Валидуда Александр Анатольевич

"На задворках галактики"

Книга 3

ЧАСТЬ VI. ТАЙНЫЙ ФРОНТ

Глава 1

Новороссия, Стежемская губерния 10.09.153 г.э.с.

Веремейск. Этот маленький уездный городок вдали от фронта был похож на сотни ему подобных городков. Похож за одним исключением – отсюда до "серого терминатора", как по научному называлась обширная зона границы с Пустошами, было немногим более двухсот километров. Через Веремейск пролегала одна из многочисленных воздушных артерий, что питали фронт; на краю городка располагался аэродром подскока и через него дённо и нощно на север и на юг летали боевые и транспортные самолёты, бывало что и целыми эскадрильями, а бывало что и вертолёты. Последние, впрочем, чаще уходили по иному маршруту – на восток или возвращались оттуда – из Пустошей. Эта вторая не афишируемая артерия имела важное значение в текущих мероприятиях Главразведупра.

Десантно-транспортный вертолёт Ю-3ТМ "Китоврас" с бортовым номером "42" приземлился на вертолётной площадке незадолго перед обедом. Ещё не застыли неподвижно лопасти, как наземь спрыгнули его пассажиры – полторы дюжины крепких мужчин молодого и среднего возраста. Часть из них была одета в военную форму с положенными знаками отличий, другая часть облачена в комбинезоны одинакового землисто-коричневого цвета, какие лет шесть назад вышли из употребления у аэродромного техперсонала ВВС. Эти устаревшие комбезы являлись своего рода маскировкой от любопытных глаз, в них переоделись на борту, когда пролетали "серый терминатор", избавившись от присущих в Особой Научной Экспедиции жёлтых комбезов учёных или белых – вольнонаёмных технарей. Среди этой братии гражданских избавился в полёте от "своего" жёлтого облачения и Максим Масканин, переодевшись в повседневный офицерский мундир, на прощание выданный командором перед отлётом. С иголочки китель и брюки, яловые сапоги, новенькая фуражка и табельный "Воркунов" в кобуре. А вот древний клинок был заблаговременно завёрнут и спрятан в тубус, который командор вручила тоже перед отлётом. Единственно чем выделялся сейчас Масканин от прочих армейских попутчиков – его форма была лишена знаков отличий, отсутствовала даже кокарда. При других обстоятельствах Максим почувствовал бы себя неуютно, особенно здесь на аэродроме среди соратников по оружию. Но сейчас он ни о чём таком не помышлял.

Он возвратился домой. Домой!

К разговорам попутчиков он не прислушивался. Теперь он на какое-то время оказался предоставлен самому себе. Отойдя от площадки, скользнул глазами по хищным мордам двух 'Скальпелей' – так на армейском жаргоне называли ударный вертолёт Ю-2М. Заодно он подметил, что их воздухозаборники, венчающие двигатели почти под самой осью, зачехлены. 'Скальпели' стояли на соседних площадках, а метрах в ста от них крылом к крылу застыли несколько поршневых транспортников 'Владимир', у которых суетились аэродромные техники.

Масканин остановился у кромки земли, утрамбованной и застеленной наборными листами аэродромного покрытия. И подставил лицо ветру. Наконец-то он дома.

Какое благолепие! Какая настная погода! Кажется, сам воздух пропитан чем-то таким неуловимо родным. Максим закрыл глаза и задышал полной грудью. Ветерок ласково овивал лицо, сквозь смеженные веки лучилось солнышко. Масканин зажмурился и открыл глаза – небо синее-синее и без единого облачка. Он присел на траву и рука сама потянулась к травинкам. Пальцы перебирали узкие листочки и стебельки, поглаживали невзрачные цветочки. В эти мгновения эти маленькие цветочки казались самыми распрекрасными цветами на свете. Вторая ладонь легла на спрессованную почву площадки и пальцы впились в твёрдую корку. Тёплая пригоршня земли словно пробудила таинственные токи, пробежавшие от ладони вверх по руке к самому сердцу. Казалось, мать-земля обрадовалась своему сыну и он радовался ей в ответ. А потом на палец медленно наполз жук-рогач в коричневой хитиновой броне и Максим поднёс руку к глазам. Жук раскрыл крылья и умчал по своим жучьим делам.

– Поручик Масканин Максим Еремеевич? – прозвучал за спиной молодой почти мальчишеский голос.

Максим нехотя повернулся. Перед ним стоял юноша в выцветшем офицерском мундире. Слегка мятые погоны прапорщика, нашивка за ранение, Слава 3-й степени, на портупее сабля и кобура. Вставать и разговаривать с ним не хотелось. И не потому что возникла какая-то антипатия или чин его был скромен – вовсе нет. Просто хотелось сейчас побыть одному и предстань в эту секунду пред Масканиным даже какой-нибудь генерал, Максим не вскочил бы, а так и продолжил бы сидеть на травке.

– Честь имею представиться, – ровным голосом продолжил офицер, – прапорщик Главразведупра Торгаев Степан Дмитриевич.

Ну что ты будешь делать! Масканин с досадой вздохнул и поднялся.

– Что ж, рад знакомству, Степан Дмитриевич. Я и правда рад, хоть и предпочёл бы сейчас побыть в одиночестве. Насколько я понимаю, мы теперь в некотором роде сослуживцы.

– Так точно. Я в Веремейске проездом, пришлось вот подзадержаться, чтоб вас забрать. Скоро борт на Щелкуново-2.

– Вот как… Дайте-ка угадаю. Вы должно быть тоже на учебу, как и я?

– Нет, – Торгаев растянул губы в краткой улыбке, – не угадали.

– Неужто преподаватель?

– Куда мне, – ещё больше улыбнулся прапорщик. – Молод я ещё преподавать то что у нас там преподают. Выучился я уже. Успел… В общем, я командир одной из учебных команд. Сейчас возвращаюсь из отпуска, тут неподалёку моя деревенька. Десять суток погулял, теперь вот, значит, обратно пора. Я, знаете ли, когда в отпуск уезжал, меня предупредили, что вас здесь и сегодня забрать должен.

Масканин хмыкнул. Выходит, его судьба была решена уже десять дней назад. Так зачем же тогда столько времени тянули кота за хвост? Максим недоверчиво осмотрел прапорщика. На вид лет двадцать, пороху понюхал – жёлтая нашивка об этом красноречиво свидетельствует, да и орден Славы просто так не дают. Но в его-то чине ходить командиром учебной команды? А если этот факт ещё соизмерить с традицией юнкерских училищ, когда на командных должностях стоят офицеры на ранг или даже два выше – учебным взводом командует капитан, а батальоном полковник, то слова этого прапорщика звучат странно. Очень странно.

Торгаев словно прочёл его мысли и, усмехнувшись, сказал:

– Да, Максим Еремеич, подчинённые у меня самые разные. И рядовые есть, и унтера, и даже штаб-офицеры. Что поделать, специфика такая.

– И как? Управляетесь с ними?

– Управляюсь. А куда денешься? Кстати, пока мы не у нас и вне строя, можно ко мне на "ты".

– Замётано. Будем на "ты".

– Вот и хорошо. Кстати, ты голоден? Скоро обед и я тут подсуетился: нас в лётной столовке на довольствие поставили.

– Замечательно. Только… как же это ты так спроворил-то? Без моего продаттестата? У меня ж его и у самого нет.

– Ну, – отмахнулся Торгаев, – это не проблема.

Волю любопытству Масканин не дал и лишь сказал:

– Тогда пошли, что ли. А то у меня в животе уже зверски бурчать начинает.

Лётная столовая размещалась на краю поля. Одноэтажное кирпичное здание, у входа в которое разлёгся откормленный двортерьер, видимо, этот пёс – местный любимец. В этот час столовая пустовала. Как в поговорке: война войной, а обед по расписанию. В данном случае ключевым смыслом было – по расписанию. Но прапорщик Торгаев, судя по всему, имел некие полномочия, раз уж ради его персоны и персоны Масканина подавальщица живенько организовала накрытый стол. Наблюдая за ней – миловидной девушкой из местных жительниц, Максим закусил губу. Чем-то эта подавальщица неуловимо напоминала Татьяну. И в мысли вновь вернулись Танюшины образы. Где она сейчас? Как она там? Впрочем, где – известно, наверняка у родителей в Юрьеве. Эх, сейчас бы хоть одним глазком…

– Слушай, Стёп, – обратился Максим, – с кем можно вопрос об отпуске решить?

– Хм… – Торгаев на секунду-другую задумался, продолжая разделывать ножом и вилкой жареную рыбу. – Это тебе надо к начальнику учебного процесса.

Нда, а фамилию и звание не назвал. И эти его таинственные "там" и "у нас", словно он из какого-нибудь номерного отдела, про который не говорят всуе. Не доверяет пока до конца. И правильно. И молодец! Так и надо. Хотя, наверняка ведь наблюдал как Масканин из "Китовраса" с бортовым "42" спускался. На борту "сорок второго" посторонних не могло быть по определению. И кстати, попутчиков Максима подобрал аэродромный автобус, а его самого, получается, по отдельной программе встречают.

– Угу, – только и произнёс Масканин, отправляя кусок рыбы в рот, одновременно набирая ложкой салат.

– Что, Макс, припекло?

– Очень. Сын у меня должен родиться. Может уже и родился.

Торгаев понимающе кивнул и не стал задавать вопросов, поскольку и не надеялся получить ответы. Неведенье Масканина по поводу сроков рождения чада он истолковал по-своему. Вполне возможно, что этот поручик просто не имел не только возможности, но и права поддерживать связь с семьёй. Послужного поручика Торгаев не читал и кто знает, может этот офицер с сумрачным ликом долгое время за линией фронта пробыл. Неспроста же он так на траве сидел, словно с родной стороной здоровался после долгой разлуки.

– Кормят тут замечательно, – брякнул Максим, чтобы поддержать разговор, а мыслями он был далеко отсюда.

– Ещё бы! Как и положено по лётным нормам.

– Сколько у нас осталось времени?

Торгаев глянул на часы.

– Тридцать четыре минуты. Летим на "Владимире".

Масканин кивнул.

– Прорва времени. Успею на травке поваляться.

На базе ВВС Щелкуново-2 их уже ждали. Когда разошлись сошедшие с 'Владимира' пассажиры, к Торгаеву и Масканину подошёл седоусый фельдфебель, залихватски козырнул, чётко по уставу представился и предложил следовать за ним. Но прежде чем они направились к поджидающей машине, прапорщик обменялся с унтером рукопожатием, как со старым знакомым. А Максим подметил на груди фельдфебеля два креста солдатской Славы, кобуру с трофейным 'Ланцером', ножны с неуставным кривым кинжалом и самосшитый подсумок с гранатами на портупее. Венчали его образ добротные офицерские сапоги и трёхлинейный автомат А-28 'Ворчун', который только прошлой осенью стал малыми партиями поступать в спецвойска. Что ж, за прошедшие полгода его, Масканина, отсутствия многое могло измениться, вполне возможно, что 'Ворчуны' теперь получили широкое распространение. Или же, что скорее всего, раз уж Масканин теперь попал в поле притяжения Главразведупра, фельдфебель этот служит в какой-нибудь части, интерес к которой простым армейцам желательно не проявлять. Во всяком случае, в открытую.

Армейскую легковушку защитно-зелёного цвета так и тянуло назвать кабриолетом, если бы не её угловатые формы, нехарактерные у гражданских автомобилей, и минимум удобств. Этот внедорожник был какой-то новой моделью, раньше Масканин подобной марки не встречал. Возле машины крутился водитель – здоровяк за два метра ростом. Судя по его ухваткам и почти совпадающей с фельдфебелем амуницией, сидеть за баранкой далеко не основная его специальность.

Тихо засипев, внедорожник плавно тронулся и спустя минут пятнадцать виляний между взлётно-посадочными полосами и капонирами остановился у первого КПП. Здесь их встретил хмурый сержант из роты аэродромной охраны, у всех кроме Масканина он въедливо проверил документы, а на поручика лишь с подозрением глянул, и подал знак своим бойцам открывать ворота. Когда внедорожник уже отъехал по грунтовке на добрые десять километров, Максим плюнул-таки на игры в таинственность и поинтересовался, почему дежурный по КПП не потребовал у него документов.

– Так у тебя ж их нет, – с улыбкой пожал плечами Торгаев.

– Нет, – согласился Масканин, – и всё-таки?

– Всё просто: в моей офицерской книжке вкладыш с нужной печатью и подписью самого Острецова.

По реакции Максима Торгаев понял, что эта фамилия ему ничего не говорит и тогда он уточнил:

– Острецов нынче зам Хромова.

– Ну, да… – дёрнул плечами Масканин. – Острецов, Хромов… Тебя, наверное, не предупредили. Я не грушник, я из егерей. Вольногор.

– Понятно, – несколько растерянно вздохнул Торгаев.

Доктрина сокрытия имён руководства страны и руководителей многих военных структур в последнее время обросла новыми уровнями защиты, ведь охота за ключевыми фигурами правительства и армии во время войны не только не прекратилась, не смотря на все защитные меры мощнейшего и предельно отлаженного механизма контрразведывательных органов, но и усилилась. Однако внутри ведомств тем кому положено своё начальство знали, да и как иначе? Переварив реакцию подопечного, Торгаев смекнул, что тот вполне мог и не знать фамилию начальника Главразведупра генерала Хромова. Но об Острецове-то он не мог не слышать! Вопреки доктринальным обстоятельствам, имя свежеиспечённого генерал-лейтенанта Острецова гремело по всей Новороссии. Курируемые им контрдиверсионные операции проводились и в тылу, и на фронтах. С другой стороны, незнание поручика могло быть вызвано долгим отсутствием.

– Ничего, – обнадёжил Торгаев, – скоро войдёшь в курс дел.

Часа примерно через два с половиной, пронесясь по неразъезженным сельским и лесным дорогам, машина остановилась у КПП базы. От КПП в обе стороны шло ограждение из двойного ряда столбов со спиральной колючей проволокой. Судя по предупреждающим табличкам, вокруг периметра имелось плотное минное поле, о глубине которого можно было только догадываться. Бронированные пулемётные вышки, прожекторные посты и позиции зенитных автоматов также сконцентрированы поближе к периметру. А сама база резко контрастировала с типичными пунктами дислокации обычных воинских частей. Естественно, имелись здесь и капониры для техники, и склады, и пункт ГСМ, и казармы, но все эти постройки, как потом узнал Масканин, были заглублены в землю и внешне ничем не отличались от капониров. Зато уж, как говорится, ни в какие ворота не лезли квартальчики одинаковых одноэтажных срубов, имеющих свои дворики и ограждения из полутораметрового штакетника. В некоторых двориках даже цветники имелись. А вдоль улочек этих квартальчиков подрастали молодые сливы, яблони и черешни, а кое-где и облепихи. Здание Управления базы располагалось в самом центре и все дороги вели к нему. Здание это тоже смотрелось совершенно не по-военному; двухэтажный деревянный терем с резными окнами и ставнями, с пристройками и трубами печного отопления на крышах. Как потом Максим выяснил, до войны база была туристическим лагерем, от которого и достались в наследство все эти постройки деревянного зодчества.

Торгаев сопроводил Масканина до Управления и "сдал" дежурному прапорщику. Тот, в свою очередь, отвёл новоприбывшего по длинному коридору в дальнее крыло и постучал в дверь с табличкой "п/п-к Прилукин". И скрылся за ней, жестом показав оставаться на месте.

– Заходите, – пригласил дежурный, выйдя через полминуты.

Масканин шагнул за порог. Кабинет оказался небольшим, мебели немного – стол, стулья и пара шкафов с сейфом, на стенах деревянные реечные панели, простенькая электролюстра под потолком и однотонные синие занавески на окнах, оставшиеся, видимо, с довоенного времени. Подполковник выглядел лет на пятьдесят с гаком, на самом же деле его возраст приближался к семидесяти. Ясное дело, до войны был отставником, все сроки запаса давно вышли; однако вот вернулся на действительную и исполняет свой долг в меру сил. А сил у него, по-видимому, сохранилось не мало.

– Поручик Масканин прибыл для дальнейшего прохождения службы.

– Проходите-проходите, поручик, – бодреньким, совсем не старческим голосом пригласил подполковник. – У меня вы надолго не задержитесь. У нас всё как в порядочной часовой мастерской – чётко и в срок.

– Как и должно быть в армии, – не удержался Масканин.

– Да, вы правы. Где армия, там порядок. Иначе это уже не армия… Итак, я подполковник Прилукин. Начальник тылового обеспечения и строевого отдела в одном лице. Документы на вас я получил ещё вчера вечером, поэтому всё практически готово.

То, что Прилукин в настроении потрепать языком, Максим просёк по его мимике и лучащемуся в интонациях добродушию. И ради поддержания разговора заметил:

– Быстро же вы управились, господин полковник. Небось, весь свой отдел запрягли.

В ответ Прилукин улыбнулся, обнажив ровный ряд вставных зубов.

– Весь мой отдел тут перед вами. Что, удивлены? А между тем, в подчинении у меня всего несколько бойцов и унтеров нестроевого возраста, да и те на складах.

– И как же вы сами всё?

– Дело несложное, когда знаешь своё дело на зубок. Вам ведь доводилось слышать изречение Александра свет Васильевича Суворова?

Максим кивнул, заветы древнерусского полководца прошли сквозь века и оставались востребованы до сих пор. Ну а касательно вопроса подполковника, то он, видать, имел в виду изречение про интендантов. Максим припомнил, кажется, оно звучит примерно так: "после пяти лет службы любого интенданта можно смело вешать".

– Сдаётся мне, – поддержал шутку Масканин (если это и правда была шутка), – что те древние слова не про вас.

Подполковник лишь улыбнулся и вытащил из папки объёмную кипу бумаг.

– Вот. Изучите и где надо поставьте подписи. Это займёт некоторое время, поэтому берите эти бумаженции с собою и дуйте в кабинет напротив. Дверь открыта.

– Понял, – Максим поднялся. – Не смею больше отвлекать вас от дел.

– Эх, дел у меня по горло, вы правы. Но по вашему обустройству остались только сущие мелочи. Всё, ступайте-ступайте.

Выйдя, Масканин осмотрелся в пустом коридоре. Где-то рядом за дверью стучала печатная машинка, чуть дальше звучали приглушённые голоса. А в коридоре ни души. За дверью напротив тоже никого не оказалось. Он сел за стол и начал читать.

Копия приказа о восстановлении его в чине и подтверждении полученных боевых Знаков Отличий с резолюцией генерал-лейтенанта Острецова. Подписка о неразглашении, продовольственный аттестат, подписка на кассу взаимопомощи, новенькое удостоверение офицера… Так-так, интересненько. Три дня назад произведён в штабс-капитаны, приказ за номером таким-то. Ага, а вот и копия приказа с подписью всё того же Острецова и некоего генерал-майора Краснова, о котором говорила госпожа командор на базе в Пустошах. Далее документы на вещевое довольствие и ордер на один из домиков. Интересно получается: на вещевое довольствие поставили, словно солдата. Это что-то новое. Обычно офицеры обмундирование за свой счёт приобретают, хорошо хоть личное оружие не ограничено никакими рамками. А то взбредёт дурь в начальственную голову, чтоб все носили только табельное оружие и прощай тогда трофеи. Нет, правда дурь. Не может быть. Тот унтер, что на аэродроме встречал, с трофеями ходит – и ничего. Значит, в этом вопросе, похоже, ничего не изменилось.

Всё прочитав и поставив где надо подписи, Максим положил руку на стол и уткнулся в неё лицом, намереваясь вздремнуть. Но не тут-то было. Дверь отворилась и с вежливым покашливанием вошёл Прилукин.

– Завидую я вам молодым, – сказал он, когда Масканин поднялся при виде старшего офицера. – Где сел, там уснул. А меня вот бессонница одолевает. И хоть что ты с ней делай… Вот, держите. Это всё вам.

Максим взял бумажный пакет и с любопытством вытянул кокарду, пехотные эмблемы и погоны со штабс-капитанскими звёздочками.

– Поздравляю с повышением. До чистого просвета немного осталось.

– Благодарю, – Максим пожал протянутую руку и по въевшейся привычке щёлкнул каблуками с кивком головы. – А эти зачем?

Он достал из конверта связки новеньких "чистых" погон, затем перетянутую бечёвкой стопку петлиц, что носились вместо погон на полевой форме, и стопку шевронов самых разных дивизий и полков.

– Это вам на будущее. На базе можете ходить в своём звании и с привычными вам шевронами, на последнее смотрят сквозь пальцы. А за периметром… кто ж знает, что вам понадобится. Дадут вдруг срочно вводную, поставят задачу и на подготовку десять минут, к примеру. И понеслась трында по кочкам. Так что, всё должно быть под рукой. На складе сейчас всё причитающееся получите и можете заселяться в свой домик.

– Ну что ж, ясно. Благодарю за пояснение. Только… обычно по приезде в новую часть сперва представляются командиру…

– Тут можете быть спокойны. Его сейчас нет. И зама нет. Поэтому-то я и взял вас в оборот. Успеете ещё явиться пред их светлы очи. А чтобы вам получше сориентироваться здесь, разыщите после ужина, а лучше перед ужином штабс-капитана Торгаева. Тем более что вы уже с ним знакомы.

– Вот как… он, значит, не прапор.

– Да. Он в одном с вами чине, но по служебному положению стоит выше. По крайней мере, до той поры, пока вы будете числиться в учебной команде. А вообще, я вам так скажу: привыкайте. Возможно, и вам ещё придётся прапорщиком походить, а то и унтером. А может и майором. У нас тут всякое может быть.

Распрощавшись и получив на руки причитающиеся документы, Масканин покинул Управление. Он уверенно взял курс к вещевому складу, а направление подсказал дежурный.

– Ваша история – яркий пример самоотверженности и героизма, – задумчиво произнёс командир базы контр-адмирал Фролов. – Редким счастливчикам удаётся бежать из плена, да ещё насквозь пройти вражескую территорию и пересечь линию фронта. Я бы даже сказал, ваша история достойна очерка лучших фронтовых журналистов. Но… вы теперь у нас.

Масканин стоял смирно, глазами сопровождая вышагивающего по кабинету командира. Произнесённые Фроловым слова заставляли задуматься. Тугодумом Масканин не был, иначе давно бы не жил на этом свете. Выходит, контр-адмиралу предоставили несколько иную версию побега, можно даже сказать, совершенно иную. Но зачем? И почему не поставили его, Масканина, в известность? Накладка? Или так и задумано? И если так задумано, то кем? Кто этот умник?

Максим разглядывал командира базы, стараясь, чтобы это было незаметно. Собственно, сейчас это было единственное, что ему оставалось в этом кабинете. Осунувшееся лицо, седые виски, флотский мундир с орденской планкой. А вот знаков классности на кителе нет, значит Фролов по-видимому изначально служил в морской разведке, а не в плавсоставе. Ну, и что с того? Не каждому ведь дано кораблевождение, тут не только знания и опыт, а ещё и чутьё требуется. Между тем, на базе Фролов был единственным из моряков. По крайней мере, за те два дня, что здесь провёл Масканин, флотские на территории не встречались.

А ещё контр-адмирал держался подчёркнуто нейтрально, словно пришедший доложиться штабс-капитан прибыл не к нему в часть, а так… сбоку-припёку. Ни интереса Фролов не выказал как к новому подчинённому, ни придирок не устроил. Ни-че-го.

– На текущий момент у нас остались всего две учебные команды, – осветил обстановку контр-адмирал. – И обе заканчивают подготовку. Но вы прибыли весьма вовремя. Послезавтра будет окончательно сформирована новая команда и вас уже внесли в списки. Хочу сразу предупредить: во время учебных занятий ваше должностное положение будет приравнено к рядовому. И ещё… Должен задать вам вопрос… риторический, конечно, но всё-таки: вас эта новость про должностное положение не отпугивает?

– Никак нет, не отпугивает.

– Вот и хорошо. Вопросы есть?

– Так точно. Имею три вопроса: срок обучения, круг задач после выпуска и отпуск. Мои родные не знают, жив ли я. Не мешало бы их повидать.

– Повидаете ещё, гарантирую. А пока что можете весточку чиркнуть, мол, так и так, жив-здоров. Естественно, без излишеств. Думаю, сами всё понимаете, иначе бы вас сюда не направили.

Масканин счёл за лучшее промолчать, а Фролов продолжил:

– Срок обучения у нас три-четыре недели, в зависимости от потребности в выпускниках. Скрывать не стану, у нас случаются большие потери и приходится ужимать программу, чтобы позатыкать возникающие дыры. А насчёт, как вы выразились, круга задач… это вы узнаете в надлежащее время. Ещё вопросы?

– Никак нет.

– Тогда вы свободны.

Масканин отсалютовал и, чётко развернувшись кругом, покинул кабинет. По дороге в свой домик из головы не шли странности разговора с Фроловым. Он не только нейтрально держался, но и как-то наигранно что ли. Такие вещи Максим нутром чуял, хотя контр-адмирал, надо отдать ему должное, играл свою роль отменно. В чём же подвох?

Письма домой и Татьяне он написал спустя час, исчёркав черновики. Так много хотелось сказать, так много хотелось выплеснуть на бумагу, но нельзя! Скупые строчки и пожелания о скорейшей встрече, срок которой, увы, не в его власти. Заклеивать конверты он не стал. А зачем? Пусть те, кто перлюстрируют, сами заклеивают.

Закончив с письмами, он принялся за наведение порядка. Личных вещей – раз-два и обчёлся, да выданная амуниция, да стандартное казённое убранство. Своему временному обиталищу хотелось придать немного уюта. К его радости, в домике имелись водопровод и канализация, поэтому для затеянного мытья полов и стен не пришлось бегать на улицу к колонке. Он уже почти закончил, прикидывая чем бы заняться до обеда, до которого оставалось аж три часа, когда в калитку позвонили. Электрозвонок отозвался переливчатым щебетом где-то у входной двери. Максим глянул в окно, у калитки стоял Торгаев.

Накинув, не застёгивая, китель и натянув сапоги, Максим вышел во двор.

– Обустраиваешься? – спросил Торгаев, пожимая руку.

– Угу. Проходи, будешь первым гостем.

Визитёр поудобней перехватил закинутый за плечо вещь-мешок и уверенно пошёл вперёд.

– А ты, оказывается, нифига не прапор, – улыбнулся Максим, разглядывая штабс-капитанские погоны гостя, одновременно стеля на стол скатерть.

Торгаев усмехнулся и развязал горловину вещь-мешка.

– Наше командование, Макс, считает, что в мои двадцать расхаживать с четырьмя звёздочками подозрительно.

– Пожалуй, в этом есть смысл. Это как если бы я нацепил погоны фитьмаршала.

– Ну ты загнул, ё-моё. До генерала хотя бы дорасти для начала, – улыбнулся Торгаев. – И не настолько я тебя младше.

Гость выставил округлую бутылку коньяка, затем выложил ломоть сыра, лимон и колечко копчённой колбасы. А Масканин в это время вытащил из шкафчика две серебрённые чарки, салфетки и блюдца.

– Ну что, будем! – Торгаев разлил по маленькой и плюхнулся на стул.

– Будем.

С металлическим звоном чарки встретились и со стуком опустились на стол. Первую закусили кусочками сыра, между которыми легли тонкие ломтики лимона.

Масканин ждал, неспроста же Торгаева принесло, наверняка имеет что сказать. Или предложить. И Максим не ошибся. Разговор поначалу потёк на общие темы, так сказать, заради налаживания контакта. Чуть позже выяснилось, что молодой штабс-капитан ознакомился с послужным Масканина, следовательно, имел на то допуск. И про побег из плена он знал, и про базу в Пустошах. Оказалось, на той базе он минувшей весной провёл полтора месяца в отряде проходчиков. История Торгаева, до поры до времени, была неотличима от историй десятков тысяч его сверстников. Окончил по ускоренной программе Новоренбуржское пехотное юнкерское училище, выпустился прапорщиком и сразу на фронт. Два месяца ему сильно везло – ни одной царапины, тогда как все прапора его выпуска в течение месяца пополнили списки потерь 302-го пехотного полка. Позже он приглянулся НРу полка и тот перетянул его в разведку. Три успешных ходки за линию фронта и досрочное производство в подпоручики, а на четвёртый раз группа попала в ловушку. Ребята возвращались с ценным "языком" – связистом в скромном звании премьер-лейтенанта, но зато из штаба 45-го армейского корпуса Велгонской Народной Армии. Обложили группу грамотно и все уловки по сбиванию со следа не приносили результата. Вот тогда-то Торгаев и почуял в себе то, что здесь на базе называют особым талантом или попросту Даром. Во время плотной облоги он ощутил, словно нечто чужеродное незримо присутствует с группой и мягко так исподволь направляет командира и остальных бойцов по самому гиблому маршруту – прямиком в засаду. Прямо чертовщиной какой-то от всего этого повеяло. И тогда Торгаев взбрыкнул, принялся настаивать на другом направлении. И вскоре повалился без сознания как от удара по голове, только вот удар был нанесён как будто бы изнутри. Бойцы в группе подобрались тёртые и тем более чутью подпоручика уже привыкли доверять, а тут ещё он сам ни с того, ни с сего провалился в беспамятство. Командир группы сложил дважды два и сменил маршрут. О подобной чертовщине он слыхал не раз, причём от таких матёрых зубров, что смеяться над их словами и в голову не приходило.

Вскоре Торгаева заприметили в Главразведупре. Потом он попал на эту базу, выпустился и успел поучаствовать в шести операциях по уничтожению либо захвату "стирателей". В последней операции противник оказался не по зубам, Торгаева ранило и вдобавок он получил сильнейший ментальный удар, после которого отлёживался в госпитале месяц. Именно после него отлёживался, так как огнестрельная рана оказалась сквозной и неопасной.

За разговором приговорили полбутылки и наконец Торгаев перешёл к главному:

– Тут, Макс, кое-кто на тебя глаз положил…

– Кое-кто, говоришь… Слушай, Стёп, давай-ка обойдёмся без полунамёков и недомолвок. Я так пронимаю, мне от вас никуда не деться. Кое-кто – это кто?

– Генерал-майор Краснов. Слыхал?

– Самую малость. Генерал "загадочных дел".

– Верно. Но не только загадочных, а и самых, что ни на есть боевых.

– Мне вот интересно, откуда он такой взялся?

– Откровенно ответить не могу, извини. Пока не могу. По официальной информации он был отозван из-за границы. И был он тогда полковником. Сколько он там пробыл и что делал, сведенья, естественно, закрыты. Но это официально. Так что сам кумекай.

– А ведь ты мне сейчас вроде как тайну выдал, – усмехнулся Максим.

– Ага. В пределах того, что тебе знать положено.

– Ну и?

Торгаев повертел пальцами чарку, как будто раздумывая что сказать. Но это было не так, всё что он должен сообщить, решалось не им.

– Объясняю по порядку. Ты зачислен в учебную команду "Заря-26". Цифры – это порядковый номер команды, сейчас у нас проходят подготовку "Заря-24" и "Заря-25". Программа у всех более-менее стандартная: минно-взрывное дело, рукопашка, ориентирование, стрелковая подготовка из всевозможных систем, парашютная подготовка, вождения боевой техники, а также специфические методики контрдиверсионной подготовки. В общем-то, кроме этих "Зорь" здесь на базе проходят подготовку бойцы для армейской и фронтовой разведки. Их тут два учебных батальона. Но тех, кого распределяют по "Зорям", готовят по отдельной программе. Думаю, ты уже догадался про основания для отбора.

– Догадался.

– Так вот, в "Заре-26" сформирована особая группа и заниматься она будет по своему собственному плану. Ты включён в эту группу, всего вас отобрано восемь человек. И ваша группа напрямую подчинена Краснову.

– Тэкс… И чем же я обязан столь пристальному вниманию к себе?

Торгаев неодобрительно покачал головой.

– Ты зря ёрничаешь. Критерий отбора в особую группу – успешный боевой опыт в противостоянии "стирателям". Говорю "успешный" потому что в ином случае притязатель на место в группе был бы мёртв. Как правило, мёртв. Бывают, конечно, исключения. Я из их числа.

– То есть, остальные в "Зорях" не имеют такого опыта?

– Как правило, нет. Имеют задатки, которые в жуткой спешке – за три-четыре недели здесь стараются всячески развить, вернее, научить их развивать. Ведь многое зависит от самого человека.

– А потом их ещё, по сути, зелёными раз за разом бросают в огонь. Кто выжил, тот заматерел, как ты, например. Но основная масса гибнет.

Торгаев застыл, устремив на Масканина пронзительный взгляд. Прозвучавшие слова были истинной правдой. Горькой правдой. Наконец, он шмыгнул носом и разлил по новой.

– Знаешь, Макс, если бы ты знал, какие мы несём потери… Но по другому, чёрт возьми, пока не получается… Так вот, твоя особая группа – идея Краснова. Это попытка подготовить более качественное орудие для борьбы со "стирателями". Задумка в том, чтобы противостоять им на равных хотя бы количественно. У тебя и у твоих будущих товарищей потенциал уже развит, причём вы сами его развили. И по своим боевым качествам превосходите "зорьцев" как инструктор новобранца.

Масканин задумчиво закусил губу. Они выпили, Торгаев ждал пока Максим переварит услышанное.

– Да, Стёпа… Заинтриговал ты меня. Загадки, намёки…

– Самое интересное, что обучать вас по спецкурсу будут в индивидуальном порядке. Все остальные занятия – групповые или общекомандные. Ну, в общем, это всё. Что я должен был тебе сообщить, я сообщил. Остальное узнаешь потом.

Торгаев встал и затянул на вещь-мешке узел, затем выложил на стол упаковку таблеток.

– Бери. Это отрезвляющие, – сказал и сам бросил одну в рот.

Проводив гостя, Максим спрятал бутылку в погребок, на случай если Торгаев ещё когда-нибудь заглянет. И прилёг на кровать. Над некоторыми вещами не мешало бы хорошенько подумать.

Алексеевская губерния, г. Юрьев 11.10.153 г. э.с.

Пребывание на борту "Владимира" нельзя было назвать удобным. Жёсткая откидная скамейка и иллюминатор, за которым облака, – вот и всё, на что можно было рассчитывать. Нутро фюзеляжа транспортника заполнено грузами; крупногабаритные ящики закреплены в специальных зажимах и законтрены распорочными тросами. Можно было не опасаться, что при попадании в воздушную яму тебя размажет одним из них.

Весь полёт Масканин провёл на скамейке. Как единственный пассажир он мог себе позволить подремать в положении лёжа. Под голову положил чёрную вольногорку, которую на складе выбил в первые же дни. По форме да без шапки он себя не мыслил, как и все вольногоры носил её зимой и летом. Удобная, в общем-то, штука. А фуражку даже под голову, если что, не подложишь. Десять дней отпуска – не так много, чтобы тратить на дорогу драгоценное время в поезде. Самолётом быстрей, несколько часов – и уже на месте. Приобщение к Главразведупру, как оказалось, имело некоторые побочные приятности, в данном случае возможность воспользоваться попутным бортом военно-транспортной авиации. Командир эскадрильи быстренько просмотрел командировочное предписание и распорядился взять штабс-капитана в качестве пассажира. Спустя два часа попутный "Владимир" взлетел на Юрьев.

Сентябрь промчался, словно лошадь галопом. Дни на учебной базе вертелись в бешеном ритме. Распорядок дня оказался предельно насыщен занятиями, а каждое утро по неистребимой армейской традиции начиналось с физо. Десятикилометровый маршбросок до полигона, затем занятия по рукопашному бою, стрельбы, а потом кросс обратно. Естественно с полной выкладкой. Затем обед и новые занятия: вождение бронетехники, минирование и прочее, и прочее, и прочее. В одном из ангаров нашёлся даже трофейный "MAGO", до оскомины знакомый по передовой. Этот велгонский бронетранспортёр – единственный из БТРов с колёсным движителем, прочие БТРы у противника все либо гусеничные либо полугусеничные. Остальной парк представляли отечественные БТРы Б40А, БМП "Кирасир" и парочка средних танков СТ-44 ранней модификации. Кроме того, в программу вождения были включены новые армейские внедорожники ВАК-130 и сборная окрошка грузовиков: русские "ВежАвтоКоны" моделей 521 и 627 и "Тунны"; трофейные хаконские "Франконии" и велгонские "Норды"; а также закупаемые в Островном Союзе "Дэффены".

Занятия по спецкурсу начинались после восемнадцати ноля. Проводил их полковник Семёнов, позже к нему присоединилась подполковник Бережённова. Дама оказалась с норовом, возрастом за сорок с хвостиком и с железной хваткой. Жёсткая и в то же время терпеливая. Причём из кадровых, в отличие от того же Семёнова. До войны женщины в армии были большой редкостью.

Спецкурс начался вполне ожидаемо: с цикла лекций, состоявших из подробного разбора боестолкновений со "стирателями", примеров различных тактических приёмов противника и освещения разработанных методик противодействия им. Но чем дальше Семёнов и Бережённова углублялись в тему, тем больше от всего этого попахивало мистикой. А уж когда начались практические занятия, мистика посыпалась как из рога изобилия. Нет, никаких потусторонних сущностей и всяких там демонов конечно же не было, а были лишь раскрыты иные грани мироустройства касательно роли и места в нём человека и его скрытых способностей. Пищи для размышлений было предоставлено столько, что успевай только переваривать.

А потом выпуск, прошедший вполне буднично: построение, зачитывание приказа и прохождение торжественным маршем. Так совпало, что выпускались в тот день "Заря-26" и одна из рот 2-го батальона фронтовых разведчиков. Однако построение было общим и торжественным маршем прошли все подразделения.

– Подлетаем, – сообщил борттехник, склонившись к дремавшему пассажиру.

– Сколько ещё? – спросил Масканин.

Но борттехник его не услышал. Тогда Максим повторил вопрос, перекрикивая гул двигателей:

– Сколько ещё лететь?!

Летун глянул на часы и гаркнул:

– Минут десять!

Когда борттехник скрылся за дверью, Масканин уставился в иллюминатор. Облачность – редкая, с высоты полутора тысяч метров земля внизу как на ладони. Неровные прямоугольники возделанных полей, с которых в августе и начале сентября собрали урожай; тронутые желтизной перелески и прожилки серебристо-синих речушек. Попадающиеся деревеньки выглядели игрушечными и так же по игрушечному смотрелись на дорогах машины.

Десять минут пролетели незаметно. И вот уже земля за иллюминатором понеслась навстречу, а в ушах появилась лёгкая боль. Едва ощутимый толчок – самолёт коснулся полосы и рёв двигателей сменил тональность.

– Всё! Приехали, – объявил вышедший борттехник и нажал на рычаг открытия рампы. В салоне к этому времени наступила тишина.

Попрощавшись с экипажем, Масканин зашагал по лётному полю с чемоданом в руке. На соседней полосе выруливали на взлётную дорожку сразу семь бомбёров, их через Юрьев перегоняли на фронт. Слева на краю поля возвышалась командно-диспетчерская вышка, а вот в какую сторону надо идти, чтобы выйти за пределы аэродрома со стороны города, было не понятно. К счастью, по грунтовке, что тянулась параллельно взлётно-посадочной полосе, подъехала легковушка и тормознула со скрипом.

– Подбросить? – поинтересовался летун в кожанке, распахнув дверцу.

– Не откажусь.

Лётчик потеснился и Масканин сел рядом, позади водителя.

– В город?

– В город, – кивнул Максим.

– Подбросим тебя до Девяточной. А там уж, извини, у каждого своя дорога.

– Да мне хоть куда, лишь бы мимо Юрьева не промахнуться.

Лётчик хохотнул и тронул плечо водителя:

– Давай, Макар, гони к воротам.

И солдат погнал. Да так погнал, что казалось, он стремился оторваться от земли и взмыть под облака. Даже на поворотах скорость не сбавлял. Всю поездку лётчик бросал на пассажира оценивающие взгляды и, в конце концов, остался разочарован – Масканин ни единым мускулом на лице не выдал своего волнения. Да и не волновался он особо, весь сентябрь, считай, сам устраивал такие же гонки на вождении, только на учебной базе за это ещё и оценки ставили.

Проверка документов на КПП отняла меньше минуты и водитель-лихач вновь помчал сломя голову, но уже притормаживая, когда навстречу шли грузовики и автоцистерны.

Масканина высадили на въезде в город. Поблагодарив и пожав руки летуну и водителю, он проводил машину глазами и на одном из домов частного сектора приметил табличку "улица Девяточная". Далеко ли до Шелкопрядного он не знал, в Юрьеве ему до сего дня бывать не приходилось. Прохожих вокруг негусто и все в отдалении.

Цок-цок. Цок-цок.

Из-за поворота ближайшего переулка выехал экипаж – пегая кобыла, запряжённая в коляску. Извозчик тронул вожжи и свернул, как по заказанному, в сторону Максима. Оставалось только махнуть рукой.

– До Шелкопрядного подбросишь?

Извозчик неторопливо пригладил бороду, словно прикидывая какую таксу заявить офицеру, причём явно нездешнему, так как вольногорку с другими головными уборами не спутаешь, затем отложил вожжи и выдал:

– Да хоть до проспекта подброшу.

– Мне на Шелкопрядный надо, – раскусил его хитрость Масканин. Откуда ему было знать, ближе ли этот проспект отсюда, чем Шелкопрядный переулок или нет, и один ли вообще проспект в городе. Юрьев-то не большой городишко, может даже и проспекта здесь нет, а этот ушлый дядя задумал проверить ориентируется ли клиент в городе. – Рубь даю. Идёт?

– Ну… идёт. Садись, капитан. С ветерком не обещаю, кобыла моя уже давненько не резвая.

– Можно и без ветерка, – сказал Максим, залезая в коляску, – главное, чтоб по адресу.

– Н-но!

Экипаж тронулся и мимо Масканина заскользили пригородные виды Юрьева. Бесконечные извилистые, переходящие одна в другую улочки, чистые и ухоженные. Заборчики частных домов, из-за которых выглядывали садовые деревья. Машин мало, пешеходов, особенно ближе к центру, много и густо и никто никуда не спешит. Даже странно как-то, что средь бела дня столько народу гуляет. И только подумав об этом, Максим вспомнил, что сегодня выходной. Присутственные здания и доходные многоквартирки группировались в центральных районах, но и те были разбавлены частным сектором. Тихая спокойная провинциальная жизнь. Конные жандармы и городовые – и те, казалось, спят на ходу. Конечно, никто из них не клевал носом, просто они, как и все юрьевцы, жили в собственном локальном режиме времени.

– Пррруу!… – одёрнул кобылу извозчик. – Приехали.

Максим расплатился и накинул сверху целковый и когда экипаж тронулся, медленно побрёл по неожиданно широкому переулку, высматривая нужный номер дома. На него озирались, вольногоры в Юрьеве гости нечастые, а заприметить вольногора всегда можно было по неизменной шапке и бебуту. Барышни поспешно отводили в стеснении взоры, стайки детей показывали пальцами и приветливо махали руками. Да уж, не сравнить с Хаконой, где его дивизия не раз входила в города. В том же Лютенбурге местные в страхе шарахались, наевшись пропаганды про страшных и свирепых дикарей-вольногоров.

Вспомнив про Лютенбург, Максим в который раз подосадовал, что так и не получилось разузнать про тот бой. Весь месяц эта мысль свербила, но времени не хватало катастрофически. Занятия, бывало, и до полуночи затягивались. Где уж тут запросы делать? Ну ничего, в который раз решил для себя Максим, выясним. Обязательно выясним.

Он остановился у выкрашенной в зелёное калитки. Номер тот самый – 17. Вздохнул, унимая всколыхнувшееся в груди волнение, и нажал на кнопку звонка. Сердце застучало часто-часто.

За окном разгоняли мглу первые лучи утреннего солнца.

Рядом с кроватью горела лампа, её свет приглушал старинный фарфоровый навесец. Плотные занавески пока ещё надёжно защищали от пробуждающейся зари, храня в комнате зыбкую полутемень. Светло-русые локоны разбросаны по подушке, тонкое одеяльце насунуто на вздымающиеся в такт дыханию груди. Она не спала. Она смотрела в потолок, молчала и блаженствовала в приятном тепле согретой любимым постели.

Он спал рядом, положив ей на живот тяжёлую руку, приобняв. Рука ей не мешала, наоборот даже – она ни за что бы не променяла эту приятную тяжесть. Как не променяла бы и его тепло, исходящее от утомлённого ночными ласками тела. Эта ночь показалась ей сказочной, именно такой, как ей грезилось в последние месяцы. И наконец-то ушло щемящее чувство тоски и обиды от незнания, жив ли он, и если жив, то вернётся ли, или так и сгинет в плену. В то, что он погиб в тот зимний день под Лютенбургом, она никогда не верила, она чувствовала, что он жив. И верила. Даже тогда, когда разум говорил, что его скорее всего нет в живых. И вот месяц назад от него пришла весточка, и сердце оборвалось. Хотелось петь и взлететь с ветром как птица и в то же время хотелось плакать. И она плакала. Плакала от счастья. Родители – добрые и участливые, всё поняли правильно и тихо за неё радовались. А она весь месяц жила как во сне, не замечая дней и забот, за исключением забот и материнского тепла к родившемуся сыну. Вероятно, если бы не малыш, она сошла бы с ума от переполнявшей тоски. И только беременность, а потом и рождение сыночка подпитывали её силы и наполняли жизнь иным смыслом. И каждый раз заглядывая в глаза малышу, она понимала, что жизнь должна продолжаться, что она нужна этому маленькому беззащитному мальчику – частичке её самой и её любимого мужчины. И если даже ей не суждено обрести супружеского счастья, то счастье материнства от неё никуда не уйдёт.

Он приехал вчера, просто возник у калитки и позвонил. Открывал отец, он с матушкой находился дома по случаю выходного. Голоса во дворе, мужской смех. Сразу выбежать у неё не получилось, чутьё смущало душу радостным томлением, но разум – враг чутья, охолонил мыслью, что это просто зашёл кто-то из отцовских сослуживцев по госпиталю. Покормив, она приоделась и вышла с ребёнком во двор. Мать и отец с улыбками о чём-то тихо шептались, а у колодца стоял чей-то чемодан. А потом во двор вошёл он. С большим букетом, смущённый и слегка растерянный. Гордая офицерская осанка; лихо задвинутая на затылок вольногорка, из-под которой на чело ниспадал непокорный чуб; так идущая всякому настоящему мужчине военная форма смотрелась на нём как на боге; а от него самого исходила аура силы и непреклонности.

Когда она встретила его взгляд, весь мир сузился до размеров этих двух озорно горящих омутов. Она забыла, что надо дышать и на негнущихся ногах сошла с крыльца. А он медленно тронулся навстречу и под конец сорвался на бег. И нежно, но крепко подхватил её с сыном на руках и закружил. Она что-то шептала ему на ухо, теперь уже и не вспомнить что, а он молчал, глядя то на неё, то на сына и в уголках его глаз блеснула влага.

Позже родители впопыхах накрывали стол и вызванивали старших дочерей, что замужними жили здесь в Юрьеве. Отец сбегал на почту и дал срочную телеграмму будущему свёкру, а потом рассказал будущему зятю, что с его отцом они уже знакомы с весны, тот трижды приезжал в гости.

Весь день прошёл для неё как на крыльях, в бесчисленных разговорах и хлопотах по дому. Он старался не выпускать сына из рук, малыш ещё слишком мал и чаще всего спал, спал на его сильных руках. А когда просыпался, любимый играл с ним, подмывал, пеленал, делая всё это умело, так как рос вторым ребёнком в семье и имел младших сестёр и брата.

На семейный ужин пришли старшие сёстры с мужьями и детьми. Веселое застолье под тихую музыку, завершившееся застольными песнями и разбивкой на женские и мужские компании. С мужьями сестриц общий язык он нашёл быстро, вопреки её опасениям, что он будет чуждаться их – невоенных и не воевавших. Но опасения быстро развеялись, а позже на все вопросы по этому поводу он лишь по-доброму посмеялся, ответив, что без крепкого тыла нет победы на фронте, что эти здоровые молодые мужчины так же важны для победы, как и не щадящие свои жизни солдаты, ведь благодаря их труду в тылу, многие солдаты остались живы и велгонский сапог не топчет бесчисленные города и сёла Новороссии.

А потом наступила ночь, незабываемая и страстная, прерываемая лишь кормлением сына, когда тот просыпался в своей колыбели, подвешенной посреди комнаты. Любимый дарил ей всю свою нерастраченную нежность, и она ощущала себя желанной, не смотря на не успевшее похудеть после родов тело и пока ещё выпирающий животик. Ему это было неважно, и не потому что он изголодался, а потому что она его женщина, мать его ребёнка. Она это чувствовала. Так может чувствовать только женщина, не утратившая той душевной чистоты и жизненной силы, что издревле называют женской честью. И непонятны ей были те из заграничных романов, в которых девицы бесконечно соблазняют мужчин, а тех и мужчинами назвать нельзя, скорее самцами в период гона.

Занимался новый день. Ей уже не спалось, но будить любимого не хотелось. Она лежала и рассматривала его лицо, запоминая все его чёрточки.

Глава 2

Новороссия, где-то под Светлоярском. Объект Л14/6, 22.09.153 г. э.с.

Часы-ходики в деревянном корпусе с лаковым покрытием резко контрастировали с убранством комнаты. Строго говоря, убранством здесь и не пахло: голые бетонные стены выкрашены матовой серой краской, да типичный набор казённой мебели. Бункер был достроен всего восемь дней назад и его обживание грозило отнять несколько недель по саморазумеющейся причине нехватки времени на все эти мелочи вроде обустройства уюта. Все силы и служебное рвение обитателей бункера были направлены на решение текущих задач своего номерного отдела, который не фигурировал ни в одном из документов ниже грифа "особой важности".

Бункер входил в разветвлённую сеть подземных фортификаций, которая схематично сильно напоминала паутину. Поделённые на секторы, концентрические круги тоннелей соединяли десятки таких бункеров в единую систему и занимали площадь восьмидесяти квадратных километров. Часть коммуникаций проходила в тридцати метрах под поверхностью, но большинство тоннелей были построены на глубине семьдесят метров. Собственно, это и был объект Л14/6.

