — Хельга поменяла позу, устроившись в кресле поудобней, и закинула одну ногу на другую, чьими идеальными формами, подчёркнутыми колготками в обтяжку, намеренно или нет, но привлекла внимание Максима. — Ещё как приходило. Вот только ваши, как вы выразились, виды нас не… Не то чтобы не интересуют, нет. Не тревожат. Вопрос с вами решён и закрыт.

— Вот как? Довольно прелестный способ восполнять кадры. Я прямо поражён… Мне даже сказать нечего…

— Предпочитаю говорить прямо как есть.

— И то хорошо… — Максим отставил бокал, из которого сделал единственный глоток, и задал давно съедавший его вопрос: — Ежели разговор пошёл в таком ключе, то позвольте поинтересоваться делами на фронте. Очень, знаете ли, меня это волнует.

— Ну, право дело… Боюсь, я не смогу в полной мере удовлетворить ваш интерес.

— Понимаю. Скажите только, правда ли, что Вежецк сдан?

— Правда. Многое переменилось с января. Однако Вежецкий фронт давно стабилен. А от Хаконы, как союзницы Велгона, почти ничего не осталось. Теперь есть другая Хакона. Обновлённая. Когда прибудете в Светлоярск, изучите всё это подробно, у вас будет время.

— А раконцы?

На лице Хельги промелькнула мимолётная тень. Пригубив, она ответила:

— Северная Ракония для нас головная боль. Расчёты на её армию не оправдались. К настоящему времени Велгон контролирует три пятых северораконской территории, чем весьма себя усилил за счёт захваченных промышленных баз Скойланда и Ваары. Вояки из наших новых союзников — не очень. Велгон там чувствует себя уверенно, об этом говорит хотя бы недавняя переброска семнадцатой армии на Пеловский фронт.

— Ладно, с большой стратегией начну разбираться, когда покину вашу гостеприимную обитель. А сейчас мне бы хотелось прояснить смысл затевания вашей научной экспедиции. Простите, но мне не понятно за каким дьяволом вас сюда занесло во время Великой войны, исход которой, как я понимаю, не очевиден. И откуда, чёрт подери, взялась эта база, построенная явно не древними и расположенная почти под носом у Велгона?

— Сотни километров — это не почти под носом, — возразила Хельга, намеренно не обратив внимания на экспрессивную окраску вопросов. — Ваш злополучный лагерь, судя по всему, расположен где-то за периметром благополучных велгонских территорий. Сомневаюсь, что вы бы выжили, если б бежали где-то во внутренних провинциях. Велгонские земли, на самом деле, от нас далековато… База построена ещё до войны и предназначалась под совершенно другой проект. Потом проект свернули, базу законсервировали. Прошло много лет, когда о ней вспомнили. А смысл экспедиции — помилуйте, надо ли искать смысл в науке? И в желании оценить потенциальные опасности? Пока что потенциальные. Главная и основная задача экспедиции: наблюдение и изучение генных модификантов. То бишь мутантов, как их по-обывательски принято называть. С некоторыми из них вы уже имели неудовольствие повстречаться. За последний год активность некоторых стай значительно возросла. Вырос ареал из миграций. А самое главное, что не даёт покоя нашим учёным, всё чаще стали попадаться особи с повышенной адаптивностью к враждебным средам и зачаточными признаками изоморфности. Пока зачаточными, надо полагать. Всё это и побудило организовать экспедицию, которой я имею честь руководить. Есть компетентное мнение, что кто-то уже давно и успешно экспериментирует с человеческим материалом. Жутковато звучит это словосочетание, не правда ли?

Масканин кивнул, соглашаясь.

— А поскольку, — продолжила командор, — с самого начала обнаружения модификантов, это примерно лет двадцать назад, все они выявляются только в Пустошах на востоке и северо-востоке Велгона, то естественно, подозрения падают на Велгон. Больше нигде в нашем мире мутанты не встречаются. Прибавим сюда загадку их появления. Люди не могут выжить в необитаемых землях, следовательно, мутации не носят естественный характер, как это предполагалось поначалу. Кроме того, сейчас уже доказано, что эти модификации подстёгнуты.

Хельга протянула бокал, Масканин наполнил его, себе же вина добавлять не стал. Сделав большой глоток, командор продолжила:

— С вами, Максим, вышла почти анекдотическая ситуация. Когда Дрик привёл вас и вашего друга, мы всерьёз полагали вас отщепенцами, отбившимся от одной из стай. Вы не представляете, что тут творилось, когда разнеслась весть, что хъхур привёл с собой двух мутантов! Несколько часов все просто на ушах стояли. Конечно, довольно скоро всё выяснилось, но видели бы вы себя со стороны! Ничего удивительного, что вас не за тех приняли. Потом оживление от учёных перешло к медикам. Какой только гадости вы не нахватались! И токсины, и нуклиды, а ваш друг ещё и лимфоброзонов подхватил — местных паразитов. Боюсь, он не скоро покинет базу. Одно могу сказать, ваши каторжные костюмы оказались не так уж и плохи. Но через три-четыре декады, попади вы тогда к врачам, спасать вас было бы поздно.