Пётр Викторович Краснов стоял у самых истоков строительства. Убедить правительство Новороссии в необходимости постройки объекта ему и генералу Хромову стоило воистину немалых сил. Шёл четвёртый год тяжелейшей войны с Велгоном, войны выжимающей все силы из страны и народа, войны, в которой приходилось противостоять, пожалуй, самой мощной военной машине восточного континента. Да что там континента! Без преувеличения можно сказать: всего этого мира. У Велгона громадный промышленный потенциал и весьма развитые прикладные науки, следовательно, и обладание необходимыми для военных успехов технологиями. А по некоторым технологиям он далеко обогнал ведущие страны Темискиры. Да и человеческие ресурсы этой северной страны довольно многочисленны, что вкупе с отлаженной государственной идеологической машиной позволяет Велгону четвёртый год держать на всех фронтах сотни дивизий не смотря на тяжелейшие потери, наносимые русской армией. Даже утрата Хаконы – сателлита, обладавшего сильной армией и превосходно развитой промышленностью, на Велгоне не отразилось так, как могло бы отразиться на ином противнике. Ну а после вступления в войну на стороне Новороссии Северной Раконии, жаждавшей реванша за поражение и потерю двух провинций в войну 138-140 годов, велгонцы неожиданно быстро разгромили кадровые северораконские армии 1-го и 2-го стратегических эшелонов и заняли значительную часть страны, захватив практически в целости половину промышленной базы.

Шёл четвёртый год тотальной войны, а чаша весов окончательно так и не склонилась ни на одну из сторон. Между тем, сведенья из Велгона хоть и скудные, но всё же позволяли делать оценки о внутриэкономическом положении врага. Неутешительные, надо сказать, оценки. Велгон с одной стороны "сидел" на карточной системе и население терпело множество лишений, вызванных военным временем. Но с другой стороны, это самое население воспринимало тяготы войны как неизбежное и временное зло и было в целом уверено в победе над всеми врагами. И по всему Велгону не прекращались стройки, порою даже грандиозные стройки. Строили новые заводы, новые военные объекты, дороги. И казалось, противник не ощущает перенапряжения сил.

Но самое сильное беспокойство вызывали так называемые "непрозрачные зоны" в глубоком тылу Велгона. Эти зоны появились каких-то четыре месяца назад и абсолютно не просматривались "Реликтом", словно противник враз научился защищаться от глубинного сканирования. А ведь это означало, что рунхи, под чьим контролем безусловно находился Велгон, каким-то образом сообразили, что на Темискире объявились новые пришельцы, да к тому же обладающие средствами орбитального наблюдения. Получается, они либо засекли сам "Реликт", либо их аналитики смогли сделать правильные выводы. Но "Реликт" они не могли обнаружить в принципе, ведь это творение сгинувшей сонмы эпох назад цивилизации оставалось нераскрытым всеми средствами обнаружения самых развитых галактических держав. Значит, всё-таки анализ. Ну, может быть, и синтез заодно с анализом. Что ж, ломать голову им было над чем. Ряд фронтовых операций русской армии зимой и весной этого года был обязан своим успехом в том числе и своевременному вскрытию районов сосредоточения оперативных велгонских резервов, а также выявлению оголённых участков обороны, откуда шла переброска этих резервов. Вот туда-то и наносились мощные концентрированные удары. Это было, пожалуй, главное, за что могли зацепиться чужаки. Ведь как бы там ни было, а разведгруппы, что забрасывались за линию фронта, не могли в полной мере вскрыть всю стратегическую масштабность замыслов велгонского генералитета, да и контрразведка противника оставалась весьма сильным противником, особенно если подразделения внутренних войск и войсковых отделов контрразведки усиливались пресловутыми рунхами. А на внедрённую агентуру и рассчитывать не приходилось. Её попросту не было. Чужаки, диверсантов которых здесь в Новороссии принято называть "стирателями", но не редко так обозначались и рунхи-контрразведчики, ещё в начале войны обезвредили почти всю агентуру, которая, кстати, была не столь уж многочисленна.

Выходило, что рунхи подозревали об орбитальном наблюдении, хотя и не могли засечь "Реликт", и как ответный ход приняли меры к защите от него. Несомненно "Реликт" уникальный корабль, но беда в том, что его возможности далеко не всём превосходят современные галактические технологии, к тому же в освоенной человечеством галактике прекрасно умели защищаться от глубинного сканирования планет. Поэтому Краснов нисколько не был удивлён, что рунхи в конце концов стали разворачивать систему защиты. Не зря же они в течение почти тридцати лет посещали этот закрытый в локусе мир. И кто знает, вполне может быть, что у чужаков наличествуют и некоторые иные заготовки на случай той или иной неприятной неожиданности.

Что же касается "непрозрачных зон", то с их появлением Главразведупр предпринял несколько попыток по их прощупыванию. Были заброшены одиннадцать специально подготовленных групп, в состав которых входили офицеры-"охотники", как с подачи Краснова стали называть обладающих Даром. Часть групп канули в неизвестность и когда вышли все сроки не только выхода на связь, но и возвращения, их с тяжёлым сердцем списали в потери. Остальные группы всё же смогли пробраться в "непрозрачные зоны", пробраться сквозь усиленно охраняемые периметры, сквозь натыканные повсюду блок-посты и многочисленные воздушные и наземные патрули. И вдруг оказалось, что связь на имеющихся частотах внутри зон не работает. Передать в эфир о развернувшихся там стройках "охотники" смогли лишь когда прорвались с боем наружу. Домой за линию фронта вернулись всего лишь две группы, да и то понёсшие потери до половины состава. Так ценой жизни многих разведчиков-диверсантов в Главразведупре стало известно, что в горах Моор строятся рудники, близь городов Скериес и Бирр строится нечто до сих пор не доступное определению, а под Ферс-Норт, что на самом севере Велгона, ведётся строительство космодрома. Да! Настоящий космодром с инфраструктурой под ракетоносители. Пусть примитивно на взгляд попавшего в этот проклятый локус человека, но с другой стороны, это огромный прорыв в здешних условиях, когда остальные страны даже пока что не помышляют о выходе в ближний космос. А тут уже, нате вам, технологии, опережающие всех на полтора-два десятилетия. А вот когда были подняты материалы по Моорскому горному району, Краснов и Острецов буквально схватились за головы. Ещё лет двадцать назад там в старых конгломератах были обнаружены залежи ураниита, он же урановая смолка или урановая чернь. Сырьё для получения урана, радия, трансурановых элементов и продуктов их распада для ядерных реакторов и ядерного оружия. Общая картина вырисовывалась довольно мрачная, Велгон приступил к промышленной добыче урана. И если война затянется ещё на несколько лет, он вполне способен создать и применить ядерное оружие. А если учесть, что велгонским учёным нет необходимости самим вгрызаться в тайны ядерной физики и нужные им технологии вполне могут иметься у тех же рунхов, то первый ядерный удар может случиться когда угодно, хоть даже уже в конце этого года.

Вот поэтому и был построен объект Л14/6. Построен по всем правилам атомной войны: со шлюзами; многоуровневым бронированием и экранировкой от g-излучения; системой регенерации воздуха; водоочистными станциями; секторальной автономизацией в случае поражения взрывами и заражения радиацией отдельных участков; дизельными генераторами; запасами продовольствия, топлива инструментов, оружия, боеприпасов; и прочими инженерными достижениями этого мира. Ведь если лишить сейчас Новороссию военно-политического руководства, война неминуемо будет проиграна. Да, объект построен, но этого совершенно не достаточно при растущей во весь свой огромный рост угрозе ядерного удара. Теперь на очереди встал вопрос строительства убежищ близь крупных городов и промышленных центров, на что требовались огромные средства. И не просто огромные, а колоссальные. И средства эти необходимо изыскать в кратчайшие сроки.

Как один из путей решения возникшей проблемы в ход была запущена давняя задумка, когда Краснов и его группа ещё обретались на орбите Темискиры, изыскивая способы легализации в этом мире. Задумка заключалась в разведке Пустошей Южного материка, где остались погребённые города и объекты прошлой цивилизации. Идея нашла одобрение и у Хромова, и у Тайного Совета. Орбитальный шлюп и отряд особого назначения во главе с Оракулом отправились на поиски.

Честно признаваясь самому себе, Краснов не питал особых надежд на сокровища Южного континента. Ведь Оракул в том давнишнем разговоре был прав: хорошо если найдут драгметаллы или камушки, а если банкноты давно несуществующего звёздного государства? Кому они сейчас нужны? Мало того, можно было и вообще ничего не найти и напрасно потерять время. Да, риск есть, но попытаться стоит.

Был и другой путь и путь этот представлялся Краснову наиболее верным, но к сожалению, далеко не быстрым. После многочисленных совещаний и споров в Тайном Совете последовали первые шаги по предотвращению надвигающегося экономического коллапса. Первым делом валюта Новороссии постепенно стала отвязываться от золотого эквивалента и также постепенно начала обеспечиваться трудом, инфраструктурой и промышленными товарами, причём не важно какими товарами: автомобиль это, трикотаж или гаубицы и патроны. И первые результаты на терзаемой войной экономике уже успели сказаться весьма благотворно. Но как бы там ни было, быстро дела не делаются и до завершения экономического перерождения было пока что далеко. Поэтому-то золото или та же платина из Южного материка сейчас очень даже пригодились бы.

Что же касается остальных соратников из группы Краснова, то все они сейчас были задействованы врозь. Хельга Вировец до сих пор находилась на базе в Пустошах, Ярема Красевич командовал одним из контрдиверсионных подразделений, охотясь на "стирателей", а Григорий Еронцев всё также пребывал на орбите, изредка посещая Новороссию для отдыха и смены впечатлений. Поиск Ключа по-прежнему являлся его основной задачей, чем он и занимался на борту "Реликта", время от времени отрываясь от поиска ради выполнения запросов Генштаба и Главразведупра по орбитальному наблюдению за велгонскими территориями. Кочевник же в начале сентября был привлечён к подготовке особой группы из восьми фронтовиков, что сами смогли раскрыть свой Дар и остаться в живых при столкновении с рунховскими властелинами. На эту группу Краснов возлагал особые надежды, эти восемь бойцов должны будут вскоре стать полноценными "охотниками", и как надеялся Пётр Викторович, стать той первой соломинкой, что сломит хребет "стирателям". Заодно на обучении этой группы отрабатываются методики по подготовке недораскрытых носителей Дара, но самое главное, изучаются те факторы, что помогли раскрыть потенциал этой восьмёрки бойцов. В помощь Кочевнику Краснов выделил своего выдвиженца Торгаева, которого он "вёл" с самого его перевода в Главразведупр. Чутьём Торгаев обладает просто поразительным и по способностям стоит чуть ли не вровень с Оракулом. И если всё получится как задумано, в будущем против рунхов можно будет выставить достаточное количество "охотников", чтобы прекратить, наконец, их террор на территории Новороссии.

Запретные территории. Южный материк. 4 октября 153 г. э.с.

Ночь чёрная, безлунная. Тучи полностью сокрыли Ирису, без её света здесь на двенадцатой параллели было особенно темно. И оттого непривычно. Южные ночи всегда темнее северных.

Забытый и погребённый под пластами почвы древний город предков хранил не мало тайн. Здесь, у одного из изгибов безвестной ныне реки, впадающей в акваторию столь же безвестного, омывающего Южный материк моря, казалось, не было ничего живого. Но это только на первый взгляд. Сюда не редко забредали местные представители фауны, приспособившиеся к жизни при повышенном радиоактивном фоне. В основном эндемики, но встречались и мутировавшие потомки терранских видов, изрядно увеличившиеся в размерах. На протяжении сотен лет на эти земли практически не ступала нога человека, редкие же случаи высадок искателей сокровищ оканчивались каждый раз одинаково – весьма скорым ретированием. Даже примитивные счётчики предупреждали о неминуемой смерти. Ну а на тех, кому неймётся, находилась управа в лице Военно-Морских Сил Островного Союза. Островитяне, как известно, ревностно оберегали южные широты, считая их своей вотчиной. И не в последнюю очередь оттого, что на южном континенте имелись чистые от радиации зоны, где ОС построил рудники и шахтёрские посёлки. Кладоискательством островитяне тоже занимались, но насколько было известно, чего-либо серьёзного они за последние лет пятьдесят не нашли.

Генерал-лейтенант Острецов недоверчиво перелистывал описи. Сюда в похороненный город он прибыл во второй раз, что называется к шапочному разбору. От радиации шлюп имел надёжное экранирование, поэтому на борту можно было не таскать на себе громоздкий костюм высшей защиты. Написанные чётким каллиграфическим почерком отчёты заставляли его морщиться от удивления. Но сомнения потихоньку таяли, ведь живое подтверждение этим писулькам размещалось не далее как в десяти метрах – в грузовом отсеке шлюпа, уже дезактивированное и разложенное по ящикам. Десятки тонн древнего золота и платины. Нет, всё-таки месяц не был потрачен впустую, Оракул и выделенные ему в помощь бойцы потрудились на славу. Потрудились как проклятые, ударными темпами вгрызаясь в зарытые пласты разрушенного города, сквозь спрессованные и спёкшиеся обломки, сквозь уцелевшие подземные уровни древнего хранилища. А ведь это была вторая экспедиция, от которой после предыдущей неудачи много не ждали. И как оказалось напрасно. Оборудование инопланетников вкупе с воодушевлением Оракула и полковника Морошникова – известного до войны геолога и географа, дали результат. Однако самым большим подспорьем оказались стародавние карты, что хранились в базах данных боевых вычислителей, обнаруженных на древнем объекте в Пустошах близь научной базы. Наверное, это можно назвать чистым везением, что те беглецы оказались на том объекте и были приведены хъхуром на базу к командору Вировец. А может в этой истории не было места случайности, может всё дело в непознанной закономерности. Но это теперь и неважно. Карты оказались чрезвычайно ценными, с отмеченными городами, космопортами и военными объектами. Правда, всё это давным-давно стёрто с лица земли, но расчёт строился на том, что сохранились подземные уровни, до которых не смогли достать ядерные удары. Что ж, со второй попытки расчёт подтвердился. Благо, что в распоряжении людей Краснова имеются дроны, прозондировавшие почву на сотни метров вглубь. Без них ковыряться в мёртвом городе можно было бы годами, а с учётом радиации, затея не имела практического смысла.

На одной из карт присутствовала загадка: были отмечены какие-то тоннели, что начинаются как раз под этим городом. Что это за тоннели и куда они ведут пока что оставалось неясным. И если верить приведённым на карте цифрам, то вход в один из таких тоннелей начинался на глубине более двухсот метров. Поразительная глубина! На нынешней Темискире не существует ни инженерных средств, ни технологий чтобы соорудить хоть что-то на таком удалении от поверхности. А тут вам не просто какое-то там убежище, тут вход в тоннель, который ведёт на север под морским дном. И чем заканчивается тоннель – неизвестно. Карта обрывается почти по береговой линии, которая, кстати, отмечена в совершенно иных очертаниях.

Дверь в отсек бесшумно отъехала. Вошёл Оракул, он же Александр Кужель. Взгляд у него был отстранённый и блуждал по отсеку. Прошло, наверное, секунд пять, прежде чем Оракул рассеянно осмотрелся и вымученно улыбнулся Острецову.

– Хотите вконец себя загнать? – спросил генерал, рассматривая чуть ли не падающего от усталости Оракула. Тот уже успел быстро и сноровисто стащить с себя дезактивированный ЗК, оставшись в куртке и штанах из водонепроницаемой ткани и простых армейских сапогах.

– Об отдыхе думать некогда, – отмахнулся Оракул, подходя к столику, у которого сидел Острецов. – Вы, Ростислав Сергеевич, дайте только отдышаться. Сейчас вот горячего попью и всё выложу.

Он ткнул пальцем в кухонный агрегат и пока заваривался кипяток, принялся колдовать над чайным сбором, тщательно выверяя пропорции тех или иных трав, что входили в рецепт. Острецов терпеливо ждал, дочитывая описи и рапорта, и когда, наконец, Кужель сделал первые глотки травяного настоя, слегка кашлянул, как бы напоминая о своём присутствии.

– В общем, Ростислав Сергеевич, докопались мы до нового уровня этого хранилища. Защита давно мертва и ребята просто вырезали автогеном проход. Честно говоря, я ожидал чего-то большего, а там оказалась всего лишь двухметровая по толщине стальная дверь. Впрочем, насколько я могу судить, система защиты там была нехилая. Даже гравитационные поля разной плотности имелись. К счастью для нас, питающие систему генераторы давно сдохли. Но суть не в этом, суть в том, что в хранилище, по самому беглому взгляду, свыше трёхсот тонн иридия.

Острецов присвистнул, удивлённо вскинув брови.

– Это, конечно, радует, но… похоже, мы тут застряли надолго.

– То-то и оно, Ростислав Сергеевич, то-то и оно. Здесь-то на поверхности мы грузовики погоняем, а там внизу… Пока всё это добро вручную наверх перетащишь, да пока на борт загрузишь, несколько дней пройдёт.

– Да, долго, – кивнул Острецов, разделяя опасения начальника экспедиции.

И опасения эти имели вполне определённую причину: примерно в двухстах пятидесяти морских милях от побережья крейсирует отряд боевых кораблей островитян. И всё бы ничего, если бы на борту кораблей не имелось гидропланов, что периодически высылались на патрулирование в глубь побережья. Если о маскировке шлюпа можно было не беспокоиться, так как он имеет фототропное и антирадарное покрытие, то о самой обычной технике, что доставили сюда за несколько рейсов, беспокоиться следовало самым серьёзным образом. С воздуха её засечь труда не представляло. Можно конечно натянуть масксети, но техника должна работать, а не простаивать. С масксетями не поработаешь и, кроме того, точно не угадаешь, когда в небе появится патрульный гидроплан. Но даже не это главное. Вся соль в том, что невозможно замаскировать следы раскопок.

– Это ещё не всё, – добавил Оракул, отхлёбывая. – Думаю, погрузку иридиевых слитков надо пока отложить.

– Артефакты? – моментально подобрался Острецов.

– Они самые, – Оракул кивнул, делая новый глоток. – В одной из секций нашли оборудование. Внешне целое, а работает ли, установить с ходу не удалось. Все источники энергии накрылись давно и безвозвратно. Но если запитывание осуществляется по тому же принципу, что и у оборудования, найденного в Пустошах близь базы нашей Хельги, то особых проблем не вижу. Главное, это всё поскорей отсюда изъять.

– Согласен. Начнём с оборудования, а иридий, если что, можно и бросить. Он прождал нас столько столетий, подождёт и ещё. Долго ли займёт демонтаж?

– Примерно сутки.

– Приемлемо.

Острецов отложил описи. Внешне он оставался невозмутим, внутри же всё его существо ликовало. За текущий год это была уже вторая находка древних артефактов и если только подтвердится, что найденное здесь оборудование работоспособно, экспедицию можно считать не просто удачной, а сверхудачной. Уже сейчас допущенные в тему инженеры смогли многое извлечь из древних технологий и кое-что уже запущено в производство – принципиально новые системы связи и первые образцы вычислителей. Пусть пока всё это примитивно по сравнению с находками или техникой из того же "Реликта", но зато своё собственное. Это только первые шаги, за которыми в нынешней технологической гонке с Велгоном последуют новые.

Что касается текущего момента, то было бы жаль бросать обнаруженный иридий. Драгметаллы сейчас экономике необходимы как воздух. Но если выбирать между иридием и артефактами, то выбор очевиден. Жаль, что нельзя сделать рейс, оставив тут людей. Кроме как на борту шлюпа укрыться от радиации негде. И только тут можно полноценно дезактивировать ЗК и отдохнуть, не опасаясь схватить лишнюю дозу рентген. Однако если уж припечёт, можно воспользоваться воздушным каналом. Вызвать через передатчик шлюпа 'Реликт' и через него связаться с Хромовым. А дальше ждать транспортник, скорее всего 'Владимир' или ему подобный самолёт, специально закупленный в Кантонах или Великом Герцогстве Арагонском. Специально для таких случаев в Главразведупре имеется особая авиагруппа 'Юг', предназначенная для быстрой транспортировки грузов и людей на Южный материк или из него в Новороссию. Специально для 'Юга' по подставным документам мелких частных авиакомпаний арендуются стоянки в аэропортах Новой Бразилии и Кантонов, а на экваториальных островах имеются аэродромы, существование которых является одной из многочисленных тайн Главного разведуправления. Самолёты всегда готовы к эстафетным челночным рейсам и путь от Светлоярска до Южного материка отнимает в среднем четыре дня, в зависимости от погоды и быстроты погрузочно-разгрузочных работ. Именно таким образом и добрался сюда Острецов. Конечно, воспользоваться шлюпом было бы куда проще, ему-то всего и надо, что махнуть на орбиту, а оттуда в Новороссию. Но людей-то не бросишь, когда тут так фонит.

Шлюп Острецов покинул спустя семь часов, когда рассвело. Бoльшая часть "рабочих", которые, естественно, являлись солдатами и унтерами Главразведупра, приступили к работам ещё на заре. Ночная смена в это время вернулась на борт и проходила дезактивацию ЗК, чтобы после завтрака и шестичасового сна вернуться обратно в хранилище.

К геологоразведочным дронам Острецов так до сих пор и не привык. Слишком необычно они смотрелись на его неискушённый взгляд. Эти детища современных галактических технологий были размером с небольшой грузовик и чем-то напоминали помесь торпеды и самой обыкновенной бочки. Их внешний вид, собственно, удивления не вызывал, поражал способ их перемещения – антигравы. Ну а что там скрыто внутри прочного корпуса затруднялся сказать даже Оракул.

Кроме двух дронов, остальная техника была вся местная – темискирская. Бульдозеры, экскаваторы, тягачи, автокраны, грузовики с прицепными компрессорами и много чего по мелочи. Всё это разом на борт шлюпа не вмещалось, поэтому прежде чем высадить людей, для доставки сюда всего этого добра пришлось делать несколько рейсов. После завершения работ технику придётся бросить, что как вариант предусматривалось заранее. И чтобы впоследствии островитяне не смогли предъявить дипломатических претензий, было решено использовать в основном иностранные изделия. Бульдозеры были ютонского производства; экскаваторы – часть велгонские, а часть южно-раконские; все два автокрана – северораконские; тягачи хаконские и арагонские; грузовики же вообще были представлены всеми странами, включая Островной Союз и Новороссию. Если уж островитяне и наткнутся на всё это, то пусть потом ломают голову, кто тут под их носом похозяйничал. И поделом им. Претензии островитян на южные широты во многих столицах вызывают откровенное раздражение. Юридически эти территории ничейные, но фактически флот ОС давно контролирует здешние акватории и соперничать с ним в этом никто не желает, да и не может.

Котлован был похож на развёрзнутый зёв бездны, почему-то именно такое сравнение пришло в голову Острецову. Тысячи тонн вывороченного грунта и мусора стараниями людей образовали вокруг него валы, в которых предусмотрительно были оставлены проходы для техники. Тяжело гружённые грузовики вывозили извлекаемые из глубины обломки, экскаваторы и бульдозеры расширяли котлован, автокраны поднимали наверх всё то, что там внизу сочли помехой. И вот один из кранов вытащил на поверхность контейнер, в который была помещена первая партия древнего оборудования. Контейнер, хорошо экранированный и обладающий прочным феропластовым корпусом, лёг на кузов ближайшего грузовика. Таких контейнеров в распоряжении Оракула имелось около двух десятков и все они доставлены из грузового трюма "Реликта".

За рабочей суетой генерал наблюдал недолго. Подъёмник, оснащённый двумя моторами, доставил люльку на восьмидесятипятиметровую отметку. Здесь люминесцентные лампы были натыканы столь густо, что видимость мало отличалась от видимости на поверхности в пасмурную погоду. Вслед за провожатым, высланным навстречу Оракулом, Острецов не менее получаса петлял по хорошо сохранившемуся туннелю и лишь однажды перелез через неубранный завал, доходивший до пояса. Туннель, по первому впечатлению, был похож на лабиринт, очень уж много было у него ответвлений, у которых совсем недавно появились нанесённые краской надписи с цифрами и буквами. Можно было даже не сомневаться, что лабиринт изучен и составлена карта.

Наконец, после прохождения нескольких довольно больших залов, хранивших следы предыдущей цивилизации в виде бесформенных груд чего-то, что могло быть некогда мебелью, Острецов вышел к хранилищу. Первое, что бросилось в глаза – это уже знакомый таинственный материал беловатого цвета. По словам Оракула, это древний бетонит, который спокойно выдерживает воздействие любого имеющегося на Темискире оружия. Ну разве что кроме корабельных орудий и авиабомб повышенной мощности. Та самая стальная дверь с вырезанным в ней автогеном входом; повсюду на стенах прикреплены люминесцентные лампы, а в самих стенах и на потолке полуутоплены непонятные панельки. Видимо, это и есть внешние признаки системы защиты, о которой накануне говорил Оракул.

Изнутри хранилище впечатления не произвело. Всё здесь здорово смахивало на банк, разве что отсутствовал депозитарий. Но к банку эти помещения отношение не имели, хранилище, как теперь стало известно, размещалось в атомном убежище. И то, что успели отрыть, это лишь малая часть этого убежища. Наблюдая как десяток бойцов нагружают иридиевыми слитками тележки и перетаскивают их поближе к выходу, перегружая затем в контейнеры, Острецов прицокнул языком, но тут же согласился с решением начальника экспедиции. По первоначальным прикидкам Оракула, демонтаж оборудования так уж много времени не займёт, поэтому если параллельно заниматься выгребанием слитков, то время экономится изрядно. А время сейчас самый ценный ресурс. Ну а отрыв от первостепенной задачи нескольких контейнеров и десятка бойцов на демонтаже не скажется.

Осмотрев всё, что ему хотелось, генерал подал знак провожатому и они отправились на нижние уровни. Когда-то между уровнями функционировали лифты, но теперь попасть с одного на другой можно было только по сохранившимся в целости довольно широким спиральным лестницам из всё того же древнего бетонита. Оставалось только поблагодарить строителей за их предусмотрительность, а ведь могли, наверное, и обойтись без столь простых запасных путей. Или не могли? Поди сейчас разбери, как оно там раньше было.

Спускаясь всё ниже и ниже, Острецов крепил убеждённость, что оставлять всё это островитянам никак нельзя. Исследована только небольшая часть убежища и сколько оно ещё тайн хранит, бог весть. Вот что, например, за той, срезанной автогеном дверью, у которой светит одинокая люминесцентная лампа? Темень за этой дверью сгущается метров через двадцать, а на стене при входе краской написаны слова "не исследовано". Интересно, как всё это уцелело при ядерном ударе? На поверхности пустыня, а тут даже счётчики радиации молчат. Вспоминая рассказы Краснова, когда тот ещё в первый месяц пребывания в Новороссии читал закрытые лекции для военного и политического руководства, Острецов пытался представить себе генераторы ядерной защиты, которые сейчас были широко распространены в галактике. По словам Краснова, на закате прошлой эпохи в конце Войны эти генераторы тоже имелись. И судя по всему здесь увиденному, убежище ими обладало, раз уж оно не выжжено кумулятивными ядерными боеголовками ракет (или что там у чужаков были за средства доставки?). Видимо, сюда наносились серии массированных ударов и когда наверху всё превратилось в пыль, здесь на глубине много чего уцелело. А может быть добивать убежище чужаки посчитали излишним, решив, что оно надёжно погребено. Или им помешали. Теперь уже ответов на этот вопрос не сыщешь.

Громыхая ботинками, навстречу поднимались шестеро бойцов, таща очередной контейнер наверх. Судя по их скорости, тот был тяжёл, хорошо хоть удобные ручки позволяли таскать его не корячась. Наверх, если по прямой, этой группе оставалось пройти не так уж и много, гораздо больше предстояло пропетлять по туннелям, чтобы потом подцепить контейнер к тросам автокрана.

Прижавшись к стене, Острецов пропустил бойцов и вновь последовал за провожатым.

Нужный уровень начинался с плохо освещённого зала, от которого расходилась сеть проходов. Провожатый уверенно выбрал один из них и вскоре довёл до галереи небольших помещений. Здесь люминесценции было натыкано вдосталь. А народу столько, что после пройденных пустынных туннелей и залов, казалось и камню упасть негде. Впрочем, это только поначалу так казалось. Чуть больше сорока человек хоть и создавали оживлённое движение, но размеры помещений могли вместить на порядок больше.

– Прибыли, господин генерал, – сообщил искажённым голосом провожатый, приблизив свой гермошлем к гермошлему Острецова.

Махнув рукой, Острецов отпустил его и, заглянув по очереди в несколько открытых дверей, разыскал Оракула. Состоявшийся разговор больше напоминал монолог. Оракул по памяти зачитал список найденного и доложил о текущем состоянии дел. Выходило, что демонтаж и выгрузка займут около трёх суток. Это, мягко говоря, немного не соответствовало давешним прикидкам начальника экспедиции.

– Может быть стоит пока приостановить работы в хранилище? – поинтересовался генерал.

– Это ничего не даст, Ростислав Сергеевич, – отмахнулся Оракул. – Лишние руки будут только мешать.

– Ну как знаете, Александр Иванович, как знаете. При других обстоятельствах три дня было бы вполне терпимо. Но…

Оракул несколько секунд молчал, никак не реагируя на это "но". Затем вновь сблизил свой гермошлем и сказал:

– На крайний случай можно будет дать людям стимуляторы.

– Пожалуй, это на самый крайний случай. Иначе мы рискуем потерять здесь нескольких нервно истощённых.

Понимая, что подстегнуть скорость работ не получится, Острецов перевёл разговор на другую тему:

– Среди прочего, вы сказали, что обнаружен в целости безинерционный модуль…

– Да, есть такой, – с готовностью подтвердил Оракул. – Стандартный модуль для генерирования безинерционного поля.

– Звучит, конечно, заманчиво, но хотелось бы услышать, что это за зверь такой.

– Ну, например, здесь в убежище использовались лифты двух типов: на принципе антигравитации и безинерционные. А ещё эту хреновину используют на звездолётах для борьбы с перегрузками. При резких манёврах бывает, что "ж" скачет туда-сюда в сотни раз. На "Реликте" тоже есть подобные модули, правда не такие компактные как найденный, но у этого и задачи маленько иные.

Острецов хмыкнул, представив, что мог бы вытворять истребитель, будь он оснащён подобным модулем. Да стоит только заикнуться об этом главкому ВВС и тот не отцепится, пока не заполучит себе хотя бы грубое подобие. Главное, чтобы это подобие работало, но в этом-то и состоит вся загвоздка.

– Как вы считаете, Александр Иванович, достаёт ли нашим учёным понятийного аппарата, чтобы воссоздать технологию антиинерционного генератора?

Оракул несколько секунд помолчал и наконец ответил:

– В этом вопросе я препятствий не вижу. Вы ведь помните, что я по одобрению Петра Викторовича передал практически все научные данные по современным технологиям, что хранились в наших базах на "Реликте"?

Острецов кивнул.

– Так вот, Ростислав Сергеевич, теперь проблема не в том, чтобы воспроизвести, а в том, чтобы выстроить технологическую цепочку. С этим образцом эта задача для ваших инженеров и учённых теперь вполне по плечу. На "Реликте" модули неизвлекаемы, на шлюпе – тоже. А больше-то у нас и нет. Теперь же вы получаете образец для опытов, а нужная теория уже есть. Так что… – Оракул развёл руками и улыбнулся.

Его улыбку Острецов разглядел – освещение позволяло, а поляризационный фильтр на забрале гермошлема отсутствовал, как, к слову, отсутствовал и приёмопередатчик, из-за чего приходилось разговаривать, сближая шлемы.

– Могу спорить, – вновь улыбнулся Оракул, – вы сейчас ломаете голову, как создать здесь временную базу и нейтрализовать островитян.

– Верно. Пускать сюда этих заносчивых сукиных сынов я не намерен. А что, у вас есть идеи?

– Пока нет. Если только… нагнать сюда по воздушному каналу бортов и людей…

– Не пойдёт, к сожалению. Разведка у островитян не пальцем делана, враз заинтересуется оживлением воздушных перевозок в южном направлении.

– Что ж, это ваша стезя, вам и карты в руки.

Теперь уже улыбнулся Острецов.

– Как-нибудь выкручусь. А для начала надо со всем этим, – он обвёл рукой вокруг, – расхлебаться. А там уже и время остальных тайн наступит.

Его недомолвку Оракул понял прекрасно. Генерал в первую очередь имел в виду странные туннели, что пролегали под морским дном. И Оракул разделял его рвение, он и Краснов считали, что туннели эти могли иметь протяжённость вплоть до Западного или Восточного материка. Что ж, оправдаются ли эти предположения и будет ли подобран ключик к этой тайне прошлой цивилизации, покажет только время.

Глава 3

Светлоярск. 11.10.153 г. э.с.

Вечерняя столица блистала огнями. Фонари, неоновые вывески, горящие окна – ночь над Светлоярском если и властвовала, то не в центре.

Такси высадило подполковника Брыльнёва на Звёздной площади. До блеска отполированный сапог ступил в недосохшую лужу и заметив это, Брыльнёв скривился и зло прошипел проклятья. Он органически не терпел неряшливости и грязи, а когда случалось лицезреть в столице отпускников с фронта, всякий раз подавлял праведный гнев при виде нахальных морд с гнусной двухдневной щетиной или неприаккураченной бородой. А если к тому же и шинели либо бушлаты замызганы, тут подполковника натурально начинало трясти от бешенства. Недоброжелатели, конечно, посмеивались над ним, а иные высмеивали, утверждая, что подполковник уже давно не пытается "проявить власть старшего по званию" на отпускников по причине их полного пофигизма к "тыловой сволочи", вызванного радостью приезда домой. Но Брыльнёв на всех этих злопыхателей внимания не обращал. Благо, в столице настоящий порядок, а не та разнузданная вольница, что царит на фронте.

Он протёр платком сапог и зашагал по брусчатке. Жизнью и карьерой Брыльнёв был по большому счёту доволен, пусть по служебной лестнице и нет особого продвижения – ещё до войны был произведён в майоры и только недавно получил подполковника и принял новую должность, но зато служба в столице, тем более в Генштабе перевешивала всё остальное. Он двадцать лет посвятил армии и дорос только до подполковника, тогда как многие выскочки, из тех что помоложе и возрастом, и выслугой, нахватали орденов и чинов. Несправедливо? Да, несправедливо. Как говорит госпожа Бакушинская, за всё надо платить. Вот Брыльнёв и платил за своё место под солнцем. И не беда, что некоторые офицеры из его Управления не подают руки, чёрт с ними – ничтожествами и чистоплюями. Пусть себе верят, что воин не ищет места под солнцем, пусть и дальше верят во всякую чушь. В отличие от них, он, подполковник Брыльнёв, человек насквозь военный, привыкший к порядку и насаждающий порядок. У него в отделе нет того безобразного панибратства, когда какой-то поручик смеет запросто разговаривать со своим начальником. У него заведён строгий порядок, а кому не по нраву, пишут рапорта на перевод. Что ж, он их подписывает и переводит в действующую армию, чтоб там они оценили что теряют. Так эти наглецы ещё и благодарят. Идиоты.

У памятника первым колонистам прохаживались парочки. Посреди липовой аллеи на лавочках сидели разновозрастные светлоярцы, что-то обсуждали, о чём-то спорили или смеялись. Путь Брыльнёва пролегал мимо. Он подошёл к цветочному лотку, что в расчёте на таких как он кавалеров работал допоздна, и сыпанул мелочь в металлическое блюдце. Продавщица студенческого возраста справилась какой он желает букет и протянула чайные розы. Пятнадцать больших бутонов в хрустящей обёрточной бумаге. То, что надо. Дама будет довольна.

С госпожой Бакушинской Брыльнёв познакомился около года назад. Лёгкая, по началу, интрижка переросла в роман и очень скоро они перестали скрывать свои отношения. Госпожа Бакушинская была одной из первых (не в смысле номера) актрис в академическом театре. Снималась в кино и лет десять купалась в лучах признания и известности. К моменту их знакомства она разводилась с третьим мужем – известным режиссёром Павлушиным, которого она до этого три года назад мастерски развела с женой. По этому поводу в театральной среде разразилась настоящая шумиха, в профсоюзе даже вынашивали идею исключить разлучницу из своих рядов. Но что-то там не срослось и это "что-то" скорее всего было её славой актрисы, а может и заступничеством некоторых деятелей синематографа. В кино госпожа Бакушинская главных ролей не играла, как говорят в её среде, фактура немного не та, но вторые роли доставались ей часто. И играла она так, что режиссёры становились в очередь, чтобы пригласить сняться в своём новом фильме.

Красивой свою любовницу Брыльнёв назвать не мог, но было в ней что-то такое, что его завораживало. Может всё дело в некоторых неправильностях черт лица, что придавало её лику ту утончённую миловидность вырождения, что так неприсуща остальным женщинам Новороссии. Голос у неё грубоват и низок, глаза необычного чёрного цвета. Не карие, как ему казалось поначалу, а действительно с тёмной радужкой почти чёрного цвета. Фигура не отличалась женственностью – узкие бёдра и пожалуй излишне длинные ноги. Представить госпожу Бакушинскую в качестве матери можно только при богатой фантазии, с её бёдрами рожать крайне трудно. И вся эта неправильность в совокупности работала на притягательность. Был в Бакушинской некий магнетизм, что заставлял на неё оглядываться и желать её. Настоящая роковая женщина. А когда она спешила что-то сказать и начинала грассировать, Брыльнёв просто таял.

Подполковник был прагматиком, сорок лет жизни достаточно, чтобы им стать. И потому он никогда не строил планов в отношении Бакушинской. Он просто знал, что она не выйдет за него, поэтому и не предлагал. Да и если б женился он на ней, долго ли продлился их брак? Брыльнёв радовался хотя бы тому, что она обратила на него внимание и снизошла до его ухаживаний и даже стала любовницей. То, что у объекта его обожания периодически появлялись другие мужчины, он естественно знал. Но предпочитал не устраивать сцен и не хлопать дверью, чтобы потом вымаливать прощение. Унижаться, даже перед женщиной, которую боготворил, он не мог, лучше сразу не делать глупостей и не замечать её коротких интрижек. Тем более что в постели она вытворяла такое, что он готов был ей простить что угодно лишь бы их встречи продолжались.

Улица имени Смирнова начиналась от площади. По обе стороны от проезжей части стояли доходные трёхэтажные дома, двумя кварталами дальше размещались особняки. Брыльнёв прошёлся к дому #6 и позвонил в подъездную дверь. После звукового сигнала кашлянул и сказал:

– Я в пятую квартиру.

– Секундочку… – ответила консьержка, сверяясь с журналом. И видимо, найдя пометку в записях сменщицы, удостоверилась, что проживающая в пятой квартире госпожа Бакушинская распорядилась впустить к ней гостя. – Проходите.

Щёлкнул замок. Подполковник открыл дверь и вошёл в парадную. Консьержка, дама лет за шестьдесят, строго оглядела его и, сделав пометку в журнале, стянула с носа очки. Кивнув из вежливости, Брыльнёв направился к лестничным ступенькам, покрытым синей ковровой дорожкой.

На третьем этаже, как и во всём подъезде, было всего две квартиры. Он дёрнул за шнурок звонка и машинально оправился, что на армейском языке означало устранение мелких недочётов в ношении военной формы. Ждать пришлось примерно минуту.

Дверь хозяйка открыла собственноручно. К этому часу домработница уже давно ушла, нанимаемая не только для наведения порядка в восьми комнатах, но и в качестве прислуги. Надо отметить, госпожа Бакушинская периодически испытывала проблемы с домработницами: во-первых, не каждая женщина была согласна зарабатывать таким способом, многие на подобного рода объявления в газетах острили насчёт длинных ногтей и белоручек; во-вторых, скверный характер хозяйки рано или поздно доводил до конфликта.

– О, моя прелестница! – улыбаясь, раскрыл объятия Брыльнёв и искренне добавил: – Ты сегодня неотразима!

Он шагнул за порог и припал губами к подставленной щеке. Букет хозяйка взяла с улыбкой и, закрыв дверь, скрылась в гостиной. Подполковник быстро и привычно повесил на вешалку фуражку и шарфик, следом накинул на крючок шинель и переобулся в домашние тапочки, заготовленные специально для него.

– Котик! – позвала она из гостиной. – Что ты там так долго делаешь? Хочешь, чтобы я умерла от скуки?

– Помилуй, как можно дать тебе умереть?! – ответил он, входя в комнату. – Только скажи и я сделаю это сам!

– Ах, котик, – улыбнулась она, дёрнув кокетливо плечиком, – из нас двоих играть умею только я. Лучше обойдёмся без лишних слов.

– Намёк понял. Где бутылка? Ах… чёрт, опять шампанское…

– Ну что ты за солдафон? Мог бы и не чертыхаться.

Он смерил её тяжёлым взглядом, одновременно открывая бутылку. Своё неудовольствие прозвучавшим словом "солдафон" он подавил с хлопком откупоренной пробки.

– Ну, Элизабет, – назвал он её (потакая её же придури) на латинизированный манер, почему-то именно так она любила, чтобы её называли в близком кругу, – за тебя! За твои успехи в новом сезоне!

– Спасибо, – хозяйка благосклонно улыбнулась.

Они чокнулись и осушили бокалы до дна. Её тонкие пальчики вытянули из фруктовницы дольку арагонского ананаса и при этом движении пеньюар невзначай сполз с плечика, обнажив правую грудь. Поправлять пеньюар она не стала и лишь поддразнила внимание любовника, заложив ножку на ножку, отчего её бёдра на мгновение открылись по самые ягодицы. Элизабет томно вздохнула и, стрельнув глазками, медленно лизнула дольку ананаса. А затем провела ею по губам и не спеша откусила. Кровь ударила подполковнику в голову, эти её штучки действовали на него безотказно. И когда она потянулась к нему, призывно открыв ротик, он невольно скосил глаза по скользнувшему вниз пеньюару и полностью обнажившимся грудям с затвердевшими сосками. Запах духов дурманил его разум и он уже чувствовал как сильно жмут брюки в паху.

…На широкой кровати с балдахином, в спальне, освещённой неярким светом, она позволяла ему делать с собою всё, что он хочет. В их играх не существовало запретов и она весь прошедший год шаг за шагом ломала преграды, преподнося своё оружие так, чтобы он думал будто это он даёт волю своим фантазиям, о которых раньше и не помышлял. Её оружие – её искусство, а этот чванливый индюк, от орудия которого всё ещё сладко ныло по обе стороны от промежности, сейчас лежит и изнемогает от её губ и пальчиков. Он в её власти и бессловесно умоляет о разрядке.

Теперь – пора, решила Элизабет, позволив ему извергнуть семя. Этот индюк, которого она не уставала ласково называть Котиком, начал задыхаться от накатившей на него волны удовольствия. Он как всегда застонал и именно этого момента Элизабет ждала. Всё ещё сжимая губами его ствол, она вошла в его раскрывшийся, словно цветок на солнце, разум. И в эти мгновения не осталось ни одной преграды, куда бы нельзя было проникнуть. И она проникла, мягко и властно. И незаметно для него.

На секунду лицо Элизабет стёрло маску сладострастия. Этой секунды хватило чтобы оценить извлечённую информацию. Спина её напряглась, по телу пробежала дрожь. Ещё через две секунды она томно улыбнулась и встряхнула головой.

– Элизабет… – прошептал он. – Ты бесподобна…

– Правда, Котик? – мурлыкнула она.

– Правда…

– Отдыхай, дорогой, а я в ванную сбегаю. Ты же не любишь, когда я тебя целую после этого…

Элизабет ухмыльнулась, вспомнив одну из их первых ночей, когда он блеванул при её попытке поцеловать его после миньета.

– Я скоро, Котик…

Он счастливо улыбнулся и не отрывал от не глаз, пока Элизабет не вышла из спальни.

Первым делом она начала наполнять ванну из заранее подогретого водяного бака. Пока ванна набиралась, почистила над умывальником зубы ароматизированным порошком и долго рассматривала своё лицо в зеркале. Тридцать лет, а на гладкой коже уже обозначились морщинки, которые не скрыть никаким гримом. Её сверстницы из местных стареют гораздо медленней. За всё надо платить, сказали ей когда-то и она платила. Платила многим и прежде всего – здоровьем. Три операции по женской линии – её расплата за роль роковой женщины. Нет, даже не роль, ведь то, что отвечает её нутру, ролью не назовёшь. И словно ответ на её мысли, внизу живота предательски закололо. Она вытерпела укол боли и, сцепив зубы, полезла в ванну. В последние время боль приходила всё чаще, надо не откладывая на потом обследоваться и ложиться под скальпель, чтобы хирург вырезал очередную кисту или фиброму и долго впоследствии судачил с коллегами, что это впервые в его богатой практике. Был бы выбор, она легла бы на операцию в любой другой стране, как ложилась в первые два раза. Но выбора сейчас не было. Её место до конца войны здесь – в Светлоярске.

От тепла воды по телу разлилась успокаивающая нега. Элизабет закрыла глаза и сосредоточилась на послании. Этот самодовольный индюк Брыльнёв был в её игре всего лишь носителем или вернее переносчиком информации. Само собой разумеется, подполковник об этом совершенно не догадывается, а играть с ним в открытую значит загубить всё на корню. Каким бы мудаком он ни был, но свою страну он не продаст, в этом Элизабет успела удостовериться в первый же месяц их романа. Сам он считает, что именно его инициатива послужила началу их отношений. Что ж, пусть думает так и дальше. Брыльнёва она подметила давно, он идеально подходил для избранной ею для него роли. Холост, замкнут, падок на женщин и при этом с ними же неудачлив. Но главное, он крепко окопался в Генштабе и часто по службе общается с источником. Что касается самого источника, то он, как и Брыльнёв, подполковник, но служит в Оперативном Отделе. Разрабатывала его внедрение не Элизабет, он ещё задолго до войны вступил в армию Новороссии, начав свой путь с юнкеров. И кроме общей цели их объединяло одно важное обстоятельство: в них текла толика одной крови. И кровь эта не красного цвета.

В те годы, когда источник внедрялся, не могло быть и речи, что как раз он окажется ценной фигурой. Как говорят здесь в Новороссии, выстрелили многие, а пробился в дамки именно он. Источник не мог делать и десятой доли того, на что способна Элизабет. Поэтому в его распоряжении оставались методы более грубые, но однако же не менее действенные. Установив, что Брыльнёву присуще чрезмерное чинопочитание, другими словами, подчинённых в грош не ставит, а перед генералами готов расшаркиваться, источник как равный по чину завязал с ним приятельские отношения. Брыльнёв с готовностью пошёл на контакт и легко давал себя накачивать спиртным во внеслужебное время. В ход пошла фармакология, причём самых последних разработок Велгона. Носителю делалась установка, передавалось сообщение и наглухо блокировалось таким образом, чтобы разблокировать мог только адресат, то есть Бакушинская. После этого ещё одна доза, но уже другого препарата и объект очухивается от транса и забывает последние десять-пятнадцать минут жизни.

Но для Элизабет применение фармакологии не подходило. Повторное воздействие препаратов на организм грозило серьёзно подорвать здоровье, если воздействие это происходит за промежуток в несколько дней. Доводить Брыльнёва до госпиталя означало сильно рисковать им как каналом связи. А несколько дней выжидания могло обернуться потерей фактора своевременности разведывательных данных. Поэтому Элизабет использовала метод иного рода – собственное оружие женских чар. Да и проще это было для неё, а заодно и о здоровье посредника беспокоиться не надо.

Боль в животе вновь обозначила себя. Острой она не была, но приятного мало. Элизабет высыпала на ладонь пару обезболивающих таблеток и проглотила. Да, за всё надо платить. В том числе и за гормональные препараты, что приходилось принимать чтобы не беременеть. В запасе их ещё много, они позволяют совмещать исполнение Долга и удовольствия, но они же и калечат организм. Семь лет назад она не убереглась и залетела. Пришлось срочно искать готового пойти на аборт врача и выкладывать большие деньги. Врач избавил её от столь досадной беременности и впоследствии стал жертвой несчастного случая. Пришлось его "подчистить". На всякий случай. В Новороссии аборты называют детоубийством, хотя какое оно там дитя, если ещё не сформировалось? За это и женщине, и врачу светит только одно: смертная казнь. И общественное мнение будет на стороне закона.

В этой проклятой стране полно идиотских законов. Её коллеги по театру – настоящие клуши, только и думающие о замужестве либо бесконечно судачащие о детях. Скука какая… В гримёрке приходится делать на собой усилия, чтобы не выдать себя взглядом. Чтобы невзначай не намекнуть, что она отдала бы любую роль за одну только ночь с любой из этих клуш. Порой их нагота сводит с ума и приходится убегать в туалет, где видения прекрасных девичьих тел не отпускают пока не… Тут самое главное не застонать.

Как Элизабет их всех ненавидела! И в то же время желала. За глаза её называли стервой, разлучницей и блудницей. А она мстила им, отбивая женихов. Да, стерва, но они сами виноваты. Это только здесь в Новороссии стерва имеет негативный окрас, в Великом Герцогстве Арагонском, к примеру, или в Островном Союзе роковые женщины теперь не редкость. И Элизабет завидовала им. Здесь же стерва воспринималась как производное от стервятника, то бишь падальщика.

До войны было проще, её как актрису часто приглашали на премьеры фильмов с её участием, что проходили за границей. А ещё случались театральные гастроли. Вот тогда-то Элизабет и давала себе волю. Проще всего было за океаном, там можно инкогнито приехать в знаменитый Фалонт и запросто найти себе ничего не подозревающую девку навеселе или на худой конец снять проститутку. В Островном Союзе с этим тоже проблем не было: трахнула шлюху, сунула деньги и выставила за дверь. А в Герцогстве было сложней, можно и на полицию нравов нарваться. В обеих Ракониях тоже приходилось осторожничать. В остальных странах, исключая родной Велгон, она не бывала. Говорят, в Кантонах за это ждёт смерть. Здесь в этой проклятой стране – тоже смерть. А всё из-за отживших своё древних законов, что как пережиток древней Войны сохранились в некоторых странах. Влечение к своему полу в нынешние времена штука неслыханная, но проклятые древние законы в нескольких государствах не потеряли юридической силы и по сию пору. И направлены они как раз против её единокровников.

С началом войны Элизабет за границу не ездила, из-за чего тихо сатанела. Лишь однажды она сорвалась в первые военные месяцы, когда проезжала через один губернский город. Очень уж та девица ей приглянулась, пришлось покрутиться в студенческом кафетерии и подмешать кое-что в кофе. Потом несколько слов на особой интонации и девица сама пришла вечером в парк. Пусть и сомнамбула, но это лучше чем ничего. Дальше была поездка на авто, лес, вполне приятные часы на свежем воздухе и замаскированная могилка под утро.

Элизабет вылезла из ванны и тщательно вытерлась полотенцем.

– Лизка! Ну где ты там?!

– Иду, Котик, иду!

Она улыбнулась, оставшуюся ночь можно полностью посвятить своему удовольствию. Любовник ещё полон сил и она не отпустит его, пока не выпьет все его соки. Ночь только начинается…

Глава 4

Тыл Вежецкого фронта, середина октября 153 г. э.с.

Приказ, присланный из управления контрразведки фронта, явился для генерал-майора Усова полной неожиданностью. "Как обухом по голове", – пронеслось у него в мыслях при повторном прочтении. Что ж, рассуждал Усов, приказ есть приказ и его надлежит исполнять. Первоначальное раздражение уже успело растаять и если судить трезво, то польза для общего дела в сотрудничестве с контрдиверсионными группами Главразведупра несомненно будет. Профессиональная ревность, присущая ему как жандарму и кадровому армейскому контрразведчику, у него присутствовала издавна. Но ревность ревностью, а группы "охотников", как на жаргоне Главного разведуправления назывались контрдиверсанты, знали своё дело туго. И потери они несли куда меньшие, нежели жандармы-оперативники. Естественно Усов знал, что совершенно не в качестве подготовки его жандармов дело, зачастую те и поопытнее будут; всё дело в пресловутых "стирателях", одолеть которых крайне трудно да и не всегда возможно для человека, неподготовленного по специальным техникам сверхвосприятия. Такого врага надо бороть его же оружием и хорошо, что оно имеется, пусть даже и у "конкурентов".

Заоконную тишину разрезал гул двигателей. Судя по звуку – легковушка и БТР. Скрип тормозов и снова тишина.

"Легки на помине". Усов спрятал папку в стол и подошёл к окну, глядя с высоты второго этажа, как начкар проверяет документы у прибывших. Четыре офицера вышли из легковушки и спокойно по очереди предъявили документы, нисколько не смущаясь тем обстоятельством, что до особого знака начальника караула все они находятся под прицелом охраны. Только после того как прибывшие прошли к парадному входу, из БТРа начали выпрыгивать автоматчики. До этого, видимо, им было приказано не высовываться, дабы не нервировать жандармов. Что ж, вполне осмотрительно, – оценил Усов.

Через пару минут в дверь постучали, затем вошёл дежуривший по отделу вахмистр.

– Впускайте гостей, – махнул рукой Усов, не дожидаясь доклада.

Козырнув, вахмистр исчез за дверью и в кабинет вошли четверо офицеров. Старшим у них был полковник, на вид лет этак тридцати -тридцати пяти, несомненно он и есть тот самый Семёнов, упомянутый в приказе. Остальные помоложе: вольногорский штабс-капитан с опасным взглядом, который запросто может вызвать ступор у чувствительных натур; и два совсем ещё юноши – штабс-капитан и подпоручик, чьи мечтательные выражения лиц могли бы обмануть кого угодно, но только не хозяина этого кабинета.

– Честь имею представиться, полковник Семёнов, – щёлкнул каблуками старший из гостей. – Вот мои документы и полномочия, прошу.

Он протянул их генералу и Усов порядка ради быстренько их изучил.

– А это мои офицеры, – представил Семёнов застывших в линии подчинённых, – штабс-капитаны Торгаев и Масканин и подпоручик Ершов.

– Прошу, господа, – указал на стулья Усов и занял за столом своё место. Подождав пока все рассядутся, произнёс: – Итак… я вас слушаю.

– В Светлоярске меня уверили, что с вашей стороны я получу полное содействие…

– Вы его получите, – подтвердил Усов и, немного помедлив, добавил: – в пределах разумного, разумеется.

– Совать свой нос во все дыры я не намерен, – Кочевник самую малость улыбнулся.

– Рад, что вы меня поняли, полковник.

– Меня интересует одно единственное дело…

– "Туман", – упредил его жандарм.

– Так точно, господин генерал. Именно "Туман".

Усов кивнул. Как раз это он и предполагал. Дело "Туман" почти два месяца было его головной болью и фигурировала в нём неуловимая до сего дня разведдиверсионная группа, действовавшая как правило в войсковых и армейских тылах участка фронта, занимаемого 4-й армией. Взятие "языков", засады на рокадах, дерзкие налёты на тыловые гарнизоны и даже на штабы стоящих в резерве частей. И ни одного тела диверсанта в руках контрразведки, не говоря уж о пленном. У вражеской группы имелся специфический "почерк", по которому и объединены все случаи с её участием в дело "Туман". Во всех случаях велгонцы действовали внезапно, словно не существовало против них режимно-заградительных мер и словно бы охране и часовым отводили глаза. Да так оно, похоже, и было. В рапортах очевидцев полно чертовщины и всего того, что не влезало в рамки обыденного представления о физических законах материального мира. Тут поневоле начнёшь сомневаться или в здравости ума многочисленных свидетелей, или в собственном взгляде на устройство вселенной. И когда таких фактов накапливается много, то начинаешь соображать, что сказки о "стирателях" не такие уж и сказки. Собственно, ко всякого рода "мистике" Усов стал серьёзно относиться ещё в первый военный год.

– С делом мы ознакомились в Светлоярске, – сообщил Семёнов. – Исходя из последних случаев, в которых отметилась вражеская группа, прослеживается определённый маршрут её движения: Дыбино – Вечево – Старогорск – Плужаны. Соответственно, и район теперешнего её пребывания с большой вероятностью можно считать, начиная от Плужан и по вектору на юго-восток с сектором от Костенцы до Старые Ясенцы.

Генерал-майор согласно кивнул и сказал:

– Мы пришли к такому же выводу. Одно только донельзя осложняет нам жизнь: у нас нет радиоперехвата.

– Что вовсе не означает, что группа не имеет связи.

– Согласен. Мы склоны полагать, что эта группа использует какие-то иные диапазоны, к которым глухи наши передвижные пеленгаторы.

– Вероятно, так и есть. И посему надеяться на триангуляцию бессмысленно. Остаётся либо "гоняться за ветром", либо… – Кочевник многозначительно умолк.

Усов его прекрасно понял. "Гоняться за ветром" на их языке означало ожидание очередного налёта, при известии о котором все ближайшие оперативные группы контрразведки срываются в указанный район в попытке поспеть к развязке события или, на худой конец, организовать загон "дичи" по свежим следам. Этот метод скорее от бессилия, пока что ни разу не удавалось прибыть вовремя и даже помощь армейцев, как правило егерей, задействовавшихся для оцепления того или иного участка местности, результатов не давала. Второй вариант, про который недосказал полковник, это старый-добрый метод "живца".

Усов вытащил из стола планшет и выложил свёрнутую карту. Спокойно и неторопливо развернул и, взяв карандаш, прочертил озвученную раннее линию по населённым пунктам. Полковник заинтересованно наблюдал за его действиями и наконец ткнул пальцем в деревню Новосерповка.

– Достаточно ценная приманка, – сказал он. – Как вы считаете?

Генерал прикусил нижнюю губу, оценивая задумку гостей.

– Штаб двадцать девятого армейского корпуса… – раздумчиво произнёс он. – Да, приманка – что надо. Но Новосерповка лежит в стороне от предполагаемого маршрута. Весьма даже сильно в стороне.

– Об этом мы успели позаботиться.

– Мне, право, интересно узнать, как? Инспекция Генштаба? Или двадцать девятый корпус выведен из резерва фронта?

– Второе, – ответил Семёнов. – Корпус теперь придан четвёртой армии.

– Понятно.

Усов улыбнулся и слегка позавидовал возможностям гостей. То, что ради интересов Главного разведупра армейский корпус передают в 4-ю армию – это, конечно, вряд ли, но вот поторопить это решение Главразведупр мог. А в преддверии предстоящего наступления, командующий 4-й армией генерал-фельдмаршал Веретенников не преминёт приехать в Новосерповку дабы скорректировать сроки переформирования 29-го корпуса, дивизии которого сейчас пополняются техникой и людьми после июльских и августовских боёв.

– И в самом деле жирная приманка, – оценил Усов. – И как скоро во всей четвёртой армии будут знать о передаче корпуса?

– Думаю, скоро. Это вопрос ближайшего времени. Увы, это неизбежная жертва…

– Представляю, как взбесится Веретенников… Какого рода содействия вы ждёте от меня?

– Нам нужны две хорошо натасканные, нигде сейчас не задействованные опергруппы.

– Это я вам предоставлю. Что ещё?

– Это всё.

– Да? Что ж, ладно. Группы, как я уже сказал, я вам предоставлю. Люди опытные, спаянные. Одна сейчас без командира, он погиб… Командир второй… будьте готовы к тому, что он и его бойцы не захотят подчиняться вашим офицерам.

– Этого не требуется. Пусть командует он, а мои орлы будут как усиление. А теперь, господин генерал, – Кочевник оглянулся на своих офицеров, – мы обсудим с вами детали.

Усов прошёлся по гостям взглядом и сказал:

– Ну, детали так детали… Придвигайтесь поближе, господа.

– Бррр! – вырвалось у Торгаева. – Хороша водица!

Он стоял по пояс обнажённым у колодца и плескался водой из ковшика, черпая из ведра. Масканин, стоявший рядом, уже закончил утреннее умывание и теперь растирался полотенцем до красна. Было раннее утро – начало седьмого, после знойного лета ночи теперь всё больше прохладные и в этот час воздух ещё оставался зябким. Этой ночью спать не пришлось – вернулись недавно, а что может послужить лучше холодной воды для одоления сонливости? Хозяева на ночные шатания внимания не обращали, главное чтоб спать не мешали средь ночи.

Между тем, деревенские жители начало седьмого часа ранним утром не считали, для семьи, на постое у которой находились офицеры, утро начиналось в пятом часу. Впрочем, и спать деревенские ложились рано – около девяти вечера. Хозяйские дочери к этому времени успели покормить кур и гусей да натаскать в дом воды, а единственный мальчонка в семье сейчас помогал отцу в хлеву, где держали свиней. До этого он выгнал коз и коров на пастбище. Здесь в Новосерповке пастбище было общинным – несколько лугов по-над речкой, пастухами ходили по очереди – по человеку со двора. А поскольку деревня хоть и небольшая, но дворов под триста в ней имелось, то очередь, распределявшаяся по улицам, выпадала не каждую неделю.

– Умылись уже, соколики? – вышла на крыльцо бабка Миланья. – Одевайтесь к столу, завтрак поспел.

Она скрылась в доме. А из хлева уже шли к рукомойнику хозяин с сыном.

– Идём, – Максим хлопнул Торгаева по плечу.

За столом у каждого было своё строго определённое место. Тридцатипятилетний хозяин Радослав Сергеевич сидел во главе, по обе руки от него старшие дочери и десятилетний сын. Шестилетняя дочь и жена на сносях сидели поодаль, мать хозяина – бабка Миланья или просто баба Миля, напротив сына рядом с постояльцами. Свою мать Радослав взял к себе после похорон отца, выиграв это право в "интригах" у старшего и младшего братьев. Собственно, в этом не было ничего удивительного: отцовский дом, в котором жил его старший брат Никита Сергеевич, лишился двух работников – старшие сыновья призваны в армию и теперь где-то на фронте, а дочери после замужества разъехались по соседним и дальним уездам. У младшего брата хозяина – Степана Сергеевича ещё не подросли помощники и потому содержать мать ему было бы трудновато. Бабка Миланья это понимала и откликнулась на приглашение среднего сына. И ей были весьма рады, ну а сама она быть обузой не желала: делала пряжу и ткала одёжку для внучат, помогала выпекать хлеб и давала советы внучкам как правильно и покрасивее делать вышивки к приданному. И те её слушали и вечерами вышивали узоры на многочисленных платьях, юбках и сорочках.

По заведённому порядку у каждого в семье имелась своя тарелка, в которые сейчас одна из дочерей накладывала гречневую кашу на молоке. Первым к еде приступил глава семьи, все ели молча и не спеша. А Масканину вспомнилось, как он с Торгаевым, придя на постой, помимо денег преподнесли Радославу Сергеевичу маковых пряников, купленных накануне в кондитерской в волостном городке. Как и ожидалось, к угощенью хозяин с хозяйкой не притронулись, все пряники распределили между детьми и бабкой Миланьей. Так повелось издревле: всё лучшее детям и старикам, а дети, наблюдая такое отношение, "мотали на ус".

После завтрака семья разошлась. Хозяин с сыном ушли на сенокос; хотя заготовленного ими, по прикидкам Максима, животине для зимнего прокорма вполне хватало. Но коли до первого снега есть возможность дополнительно подзапастись сеном, то почему бы эту возможность не использовать?

– Пора нам, – откланялся Масканин хозяйке.

Женщина улыбнулась. Максима она воспринимала старшим над Торгаевым, тот снова для легенды ходил в прапорщиках. Ну а сам Масканин для той же легенды щеголял не вольногором, а армейским штабс-капитаном, правда, все боевые Знаки Отличия – Добровольческий крест, "штыковые" и солдатскую "Вишню" ему разрешили оставить. А вот бебут приказали не брать, вместо неё выдали саблю, дабы не выпадать из образа, а древний клинок был упрятан в вещь-мешке.

– К обеду не опоздайте, – строго напутствовала хозяйка. – Радослав порядок любит.

– Увы, – развёл руками Максим, – обещать не могу. Наше дело – служивое. Может уже сегодня мы вас покинем.

– Хоть попрощаться забегите, – вышла в сени бабка Миланья. – Я б вам молочка на дорожку…

– Попробуем, если что. Но если что, не обижайтесь.

– Ой ты, Боже мой! – отмахнулась бабка. – Обижаться не станем. Выучили, чай, ваши порядки.

Выйдя за калитку, офицеры направились по улице в центр деревни, где располагалась комендатура. По легенде они прибыли из запасного офицерского полка и ждали распределения в свою новую часть. В принципе, за четыре дня пребывания в Новосерповке их уже пора бы было и распределить, но Управление кадров штаба 29-го корпуса с ними не спешило. Начальника Управления поставили в известность, что несколько прибывших офицеров – жандармы и грушники.

Штаб корпуса размещался на отшибе Новосерповки, его охраняла комендантская рота. Группа Кочевника, над которой он взял личное руководство, делала своё дело за периметром деревни. Помимо трёх жандармских офицеров, в группу входил подпоручик Ершов с которым Масканин учился на спецкурсе. Группа ротмистра Обдорцева вела наблюдение внутри Новосерповки, Масканин и Торгаев на время операции подчинялись ему. Сам Обдорцев, насколько просёк его Масканин, был матёрым оперативником, способным заткнуть за пояс практически любого диверса. Его офицеры были ему подстать – опыта набирались с самого начала войны. Все в группе ходили в армейской полевухе, ротмистра на пехотный лад называли капитаном.

– Ничего не чувствуешь? – вдруг спросил Торгаев, когда мимо проехал грузовик с солдатами.

– Не знаю, Стёп, разве что собаки как-то лениво сегодня побрехивают. И вроде дышится по странному тяжело.

– Не нравится мне, Макс, сегодняшнее утро… Будто что-то давит…

Максим пожал плечами, не зная что думать: то ли усталость накопилась за четыре дня то беготни, то лежания на чердаках сараев и две бессонные ночи, то ли чувство опасности играет тревогу.

Под комендатуру было отведено здание клуба. Получив сегодняшние штампики у дежурного – уже пятые по счёту по прибытию в Новосерповку, Масканин и Торгаев прошли в кабинет с табличкой "заведующий хозяйством", который Обдорцеву предоставил комендант. Так подгадалось, что комендант был в недавнем прошлом жандармом-оперативником пока не получил тяжёлого ранения. Он легко сошёлся с ротмистром и помогал чем мог, пребывая в уверенности, что Обдорцев и его люди в Новосерповке проездом.

– Явились, – усмехнулся командир группы, отхлёбывая чай из кружки. – Горазды ж вы спать.

Торгаев глянул на часы: 6:52 и удивлённо хмыкнул.

– Ладно, шучу, – сказал Обдорцев. – Чаю хотите?

– Эт можно, – кивнул Масканин, усаживаясь вслед за товарищем на стул.

– Кипяток в чайнике, заварка и сахар на подоконнике.

– Тебе с сахаром? – спросил у Максима Торгаев.

– Ну, давай с сахаром.

Пока тот делал чай, Обдорцев медленно прихлёбывал, задумчиво уставившись в одну точку. Когда две парующие кружки стали на стол, он успел допить и спросил:

– По дороге сюда ничего не заметили?

Масканин промолчал, а Торгаев пожал плечами и выдал:

– Гнетуха какая-то…

После его слов секунд на пять наступила пауза.

– Гнетуха, говоришь? – справился ротмистр. – А ты, Макс, что скажешь?

– Не знаю даже… – Масканин сделал глоток и подул в кружку. – Тут "чисто".

– Это понятно, что тут "чисто", – Обдорцев посмотрел на Торгаева. – Значит, гнетуха?

– Да всё вроде как обычно, – ответил тот. – Только в воздухе словно что-то такое разлито… Не знаю как и объяснить-то. Просто чую.

– Хреново, Стёпа, хреново, – насупился ротмистр. – Выходит, что что-то есть, но что именно – неизвестно. Нда, хорошенькое начало, нечего сказать…

– Начало? – спросил Масканин.

– Ага, оно самое, господа. Генерал Веретенников приезжает сегодня.

Масканин потёр подбородок, а Торгаев, глотнув и обжёгшись, отставил на время кружку.

– Хотел бы я сказать что-то определённое про свою чуйку, – тихо почти прошептал он, – но… ничего определённого пока сказать не могу.

– Значит, – подытожил ротмистр, – будем исходить из того, что противник уже в деревне.

– Интересно, каким это образом он здесь очутился? – засомневался Масканин. – Да и внешняя группа его, получается, прохлопала.

– И мы тоже, получается, прохлопали, – поддержал Торгаев.

– Вот то-то, – согласился Обдорцев, – прохлопали. Обижайтесь на меня или не обижайтесь, но пока что все ваши хвалёные штучки-дрючки что мёртвому припарка. Нравится вам это или нет, но я предпочитаю исходить из самого чёрного варианта.

– Ну хорошо, – бросил Масканин, – допустим, диверсы уже в деревне…

– По-тихому прошерстить всех прибывших ночью? – предугадал его мысль ротмистр. – К сожалению, не получится. Себя раскрывать мы не в праве, а без помощи хотя бы комендатуры за полдня не успеем. Да вы и сами понимаете, что нельзя нам сейчас раньше времени вспугнуть "их".

– Тогда, что? – спросил Торгаев.

– Я свяжусь с полковником Семёновым. А вы покамест с моими ребятами по обычной схеме работайте в деревне.

Он встал и надел фуражку. Уже у двери приостановился и сказал:

– Покумекайте пока вдвоём, но сильно тут не рассиживайтесь. Чай по три круга гонять некогда.

Генеральская колонна въезжала в Новосерповку по северо-западной дороге. В голове и хвосте шли БТРы, в центре грузовик со взводом автоматчиков и две легковушки с командующим и его "свитой". Охрана, в общем-то, серьёзная, особенно если учесть, что первыми в деревню въехали мотоциклисты с пулемётными колясками, а маршрут колонны пролегал по рокадам, изобилующим блокпостами, имеющими радиосвязь с ближайшими гарнизонами из частей армейских и фронтовых резервов.

Вдоль улиц, по периметру деревни и вокруг штаба 29-го корпуса было выставлено оцепление из бойцов комендантской роты и проходивших через Новосерповку маршевых подразделений. Казалось, при такой насыщенной охране любая попытка налёта заведомо обречена на провал. Но Масканин не был в этом так уверен. Как не были в этом уверены и Торгаев, и ротмистр Обдорцев и его оперативники. Само предположение, что враг уже здесь внутри попахивало паранойей и будь это известно наверняка, Обдорцева и Семёнова впоследствии ждал бы начальственный разнос с неотвратимым "террором" высокой инстанции. Командиры групп это прекрасно сознавали, но тем не менее по своим каналам связи доложили наверх собственные нелицеприятные для них предположения. Жандармское и грушное начальство с разносом решило повременить и пообещало выслать помощь.

Встречали генерал-фельдмаршала Веретенникова, по большому счёту, обыденно: штабные и командир корпуса построились у крыльца, последовал короткий доклад, рукопожатия – и все гурьбой потянулись в здание. Всю картину Масканину пересказал Торгаев, наблюдавший её с чердака дома старосты. А сам Масканин в это время обходил прилегающие дворы в паре с поручиком-оперативником Опёнышевым, который под видом формальной проверки пытался ставить себя на место противника и искал удобные для засады и наблюдения позиции. Как водится, хозяева уверяли, что никого постороннего у них в доме и во дворе нет, на что он вежливо улыбался, просил показать документы и, внешне беспечно, но на самом деле дотошно проверял дома, сараи, погреба и чердаки. Проверял вместе с ним и Максим, обращая особое внимание на все те мелочи, которые поручик отмечал как могущие быть подозрительными. Заодно Максим подмечал, что Опёнышев при всей его вежливости и обходительности мог при малейшей угрозе не задумываясь применить оружие.

– Слушай, Жень, – не удержался Масканин после одной из таких проверок, – там ведь одни бабы были да старик расслабленный.

Закрываясь от ветра, поручик сложил руки домиком и закурил, глубоко затянувшись.

– Так я по-человечески с ними, – сказал он, выпуская дым. – Ты сам видел…

– Я не про то, – скривил губы Максим.

На это Опёнышев цыкнул языком и с усмешкой шмыгнул носом.

– Знаешь, с такими как ты поначалу всегда беда выходит. Тут тебе не передовая. Это на фронте враг одет в чужую форму и говорит на чужом языке. А здесь враг многолик. Возраст и пол – это вовсе не показатели. Враг может досконально знать твой язык, он может выглядеть немощным с виду стариком или подростком. Да, чёрт возьми! Ты же, кажись, в нашем деле не настолько зелёный, сам должен понимать. Верно?

– Оно-то конечно верно… Но с бабами воевать или с ребёнком…

– Тьфу! – зло сплюнул поручик. – А когда этот ребёнок нашим солдатам глотки режет, это как? А когда эта баба в тебя стреляет, это как называется?

– Не кипятись… Я привык к другой войне.

– Да я и не кипячусь, – насмешливо произнёс Опёнышев. – Я даже чистоплюем тебя не считаю. Знаю, что в нужный момент голову не потеряешь и сделаешь всё как надо.

– Ладно, – примирительно сказал Масканин, – идём-ка. Нам ещё амбары на Луговой проверять.

Оставшаяся половина светового дня прошла нервозно. Обдорцев и Семёнов тщательно скрывали раздражение, но все их меры результата не давали. Сверху требовали результат, он нужен был как воздух, тем более, что на "подопечной" территории, где действовали велгонские диверсанты-"стиратели", в последние дни сохранялось подозрительное затишье. Обещанная помощь находилась в пути, а в Новосерповке, как говорится, тишь и благодать. Пролетела бессонная ночь, для жандармов-оперативников и офицеров-"охотников" наступил шестой день их пребывания в деревне. И для многих начались третьи бессонные сутки. Накопленная усталость Масканина беспокоила несильно, он давно привык подолгу обходиться без сна. Это потом организм возьмёт своё, компенсируя нервное перенапряжение и физическое утомление.

Утро проплыло без происшествий. Генерал Веретенников после полуночной работы и недолгого отдыха решил, наконец, покинуть Новосерповку, дабы посетить один из полевых лагерей подчинённой 29-му корпусу дивизии.

Как и опасались Семёнов с Обдорцевым, бдительность перед отъездом командующего заметно снизилась. Количество патрулей уменьшилось втрое. Вскоре выяснилось, что пропали поручик Опёнышев и штаб-ротмистр Дмитриевский, которые в паре перед рассветом затеяли новую проверку в своей зоне ответственности. Теперь уже Обдорцев окончательно убедился, что все его подозрения и чутьё Торгаева имеют под собой реальные основания. И именно в это время объявился противник.

Взрывы загрохотали по всей деревне. Столбы быстро расползающейся гари зловеще потянулись к небу, во многих домах повылетали стёкла. Поднялась суматошная стрельба, по улицам забегали солдаты, всюду крики и громкая матерная ругань. Как оказалось, прозвучавшие взрывы стали лишь первыми в серии. Вскоре последовали новые, внося полную неразбериху: теперь уже стало непонятно кто в кого стреляет и откуда, с какой стороны или вернее сторон ждать нападения.

– Назад!!! – орал унтер толпе сельчан, вознамерившихся попасть домой по центральной улице. – Все назад!

Двое солдат за спиной унтера перехватили карабины, готовясь ими как шестами преградить путь толпе.

– Ой, сынок! – заголосила спешившая в авангарде бабка. – Вот он мой дом! Пусти, соколик! Пусти меня, милай!

– Не положено! – гаркнул унтер, отпихивая бабку рукой.

Солдаты не сразу заметили, что их командир как-то неестественно застыл, а бабулька довольно проворно протиснулась мимо. А когда заметили, в их сторону уже смотрел воронёный ствол с длинной толстой насадкой. Пистолет дважды фыркнул, пули разбили солдатам лица, а старуха сорвалась на бег, да с такой прытью, что в её возрасте просто невозможна.

…С двух чердаков по штабу били пулемёты. Двор перед зданием штаба был густо усеян убитыми, легковушки и грузовики насквозь прошиты. Все попытки добежать из укрытия к БТРам, чтобы затем развернуть башни и ударить по чердакам, пресекал снайпер. Тела смельчаков так и лежали на полпути к БТРам. А где-то в отдалении рвались гранаты и звучали винтовки и автоматы.

…От гранаты Масканина спас забор. Ей не хватило самой малости, чтобы перелететь двухметровую изгородь, она отскочила обратно во двор и рванула. Прочные доски приняли фугасный удар и осколки. Пользуясь моментом, Масканин уже через секунду перемахнул забор и с перекатом нырнул в куст под самой стеной дома. То место, где он приземлился, пронзила запоздалая очередь. Стрелок лупил из ППК – пистолета-пулемёта Катлая, безотказной 9-мм машинки, заслуженно любимой в русской армии. Стрелок расположился где-то во дворе, прикрывая дом с тыла. А в самом доме засел пулемётчик, и судя по доносящейся стрельбе, он был не один. По прикидкам Максима, эти диверсы должны входить в группу огневого прикрытия, а штурмовать штаб будут другие.

Масканин с самого начала оказался один. Где сейчас Торгаев, с которым он разошёлся четверть часа назад, чтобы проверить дома по разные стороны улицы, и где сейчас в этой кутерьме жандармы и группа Семёнова, он не знал. Он действовал по обстановке, решив зачистить этот так удобно расположенный для противника дом с видом на штаб. А ведь этот двор раза четыре проверяли, значит диверсанты хоронились не здесь.

Частично оглохший от взрыва, Масканин затаился, вжавшись спиной в стену. Тело, подобно туго сжатой пружине, готово было "выстрелить" в любом направлении. Он чувствовал врага и враг этот раскрылся сам. От близости "стирателя" в первое мгновение аж волосы дыбом встали. А следом накатило липкое и гадкое чувство узнавания, когда-то он уже сталкивался с подобным в том проклятом лагере и позже во время побега в Пустошах. То что произошло дальше, Масканин называл "растворением в пространстве". Он словно внутренним взором увидел окружающее в пределах двадцати-тридцати шагов, при этом все объекты представлялись ему как бы объёмными и сразу со всех ракурсов одновременно. Это вышло как-то само по себе, подобно тому, как тренированное тело способно действовать на уровне наработанных рефлексов. В доме находился чужак – именно этим словом предпочитал обозначать "стирателей" полковник Семёнов. От чужака исходил устойчивый фон, он был не один в доме – его фон обволакивал ещё двоих, благодаря чему Масканин и засёк их. Эти двое, как и стрелок во дворе – обычные диверсанты. Сколько Масканин ни пытался, но прозреть облик "стирателя" так и не смог, зрение будто обтекало некий барьер, подобно тому, как вода обтекает камень. Чужак на такой способ прощупывания отреагировал незамедлительно: начал лихорадочно искать источник зондажа и уже через пару мгновений обрушил на Масканина удар и… наглухо закрылся, мгновенно оценив, что с наскока защиту русского "охотника" не прошибёшь.

По внутреннему ощущению, "растворение" длилось долго, но в объективном масштабе времени – не дольше нескольких секунд. Не чувствуя ни капли волнения, ведь как известно, "стиратели" тоже смертны, он спокойно отстегнул сабельные ножны – в доме длина сабли скорее помеха. Затем сбросил закинутый за спину вещь-мешок, откуда извлёк свёрток с древним клинком. Стрелок в это время дал очередь по углу дома и вновь затаился. А пулемётчик на чердаке стал бить короткими, видимо, жалея ствол, но зато часто.

Пальцы развязали узел, вещь-мешок полетел в куст. Из холодной жирной земли рука выволокла округлый камень размером с кулак. В левую руку привычно лёг взведённый "Сичкарь" – кому-то может и пукалка, тем более против пистолета-пулемёта, но на коротких дистанциях – то, что надо. Особенно в умелых руках. Максим давно не считал, сколько раз он с пистолетом и бебутом очищал окопы и сколько раз менял на них винтовку в уличных боях при штурме зданий.

Вместо стёкол в окнах торчали неровные огрызки. Камень полетел в окно, ударил в потолок и громко запрыгал по полу. В доме истошно закричали, приняв камень за гранату. Масканин влетел в окно, как врывается внезапный шквал ветра, и приземлился на грубо оструганные доски половиц, с перекатом уйдя к стене. За эти мгновения сознание успело зафиксировать открывшуюся планировку и сопоставить с увиденным во время "растворения". Внутри дом по сути представлял одну большую комнату, перегороженную бревенчатыми стенами, разделявшими пространство на четыре помещения. А ещё ему открылось, что лестница на чердак стояла сразу за печкой.

Ударившись о стену, в комнату отрикошетировала граната. Диверсанты быстро сообразили, что их взяли на испуг, но ответили отнюдь не муляжом. Но только Масканина здесь уже не было, он не мешкая нырнул в соседнюю комнатку. Толстая бревенчатая стена ощутимо вздрогнула от взрыва. На голову посыпалась штукатурка, а один здоровенный кусок плашмя упал на… Максим прикусил губу от увиденного – из-под стола торчала груда ног, босых и в женских сапожках. Похоже, тут лежала вся семья.

Завоняло сгоревшим толом, в первой комнате расползались сизые клубы. В окне на мгновение моргнул солнечный свет – кто-то решил проверить, достала ли Масканина граната.

Двенадцать 9-мм патронов в обойме "Сичкаря" ждали своего предназначения недолго. Переключатель был загодя выставлен на стрельбу очередями по три патрона; секунда – и древний клинок завибрировал режущей кромкой. Масканин выстрелил своё тело навстречу врагу.

Очередь из ППК впустую прошила над ним воздух. Он открыл огонь в падении, но три его пули тоже не нашли цели, противник оказался хорошо тренирован. Только вот с ППК велгонец не столь поворотлив, чем если бы он был с пистолетом. И длинная очередь веером вновь прошила лишь стену. Масканин снова выстрелил и диверсант также мгновенно ушёл с линии огня. Дистанция между ними сократилась до пяти метров – практически в упор.

Они сшиблись в то же мгновение. "Сичкарь" вылетел вверх, а плечо Масканина обожгло, но боли не было, будто мимолётный укол раскалённой иглой – и всё. Одновременно с этим велгонец получил по колену сапогом, а клинок срезал ствол ППК. И довершая атаку, Масканин врезал локтём по скуле и через мгновение клинок снизу-вверх пропорол диверсанта от бедра до брюха. Они упали одновременно, но в отличие от врага, Масканин остался жив и сразу же подхватил выбитый пистолет.

И весьма вовремя. Двумя очередями он не дал высунуться из-за угла и прицельно выстрелить второму противнику. Обойма опустела, но зато Максим был уже рядом с врагом. Тот понял это слишком поздно, когда "Сичкарь" врезался ему в челюсть, круша зубы, а клинок отсёк державшую автомат руку.

Взмах – срубленная голова ударилась о стену, а тело медленно осело и глухо стукнулось о пол.

У лестницы Масканин очутился в два прыжка. И впечатал себя в пол – длинная очередь через окно размолотила кухонную утварь. Следом в то же окно влетел третий диверсант и с перекатом ушёл в сторону. Он рефлекторно отклонился – Максим настильно бросил в него "Сичкарь", метя в голову, и этой секундной задержки хватило, чтобы с ним сблизиться. Масканин рванулся так, что ещё немного и порвались бы связки; клинок самым краем зацепил ствол ППК. Вибрирующая кромка – продукт технологий древней войны, рассекла оружейную сталь, словно острое лезвие простую бумагу, только вот срез оказался неровным, тот участок ствола, на который пришёлся удар, сплющило. Велгонец, ещё не восприняв этого, попытался выстрелить. Ствол разорвало и мелкие осколки полетели во все стороны. Некоторые ударили Масканина в спину, когда он уже приземлился на пол, и застряли в плотной ткани кителя. Велгонец же рефлекторно закрыл лицо руками. Не вставая, Максим врезал ему ногой в голову и, словно напружиненный, бросил своё тело подобно тарану, вбив врага всей своей массой в горизонталь. Диверсант отключился, сильно ударившись затылком о половицу и только после этого Максим увидел, что один из осколков попал ему под глаз. Зрения он, похоже, не лишил, но свою роль сыграл – стал на секунду-другую деморализующим фактором.

Стреноживать велгонца времени не было и Максим поискал глазами автомат.

А в это время на чердаке замолк пулемёт. Гадать, перезарядка ли это или пулемётчик забеспокоился за свой тыл, дело пустое. Максим подобрал у второго велгонца автомат – армейский "Ворчун". Магазин оказался почти полон, а в разгрузке обезглавленного нашлось ещё два рожка. Не мешкая, Масканин прострелил руки и ноги потерявшему сознание велгонцу, и вернулся ко второму мертвецу. Вот теперь порядок, ещё б пару гранат для полного счастья… Но их не было.

Зато по крайней мере одна нашлась у пулемётчика. Она прилетела с чердака и, запрыгав по полу, покатилась к сеням. От взрыва Масканин укрылся за печкой. Сорванный ударной волной чугунок больно ударил в плечо. Но боль быстро погасла. В воздухе завихрилась пыль и мелкая побелочная взвесь.

Сплюнув, Максим принялся методично простреливать потолок короткими очередями, расстреляв два рожка. Пулемётчика он, похоже, таки достал. Наверху было тихо. Переступив через рухнувшую люстру, он вернулся в первую комнату и обыскал валявшегося там диверсанта. И нашёл то, что хотел: две гранаты – обычные армейские РОГ-2, но с керамическими рубашками. На фронт такие не поставлялись, считалось, что там они ни к чему. Выходит, эти трофеи достались либо от жандармов, либо от бойцов Главразведупра. Да и "Ворчун" в войсках не шибко распространён.

Сняв рубашки, Масканин задержал взгляд на убитом. Лицо его, хоть и обескровленное и сведённое предсмертной судорогой, показалось знакомым. Максим готов был поклясться, что позавчера видел его начальником патруля, но тогда он ходил в офицерском мундире повседневного образца с погонами поручика. Теперь же покойник был облачён в пятнистую полевую форму без знаков различий.

– Ловкий гад… – вслух оценил его находчивость Масканин и продолжил обыск, словно это не тело павшего в бою воина, а тюк с грязным бельём.

Уважение как к достойному противнику, он к нему не испытывал – трупы селян в соседней комнатке проявлению уважения не способствовали. Не сомневаясь, что этот мертвяк был старшим в этой четвёрке, он отсёк ему голову – как того требовал приказ о "стирателях".

Пулемётчик так и не подал признаков жизни, но на чердак гранаты всё же полетели – на всякий случай. Укрыться там от них негде и этого диверсанта можно было списать со счетов.

На этом участие Масканина в операции закончилось. Когда он выбрался из дома, шум боя уже стихал и через несколько минут наступила тишина. Вспомнив о плече, он осмотрел порванный рукав и ссадину – пуля прошла впритирку. И как назло в этот момент ссадина начала ныть.

А потом началась настоящая чехарда. Всюду носились армейцы, возглавляемые своими или комендатурскими офицерами. Генерал Веретенников приказал закрыть Новосерповку и никого не выпускать. Где-то через час в небе над деревней появилось звено истребителей и осталось барражировать пока прямо на поле не приземлился "Владимир". Транспортник доставил взвод штурмгренадёр, группу "охотников" и генеральские чины Главного разведуправления и Жандармского Корпуса. Наведение порядка Веретенников с явным облегчением спихнул на прибывших и, пообещав позже ответить письменно на все вопросы, убыл из Новосерповки. Сопровождавшая его колонна насчитывала едва ли половину прежнего состава. Уцелел всего один мотоцикл, все остальные были подбиты в самом начале боя.

Велгонцы своей задачи не выполнили, но бед натворили немало. Штаб корпуса потерял убитыми и ранеными половину офицеров, был ранен и начштаб. В комендантской роте оказалась выбита треть состава, а потери в маршевых подразделениях подсчитывали до вечера, в них погибли все командиры, что и послужило причиной неразберихи.

Позже стало известно, что ни один диверсант не выскользнул. Когда следствие установило картину боя, выяснилось, что в Новосерповке действовали аж три группы. Очень пригодились пленники, захваченные Масканиным и Обдорцевым. Эти два велгонца при потрошении дали очень ценные сведенья, благодаря которым было установлено, что в деле "Туман" ошибочно предполагалась единственная группа "стирателей", тогда как их было две. В одной восемь бойцов, среди которых собственно "стирателей" трое; в другой семеро, пятеро из них простые, но прекрасно подготовленные диверсанты. Велгонцы и вправду клюнули на приманку, о чём Веретенникова в известность так и не поставили, не желая доводить его до бешенства тем фактом, что его заведомо подставили под удар. Третья группа диверсантов, насчитывавшая десять человек – обычные фронтовые разведчики. Они получили приказ оказать помощь в Новосерповке. Из этой группы захватить не удалось никого, все погибли в бою либо покончили с собой, получив тяжёлое ранение. Это считалось нормой по обе стороны фронта, ведь разведчики знают, что их ждёт в случае пленения.

Возможность отдохнуть у Масканина выпала только к вечеру.

Ручеек лениво проносил опавшие листья, солнце клонилось к закату, а ветер несмело трепал траву. Островок спокойствия в полукилометре от кипящей в деревне суеты. Масканин прислонился к дереву, рассевшись под раскидистой кроной, и слушал Торгаева.

– Не поверишь, Макс, как я за ней гнался… – Торгаев потёр сбитые колени и поморщился. – Я за этой каргой старой по огородам, да через заборы… все локти и колени содрал. Даже не помню где фуражка слетела.

– Здоровая, видать, бабка была, – хихикнул Масканин, представляя себе картину погони: молодой крепкий парень, тем более офицер, гонится за старухой и всё никак не догонит.

– Здоровья у неё как у лошади, – усмехнулся Торгаев. – Только лошадь стрелять не умеет. А эта сука на моих глазах пятерых положила… Ты чего?

– Да так… – Максиму вдруг вспомнились слова поручика Опёнышева про многоликость врага.

– Нет, Макс, ты бы видел как она бегала! А потом когда она мужиком стала… – Торгаев скорчил страшную гримасу, смешно вытаращив глаза.

– Ты чего, Стёп? Употребил что ли?

– Да хрен там! Сам же знаешь, не люблю я спиртное. Я и сам тогда подумал, что сбрендил… Но когда Семёнову докладывал, он так не считал. В общем, в определённый момент с моих глаз словно пелена спала. И знаешь, бабы так драться не могут, у меня от его кулака часа два башка гудела.

– Ну а потом-то ты его проверил? Ну чтоб наверняка узнать?

Торгаев секунды на две застыл и вдруг нервно засмеялся.

– Нет, Макс, чтоб ты там себе ни думал, а труп так мужиком и остался.

Сзади тихо подошёл Обдорцев и плюхнулся на землю у дерева. С минуту все молчали, ротмистр был мрачен и не отрываясь смотрел на ручей, словно ища в созерцании водной стихии успокоения.

– Похоронили? – спросил Торгаев.

Обдорцев кивнул и скорее не сказал, а выдавил из себя:

– Я с ними с первого месяца войны… Матёрые, осторожные… и так запросто дали себя убить.

Торгаев вздохнул, он по натуре был переживательный. А Масканин хотел сказать про "стирателей", но промолчал, ему показалось, что это сейчас лишнее, ротмистр и сам всё понимает.

Тела жандармов Опёнышева и Дмитриевского нашли не сразу, их велгонцы спрятали в погребе. Выясняя как их убили, Обдорцев с оперативниками установил, что они наткнулись на диверсантов внезапно. Дмитриевского убили выстрелом в спину, используя глушитель. А Опёнышев, получив ранение в кисть, державшую выхваченный пистолет, успел смертельно ранить метательным ножом одного из "стирателей". После этого пуля поразила поручика в голову и уже у мёртвого, у него переломали в четырёх местах уцелевшую руку, а потом выкололи глаза и долго пинали. Видать, вымещая злость.

Жандармы из группы Семёнова потерь не имели, но однокашник Масканина – подпоручик Ершов получил тяжёлое ранение в бедро, когда он и полковник прорвались в штаб и начали поединок с велгонцами. Поединок этот со стороны выглядел сущим безумием: в первую минуту штабные офицеры подумали, что Ершов и Семёнов стремятся застрелить друг друга и попытались вмешаться. Так погибли некоторые офицеры. Вскоре оказалось, что народу в здании куда больше, чем думали. Начали вдруг "проявляться" трупы, а за ними и пока ещё живые диверсанты. Потом "прозрели" и солдаты комендантской роты, находившиеся на позициях вблизи штаба. И когда велгонцы поняли, что кто-то из "стирателей" мёртв и отвод глаз больше не действует, они ринулись на растерявшихся солдат. Но кто-то их унтеров рявкнул команду и не дал солдатам запаниковать. Последовая короткая и жестокая рукопашная. Никто из велгонцев живым не дался.

Головы убитых "стирателей" упаковали в криоконтейнеры и этим же вечером выслали "Владимиром" в столицу. Следствие, между тем, продолжалось. Генералы Хромов и Краснов посчитали операцию успешной, но разнос Семёнову всё-таки устроили. Досталось и Масканину с Торгаевым, когда выяснилось, что накануне нападения они разделились. Впрочем, "охотников" наградили, жандармов тоже, но сперва и тех, и других задолбали писаниной.

Когда через несколько дней Масканин летел в Светлоярск, на душе у него было невесело. За все годы войны его не раз представляли к наградам, но в итоге все представления зависали в высоких штабах. А ведь на фронте, бывало, сутками из боёв не выходил. А тут сразу орден дали. Выходит, начальство высоко оценило голову того "стирателя". Умом-то он понимал значимость добытой головы, но с точки зрения боевого офицера-армейца, кем он в душе так и остался, операция в Новосерповке смотрелась как незначительный эпизод на второстепенном участке фронта.

Глава 5

Запретные территории. Южный материк. 14 октября 153 г. э.с.

В наручных часах заверещал будильник. Оракул прокинулся и глянул на табло – 6:00. Зевнув и потянувшись, вырубил сигнал. Часы – чуть ли ни единственный предмет не из этого мира, он забрал из своей каюты, когда в июне побывал на "Реликте".

В комнатушке, что он выбрал себе для отдыха, за прошедшие века сохранилась кое-какая мебель. Хотя "мебель" – это слишком сильно сказано, скорее каркасы, сработанные из металлопластика. Всё остальное, некогда состоявшее в убранстве помещения, безжалостное время не пощадило. Спать пришлось на полу, подложив под голову скатку из куртки. За последние сутки он порядком вымотался и, чтобы отдохнуть, двух отпущенных самому себе часов совершенно не хватило. Тело затекло и спать хотелось просто жутко. Но Оракул встряхнул головой, разгоняя туман в мыслях, и подошёл к бачку с водой. Умылся, вытерся успевшим подсохнуть полотенцем и вытряхнул на ладонь из НЗэшной аптечки таблетку стимулятора со странной маркировкой "?11". Откуда взялось такое название он не знал. Несколько секунд раздумывал, глотать ли таблетку и всё-таки проглотил. Сам по себе препарат мог только взбодрить, причём всего-то на четыре-пять часов и его воздействие на центральную нервную систему было сравнимо с лёгким амфетамином. Правда, в отличие от амфетамина, по воздействию на метаболизм "?11" практически безвреден. Однако химия есть химия, к ней Оракул питал неприязнь. Сейчас он остро жалел, что так мало захватил с собой травяных сборов, способных дать бодрость лучше любой таблетки, и главное, ЦНС после таких трав не расплачивается как после химии.

Выдав себя эхом тяжёлых шагов, в дверном проёме возник посыльный и, обозначая своё присутствие, вежливо постучал об остатки наличника. Дверь в комнату давно сгнила, её остатки Оракул ещё накануне по частям вынес к куче хлама.

– Александр Иванович, вас полковник Морошников к телефону.

Натянув куртку и сапоги, Оракул буркнул:

– Пошли.

Для связи с поверхностью успели проложить кабель, соединяющий полевые телефоны. Морошников сейчас находился наверху, руководя обустройством оборонительных позиций. Пригодятся они или нет – это ещё вопрос, но полковник счёл за благо подстраховаться.

Следом за посыльным Оракул шёл по большому залу, что в былые времена, по видимому, предназначался для отдыха и ожидания. Потолок, стены и пол из неподвластного времени бетонита, по центру зала возвышались колонны, потрескавшиеся и с проплешинами отколовшихся мраморных плит. Почему колонны сделаны не из бетонита, внешне очень похожего на белый мрамор, так и осталось загадкой. Рассеянный свет лился прямо из потолка, не оставляя теней. Здешняя система освещения да и всего портала имела десятки фотореле. Свет загорался от датчиков движения, вероятно, это и послужило тому, что за прошедшие века генераторы не израсходовали энергию. Радовало и то, что древняя техника оказалась столь долговечной, а ведь за долгие годы агрегаты вполне могли выйти из строя. Ещё как могли! Ведь кое-что всё-таки перестало работать – канализация и водопровод. С первой проблемой справились легко: выделили пару комнаток под отхожее место. А вот вторая проблема пока что таковой значилась потенциально. Водой отряд был обеспечен на месяц и по этому поводу особых беспокойств не возникало. Но как оно там в дальнейшем повернётся, если островитянам удастся блокировать убежище, оставалось пока что неясно. Как не ясно и то, сколько тут придётся куковать, если и наверх нельзя, и пневмоподземка вышла из строя. Не смотря на все усилия, когда приходилось спать от случая к случаю и нередко забывать о пище, Оракулу так и не хватило проведённых в портале дней, чтобы разобраться способна ли работать транспортная сеть или она сдохла окончательно и бесповоротно. Обо всём этом приходилось размышлять не единожды и когда он на ходу осматривал ставший уже обжитым зал, эти мысли вернулись. Из былого убранства зала уцелели только длинные ряды широких сидений из металлопласта. В них группками то тут, то там спали бойцы отдыхающей смены.

После зала пришлось вилять короткими коридорами в закуток, где расположился пост связи. Унтер-офицер козырнул и протянул трубку. Оракул взял её, кивком поприветствовал дежурного и бросил в микрофон:

– Кужель на проводе.

В ответ тишина. Спустя пару секунд на том конце послышался крик дежурившего наверху бойца – невнятный, приглушённый и адресованный кому-то из находившихся поблизости.

– Это четвёртый пост, – наконец сообщил он. – Ждите, господин полковник сейчас подойдёт.

– Жду, – ответил Оракул. Ему стало любопытно, что в столь ранний час от него понадобилось Морошникову. Пожалуй, единственный повод – появление островитян.

И он оказался прав.

– Александр Иванович? – произнёс Морошников. Его голос, как и голос говорившего до этого дежурного из-за гермошлема доносился глухо и с искажениями. Зная об этом, полковник не стал затягивать разговор и кратко сообщил: – У нас гости. Жду вас наверху.

– Сейчас буду.

Оракул положил трубку на рычаг аппарата и поспешил на выход. Первым делом он вернулся в свою комнатку, где облачился в ЗК, надел гермошлем и затянул пояс с кобурой и подсумком, в котором носил чехол с биноклем. Забрало оставил пока что открытым, затем тщательно проверил правильно ли подогнаны все сочленения костюма и быстрым шагом припустил к безинерционному лифту.

В общем-то, его присутствие наверху особо не требовалось, полковник и без него прекрасно мог обойтись. Но в некоторых вопросах, затрагивающих судьбу экспедиции, Морошникова сковывали инструкции. В данном случае решение давать ли бой островитянам или уклониться, он не мог принять без одобрения Оракула. Ведь именно Кужель – глава экспедиции, не смотря на всю двусмысленность его положения. Инструкции Острецова – куратора экспедиции лазеек полковнику не оставляли, поэтому Морошников намеревался вывести Оракула на НП, дабы тот сам оценил силы островитян. Естественно, Оракул всё это понимал, его давно тяготило отсутствие фактического единоначалия в отряде и будь его воля, он сосредоточился бы только на исследовании портала и открывшегося туннеля.

Исследовательские работы Оракул торопил всеми способами. И всё бы хорошо, но воздействовать на бойцов приходилось посредством Морошникова. Полковник – единственный офицер в отряде и так обернулось, что в отсутствие генерал-лейтенанта Острецова он в глазах солдат и унтеров был законным воинским начальником. Общий язык с Морошниковым Оракул нашёл довольно быстро – в первый же день сотрудничества, тот к сложившемуся в отряде положению отнёсся философски. А положение состояло в том, что Оракул, будучи самим Хромовым назначенным начальником экспедиции, числился в Главразведупре вольноопределяющимся. При этом он был вольнопёром в чине рядового. Оракула это вполне устраивало, присвоение звания равно как и зачисление в штат Главного разведывательного управления он считал данью формализму. Однако неожиданно для него армейская действительность породила проблему субординации. Во-первых, он не носил форму, во-вторых, солдаты просто не воспринимают его, вольнопёра-рядового, в качестве прямого командира. Обращаются к нему уважительно и даже по имени-отчеству, но по всему видно, что как своего не воспринимают. В принципе, на это Оракул мог бы и начхать, но ситуация чем дальше тем больше мешала выполнению поставленных задач. С этой проблемой он напрямую столкнулся на третий день, вот тогда-то и пришлось давать указания через Морошникова.

Острецов провёл на раскопках трое суток и когда прибыл "Владимир" авиаотряда "Юг", приказал загрузить пару тонн драгметаллов для, как он выразился, лабораторного исследования. Может это была шутка, а может он сказал это на полном серьёзе, мало ли, вдруг золото или платина не той пробы. Но скорее всего генерал решил предоставить начальству часть добычи в качестве наглядной демонстрации. Артефакты он решил не брать, опасаясь перехвата транспортника авиацией Островного Союза. Даже малейшую возможность попадания артефактов в руки островитян генерал считал необоснованным риском.

Решение проблемы вывоза ценностей Острецов нашёл через несколько дней. В этом ему помог сам мёртвый город, вернее раскопанное убежище. Счётчики радиации переставали сходить с ума уже на глубине тридцати метров, конечно, не везде переставали, но безопасных мест хватало. На отметке минус 115 фон отмечался на уровне естественного и после многочисленных проверок Оракул во многих помещениях разрешил снимать защитные костюмы. Острецову он доложил об этом, когда тот находился в Светлоярске.