— Н-ну да, — Максим закусил губу, — конечно. И поэтому нас так долго держали в изоляторе. Мне казалось, из меня всю кровь выкачают.

— Да так оно и было. Вашу кровь почти полностью заменили. Я читала акт медицинского освидетельствования при вашем поступлении. Поверьте, не имейся на базе то оборудование, что, к счастью, имеется, вы бы до сих пор скучали в изоляторе.

— Примерно так я и думал там в изоляторе… Насчёт всякой дряни… А знаете, что мне ещё не даёт покоя? Какой результат возымели наши рассказы о лагере? А то во время всех ваших допросов у меня сложилось впечатление, что сам лагерь вас интересует постольку поскольку, нежели иные аспекты нашего появления на базе.

— И совершенно ошибочное впечатление. Всё, что вы рассказали, изучается самым тщательным образом. Могу сказать, что некоторые горячие головы уже подумывают о рейде в этот лагерь, тем более, что на днях установлены его точные координаты.

— Но ведь его же бомбили! Неужели…

— Бомбили северораконцы, а не мы. Они хоть и союзники, но у них свои интересы, — Хельга вынужденно соврала, о некоторых вопросах русско-северораконских отношений она не имела права говорить. — Подозреваю, что им плевать на лагерь как таковой, скорее всего, их разведка выявила размещение в том районе военного завода.

— Однако далековато они залетели, — оценил Масканин, — видимо где-то в северных пустошах они располагают скрытыми аэродромами подскока.

— Так и есть. За шестьдесят второй параллелью их около десятка. И эти аэродромы сильно досаждают Велгону. А для нас большой интерес вызывает сам лагерь. И особенно тот объект, в котором вы работали до побега. Думаю… И не я одна так думаю, что этот объект напрямую связан с проблемой модификантов. Это пока что модификанты носятся по безлюдным землям. Нельзя исключить, что в Велгоне разработаны планы их массового военного применения.

— Погодите. Хочу кое-что для себя уяснить. Разве этих модификантов на фронте не было? Готов поклясться, я сталкивался с ними. Во всяком случае, оглядываясь назад, уверен, у велгонцев есть в распоряжении… чёрт их знает кто они, но необычные солдаты точно! Сталкивался с ними… Штурмбригады нового образца.

— Как говорится, это только цветочки. Вы ещё многого не знаете. Но это наверстается, когда прибудете в столицу.

Максим вновь наполнил опустевший бокал командора, одновременно рассматривая идеальные формы, словно специально выставленных на показ хельгиных ног. Одетая сегодня госпожой командором юбка цвета хаки не доходила до колен на ширину ладони, а при выбранной позе скорее подчёркивала, чем скрывала совершенные обводы. 'А ножки у тебя просто прелесть, — подумал Максим, — лучше б ты на них штаны натянула, чтоб не отвлекали'.

— А что это за странный аппарат с таким здоровенным колпаком, что одевали на мою голову? Очень уж, знаете ли, интересно. Как вспомню этот колпак, до сих пор неприятные ощущения испытываю. Не по себе. Как если бы я голым появился во время ярмарки на рыночной площади.

— Понимаю. Нечто похожее испытывают все подвергаемые этой процедуре. Этот, как вы сказали, странный аппарат называется 'ментоскоп'. Это как раз и есть та техника, в том числе благодаря которой я убедилась, что вы не велгонский подсыл. Он способен считывать и воспроизводить на специальном экране те события, участником которых вам довелось быть. Грубо говоря — рыться в вашей памяти.

— Хорошо, извиняться не стоит, — сыронизировал Максим. — Что сделано, то сделано. На вашем месте я бы тоже не воспылал доверием к двум приблудившимся беглецам. Но я что-то никогда не слышал, что современная наука дошла до такого. Прям фантастика. Кто б подумал, читать память человека, словно фильм смотреть.

— Вы правы, уровень современных технологий этого не позволяет.

— Тогда что же? Это артефакт, доставшийся от древних?

— Тоже нет.

— Хм, — Максим всем своим видом показал недоумение.

— Не трудитесь голову ломать. О ментоскопе, как и о многих других 'странных', на ваш взгляд, вещах вы узнаете в своё время. Наберитесь терпения.

— Вы меня прямо таки заинтриговали… Ну хорошо. А что вы скажите о моём клинке? Вы ведь его изучили? Признаться, не думал, что мне его возвратят.

— Отчего же? Он ваш по праву. Как говорится, что с бою взято, то свято. Клинок этот древний. Ваш, на сколько я могу судить, наградной… — Хельга осушила бокал. — Откуда я это знаю? Приходилось сталкиваться. Много я рассказать о нём не могу, но если… или правильней сказать, когда встретитесь с полковником Семёновым, поинтересуйтесь у него. А может и генерал Краснов вам что-нибудь расскажет… И примите дружеский совет: старайтесь им не светить.

— Разумеется…

— Простите, командор, — прозвучал слегка искажённый селектором голос референта, — к вам капитан Харламов.