И генерал действовал незамедлительно: отныне отдых и приём пищи, после согласования с Оракулом, он приказал проводить в безопасных помещениях. В тот же день из хранилища в шлюп загрузили первую партию иридия и все найденные артефакты. И всё это, вместе с ранее обнаруженными золотом и платиной, доставили через орбиту в столицу. Точнее под столицу – на объект Л14/6. Обратным рейсом шлюп доставил взрывчатку, противопехотные мины, пулемёты, боеприпасы, мотоциклы, дополнительные запасы воды и пайков, приборы наблюдения. И как оказалось, весьма вовремя.

Если в первые дни экспедиции подыграла погода – с экваториальных широт пришёл мощный циклон и на море разразился шторм, после которого на несколько суток зарядил обложной дождь, начисто лишив эскадру островитян возможности вести воздушную разведку, то последние два дня стояла ясная лётная погода. Острецов и Оракул форой во времени воспользовались сполна: успели загрузить и отправить в столицу вторую партию иридия – всё, что нашли в хранилище. И собственно, на этом задачу экспедиции можно было считать выполненной. Но тайны убежища оказались слишком неодолимой силой, и в первую очередь их заинтересовали туннели, что проходили под морским дном. И работы закипели с новой энергией. Бойцы "прогрызали" путь вниз, появлялись новые находки и новые загадки, и вскоре обнаружилась работающая шахта безинерционного лифта.

Оракул не один час потратил, выясняя за счёт чего производится энергопитание лифта, но загадку так и не решил. Долго возиться с ней не позволял ресурс времени и, отложив выяснение этого вопроса на потом, он вместе с группой разведчиков спустился лифтом на отметку минус 207 метров. И нежданно-негаданно попал в помещение, вернее огромный подземный комплекс, поделённый на множество секций. Комплекс представлял собой нечто вроде транспортного портала. Всё, что в тот день открылось его взору, сильно напоминало станцию пневмоподземки, какие имелись на планетах практически всех галактических держав. С той лишь разницей, что станция оказалась просто гигантской, её и станцией-то назвать язык не поворачивался. Позже с его подачи её стали называть транспортным порталом, а ещё чаще просто порталом.

Азарт начальника экспедиции заразил и Морошникова с бойцами. Людей и до этого не слишком подгонять приходилось, все работали на совесть, а когда солдаты прониклись перспективой использования портала, взялись за дело с утроенной энергией. Но отпущенное благоприятствующим циклоном время вскоре закончилось, в процесс исследования вмешались островитяне и ясная погода. И вот вчера вечером в небе заметили гидроплан. А спустя два часа ещё один, тот прилетел точно на раскопки и с первого же захода сыпанул шестью стокилограммовыми бомбами. Ни предупреждений, ни требований от островитян так и не последовало. Просто взяли и отбомбились, тем самым давая понять, что церемониться с кладоискателями, кем бы они ни были, не намерены. По счастью, от бомб никто не пострадал, но одна сотка точно накрыла бульдозер и взрывами повредило три грузовика.

Не теряя времени, полковник Морошников сразу же приступил к минированию раскопок и приказал на всякий случай оборудовать стрелковые позиции и наблюдательные пункты. Это если у островитян не найдётся достаточно солдат и техники для десанта. В этом случае полковник рассчитывал отбить штурм и выиграть время. Ну а если десант будет массированным, а в данных условиях таковым можно считать две-три роты морской пехоты, то придётся взрывать входы, делать завалы и ждать деблокирования извне. В том, что генерал Острецов приложит все силы на устранение препятствия в виде морпехов ОС, полковник не сомневался.

Оракул же всю ночь изучал портал и только под утро позволил себе пару часов сна.

…Часовой у лифта взял на караул. Оракул кивнул и вошёл в кабинку. Десять секунд и лифт поднял его на нужный уровень. Остальную половину пути он преодолел пешком и с помощью подъёмной люльки.

Поверхность встретила утренней мглой и рваными полосками тумана, лениво разгоняемого слабенькими порывами ветра.

Канонерская лодка "Бомбардир" шла вниз по реке малым шестиузловым ходом. Из-за тумана видимость не превышала сотни метров и командир канонерки капитан-лейтенант Рийн предпочитал понапрасну не рисковать. Посты наблюдателей удвоены, их задача – попытаться вовремя заметить опасную отмель, если вдруг в лоции вкрались ошибки. Капитан-лейтенант не очень-то доверял старой карте, составленной около сорока лет назад. За эти годы фарватер мог измениться, а наскочить на мель он не имел права. Ему бы этого не простили. На кону стояли заветные корвет-капитанские крылышки, а то и карьера. Причём, успешная карьера. Ведь командовать кораблём, хоть он всего лишь старая тысячетонная канонерка, в его положении можно считать удачей. Карьеру Рийн делал собственным трудом и упорством, не имея хороших связей и патрицианского происхождения.

Река на картах именовалась Селеной, название долгое время считалось неофициальным, данным кем-то из исследователей лет пятьдесят-шестьдесят назад в честь то ли жены, то ли дочери. Однако название закрепилось, Островной Союз активно изучал и по возможности осваивал Южный материк, а называть реки и территории по номерным индексам было не очень удобно.

В этой части материка Рийну бывать не доводилось, "Бомбардир" чаще ходил по верховьям рек в незаражённой местности или стоял на рейде в Порт-Никеле, где по округе разбросаны шахтёрские посёлки. А здесь, в водах Селены, Рийну откровенно не нравилось. Мало того, что берега и речную перспективу скрывал туман, так ещё и всё на корабле наглухо задраено, а экипаж вынужден носить защитные костюмы. Кроме того, после выполнения задания придётся отводить корабль в сухой док Порт-Никеля и ждать пока его дезактивируют.

"Чёртовы гробокопатели!" – вновь и вновь злился Рийн. Надо же было им припереться сюда во время его похода, когда "Бомбардир" включили в состав патрульной эскадры! А в самой эскадре кроме его канонерки не нашлось ни одного корабля, способного пройти по Селене. Лёгкий крейсер "Данвер" и эсминцы обладали слишком большой осадкой, противолодочный "Сортроп", на борту которого базировалась эскадрилья гидропланов, тоже рисковал крепко застрять в этой проклятой реке. Оставались только "Бомбардир" и корветы. Последние, хоть и имели даже меньшую осадку, для операции не годились, их вооружение состояло из бомбомётов и двухдюймовых зениток. Морпехам могла потребоваться артиллерийская поддержка, это понимали все старшие офицеры эскадры, ведь в прошлом бывало предостаточно случаев, когда под видом частных кладоискателей орудовали хорошо снаряжённые военные экспедиции. Канонерка капитан-лейтенанта Рийна подходила для прикрытия морских пехотинцев как нельзя хорошо: три башни строенных пятидюймовых орудий, способных вести огонь на дальности девяносто пяти кабельтовых, сокрушат любого сухопутного противника. "Бомбардир" мог разнести вдребезги всё что угодно, лишь бы цель находилась в пределах семнадцати с половиной километров. А по данным авиаразведки, лагерь кладоискателей располагался от реки почти вдвое ближе.

– Господин капитан, подходим к месту высадки, – сообщил штурман.

– Хорошо, – ответил Рийн и обернулся к вестовому. – Передать капитану Пирнсу: пусть готовится.

– Слушаюсь! – матрос пулей вылетел из командной рубки, даже надетый ЗК не замедлил его бег.

Рийн бросил взгляд на карту и недовольно прицокнул языком. Если бы не строгий приказ, он выбрал бы иное место для высадки. Но с начальством спорить – себе дороже, капитан-командор Траикс не любит, когда подчинённые имеют собственное мнение, идущее в разрез с его "гениальными" решениями. В сущности, Траикс выбрал очень удобное место, но его, похоже, не посетила мысль, что этот район берега способны посчитать удобным и кладоискатели, а значит они могут вести наблюдение и подготовить ловушки. Мысль о возможной ловушке не давала Рийну покоя. Потерять здесь морпехов, не выполнив задачи, значило подставить под удар карьеру. Да и солдат ему было жаль, как-никак простые парни, как и он. А вот их командира он не пожалел бы; капитан Пирнс, с самого его появления на борту "Бомбардира", вёл себя заносчиво. Пирнс считал себя выше Рийна, хотя его сухопутное звание стояло вровень со званием командира канонерки. Будь Рийн выходцем из патрициев, ротный морпехов просто не посмел бы вести себя нагло. Любой патриций на месте Рийна мог своей властью арестовать наглеца, хоть даже этот наглец тоже патриций. Таковы законы и обычаи военно-морского флота Островного Союза.

Туман потихоньку растворялся и видимость немного улучшилась. Через полчаса видимость увеличилась до двухсот метров.

Рийн рассматривал берег в бинокль, пытаясь заметить следы возможной ловушки. Но ландшафт хранил первозданную девственность, ни следов свежевырытой земли, ни чего-либо другого подозрительного заметить не удалось. Рийна это не успокоило, враг, если это не простые авантюристы, жаждавшие быстрого обогащения, мог оказаться подразделением любой из континентальных армий. А значит – владеть навыками маскировки. Тем более что на Восточном континенте не первый год идёт война, а уж там специалистов хоть отбавляй.

– Прим-лейтенант Флокс, – обратился Рийн на канале старшего артиллерийского офицера, – плутонгам главного калибра боевая готовность "один".

– Есть, – отозвался Флокс.

Рийн отключил канал и приказал вестовому:

– Секунд-лейтенанта Дрейна ко мне.

– Слушаюсь!

В ожидании вызванного офицера, он вытащил пыж из курительной трубки и чиркнул длинной спичкой. Когда в рубку вошёл Дрейн, над капитан-лейтенантом уже висела табачная завеса.

– Секунд-лейтенант Дрейн явился по вашему приказанию.

– Вольно, лейтенант, – Рийн затянулся, выдерживая паузу. – Отправитесь на берег с морскими пехотинцами. Вы хороший артиллерист и я решил послать вас корректировать огонь, если это понадобится. Вашим плутонгом временно покомандует энсин Датхил. Хочу предупредить: от вас потребуется не только мужество, но и несгибаемая воля при взаимодействии с капитаном Пирнсом. Я не хочу, чтобы этот фанфарон вас угробил. Вам всё ясно?

– Так точно.

– На рожон не лезьте. Если там на берегу не простые бандиты, можете запросто заполучить в голову пулю. Но и отсиживаться за спиной солдат тоже не надо, нам нужны будут точные координаты узлов обороны. А теперь идите и постарайтесь остаться целым.

Дрейн отсалютовал и, чётко развернувшись кругом, вышел из рубки.

– Сейчас вы ничего не увидите, – сказал Морошников, – но туман скоро развеется. Да и высадка вот-вот начнётся, дальний пост уже доложил про гостей, правда из-за тумана не смогли распознать, что за лайба.

Оракул оторвался от панорамы стереотрубы и обернулся к полковнику. Сквозь забрало рассмотреть его лицо получилось не очень, да и по искажённому голосу не понять настроение.

– Сколько у них уйдёт времени, чтобы дотопать сюда?

– Как минимум час-полтора. А если их задержать на берегу, то можно ещё полчаса накинуть.

– Что нам дадут эти полчаса?

– Тут как посмотреть, Александр Иванович. Этого времени может хватить или не хватить моим сапёрам, чтобы закончить закладки для завалов.

– Минирование началось с вечера. Вам не хватает сапёров? Я думал, в отряде каждый боец имеет минно-взрывную подготовку.

– Так и есть. Людей я задействовал ровно столько, сколько необходимо. Взрывчатки тоже хватает. Просто у нас полночи ушло, чтобы уточнить и подготовить раннее составленную схему минирования. Слишком много мест подорвать надо. И так, чтоб наверняка. И при этом, чтоб потом самим откопаться можно было.

– Простите, немного не понял. Если изнутри можно выбраться, то и снаружи можно проникнуть, нет?

– Нет. Для этого надо знать, где откапывать, а на это можно и месяц убить. А с учётом радиации…

Морошников развёл руками и Оракулу показалось, что он улыбнулся.

К ним подошёл дежуривший у поста связи боец.

– Господин полковник, второй береговой пост вызывает.

Морошников отошёл к рации, что стояла рядом с аппаратом полевого телефона. Рациями пользовались для связи на поверхности и все они были трофейными – велгонские, длинноволновые и широко распространённые. Телефоны же предназначались для связи с подземельями.

Оракул огляделся. Командно-наблюдательный пункт оказался просторен. Снаружи этого не скажешь, впрочем, его ещё заметить сперва надо. В углу у входа двое солдат набивали патронами ленту, в дальнем углу дремал боец с винтовкой в обнимку, в другом конце КНП вёл разговор Морошников. Слова его хоть и доносились, но разобрать удавалось только некоторые из них.

Оракул представил себе, что станет с КНП, попади сюда бомба. Он как раз вспомнил, как по дороге сюда увидел развороченные останки бульдозера и один из повреждённых грузовиков, иссечённый осколками. При прямом попадании КНП станет братской могилой, но чтоб так снайперски положить бомбу необходимо не просто умение, лётчику надо сперва заметить цель. С высоты это вряд ли возможно, Оракул и вблизи-то КНП не разглядел, настолько мастерски его замаскировали.

– Пришло подтверждение от второго берегового поста, – сообщил Морошников, возвратясь к стереотрубе. – Докладывают: канонерка пришла.

– Канонерка? Это серьёзно.

– Более чем. Плавучая батарея. Высадка уже началась. К берегу идут на шлюпках. Первые морпехи уже на суше, всего их примерно полтораста, замечены три миномёта. Похожи на наши восьмидесятидвухмиллиметровые ММТ-14. Островитяне лет шесть назад у нас лицензию купили.

– Всего одна рота?

– И плавучая батарея. Я не я буду, если авиаразведка не появится.

– Какая-то слабосильная рота. У велгонцев да и у наших морских стрелков роты раза в полтора больше.

– У островитян свои штаты. Пять взводов по тридцать гавриков и пара станковых пулемётов. Миномётный взвод скорее всего придан в усиление. По идеи должны быть и ручники, но наблюдатели их не заметили.

– Что мы можем им противопоставить?

Полковник секунд пять тянул паузу и со вздохом ответил:

– Кое-что можем. Минно-стрелковые позиции, пулемётные засады… В общем, не будь этой чёртовой канонерки, морпехов мы бы разделали. У них и опыта боевого нет. Тогда как мои орлы – все прошли фронт.

– Другими словами, у нас нет шансов, – произнёс Оракул тоном приговора.

– Не согласен. Шансы есть и весьма неплохие. Другой вопрос: стоит ли ввязываться.

– Я понял, к чему вы подводите, – Оракул кивнул, но из-за гермошлема кивок остался незамеченным. – Сапёры могут не успеть вовремя и всё сводится к тому, сколько предстоит удерживать позиции.

– Именно.

– Но вы же сказали, что десант можно задержать на берегу. Я так подозреваю, там минное поле. Это по вашим словам, лишние полчаса.

– А если понадобится час? Два? Полдня, наконец?

Оракул хекнул.

– Послушайте, Игорь Владимирович, у меня такое чувство, что я по вашему всячески препятствую вступать вам в бой…

– Это вы загнули, Александр Иванович. Моя задача: довести до вашего сведенья всю полноту обстановки. И то только потому, что вы глава экспедиции.

– Ну, я где-то так и понял… Если вам нужно моё одобрение, считайте, вы его получили. Однако… Я могу рассчитывать, что вы будете удерживать позиции ровно столько, сколько необходимо?

– Можете. Жертвовать напрасно людьми я не намерен. Иначе потом даже не смогу сказать: "честь имею".

– Хорошо, – напоследок сказал Оракул. – Этого мне достаточно.

И пожав руку, покинул КНП.

Капитан Пирнс не стал дожидаться пока шлюпка подойдёт к берегу. Когда импровизированное десантное плавсредство вошло в границы мелкой воды, он рукой подал сигнал приглушить обороты. Двигатель заурчал на иной ноте и тогда Пирнс спрыгнул в воду, оказавшуюся ему почти по грудь. До берега оставалась метров шестьдесят. Там – на берегу уже высадился первый взвод.

Солдаты авангарда рассыпались цепью и побрели вперёд. Им не хватало ловкости – мешали защитные костюмы. Помимо этого в движениях солдат чувствовалась неуверенность, которая всегда возникала у необстрелянных подразделений, когда вроде и враг рядом, а где именно – неясно, то ли уже держит тебя на прицеле, а то ли ещё не ведает о твоём появлении.

Наблюдая неуверенное выдвижение первого взвода, Пирнс остро захотел сплюнуть. Но мешал гермошлем. Капитан прекрасно осознавал возможности своей роты. Из всех его морпехов только он сам и ворент-офицер Рингес имели боевой опыт. Рингес – старый служака, в армии более тридцати лет, весь в нашивках, шрамах и с боевыми наградами. Ветеран кантонской войны и участник знаменитой высадки на остров Откровения, когда удалось очень крепко врезать ютонцам. Пирнс же таким послужным похвастать не мог, ему едва исполнилось двадцать пять. Весь его опыт – участие в десятке войсковых операций и мелких стычках с контрабандистами и кладоискателями. Но капитан не отчаивался, сегодня давние мечты о славе, похоже, имели все шансы осуществиться. Как шепнул ему перед отправкой капитан-командор Траикс, проводившие авиаразведку лётчики считают, что вероятней всего у Селены орудует воинское подразделение, принадлежность которого установить не удалось. Услышав это, Пирнс внутренне приободрился. Кажется, наконец, сбывались его лейтенантские мечты об орденах, которые даже без связей послужат толчком к успешной карьере. А иначе стоило ли бросать спокойную гарнизонную жизнь в главной базе флота и отправляться на край света?

Взрыв прогремел неожиданно. Пирнс даже не среагировал на опасность, машинально продолжая брести к берегу. Да и среагируешь тут, когда приходится на уровне груди держать кобуру, офицерский планшет и подсумок! Второй взрыв бахнул секунд через пять-шесть, первый взвод залёг, как залегли у кромки воды и солдаты из других взводов.

"Мины!" – стрельнула мысль. Капитан рассмотрел два тела с оторванными ногами. И тут разразился руганью Рингес. Ворент быстро шагал вдоль залёгшего взвода и раздавал пинки. Что он орал, ротный различить пока не мог, но напору Рингеса отдал должное. Взвод перестал разлёживаться и поднялся на ноги. Никто не сходил с места, видно дошло, что вокруг мины. Когда Рингес заметил подошедшего командира, Пирнс бросил ему свой рупор. Тот поймал его на лету и, спустя секунду, ругань ворента смогли оценить не только рядом стоящие, но и солдаты остальных взводов.

– Симс! Ты куда смотрел?! Ну что ты вылупился на меня?! Мутант ты мой косорылый! Ты прошёл рядом с двумя минами! Вот теперь и стой там!

– Крэглис! – принялся ворент за новую жертву, на этот раз за сержанта-взводника. – Твой взвод – позор морской пехоты! Стадо баранов! Под ноги лень посмотреть! Демаскирующие признаки поискать! Яйца игложабы!

Выкрикивая всё это в рупор, Рингес подошёл к сержанту и навис над ним. Тот стоял смирно, не делая попыток оправдаться. Да и какие оправдания, когда вот они – два трупа?

– Ладно Бьёрк! – продолжал бушевать ворент. – Он всегда был ослом! А я всегда был против его капральства! Бьёрк был тупым ублюдком! Но ты-то когда успел кретином стать?!

Капитан в это время вернулся к кромке, наблюдая как чётко командуют сержанты и капралы остальных взводов и расторопно выполняют команды рядовые. Попасть под раздачу Рингеса желающих не нашлось. Ворент умел устроить "каторжную жизнь".

– Разрешите вопрос, господин капитан?

Пирнс обернулся. Терц-лейтенант Кариал, прибывший в его роту совсем недавно прямиком из училища и назначенный субалтерном, так до сих пор и не преодолел психологический барьер. Подсознательно Кариал всё ещё воспринимал себя скорее курсантом нежели офицером, поэтому всегда обращался строго по уставу.

– Разрешаю, – скрывая раздражение, ответил Пирнс.

– Почему Рингес назвал погибшего капрала ублюдком?

– Потому что для островитянина у него слишком смуглая кожа.

– Вот как? Я думал, это загар.

– Какой загар? – Пирнсу стало смешно. – Все знают, что мать Бьёрка тягалась с бразильцем.

Кариала его слова ошарашили. Капитан оставил его в одиночестве и пошёл навстречу приближавшемуся воренту.

– Надо сапёров, господин капитан. А то опять кто-нибудь гробанётся. И глубину поля не мешало бы узнать.

– Сапёры в последней шлюпке, – говоря это, Пирнс откровенно порадовался, что предусмотрительно запросил для усиления роты миномётчиков и сапёрное отделение. Интересно, а попросил бы ещё что-нибудь, дали бы?

– Маловато их, – сказал Рингес. – Если поле глубокое, придётся делать проход. Но тогда о рассредоточении нечего и думать, мы станем хорошей мишенью.

– Думаешь, "могильщики" ещё здесь? Поблизости?

– Не исключаю.

– Тогда так: сапёры делают проход и я отправляю группу на разведку. Минут через десять ещё одну в другом направлении.

Ворент согласно кивнул, детали будут обговорены позже.

Прошло около сорока минут, за это время сапёры проделали проход в минном поле. Когда истекли ещё четверть часа, пришёл посыльный из разведгруппы с докладом, что найдены следы колёс трёх мотоциклов.

– Мотоциклы? – переспросил командир роты. – Это точно?

– Так точно! Сам видел.

Капитан отпустил солдата и задумался. Почему роту не встретили засадой на берегу и тем самым дали высадиться без боя? С минами понятно – нелепая попытка задержать. Мины Пирнс осматривал лично, сапёры их стаскивали в одну кучу. Все осколочно-нажимные, примерно половина ютонского производства, остальные хаконские, арагонские и русские. Вот и пойми, кто к этому причастен! На Темискире хватает мест, где можно обзавестись нелегальным оружием, взять хотя бы Новую Бразилию и Фалонт, где нелегальные оружейные рынки процветали. По слухам, в Фалонте можно купить всё, кроме тяжёлого вооружения. А у бразильцев можно приобрести даже пушки. Правда, старые, но от этого не ставшие менее смертоносными. На пару-тройку старых пушек даже у криминальных синдикатов деньги находятся, если вопрос стоит о снаряжении экспедиции. У них даже мелкокалиберные зенитки попадаются. Так что, частных кладоискателей пока рано сбрасывать со счетов.

"И всё-таки, почему сдали берег без боя"? – не находил себе покоя Пирнс. "Их испугал "Бомбардир"?

Догадка капитана была верна. Морошников и не думал удерживать берег, где по его бойцам могут прямой наводкой бить корабельные орудия. Канониры просто перемололи бы оборону в пыль, после чего морпехи совершенно спокойно пошли бы к лагерю. Поэтому полковник ограничился дозорным постом. При приближении островитян наблюдатели тщательно уничтожили следы своего НП и на мотоциклах помчались в расположение отряда. Однако помчались не напрямую, а сделав большой крюк, дабы не облегчать жизнь островитянам и чтобы те не воспользовались следами колёс как направлением к лагерю.

Авангард островитян приближался цепью, растянувшись по фронту на сотню метров. В панораме морпехи были как на ладони. Шли настороженно, средним темпом. Позади авангарда – метрах в двухстах пятидесяти двигалась двойная ротная цепь. Немного позже Морошников обнаружил миномётчиков, те держались позади цепей, двигаясь не по прямой, а от складки к складке.

– Вижу ручник, – доложил фельдфебель Перов, наблюдавший рядом в бинокль.

– Где?

– В первом отряде.

Морошников наскоро прошёлся по передней цепи. У всех самозарядные карабины, а пулемёта… стоп! Вот и пулемёт. Примкнутые к стволу сошки и силуэт подлинней. Подсумков у пулемётчика вдвое больше, чем у остальных. Ручник незнакомый, видать какой-то новый образец, причём производства ОС, иначе полковник с лёгкостью бы определил марку.

– Ищи станкачи, – приказал он.

– Уже нашёл один… – фельдфебель немного сместил от глаз бинокль и выставил на линию визирования линейку с миллиметровым делением.

Морошников несколько секунд ждал, пока Перов в уме посчитает расстояние и выдаст направление. Ошибиться Перов не мог, в этой местности ориентирами служили редкие деревья, все примерно одной высоты – восемь метров. Три дня назад их специально промерили ради исключения ошибок. Деревья чахленькие, вырасти до нормальной пятнадцатиметровой высоты они не могли из-за заражённой почвы. Хотя юго-восточнее отсюда по той же причине деревья вырастали до тридцати метров и даже попадались и повыше.

– Ориентир "восемь", – дал направление фельдфебель, – вправо "тридцать два", дальше "шестьдесят".

Полковник приник к стереотрубе и тут же чертыхнулся. Увлёкшись, он забыл, что кратность и риски делений панорамы отличались от восьмикратного бинокля Перова.

– А-ну, дай-ка свою "гляделку"…

По сравнению с панорамой, смотреть в бинокль сквозь забрало было гораздо неудобнее. Морошников отыскал восьмой ориентир – раскоряченное дерево и забрал вправо. Расчёт станкового пулемёта он заметил сразу же, там где и указал фельдфебель – примерно в семистах сорока метрах от КНП. Расчёт нёс станкач раздельно: один номер тащил пулемёт, другой станок, третий коробки с лентами. Пулемёт Морошников опознал без труда: М49 – надёжная трёхлинейная машинка, которую островитяне небольшими партиями продают и Велгону, и Новороссии. М49 хоть и покупают, но серьёзной роли они не играют, собственное производство даёт продукции на три порядка выше.

– Сообщи о станкаче Скрябину, – распорядился Морошников, отдавая бинокль, а сам вновь приник к панораме.

Фельдфебель в это время начал передавать координаты радисту.

– Я вот что думаю, командир, – где-то через минуту сказал Перов, – интересно, что у них за костюмы? По виду, такая защита долго не протянет.

– А им, может, и не надо долго. Высадились, очистили территорию и вызвали своих спецов…

Фельдфебель не ответил, свои мысли о самоуверенности островитян он оставил при себе.

Капитан Пирнс немного нервничал. Ему не давала покоя мысль, что инициативой владеет противник, да к тому же противник этот до сих пор остаётся неизвестен. После злополучных мин на берегу, рота больше не встречала препятствий и пока что без задержек идёт к указанным координатам; до отметки на карте рукой подать, а враг пока себя не обнаружил. За последний час над раскопками по очереди барражировали два гидроплана, но видимо, ничего кроме брошенной техники лётчики не заметили. Да и брошена ли она – это ещё вопрос. Бомбить технику им запретили, командир эскадры хотел захватить её, чтобы выяснить принадлежность "гробокопателей".

Раскопки теперь уже видны невооружённым глазом, земляные валы и груды извлечённого из-под земли "строительного мусора" служили прекрасным ориентиром. Видимо, здесь когда-то был город и сам факт того, что его обнаружила и раскопала не экспедиция Островного Союза, ложился пятном на репутацию флота. А значит, пятно надо смыть! И поскорее смыть, чтобы затем сообщить в столицу об обнаруженных развалинах.

Тягостные мысли Пирнса разорвал стрёкот пулемёта.

Внезапная очередь скосила сразу треть передовой цепи. Взвод залёг, за ним залегла вся рота. Началась бестолковая пальба, морпехи стреляли куда-то вперёд, где, как им казалось, должен находиться враг. В ответ летели винтовочные пули, нескольких солдат они таки настигли, но большинство догадалось откатиться в сторону. Спасению благоприятствовала трава, доходившая местами до пояса.

Пулемёт на время замолчал, но теперь начали бить короткими очередями взводные ручники. Капитан понимал, что пулемётчики лупят наугад, но их огонь поспособствовал поднятию боевого духа роты. А когда над головой просвистели первые мины и разорвались где-то далеко впереди, морпехи и вовсе повеселели.

Миномётчики стреляли вслепую, но солдат это приободрило, ведь мины не рассуждают куда им упасть и счастливых случаев в жизни тоже хватает. Того и гляди одна-другая мина кого-нибудь да накроет. Да и нервишки "гробокопателям" потрепает.

Пирнс просто не мог не использовать момент. Он поднялся в атаку, держа наготове ракетницу. Глядя на него, рявкая команды поднялись сержанты и капралы. Поднялась вся рота. Каждый взвод рванулся вперёд перебежками. А Пирнс после трёх рывков залёг и попытался охватить тактическую обстановку целиком, осматриваясь по всем направлениям. Одному из миномётчиков, беспечно рассматривавшему в бинокль поле боя, меткая пуля попала в голову и отбросила в траву. Снайпер? Или шальная? Чуть погодя капитан заметил, как нырнули в кустарник флотские – лейтенант-корректировщик и три матроса с рацией и дальномерами. Похоже, в игру скоро вступит "Бомбардир" и тогда можно считать, что дело сделано.

Пирнс перенёс внимание на фронт атаки и наметил большой валун, вершину которого едва скрывала трава. Пригнувшись, он бросился к валуну и залёг. Осмотрелся. И понял, что задор роты иссяк. Морпехи теперь всё реже рисковали делать перебежки, предпочитая передвигаться ползком.

Справа ушла вверх жёлтая ракета. Четвёртый взвод разом вскочил и бегом сократил дистанцию метров на пятьдесят, потеряв двоих. Ракету выстрелил сержант Кантберс, этот способ отдачи приказов и сигналов практиковался морской пехотой исключительно в Пустошах. Когда на тебе гермошлем и всюду стреляют, орать можно хоть глотку порви, но услышат только те, кто в пределах десяти-пятнадцати метров. Пирнс, как и взводники, располагал собственной ракетницей с запасом зарядов в подсумке. Однако синие ракеты, положенные ему как командиру роты на случай его смерти или ранения, имелись и у терц-лейтенанта Кариала, и у ворента Рингеса.

Безрезультатная перестрелка продолжалась около десяти минут. Безрезультатная для морпехов. Огонь "гробокопателей" нельзя было назвать плотным, но он вёлся более метко. Меткости врага способствовали занятые им небольшие возвышенности и заранее пристрелянная местность. Не давал покоя пулемёт, вражеский расчёт часто менял позиции и все попытки накрыть его минами пока что не увенчались успехом. Пирнс уже начинал проклинать миномётчиков, ведь огонь этого проклятого пулемёта подавил ручники во втором и пятом взводах. А во втором даже дважды, когда кто-то из солдат решил заменить убитого взводного пулемётчика. В первом взводе ручник тоже молчал, его выключили из боя в самом начале и все попытки добраться до него пресекались чуть ли ни кинжальным огнём из винтовок.

Пирнс начинал закипать от бессилия. Роту прижали к земле, почему-то молчат станковые М49, да ещё голосом команды не подать. В Пустошах это всегдашняя проблема, нельзя даже рассчитывать, что приказ по цепочке разойдётся по всей роте. От досады капитан долбанул по валуну ракетницей. Толку от этих ракет! Ими можно передать только общие сигналы. В эти секунды самыми приличными словами, что он со злостью выплёвывал, были: "проклятые Пустоши" и "вонючие могильщики".

Наконец "проснулись" ротные станкачи, принявшись поливать длинными очередями возвышенности. Благодаря им огонь противника снизил плотность. Пирнс не мешкал. Он выстрелил в зенит давно заряженную синюю ракету и тут же зарядил красную, обозначавшую сигнал общей атаки. Отправив её следом за синей, он откатился подальше от валуна. По камню и по сторонам от него ударили несколько пуль.

Капитан вскочил и, низко пригнувшись, бросился вперёд. Кроме первого взвода, рота поднялась практически одновременно. Бежал Пирнс зигзагами, часто залегал и вновь бросал себя в атаку. Солдаты действовали вторя ему, залегая и перекатываясь, и для острастки стреляя на бегу. Смерть выхватывала лишь отдельных морпехов, станкачи не давали "гробокопателям" усилить огонь. Вносили свою лепту и миномётчики.

Рота почти добралась до залёгшего первого взвода, в котором к этому времени боеспособной осталась лишь треть. Предстоял последний рывок – и морпехи ворвутся на позиции, сминая врага. Унимая дыхалку, Пирнс лихорадочно заряжал синюю ракету. Но так и не выстрелил.

Неожиданно где-то справа загрохотал пулемёт. Звук был настолько громким и мощным, что казалось огневая точка где-то поблизости. Но этого просто быть не могло! Практически сразу замолк один из ротных станкачей. Будь сейчас рядом с Пирнсом ворент Рингес, он доложил бы, что в бой включился велгонский крупнокалиберный 2LMT, его работу ворент определил по звуку. А ещё он мог бы рассказать, что этот крупняк велгонцы называют "Серьёзным Франсом", а русские "Жнецом". И что убойности его 12,7-мм пуль хватит на пару километров, а в некоторых модификациях 2LMT выпускаются с трёхкратной оптикой вместо коллиматора. Но всего это ворент рассказать сейчас не мог, он залёг с третьим взводом, взяв командование им на себя после ранения штаб-сержанта Фэйна. И когда пятилинейные пули "Жнеца" сотворили месиво из расчёта второго станкача, Рингес понял, что роте скоро конец. Тогда он сделал то, что делал когда-то в боевой молодости – поднял взвод в отчаянную атаку.

Глядя на соседей, поднялись остальные взвода. До позиций оставался один стометровый бросок. Очередь "Жнеца" по бегущей массе уже не могла ничего сделать, морпехи ворвались на позиции и… никого не встретили. Почти никого.

Рингес вытер штык о труп пулемётчика. Второй лежал застреленный рядом. Повезло, что оба были ранены и успели бросить всего одну гранату. Впрочем, второй они, видимо, хотели подорвать себя. Ворент присел, рассматривая их облачение. Он уже понял, что это не криминальные кладоискатели. Перед ним лежали два поверженных воина. Бандиты не стали бы жертвовать собою ради спасения подельников. Прикрывать отход товарищей, заведомо обрекая себя на смерть, может только воин. Да и воевали они умело.

Это не победа, понял Рингес, это лишь промежуточный успех.

Противник оказался искусным. Отдал передовую линию позиций и отошёл ко второй. А сколько их ещё? Одна, две, три? Если и второй штурм будет таким же, то рота просто не сможет взять третью линию – людей не хватит.

Ползком, чтобы уберечься от пули, в окоп вернулся рядовой Ховс, которого Рингес посылал разыскать ротного. До второй линии отсюда метров четыреста и сейчас велась вялая перестрелка.

– Ротный погиб, – доложил Ховс.

– Как? Кто это видел?

– Парни из второго взвода видели. В последнем броске тяжёлая пуля попала ему в руку и за малым не оторвала её. Кажется, он умер сразу. От болевого шока.

– Кажется, кажется… – раздражённо передразнил Рингес. – Где Кариал?

– Лейтенант сейчас сам подойдёт. Он там с флотскими…

– Так значит, эти мудаки живы?! – мгновенно вскипел ворент. – Где ж тогда обещанная артподдержка? Суки! Ну и суки…

Вскоре появился Кариал. Рингес жестом отослал подальше всех находившихся поблизости солдат. Терц-лейтенант с разговором не спешил, сперва он осмотрел всё ещё натянутую над окопом масксеть и, наконец, что-то неразборчиво пробурчав, плюхнулся рядом с Рингесом.

– Капитан Пирнс убит. Я принял роту, – сказал он и вдруг поспешно спросил: – Рингес, у тебя есть мысли, с кем мы тут сцепились?

Ворент пожал плечами и хотел уже ограничится уставным "никак нет", но вовремя остановился.

– С кем именно – сказать затрудняюсь, господин лейтенант. Могу только с уверенностью отсечь бандитов. Уверен, что это не ютонцы, и не кантонцы. И конечно, не бразильцы.

– Может Великий герцог соблазнился руинами?

– Может и так, но доказательств нет. Я осмотрел убитых. Их всего двое. Нет документов и нет личных вещей, по которым можно установить их принадлежность.

– Знаешь, Рингес, на всех позициях, кроме этой, не найдено тел. Есть следы крови, но это – всё. Выходит, они своих раненых и убитых с собой забрали. Понимаешь, что это значит?

– Понимаю, господин лейтенант. У них было время на отход и они не стремились любой ценой удержать первую линию. Я думаю, они пытаются выиграть время.

– Для чего?

– Возможно, где-то далеко отсюда идёт эвакуация…

– Но авиаразведка ничего не заметила!

Ворент сдержался, чтоб не озвучить что он думает о "слепых, мать их так и разтак, летунах". Вместо этого он терпеливо сказал:

– Авиаразведка не заметила и этих позиций.

– Может это велгонцы? – вернулся Кариал к вопросу идентификации. – Второй взвод нашёл брошенный "Вурд". К сожалению, его нельзя приспособить, у него покорёжена ствольная коробка.

– Не думаю, что это велгонцы, господин лейтенант. На Восточном континенте достать "Вурд" – не проблема. Эти трёхлинейные машинки довольно распространены. Вон там, – ворент обернулся и показал рукой, – валяется "Серьёзный Франс" с креплением под оптику. Из него подавили наши М49. Рядом лежит куча ленточных отдельно-россыпных звеньев. Достреляна вся лента. А это сто патронов. Но запасных коробок с лентами нет. Значит, остальной боекомплект и прицел унесли при отходе.

– Трофеи? Тогда кто? Русские?

– Это тоже вопрос, господин лейтенант. Пока не возьмём "языка", наверняка не узнаем.

Кариал задумался. Пользуясь паузой, Рингес спросил:

– Мне доложили, что флотские подтянулись… Почему артподдержки не было?

– Флотские угадили на мины. Одного из матросов убило, взрывом контузило офицера-корректировщика. Он совсем недавно достаточно оклемался… Миномётчики тоже напоролись, один из расчётов подыскал очень удобную позицию, а там мины…

– Значит, на "Бомбардира" всё ещё можно рассчитывать? Хорошо. Это очень хорошо. Иначе после штурма второй линии рота попросту прекратит своё существование.

– "Бомбардир" скоро заговорит, – уверенно заявил Кариал. – Лейтенант Дрейн горит желанием посчитаться с нашим таинственным врагом.

Когда первые взрывы сотрясли землю, Морошников подумал, что в помощь островным морпехам высадилась батарея тяжёлых гаубиц, причём калибра не менее десяти дюймов. Но откуда здесь было взяться гаубицам? Не в море же их таскать, держа в трюмах на всякий случай!

Дребезжащий вой снарядов нещадно резал нервы, взрывы высоко вверх выбрасывали тонны земли, а воронки после них оставались просто чудовищные.

– Канонерка, чтоб её! – процедил полковник.

Из-за грохота его никто не услышал. Все, кто находился на запасном КНП, продолжали выполнять свои обязанности, словно и нет никакого артобстрела. Только фельдфебель Перов в обалдении то и дело встряхивал головой, наблюдая взрывы в бинокль или собственными глазами.

– Ого! – вырвалось у него. – Стодвадцатки лупят! Не меньше!

Морошников был с ним согласен. Морские орудия обладают гораздо большей мощью, чем полевые. Могущество их выстрелов было несравнимо с однокалиберными образцами армейской артиллерии.

– Ну точно стодвадцатка, – заявил фельдфебель. – Или пятидюймовка. Я как-то на Невигере под огонь мониторов попал. Нам тогда повезло, что мониторы штурмовики отогнали. Иначе мы в тот день так и не сбросили бы велгонцев с плацдарма.

– Жаль, штурмовиков у меня нет под рукою, – пошутил Морошников.

Пошутил, а самому на душе было жутковато. На фронте он провёл около года, застав войну с самого начала. Потом его перевели в Главразведупр и с тех пор ни под бомбёжку, ни под артобстрел ему попадать не приходилось, хотя в войсковых операциях участвовал часто.

Фельдфебель шутку оценил.

– Островитяне – не велгонцы, – сказал он. – Будь тут велгонцы, я бы хрен отсюда ушёл, пока хоть одна паскуда живой ходит…

Его оборвал близкий разрыв. Снаряд грохнул где-то рядом с КНП. Сквозь брёвна наката просыпалась земля и казалось, брёвна только чудом не погребли всех здесь находившихся. Но никакого чуда не было, снаряд упал всего лишь в тридцати метрах, а попади он метров на двадцать ближе, из КНП без помощи извне было б не выбраться. Что уж говорить о прямом попадании!

Морошников приник к нарамнику панорамы и быстро осмотрелся на триста шестьдесят. Часть взрывов вздымалась в районе раскопок, видимо, островитяне считали, что там кто-то есть. Остальные снаряды метили поразить возвышенности. Что ж, это предсказуемо. Значит недаром он приказал до начала атаки занять запасные позиции на обратных скатах. Больше всего "гостинцев" канонерка ложила по невысокой балке, которая так удобно словно бы перегораживала путь к раскопкам на правом фланге. И внимание к балке тоже предсказуемо, полковник заранее распорядился покинуть её.

Он глянул на часы, вытащив их из планшетки – ширины ремешка не хватало, чтобы одеть их поверх рукава ЗК. "Время! Время!" – сверлила его мысль. Полковник бросил взгляд на связиста, всем нутром желая, чтобы поскорей поступил заветный доклад об окончании минирования. Пути отхода к убежищу, как и этапы отхода со схемой огневого прикрытия были давно доведены до бойцов и оставалось дождаться лишь сигнала от сапёров. Опыта солдатам и унтерам не занимать, всё будет сделано точно и в срок, как и до этого, когда отходили с первой линии. Три убитых и пятеро раненых – потери небольшие по сравнению с потерями островитян. Жаль, нельзя будет вынести тела рядовых Ахнина и Киреева. Будучи ранеными, они вызвались прикрывать отход, до последней возможности отвлекая на себя внимание.

Три убитых… Морошников ждал доклада сапёров и надеялся, что безвозвратные потери отряда ограничатся только тремя погибшими.

…Залёгшая рота оживилась. Проклятый пулемёт наконец смолк. Терц-лейтенанту Кариалу показалось, что где-то далеко впереди заворчал двигатель мотоцикла. Кариал решил, что ему померещилось.

Штурм второй линии сильно затянулся. Солдаты часто вжимались в землю при первых же выстрелах и даже миномётчики не могли вселить в их сердца уверенность. В такие минуты выручал секунд-лейтенант Дрейн, передавая координаты огневых точек и даже отдельных позиций, откуда велась ружейная пальба. Три-четыре снаряда канонерской лодки – и рота вновь шла вперёд. До первого выстрела… В эти мгновения Кариала охватывало отчаяние, но он старательно его давил.

Казалось бы, после огня морских орудий там впереди не должно оставаться ничего живого. Но противник словно издевался, раз за разом возобновляя стрельбу из винтовок и пулемётов. Терц-лейтенант даже начал думать, что снаряды "Бомбардира" лупят в пустоту, что враг настолько изощрён, что заготовил помногу запасных позиций и часто меняет их. Видимо, те же мысли начали посещать и секунд-лейтенанта Дрейна. Флотский артиллерист связался с командиром канонерки и попросил вызвать авиаразведку. Но гидроплан до сих пор так и не прилетел.

И вот, наконец, пулемёт замолчал. Солдаты ждали артогня и готовились под его прикрытием к следующему броску – последнему. Над головой просвистели мины и упали где-то за холмом. Вскоре задребезжали на излёте 127-мм снаряды и точно накрыли то место, откуда вёлся пулемётный огонь. Ещё четыре снаряда вспахали землю вдоль оборонительных позиций в центре и три на левом фланге.

Рота вскочила и понеслась в едином порыве.

Когда Кариал, готовый в любой момент разрядить во врага свой 9-мм PF-66, взобрался на холм, тот оказался пуст. Огромные воронки, в которых можно укрыть даже танк, стрелянные гильзы, ящики и полузасыпанные окопы с сорванными взрывной волной масксетями. И ни защитников, ни трупов.

Морпехи настороженно бродили по позициям, всё чаще пригибаясь или ползком, наученные горьким опытом сегодняшнего дня. Изучению подвергался каждый квадратный метр, солдаты тщательно искали мины и фугасы. Вскоре подошли сапёры и дело пошло быстрей.

– Господин лейтенант! – обратился рядовой Клиффорд из второго взвода.

– Опять сюрпризы нашли? – спросил Кариал.

– Никак нет. Флотские передали, что вас "Бомбардир" на связь вызывает.

Кариал удивился и поспешил к корректировщикам.

– Капитан Рийн хочет с вами поговорить, – сообщил Дрейн.

Но разговор так и не состоялся. На раскопках прогрохотала серия взрывов. Да такой мощи, что и калибр канонерской лодки не смог бы сотворить подобного. По крайней мере, так показалось Кариалу, когда он наблюдал расползающуюся стену дыма и пыли. Что там могло взорваться он не знал, но впечатление картина производила даже покрепче чем недавние взрывы 127-мм снарядов.

Терц-лейтенант долго пытался рассмотреть в бинокль хоть что-то. Дым довольно скоро поднялся ввысь, но плотное облако пыли надёжно скрыло раскопки.

– Похоже, арсенал рванул, – предположил Дрейн, подойдя к Кариалу после радиоразговора с командиром "Бомбардира".

– Арсенал?

– А почему бы и нет? Мины, горнопромышленная взрывчатка… да мало ли! Вы же видели терриконы и валы из земли и "мусора". Думаете, одними экскаваторами столько нароешь?

– Интересная мысль… – вслух подумал Кариал. – После такого фейерверка наших таинственных "гробокопателей" можно вычеркнуть из мира живых.

– Естественно.

– Но отчего, по-вашему, взрыв случился?

Дрейн как-то странно дёрнул плечом, видать, хотел пожать ими.

– Возможно, наш снаряд сдетонировал. "Бомбардир" ведь и раскопки обстреливал. Там в поле, – Дрейн показал рукой через плечо, – лежит в земле один неразорвавшийся.

– Может вы правы… – ответил Кариал.

– У вас есть другое объяснение?

– Допустим, есть… Допустим, они сами себя замуровали.

– Да? – изумился Дрейн. – Но зачем? Сколько они там просидеть смогут, даже если убежище нашли "чистое"?

– Не знаю. Но приглядывать за этим местом стоит.

– Согласен, что стоит. Недели две-три, может месяц понаблюдаем. Но мне ваша версия кажется абсурдной.

– А мне ваша кажется натянутой.

Дрейн махнул рукой и примирительно сказал:

– Пускай командование решает, какая версия правильная.

Несколько дней спустя, когда роту Кариала сменит другая рота и на раскопках будут изучать следы флотские минёры, Кариала наградят и посоветуют поскорей забыть о своей версии. Капитан-командора Траикса больше устраивало предположение секунд-лейтенанта Дрейна. С мнением Траикса согласился и командующий 2-м Оперативным соединением рир-адмирал Вильсан. В столицу – в Адмиралтейство ушло донесение об успешном уничтожении крупного воинского подразделения не установленного государства. Цифры назывались значительные: рота погибшего капитана Пирнса в бою уничтожила не менее ста солдат противника; метким огнём "Бомбардира" уничтожено около ста сорока единиц живой силы и десятки огневых точек; остатки военной экспедиции погибли от взрыва собственного арсенала при детонации 127-мм снаряда, взрыватель которого, по всей видимости, оказался с дефектом и сработал значительно позже. Донесение рир-адмирала Вильсана в Адмиралтействе произвело нужное впечатление. В течение месяца на всех участников операции сыпался дождь наград и досрочных повышений в званиях.

Терц-лейтенанту Кариалу Траикс посредством Вильсана выхлопотал внеочередное звание прим-лейтенанта. А задумчивому командиру "Бомбардира" дали корвет-капитана, медаль и отправили на учёбу в военно-морскую академию.

Недовольных не осталось.

– Убитых пять, – сорванных голосом просипел Морошников, отхлёбывая кофе.

Он и Оракул сидели за столом "штаба" – комнатки в одном из секторов портала.

– Ещё двое скоро умрут, – добавил полковник. – У них тяжелейшая контузия. У двух легкораненых поражённые радиацией конечности. К счастью, несильно. Их уже прокололи, через неделю пойдут на поправку.

– Вы сказали, пять убитых… Но принесли только одно тело.

– Рядовые Киреев и Ахнин погибли, прикрывая отход с первой линии. Ефрейтора Пятакова и рядового Кальчука накрыло прямым попаданием.

Оракул немного помолчал и вдруг неожиданно для Морошникова сказал:

– Благодарю, Игорь Владимирович. Вы сделали невозможное.

Полковник не ожидал тёплых слов и вместо ответа глотнул кофе. Почему-то теперь ему стало безразлично, что кофе не натуральный, а всего лишь эрзац.

– Но мы точно сможем раскопаться? – спросил Оракул.

– Точно. Я проверял. Рвануло точно по задуманному.

– Хорошо… У нас есть в запасе месяц, чтобы или заставить работать портал или раскопаться и установить связь с "Реликтом".

– Раскопаться можно и раньше. Главное, потом на глаза островитянам не попадать.

– Думаете, они долго будут тут караулить?

– Не знаю. Но я бы на их месте какое-то время вёл наблюдение.

– Ладно, – Оракул поднялся, собираясь уходить. – Как говорили древние, будет день – будет пища. Пора и за насущные дела приниматься.

Когда он ушёл, Морошников допил кофе и завалился спать на "топчан" – три составленных вместе древних стула с отломанными спинками и постеленным на них бушлатом. Чем не топчан? Полковник скрестил руки на груди и закрыл глаза. Он всегда спал после ратных трудов, если выпадала возможность.

Глава 6

Объект Л14/6, бункер?4, кабинет начальника Главного разведуправления.

Генерал Хромов снял наушники и устало потёр глаза. Голографический экран, который всё это время был развёрнут напротив него, свернулся в крохотный белый сгусток и, прощально мигнув, растворился.

– Это совершенно не похоже на велгонский диалект, – высказался он после продолжительной паузы. – Впечатление остаётся довольно-таки странное… те разговоры, что я отметил, ведутся на незнакомом языке, но в тоже время понимаешь, о чём говорят. Как вы это делаете, Пётр Викторович?

То, что начальник Главразведупра начал с языка, Краснова слегка удивило. А казалось бы, после просмотра снятых ментограмм с добытых в Новосерповке голов, последуют более первоочередные вопросы.

– Пришлось повозиться, – скромно ответил Краснов, – поработать с образным восприятием и соотнести полученное с точным языковедческим переводом. Это один из самых распространённых рунховских диалектов. Я и мои ребята им владеем на довольно приличном уровне.

– Вот значит как… – Хромов задумчиво потеребил пальцами наушники. – Мне представлялось, что у рунхов один единственный язык. До сего дня я над этим вопросом как-то и не задумывался.

– По большому счёту вы правы, Виктор Сергеевич. Но в данном случае мы имеем вариант, адаптированный под человеческую гортань. Как следствие, произошло некоторое искажение эталона. И предвидя ваш вопрос, скажу: по нашей методике освоение этого диалекта занимает около двух недель.

Хромов удовлетворённо кивнул.

– Нам, Пётр Викторович, надо накрыть этот рассадник.

Уточнения Краснову были не нужны. После снятия ментограмм удалось установить координаты одного из лагерей по подготовке диверсантов-"стирателей". Лагерь этот размещался всего-навсего в трёхстах километрах от фронта. Также удалось установить, что построили его полгода назад. Столь долгое сокрытие велгонцами факта наличия в оперативном тылу подобного рода объекта, вызывало нешуточное беспокойство. Чтобы создать лагерь противнику пришлось развернуть масштабное строительство, при этом рунхи смогли обеспечить такие меры маскировки, что ни авиаразведка, ни даже "Реликт" ничего не засекли. В принципе, теперь когда о лагере стало известно, можно было бы попытаться его разбомбить, но что из этого выйдет – совершенно не ясно. Лагерь наверняка плотно прикрыт зенитками, да и истребители ПВО рассредоточены неподалёку. Впрочем, истребители прикрывают рокады, железные дороги и тыловые объекты 3-й велгонской группы армий, но что мешает поднять их для защиты лагеря? Кроме того, из ментограмм удалось выяснить, что часть лагерной инфраструктуры размещена под землёй и чтобы всё это уничтожить понадобится массированная бомбардировка в несколько волн с применением бетонобойных бомб калибра 750-1000 кг. ВВС на это не пойдёт, у авиаторов и своих задач хватает, их и так постоянно армейцы дёргают, требуя что-нибудь размолотить в велгонских тылах.

– Нам остаётся ждать начала общего наступления на севере, – ответил Краснов.

Хромов кивком высказал своё согласие. На днях ожидалось общее наступление на Пеловском и Вежецком фронтах. И для развития дальнейших планов Краснова, это наступление должно быть успешным. Только после прорыва фронта можно рассчитывать, что атака лагеря хоть что-то даст. А ведь требовалось не "хоть что-то", требовалось накрыть лагерь гарантировано. И для этого понадобятся две-три группы "охотников", которых желательно обеспечить артиллерийской или авиационной поддержкой.

– Я разделяю ваше мнение, – сказал Хромов. – Без успешного наступления мы только зря потеряем людей. А у нас и так каждый человек на счету. Что ж, Пётр Викторович, наступление скоро начнётся. На всех фронтах. Флот тоже подключается, после анкирского прорыва моряки жаждут активных действий. Но для нас сейчас важно, чтобы успеха достигли удары на Вежецком фронте. Удары там запланированы отвлекающие, с целью сковать на себя резервы 11-й велгонской армии и по возможности вбить клин между ней и 13-й армией. Однако если на Пеловском и на других фронтах удадутся прорывы, можно рассчитывать, что начнут отход 11-я и 13-я армии, опасаясь подставить под удары фланги. После этого нам останется только выбрать момент для налёта на лагерь, пока его не эвакуировали.

Говоря всё это Хромов излучал уверенность. Ведь наконец-то удалось выявить велгонского агента, орудующего в Генштабе. Два дня назад как раз пришло подтверждение, что сложная и поэтапная комбинация по дезинформированию вражеской разведки принесла свои плоды. Первые подозрения о наличии в Генштабе предателя родились около трёх месяцев назад и все предпринимаемые шаги до недавнего времени ничего не давали. Агент вёл себя тихо и предпочитал не рисковать, но ценная информация время от времени каким-то образом продолжала утекать, что раз за разом приводило к срывам планов по прорыву фронта. Для прощупывания привлекались даже "охотники", но и они оказались бессильны. Выходило, что подсыл не является "стирателем". И когда этот факт был установлен, под кураторством Хромова началась операция по дозированию и расчленению дезинформации по нескольким предполагаемым каналам утечки. И как результат, вскоре на западном участке Аю-Северского фронта последовало частное велгонское наступление. К вражескому наступлению фронтовое командование подготовилось заранее: в некоторых соединениях 2-й русской армии была создана видимость паники, пришлось даже пожертвовать и бросить старую технику и выведенную из строя, хотя и подлежащую ремонту. А в одном из лесных массивов по запланировано "утечным" координатам были сконцентрированы танки и САУ – все неисправные либо трофейные, к которым не нашлось запасных частей и боекомплекта. И по этому лесу отбомбилась велгонская авиация. Район заранее плотно прикрыли зенитками и истребителями, вражеские бомбардировщики несли серьёзные потери, что лишь укрепило противника в убеждённости наличия ценной добычи. Хотя, по сути, получилась ловушка для бомбовозов. Велгонцы даже истребители стали с других фронтов перегонять, чтобы хоть как-то снизить потери в бомбардировочных эскадрах. А когда запланированное отступление русских дивизий завершилось, велгонцы стянули на этот участок дальнобойную артиллерию и перепахали снарядами весь подставной район. После чего противнику удалось прорваться в лес, где пехота обнаружила множество искорёженной техники. Прорыв был вскоре ликвидирован, а Хромов поздравлял подчинённых с успехом. Внедренца в Генштабе вычислили, оставалось только выявить способ связи и самих связников. Или связника. И вот на этом этапе операция начала забуксовывать.

Предварительно Хромов не считал нужным посвящать Краснова в тонкости проводимой операции, как и в сам факт её. У Краснова и так дел по горло и подключать его к ещё одному он находил тогда нецелесообразным. Теперь же Хромов всё больше склонялся к мысли, что привлечение "охотников" будет не только не лишним, но и необходимым. Вопреки неподтверждённой ранее и отброшенной версии о причастности "стирателей", в ходе разработки внедренца проявились некоторые признаки их наличия. Пока что это оставалось на уровне подозрений, но в подобного уровня играх и подозрений вполне достаточно. Однако сейчас Хромов затрагивать этот вопрос не спешил, решив ещё раз всё взвесить, чтобы затем позже обсудить детали. В данный момент начальник Главразведупра желал сосредоточить усилия Краснова на уничтожении лагеря.

Генерал-майор в это время задумчиво рассматривал лежащую на столе склейку карт Вежецкого фронта и машинально приглаживал пятернёй ёжик волос на макушке.

– Резерв времени, – сказал он, – судя по всему, у нас будет строиться из расчёта успеха наступления и темпа продвижения ударных группировок. При недостаточном темпе мы рискуем получить цейтнот.

– Вполне может и так обернуться, – согласился Хромов.

– Значит, надо действовать на шаг-два впереди армейцев.

– Предлагаете десант, Пётр Викторович?

– Совершенно верно. Воздушный десант нам дал бы огромный выигрыш во времени, но…

– Он хорош при нашем господстве в воздухе, – закончил его мысль Хромов. – На что мы рассчитывать никак не можем.

Краснов удручённо кивнул. Для него не являлось секретом, что велгонская промышленность производит боевых летательных аппаратов почти в полтора раза больше, чем авиаиндустрия Новороссии. Он также знал и то, что велгонцы могли бы производить ещё больше, хотя в общем-то они и так строили самолёты и вертолёты с запасом, но ВВС противника имело проблему воспроизводства молодых пилотов. Большие потери на фронтах не давали Велгону ощутимо нарастить количество воздушных эскадр. Даже открытие новых лётных школ не позволяло в должной мере восполнять убыль лётчиков.

– Остаётся речной десант, – Краснов идеально ровно прочертил красным карандашом линию на карте вдоль реки Омь и на конце закончил её стрелочкой. Затем обвёл ровным кружком район десантирования.

От отмеченного места до лагеря было километров восемьдесят на восток. Сама же река Омь, хоть и небольшая, но судоходная, проистекала с юга и несла свои воды на северо-восток, пересекая государственную границу с Аргивеей и уже на территории Велгона распадаясь на дельту многочисленных водных ветвей. Некоторые из её мелких "отростков" впадали в Ош – приток крупнейшей реки Ондра, хорошо видимой даже с орбиты. А исток Оми был соединён сетью каналов с озером Невигер и ближними реками.

– Восемьдесят километров, если по прямой, – заметил Хромов и ткнул пальцем в карту. – Вот эти грунтовки могут стать рокадами и тогда придётся искать, где их обогнуть.

– Я думаю, отряд можно обеспечить трофейными мотоциклами. На речниках их перевезти проблемы не составит.

– Это мы обеспечим, – оценил идею Хромов. – Но для начала надо утрясти вопрос с Главморштабом. Этим я займусь лично.

Иного Краснов и не ждал. Моряки – народ своеобразный, им присуща кастовая гордость, поэтому заявись к ним генерал-майор Главразведупра по вопросу, напрямую затрагивающему их интересы, он вполне мог нарваться на несговорчивость и отнекивания с отсыланием на более важные, в их понимании, задачи. Другое дело сам начальник ГРУ, от него просто так не отмахнёшься. К тому же от ВМС не требуется передачи в оперативное подчинение Хромова крейсеров и линкоров – тут адмиралы уж точно упёрлись бы всеми рогами. Начальник ГРУ намеревался временно переподчинить себе часть речных кораблей Невигерской озёрной флотилии, которая уже несколько месяцев находится в стадии сокращения из-за разгрома Хаконы и далеко ушедшего фронта. Некогда мощную флотилию теперь потихоньку раздёргивают на вновь создаваемые речные и, в сущности, предложение Хромова лишь предвосхитит дальнейшие планы Главморштаба.

– Ну, что же, Пётр Викторович, – произнёс Хромов, – поскольку идея – ваша и её осуществление будет лежать целиком на вас… Каков предварительный состав речного отряда вы бы хотели видеть в операции?

– Два-три монитора, – с ходу ответил Краснов. – Из них желательно хотя бы один тяжёлый с калибром не менее шести дюймов. Неплохо было бы, чтоб выделили один из мониторов с установкой РСЗО, пусть даже всего с одной "Вьюгой". Далее, понадобится парочка тральщиков – на всякий случай. А также две десантные плоскодонки и два-три сторожевика ПВО.

– Серьёзный отряд получится. Всё это добро так быстро по железной дороге не перевезёшь.

– Тут, Виктор Сергеевич, главное – всё это дело побыстрее завертеть. А вопрос приоритетности эшелонов можно утрясти в процессе.

– Хм, согласен, – Хромов встретил взгляд Краснова. – Вы про морских стрелков забыли. Думаю, они пригодятся для обеспечения высадки.

– Плюс к этому нам всё же понадобится воздушное прикрытие. Не знаю как к этому отнесутся в штабе второй воздушной армии, но одна истребительная эскадрилья должна быть нацелена исключительно на прикрытие речного отряда.

– Да как отнесутся… поворчат, поматерят втихомолку. И всё. Я им намекну, что рассматриваю вопрос привлечения к операции целого полка.

– Возможно, что и полк подключать придётся, если велгонцы решат во что бы то ни стало разбомбить отряд.

– Если дойдёт до этого, то и моряки на летунов насядут, – Хромов улыбнулся и, подводя черту, сказал: – План операции жду от вас завтра к двадцати нолю. Обсудим и согласуем детали. А я, Пётр Викторович, для консультации завтра с утра отправлю к вам пару специалистов из наших флотских.

Вежецкий фронт, 22 октября 153 г. э.с.

Дорогу запрудили бесконечные вереницы пехоты. Длинные батальонные колонны направлялись на север. Иногда по центру дороги проносились грузовики и штабные легковушки, плотная солдатская масса их движению не мешала, подразделения шли ближе к обочинам, оставляя свободной середину проезжей части. В небе то и дело проносились барражирующие звенья истребителей, готовых прикрыть пехоту при появлении велгонской авиации. Этой же цели служили и оборудованные через каждые полкилометра позиции спаренных зенитных пулемётов и 20-мм скорострельных пушек. Видя такое прикрытие, солдаты топали навеселе, но всё же в большинстве своём с опаской поглядывали в хмурое осеннее небо. Фронт – близко, канонада тяжёлой артиллерии звучала беспрерывно, а раз слышны гаубицы, то и штурмовики или лёгкие бомбёры могут нагрянуть. На войне так бывало не раз: в обманчиво безопасном небе вдруг появлялись велгонские самолёты и начинали охоту на марширующие колонны. И тогда приходилось рассыпаться по полю, чтобы ощетиниться в небо стволами и попытаться плотным стрелковым огнём сорвать налету хоть одного крылатого врага.

Масканин дремал на борту "Тунны" – старенького шеститонного армейского грузовика, заслуженно считавшегося фронтовым трудягой. От ветра защищал брезентовый тент и если б не ящики, погуливающие от тряски и мешающие раздольно расположить ноги, поездку можно было бы назвать удобной. Снаружи довольно свежо – ночью землю сковали первые заморозки, а под самое утро поля покрыла пороша. На этой широте осень всегда была недолгой, уступающей права зиме в первых числах ноября. Не будь тента, пассажиры давно бы задубели от встречных потоков промозглого воздуха. А так – брезентовая защита и убаюкивающая тряска под мерное тарахтение двигателя способствовали сну, которому бойцы, естественно, не противились. На фронте возможность поспать – дело первостатейное, ведь никогда заранее не знаешь, когда ещё покемарить придётся. Правда, подрыхнуть повезло не всем, у заднего борта за окружающей обстановкой следил ефрейтор Оковитый, словно в подтверждение фамилии назначенный дежурить до конца поездки.

Боевая группа Масканина была сколочена три дня назад. Всего шесть человек. И все считались "охотниками". Именно что считались, полноценным "охотником" в подразделении был только его командир. Однако остальные вовсе не салаги, и повоевать успели и даже в качестве этих самых "охотников" побывать. Бойцов в группу подобрали что надо, но до уровня Масканина не дотягивал никто. Возможно, что пока никто. Все – выпускники "Зори-22", "23" и "25", сумевшие выжить в боестолкновениях со "стирателями" и значительно повысить личный уровень специфических навыков.

Тридцатишестилетний прапорщик Буткевич, ещё полгода назад бывший в числе лучших унтеров в своём полку, два последних года воевал фельдфебелем роты. Буткевич застал войну с самого начала, за четыре года получил два Егория и Крест Славы, а весной его приказом отправили на ускоренные офицерские курсы, с которых он вернулся в часть прапорщиком. Но в родном полку он пробыл недолго, в начале августа после страшного боя в болотах его взял на заметку новый особист и отправил донесение начальству, которое вскоре переадресовало его "конкурентам" – Главразведупру. В итоге Буткевич попал в учебный лагерь ГРУ, где его зачислили в "Зарю-25". Вахмистр Докучаев недавно справил тридцатилетие. На фронте он со второго года войны, призвался в 9-й драгунский полк, в котором служил срочную. Стремительно дорос до вахмистра, воюя в полковой разведке. Потом, как водится, его особые таланты были подмечены и Докучаева отрядили на учёбу в "Зарю-22". Остальные трое – молодёжь, девятнадцати-двадцатилетние парни, повоевавшие по шесть-семь месяцев рядовыми в разных стрелковых дивизиях. Все трое учились в "Заре-23", выпустились ефрейторами и с той поры имели на своём счету по три успешные операции по захвату "стирателей". В общем-то, везунчики. Из их выпуска – тридцати двух бойцов в живых на сегодняшний день оставалось девять.

Поворот на Сеченовку Масканин благополучно проспал и потому, когда машину сильно тряхнуло на рытвине, слегка удивился пустой дороге. Не прошло и двадцати минут как грузовик подъехал к селу – пункту назначения группы.

Что или кто расположился в Сеченовке Масканин не знал, но предполагал, что село занято какой-нибудь тыловой частью и выбрано как пункт сбора всех групп.

Водитель – хмурый пятидесятилетний дядька с обветренным лицом, по всем признакам служил в управлении не первый год, а может и не первую войну. Та лёгкость, с которой он двигался в его возрасте, вкупе с "интересным набором" – наградным "Сичкарём" и явно не серийным автоматом "Ворчун" с четырёхкратной оптикой, никак не позволяли отнести его в разряд простых шоферов. Мало того, Масканину перед поездкой запретили задавать ему вопросы. Не бытовые, естественно, но тем не менее запрет выглядел просто дико. Водитель подогнал машину к шлагбауму и вылез из кабины, протягивая унтеру полевой жандармерии документы. Бумаги унтер проверял не торопясь и наконец махнул солдату рукой, мол, полезай обратно, а сам обошёл тент и вежливой интонацией предложил пассажирам:

– Попрошу всех на выход. По одному. Проверка документов.

Первым выбрался ефрейтор Оковитый, оставив вещь-мешок в кузове. Жандарм дотошно проверил его документы и жестом показал отойти в сторону.

– К будке дежурного пройдите, ефрейтор, – добавил он через пару секунд.

Следующим подвергся проверке вахмистр Докучаев, затем ефрейторы Петриченко и Рябинкин. И все были отправлены к будке. Когда шла проверка Буткевича, Масканин успел заскучать. Раздражения или злости на жандарма за затянувшуюся проверку он не ощущал, унтер делал своё дело и в случае чего стал бы первой мишенью диверсантов.

– Теперь вы, господин штабс-капитан. Документы, будьте любезны.

Максим спрыгнул на землю, машинально осмотрев дежурного. Кобура расстёгнута, ноги расставлены так, словно он в любую секунду готовился рвануть в сторону. Полевая форма практически не отличалась от армейской, принадлежность к Войскам Охраны Тыла выдавали лишь эмблемы с гербом и нагрудный жетон над левым нагрудным карманом бушлата.

Протягивая удостоверение и предписание, Масканин боковым зрением заметил, что вокруг КПП наличествует пулемётное гнездо и как минимум три стрелковых окопчика. Кроме того, кусты, что росли метрах в десяти от обочины, идеально подходили для секрета. Можно даже не сомневаться – начнись пальба, из кустов стеганёт очередь или прилетит граната.

– Всё в порядке, прошу, – вернул документы унтер и козырнул строго по уставу.

Масканин ответил на приветствие и полюбопытствовал:

– Как-то странно вы проверяете. Обычно сначала представляются и уж затем смотрят документы.

Жандарм усмехнулся. Однако в цепких серых глазах не было ни капли веселья.

– У нас теперь новые правила, господин штабс-капитан. Второго дня спустили инструкцию… Теперь я даже не то что армейцам, но и своим представляться не должен. И при малейшем… скажем так, подозрении, имею право открыть огонь по конечностям, а если надо и на поражение.

– Сурово.

– Как уж есть, – выдохнул вахмистр. – Зовите своих орлов и счастливого пути.

– Так мы же вроде приехали. Почти…

Жандарм пожал плечами и, медленно пятясь, отошёл к обочине, встав так, чтоб не перекрывать сектор обстрела пулемётчику и невидимому наблюдателю в кустах.

Масканин махнул рукой своим и запрыгнул в кузов. Поведение дежурного он обдумывал и так, и этак. То, что унтер в глаза не смотрел при разговоре и старался держаться боком к проверяемому, Максим отметил сразу же. Ну ладно боком стоять, а в глаза почему не смотрел? Инструкция? Очень смахивает на попытку защиты от внушения. Интересно, а если бы остальные жандармы заметили бы неестественное поведение командира, огонь бы открыли? Прикинув ситуацию, Масканин решил, что открыли бы, даже не взирая на вероятность подстрелить унтера. И дежурный, похоже, это прекрасно понимает. Знать бы, на кой хрен все эти меры введены, неужели где-то пост целиком вырезан?

– Поехали! – дважды стукнул по кабине Масканин, когда вся группа собралась в кузове.

Мотор зарычал и грузовик с толчком тронулся.

Вопреки ожиданию, водитель повёз их не в село, а в парк машино-тракторной станции, находившейся в трёх километрах от Сеченовки. К МТС вела единственная дорога, попасть на которую можно лишь миновав жандармский пост. Ангары, в которых некогда размещались тракторы и всевозможная сельскохозяйственная всячина, были заняты ремонтируемой боевой техникой. Танки, САУ, реже тягачи. Стук, лязг, грохот – жизнь в бывшей МТС била ключом, обосновавшийся здесь ремонтный батальон возвращал в строй подбитую технику. В отдалении двухсот метров от огороженных крепким забором ангаров стоял хутор. Ремонтникам в него ходу не было, ночевали они в селе.

Грузовик подкатил к воротам и, не успел водитель просигналить, створы открыл боец с автоматом наперевес.

– Вылазь, приехали, – скомандовал Масканин и выбрался вслед за остальными.

– Ба! Макс, и тебя к нам? – подошёл обрадованный Торгаев.

Они сцепили руки и обнялись.

– Ермаков! – крикнул Торгаев маячившему на крыльце бойцу. – Размести людей! И покорми!

Оставшись вдвоём, Торгаев провёл Масканина на завалинку у сарая и они расселись на лавочке рядом с поленицей.

– А я, Макс, думал, тебя куда подальше забросили. Вижу, у тебя теперь своя группа.

– Да и у тебя.

– Ну, мне не впервой, – улыбнулся Торгаев.

– Ты давай, Стёп, рассказывай. Что да как и, самое главное, когда. А то я ни сном, ни духом, как говорится. Выделили машину и отправили в Сеченовку, мол, там всё узнаешь.

– Я не больше тебя знаю, – вздохнул Торгаев с улыбкой, – сам только утром с колёс. Всё что мне сообщили, что поступаю в распоряжение штаб-майора Красевича.

– Ну и?

– Что "ну и"? Неужто про Красевича не слыхал?

– Краем уха кое-что, – ответил Масканин ровным тоном.

– Во даёшь! Впрочем… я всё время забываю, что ты не так давно у нас. В общем, Красевич, можно сказать, живая легенда. Десятки операций и ни одного провала. Говорят, его звезда начала восходить при подавлении мятежа.

– А сам он где сейчас?

– Ждём. Должен прибыть со своей группой.

– Ладно, посмотрим, что за гусь такой, – улыбнулся Масканин. – Пошли, Стёп, обедом угостишь да потом за чайком покалякаем.

– Пошли, – поднялся Торгаев. – Супчику свежего поедим. Достали эти сухпаи…

Начальство прибыло перед закатом. Первым к воротам хутора подкатил бэтээр, за ним подошли два грузовика – десятитонные ВежАвтоКоны с ящиками и бойцами. Из кабины первого ВежАвтоКона вышли два офицера: широкоплечий и высокий штаб-майор в полевой форме и, смотревшийся на его фоне щупловато, полковник в повседневке. Встречал прибывших Торгаев, предварительно отдав команду открывать ворота.

Любопытства ради Масканин из окна разглядывал прибывших. Кроме двух штаб-офицеров, в новой группе числилось девять человек – молодой поручик, наверное ровестник Торгаева, и восемь унтеров двадцати пяти – тридцати лет. Обмундированы более-менее однообразно – в обычных полевухах, только подсумков на каждом раза в два больше чем на простом пехотинце. Вооружены кто чем: у кого "Ворчуны", у кого "Скифы"; у всех по кобуре и по клинку, в основном кортики и кинжалы.

Бойцы споро разгружали машины и выволакивали из десантного отделения БТРа коробки и тюки. Командиры, тем временем, проследовали в дом, где в гостевой комнате второго этажа вскоре организовали подобие штаба отряда. Минут через пять позвали всех находившихся на хуторе офицеров.

– Проходите, господа, рассаживайтесь, – показал на расставленные стулья полковник. – Сейчас познакомимся и начнём.

Он оглядел рассевшихся офицеров и по памяти начал перечислять пофамильно, начиная с младших по чину:

– Прапорщик Буткевич.

Тот встал, кивнул с щелчком каблуков и уселся на место.

– Прапорщик Леонидов.

Офицер группы Торгаева поднялся, повторив те же приёмы.

– Поручик Найдёнов… – ему полковник улыбнулся, успев познакомиться по дороге.

– Штабс-капитаны Торгаев и Масканин.

Опустившись на стул, Максим наблюдал как возится с непонятной аппаратурой штаб-майор. То, что он и есть тот самый Красевич, о котором давеча говорил Торгаев, стало понятно с момента его появления на хуторе. Аппаратуру штаб-майор устанавливал на столе, стоявшем по центру комнаты, торцом к сидевшим офицерам. Нечто напоминающее кинопроектор было нацелено на стену, заранее освобождённую от мебели. Закончив возню с настройкой, Красевич извлёк из-под стола сложенную простынь и подошёл к стене. Затем, удерживая на уровне головы один из углов простыни, достал из кармана гвоздь и лихо вогнал его ладонью на треть длины в стену. Спустя считанные секунды простыня уже висела, став на время импровизированным экраном.

– Итак, господа, я полковник Ярцев. Штаб-майор Красевич, – он представил здоровяка, – назначен вашим непосредственным командиром на время проведения операции. Ваши группы включены в отряд "Рарог". Задача отряда – уничтожение лагеря подготовки "стирателей".

При последних словах присутствующие слегка заёрзали. А полковник сделал паузу и уселся на стул, что стоял у окна, занавешенного шторой. Закинув ногу на ногу, он притянул к себе поближе высокий журнальный столик, бог весть как оказавшийся в доме деревенского жителя.

– Этот лагерь, – продолжил Ярцев, – к сожалению, не единственный у противника. Но несомненно, он является одним из главных центров подготовки. Его уничтожение позволит нам серьёзно ослабить диверсионную машину Велгона, поэтому, операция находится на контроле генерала Хромова.

Полковник сцепил руки в замок и слегка подался корпусом вперёд. В получившемся ракурсе, даже при тусклом освещении керосиновой лампы, сиротливо подвешанной под потолком, Масканин разглядел на чистопросветных погонах Ярцева по три дырочки от звёздочек. Видать, Ярцев не так давно ходил подполковником и, получив повышение, просто снял ставшие ненужными звёздочки, не успев обзавестись новенькими погонами.

– Как вам известно, господа, – сказал полковник, – семнадцатого числа началось общее наступление на всех фронтах. Для полноты картины отображения условий предстоящей операции вкратце обрисую положение на нашем фронте и на соседних. На Пеловском противник смог предугадать, что именно он станет основным сосредоточением ударов наших войск, велгонцы стянули туда свои главные резервы и смогли таким образом парировать все прорывы и на нескольких участках выдавить наши дивизии обратно на исходные рубежи. Наше наступление на Аю-Северском фронте велгонское командование совершенно правильно расценило как демонстрацию и даже сняло оттуда пять дивизий. У нас на Вежецком фронте был нанесён ряд ударов местного значения, имеющих вспомогаельный характер. Однако к вечеру девятнадцатого октября командование нашего фронта нащупало слабину в обороне противника и бросило в бой два танковых и конно-механизированный корпуса. Велгонцы пытались ликвидировать прорывы вплоть до сегодняшнего утра. Однако это им не удалось из-за сильного нажима на второстепенных участках и непрекращающихся ударах на Пеловском фронте. Вместе с этим, нашим войскам удалось прорвать ослабленный Аю-Северский фронт и теперь наши дивизии за два дня подошли к предместьям Ферс-Явика. Таким образом, впервые с пятидесятого года война ведётся на территории Велгона.

Ярцев ненадолго замолчал, отмечая оживление слушателей.

– На текущий момент, – продолжил он, – наши войска освободили Вежецк, Зыряновск и ведут тяжёлые бои у Ртищева. Велгонцы отступают по всему фронту, ведя арьергардные бои за опорные пункты обороны. Пока что отступление противника в целом носит организованный характер, но уже отмечены несколько случаев, когда разбитые и деморализованные полки бросали тяжёлое вооружение и драпали без оглядки. Справедливости ради скажу, что это не лучшие полки Велгонской Народной Армии.

– Теперь касательно задачи вашего отряда, – закончил со стратегией полковник. – Исходя из общего положения на фронте и темпов отступления противника, Ртищев будет взят не позднее чем через двое суток. Эти двое суток ваши группы должны максимально использовать для сна и отдыха. Другими словами, вы должны выдрыхнуться на полмесяца вперёд. Далее… Интересующий нас лагерь начнут по всей видимости эвакуировать через несколько дней, когда и если велгонцы убедятся, что не смогут остановить наши войска. Как вы понимаете, господа, ждать подхода фронта мы не можем. Поэтому мы вынуждены действовать на опережение. А именно: ваш отряд будет заброшен как речной десант. Для проводки десанта уже создаётся флотский отряд из состава сил Невигерской озёрной флотилии. Через день-два, как только армейцы захватят железнодорожные выходы на Оми, эшелоны с речниками будут туда отправлены незамедлительно. Для обеспечения высадки вам в помощь придан отдельный батальон морских стрелков усиленного состава и истребительное прикрытие. Это, господа, лишь предварительная обстановка. Более детально с планом операции вас ознакомят по прибытии на Омь, когда прояснится обстановка на этом участке фронта.

Ярцев встретился глазами с Красевичем и, приняв кивок, сказал:

– А теперь посмотрим кино, которое нашим мозгокрутам удалось сварганить из добываемых вами голов…

Штаб-майор врубил проектор и присел рядом. Разглядывая аппарат, Масканин не уловил при его включении ни механического стрёкота, ни каких-либо иных шумов.

Кино началось.

Масканин смотрел внимательно, стараясь запоминать детали. Съёмки казались непривычно-странными. Фильм, по сути, представлял собой нарезку кадров с видами лагеря. То пять-десять секунд общей перспективы с ракурса вне периметра, то по нескольку секунд внутренней лагерной планировки. Иногда эти нарезки перемежались долгими стоп-кадрами отдельных объектов, а иногда шли полуминутные ролики внутренних помещений. В целом, для взгляда специалиста фильм представлял хорошее подспорье, да и сработан он был так, чтобы у зрителя не возникло каши в голове. Сперва подавался общий вид лагеря извне, потом виды условных секторов лагеря, затем внимание заострялось на расположении складов, учебных помещений, спортгородков, казарм и системы обороны. Караульно-охранную службу несли "серые" – полевые подразделения внутренних войск; курсанты, судя по всему, в караулы не ходили. Да и было бы странно, окажись наоборот.

Когда фильм кончился, в комнате около минуты стояло молчание. Масканин, как и все присутствующие, не мог отделаться от мысли, что съёмки не шли ни в какое сравнение с современным киномотографом. Слишком всё реалистично и в натуральных красках отображено. Хотя звука не было, но не покидало ощущение, что без него просто решили обойтись при монтаже. Да и полковник не зря ведь обмолвился про 'мозгокрутов'. Скользнув взглядом по соратникам, Масканин заметил на их лицах один и тот же невысказанный вопрос: 'Неужели техника до того дошла, чтоб прям с мозгов информацию снимать?' Похоже, за исключением Торгаева, Ярцева и Красевича и его самого, остальным офицерам таковое достижение науки было в диковинку.

– Это лишь первый фильм, господа, – наконец нарушил тишину полковник. – Всего их четыре. Нашим специалистам удалось частично установить систему минирования периметра, а также схему расположения замаскированных огневых точек и окопов внешнего охранения. Все вопросы можете задавать штаб-майору Красевичу.

Командир отряда кивнул и, обведя взглядом офицеров, неожиданно мягко сказал:

– С утра после завтрака начнём крутить кино среди бойцов. За эти два дня фильм должен быть выучен от и до. Все группы будут только спать и смотреть кино. И то, и другое до одурения. Мы же с вами, господа офицеры, просмотрим все фильмы сегодня же. И не по разу. Будем обсуждать и вместе набрасывать план как нам лучше подступиться к объекту. Совершенно ясно, что охватить весь периметр лагеря у нас просто не хватит сил и даже если бы хватило, это равносильно размазыванию удара по площади вместо удара кулаком в двух-трёх местах. Поэтому, смотрим, запоминаем, шевелим извилинами. После просмотра жду предложений. Располагайтесь поудобнее, кто курит, разрешаю курить…

Красевич зарядил следующий фильм. В комнате вновь наступила тишина.

24 октября 153 г. э.с. 19:40, Ставка командующего Вежецким фронтом фельдмаршала Виноградова

Висевшая на школьной доске карта отображала все последние изменения оперативной обстановки. Ломаные линии фронта, значки соединений и объединений, рубежи сосредоточения и развёртывания, стрелы направления ударов, опасные выступы в сторону занятых противником территорий, с которых в скором времени русские войска нанесут сокрушительные удары. Но в то же время, эти выступы опасны и для изготовившихся русских корпусов, находящихся на острие удара армий Вежецкого фронта. Будь у маршала Вэлстона свежие резервы, он не преминул бы нанести контрудары под основания выступов, беря вклинившиеся русские корпуса в клещи. Но у Вэлстона сейчас нет резервов. Все его резервные дивизии перемолоты под Ртищевым и Вежецком, а прибытие свежих корпусов ожидалось в лучшем случае через два дня.

Разглядывая карту, фельдмаршал Виноградов по привычке покусывал чубук неподкуренной трубки. Сквозь круглые стёкла очков взгляд его казался чересчур пронзительным, а короткая бородка, остриженная на университетский манер, всегда выделяла Виноградова из среды офицеров. В его шестьдесят шесть лет телосложение командующего казалось субтильным, свойственным скорее подростку, нежели прошедшему три войны блистательному офицеру, полному георгиевскому кавалеру.

На первый взгляд нанесённая на карту обстановка прочила наступающим войскам фронта неминуемый успех. Но Виноградов не был склонен к скоропалительности, ещё в юности на собственной шкуре не раз убедившись в справедливости древней поговорки "не говори гоп, пока не перепрыгнешь". Приняв должность около пяти месяцев назад, он успел достаточно изучить противостоящего ему маршала Вэлстона, командующего 3-й группой армий. Вэлстон в сложившейся ситуации зачастую делал невозможное: отступающие велгонские корпуса как правило выскальзывали из-под губительных ударов, уходя вглубь организованно, а на всём протяжении фронта маршал то и дело формировал временные армейские группы, становившиеся в тяжёлых арьергардных боях оплотом велгонского сопротивления. Отдавая должное стратегическим талантам Вэлстона, Виноградов не сомневался, что как только из Велгона прибудут резервные корпуса, маршал распорядится ими самым наилучшим образом. А значит продвижение войск Вежецкого фронта грозило застопориться в тот момент, когда дивизии ещё не выдохлись от бесконечных маршей, когда полки не обескровлены и солдаты воодушевлены долгожданным наступлением. В полный рост вставала угроза кровопролитных штурмов превосходно укреплённых районов обороны, строительство которых уже завершается на намеченных Вэлстоном рубежах. Помимо этого обозначилась угроза взаимно огромных потерь во встречных сражениях.

Конно-механизированный и танковые корпуса Виноградов планировал отвести в тыл через один-два дня. Танкисты, мотострелки и кавалерия сделали очень многое, пехота зачастую занимала территорию к вечеру, которую те проутюжили с утра. Но теперь корпуса обескровлены, техники в строю в среднем до трети от штатного состава. Конница потеряла до половины людей и лошадей и всё чаще вела бои спешившись, опираясь на собственную лёгкую артиллерию. Даже формирование рот из отремонтированных велгонких танков и БМП не позволяло нарастить сильно уменьшившийся наступательный потенциал корпусов.

Опасаясь потерять драгоценное время, Виноградов всеми доступными ему мерами подгонял переброску частей 7-го танкового корпуса, недавно закончившего переформирование в тылу, и 3-го мехкорпуса, перебрасывавшегося из Хаконы и отданного Ставкой ГК в его подчинение. Обстановка на фронте через несколько дней будет сведена к тому, что кто первым – он, Виноградов, или маршал Вэлстон успеет бросить в битву свежие моторизованные резервы. На кону висел успех наступления всего фронта и выхода на оперативный простор Аргивеи – поверженного союзника Новороссии.

Всё ещё не отрывая глаз от карты, Виноградов черкнул длинной спичкой по коробку и поднёс огонь к трубке. Машинально её раскурил и сосредоточил внимание на реке Омь.

Затеянная флотом и ГРУ операция вызвала его интерес сразу же. В штабе фронта тоже ухватились за возможность использовать операцию в своих интересах. Десант в оперативной глубине противника, как и сам факт нахождения большого отряда речных кораблей, имел все предпосылки приковать к ним пристальное внимание велгонского командования. И если маршал Вэлстон в помощь пехоте бросит на уничтожение плацдарма хотя бы одну танковую дивизию, это сильно поспособствует развитию наступления фронта. Там где велгонцы могли бы нанести чувствительный контрудар танками, их просто не будет. Или не хватит этой самой дивизии, чтобы развить успех контрудара другой дивизии – вариантов уйма. Значит, надо добиться чтобы Вэлстон стянул к плацдарму танки и бросил туда побольше пехоты. А для этого потребуется усилить высаживаемый на плацдарм десант и сам речной отряд. А потом, как знать, если плацдарм будет удержан, возможно получится его использовать для переброски на него резервов и уже оттуда начать наступление местного значения, которое в итоге впишется в общее наступление всего фронта.

Выпустив облако дыма, Виноградов положил курительную трубку в пепельницу и снял трубку внутреннего телефона. И как всегда по имени обратился к адъютанту:

– Николай.

– Слушаю, Иван Валерьевич.

– Пригласи ко мне полковника Ярцева и каперанга Толокова.

– Сей момент…

– Постой. Передай дежурному, чтоб связался с Чигриновым. Жду генерала у себя через час с последней сводкой.

– Понял, Иван Валерьевич.

Виноградов положил трубку на рычаг и задумался. Перелёт на связном "Кузнечике" у командующего 2-й воздушной армией Чигринова отнимает минут сорок. Придётся задержать у себя Ярцева и Толокова. А потом уже общими усилиями определить сколько необходимо выделить авиации для прикрытия речного отряда. Сами они между собой, похоже, не скоро ещё договорятся. Чигринов уже звонил, возмущённый требованием выделить флотским истребительный полк. Что ж, судя по всему, ему не совсем верно преподнесли замысел операции. Естественно у Главразведупра свои задачи – это понятно, но упускать намечающуюся на Оми "кутерьму" Виноградов не собирался. Значит, надо чтобы и Чигринов проникся всею важностью операции и сам предложил не только полк, но и что посерьёзнее. Конечно, проще было бы просто приказать, но фельдмаршал хотел заразить авиационного генерала выгодностью момента. Что-что, а собственное искусство убеждать Виноградов считал непревзойдённым.

Вежецкий фронт, войсковой тыл 4-й армии. 25 октября 153 г. э.с.

Речной отряд начал поход ровно в 14:00. От района выдвижения до линии фронта, где по обоим берегам после наступательных боёв закрепились дивизии 4-й армии, ему предстояло пройти не более тридцати километров. Погрузка инженерно-сапёрного снаряжения, боеприпасов, техники и людей была начата с восходом и продолжалась по мере разгрузки подходящих эшелонов. И всё это время над отрядом буквально висело плотное истребительное прикрытие. Несколько эскадрилий беспрестанно барражировали вдоль всего участка фронта на Оми, раз за разом отгоняя и высотные разведчики, и высылаемые на разведку вражеские истребители. Авиация не подвела, на корабли за полдня не случилось ни одного налёта.

Секретности подготовки похода поспособствовал и окружающий ландшафт – вокруг реки на сотни километров отсутствовали мало-мальски значительные леса, где бы могли укрыться остаточные группы велгонских солдат. А фронтовой разведке в чистом поле тоже не разгуляться, район формирования отряда плотно оцепила полевая жандармерия, которая, судя по её численности, прибыла сюда в количестве не менее полка.

Первоначальный замысел Краснова по численному составу речников и десанта давно претерпел изменения. И изменения за прошедшие сутки вносились трижды. В итоге в поход вышли довольно внушительные силы.

В качестве ударного кулака флотские расщедрились аж на четыре монитора. Два из них – тяжёлые бронированные корабли класса "Лейтенант Храпов" обладали двумя башнями спаренных 152-мм гаубиц. Морских орудий на речниках не устанавливали по причине излишне больших размеров как самих орудий, так и зарядных элеваторов, да и вес они имели довольно критический для речных кораблей. Установленные на "Храповых" гаубицы ещё перед войной были разработаны по флотскому заказу, став модификацией полевых шестидюймовок АД-32. Третьим в ударном дивизионе был лёгкий номерной монитор РСЗО с двумя 130-мм установками "Вьюга". Четвёртый – тоже номерной монитор, но артиллерийский, две его башни вмещали спаренные 76-мм орудия. Имелись в отряде и тральщики, на тот случай если велгонцы с воздуха забросают район высадки морскими минами. Тральщики были самыми тихоходными, до войны они ходили по рекам в качестве пассажирских судов, а теперь даже установки зенитных пулемётов смотрелись на них несуразно. Три сторожевика ПВО тоже были некогда гражданскими, исправно трудясь на водных артериях страны в торговом флоте. А вот лёгкие десантные корабли никогда гражданскими не были. Эти плоскодонки флот стал получать в большом количестве с прошлого года и проектировали их изначально как средство доставки морских стрелков в бой. Противопульная броня, способная защитить даже от пятилинейного калибра; небольшая осадка; палубные тяжёлые пулемёты и счетверённые 20-мм зенитные скорострелки; бронированные десантные отсеки, рассчитанные на две роты со всем штатным вооружением и снаряжением.

Сводному батальону морских стрелков таких кораблей досталось два. Ещё десяток ЛДК был выделен передовым батальонам 102-й стрелковой дивизии. Кроме ЛДК в отряде шли несколько самоходных барж, перевозивших пехоту, полковую и дивизионную артиллерию, боеприпасы и отдельный противотанковый дивизион в количестве двадцати четырёх 100-мм пушек 2А-10. Всего пехоты в поход отправилось полтора полка. Остальные два с половиной полка 102-й дивизии планировалось перебросить на плацдарм ночью.

Расчёт строился на использовании сумерек, что должно сильно осложнить жизнь вражеской разведке и не дать лётчикам противника вольготно бомбить место высадки. Кроме того, активность велгонской авиации с наступлением темноты падала в несколько раз.

После пересечения линии фронта отряду до конечного пункта предстояло преодолеть немногим более ста восьмидесяти километров. При средней скорости в двадцать узлов, время прибытия в заданный район командование установило в 19:00, плюс минус двадцать минут на неизбежные случайности. Остаток светового дня планировалось использовать для высадки людей и техники, занятия плацдарма и начала строительства обороны. Небо до наступления темноты должен был прикрывать 77-й истребительный авиаполк и отдельная эскадрилья реактивных истребителей ПВО.

После разгрузки, самоходные баржи и ЛДК должны будут уйти в сопровождении сторожевиков, чтобы вновь принять на борт пехоту, продовольствие и боеприпасы. Обратно их ждали к утру в сопровождении бронекатеров артиллерийской поддержки. Эшелон с катерами, вооружёнными танковыми башнями, должен был прибыть в район выдвижения после полуночи.

Так всё это выглядело на бумаге. Но как известно, зачастую из-за непредугаданных действий противника или его не учтённых и не просчитанных возможностей, любой даже самый превосходный план приходилось корректировать после начала его исполнения.

Вежецкий фронт, 25 октября 153 г. э.с.

Отряд "Рарог" разместился на борту тральщика "Русалка". Переправить личный состав на бывший пассажирский круизник Красевич решил в самый последний момент. Флотские отнеслись к этому благосклонно, командир отряда капитан 2-го ранга Плаксин и командир тральщика мичман Капустянский организовали размещение "виновников экспедиции" в кратчайшие сроки. "Русалка", получившая после мобилизации в ВМС номер "ТЩ-398", имела много свободного внутреннего пространства и идеально вписывалась в полученные Плаксиным инструкции "о соблюдении особого режима перевозки подразделения "51". Именно под таким номерным названием флотским был представлен отряд "Рарог".

Пассажирские каюты тральщика в большинстве своём пустовали, лишь немногие были заняты матросами под кубрики. Обладай тральщик большей манёвренностью и хотя бы противопульной бронёй, в него непременно напихали бы пару рот солдат ещё в самом начале погрузки десанта. Но брони "Русалка" не имела, да и крейсерская двадцатиузловая скорость, особенно в условиях речной узости, когда для нормального манёвра может не хватить простора, делала из бывшего круизника хорошую малоподвижную мишень. Сколько их таких, мобилизованных на войну судёнышек лежало на дне или ржавело на отмелях рек Хаконы, северной Новороссии и озера Невигер – сотни! Однако бойцы "Рарога" решение командира одобрили. Ещё накануне похода до всех был доведён письменный приказ Ярцева о запрете общения с армейцами и морскими стрелками. Смысл запрета был очевиден – в случае захвата противником в качестве "языка" кого-нибудь из десантников, он просто не сможет ничего выдать о подразделении "51". А если посмотреть несколько с другой позиции, то тральщик, случись авианалёт, цель не первостатейная, его вряд ли будут расстреливать и бомбить в первую очередь. У "Русалки" имелись все возможности добраться до места не поцарапанной. А бойцам "Рарога" останется потом только забрать в одном из ЛДК мотоциклы – и айда в поле, пока велгонцы не стянули к берегу ближайшие к нему части.

Четырёхместная каюта, в которой Масканин разместил свою группу, оказалась довольно просторной. Места хватило и для снаряжения, и для бойцов. Первые два часа пути ребята дремали, потом стали выходить на палубу да рассматривать растянувшийся по реке отряд. Пообедали поздно, около пяти по полудню, облегчив запасы на одну порцию сухпая, да запив тушёнку и галеты чаем. Кипяток организовали матросы, как выяснилось, мичман Капустянский был страшным водохлёбом и практически каждый час выпивал по большой кружке чаю. Глядя на командира, привычку переняли и матросы, кипятком они поделились по первой же просьбе, а за одно и заварки стрельнули, как говорится, "баш на баш".

Наблюдая за подчинёнными, Масканин прихлёбывал из обжигающей пальцы стальной кружки. Ребята деловито перемежали чаепитие с разборкой-сборкой оружия, чистили его, перешучивались. А Максим погрузился в тяжёлые думы. Думалось ему о предстоящем рейде, об этих парнях, что совсем недавно поступили под его команду и о своей роли командира. Группа считается прекрасно подготовленной, ребята все боевые, опытные и по всему видно жаждут скорейшей драки. Но по факту группа "сырая". Бойцы знакомы друг с другом всего несколько дней, в деле вместе не были, исключая молодёжь – ефрейторов Петриченко, Оковитого и Рябинкина, да и то, они знают друг друга больше по учёбе в "Заре". Как поведут себя люди в трудную минуту? Какой гранью проявятся их характеры? Нет, не о трусости сейчас думал Максим, зная, что не просто бойцы ему отданы, а настоящие воины. Он понимал, что придётся изучать ребят в боевой обстановке, заново знакомится с их натурой, когда на краю гибели раскрываются истинные склонности и черты человека. Как кто поведёт себя? Кто горячится? Кто, напротив, склонен к трезвому расчёту и выдержке? Кому какие задачи ставить? Словом, задачку командование подкинуло крепкую, со многими неизвестными. Так ведь и этого мало, больше всего сейчас Масканина беспокоило его роль лидера группы. Завоевать доверие опытных воинов можно и до боя, но вот слиться с ними в единении боевого организма, чтобы и ты и каждый почувствовал себя частичкой общего целого – тут нужен только бой. Что ж, всё это ждало впереди.

А пока что Максим посматривал на ребят, с которыми в первый же день установил доверительные отношения, и улыбался их шутливым взаимных колкостям.

Прапорщик Буткевич колдовал над 'Скифом МШ' – малосерийным 9-мм автоматом с магазином на двадцать один патрон. Машинка зверская, скорострельная и убойная. Молодёжь возилась с простыми 'Скифами' – более распространёнными в разведывательных и диверсионных подразделениях 5,5-мм автоматами. Магазин у 'Скифа' на двадцать пять выстрелов, а весит на триста грамм меньше модификации МШ. Поначалу, когда только первая партия 'Скифов' поступила на боевые испытания, калибр 5,5-мм вызывал недоумённые смешки. Однако пули оказались непростые, оболочечные и со смещённым центром, из-за чего при попадании в тело человека пуля могла проделать непредсказуемое путешествие по организму и даже вырвать на выходе кусок мяса размером с кулак. Позже от 'смещёнок' отказались из-за неудовлетворительной баллистики, а от простых 5,5-милиметровых выходное отверстие часто получалось не хуже. Как известно, всё новое – хорошо забытое старое, массовое появление 5,5-мм калибра стало ответом русских оружейников на велгонские разрывные пули, которые враг стал широко использовать к концу второго года войны. Вместе с тем в войска стал массово поступать 5,5-мм ручной пулемёт РП-43 с сорокапятипатронным коробчатым магазином. В общем-то, пулемёт не был оружейной новинкой, в армии он появился за семь лет до войны. Но первые два военных года он не был столь массовым, как нынче.

Вахмистр Докучаев как раз чистил и смазывал такой ручник. Ну а себе Масканин выбрал простой армейский "Ворчун" с привычным калибром 7,62-мм. Незатейливый и безотказный автомат с рожком на тридцать выстрелов. Правда весит "Ворчун" больше четырёх килограмм, ну да ничего, велгонские "Хохи" ещё больше весят. В группах Торгаева и Красевича ими половина бойцов вооружена. Оно и понятно, в тылу противника патронов к трофею найти легче, чем к своему оружию. Кроме того, "Хохи" среди прочих штурмовых винтовок противника не в пример надёжны. Пожалуй, поконкурировать с ними в надёжности могла лишь новейшая велгонская штурмвинтовка AVT.

О первом воздушном налёте возвестила сирена, пронзительно завыв на диссонансах. Затопали многочисленные ботинки матросов зенитных расчётов, все огневые точки "Русалки" в течение сорока секунд изготовились к стрельбе. Но шли минуты, а корабли никто не атаковал. Лишь только флотские наблюдатели рассматривали в оптику далёкий воздушный бой. Перехватчики надёжно перекрыли небо пикировщикам и отсекли их от истребителей прикрытия.

Бой вышел скоротечным. Домой русские эскадрильи уходили без трёх товарищей, сбитых в десяти-двадцати километрах от места высадки. Лётчики имели все возможности оказаться в скором времени среди своих. На замену улетевшим эскадрильям уже стали на барраж две новые. А на кораблях сыграли отбой воздушной тревоги.

Рассматривая вспененный кильватерный след, Масканин и Торгаев стояли после отбоя тревоги на юте, держась за леера. Оба молчали, думая о своём.

Красевич подошёл совершенно тихо, кивнул обоим и стал рядом.

– Скоро опять налетят, – разорвал тишину Торгаев.

– Поздно они раскачались, – словно бы размышляя, сказал Красевич. – Мы уже почти "приехали".

– Может и поздно, – согласился с ним Масканин, – но они могут попытаться возместить упущенное время частотой налётов.

И только-только он это сказал, как вновь завыла сирена.

– Накаркал, Макс, – раздосадовано сказал Торгаев.

Масканин в ответ хмыкнул, а Красевич махнул рукой.

– Пошли в каюты. От нас тут так и так пользы не будет.