— Благодарю, — Хельга сменила позу на более целомудренную и улыбнулась, поймав взгляд Масканина.

На пороге, словно из воздуха, материализовался высокий тёмноволосый молодец, облачённый в комбинезон проходчика.

— Ох уж мне эта твоя манера появляться, — вместо приветствия сказала Хельга. — Стоит только глаза не надолго прикрыть — и ты уже здесь, бесшумно и незаметно. Знакомьтесь, господа.

— Влад.

— Максим, — Масканин пожал протянутую руку, с интересом изучая командира проходчиков, о котором не мало был наслышан от изрядно общительного референта Хельги.

Вошедший был молод, почти юн, и серьёзен не по годам. Чертовки не по годам, как в душе его воспринял Масканин. Харламову было всего двадцать два, считай мальчишка ещё для своего чина, и тем не менее — командир проходчиков, которые мало того, что были его старше, так ещё некоторые ему в отцы годились. Однако же, он с ними управлялся, причём успешно управлялся. Да и капитанский чин в его годы получить почти что невозможно. Ан, поди ж ты! Стоит перед тобой юный капитан — результат его собственной удачливости, врождённого командирского чутья и кадрового голода четвёртого года войны.

— Проходи, Влад, проходи. Ко мне поближе. Вот сюда, — Хельга указала на свободное кресло. — Что-то ты поздно. Я тебя с утра жду.

— Так вышло, командор. На ухушей нарвались, а поскольку уничтожать их запрещено, пришлось старательно уклоняться от встречи. Зато этот рейд можно назвать самым удачным за всё время экспедиции. Порадовали мы наших учёных отцов, они даже коньяком проставились.

— Неужто живого модификанта приволокли? — Хельга застыла.

— Так точно, живого. Потому и на коньяк отцы расщедрились. Ребята заслужили.

— Заслужили, заслужили, — согласилась Хельга.

— А что, так трудно модификанта захватить? — удивился Масканин, не проникнувшись общим настроением, и встретился взглядом с Харламовым.

Тот смотрел спокойно, с маской вечного льда на лице, потом лишённым эмоций голосом сказал:

— Захватить модификанта не трудно. Но все они неизвестным пока образом заставляют себя умирать. Сегодня нам очень повезло. А может, модификант дефективный попался.

— Ну ты скажешь, дефективный! — Хельге стало смешно. — Все они так или иначе дефективные. Ладно, модификант — это, конечно, замечательно, но завтра, Влад, прибывает транспорт. Нельзя ли поторопить техников? Сам знаешь, сколько сейчас велгонских отрядов по округам рыщут.

— Уже поторопил, командор. Демонтаж оборудования почти завершён. Первая партия будет доставлена завтра ближе к полудню.

— Это хорошо. Это даже быстрее, чем я рассчитывала. А как там наш прохвост? Не ноет? Не пытался слинять, ссылаясь на внезапно появившиеся и, конечно, очень важные дела?

— Куда уж там, — с лёгким раздражением ответил капитан. — Дрика теперь из отсека гидропоники не выманишь. Всё время сидит там и обжирается. И язвит.

— Не стоит его строго судить. Всё-таки он у нас вольная птица. И к тому же, не человек.

Харламов скривился, давая понять, что он думает об этой вольной птице.

— Быстро вы реагируете, — заметил Масканин. — Вот уже и оборудование почти демонтировали. А всего-то времени прошло!

— А как же иначе? — произнесла Хельга. — Нечего резину тянуть. Тем более, когда активность велгонских разведгрупп возросла втрое. Особенно, если учесть, что в обнаруженной вами, Максим, комнате большая часть оборудования до сих пор нормально функционирует. Скажу вам честно, ваша находка вызвала в известной степени всеобщий, безудержный восторг. Никому ещё за последние столетия не удавалось отыскать никакой техники из прошлой эпохи. Мало того, за последние лет шестьдесят вообще не было найдено ничего ценного. Так что, в некоторых кругах вы, Максим, теперь знаменитость.

— Ага, чего мне всегда не хватало.

— Бросьте. Я же не сказала, что ваше фото растиражировано во всех газетах. Скорее, всё даже наоборот, — Хельга подошла к погребку и недвусмысленно посмотрела на Харламова.

— Мне что-нибудь покрепче, — сказал тот сдержанно.

— Значит коньяк, — решила командор. — А вы, Максим? Или предпочитаете не мешать вино с коньяком?

— Мне бы чайку.

— Как знаете, — Хельга извлекла пузатую бутылку и вернулась за стол. — Чай сейчас закажем… Значит так, завтра вы, Максим, нас покидаете. Знаете ли, не часто на базе появляются свежие люди. Поэтому, вам не отвертеться от нашего общества на этот вечер. Так что, вы, господа, на ближайшие часы мои пленники. Посидим, поговорим о том, о сём. Надеюсь, вы не откажите мне в этом удовольствии?

Естественно, никто и не подумал отказаться.

Конец второй книги

Content

Валидуда Александр Анатольевич
"На задворках галактики"
Книга 2

Часть IV Бурлящий котёл Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть V

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11 БЫЛОЕ

14:12

22:40

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15