Второй налёт оказался более массированным. Перехватчики 77-го авиаполка связали боем первую волну пикировщиков и истребителей. Но с запада пришла вторая волна из шестнадцати пикировщиков VC-15 – старых знакомых, изрядно нелюбимых всеми окопниками, дразнившими их, как и велгонская пехота, "батонами" за очертания фюзеляжа. Это был редкий случай, когда одна и та же кличка использовалась по обе стороны фронта. Неся всего по одной 500-кг бомбе, бомбёры с ходу стали на боевой курс и, разбившись на четвёрки, устремились к кораблям.

По ним открыли стрельбу зенитные пушки и пулемёты. Трассирующие росчерки потянулись к самолётам, казалось их сотни, настолько плотным был зенитный огонь. Моряки ещё перед походом предвидели опасность бомбардировок и очень хорошо знали каково это, поэтому каждое плавсредство изобиловало собственным ПВО. И вскоре один за другим два VC-15 закувыркались от множественных попаданий и, оставляя жирные чёрные полосы, рухнули наземь. Уцелевшие пикировщики атаковали, ведя огонь из тяжёлых пулемётов, выбрав целями самоходные баржи и идущие с ними вплотную сторожевики.

"Батоны" пронеслись над рекой на высоте двухсот метров. Уронив смертоносную начинку, они резко взмыли вверх. Высокие столбы воды вздёрнулись по оба борта каждой из барж и сторожевиков. Мимо! Случайность это или нет, но ни одна из бомб не попала в цель. На войне к этому давно привыкли, бывало, что пикировщики – самые меткие из бомбардировщиков, долго и упорно долбили какую-нибудь цель, но та так и оставалась не уничтоженной. От близкого взрыва один из сторожевиков получил течь и экипаж начал борьбу за остойчивость. Тяжёлую борьбу. Бывшее торговое судно не строилось под расчёт боевых повреждений, переборок имело мало и если бы не электроприводные насосы, позволившие быстро откачать воду и заделать течь, сторожевик пошёл бы на дно.

Когда начался третий налёт, заморосил мелкий дождь. На небо как-то очень быстро наползли тучи и лёгкий до этого ветерок теперь принялся налетать резкими порывами.

За воздушным боем Масканин следил теперь с палубы, в каюте ему было не усидеть. Часть бойцов тоже поднялась наверх и азартно наблюдала за схваткой в воздухе.

"И-двадцать пятые", они же "Ивановы" – перехватчики 77-го авиаполка ввязались в свалку с "Горбунами" – велгонскими истребителями V-101 новейшей модификации "G". "Горбунами" их прозвала русская пехота за большие фонари. На глазах Масканина один из "Ивановых" задымил и врезался в обрывистый берег, исчезнув в ослепительном взрыве. Пилот так и не покинул горящую машину, видимо был убит или тяжело ранен.

Несколько "Увальней" – велгонских штурмовиков StH-56ВЕ, которых прикрывали "Горбуны", всё же прорвались к кораблям. Они вышли к реке курсом вдоль неё, выдерживая острый угол, словно намереваясь пробомбить взлётно-посадочную полосу. С направляющих под плоскостями "Увальней" сорвались 90-мм реактивные снаряды и огненными стрелами понеслись к кораблям. Водная гладь закипела от пуль и мелкокалиберных снарядов, султаны воды, оставленные эрэсами, взвились позади передовых кораблей. И вот загрохотали первые попадания, эрэс ударил в надстройку тяжёлого монитора и тот на мгновение скрылся в яркой вспышке. Спустя секунды вместе с рёвом взрыва вверх и в стороны полетели обломки и кораблик начало заволакивать дымом. Ещё несколько эрэсов влупили в соседний с "Русалкой" тральщик "403", который моментально окутало дымом, а шедшая концевой самоходная баржа пострадала от попадания в верхнюю палубу. Эрэс угадил в принайтовленную пушку, взрывом её вместе с соседней выбросило за борт. Повезло ещё, что он в пушку попал, пробей снаряд палубу, солдат бы побило несчётно. А монитор, как вскоре выяснилось, отделался довольно легко. Треть его надстройки снесло взрывом, но он остался боеспособным и даже почти не имел убитых в экипаже.

Второй заход штурмовикам сделать не дали подоспевшие реактивщики. Серебристые, чем-то похожие на стрелы, Ер-22 вынырнули из облаков и набросились на разворачивавшихся на боевой курс "Увальней". По штурмовикам лупили все зенитки отряда, а пилоты "Увальней", поглощённые штурмовкой, заметили истребители слишком поздно. Реактивщики проскочили над "Увальнями" словно метеоры, дав по ним короткими прицельными очередями из всех стволов 20- и 30-мм авиапушек. Четыре штурмовика снаряды распотрошили за считанные секунды и, рассыпаясь на обломки, они понеслись к земле. Ещё два "Увальня" густо зачадили и повернули домой. Те, кто остался целыми, решили не испытывать судьбу. Они не прицельно отстреляли оставшиеся эрэсы по речникам и взяли курс на домашний аэродром.

Когда завершился налёт и расстрелявших боекомплект "Ивановых" сменили свежие эскадрильи, у тральщика "403" можно было разглядеть только задымлённую надстройку. Всё остальное уже скрыла вода, быстро заполнявшая трюмы сквозь большие пробоины, проделанные эрэсами. С "Русалки" ему на помощь спустили несколько шлюпок, подобравших около тридцати моряков – почти весь экипаж. Выживших принимали на борт и быстро разводили по каютам, мичман Капустянский запрашивал по рации медиков, ведь половина моряков "403-го" оказалась ранеными и обожжёнными.

– Часы стали, – озабоченно сказал ефрейтор Рябинкин, когда Масканин вернулся в каюту.

– Пружину подкрути, балда! – усмехнулся вахмистр Докучаев.

– Уже крутил. Не фурычат.

– Ну и плюнь. Другие достанешь.

– Другие достать-то можно, – вздохнул Рябинкин. – Только вот примета плохая…

– Какая примета? – настороженно спросил прапорщик Буткевич.

– Ну, что часы сломались перед боем.

– Тьфу! – скривился Буткевич, подкручивая пальцами ус. – Чушь какая!

– Не чушь это… – Рябинкин снял часы и явно поискал взглядом, чем бы по ним грохнуть от досады.

– Трофей? – спросил у него Масканин.

– Так точно. С одного офицерика снял…

– Давай сюда, – протянул руку Максим.

Ефрейтор неуверенно отдал часы. А Масканин открыл иллюминатор и выбросил их в воду.

– Нет причины – нет приметы, – сказал он.

Рябинкин растеряно улыбнулся, а сидевший рядом с ним Петриченко ткнул его в бок локтем.

– Не дрейфь! – подбодрил он товарища. – На вот мои. Водонепроницаемые. Держи-держи! Я себе ещё найду…

Берег пламенел. По нему били мониторы, комендоры лихорадочно перезаряжали орудия и доворачивали их по поправкам командиров плутонгов. Там с берега по речному отряду стреляли замаскированные 89-мм полковые пушки и 125-мм гаубицы. Велгонцы всё-таки опередили. Видимо, их командование смогло угадать место высадки и выдвинуло к берегу ближайшее подвернувшееся соединение. Как стало известно позже, это была отдельная гвардейская мотопехотная бригада с громким именем "Велгарма", что в переводе с официального диалекта означало "Доспех Велгона". Бригада не даром носила своё имя, на фронте её давно знали как крепкого противника. После переформирования в южном Велгоне, пополненную солдатами и техникой бригаду недавно отправили в резерв маршала Вэлстона, и теперь её первый полк, срочно погруженный на грузовики и бэтээры, был брошен для воспрепятствования высадке десанта. Вместе с полком успели подойти и бригадный гаубичный дивизион, и батареи полковых пушек. Для артиллерии велгонцы всего за два часа успели создать замаскированные позиции, для БТРов вырыли капониры, укрытые масксетями, а вот пехота и сапёры построить траншеи не успели. Берег изрезали неглубокие окопчики, стрелковые ячейки и вырытые за обратными скатами холмов укрытия.

Находясь на флагманском тяжёлом мониторе, капитан 2-го ранга Плаксин с азартом рассматривал негостеприимный берег из амбразуры боевой рубки. Мощный морской бинокль позволял увидеть многое, что противник предпочёл бы скрыть. Артиллерийская дуэль давно слилась в сплошной грохот, и только выстрелы башенных гаубиц флагмана можно было различить на слух.

Будущий плацдарм всё больше застилало дымом и пылью. Снаряды взметали землю, поражая орудия прямыми попаданиями, но чаще они ложились рядом, разя осколками и взрывной волной артиллеристов. Огонь велгонских батарей густо усеивал снарядами поверхность реки, водяные столбы норовили подобраться поближе к мониторам и тогда их командиры реагировали резкой перекладкой рулей, форсированием машин либо наоборот их остановкой.

Как раз в этот момент командир флагмана лейтенант Асташкин скомандовал резкий уворот влево, чтобы не попасть в намечавшуюся вилку. Монитор вздрогнул, пущенные враздрай машины заставили завибрировать весь корпус, а прозвучавшие дуплетом залпы башень не нашли своей цели среди артиллеристов врага. Но зато нашли среди спешно окапывающейся пехоты.

Погода подыграла. Свинцовые тучи стянули свои армады и выплеснули накопленную хлябь, из-за чего велгонские ВВС не могли больше совершать налёты. Но с другой стороны, теперь нельзя рассчитывать и на обещанную помощь своих штурмовиков.

– Попадание в "Унгурца"! – доложил боцманмат-наблюдатель, так же как и Плаксин следивший за боем из соседней амбразуры.

Кавторанг перенёс внимание на "Унгурца", которому уже досталось сегодня от штурмовика эрэсом. Монитор получил снаряд в правый борт, к счастью, выше ватерлинии, и продолжил обстреливать шестидюймовыми "подарками" берег. В следующие мгновения Плаксин наблюдал, как рядом с лёгким монитором "040" плотно легли сразу три 125-мм снаряда, обдав кораблик водопадом брызг, и тут же следом прямым попаданием снесло его носовую башню со спаркой 76-мм орудий.

– Краевский! – обернулся кавторанг к командиру БЧ-1-4. – Поторопите Першева! А то он мыкается как вобла слепая.

– Есть! – ответил мичман и вновь натянул наушники, принявшись вызывать лейтенанта Першева, командира монитора РСЗО.

На берегу тем временем полыхнуло зарево. Что там горело, Плаксин не знал, но судя по напору огня предположил, что удалось поджечь бензовоз, предназначавшийся, видимо, для заправки грузовиков, похоже, его неосмотрительно припрятали в открытом капонире вместо того, чтобы отвести подальше в тыл. А через минуту левее позиций двух гаубиц, которые, не смотря на все старания, не удалось подавить, хотя они были давно демаскированы, начался натуральный фейерверк. Высокое пламя, то и дело распадавшееся на отдельные очаги, полыхало столь ярко, что не смотря на отсутствие вечерних сумерек оно слепило просто нестерпимо, а дым как-то быстро-быстро подымался сплошным непроглядным столбом и, казалось, скоро достигнет самых облаков. Тут и гадать не надо, это рвались огнеприпасы пункта боепитания, случайный снаряд с одного из мониторов сильно преуменьшил возможности велгонцев не то что выиграть бой, но и хотя бы свести артиллерийскую дуэль в ничью.

И вот дали долгожданные залпы "Вьюги" лейтенанта Першева. Монитор РСЗО накрыл сразу две цели: две 89-мм пушки, перепахав вместе с ними недорытые окопы боевого охранения; и четыре орудия центральной батареи гаубичного дивизиона. По случайности одна из гаубиц оказалась неразбитой, но её прислугу эрэсы выкосили полностью. Теперь у велгонцев были выбиты все пушки, а из 125-милиметровок осталось всего шесть орудий, разбросанных там и сям и лишённых общего управления.

Плаксин только этого и ждал.

– Командирам барж и ЛДК начать высадку, – приказал он.

– Есть начать высадку! – отозвался Краевский.

Державшиеся до этого подальше от боя, десантные корабли пошли к плацдарму. Первыми ринулись ЛДК с морскими стрелками.

"Вьюги" дали второй залп, проделав от кромки воды вглубь берега проходы в минных полях. Впрочем, в существовании полей моряки сомневались, велгонцы элементарно могли не успеть выставить мины, но дабы не рисковать, 130-мм эрэсы всё же перепахали землю, чем весьма подбодрили морской батальон.

Часть десантников скопилась на бортах ЛДК, они прыгали в воду под велгонским огнём, не дожидаясь когда плоскодонки откроют рампы. По шею в стылой воде, морские стрелки продирались к берегу, держа над головой оружие и сумки с гранатами. Никто не брал с собой вещь-мешков, многие даже не надели сапоги, чтобы босыми побыстрее выбраться на сушу.

Храбрецов настигали пули, по ним били из винтовок и ручных пулемётов, стегали по воде и по броне ЛДК очередями пятилинейные "Жнецы" стоявших в открытых капонирах БТРов "MAGO". В ответ ЛДК лупили из бортовых пулемётов, а вскоре и 20-мм зенитки подключились к подавлению огневых точек. Когда открылись рампы, изготовившиеся в отсеках морпехи рванулись вперёд, чтобы уже на суше, где ползком, где перебежками, занять удобные для позиций камни и воронки.

Как выяснилось, мин велгонцы выставить всё-таки не успели.

Следом за передовыми ЛДК подошли плоскодонки с ротами 102-й дивизии. Солдаты этого соединения были выбраны для операции не случайно. Раньше дивизия дралась на Невигерском фронте и дважды участвовала в десантах. И когда Невигерский фронт был упразднён, 102-ю после отдыха и пополнения передали в подчинение Вежецкому фронту, фельдмаршал Виноградов остановил свой выбор именно на ней.

В авангардных пехотных батальонах подобрались опытные десантники и действовали они при высадке не хуже морпехов. В берег батальоны вцепились крепко и вскоре совместно с моряками глубоко врезались в оборону велгонцев. Просоленная пехота не меньше морпехов наводила ужас криками "полундра", забрасывая врага гранатами и беря его позиции в рукопашной. Десантники дрались ожесточённо, в батальонах было много уроженцев Вежецкой губернии, чьи сердца пылали жаждой мести за осквернённую оккупантами родную землю. Когда от твоего села осталось лишь пепелище или когда твою родню назначили в заложники, а потом расстреляли, израненную болью душу выжигает ненависть такой силы, что счёт к врагу не будет оплачен никогда.

Первый полк бригады "Велгарма" был отброшен и его потрёпанные батальоны откатились на три километра вглубь. Уцелевшие гаубицы и выстрелы к ним взяли в оборот артиллеристы 102-й дивизии. Был захвачен даже один БТР, остальные "MAGO" уничтожили мониторы, огонь которых корректировали артразведчики, высадившиеся в передовых порядках морского батальона.

Начальник 102-й дивизии генерал-майор Топольников жестом пригласил Красевича в накрытый масксетью эскарп, спешно отрытый в смотрящем на реку скате холма. Здесь он решил временно разместить свой командный пункт, пока сапёры не построят его в другом месте по всем правилам фортификационной науки. Пока что в эскарпе разместился лишь узел связи, а с вершины холма ещё не успели убрать тела велгонских солдат. Будь у противника хотя бы полдня форы, он бы успел создать оборону посерьёзнее и тогда его пришлось бы выбивать с позиций долго и большой кровью.

Топольников присутствовал на допросе захваченных в плен раненых велгонцев и прекрасно представлял, что за противник стоит перед ним. Бригада "Велгарма" скоро начнёт бесконечные изматывающие контратаки, как только подойдёт её второй полк и остальные батареи 89-мм пушек. Пленные показали, что во втором полку имеется до шестидесяти бэтээров и рота танков, подчинённая бригадному генералу Байеру. Четыре полнокровных батальона по девятьсот штыков на грузовиках и БТРах подойдут к позициям первого полка примерно через полтора-два часа. За это время, пока позволяет остаток светового дня, необходимо усовершенствовать и переоборудовать фронтом на врага захваченные окопы и ячейки, сделать из них траншеи, построить блиндажи, артиллерийские позиции, миномётные площадки, наблюдательные пункты и пункты боепитания и медобеспечения. Забот полон рот. Полтора полка дивизии и артиллерия, солдат генерала Байера, конечно, отобьют, но ночью могут подойти и другие соединения и тогда только добротные фортификации помогут в случае массированного штурма. Придётся строить оборону в условиях ночных атак, если конечно, они последуют. А уж утром, когда высадятся основные силы дивизии, Топольников сам намеревался атаковать Байера дабы расширить плацдарм не только в ширину, но и в глубину.

Глядя на мешковатый пятнистый маскхалат штаб-майора, начдив едва удержал неодобрительную ухмылку. Будучи боевым офицером и тем более кадровым военным, он понимал, что внешность разведчиков продиктована реалиями войны и оплачена кровью. Но поделать со своей натурой генерал-майор ничего не мог, высокий и просто здоровенный в плечах командир подразделения "51" в маскхалате выглядел расхристанно и больше напоминал болотное чудище, нежели офицера. Единственно только каска, обтянутая пятнистой сеткой, смотрелась вполне прилично. В его дивизии многие бойцы уже давно самопально делали такие же сетки, чему Топольников не препятствовал и даже негласно поощрял.

– Начарта и эНэРа я уже вызвал, – сообщил штаб-майору генерал. – Быстренько познакомитесь – и за дело! Времени у нас с вами в обрез.

– И даже меньше, чем в обрез, господин генерал, – Красевич огляделся, досадуя, что не может поторопить вызванных начдивом офицеров. С начальником разведки дивизии предстояло согласовать систему сигналов при возвращении "Рарога" на плацдарм. А с начартом надо было ещё повозиться – побегать по НП и определить наиболее подходящее направление, где коридор прохода отряда будет обеспечивать артиллерийская завеса. Будь местность заранее пристрелена, при прорыве в случае чего, можно было бы вызвать огонь на подавление огневых точек. И первоначально командир "Рарога" хотел ради этого договориться с начартом, чтобы хотя бы один огневой взвод работал исключительно по корректировкам отряда. Но ещё до его прибытия на временный КП понял, что артиллеристы просто не смогут помочь отряду в сопровождении огнём, ведь они и сами пока не успели освоиться на плацдарме.

– Боюсь, мы упустили выгодный момент, – добавил Красевич.

– Вы хотели прорваться на плечах отступающих велгонцев?

– Так точно.

– Это слишком рискованно, – покачал головой начдив. – У меня и у Плаксина строгий приказ: ни в коем случае не высаживать ваше подразделение в первой волне десанта и не использовать вас для расширения плацдарма.

– Я знаю про этот приказ, господин генерал. Но на месте, как это часто бывает, виднее, чем в штабе при планировании.

– Согласен. Но в любом случае, говорить об этом поздно… О! Вот и они! – Топольников указал рукой на спешащих к холму офицеров. – Как управитесь с начартом, жду вас здесь.

– Есть, – Красевич кивнул и перевёл внимание на входящих под масксеть подполковников…

Когда он вернулся к отряду, все группы уже ждали у мотоциклов.

А в это время артполк готовился к огневой завесе. В дивизионные пушки-гаубицы АД-25 уже заряжали 122-мм осколочно-фугасные и бризантные снаряды. Очередь дымовых наступит позже. Готовился поддать огоньку и приданный дивизии отдельный дивизион ПТО, жаждавший поскорее поквитаться с велгонцами за два утопленных при авианалёте орудия. Готовились и батальонные миномётчики, рассчитывая заодно произвести пристрелку местности. И даже батарея 57-мм зенитных спарок изготовилась с началом артобстрела выдвигаться на прямую наводку на холмы, чтобы поучаствовать во всеобщем веселье.

Ждал начала обстрела и второй батальон 405-го полка. Он получил задачу захватить высоту "+5" и закрепиться на ней силами не менее роты. Остальные три роты должны будут захватить недостроенные окопы вокруг высотки и тем самым выровнять линию обороны. Высоте "+5" предстояло стать ключевой на левом фланге, с неё прекрасно просматривалась половина плацдарма, а также вся левофланговая оборона велгонцев.

Красевич махнул рукой и первым помчал в проход.

Там впереди уже расползалось серое марево дымовой завесы. Снаряды продолжали обработку велгонских позиций, артиллерия вела огонь, равномерно распределив его по всем участкам обороны "Велгармы".

Масканин газанул и подал знак своим. Сквозь косой дождь группа рванула навстречу огненному шквалу, стремясь побыстрее достигнуть завесы. В грохоте взрывов, рёв десятков мотоциклов почти не различался. Скорость то и дело приходилось сбрасывать, чтобы не влететь в воронку, благо видимость в самом проходе была более-менее терпимой.

Где-то справа застрекотали автоматы, это группа Торгаева нарвалась на очумевших от обстрела велгонцев и быстро их упокоила.

То газуя, то сбрасывая скорость, Масканин лавировал между воронками, отчаянно вертя головой, готовый по первому признаку наличия противника лупануть очередью из "Ворчуна". Полминуты спустя видимость резко упала, облако дыма и пыли заволокло маршрут и даже налетающий ветер не справлялся с завесой. Про себя Максим и чертыхался, и радовался. С одной стороны терялось драгоценное время, но с другой сильно возрастала возможность проскочить незаметно под самым носом у неприятеля.

Поддав газу, он перемахнул через окопчик, который успели вырыть едва ли по пояс, и краем глаза заметил шевеление на самой границе видимости. Пережидавшее артобстрел подразделение велгонцев заметило мотоциклистов и под гортанные крики сержанта готовилось к бою. В недостроенном пулемётном гнезде появился трёхлинейный "Вурд", его расчёт неосмотрительно выдал себя касками. Прапорщик Буткевич выскочил из дыма настолько неожиданно, что пулемётчики просто не успели развернуть на него "Вурд". Прапорщик прострелил им каски практически в упор, а мчавшийся следом ефрейтор Оковитый бросил в зашевелившейся за изгибом окоп гранату.

Выстрелы вдогон зазвучали, когда группа уже скрылась в завесе. Велгонцы стреляли наугад и ни одна пуля не нашла себе цель.

Отряд проскочил задымлённый проход, выдерживая направление по намеченному азимуту, ориентируясь по наручным компасам. В группах все держались кучно, никто не потерялся. Собрав отряд за балкой, отделяющей точку сбора от возможных наблюдателей бригады "Велгарма", Красевич принял доклады и повёл людей по маршруту.

Широкие колёса мотоциклов и надёжные рессоры позволяли развить в степи хорошую скорость. Вскоре достаточно стемнело и возможностей для удачной погони оставалось крайне мало, конечно, если бы велгонцы на неё решились. Темнота вкупе с несильным, но надолго зарядившим дождём благоприятствовала "Рарогу" до самого конца пути.

Задерживаться приходилось только у грунтовых дорог, других, впрочем, в здешних краях не было. По дорогам проносились колонны грузовиков и топали маршевые батальоны пехоты. В ряде случаев велгонцы передвигались по дорогам беспечно, не выставив флангового охранения и дозоров, и Масканин досадовал, что раз за разом упускается прекрасная возможность для засады. Досада съедала не его одного, многие бойцы скрежетали зубами от невозможности потрепать велгонцев, но все понимали, что приказ: ни в коем случае не обнаруживать себя, был дан не просто так.

В отмеченное на карте лесное урочище отряд добрался глубоко за полночь, совершив по пути огромный крюк. Баки были практически пусты и их тут же залили из прихваченных канистр. Свою канистру потерял только ефрейтор Рябинкин, плохо закрепив её на багажнике, за что получил словесный втык от всей группы. А у бойца из группы Красевича канистру пробила случайная пуля, в урочище тот приехал с половинным запасом. После распределения, бензина хватило всем.

Мотоциклы замаскировали ветками. До лагеря от урочища предстояло пройти шесть километров.

Ради сбережения сил перемежали быстрый шаг и бег, до цели добрались за полчаса. Ночь стояла тёмная, тучи надёжно закрывали свет луны, а дождь глушил звуки. Группы занимали рубежи атаки согласно заранее выработанному плану. Бойцы перемещались ползком, вжимаясь в землю дабы раньше времени не выдать себя и не дать наблюдателям внешних постов поводов для беспокойства.

В ночной тьме лагерь едва угадывался. Ни освещения, ни тем более прожекторов велгонцы не использовали. За четверть часа наблюдения к КПП дважды подъезжали грузовики, а обратно выезжали доверху гружённые колонны по восемь машин. Видимо, рунхи уже предпринимали первые шаги по эвакуации.

Периметр ограждали два ряда спиральной колючей проволоки, защищённой от авиаразведки натянутыми над ней масксетями. Если бы не просмотренный на хуторе фильм, выявлять секреты и дзоты охранения пришлось бы куда дольше. Бойцы жадно всматривались в периметр, сопоставляя ранее увиденное в фильме с картиной в живую. Группы врозь метр за метром по-пластунски подбирались к границе минного поля, держа в виду "дорогу", по которой предстояло ворваться на КПП. Идею атаковать с нескольких направлений решено было отбросить как нереальную. Местом общего прорыва Красевич избрал центральное КПП, чтобы уже после его захвата отряд погруппно приступил к выполнению задачи.

– Не спи, Гриша, не спи! – громким шёпотом выдал в переговорник Красевич, улыбаясь нахмурившемуся унтеру Вершинину, который уже битых двадцать минут возился с рацией, сопровождая это дело отборным матом.

В группе штаб-майора Вершинин исполнял роль связиста. Он, как и связисты, остальных групп, костерил на чём свет стоит велгонские глушилки и заодно свою рацию. Все рабочие частоты в районе лагеря забивались помехами и кроме писка и скрипа рации ни на что не годились. Естественно, Вершинин был обозлён, что пришлось тащить на себе фактически бесполезные килограммы, и ещё больше его злило, что невозможно дать сигнал оперативному дежурному из штаба 2-й воздушной армии, из-за чего срывается вся операция.

Краснов и Красевич предвидели подобный оборот и наличие в лагере станции глушения для командира "Рарога" неожиданностью не стало. Частоту его персонального переговорника – продукта технологий не этого мира, глушилка не брала. Правда, используя этот козырь, приходилось связываться сперва с "Реликтом", чтобы находящийся на его борту Еронцев связался с Красновым, а тот уже вышел по армейскому каналу на опердежурного 2-й воздушной армии.

– Да где ж тебя носит, Гриша! – всё также шёпотом продолжал вызов Красевич.

– Тут я, – отозвался Еронцев. – Слышу тебя нормально…

– Давай мигом "старика" вызывай! Мы на месте.

– Понял… Сейчас его канал дам…

– Только не вздумай видео дать!

– Да или ты! Шутник, то же мне выискался…

– Я на связи, – врезался в намечавшуюся перепалку Краснов.

– Я на месте, Пётр Викторович, – доложил Красевич. – Можно бомбовозы присылать.

– Ты там не впритык сидишь, Ярема? А то смотри, зацепит…

– Сидим у минного поля, у дороги… в смысле, тут проезд на КПП знаками обозначен, а так, конечно, дороги тут нет…

– Хорошо. Сейчас отзвонюсь нашим соколам. Где-то через час налетят. Вы там только головы не подымайте…

– Не будем, Пётр Викторович, – Красевич воспринял пожелание Краснова как шутку.

– Ну всё тогда, Ярема. Конец связи.

Красевич спрятал переговорник и подмигнул Вершинину. Тот выглядел слегка обалдевшим, но разглядев, не смотря на темноту, подмигивание, улыбнулся и с облегчением выматерился.

А Масканин в это время всматривался в периметр, ища глазами ход сообщения от окопчика охранения к дзоту. Наконец, он его высмотрел и, тут же хэкнул, заметив во тьме огонёк. Кто-то из часовых курил, выдав и себя, и свой секрет.

– Эх, снять бы этого придурка… – вслух помечтал вахмистр Докучаев.

– Пусть поживёт пока, – прошептал Масканин. – Может ещё какой остолоп нам поможет.

Вахмистр согласно кивнул. На его грязном от дождевых брызг лице, глаза казались неестественно белыми. Масканин, как и все остальные, выглядел не лучше. С ног до головы облеплен грязью, из-за чего промокший маскхалат заметно потяжелел.

– Долго ещё до фейерверка? – поинтересовался Докучаев, лежа в обнимку с ручным пулемётом.

– По идее – около часа, – ответил Максим. – А как оно у летунов выйдет – посмотрим.

Вахмистр сплюнул и застыл. Теперь его даже с пяти метров не заметить, если не знать куда смотреть.

Ждать пришлось не час, а все два. Когда в шуме дождя стал различим далёкий гул, бойцы "Рарога" успели подмёрзнуть и истратить запас проклятий в адрес штабных идиотов, которые, по общему мнению, что-то там напутали и не дали лётчикам взлететь вовремя. В отряде не знали, да и не могли знать, что эскадрильи 97-го бомбардировочного полка так и не смогли подняться в воздух из-за раскисшего аэродрома. Десятки Ер-2, рабочих лошадок фронтовой авиации, остались стоять в поле, с подвешенными на пилонах бомбами, а экипажи с тоской смотрели в беспросветное небо и дружно крыли небесную канцелярию и синоптиков, в очередной раз выдавших неправильный прогноз.

В итоге, полковник Ярцев, а потом и Краснов устроили террор штабу 2-й воздушной армии и даже принялись зондировать командование дальнебомбардировочной авиации. Штаб ДБА в помощи отказал, сославшись, что все "Пересветы" в этот час бомбят промышленные объекты в южном Велгоне и вернутся не раньше рассвета. Матерясь в трубку, Краснов попытался связаться с фельдмаршалом Виноградовым, но тот оказался на выезде в каком-то из корпусов 1-й армии. И тогда Краснову позвонил генерал авиации Чигринов и обрадовал, что его 2-я армия с минуты на минуту начнёт помощь подразделению "51". Чигринов сообщил, что только что закончил перебазирование на свой старый аэродром 12-й полк ночных бомбардировщиков Л-7. Старый аэродром располагался сильно южней и непогода зацепила его самым краем. 12-й полк будет готов к вылету как только заправят машины и подвесят бомбы, наземного персонала на аэродроме хватает, так как через него происходит перегон самолётов на фронт, но всё же имеется небольшая проблема.

– Что за проблема? – устало, но уже ощутив надежду, спросил Краснов.

– "Л-седьмые" могут взять не более тонны бомб, – ответил Чигринов.

– Ерунда! – отмахнулся Краснов, словно авиагенерал мог его видеть. – Их же целый полк!

– Да, четыре неполные эскадрильи. "Л-седьмые" давно устарели, мы их только по ночам используем.

– Да хоть фанеру высылайте, лишь бы с бомбами!

– Вы меня не поняли, – отозвался на том конце провода Чигринов, – машины тихоходные. Пока они ещё долетят…

– Не знаю… вы говорили, полк ночной. Это даже лучше! Значит, экипажи покладут бомбы тютелька в тютельку.

– Как мифические лилипуты любятся? – хохотнул Чигринов. – Что ж, они доставят груз точно по адресу. До свидания, Пётр Викторович. Ждите вестей.

– До свиданья… – Краснов лихорадочно пытался вспомнить имя-отчество командующего 2-й воздушной армии и сообразил, что весьма некстати не знает, как его звать по имени. – До свиданья, господин генерал! Надеюсь на ваших соколов!

И вот с момента сеанса связи Красевича минуло два часа с мелочью. Ночь пошла на исход, но тьма стояла по-прежнему плотная.

Гул десятков двигателей нарастал. В лагере хранили спокойствие, видимо, считая, что бомбовозы летят не по их души. Но когда флаг-штурман полка вывел клин точно на цель и из чрева головной машины посыпались зажигательные и осветительные бомбы, лагерь быстро проявил все признаки жизни.

Заклокотала сирена, часто заглушаемая разрывами 100- и 250-кг бомб. Суматошно забегали по территории расчёты зениток и солдаты батальона охраны.

Первая эскадрилья "подвесила" "люстры", которые спускаясь на парашютах, освещали лагерь, пожалуй, не хуже чем солнце днём. Сыпанув на первом заходе мелочёвкой, эскадрилья пошла на второй круг, чтобы сбросить потом оставшиеся 100- и 50-кг осколочные бомбы.

Вторая эскадрилья бомбила прицельно, штурманы ложили 500-кг бомбы по освещённым капонирам и каждый "подарок" нашёл свою цель. Отбомбившись и уйдя на второй круг с половинной нагрузкой, эскадрилья отдала эстафету следующей. Звенья третьей эскадрильи стали на боевой курс, когда с земли начали бить очухавшиеся зенитчики. С предельно низкой высоты Л-7 сбросили 750-кг бомбы по капонирам и с набором высоты освободились от 50-кг осколочных с внешних подвесок.

Четвёртая эскадрилья, лишившаяся в предыдущем вылете трёх машин, отбомбилась 1000-кг бетонобойными бомбами. Девять БЕТАБ-1000 угадили точно в капониры и нанесли им сильные внутренние повреждения. Фюзеляж концевого Л-7 пропороли трассеры 25-милиметровой зенитки, но самолёт продолжил набирать высоту, чтобы затем уйти домой вместе с полком.

Когда начала повторный заход первая эскадрилья, в небо от земли протянулись редкие лучи уцелевших прожекторов. Лучи впустую рыскали по тёмным небесам, зенитчиков они лишь отвлекали. Лагерь накрыла новая серия осколочных полусоток, погасли почти все прожекторы. Прощальным аккордом прилетели ФАБ-500 2-й эскадрильи и вскоре гул двигателей стал всё больше растворяться в далёкой вышине.

Бойцы "Рарога" рванули к КПП, когда последние пятисоткилограммовые фугаски только-только покинули бомболюки.

По "дороге" бесшумно просквозили тени, авангард – бойцы группы Красевича, без выстрелов перерезал всех охранников в окопах и на КПП, а взрыв от гранаты в дзоте потонул в грохоте разрывов последних бомб.

Масканинцы рысью понеслись в свой сектор, короткими очередями расстреливая всех на пути. Первыми от пуль диверсантов полегло до полувзвода "серых", потом затихли два пожарных расчёта, а где-то в соседнем секторе вновь звонко зарявкали 25-мм зенитки "Магна". Это группа Торгаева захватила батарею и прямой наводкой принялась расстреливать мечущихся, словно муравьи в горящем муравейнике, велгонцев. И вот уже часто защёлкали карабины, застрекотали "Хохи" и ручные пулемёты, послышались взрывы гранат.

Дым порой не давал дышать, а дождь принялся хлестать столь неистово, будто вознамерился затушить все пожары.

Практически одним движением, Масканин подцепил защёлку и выбил опустевший рожок полным, загнав его в подаватель. Переступив через трупы курсантов и "серых", он рукой показал на вход в капонир, у которого взрывной волной с крыши сорвало пласты дёрна, обнажив бетонные плиты.

– Докучаев, Петриченко, Оковитый! Держать вход! Остальные – за мной!

В открытую дверь полетела осколочная РОГ-2. Выставленная на удар "рожка" очистила проход, влетев в который, Масканин тут же сунул в триплекс тамбурной бронестены следующую гранату. Кто-то там за стеной истошно завопил и тогда за угол полетела новая "рожка".

Взрыв едва отгремел, а Масканин уже нёсся по коридору, отталкиваясь сапогами от изувеченных тел курсантов. За ним спешили Буткевич и Рябинкин, забрасывая гранатами боковые комнаты.

Капонир оказался казармой, причём построенной без всяких затей. В районе кубриков, имевших лишь фанерные перегородки, курсанты успели сделать завалы из мебели и коек, баррикада получилась хлипкой, но всё же препятствие есть препятствие, тем более когда защитники баррикады вооружились "Хохами" и имели позади себя в оружейке целый арсенал.

От очереди Максим ушёл нырком за бетонную стену. Пули заплясали по проходу, рикошетируя от стен и потолка. Где-то сзади слева дважды громко просипел "Скиф МШ" Буткевича, а потом рванула "рожка" и затарахтел "Скиф" Рябинкина.

Масканин затаился у самого прохода в кубрики, коридор методично простреливали короткими очередями и места для манёвра у штабс-капитана практически не оставалось. Не теряя времени, он зашвырнул по косой траектории в кубрик "рожку" и граната разорвалась как только ударила о первое же препятствие. И препятствие это оказалось где-то очень близко. Через три секунды синхронно громыхнули две гранаты – велгонские MPF с таким же как и у "рожки" радиусом сплошного осколочного поражения в 25-30 метров. В принципе, использовать наступательные гранаты в помещении может выйти боком, но ни у Масканина, ни у курсантов других под рукой не оказалось.

После взрывов эмпэфэшек штабс-капитан скривился в злой ухмылке, всё вышло как он и думал: некий храбрец подкрадывался к проходу, прикрываемый стрелками. Максим упредил его лишь на несколько секунд.

Зажав "Ворчун" в коленях, штабс-капитан за пару мгновений перевёл взрыватели у трёх гранат на задержку. И все три "рожки" тут же полетели по разным траекториям за угол, ударясь и рикошетируя вглубь кубриков.

Крики всполошившихся баррикадистов мгновенно потонули в тройном взрыве. Масканин метнулся в проём, в прыжке уходя в сторону от возможной очереди. Но выстрелов не последовало. Завал теперь представлял собою исковерканную груду лома и изломанных тел в форме цвета хаки.

Проскочив сквозь баррикаду в конец кубриков, штабс-капитан впустую потратил гранату на канцелярию. В комнатке никого не оказалось. В оружейке тоже никого. А вот запас оружия был очень даже кстати.

Он набил гранатами опустевшие подсумки, MPFэшками и ОD-2 с зоной сплошного поражения до трёх-пяти метров. Закинул за плечо первый в пирамиде "Хох" и нагрёб в подсумок шесть магазинов к нему. Жаль, что нельзя просто набрать патронов! Они у "Хоха" с тем же калибром, что и у "Ворчуна", и гильза того же диаметра, но на миллиметр длиннее. Всего один долбаный миллиметр – и уже хрен постреляешь!

Минуту спустя к оружейке пробрались Рябинкин и Буткевич.

– Живём! – прапорщик азартно прошмыгнул к ящикам с гранатами.

– Побольше гребите, – улыбнулся Масканин. – Чтоб и ребятам раздать.

На выходе из капонира он узнал о первой потере. Тело Петриченко оттащили по иссечённому взрывом бетону ступенек вниз к двери. Он лежал с автоматом в руках, как будто спящий.

– Курсанты в атаку пошли, – доложил Докучаев, получив от Рябинкина сумку с гранатами. – Сошлись в рукопашную. С ними инструктор был…

Вахмистр выставил на обозрение голову "стирателя" и сплюнул, продолжив:

– Это он Славке по мозгам долбанул и порезал… Потом уж я с этим гадом сошёлся… И не таких шматовал… Ну, куда теперь башку девать, командир?

– Пока с собой потаскай, а мешать станет, выбросишь.

– Эй, не дури! – рявкнул за спиной Буткевич.

Масканин обернулся. Рябинкин снял часы и пытался их пристегнуть на запястье Петриченко.

– Это ведь меня должно было…

– Дурень ты, дурень… – покачал головой прапорщик. – Вымахало два метра глупости.

– Отставить звездёж! – Масканин сплюнул и прислушался к звукам боя. – За Петриченко ещё вернёмся. Башку гада тоже тут оставить. Докучаев – замыкающий, остальные – рысью за мной!

…Ярема Красевич оглох. Кровь молоточками стучала в висках, в ноздри забилась спрессованная пыль. Он в два прыжка подскочил к обрушенной потолочной балке и перемахнул через неё, в прыжке достреляв магазин трофейного "Хоха".

Рунх ушёл из-под очереди, метнувшись к стене, трижды успев выстрелить из "Борма". Тупая пистолетная пуля прошла впритирку с плечом Красевича, больше выстрелить рунху он не дал. Он обрушился на инструктора подобно камнепаду, начав атаку одновременно со "стирателем". Удар пистолетом, грозивший размозжить штаб-майору висок, ушёл мимо, так и оставшись незавершённым. Красевич пробил инструктора кулаком в челюсть, когда тот уже начал удар. Вместе с челюстью Ярема саданул сапогом по колену и следом за кулаком, довершая связку, на челюсть обрушился локоть. Красевич доломал врага уже в падении, приземлив его спиной на колено. И излишне поспешно, как будто рунх после перелома позвоночника смог бы вдруг чудом прийти в себя и "оплавить" свой мозг, Ярема отрезал ему голову.

Слух понемногу начал возвращаться. Позади – в заваленном проходе очухался сержант Клинковский, вырубленный ментальным ударом только что лишённого головы рунха. Старшему фельдфебелю Зерину не повезло, поединок с опытным "стирателем" закончился для него смертью. Жаль, матёрый ведь "охотник" был.

Красевич рассмотрел голову, ища признаки "стирания". И остался доволен: ни крови, ни пены из носа или рта, или из ушей не видно. Ценная голова! Не просто там велгонец какой-то, а настоящий рунх! Вернее, конечно, не совсем настоящий, человекоподобный гибрид, но всё же не человек.

– Оклемался? – спросил Красевич у Клинковского, когда того повторно вырвало.

– Да… нормально уже…

– Держи! Не потеряй!

Он отдал голову, а сам подхватил тело Зерина и поспешил прочь из капонира.

Снаружи стрельба почти затихла. Вдоль аллеи, у прежде приакураченных по высоте деревьев, которые теперь после взрывов казались расщеплёнными корягами, выгорали подбитые противотанковыми гранатами бэтээры. Два пылающих остова и два десятка тел – результат попытки "серых" вытеснить диверсантов из учебного сектора. Лагерь разгромлен. Из восьмидесяти курсантов и шестнадцати инструкторов уничтожены все или почти все. Кто-то вполне мог мотануть через минное поле и подорваться там или выжить. Из двухротного батальона "серых" если кто и остался жив, то схоронился так, что попробуй ещё найди. Зенитчики, тоже кстати из "серых", перебиты группой Торгаева в самом начале боя. А больше тут никого и не было, разве что хозкоманда.

Впрочем, вскоре выяснилось, что всё-таки были. Когда отряд, вынося убитых, покинул лагерь, Красевич принял доклады о потерях и взятых трофеях. В группе Масканина – один убитый, у Торгаева убитых двое и ранен один – к счастью, лёгкий и сам может идти. Масканинский ефрейтор погиб в схватке с инструктором, а бойцов Торгаева положили из хрен знает откуда взявшейся в лагере горной безоткатной пушки, когда они долбили из зенитки во всё подозрительное. Итого, подвёл Красевич неутешительный итог, вместе со старшим фельдфебелем Зериным погибших четверо. И тут Торгаев подтолкнул за локоть незнакомца в рубище, бывшем некогда полевой летней формой русской армии.

– Сорок четвёртой дивизии, сто семьдесят четвёртого полка рядовой Сивков! – боец доложился возбуждённо, едва скрывая радость, что оказался среди своих и вне пределов лагеря.

– А ты откуда там взялся? – удивлённо спросил Красевич.

– Пленным он был, – опередил Торгаев заторможенного от избытка чувств Сивкова. – "Серые" его гранатами выкуривали, ну и тут мы подошли…

– И много вас было? – поинтересовался командир "Рарога".

– С полсотни где-то. Точно не знаю. Одни помрут, других везут. На нас курсантов учили. Я тут… то есть, там три недели провёл. Ещё б месяц и всё – хана!

– Пытки, что ли? – спросил протиснувшийся поближе поручик Найдёнов.

– Нет… Ведут в камеру, потом заходит курсант и смотрит… Просто смотрит. От новичков только голова кругом, да зрение, бывает, барахлит. А от опытных… кровью потом харкаешь…

– А остальные где пленные? – задал следующий вопрос Красевич.

– В наш барак бомба шлёпнулась. Ну я и ещё двое, я их не знаю, в провал в крыше полезли. Потом в нас из карабинов палить стали, я успел затихориться…

– В плен-то как попал? – спросил Торгаев.

– Да как… Была атака, мы ротой в траншею залетели, потом вижу на меня граната летит… Скаканул за бруствер и тут как шарахнет! Оклемался уже в плену…

– На-ка почавкай, – протянул ему Масканин открытую банку с тушёнкой и ложку.

– Это много… – дрогнувшим голосом сказал рядовой Сивков. – От целой банки у меня с отвычки живот скрутит.

– Сколько съешь, столько съешь, – улыбнулся Максим и протянул пустую гранатную сумку. – Остачу сюда положишь.

Красевич хлопнул Сивкова по плечу, тем самым признавая его право находиться в отряде. Ничего подозрительного в бывшем пленном он не заметил.

– Пора, – сказал штаб-майор, вставая. – Идём в темпе. А то трофеи протухнут.

Бойцы вокруг заржали, а рядовому Сивкову с набитым тушёнкой ртом была похрену непонятная шутка. Если бы ему сказали, что домой предстоит топать миллион километров, он бы только пожал плечами и пустился бы в путь длиной хоть в два миллиона, лишь бы подальше отсюда.

Уже перед рассветом, порядком помотавшись близь дорог, ставших в одночасье рокадами, отряд остановился у берега в полусотне километров южнее плацдарма. Бензин кончился и мотоциклы пришлось бросить, да и не нужны они были теперь. Отряд ждал возвращения самоходных барж, с которых в это время разгружались полки 102-й дивизии. На плацдарме шёл бой, велгонцы успели стянуть к реке свежие пехотные части и пробиться к десантникам оказалось невозможно.

Место, что выбрал Красевич, подходило для отчаливания с большим скрипом. Берег тут не обрывист, как в других местах на практически всей протяжённости Оми, исключая, конечно, берега плацдарма, но зато полно коварных отмелей, из-за чего пристать к суше было невозможно даже на лодке. Но здесь хоть не было острых подводных камней, грозивших если не гибелью, то уж точно пробоиной любому судну, рискнувшему бы покинуть безопасную середину реки.

Когда показались баржи и сопровождавшие их бронекатера, Красевич выстрелил три красные ракеты, бойцы подхватили тела павших товарищей, забранные в урочище криоконтейнеры, в которых теперь хранились добытые головы, и оружие. Всё остальное оставили на берегу, пустившись в холодную воду почти голышом. С одной из барж спустили лодки, а разведчики пробирались по отмелям всё дальше вглубь реки, мечтая поскорее оказаться на борту и после принятых на флоте согревающих процедур, почувствовать себя простыми пассажирами, плывущими домой с чувством выполненного долга.

Глава 7

Светлоярск, 27 октября 153 г. э.с.

Загустевшее тёмно-красное пятно залило полированную столешницу письменного стола. Мертвец уткнулся лицом в раскрытый номер театрального журнала, безвольно опущенные руки плетью повисли над паркетом, тело грузно осело и, казалось, оно только чудом не сползло на пол. Затылок у покойного отсутствовал напрочь, в коротких тёмных волосах застряли чёрные комочки и мелкие осколки костей. Книжный шкаф за его спиной был густо забрызган кровью.

– Не успели, – сказал офицер с погонами поручика и с кислой миной повернулся к капитану.

Второй офицер подошёл к столу и поднял выпавший из руки мертвеца "Воркунов". На гильзу он и не посмотрел, она его не интересовала. А вот пистолет он повертел в руках, отщёлкнул магазин, снял затворную раму и понюхал ствол.

– Он, видать, шутником был при жизни, – улыбнулся капитан. – Сначала пистолет почистил, потом себе мозги вышиб.

– А перед этим очень плотно поужинал, – сказал поручик. – И погладил свежую рубашку.

Капитан обернулся. Отсюда в соседней комнате виднелась висевшая на плечиках рубашка и ещё неубранная гладильная доска. Положив "Воркунова" на стол, капитан наклонился к трупу и втянул носом воздух.

– Ох, и самоубийцы нынче пошли. Этот даже побрился и надушился перед смертью. Хоть бы, зараза, отравился для приличия, а то весь шкаф забрызгал.

– Надо было его пораньше брать, – сказал поручик.

– Надо было, – согласился капитан. – Да только кто ж о нём знал? Что думаешь, Безусов дурнее тебя?

Поручик пожал плечами и взял с серванта деревянную рамку со старой фотокарточкой. На ней была запечатлена молодая женщина в скромном платье, держащая на руках трёхгодовалого сына. На обратной стороне ровным мужским почерком надпись: "Мама".

"Мальчик вырос, – подумал поручик, – и стал подполковником. Потом встрял в чужие игры. Потом с чьей-то помощью покончил с собой. А через несколько лет никто о нём и не вспомнит".

– Ты чего там застрял? – спросил капитан.

– Да вот… такой хороший мальчонка на фотке…

– А вымахал таким непутёвым. Жил для себя и умер никому не нужным. Мне его не жаль, – капитан обвёл взором комнату и кивнул в сторону телефонного аппарата. – Звони судмедэкспертам и прокурорским. Тут нам теперь делать нечего.

Лежащий на койке человек открыл глаза. Взгляд его чиркнул по белоснежному потолку и вцепился в казённый косой навесец, полностью скрывавший лампочку и напоминающий перевёрнутый горшок. От навесца повеяло чем-то до дрожи знакомым, тягостным и родным одновременно, отчего разом покинуло подспудное напряжение.

Он прикрыл веки и несколько секунд лежал так, пытаясь упорядочить лениво расползающиеся мысли.

Наконец он осмотрелся. Белые стены, белый потолок, синие и бежевые плитки кафеля на свежевымытом полу. Комната казалась стерильной. И что удивляло, его койка была здесь единственной. Странная палата, решил он. То, что он находится в медицинском заведении, сомнений не вызывало. А вот одна единственная койка, стоящая у голой стены, – это казалось просто непонятным. Персональная палата? И почему нет окон? И что странно, воздух здесь свежий, хотя признаков вентиляции не видно.

Если бы здесь было зеркало, он бы отметил, что выглядит гораздо старше своих двадцати трёх лет. Заострившееся от худобы лицо, тёмные круги под глазами и заметно отросшая щетина старили его лет, наверное, если не на десять, то на шесть-семь точно. Людям постарше это показалось бы несущественным или даже смешным, но в его годы к возрастным признакам относятся, как правило, обострённо. Увидь он себя в зеркало, ему бы показалось, что он превратился в старика.

И всё-таки, почему палата одноместная? Он попробовал пошевелиться и живот тут же отозвался тупой болью. Сдержав стон, он осторожно вздохнул и слегка повеселел, оттого что может дышать без боли. Правая рука нащупала тугую повязку на животе…

Пуля в брюхо? Скверно, очень скверно. И почему-то память помалкивает, не выдавая как он тут оказался. Зато ноги целы, понял он с огромным облегчением. А вот на левое предплечье наложена шина. Выходит, рука сломана. Тогда почему её не подвесили, как это делают, чтоб пациент с переломом не повредил сам себя во сне?

Следующие пять минут он тупо рассматривал потолок, потом ему стало интересно, какой сегодня день и что это за место. Но палата выглядела настолько пусто, что не нашлось ни одной подсказки – ни агитационного плаката, ни календаря, ни даже радиоточки.

…Бесконечная вереница вагонов, эшелон остановился не доходя до недавно разбомбленной станции. Солдаты высыпали из вагонов и строились в ротные колонны. Полк двинулся форсированным маршем на передовую. Двое суток изнурительной жары, холодные ночи самого первого военного лета. Проклятый 150-й год, ударные велгонские корпуса разбиты в Аргивее русскими ордами, которые затем завязали упорные сражения на границе Великого Велгона. Вскоре русские дивизии взломали приграничные укрепрайоны и вторглись в южные провинции, подойдя к Реммсу.

Расстрелы дезертиров и паникёров, болтавших, что русские скоро выйдут к самому Стэбингу. Мелкая, въедающаяся в складки мундира пыль. Колонны беженцев, вывозящих на повозках домашний скарб, и многие брели налегке, бросив имущество.

Роту назначили в охранение тяжёлой гаубичной батареи. Дивизионный тыл. Почти спокойно, но бьёт по нервам постоянный грохот близкой передовой. Шестиорудийная батарея истратила боекомплект в первый же день. А на утро интенданты сообщили, что колонна с боеприпасами разбомблена и следующей придётся ждать только к вечеру. Гаубицы молчали, бредущие с передовой легкораненые солдаты смотрели на артиллеристов враждебно. После полудня прикатили две машины со снарядами, оказалось, их взяли с третьей батареи, которую недавно накрыло контрбатарейной стрельбой. Артиллеристы оживились, гаубицы открыли огонь по свежим данным. А потом что-то пошло не так. Пришёл приказ к отступлению.

Суматоха. Вдалеке видны отходящие подразделения потрёпанной пехоты. Новостей из полка нет. Артиллеристы нервозно переводят гаубицы в походное положение и часто смотрят на дорогу, ожидая тягачей.

Шелест лёгких снарядов и взрывы на позиции. Русские появились неожиданно, воспользовавшись бардаком при отступлении. Лёгкая батарея безоткатных скорострельных пушек била прямой наводкой по гаубицам. Это были пушки вольногорского кавполка. Вскоре со стороны рощи показалась конница.

На флангах атакующего эскадрона спешились конные пулемётчики и открыли огонь из ручных пулемётов. Всадники на скаку стреляли из карабинов и автоматов. А на гаубичной батарее началась паника. Артиллеристы побежали в поле, солдаты охранения метались под огнём пулемётов и пушек, ротный пытался организовать оборону и схлопотал очередь в грудь.

А он, юный лейтенант, досрочно выпущенный в первый месяц войны из фебесского пехотного училища, сорвал голос, пытаясь огнём своего взвода отразить конную атаку.

На позицию влетели разгорячённые вольногорские кони, всадники в чёрных меховых шапках рубили головы солдатам и расстреливали их из пистолетов-пулемётов. На его глазах бородач со злым оскалом отсёк руку капралу, рискнувшему сдаться, и направил коня на него…

Он вздрогнул от накатившего воспоминания. Это был его первый бой. В тот день он пришёл в себя аж вечером в полевом лазарете и только потом выяснил, что стал одним из немногих выживших из всей роты. Рейдировавшая конница подорвала гаубицы и быстро ушла. Вражеский прорыв был через несколько часов закрыт свежими подкреплениями. А его, молодого лейтенанта, выписали спустя сутки, когда ушли тошнота и дикая головная боль. Повезло, что конь не растоптал и просто сшиб в сторону.

В последующие три года войны вместо везения пришло умение. Он командовал ротой, дорос в упорных и ожесточённых позиционных боях на Пеловских высотах до капитана. Потом его перевели в полковую разведку. С неё-то всё и началось. Не сразу, но тем не менее…

Дверь в палату открылась с тихим скрипом. Вошла, а скорее вплыла женщина в белом халате. Миловидная, со стянутыми в тугой пучок длинными волосами и выбеленными руками. Такие руки могут быть только у хирурга от частого мытья. Выглядела она лет на тридцать пять, может и немного постарше, но спрашивать, естественно, ему и в голову не пришло. Женщины, в большинстве своём, не любят говорить о возрасте. Да и какая ему разница, сколько её лет? Он даже слегка удивился, почему при её появлении, ему стал интересен её возраст.

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовалась она участливо неожиданно сильным голосом.

– Кажется… нормально, – он прислушался к своему голосу и нахмурился. Поняла ли она, что он сказал? Ему показалось, что вместо слов из его уст вырвалось тихое карканье.

В руках у доктора (если она и впрямь доктор) появился стакан с водой. Она поднесла питьё к его губам и держала пока он жадно ни выхлебал всё до капли.

– Ну что? – улыбнулась она. – Теперь говорить можете?

– Да… Теперь лучше стало.

– Вот и хорошо, Херберт. Вы быстро поправляетесь. У вас отменное здоровье.

– У меня ранение в живот… И вы дали мне пить?

– Для вас – всё позади. Теперь можете пить сколько влезет.

– Вы знаете, как меня зовут…

– Конечно, – согласилась она. – Вы капитан Херберт Уэсс. Поступили к нам с контузией. Ранением в брюшную полость и переломом лучевой кости.

– А как ваше имя? И где я?

– Меня зовут Эльбер Викс. Можете звать просто: доктор Эльбер. По поводу вашего второго вопроса, думаю, вам и так ясно, что вы находитесь в госпитале.

– Но как я сюда попал? Я ничего не помню!

– У вас нарушение памяти. Не волнуйтесь, это скоро пройдёт. Это хорошо, что без афазии обошлось

– А что это, афазия?

– Полное или частичное расстройство речи вследствие травмы головы или контузии. В вашем случае, вы легко отделались.

Он на секунду-другую задумался и спросил:

– И скоро я стану нормальным?

– Вы и так нормальны. А память… – она вздохнула, словно ей приходится разъяснять очевидные вещи маленькому ребёнку, – память вернётся.

– Хорошо, – произнёс он. – Скажите, какой сейчас день?

– Вторник.

Он ждал, что доктор Эльбер назовёт число, но шли секунды за секундами, а она всё молчала.

– Вы… вы издеваетесь, доктор?

– Ничуть. Поверьте, Херберт, вам сейчас лишняя информация ни к чему.

– Что значит "лишняя"? Я и сам могу решить, что лишнее, а что нет.

– Вам прописан покой… – Доктор Эльбер бросила взгляд на наручные часики и прежде чем уйти, сказала: – Отдыхайте и набирайтесь сил. Они вам понадобятся.

Цок-цок. Её каблучки уже застучали по кафелю за дверью.

– Доктор Эльбер! – позвал он. – Эльбер!

Она не вернулась. Херберт долго жёг взглядом захлопнутую дверь и, наконец, закрыл глаза.

А в этот момент в комнате этажом выше генерал-лейтенант Острецов отключил видеоэкран и задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– И всё-таки, – обратился он к полковнику Безусову, – вы уверены, Алексей Викторович?

– Уверен, Ростислав Сергеевич. Он стабилен.

Говоря это, Безусов, руководивший операцией, душой не кривил. Уже одно то, что пленённый "стиратель", придя в сознание, не превратился в идиота, можно расценивать как крупный успех. Капитана решили временно подержать в информационной изоляции и, вместе с тем, создать видимость его пребывания в велгонском госпитале. А вот когда он окончательно поправится физически, тогда настанет время плотного общения. А пока что все контакты капитана будут ограничены общением с доктором Эльбер Викс, чьё участие призвано до поры поддержать иллюзию, что Уэсс находится среди своих.

На слова Безусова Острецов угукнул и вновь побарабанил пальцами. Полковника он знал давно, вернее – по меркам войны давно. Если точнее – около года. Безусов был в числе первых учеников Семёнова, "охотником" первого выпуска. За год дорос с майора до чистых просветов и пошёл по стезе контрразведки, став начальником Светлоярского Управления. По роду деятельности Безусов плотно соприкасался с жандармами и ГБ и, что весьма важно, умудрялся находить с ними общий язык.

Пленение "стирателя" явилось, в общем-то, побочным достижением давней операции по разработке велгонского внедренца в Генштаб. К операции Острецова подключили недавно и теперь ему приходилось впопыхах вникать во все тонкости. Безусов с его группой был тоже подключён не так давно, его задачей было прикрытие внедренца. С задачей полковник справился и даже смог живьём захватить "стирателя". За всю войну это первый случай пленения столь специфического диверсанта. Безусова и его бойцов ждали награды. И возможно генерал Хромов вручать их будет лично.

Поначалу Острецов даже не поверил материалам. "Стирателя" живьём – это надо постараться! Это скорее из разряда невероятной случайности. Однако – вот он, лежит в палате под надёжной охраной, жив, относительно здоров и никаких признаков "оплыва" мозга. А ведь этот капитан Уэсс не зелёный в своём деле. Троих бойцов вырубил и таки успел во внедренца две пули всадить. Бойцы Безусова теперь в этом же госпитале с переломами и огнестрелами, а одного пришлось срочно в соседнее крыло доставить, где с прошлого года установлены УБРы – универсальные блоки регенерации, снятые с корабля инопланетников. К счастью, внедренца успели откачать, подполковник Кашталинский оказался квартероном без всяких сверхспособностей. И подполковнику Кашталинскому очень хотелось жить. Он изъявил желание сотрудничать, как только очнулся на операционном столе.

Устранение внедренца было просчитано загодя. В успешном наступлении войск Вежецкого и Аю-Северского фронтов немалую роль сыграла переданная через него дезинформация. Кашталинского ждал скорый арест и, по-видимому, открытый судебный процесс, так как дальнейшая игра с ним потеряла смысл. По ту сторону фронта поняли, что внедренец или работает под колпаком или начал вести двойную игру. О потере доверия к Кашталинскому стало ясно по ряду косвенных признаков и было решено негласно обеспечить ему прикрытие на случай попытки ликвидации. Что ж, решение оказалось своевременным.

Теперь подполковник сотрудничает совершенно добровольно. Одно только не срослось – используемый в качестве курьера между ним и связником подполковник Брыльнёв успел покончить с собой. Вышиб себе мозги дома после ужина. Следов помощника в самоубийстве не найдено.

Ну а Кашталинский официально мёртв, на завтра назначены его похороны. Некролог с сообщением об его убийстве вышел в "Столичном вестнике" на следующее после покушения утро.

По поводу дальнейшего использования капитана Уэсса Острецову предстояло немало поломать голову. По грубому действовать ему претило, он решил сделать ставку на деликатное обхождение и постепенное склонение к сотрудничеству. Ну а если всё же не выгорит, если пленный окажется излишне упёртым, что ж, придётся с ним распрощаться.

"Да, далеко шагнула наша медицина", – думал Острецов об Уэссе. Пожалуй, без переданных по распоряжению Краснова баз данных с "Реликта", блокировать кодировку капитана не удалось бы. Повезло, что его вырубили, прежде чем он понял, что обречён. Повезло, что вовремя успели доставить в госпиталь, где прямо на операционном столе во время извлечения пуль пришлось делать ментоскопирование глубоко спящему под наркозом пленному. Благо с ментоскопом работал сам завлаб профессор медицины генерал-майор Любиев. Профессору, имевшему большой опыт снятия данных с отсечённых голов "стирателей", а также опыт ментоскопирования живых, но обыкновенных пленных, удалось блокировать программу самоликвидации.

"Ну что же, – размышлял Острецов, – посмотрим, как оно дальше выйдет".

– Кто оперировал Уэсса? – спросил он.

– Доктор Викс, – ответил Безусов.

– Лично Эльбер? Замечательно просто. Надо, чтоб капитан узнал об этом. Начнём игру на чувстве естественной благодарности. И пожалуй, пусть Эльбер попробует с ним подружиться. Общение с соотечественницей пойдёт ему только на пользу.

– Как бы он потом не обвинил её в предательстве.

– Обвинит. Ну и что? Для Эльбер – он предатель. Пособник врагов её народа и предатель расы. Вольный или невольный предатель – это другой вопрос.

Покидая комнату, Острецов сказал напоследок:

– Если Уэсс догадается о своём положении раньше положенного и выкинет какую-нибудь глупость, дайте мне знать в любое время.

– Не думаю, Ростислав Сергеевич, что он догадается. К нему даже санитары приставлены из велгонцев… Из наших, – поспешил уточнить полковник, хотя на самом деле этого не требовалось.

– Надеюсь, – улыбнулся Острецов и вышел в коридор, оставив Безусова гадать, к чему относилось это "надеюсь".

Покидая госпиталь Главразведупра, генерал-лейтенант переключился на невесёлые мысли об Южном материке. Новостей от Оракула и Мирошникова по прежнему не было, а островитяне до сих пор копошатся на раскопках. И уже садясь в машину, подумал, что пора встретиться с Красновым, его как раз сегодня вызвал к себе Хромов. И лучше поспешить, потому как сколько Краснов пробудет у начальника ГРУ не знает, наверное, и он сам. Тем более, что Пётр Викторович в последнее время стал почти затворником в своём бункере, да и сам Острецов всё реже бывает в столице. То о чём он хотел поговорить, доверять телефону не принято, да и не стоит. Такие вопросы обсуждаются с глазу на глаз.

Чёрный легковой ирбис с военными номерами свернул на улицу Замостянскую. И практически сразу полковник Семёнов ощутил контраст с оставленными позади улочками и проспектами. Ощутил, как любят говорить здесь в столице, "всем своим копчиком". До сегодняшнего дня смысл выражения вызывал у него лишь скупую усмешку, но теперь фраза поразительно точно передавала впечатления от поездки по этой "замечательной" улице – казалось, колёса того и гляди разбегутся или вот-вот отвалится подвеска. Сидевший за рулём майор Мосцевой наблюдал за яркими впечатлениями полковника не скрывая улыбки.

– Сразу видно, что вы не светлоярец, – сказал он, сбрасывая скорость.

Кочевник отдарился натянутой улыбкой. Весёлый нрав майора он оценил при знакомстве с ним в Управлении, когда Мосцевой загадочно пообещал незабываемую поездку и обрушил на него поток свежих анекдотов. К анекдотам Семёнов был всегда равнодушен, но в изложении майора они звучали как-то по-особому.

– Замостянская – своего рода один из символов города, – сообщил майор тоном экскурсовода. – У нас эту улицу гордо называют "осколком светлоярской старины". Есть, однако, и другие названия, весьма точные, но увы, не из тех, что можно напечатать в путеводителе.

– Охотно вам верю, – пробурчал Кочевник, рассматривая местные виды.

Улица являла собой колоритное сочетание полуторавековых домов со свежеобновлёнными фасадами и проклинаемой всеми водителями дороги. Вместо выдержанного по всем гостам асфальта или бетона, дорогу покрывала брусчатка из плотно подогнанных, гладко обтёсанных камней. И всё бы ничего, если бы по проезжей части не ездили тяжёлые грузовики и бронетехника. Как раз сейчас мимо проходила колонна гусеничных БМП "Кирасир", направляясь с завода на железнодорожную станцию для погрузки. Понятное дело, что вследствие подобного вандализма, когда многотонные машины долбят траками камни, никого не удивляло, что в брусчатке часто возникали прорехи, из-за чего автотранспорт попадал колёсами в выбоины. И количество их постепенно накапливалось. До тех пор, пока дорожные службы в очередной раз не заделают их новыми камнями.

Вот и сейчас, едва только ирбис поравнялся с "Кирасирами", как тут же угадил колесом в выбоину. Машину хорошенько тряхнуло, да так тряхнуло, что дальнейшая тряска показалась Кочевнику сущей ерундой. Семёнов сидел и молча костерил этот "осколок старины", поездка по которому стоила ему прикушенного языка. А потом ему стало смешно. И он рассмеялся, вызывав мимолётную озабоченность майора, бросившего недоумённый взгляд через зеркало заднего вида.

– Язык прикусил. Хорошо что несильно, – сказал Семёнов на невысказанный вопрос майора. – Давно я себя так глупо не чувствовал.

– Эх, – виновато выдохнул майор Мосцевой, – надо было мне всё-таки в объезд. Это минут двадцать-тридцать где-то.

В ответ Кочевник лишь посмеялся. Его позабавило, что какая-то старая дорога вызвала в нём столько эмоций. Даже мысли о насущных делах отступили на задний план. И появилось зыбкое ощущение мирного времени, когда какая-нибудь ерунда, не стоившая по существу и яйца выеденного, вдруг начинала казаться проблемой.

Подметив повышение настроения полковника, майор поспешил поддержать его шутливым рассказом о военном городке, который был целью их поездки. Рассказчик из майора вышел неплохой, Семёнов благодаря ему составил некоторое впечатление о внутренней кухне здешнего гарнизона.

Наконец ирбис притормозил у высокого бетонного забора, какие обычно ограждают все воинские части, дислоцируемые в городах. Во время войны жизнь в гарнизонах не прекращалась, в казармы пребывало пополнение, из которых формировались маршевые роты для кадровых частей: резервистов как правило отправляли сразу на фронт, если их боевая подготовка сохранялась на высоте; из новобранцев формировали учебные роты и батальоны, из-за чего в гарнизонах зачастую получались дублирующие полки с теми же номерами, что и находящиеся на фронте.

Из будки КПП вышел молодцеватый унтер, козырнул и с тоской проверил документы водителя и пассажира ирбиса. Вновь козырнув, он махнул рукой чтоб открывали ворота. Майор уверенно пропетлял по узким, очерченным побелёнными поребриками, дорогам и остановился у жёлтого двухэтажного кирпичного здания, бывшего в мирное время учебным корпусом. Раньше здесь проводились лекционно-демонстрационные занятия с личным составом 1-го полка 1-й стрелковой дивизии. Теперь жёлтый корпус, стоявший обособленно за спортгородком, занимала войсковая часть 977-316.

По словам Мосцевого, среди пехотинцев 1-го полка, в/ч со странным номером порождала немало вопросов и сплетен. Причину майор видел в том, что в жёлтом корпусе обитали преимущественно штаб-офицеры, бывало, наведывались в него и генералы, а вот простого подпоручика или прапорщика встретить там удавалось крайне редко, что лишь добавляло "соседям" ореола таинственности. Случалось, появлялись в корпусе группы унтеров и солдат "разнузданного" вида, щеголявших с боевыми орденами и красными или жёлтыми нашивками. Вся их "разнузданность" касалась вольной трактовки правил ношения формы одежды, что временами искушало дежурных по полку, выражаясь приличным языком, поставить наглецов на место в чётком соответствии с уставом. Впрочем, как рассказал майор, далеко не каждый полковой офицер или унтер спешил цепляться к "соседям", у многих верх брало благоразумие или нежелание лезть в чужое хозяйство, тем более когда нарушители – фронтовики. Но благоразумие и осторожность коснулись не всех. Собственно, после первой же попытки приструнить "соседских нерях", рвение гарнизонных офицеров пропало вчистую. Некоего ретивого капитана, фамилию которого Мосцевой умолчал, вздумавшего вздрючить "не своих", прервал он сам, проходя в тот момент мимо. Прервал и очень вежливо пригласил в гости. В жёлтом корпусе он как мог доходчиво объяснил капитану, что соваться с придирками к чужим подчиненным, по меньшей мере, некрасиво, даже если они носят пехотные эмблемы и пребывают на территории славного давними боевыми традициями 1-го стрелкового полка. Однако капитан оказался на редкость непонятливым, за что и поплатился. Пришлось копнуть его послужной. Выяснилось, что не в меру ретивый офицер провёл два месяца на фронте в самом начале войны, чем весьма впечатлился и воспользовался первой же возможностью перевестись на тыловую должность, где с тех пор и пребывал, рос в чинах и совершенно не рвался обратно на фронт. Но на фронт его всё-таки отправили – вместе с маршевой ротой, ведь в действующем 1-м стрелковом полку остро не хватало офицеров.

Распрощавшись с весёлым майором, Семёнов подошёл к крыльцу жёлтого корпуса, по пути ответив на салютование кучки чего-то или кого-то ждавших унтеров, мимоходом взглянул на табличку "в/ч 977-316" и с усмешкой открыл дверь. В здании с недавних пор разместился возглавляемый генерал-майором Красновым отдел, который его обитатели между собой называли "Охотничьим". В отделе по штату числилась едва ли дюжина офицеров и долго они тут не задерживались, стремясь поскорей перевестись в "охотничьи" группы. По сути отдел являлся одновременно и штабом, и перевалочным пунктом для бойцов, которых перебрасывали через столицу. Левое крыло жёлтого корпуса было отведено под казарму, где и размещали унтеров и солдат. Однако в казарме они только ночевали и хранили свои немногочисленные пожитки. Днём они пропадали в городе, тратя боевые и наградные, или приударяли за местными барышнями, а бывало, и за вдовами, не появляясь в казармах и ночью.

Сам Краснов появлялся здесь нечасто, но сегодня он вынуждено покинул свою "укромную нору" – объект Л14/6 по вызову в штаб-квартиру Главразведупра. Решив все намеченные вопросы с генералом Хромовым, он наведался и в мозговой центр "охотников", заодно вызвав к себе Семёнова.

– Господин генерал-майор не велел его беспокоить, – с усталостью в голосе сообщил дежурный по отделу капитан, судя по покрасневшим глазам, не спавший около трёх суток.

– Передайте, что прибыл Кочевник. Он меня ждёт.

Капитан снял трубку внутреннего телефона и не успел толком доложить, как был прерван на полуслове.

– Есть, пропустить! – сказал он и повесил трубку. – Проходите, господин полковник.

Семёнов взошёл по лестнице на второй этаж и свернул налево, где в самом конце коридора размещался кабинет генерала. Постучал в дверь и вошёл с уставным "разрешите!"

Краснов показал рукой на стул и, быстро дописав резолюцию на рапорте, с хлопком закрыл папку.

– Дима, вот ей-богу! Ну нельзя же так на меня вытрещаться! – с улыбкой произнёс он, приподнимаясь и протягивая руку.

– Давно вас не видел, Пётр Викторович, – Кочевник стиснул ладонь, отметив, что "старику" изменила его всегдашняя сдержанность, выглядит он не то чтоб раздражённым, но наэлектризованность в нём ощущается.

– Тебе ли жаловаться? Вон Хельга скоро совершенно одичает в Пустошах. Похоже, она совсем там обжилась. Даже уже не спрашивает, до каких пор ей там торчать.

– А и в самом деле, – Семёнов положил на стол фуражку и поймал взгляд "старика", – долго ей там ещё дикарствовать?

Краснов хитро прищурился и пожал плечами, задумчиво уставившись в противоположную от окна стену. Кочевник проследил его взгляд и зацепился глазами на плакате со схемой осколочно-нажимной мины. Под плакатом стояла остеклённая тумба с учебным макетом мины с пропилом в округлом корпусе, обнажавшем её внутреннее устройство. Судя по другим плакатам, в кабинете некогда размещался лекционный класс по сапёрно-инженерной подготовке.

– Боюсь, ей там долго ещё обретаться, – ответил Краснов, словно только сейчас услышал вопрос Кочевника.

– Неужели сдвиг наметился?

– Сдвиг?… Пожалуй, да. Это можно назвать сдвигом.

Семёнов замер. Со стороны казалось, что он зачарованно пялится на тулью собственной фуражки, будто увидал её впервые. Он не хотел давать волю надежде, вдруг пробудившейся от осознания, что в их самом главном в этом мире предприятии наметилась долгожданная подвижка.

– Представляю себе ход твоей мысли, – на губах Краснова заиграла лукавая полуулыбка. – Ты знаешь, я не люблю, когда тянут резину, поэтому не стану больше интриговать. Итак… Хельге удалось кое-что нащупать. Это "кое-что" пока что на уровне предположения, но… сам понимаешь! Как говорится, курочка по зёрнышку – весь двор в дерьме…

– Что за предположение, Пётр Викторович?

– Если кратко, то дело обстоит так: через наших друзей хъхуров удалось выйти на одно далёкое хъхурье племя, которое торгует с ещё одним далёким племенем. Так вот, по поверьям того племени, где-то глубоко в Пустошах есть некая священная гора. Они называют её Горой Дороги В Истинный Мир. Ничего себе названьеце, да? Хельге удалось узнать, что в последний раз Гора пробуждалась тридцать лет назад.

– Значит…

– Именно! – перебил Краснов. – Очень уж похоже на то, что мы ищём. Хельга сразу смекнула, что Гора имеет отношение к Ключу.

– Жаль будет, если мы выстрелим в "молоко".

– Ну, это мы ещё посмотрим. Тут, Дима, в пользу хельгиной версии играет один такой интересный фактик. А именно: Гору охраняют "неуязвимые стражи со страшным оружием".

– Велгонцы, – почти ласково сказал Кочевник.

– Может и они. А может и рунхи.

– Небось, патрулируют в штурмовых бронекостюмах. Тогда их не то что дротик, их и винтарь здешний не возьмёт.

– Вот-вот… – вновь прищурился Краснов.

– А что Еронцев?

– Его я уже подключил. Хромов, конечно, поворчал для виду, но переть против Тайного Совета ему смысла нет. А потом он и содействие предложил. "Реликт" теперь зондирует предполагаемые координаты. Точных данных нет, так что Еронцев сканирует по площадям, да и нет уверенности, что именно там где надо.

– А ведь наши "друзья" могли и защиту обеспечить.

– Вполне. Поэтому что?

– Поэтому необходима глубокая разведка. Когда выступать?

– Ишь, разогнался. Подождём, когда Хельга установит примерные координаты.

– Я так понимаю, речь идёт о местонахождении того племени?

– Верно. А там уж договоримся о проводнике и начнём рейд.

Семёнов задумчиво потёр подбородок.

– Чувствую, вы что-то напоследок припасли, Пётр Викторович.

– И снова верно, – кивнул Краснов. – Припас. Хромову нужны "охотники". Тут в столице кое-что намечается… В общем, надо обеспечить нейтрализацию "стирателей". По возможности – взять целыми, а нет – тогда ликвидировать. Ставки высокие, Хромов просил самых лучших "охотников". Не "зорьцев". Их бы я ему хоть сейчас предоставил.

– Вы же знаете, у меня своей постоянной группы нет…

– Знаю. Я хотел Ярему привлечь… Но он сегодня ночью заброшен за фронт. Из всех групп в данный момент не задействованы только три: Мелёхина, Торгаева и Масканина. Мелёхин отпадает, он сейчас на севере Хаконы и дёргать его бессмысленно, он там нужнее. Остаются Масканин и Торгаев. Они как раз вчера в Ртищев прибыли. Я уже распорядился, чтоб их "Владимиром" сюда перебросили.

– "Рарог"? Те что вместе с Яремой лагерь у Оми накрыли?

– От тебя, смотрю, не утаишь, – улыбнулся Краснов. – Ярема похвастал? Ох, я ему устрою… Я ещё и с Еронцева спрошу…

– Пётр Викторович, – нарочито обижено произнёс Кочевник, – я, конечно, понимаю, что мы вам в сыновья, а может и в праправнуки годимся…

– А! – с кряхтеньем отмахнулся Краснов. – Сейчас скажешь, что ты уже не первую войну в полковниках ходишь. Потом вспомнишь, что одно время и генералом ходил. Замнём.

Кочевник победно кивнул и тут же спросил:

– Мелёхин – это не тот ли ротмистр, что шуры-муры с Хельгой крутил? Фамилия его больно знакомая.

– Он самый. Теперь он майор.

– А Ярему, стало быть, опять вожжа под хвост грызанула… С одной операции да в другую…

– Так уж сложилось… Больше у Ярцева никого под рукой не оказалось. Только "Рарог". Весь отряд задействовать было ни к чему, да и Красевич сам вызвался. Ну и бойцы у него все ему под стать – неугомонные.

– Думаю, "Рарог" можно не расформировывать. Пусть не три группы, пусть две… Торгаев и Масканин сработались.

– Согласен. На Оми эти головорезы хорошо потрудились. Сейчас наши "мозгокруты" свежие головы изучают. Позже ознакомишься с материалами. А Ярема даже крупного рунха добыл.

Семёнов восхищённо улыбнулся, а Краснов, упредив его вопрос, сказал:

– Я и сам с нетерпением жду результатов… Теперь о твоей ближайшей задаче, Дима. В Управлении меня перехватил Острецов и мы с ним очень так обстоятельно поговорили. Я хочу, чтобы именно ты возглавил пока "Рарог". Тут в Светлоярске заварилась довольно густая каша, у Острецова практически не осталось "охотников". В то же время, в столице действует превосходно законспирированная группа "стирателей". Точное их число не установлено, но то что все они довольно матёрые – несомненно.

– То есть, я теперь оперативно подчинён местным?

Краснов весело ухмыльнулся и по привычке провёл пятернёй по макушке. Скрытый смысл в вопросе Кочевника он понял сразу и ответил так:

– Дима, я ценю твоё, без преувеличения, скромное честолюбие, и я прекрасно знаю, что ты не говнист.

– Ладно, – в шутку набычился Семёнов. – Чёрт с ним. Побуду на побегушках. Но исключительно ради интереса дела. Вот только у кого на побегушках?

– Ты его хорошо знаешь. Это твой ученик.

– Безусов что ли? Он, кажется, с недавних пор возглавил Контрразведывательное Управление.

– Он самый, – подтвердил Краснов.

– Тогда ладно. Голова у него светлая, дурных приказов давать не будет.

Кочевник ненадолго задумался. И спросил про Оракула:

– От Сашки ничего не слышно?

– Пока нет. Да и срок не вышел. Там островитяне пока ещё крутятся. Пытались раскопать, да плюнули. Охрану оставили, но похоже, скоро и её уберут, – Краснов оттянул рукав и глянул на часы. – На этом пока всё. Сейчас летишь галопом в Управление. Там тебя уже ждёт Безусов, он введёт тебя в курс дела. Так… ага… "Владимир" уже в воздухе. Я распоряжусь, чтоб наших головорезов отправили с аэродрома прямо сюда. Здесь они не так будут заметны.

Когда Семёнов ушёл, Краснов снял трубку внутреннего телефона.

– Подполковника Алабина ко мне, – приказал он дежурному. – И через пять минут два тентованных грузовика на пятое КПП.

Глава 8

Форт "Защитник-1" был хорошо известен в Светлоярске. Горожане считали его одной из достопримечательностей столицы. Форт стоял на господствующей над городом высоте, в окружении кварталов частного сектора и извилистых паутин дорог. Вид с него открывался поистине благолепный – далёкие парки, районы старинных застроек, разводные мосты и тающие в перспективе дома, улицы, проспекты, бульвары. Форт построили в Дикую эпоху и когда-то он входил в систему обороны столицы. Бочкоподобные пятигранные приземистые башни, служившие этакими исполинскими ДОТами; подземные казематы и галереи, арсенал и казармы; пояс железобетонных стен, имевших подземные проходы во вне; на скатах бетонированные полнопрофильные траншеи, блиндажи и пулемётные ДОТы. Когда-то "Защитник-1" был крепким орешком, что и подтвердилось во время единственного штурма за всю его историю. Теперь же надобность в форте отпала. Внешние фортификации были давно демонтированы, вывезена артиллерия и арсенал, но взрывать "Защитник-1" ни у кого рука не поднималась. Так он и стоял бы грозным и величественным памятником ушедшим временам, если б однажды кому-то не пришла мысль передать его Главразведупру.

С той поры судьба "Защитника-1" накрепко связалась с судьбой ГРУ.

Тентованный грузовик вынырнул из лабиринта проулков и покатил по широкой асфальтированной улице. Свернул к развилке на форт и с надсадным завыванием двигателей пополз наверх к закрытым воротам. После проверки грузовик стал у стены, из-под тента на старинные бетонные плиты спрыгнули четыре офицера. Осмотрелись, обменялись многозначительными междометьями и скучковались у борта машины.

– Мрачновато здесь, – раздавил тишину прапорщик Леонидов. – И никого не видно. Вымерли они тут все что ли?

– В детстве, когда нас возили в Светлоярск, – поделился воспоминаниями прапорщик Буткевич, – у нас ходила история про здешних призраков, обитающих в заброшенных галереях и казематах.

– И я про них слышал, – вполне серьёзно сказал Леонидов. – Эти истории, похоже, передаются из поколения в поколение.

Масканин с подозрением посмотрел на молодого прапора, но промолчал. Леонидов был младше Буткевича лет на семнадцать, и его лицо в этот момент выражало крайнюю серьёзность. Зато Торгаев не промолчал, он громко хохотнул и хлопнул своего прапора по плечу. Одновременные улыбки озарили всех четверых, только у Леонидова она была растерянно-смущённой.

– Нет здесь заброшенных галерей и казематов, – уже без улыбки заявил Торгаев. – Призраки давно в старых казармах живут. Им там привычнее.

– Я тоже так думаю, – серьёзным тоном сказал Буткевич. – Оно им надо где ни попадя шастать?

Рот Леонидова приоткрылся, а глаза заскакали по лицам товарищей. Вся троица хранила суровое молчание.

– Говорят, они безобидные, – поделился познаниями Масканин.

– Только не зимой, – не согласился Торгаев. – Зимой их тянет поближе к живым.

– Наверное, им тоже холодно, – рассудил Буткевич.

– Вряд ли. Они скорее от скуки к людям лезут.

Леонидов захлопал глазами и махнул рукой.

– Да идите вы! – и отвернулся, отчего не увидел улыбок.

Не заметил он и того, как к ним подошёл Семёнов, звук шагов которого гасил гуляющий по вершине ветер. Он жестом пресёк попытку Торгаева подать команду и пожал всем руки.

Леонидов обернулся на шуршание за спиной и чуть не дёрнулся от неожиданного появления полковника.

– Что это с вами? – вопросил Кочевник, протягивая руку. – Смотрите так, будто я сквозь стену прошёл…

Троица сдержано засмеялась. Их смешки полковник воспринял по-своему и тоже улыбнулся. А Леонидов, пожимая руку, одарил всех таким взглядом, словно про себя поклялся добыть в качестве "языка" первое попавшееся привидение.

– Ну что, господа, – показал направление Кочевник, – вперёд! Во мрак подземелий!

Толстые стальные двери, парные посты охраны, широкие бетонные ступени, просторные туннели с аркообразным сводом, – Кочевник вёл их не менее трети часа, каждый раз задерживаясь для проверки у очередного поста. Впервые сюда попавшим "охотникам" казалось, что они не в столице, а где-нибудь в укрепрайоне, близь передовой и вот-вот прозвучит серена и галереи заполонят подразделения гарнизона.

Наконец, полковник вывел их к комнате с простоватой бронедверью без кремальер и приглашающим жестом показал вовнутрь.

Помещение сильно смахивало на обыкновенный рабочий кабинет. Длинный овальный стол, расставленные через одинаковые промежутки стулья, телефонные аппараты у примкнутого к столу бюро, шкафы и шкафчики вдоль стен, стеклянная люстра с несколькими лампочками, и даже кадка с каким-то пышным растением в углу. Опознать растение никто из вошедших не мог, выглядело оно завораживающе-странно: ярко-красные прожилки на сине-зелёных листиках и мелкие сморщенные бутоны, словно кем-то нашлёпанные как попало вдоль стеблей, что выглядело совершенно необычно для любого любителя ботаники. Кроме Кочевника, только Масканин удостоил растение мимолётного взгляда, остальные таращились на него во все глаза. А Максима больше заинтересовала бирка на кадке с надписью: "Чудесная хрень". У хозяина сего "чуда" своеобразное чувство юмора, а само "чудо", несомненно, привезено из Пустошей.

– Занимайте места, – распорядился Семёнов и уселся поближе к бюро, стул под ним громко скрипнул.

– Кого ждём, Дмитрий Антонович? – поинтересовался у него Торгаев.

– Кого-то очень секретного, – зевая и рассматривая потолок, сказал Масканин.

– Ага, – кивнул Буткевич, глядя на своего непосредственного командира, – сейчас нас приобщат к очень страшным тайнам.

– Всегда мечтал стать переносчиком страшных тайн, – ухмыльнулся Масканин.

– Я тоже, – вторил командиру прапорщик. – Порой это трудно лечится.

Леонидов старательно водил пальцем по столу, а Торгаев, глядя на него, начал делать то же самое, но с ещё более сосредоточенным выражением.

Кочевник наблюдал всё это, давя усмешку. Больше всего его развеселило дуракаваляние Торгаева и Леонидова, усиленно изображавших салаг, "которые тут ни причём". Семёнову вспомнились далёкие молодые годы, когда он командовал ротой. Тогда, бывало, кто-нибудь в строю старался сделаться как можно более незаметным, за что тут же попадал в разряд "добровольцев" на не очень приятное времяпрепровождение.

Когда дверь открылась, он встал и подал команду: "Господа офицеры!"

Загрюкали стулья. "Охотники" вытянулись в струнку.

– Вольно, – скомандовал вошедший полковник и быстро прошагал вдоль стола к бюро. – Садитесь, господа.

Полковник Безусов ощущал лёгкую неловкость, что теперь, пусть и временно, стал начальником Семёнова – своего учителя, к которому питал уважение и которого считал гораздо опытней себя. Но всё повернулось так, а не иначе, и с каменным лицом он уселся на свой стул.

– Я полковник Безусов, – представился он. – Начальник светлоярского УК и командир столичного "охотничьего" отряда. С этого момента ваши группы подчинены мне на время проведения операции. Цель и детали операции я изложу чуть позже. А пока что ознакомьтесь вот с этим.

Полковник наклонился и вставил ключ в сейф. Несколько поворотов и щёлчков, и в руках у него появилась средней толщины папка. Безусов дёрнул завязки и вытащил четыре одинаковые стопки прошитых и пронумерованных листов. Потом встал и, обходя стол, собственноручно раздал "охотникам" документы. Кочевнику бумаг не требовалось, в курс дела он успел вникнуть истёкшей ночью.

– Читайте, не торопитесь, – произнёс Безусов. – После начнём заниматься конкретикой.

Масканин перелистывал свежеотпечатанные на машинке листы, подперев голову кулаком. Мало-помалу у него начала складываться соответствующая его допуску картинка. В столице орудовала агентурная сеть и вместе с ней наличествовали "стиратели", действовавшие, судя по отчётом местных "охотников", автономно. В группах они работали крайне редко, делая упор на одиночные действия. Судя по собранным данным, приказы они получали через координатора и не имели между собой связи.

Масканин перевернул последний лист и задумчиво огляделся. Из прочитанного вытекало, что в Светлоярске сложилась довольно напряжённая обстановка, а значит можно пока выкинуть из головы мысли про мирный тыл. Ребята ещё не дочитали. Полковники всем своим видом являли терпеливое ожидание.

– Разрешите вопрос? – обратился Масканин.

– Разрешаю, – ожил Безусов.

– "Рарог" решено задействовать вам в усиление?

– Не совсем. Но и это тоже. Мой отряд понёс потери. К счастью, обратимые. Ваши группы я намерен включить в операцию, как сложившиеся боевые единицы.

– Не исключены и самостоятельные действия, – добавил Семёнов.

Безусов согласно кивнул и сказал:

– Вижу, все закончили. Итак, перейдём к конкретике…

Масканин навострил уши. Он был доволен, что его группу не раздёргают. Безусов тем временем перешёл к постановке задач.

Доктор Эльбер Викс стояла у окна своего кабинета. Долгие мгновения она рассматривала внутренний двор госпиталя, наблюдая как гуляют по дорожкам выздоравливающие раненые.

Острецов остался на ногах. Как и всякий воспитанный человек, он не мог себе позволить сидеть, когда дама стоит. Генерал-лейтенант молчал, предпочитая не торопить с ответом уставшую после нескольких операций подряд Эльбер.

– Уэсс быстро поправляется, – сказала доктор и повернулась к гостю. – У него отменное здоровье. Да и молодость берёт своё.

"А улыбка у неё красивая, – подумал Острецов. – Жаль, что она так редко улыбается".

– Уэсс что-нибудь подозревает? – спросил он.

– Нет. Это я могу утверждать достаточно точно. Но его тяготят вопросы об утрате памяти. Ещё его смущает одноместная палата.

– И когда же к нему память вернётся? – не выдавая беспокойства, спросил Острецов.

Ему не хотелось бы, чтоб велгонский капитан вдруг вспомнил последние дни перед покушением на Кашталинского. Ситуация с его психикой до конца не ясна, работа с ним только-только начата. И терять Уэсса, если тому взбредёт в голову глупость вроде побега или геройской смерти в бою, генерал не желал.

– Хотела бы и я это знать, – развела руками доктор. – Вы ж ему мозги "промыли", тут теперь мой опыт – не помощник.

– Не промыли, – возразил Острецов. – Иначе бы он был сейчас скорее всего идиотом. Любиев блокировал…

– Я знаю, – перебила она. – Но нельзя же ничего гарантировать, не так ли?

– Пожалуй, да, Эльбер. Пожалуй, нельзя. Поддержите его, он к вам тянется.

– Делаю, что могу. Но, простите, Ростислав Сергеевич, мне не по душе обман.

– И в чём же обман? В том, что он не знает, что находится в плену? Бросьте, Эльбер. Возможно, с вашей же помощью он придёт к нашей общей борьбе. Согласитесь, у него для этого гораздо больше возможностей.

– Бедный мальчик… Потерянное поколение…

Острецов чуть не фыркнул на "бедного мальчика". Естественно, он понял, что имела в виду доктор Викс, но этот "бедный мальчик" – сам по себе смертоносное оружие. Бесузов наградил его высокой оценкой, как достойного противника. Семёнов тоже авансом согласился с ним, высказавшись, что Уэсс очень сильный "стиратель". Вот только интересно, насколько сильный? Как Семёнов? Хотя, если и послабей, то это не умоляет веса капитана в раскладе.

Покинув Эльбер, Острецов уходил из госпиталя перебирая варианты. С одной стороны, что толку с этого Уэсса? Для своих он просто расходный материал, не смотря на все его способности и боевой опыт. Понимает ли капитан это? А сможет понять? Понять, что для рунхов любой человек, как бы он ни был ценен в их играх, в конечном итоге – прах. Меньше, чем ничто.

"Показать его?" – раздумывал Острецов над очередным вариантом. "Прогулять его по городу, когда память вернётся. Должен же он помнить места встреч? Должен-то должен… Стоп! Уэсса срисуют, координатор поймёт, что засвечен. На этом можно сыграть. Или… Посмотрим. А что потом? Изменить Уэссу лицо и забросить в Велгон? Одиночки долго не живут, если… а группа… Подумаем".

Острецов не любил строить планы, когда в уравнении слишком много неизвестных факторов. Работа с Уэссом только началась и пока что просчитать капитана до конца – невозможно. Другое дело Кашталинский. Этот субчик в обмен на жизнь и в благодарность за спасение прямо-таки спешит выложить всё, что знает. Однако "просветить" ему мозги по некоторым вопросам не помешает. Вдруг он страдает забывчивостью?

– Поехали, – бросил водителю генерал, захлопнув дверцу.

Машина покатила к воротам госпиталя.

Масканин расплатился со стариком, торгующем в газетном ларьке, и вернулся на скамейку. В аллеи в этот час прохожих было не густо. Слабый ветерок едва пробивался сквозь кроны молодых дубов и не мог растрепать развёрнутую газету. Рядом сидел Торгаев и безмятежно постреливал глазами по сторонам в поисках мишеней прекрасного пола. В качестве наблюдательного пункта скамейка подходила идеально, позволяя обозревать аллею в любом направлении. Однако момент Торгаеву выпал не совсем подходящий: середина рабочего дня не способствовала оживлённому движению горожан, а уж пропорция барышень среди прохожих составляла одна к пяти. Но похоже, Степана это не сильно волновало, он зачарованно брал на прямую наводку каждую проплывающую мимо девушку, поспешно отводил взор, если та вдруг почувствовав пристальное внимание, поворачивала в его сторону свою прелестную мордашку, а затем провожал её глазами пока она не скроется вдали или пока не появится следующая богиня юности и красоты.

Туфельки, сапожки… Масканин замечал только их, но девичьи любопытные взгляды он ловил на себе постоянно. И стоило ему лишь посмотреть на любую из светлоярских красавиц, как он тут же машинально начинал сравнивать её с Татьяной. "Да, крепко меня накрыло", – встряхнул головой Максим и принялся за новую статью.

Он знал, что Торгаева изучают не менее пристально. Он также знал, что они вдвоём привлекают внимание всех прохожих. Два молодых офицера с жёлтыми и красными нашивками, с боевыми Знаками Отличия и Георгиевскими крестами (вручёнными несколько дней назад в Ртищеве за разгром лагеря "стирателей"), их кителя сияли начищенными пуговицами, а припавшая пыль не смогла смазать блеска чёрных зеркал сапог. Восседающий на скамейке как на троне, с дланью, величественно возложенной на яблоко рукояти сабли, Торгаев походил на скульптуру какого-нибудь древнего короля-воина. Масканин, с задвинутой на затылок вольногоркой, выпустившей на чело непокорный чуб, читал газетку, теребя пальцами ножны бебута. Их принимали за отпускников. Подростки восхищённо пялились на оружие и регалии, мечтая поскорей подрасти и обрести собственную славу на войне; девушки в большинстве своём примеряли на них романтические образы кавалеров; люди постарше добродушно посматривали и думали о насущном; а старики вспоминали молодость.

– Что пишут? – спросил Торгаев скучающим голосом.

– Как всегда, – дёрнул плечами Масканин, – победные реляции и душещипательные восторги.

– А что, разве нет поводов? – у Торгаева пропала скука, язвительность друга его заинтересовала.

– Есть. Решительное наступление на всех фронтах, успехи на море, стабилизация фронта в Северной Раконии… Союзники прислали тяжеловесную делегацию и воют о помощи… Отправлен на дно "Хайрок"… Ну хоть шапкозакидательства нет, как в пятидесятом…

– Велгонцам в пору объявить траур, – злорадно пробурчал Торгаев.

Максим согласно промычал и перелистнул страницу. Слова Торгаева грозили сбыться в самое ближайшее время. Гибель новейшего линкора "Хайрок", который благодаря броне, артиллерии и новейшим турбинам мог потягаться даже с двумя-тремя линкорами Островного Союза (решись тот вступить в войну), просто не могла не омрачить надежд велгонских адмиралов.

– Ты чего, Макс, так лыбишься, будто тебя придушили?

– Про "Витязя" ни слова нет. Про то, что наш героический линкор еле дополз на базу. И про то, что его самое малое полгода будут превращать из решета в начищенный до блеска бронетазик. А сколько крейсеров и мелочи всякой утопили с обеих сторон? Ни строчки!

– А чего ты от официоза хочешь? – искренне удивился Торгаев.

– Правды.

– А она нужна? Я имею в виду, в полном объёме?

Масканин хмыкнул и вынужден был признать, что Степан по большому счёту прав. Кому положено – те знают, а обывателя баламутить, пожалуй, не стоит. Страна и так всё больше уставала от войны и жёсткая цензура – всего лишь один из рычагов поддержания внутренней стабильности.

– Ну что, пошли? – предложил Максим и скатал газету в трубочку.

– Пошли. Тут неподалёку есть неплохой ресторан. Жаль только музыки не будет. Никогда не обедал с оркестром.

– Нашёл о чём жалеть. По мне – так без этих балаганов аппетит куда лучше.

– Не знаю. Не пробовал.

– Это, конечно, дело вкуса, но… Обязательно что ли надо поковырять пальчиком собачье дерьмо, чтобы понять, что это дерьмо?

– Ты прям как мой батя, – хохотнул Торгаев и прижал рукой ножны, чтоб они не "гуляли" при ходьбе.

– Будут тебе, Стёпа, увеселения. После Победы.

– К чёрту их, – с ехидной улыбкой отмахнулся Торгаев. – Мне и дома будет не скучно. С хозяйством не поскучаешь. Особенно летом в жатву – ох, веселуха!

– Поздравляю, Стёпа, – торжественно сказал Масканин и пихнул друга локтём в плечо, – слова твои преисполнены мудрости. А если вспомнить, как ты только что пялился на барышень… в общем, ты доказал мне, что ты теперь взрослый.

– Знаешь, я чрезвычайно горд, что вырос в твоих глазах.

Они обменялись дружественными зверскими оскалами и свернули по дороге на почтамт. Перед обедом Максим хотел отправить жене письмецо.

Больше всего сейчас Уэссу хотелось увидеть небо. Палата без окон, коридор и процедурная – тоже, только в туалете под самым потолком узкая прорезь с толстым стеклом. Ходить капитан начал не так давно и его безмерно радовало, что можно, наконец, самостоятельно посещать нужник. Это ведь не дело справлять нужду в утку. Хорошо хоть санитары присматривали, если б санитарки – он бы сгорел от стыда.

Боль теперь беспокоила редко. Живот заживал, рука уже начинала слушаться, появился здоровый аппетит. В общем, он шёл на поправку. Вот только некоторые странности, подмечаемые им в этой части госпиталя, иногда порождали смутное беспокойство.

Первое, что ставило в тупик, ограничение свободы передвижения, словно он находится под негласным арестом. Из коридора его не выпускали; санитары – здоровенные парни с акцентом западных фермеров из какого-нибудь Сент-Кристофа, вели себя вежливо, но всячески давали понять, что выходить за дверь на лестницу не положено. Да и дверь выглядела массивно и наверняка запиралась. Второе: отсутствие окон. О причинах оного Уэсс терялся в догадках и так и не решил, зачем это надо. Третье: из докторов его навещала только Эльбер Викс. Приходила она часто, но ненадолго. Складывалось впечатление, что здесь она единственный хирург, но тогда, что это за госпиталь такой? И наконец, четвёртое: вчера вечером Уэсса озадачила волна враждебности, исходившая от нового санитара при его появлении в коридоре. Эмоциональный фон санитара вскоре стал нейтральным, а Уэсс не подал виду, что просёк его настрой.

В туалете капитан присел у батареи и подвёл итог. Выходило, что он помещён либо в тюремную больницу либо в психлечебницу. Второй вывод, немного пораскинув мозгами, он отмёл. Потом встал и залез ногами на батарею, держась рукой за стенку кабинки нужника. В животе закололо, но боль была терпимой. Уэсс подтянулся на цыпочках и заглянул в узкое окошко. Сквозь толстые стёкла он увидел дюймовые прутья, вмурованные в бетон. Решётка! И кусочек синего неба со стайкой белых облаков.

Небу он обрадовался, словно ребёнок и минуты две таращился то на бесконечную синь, то на облака. Потом спустился на пол и грязно в сердцах выругался.

Итак, значит, решётка. Мозаика почти сложилась, оставалось только выяснить, как его сюда занесло и как отсюда выбираться. Дьявол! Чёртов провал памяти! От досады капитан долбанул кулаком здоровой руки в кафельную плитку стены. Плитка треснула. Он несколько секунд рассматривал получившуюся паутинку трещин и невесело улыбнулся.

А потом в этот же день состоялся разговор с доктором Викс в процедурной. Она усадила его за стол напротив себя и скорее не спросила, а сообщила:

– Вы любите кофе.

– Да, – согласился Уэсс, рассматривая её светло-серые глаза.

Эльбер встала и шагнула к ширмочке, за которой обычно хранились всякие медицинские принадлежности. Но вместо ванночек, шприцов и прочих штуковин там сейчас находился поднос с парующей весьма объёмной туркой, две чашки и стеклянная сахарница с ложками.

Поставив поднос на стол, Эльбер жестом показала, чтоб капитан не стеснялся и налил себе кофе сам. А она тем временем уже помешивала сахар, тяня чашку к губам. Уэсс кофе с сахаром не любил и с наслаждением сделал первые глотки.

– Мне кажется, Херберт, вы созрели для разговора, – начала Эльбер.

– Вы правы. У меня есть вопросы, на которые я бы хотел услышать ответы, – Уэсс решил не ломить напрямую, а насколько это возможно, прояснить степень свободы, отпущенной доктору. В том, что она ограничена некими рамками, он не сомневался.

– Хорошо, Херберт. Начнём с того, что вы помните. Какое последнее по времени событие с вашим участием доступно вашей памяти?

Уэсс медленно сделал глоток и ответил:

– Простите, Эльбер, но не зная вашего допуска, ответить не могу.

– Понимаю. Тогда, где по-вашему вы находитесь?

– В госпитале под арестом…

– Я не об этом.

Уэсс усмехнулся и вновь отхлебнул, посмаковав вкус напитка.

– У меня, Эльбер, есть только два предположения. Первое: я во что-то вляпался или набедокурил и теперь нахожусь под следствием. Однако ума не приложу, что бы я такого мог сделать. Да к тому же меня, видимо, крепко по голове огрели, раз память до сих пор не вернулась. Я помню себя до… где-то до начала октября.

По реакции доктора, капитан понял, что вызвал у неё живой интерес. И продолжил с улыбкой:

– Надеюсь, вы не огорошите меня известием, что на дворе какой-нибудь пятьдесят пятый год? Или пятьдесят седьмой? Знаете ли, не хотелось бы мне, чтобы провал оказался настолько продолжительным.

– Нет, Херберт, – поспешила успокоить доктор, – сейчас всё тот же сто пятьдесят третий год эры стабильности.

– Мне кажется, вы сказали это с иронией, нет? – Уэсс поймал согласную улыбку и про себя отметил, что Эльбер чертовски красива. Жаль, что между ними разница в возрасте, а то можно было бы как-нибудь потом попытать счастья. – Второе предположение: я нахожусь в плену.

Попал ли он в цель, Уэсс не понял. Доктор осталась невозмутима. А воздействовать на неё он не хотел. Во-первых, она ему нравилась как женщина, да и как-никак это ведь её золотые руки подлатали его раны. Во-вторых, сам не зная почему, он не сомневался, что об его способностях тут известно. И было бы просто глупо прошибать лбом стену, не зная что творится вокруг и не понимая своего места в здешнем раскладе.

– И какое из предположений вам кажется наиболее вероятным? – спросила Эльбер.

– Сам не знаю, – искренне ответил капитан. – Но я готов дать руку на отсечение, что во всём этом спектакле вы, Эльбер, и ваши несловоохотливые санитары – именно те, за кого себя выдаёте. Может я и ошибаюсь, но мы ведь в Велгоне, не так ли? Однако для меня загадка, что это за место, за что я здесь и как я вернулся.

– Вы хотели сказать: "вернулся домой"? – Эльбер дождалась согласного кивка и спросила: – А что если я вам скажу, что вы в Светлоярске?

Уэсс спокойно сделал глоток и самоуверенно ответил:

– Простите, но не особо верится. Я бы ещё поверил, если б у вас был стэбингский акцент… но подделать бракстонский говор!

Эльбер пожала плечами. Тут Уэсс прав, подделать говор жителей северной провинции Бракстон, куда не то что иностранцев никогда не пускали, а и жителей других провинций ограничивали в миграции, – да, подделать бракстонский диалект очень трудно.

"Пора!" – решила Эльбер, отмёв последние колебания. Да и Острецов уверял, что парню мозги не вывихнули. Значит, можно действовать. Грубо, конечно, но зато эффективно.

– Херберт, – сказала она, поймав его взгляд, – вы в Светлоярске. В госпитале Главразведупра.

Уэсс на мгновение застыл, не донеся чашку до рта. Капитана её слова крепко ошеломили. И пока не истекли бесценные секунды, она произнесла особой интонацией:

– Вы в плену, Херберт. Вас взяли во время покушения…

Целый эскадрон образов вдруг проскочил перед его мысленным взором. Запоры на тайниках памяти разлетелись вдребезги и он ВСПОМНИЛ! И одновременно ощутил отголоски давления на сознание со стороны Эльбер. Мышцы рук и ног оцепенели. Уэсс быстро сообразил, что борьба за контроль за его собственными мышцами грозит забрать слишком много времени. И тогда он словно раздвоился, продолжая смотреть на доктора, застыв с чашкой кофе в руке, и в то же время он видел себя со стороны и со всех направлений сразу. Так может видеть лишь истинное Я.

Доктор что-то говорила, её губы шевелились, а лицо ускользало и расплывалось в лишённое деталей пятно. И тогда Уэсс мысленно плеснул остатками кофе в это пятно и обрушил на одно из тонких тел Эльбер свой удар. Тщетно! Насыщенный силой удар растёкся по заблаговременно выстроенной защите; и капитан только теперь заметил вокруг её ментального и навьего тел уплотнённую дымку кокона, покрывавшего заодно и физическое тело.

Ответного удара не последовало, Эльбер не пожелала затевать поединок. Осознав это, Уэсс почуял незримое присутствие кого-то третьего, скрывавшегося где-то совсем рядом. Неизвестный противник вступил в схватку и… нет, не атаковал, а ловко протиснулся сквозь в спешке выстраиваемые барьеры и мгновенно сжёг один из тонких каналов, связующих с истинным Я. Уэсса буквально вытолкнуло куда-то в иное пространство-время, всё его существо пронзило пьянящее чувство восторга и свободы. На мгновение он словно обрёл иные, более совершенные органы чувств и смог прозреть доселе не представимый им пласт мироздания, локализованный в этой точке вселенной под названием Темискира.

Мощным неумолимым потоком его вырвало обратно в явь и он сразу понял, что тот третий незримый участник не сжёг канал, а выжег энерготромб, о существовании которого Уэсс до этого не подозревал. Вот только какую цель преследовал неизвестный?

Капитан сделал глоток никуда не девшегося из чашки кофе, сидя во всё той же позе. Всё произошедшее в объективном масштабе времени заняло от силы пару секунд. Эльбер безмятежно рассматривала его, а он ощутил на висках холодную испарину.

– Возьмите салфетку, Херберт, – предложила доктор.

Он машинально кивнул и промокнул капельки пота. Внешне капитан хранил спокойствие, хотя внутри у него всё бурлило. Ему хотелось сорваться прочь, устроить драку, а ещё лучше добыть оружие и подороже продать свою жизнь.

Он усмехнулся сам себе, понимая, что жажда драки в настоящих условиях – мальчишество. Капитан спокойно допил кофе и произнёс:

– Благодарю, Эльбер. Кофе у вас замечательный.

Она улыбнулась одним уголочком губ.

– Эльбер – это ваше настоящее имя? – спросил Уэсс, одновременно пытаясь поймать и закрепить в сознании странные сказочно-красивые образы иной мерности.

– Настоящее. И фамилия тоже.

– Вы велгонка.

– Да.

– И вы служите в ГРУ.

Она не ответила. Впрочем, ответа ему не требовалось, всё и так было очевидно.

– Ну, хорошо… – Уэсс зажмурил глаза и потёр виски, голова после всего произошедшего стала немного ватной. – Вы хотите меня перековать?

– Я лично ничего не хочу, – ровным тоном ответила доктор. – Я прежде всего хирург. Моё дело – на ноги ставить.

Уэсс покачал головой и пару-тройку секунд размышлял.

– Давайте сломаем схему, – предложил он. – Я не верю в вашу личную незаинтересованность, даже если так обстоит на самом деле.

– Как хотите, Херберт. Вы ведь не на допросе. Однако я предлагаю прервать пока наше общение. Уверена, вам сейчас необходимо побыть одному, всё обдумать, взвесить…

– Да, вы правы, Эльбер. Мне чертовски хочется побыть в одиночестве… У меня есть небольшая просьба.

– Слушаю.

– Не могли бы вы принести в следующий раз газет? И наших, и ваших.

На провокационную колкость доктор не отреагировала.

– Я принесу, будет вам чем скуку развеять.

Когда Уэсс вышел из процедурной, доктор отключила диктофон и допила остывший кофе. В этот момент её пробила нервная дрожь, точь-в-точь как десятью годами ранее, когда ей посчастливилось выскользнуть из облоги рунхов. Тогда было страшней, её никто не прикрывал и ей повезло, что чужаки-загонщики оказались послабей её самой. А Уэсс… Эльбер только что испытала его немалую силу. Но главное, он – человек!

В это же время в соседней комнате отвернулся от видеоэкрана Кочевник. Он тоже думал о силе пленного "стирателя", которую он испытал в действии несколькими минутами ранее. До его, Кочевника, уровня капитан не дотягивал. Но с годами, да с обретением нового опыта… Пожалуй, да – из него получился бы довольно сильный "охотник". Уэсс весьма силён, но молод, хотя и получил немалый опыт в схватках. Собственно, поэтому и жив до сих пор.

К Уэссу надо кого-нибудь приставить, решил Семёнов. Приставить хотя бы на время. Масканин и Торгаев справятся, будут чередовать дежурства, пока вся эта каша только заваривается. Других "охотников" Кочевник решил в сюда не привлекать, он не был уверен, что те смогут справиться с велгонским капитаном, если он вдруг попытается бежать.

"Надо подбодрить Эльбер, – подумал Семёнов. – И лучше где-нибудь на улице. В соседней роще".

Глава 9

Светлоярск, правительственный дворец.

Полномочный представитель Северной Раконии Ярвин Белинг следовал за сопровождающим чиновником по анфиладе залов, держа гордую осанку и сохраняя всем своим видом величие собственного статуса. Ради предстоящего раунда переговоров – заключительного (как он надеялся), Белинг надел торжественный вицмундир тёмно-серого цвета с вышитыми золотой канителью розетками на воротнике, украшенными россыпью мелких рубинов. О его высоком статусе могли сказать и бриллиантовые запонки, и церемониальная рапира в инкрустированных драгоценностями ножнах. Фехтовальщиком Белинг слыл умелым и часто посещал скойландский клуб "Гардэ", где представители его круга проводили время в физических тренировках, призванных укрепить не только тело, но и закалить волю к победе и достижении жизненных целей; а также в приватных обсуждениях, когда в миг могли быть обрушены чьи-то карьеры или наоборот – молодой, подающий надежды выскочка мог вдруг взлететь так высоко, как ему и не мечталось. В последнем случае кандидату вовсе не требовалось состояние и хорошие связи, а лишь ум и определённые способности на выбранном им поприще. В молодости Ярвин именно так и попал наверх, его трудолюбие и ум были вовремя замечены, а после женитьбы на дочери главы департамента лёгкой промышленности, карьера резко пошла в гору.

Проходя по пятому по счёту дворцовому залу, Белинга начало одолевать раздражение. В залах было на что посмотреть, убранство напоминало древние замки: на стенах панорамы батальных сцен; трофейные знамёна и штандарты, накопленные, наверное, за полторы или даже две сотни лет; собрания холодного оружия, среди которого попадались и вовсе редкостные образцы. Белинг бывал здесь не раз и давно получил стойкое впечатление, что дворец сильно напоминает обиталище военного диктатора или, другими словами, императора.

Однако раздражение полпреда было вызвано не убранством залов. Его раздражала странная необходимость водить его таким длинным маршрутом. Он прекрасно знал, что в зал переговоров можно попасть гораздо быстрее. И ещё больше его раздражала мания таинственности, обуявшая правящий слой Новороссии.

Концепцию Тайного Совета Белинг считал данью параноидальным наклонностям здешних чиновников высшего ранга. Естественно, он знал о многолетней череде покушений на высших должностных лиц Новороссии и где-то глубоко в душе разделял их опасения. Но когда дело доходило до межгосударственных переговоров, игра в таинственность выглядела, на его взгляд, нелепо. Как глава северо-раконской делегации, при этом наделённый правом принятия решений от лица своей страны, Белинг был в праве ожидать участия в переговорах Верховного правителя и канцлера, а также других высших чиновников. Но вместо этого приходилось раунд за раундом иметь дело всего лишь с двумя членами Тайного Совета – с главой МИДа Бондаревым и военным министром Родионовым, и то только потому, что они в силу ряда причин являлись фигурами публичными. И кстати, военный министр стал фигурой публичной не так уж давно.

Дворцовый служащий распахнул перед ним дверь зала переговоров. Белинг вошёл. И напоролся на холодную улыбку Бондарева. Глава МИДа бессменно занимал свою должность не первое десятилетие и давно стяжал славу упёртого, непробиваемого переговорщика. Голову Бондарева обрамляли седые волосы с чудаковатым хохолком, в свои годы он сохранял завидную подвижность и, само собой, ясный отточенный ум. Родионов на его фоне смотрелся заправским солдафоном. Стать фельдмаршала внушила бы уважение любому атлету-тяжеловесу, а грубое лицо с переломанным носом и тяжёлый взгляд исподлобья, по мнению Белинга говорили бы о чём угодно, но только не о наличии интеллекта, если бы не высокий лоб. Будучи натурой утончённой, полпред считал, что фельдмаршалу с его рожей в самый раз бы пребывать в экипаже какого-нибудь судна контрабандистов, а не в офицерах, тем более высших. Голос Родионова был ему под стать – раскатистый и мощный. А вот ордена он носил боевые, в Новороссии не ценились побрякушки, какими любили щеголять некоторые генералы Северной Раконии, цепляя их по случаю пребывания в штабе близь передовой. Свою спесь Белинг тщательно упрятал поглубже, успев уже убедиться, что грубая внешность Родионова скрывает незаурядный ум и даже умение хитрить.

– Спешу вам объявить, господин Белинг, – начал Бондарев, когда все расселись за столом, – что ваши предложения ещё раз изучены самым тщательным образом. И мы их принимаем.

Ощутив громадное облегчение, северо-раконский полпред вежливо улыбнулся и произнёс:

– В таком случае, господа, прежде чем мы позовём секретарей и подпишем протокол о намереньях, я бы хотел услышать ваши подтверждения по каждому вопросу отдельно.

– Мы готовы, – сказал Бондарев, делая ударение на слове "готовы", – нарастить объёмы военных поставок для вашей страны. В усилении наших союзников мы видим один из факторов скорейшей победы в войне. Поэтому все ваши предложения мы берёмся удовлетворить в полной мере. За вашей стороной остаётся лишь вопрос проводки составов от границы Хаконы и транзитные расходы.

– Предварительные договорённости с Хаконой мы уже имеем, – заявил Белинг, опустив одну существенную мелочь, что новая хаконская власть, обосновавшаяся на русских штыках, но тем не менее отнюдь не марионеточная, рассматривает Северную Раконию не только как союзника Новороссии, но и как своего союзника тоже. – Через несколько дней мы заключим с Альтенбергом транспортный договор.

Глава МИДа жестом дал понять, что и не сомневался в успехе решения этого вопроса.

– Могу ли я поинтересоваться конкретными цифрами? – спросил Белинг. – По каким из позиций вы наращиваете поставки?

– Поставки вольфрама и никеля мы готовы увеличить на десять тысяч тонн, – с готовностью ответил Бондарев. – Хрома и бокситов на четырнадцать тысяч тонн, авиадвигателей на шестьсот единиц, полевых радиостанций на три тысячи семьсот единиц, лёгкой артиллерии на восемьсот восемьдесят единиц, грузовых машин на четыреста единиц, хлопка на четыре тысячи тонн, кожи на один и восемь тысяч тонн, локомотивов на двадцать единиц, товарных вагонов на пятьдесят единиц, тротила на тысячу двести тонн, армейской обуви на шесть тысяч пар, химикалий на две тысячи тонн, стрелкового оружия и боеприпасов в два с половиной раза, противопехотных мин в три раза. Кроме того, зная ваше бедственное положение со средствами химической защиты (глава МИДа решил не озвучивать, что практически вся химическая промышленность, кроме нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей, захвачена велгонцами, вследствие чего северо-раконская армия испытывает большие трудности в обеспечении противогазами и резиновыми костюмами), мы готовы единоразово передать вам триста тысяч защитных комплектов. По цене себестоимости.

Белинг просиял и поспешно загасил внешние признаки радости.

– Признаюсь, на это мы не рассчитывали. Ваша помощь несомненно поспособствует снижению интенсивности химических атак велгонцев.

Бондарев и Родионов согласно переглянулись. На фронтах русской армии велгонцы химоружие использовали довольно редко по причине малоэффективности. Но когда в войну вступила Северная Ракония, а затем когда она потеряла практически больше половины своей территории вместе с весомой частью промышленной базы и военными складами, Велгон не преминул использовать накопленные запасы против нового врага.

– Что касается вашей просьбы, – продолжил глава МИДа, – об отправке к вам общевойскового корпуса, для укрепления вашего фронта…

При последних словах Бондарева, Белинг сдержал пробудившееся возмущение. Будь на его месте вечно недомогающий Беггесен – министр иностранных дел Северной Раконии, тот бы и ухом не повёл. Но Белингу нелицеприятные намёки главы МИДа Новороссии резали слух.

– …мы нашли её осуществимой, – закончил Бондарев. – Но у нас есть ряд условий, которые вы должны принять здесь и сейчас.

– Я вас слушаю, – не выдавая напряжения, сказал Белинг. Он надеялся, что русских не покинуло благоразумие и не придётся выслушивать нечто неприемлемое.

Говорить стал Родионов, до сего момента не проронивший ни звука.

– Корпус мы готовы отправить, как только закончится его формирование у Редена. Снабжение мы, естественно, берём на себя.

Фельдмаршал дождался осторожного кивка полпреда. Родионов не сомневался, что дай им волю, союзники бросили бы русские дивизии на самое трудное направление, и поначалу противился идее отправить войска. Но верх после всех обсуждений в Тайном Совете, взяло соображение, что врага надо бить по всем направлениям, и при этом направления следует выбирать самим.

– Условие первое, – продолжил Родионов, – наш контингент не будет напрямую подчинён вашему командованию. Все приказы оперативного характера будут проходить через наш Генштаб и через меня лично. Вместе с этим, командующий контингента будет обязан наладить взаимодействие с соседями из числа ваших соединений и объединений, с тем чтобы обеспечивать со своей стороны помощь в проводимых вашими войсками операциях. С вашей стороны мы ждём ответного взаимодействия и своевременной помощи, если таковая понадобится.

– Это приемлемо, – согласился Белинг. – Мы ждали подобного условия.

– Условие второе: контингент будет развёрнут против группировки противника на направлении Сере. Задачей контингента будет наступление на Сере с целью перерезать сообщения с побережьем, и в особенности с главной базой велгонского флота Алезунд.

– Простите, господин фельдмаршал, – Белинг скептически улыбнулся, – я человек не военный, но даже мне кажется, что у трёх-четырёх дивизий не хватит сил для этого.

– Вы правы, – тут же согласился Родионов. – Поэтому у нас есть третье условие: мы перебрасываем к вам не корпус, а армейскую группу в составе стрелкового корпуса, отдельных артиллерийских, танковой и инженерно-сапёрной бригад. В последствие группа будет усилена дополнительными частями и соединениями, а для её прикрытия с воздуха мы выделим смешанную авиадивизию.

Белинг слегка растерялся, ведь на подобное ни он, ни его правительство не рассчитывали. Собственно, после озвучивания состава перебрасываемых союзных войск, его миссию можно по праву считать успешной и, пожалуй, по приезде домой, его ждёт торжественная встреча. Да и как иначе? Союзники вызвались оттянуть на себя часть сил велгонцев, заодно решив нанести врагу стратегический удар. Если у русских получится задуманное, флот Велгона очутится в наземной блокаде. Дивизии Новороссии перережут Сере-Сент-Кристофскую "горловину", что на настоящий момент даёт Велгону выход к морю. Заодно дивизии союзников упрутся в Пустоши. И тогда велгонцы вынуждены будут штурмовать их в лоб, так как обходить их через Пустоши равносильно напрасной трате времени и сил. Тяжёлая техника просто не пройдёт, а живая сила понесёт потери от токсического и радиационного заражения. Бои, конечно, разгорятся и в "сером терминаторе", но там хоть не так опасно и территории худо-бедно изучены.

– Теперь четвёртое условие, – объявил фельдмаршал.

Ожидая подвоха, Белинг напрягся.

– Ваша дальнебомбардировочная авиация должна возобновить налёты на северные заводы Велгона, те что расположены на границе Пустошей и провинций Ферс-Норт и Оракс.

– Что ж, – оценил полпред, – это в наших силах. И в наших общих интересах.

Фельдмаршал кивнул и озвучил завершающее условие:

– В составе нашей армейской группы будут действовать контрдиверсионные подразделения. С вашей стороны необходимо обеспечить им широкие полномочия и наладить их взаимодействие с вашей армейской контрразведкой.

– Это выполнимо, – сказал Белинг, не подозревая, на что только что дал устное согласие.

– В таком случае, – подвёл черту Бондарев, – самое время пригласить секретарей и заняться деталями.

Белинг молча согласился и позволил себе довольную улыбку.

Когда пришли секретари и остальные члены северо-раконской делегации, в зале переговоров появился ещё один представитель Новороссии. Это был действительный статский советник средник лет, облачённый в новенький вицмундир. Держался он подчёркнуто независимо, словно происходящее за столом не имело к нему ни малейшего отношения.

– Прежде чем приступим, – сказал Бондарев Белингу, – позвольте представить вам нашего представителя при Союзном Комитете господина Неследина. Он будет курировать все вопросы взаимодействия СК и вашего кабинета министров.

Белинг вежливо кивнул и получил чёткий кивок в ответ.

– Господин Неследин полетит вместе с вами в Скойланд. Надеюсь, вы найдёте общий язык.

Полпред ещё раз окинул взглядом навязываемого Бондаревым статского генерала и промолчал.

А спустя час, когда стороны подписали все условия договора, Бондарев и Родионов остались одни в опустевшем зале.

– Теперь главное, чтобы Белинг долетел до Скойланда, – сказал Родионов.

– Неследин его прикроет, – уверенно заявил глава МИДа. – Надеюсь, у него хватит сил, чтобы прикрыть и министров до прибытия "охотников".

Фельдмаршал ничего не сказал. Он на собственной шкуре убедился, что убрать человека можно не только силой оружия материального. К счастью, его психика оказалась крепкой. А вот в правительстве союзников после их вступления в войну происходила череда самоубийств и скоропостижных смертей "по естественным причинам". Как, например, с предшественником Белинга – лёг спать здоровым, полным жизненных сил, а на утро его разбил инсульт.

Южный материк

Диспетчерский отсек представлял собой автономную капсулу правильной параллелепипедной формы, защищённую толстыми бетонитовыми стенами. В случае необходимости, отсек мог изолированно существовать внутри транспортного портала до нескольких месяцев – пока не кончатся запасы продуктов и воды. Отсек обладал замкнутой системой рециркуляции воздуха с мощными фильтрами, а при необходимости эти же фильтры позволяли производить забор внешнего воздуха, даже если он насыщен радиоактивной пылью или отравляющими веществами. Имелись здесь и собственный генератор, и спальный кубрик, и санузел. Когда Оракулу удалось вскрыть обе двери шлюза, он, после двух дней исследования этого маленького замкнутого мирка, задал древними строителям и проектировщикам мучавший его вопрос: "а для чего, собственно, диспетчерской нужна автономность?" Естественно, вопрос остался без ответа, да и не прозвучал он вслух.

Впрочем, Оракул очень быстро отдал должное прозорливости древних строителей. Генератор, не подвергшийся за прошедшие века непредусмотренным правилами эксплуатации воздействиям, то есть проверкой на прочность ударной волной или крупнокалиберными снарядами, или термобарическими зарядом, оказался вполне работоспособен. Для обслуживания капсулы, его мощности хватало с избытком, а активного вещества оставалось, наверное, ещё на несколько столетий.

Центральный пульт Оракулу удалось активизировать вчера утром. И с тех пор тот поглотил всё внимание начальника экспедиции. Оракул начисто позабыл про отдых, ел когда ему напоминали и делал это машинально. По прошествию полутора суток он уже плохо соображал от усталости, но всё-таки своего добился. Древний пульт, а за ним и остальное оборудование диспетчерской готово было и дальше служить своей цели – обслуживанию подземных магистралей.

Полковник Морошников заглянул, когда Оракул рассматривал голограммную карту транспортной сети. Объёмная схема из контрастных разноцветных световых потоков неоднородной плотности, заворожила Морошникова на долгие минуты. Не издавая ни звука, он следил за начальником экспедиции и терпеливо ждал, когда тот отвлечётся и обратит на него внимание.

Поглощённый изучением схемы, Оракул заметил полковника не сразу. То, что Морошников появился в диспетчерской незаметно, он списал на собственную усталость и исследовательский азарт.

Какие мысли роились в голове полковника за непроницаемой маской спокойствия? Оракул знал, что Морошников посвящён во многие тайны, что он доверенный офицер Острецова и что он дважды бывал на "Реликте". И всё же, полковник как дитё малое уставился на голоэкран и не проявлял бурного интереса только потому, что умел прекрасно себя контролировать.

– Как наши дела, Игорь Владимирович? – осведомился Кужель, показав пальцем наверх, и выключил голоэкран.

– Раскопались, – сообщил полковник. – Островитяне всё ещё там. Я отправил двух разведчиков, чтоб поближе посмотрели что к чему. Но предварительно, судя по гулу, где-то поблизости от раскопок оборудован аэродром.

– Выход не обнаружат?

– Уверен, что нет. Выход на поверхность очень узкий и хорошо замаскирован. Наткнуться на него можно только случайно.

– Хорошо, – нисколько не усомнился Оракул. – Вы не ошиблись насчёт аэродрома? Может, это гидроплан пролетал?

– К сожалению, нет, Александр Иванович. Уж гидроплан от "Пегаса" я отлечу.

Оракул не скрыл удивления. Транспортный "Пегас" – самолёт довольно тяжёлый. Конечно, его не сравнить с более тяжёлым "Першероном", которому для посадки требуется бетонная ВПП, причём не менее двух километров. Но "Пегас" мог взять на борт до трёх тонн груза при заполненных под завязку баках. Вставал вопрос: зачем островитянам понадобилось их сюда гонять? "Пегасы" на Южном материке могли базироваться только в колонии Порт-Никеля. Выходит, островитяне что-то сюда перевозят. Или наоборот – вывозят? Или по воздуху производят смену дежурных подразделений? Знать бы наверняка!

– Когда вернутся разведчики, – сказал Оракул, понимая, что это произойдёт скорее всего под утро, – сообщите мне незамедлительно. Мне надо точно знать, можно ли рассчитывать, что островитяне уберутся отсюда в скором времени.

– Договорились, Александр Иванович.

Полковник разделял беспокойство Кужеля. В принципе, время, отпущенное Острецовым, ещё не истекло, но что если островитяне застрянут здесь надолго? А ведь в отряде есть раненые, да и запасы продуктов не бездонны.

– В любом случае ждать не будем, – резко повеселев, объявил Оракул. – Завтра, Игорь Владимирович, начинаем пробовать портал.

– То есть, вы разобрались в системе управления?

– А чего в ней разбираться? В общем-то, всё оказалось просто, только немного непривычно. Желаете поучаствовать в первой поездке, а?

– Даже не знаю… – предложение показалось Морошникову преждевременным. – Пусть сперва разведчики вернутся, а потом прикинем, как нам быть вообще.

– Ну, а потом? – вопрос Оракул задал с улыбкой.

– А потом, – тоже улыбнулся полковник, – кину-ка монетку, с какой магистрали начинать. И в путь!

– В добровольцах недостатка не будет. Я давно заметил, многие бойцы мечтают прокатиться по туннелям, – Оракул глянул на часы и прикинул, сколько позволить себе поспать. – Знаете что, Игорь Владимирович? Разведчиков будем встречать вместе. Давно хочу хоть украдкой поглазеть на открытое небо. И думаю, пора бы уже напомнить о себе Светлоярску.

Полковник согласно хмыкнул. А Оракул уже предвкушал, что скажет Краснову и как скоро "старик" сообщит о сеансе связи Острецову. Оракул и не подозревал, что его подземная эпопея только начинается.

Глава 10

Светлоярск. Форт "Защитник-1"

Дочитав последнюю страницу докладной записки о результатах наблюдения за капитаном Уэссом и медицинское заключение о его здоровье, генерал-лейтенант Острецов спрятал прошитые листы в папку и засунул её в выдвижной ящик стола.

– Так дело не пойдёт, – медленно произнёс он, глядя в глаза полковнику Безусову. – По всему выходит, что Уэсса проще поставить к стенке.

– Зачем же так резко, Ростислав Сергеевич? – насторожился Безусов.

– Это я так… в общем, не берите в голову…

Полковник промолчал. Разумеется, он не поверил, что Острецов ляпнул про устранение просто так. Безусов давно убедился, что генерал никогда ничего просто так не говорит.

– Уэсс слишком расчётлив, чтобы делать очевидные ошибки, – между тем сказал Острецов. – Итак, подведём предварительный итог. Капитан не доверяет Эльбер, хотя и питает к ней чувства благодарности и привязанности – это раз. На вербовку не идёт – это два. О неявной вербовке, к сожалению, говорить не приходится – это три. И что там ещё? Уэсс считает, что мы промыли Эльбер мозги – это четыре. Мало того, он даже бесперспективен для использования в столице. Координатора в лицо не знает, все приказы получал через тайники. Разве что, поковырять его память на предмет его подготовки в качестве "стирателя".

Замолчав, Острецов выразительно уставился на полковника. Не знай Безусов генерала достаточно хорошо, он решил бы, что пленного "стирателя" пора списывать.

– Есть одно соображение, Ростислав Сергеевич. Не мытьём, так катаньем, как говорится…

– Я весь внимание.

– Надо устроить Уэссу просмотр фильмов о "подвигах" "серых". О Хаконе, Аргивее… о Вежецкой губернии. Не пропагандистское кино ему показать, а дээспэшное. Про фармакологические накачки солдат штурмбригад, про опыты на людях… Пусть посмотрит. Ему потом надолго будет над чем поразмышлять.

Острецов пару секунд молчал. И бодрым голосом произнёс:

– Замечательно. Так и сделайте.

Светлоярск. Госпиталь Главразведупра

Уэсса сопровождали двое – среднего роста капитан с неприметным лицом и кряжистый унтер с широкими продольными лычками подпрапорщика. Уэсса поразили солдатские кресты Славы на груди унтера, серебряный 3-й степени и серебряный с золотым кантом 2-й степени. Он знал, что такие кресты большая редкость и само их наличие, словно нарочно выставленное унтером напоказ, говорило, что этот "охотник" – противник чрезвычайно опасный. И скорее всего подпрапорщик выставил напоказ свои награды неспроста, видимо, таким образом тот, кто затеял намеченное мероприятие, хотел показать Уэссу, что ему лучше не делать глупостей. Может быть это и к месту; мысли о побеге Херберта не оставляли. Поразмыслив, он пришёл к выводу, что будь он даже полностью здоров, вероятность победить конвоиров – минимальна. Особенно, когда не знаешь какие ловушки тебе уготованы как внутри госпиталя, так и вне его стен. И какими силами прикрывают конвоиров. Очень кстати вспомнилось давешнее противостояние с Эльбер, когда неожиданно обнаружил себя некто третий, которого Херберт заранее не смог засечь.

Его провели по узкому коридору к обычной покрашенной в белое двери без надписей и табличек. За дверью оказалась небольшая глухая комнатка без окон. Широкий стол у стены, на нём кинопроектор с заряженной бабиной. Ещё один стол размещался сразу у входа. Стульев здесь было всего три, два по разным углам и один у пустого стола.

– Вам сюда, – показал рукой капитан и когда Уэсс занял предложенный стул, закрыл дверной замок на ключ.

Унтер уселся в ближнем углу и бесцеремонно уставился на Херберта. Капитан-"охотник", тем временем, отошёл к проектору и поставил свой стул сбоку от стола, чтобы иметь возможность и протянуть руку к аппарату, и не терять пленного из виду.

– Мне поручено показать вам несколько фильмов, – сообщил офицер. – А также ответить на некоторые вопросы, если вы захотите их задать.

– Надолго эта комедия? – равнодушно спросил Уэсс.

– Примерно на два с половиной часа. Так что, наберитесь-ка терпения, неприятное зрелище я гарантирую.

Уэссу захотелось сострить, но он сдержался.

Русский капитан включил проектор и щёлкнул один из выключателей на стене. В люстре потухла яркая лампочка, теперь светила лишь тусклая двадцативатная.

На белой матовой стене начались первые кадры первого фильма. Никакой музыки, как ожидал было Уэсс, только стрёкот аппарата и хорошо поставленный голос диктора, читавшего закадровый текст. Голос доносился из динамика, привинченного прямо на стену.

Первый фильм, как сообщили титры, предназначался для служебного пользования военнослужащих Главразведупра, войсковых отделов контрразведки и командных кадров полевых войск. Начало фильма было смонтировано из съёмок фронтовых кинооператоров. Эпизод за эпизодом показывались атаки велгонской штурмпехоты. Уэсса, как опытного офицера-окопника, съёмки проняли до самых печёнок. Атаки выглядели жутковато: штурмпехота проявляла просто запредельную выносливость и живучесть. Естественно, в действиях штурмовиков не последнюю роль играла их броня, но Уэсс знал, что эти солдаты хорошо обучены и их бросали в бой, когда решалась судьба битвы. Напрямую сталкиваться с ними Херберту прежде не приходилось, штурмовики всегда держались отдельно от линейных частей. И когда они вступали в дело, успех чаще всего был гарантирован.

А сейчас, наблюдая длинные отрывки заснятых боёв со стороны врага, Уэсс почувствовал растерянность. То что он видел, не вписывалось ни в какие рамки здравого смысла. Штурмпехота пёрла напролом, солдаты получали ранения, но оставались в строю. Даже когда им отрывало конечности, они словно не живые люди, а механизмы, продолжали атаковать пока не истекут кровью. Сравнение с механизмами Уэссу показалось наиболее точным. Он не мог понять, отчего штурмовики поголовно не чувствуют боль и дерутся как заведённые, да к тому же с такими ранами, от каких у нормального солдата давно бы наступили или смерть или болевой шок. И ведь действительно поголовно! Весь боевой опыт Уэсса начал бунтовать. Доселе он не сталкивался со столь массовым проявлением ража. Да и не может раж быть массовым, бойцов способных войти в это особое состояние психики всегда было гораздо меньше чем обычных солдат.

Потом пошли съёмки передвижных медицинских лабораторий, развёрнутых где-то в дивизионных тылах после боя. Показывалось как делаются пробы крови и тканей у убитых штурмовиков, назывались населённые пункты, у которых были отражены атаки штурмпехоты, звучали чьи-то фамилии, видимо, военных медиков и биохимиков. Насчёт последних Херберт не ошибся. Те в полевых условиях проводили исследования тканей штурмовиков. Всё это сопровождали закадровые пояснения и, наконец, зазвучали итоги. Уэсс просто застыл на стуле, когда услышал то, о чём уже начал догадываться – в организме каждого представленного для исследования тела штурмовика присутствовали психотропные вещества. Но и этого мало! Заключительные минуты фильма рассказывали о применении "военной фармакологии" на солдатах штурмбригад, что позволяло им во время боя убыстрять реакцию, увеличивать выносливость и физическую силу, а также иметь практически нулевую чувствительность к боли. Следом военный медик с погонами полковника высказал предположения о том, какая расплата за химию второго поколения ждёт организм солдата после боя. Его вывод звучал крайне мрачно: после трёх-четырёх серий приёма препаратов нового поколения, то есть через три-четыре боя, штурмпехотинец, если он конечно останется к этому времени живым, превращается в глубокого инвалида.

Когда фильм кончился, Уэсс сидел в глубокой задумчивости. Он понимал с какой целью устроен кинопоказ. Понимал, что его хотят склонить к добровольному сотрудничеству. Целая буря взбудораженных мыслей роилась в его голове, он подспудно искал в просмотренном фильме подвохи, неувязки и следы постановок. Искал и не находил. А ещё он гадал, на кой чёрт его хотят склонить к предательству. В эти минуты, пока капитан-"охотник" заряжал следующую бабину, Уэсс как упёртый баран ещё больше запротивился идее сотрудничества с ГРУ. И в то же время в его душе проросли первые робкие росточки сомнений в правильном доселе восприятии своей страны и картины войны. Он не мог понять, какая необходимость и, главное, чей изощрённый и изуверский ум мог подвигнуть велгонский генералитет на создание этих накаченных химией штурмпехотинцев.

Последующие фильмы также были предназначены для служебного пользования. Фильмы Уэсс смотрел с ледяным спокойствием, он давно привык к реалиям войны. Но всё же, когда раз за разом показывали отрытые могилы с массовыми захоронениями гражданского населения и трофейные съёмки, захваченные у "серых", скорлупа спокойствия начала трещать. Спокойно смотреть на полуразложившиеся трупы женщин и мужчин, как молодых так и стариков, Уэсс долго не мог. Массовых захоронений было слишком много, разбросанных практически у каждого города Аргивеи или Хаконы. И Вежецкой губернии Новороссии. Как-то это всё не вязалось с тем, что он знал. "А что, собственно, я знаю?" – подумал он. Уэсс знал, что на оккупированных территориях проводились чистки. Расстреливали саботажников и подпольщиков, заброшенных агентов и лиц показавших свою враждебность Велгону. Так поступала любая армия, но… Расстреливать целыми улицами? Или выжечь всё село? В велгонской армии "серых" и так не любили, среди солдат ходили слухи, что те не раз стреляли в спину драпающим. Но Уэсс знал, что это не слухи и что "серые" на корню пресекали панику. Он также знал, что бывали случаи, когда "серые" расстреливали для устрашения каждого десятого. Такие случаи замалчивали, но, как говорят здесь в Новороссии, шила в мешке не утаишь.

И всё-таки Херберт сомневался, что эти отобранные для него фильмы не состряпаны с целью пропаганды. В голове не укладывалось, зачем уничтожать столько потенциальных граждан Великого Велгона. Разве принесёшь счастье и справедливость соседям, вырезая их под корень? Уэсса снова грызли сомнения. Даже когда ему вспомнились обезлюженные сёла и хутора восточных провинций Аргивеи.

Последний фильм был снят на юге Реммской провинции, когда в начале войны русская армия ворвалась в Южный Велгон. Небольшой городишко Серт, по-своему уютный и вдруг затихший под пятой солдат противника. Уэсс хорошо знал этот городок, он был родом оттуда. Отца и мать он помнил как смутные образы, слишком мал он был, когда они умерли. Он рос в интернате и уже будучи курсантом пехотного училища приезжал в отпуска в родной, но малознакомый поначалу Серт. Жалел ли он, что остался без родни? Да, жалел. Но поскольку никого из родных не помнил достаточно ясно, особой тоски не испытывал. Плохо было, что даже остановится не у кого, и приходилось ночевать в гостинице.

Из воспоминаний его выдернули съёмки раскопок захоронений. Изгиб мелкой речушки Езы, что текла за сертским лесом, он узнал сразу. Ещё курсантом он начал ухаживать за Ниа – миловидной и весёлой девушкой, с которой познакомился в летнем кафе. Однажды Ниа пригласила его на берег Езы, где она с друзьями решила устроить маёвку с ночёвкой. Выход на природу удался на славу, они разбили становище недалеко от изгиба реки и вволю накупались, порыбачили, побренчали на девятиструнках и погудели на губных гармониках, а потом была сказочная ночь…

Уэсс до боли сжал челюсть. На подборье, где росли не только хвойные деревья, недалеко от того самого места, где он провёл незабываемое время с Ниа, столпились селяне из ближайших деревень. Они указывали на землю и что-то говорили русским офицерам. И вот в кадре появилось до двух взводов полевой жандармерии и взвод автоматчиков простой пехоты. Потом привели пленных велгонских солдат, раздали им лопаты, кирки и, видимо, на всякий случай респираторы. И приказали копать.

И они копали. Уэсс смотрел отрешённо, в голове у него в эти мгновения было пусто. Он сейчас ни о чём не думал и только чувствовал, как всё сильней сжимается сердце.

Из разрытой земли, комья которой бросали на вырезанный дёрн, начали извлекать первые тела. Вернее, останки тел – серовато-бурые кости в полуистлевшей одежде не пойми какого цвета. Судя по одежде, здесь были мужчины и женщины. Раскопки велись на довольно большой территории. И уже позже, когда снимали, по всей видимости, на следующий день, кинооператор взял ракурс со взгорка, охватив всю картину разрытых захоронений.

Уэсс закрыл глаза, он не хотел больше смотреть на многоярусные кучи трупов, которые не везде даже были облиты негашёной известью. Сколько их там? Тысячи?

Херберт подозревал, что раскопки под Сертом – не единственные, что вели русские в то лето первого года войны. Но из всех захоронений ему решили показать именно это – под его родным городом.

Когда закончился фильм и офицер-"охотник" зажёг яркий свет, Уэсс посмотрел на него ненавидящим взглядом. В душе Херберта возникла пустота, словно вырвали из неё нечто живое и безжалостно отбросили. В эти секунды он проклинал про себя того, кто придумал этот кинопросмотр. Уэсс тщательно давил ожёгшую огнём мысль.

Мысль, что его родители и другие родственники могли лежать там – в лесном захоронении у реки Езы.

– Кто это придумал? – спокойно спросил Уэсс, рассматривая новое действующее лицо в чине полковника. Офицер счёл нужным представиться, назвав свою фамилию – Семёнов.

Они находились в комнате, что отстояла от палаты Уэсса через две двери. Вечернее солнце било в окно и сидевший лицом против света Херберт щурил глаза, но всё же радостно поглядывал на осеннее небо и открывающийся вид из окна. Только сейчас он понял, что госпиталь расположен где-то за городской чертой. За далёким забором виднелись исполинские деревья. В городских парках Светлоярска таких великанов не было.

– Вы про последний фильм, капитан? – уточнил Семёнов.

– Так точно, – по въевшейся привычке ответил Уэсс и немного смутился, оттого что ответил уставной формулой. Причём, по-русски. Может причиной тому послужило то, что полковник назвал его по званию?

– Скажу честно, это не я придумал, – произнёс Семёнов и даже не подумал назвать автора идеи – Безусова. – Вас беспокоит, почему вам показали именно про окрестности Серта?

– Я догадываюсь, почему.

– Хорошо. И что же вас гнетёт? Что вы остались живы или что не стали дебилом?

– И то, и другое. Я знаю наверняка, что при попытке влезть мне в мозги, я "сотрусь". Это знают все мои коллеги… Я добровольно пошёл на это. Но я жив. И здоров. Значит вы нашли способ обойти установку. Я прав?

– Совершенно верно.

– И пока я был в отключке, порылись в моей памяти.

– Самую малость, капитан. Только самую малость. Может нам и хотелось бы покопаться в вашей головушке поглубже, но это было бы очень опасно. Опасно для вас.

– Значит блок снят?

– Да. Вы теперь свободны от всех пси-установок.

– Что значит "всех"?

– Это значит, что самые опасные устранены, а другие уже подверглись запуску саморазрушения, – Кочевник увидел, что Уэсс не совсем его понимает. – Ну, хорошо. Что вы делали вчера вечером после кинопросмотра? Не говорите, я скажу вам: вы ходили взад-вперёд в своей палате и пытались слепить заново тот замок из известных вам фактов, то бишь пси-программ, что превратился из камня в кашу и совершенно расползся.

– Да. Где-то как-то так, – честно признал Уэсс.

– Потом вы легли спать и продрыхли до самого завтрака. У вас крепкая психика. А что вы делали сегодня весь день? Вы думали, думали, думали… И сейчас вы похожи на обезумившую лошадь, которой сняли шоры и она увидела, что несётся галопом по узкому мосту над пропастью.

Уэсс нервно потеребил пальцами мочку уха.

– Ладно, – сказал он. – Давайте к сути. Что вы от меня ждёте?

Губы Кочевника расплылись в улыбке.

– Чтобы ответить на этот вопрос, мне придётся пообщаться с вами очень долго. Во всяком случае, не один день.

– По-моему, вы ушли от ответа.

– Нет. Я ответил вам правдой. Просто с вами не всё так просто, капитан. Я и подобные мне с некоторых пор стали считать вас не просто пленником. Отныне вы для нас фигура, имеющая несколько большее значение, нежели просто пленный офицер. Пусть даже и "стиратель".

Семёнов усмехнулся и подначил:

– Ну, как? Прониклись собственной значимостью?

– Напустили вы тумана, господин полковник… Я мало что понял. Почему?

– Почему, вы? Всё просто: нам приглянулись ваши душевные качества. Иными словами, вы не мясник, как многие офицеры Велгонской Народной Армии.

В ответ на "душевные качества", Уэсс чуть не рассмеялся. Но когда полковник завершил фразу, Херберта перекосило. Разглядывая этого несомненно высокопоставленного "охотника", Уэсс набычился и со свойственной ему прямотой изрёк:

– Знаете, мне вдруг захотелось послать вас к дьяволу.

Кочевник стёр улыбку с лица.

– Понятно, – сказал он. – Теперь понятно, почему за четыре года войны вы всё ещё капитан. Скажите… спрашиваю ради чистого любопытства, на батальон вас ставили?

– Шесть раз.

– А снимали за что? – вместо ответа Семёнов увидел гримасу. – Понятно. За пристрастие говорить в глаза начальству всё, что думаете. Что ж, отставим ваше фронтовое прошлое в сторону и перейдём к теме нашей встречи. Я знаю, что у вас накопилось немало вопросов по поводу увиденных материалов. Но если я начну сейчас отвечать на них, мы завязнем в частностях, и мне потребуется предоставлять вам доказательства, на ознакомление с которыми у вас уйдёт уйма времени. Поэтому предлагаю приподнять планку на несколько уровней выше. Начать, так сказать, со стратегического анализа.

Уэсс ёрзнул на стуле, подобного оборота он не ждал. Да и не совсем понял, куда клонит полковник.

– Хорошо, – увидел его затруднение Семёнов. – Начнём взбираться по ступенькам. Итак, до вчерашнего дня о многих… кхм… "художествах" "серых" вы не подозревали, верно?

– Да, – согласился Херберт, внутренне всё ещё цепляясь за мысль, что те фильмы – одна большая дезинформация. И тут же у него возникал вопрос: а чего ради него – всего лишь капитана, сооружать такие сложности?

– Вы также не подозревали о массовых захоронениях в самом Велгоне. Так?

Уэсс кивнул.

– Вам даже кажется, что всё это чудовищная подтасовка.

– И тут вы тоже угадали, – подтвердил капитан.

– Но тогда скажите мне, – вопросил Кочевник, – почему за все годы войны Новороссия ни разу не попыталась по крупному провести пропагандистскую кампанию, нацеленную на население Велгона? А ведь у нас имеются все возможности для этого: пресса нейтральных стран, радиопередачи на территорию Велгона, агитационные бомбы с листовками, распространение слухов через мирное население, и всё в том же духе.

– Ну и почему же? – спросил Уэсс.

– Да потому, что всё это ни к чему не приведёт. Или в лучшем случае даст кратковременный локальный результат. И знаете почему? Потому что такие как вы, молодые велгонцы, воспримите это как злобную вражескую агитацию. А люди постарше либо зомбированы либо запуганы.

– Зомбированы, – повторил Уэсс с большим недоверием в голосе. – По-вашему и моё поколение зомбировано? Получается, что весь народ зомбирован? Ах, да! Кроме запуганных!

– Это хорошо, что вы сразу охватили проблему масштабно. Да – отвечу я вам. Почти весь народ Велгона зомбирован.

– Простите, но это… как говорят у вас, чушь несусветная.

Кочевник грустно покачал головой.

– Давайте, капитан, шагнём ещё на ступеньку выше. Вы ведь хорошо знаете новейшую историю вашей страны?

– Достаточно для офицера и гражданина.

– Тогда скажите, что явилось причинами падения правительства Александэра Вириата?

Уэсс фыркнул. Он не сомневался, что полковник Семёнов знает о причинах падения режима Вириата не хуже любого жителя Велгона. Тем не менее, вопрос задан, а раз так, то полковнику зачем-то нужен на него ответ. И Херберт постарался ответить. Сжато, но ёмко.

– Правящие круги при Вириате довели страну до социального хаоса. Обнищание простого народа, чудовищная коррупция и закостенелость бюрократического аппарата. Полицейские подавления стачек и разгоны народных шествий с многочисленными жертвами. Невозможность для простого человека подняться по социальной лестнице, причиной чему стали многочисленные барьеры, такие как: неофициальное введение платного образования; "цеховая закрытость" средних кругов общества, не говоря уже о высших; и многие другие препоны. И наконец, финансовые махинации, из-за которых разорились многие простые люди. Следствие по делам махинаторов велось затянуто и часто начиналось, когда проворовавшиеся дельцы уже скрылись с награбленным за границей. Министерство Безопасности было фактически парализовано внутренними дрязгами и не могло успешно вести борьбу с финансовыми жуликами.

Уэсс замолчал, ему показалось, что для полковника всё перечисленное так же очевидно, как и для него.

– Угу, – произнёс Кочевник. – Вириат был свергнут в тридцатом. И процесс свержения произошёл не без крови.

– Ещё бы! Сколько прихлебателей за власть уцепилось! Даже не вся армия присоединилась к народу.

– Знаю. Скоротечная, но кровавая гражданская война, продлившаяся всего три месяца. Народ взял власть себе и с тех пор на карте мира появляется Великий Велгон.

Как ни пытался Уэсс, но издёвки в словах полковника он не распознал.

– Вам, капитан, несомненно известно, что Вириат правил вашей страной около сорока лет. Не так ли? Вижу, что так. Тогда скажите, режиму Вириата всегда были присущи все те язвы, что вы мне перечислили?

Уэсс поймал себя на том, что не вполне знает что ответить. Он начал вспоминать курс истории, все этапы борьбы с тиранией Вириата и понял, то его знания начинают расплываться где-то в начале двадцатых годов.

– Как жилось народу Велгона в десятые годы? И раньше? – задал наводящие вопросы Семёнов. – А в прошлом веке?

– Да хреново жилось, – просто и без затей ответил Уэсс.

– Откуда вам это известно? Из школьных учебников? И из лекций в военном училище?

– Это вы что же, клоните к тому…

– Да! – перебил Кочевник. – К тому, что у вас налицо пробел в знании истории собственной страны.

– Да вы что?! – ехидно улыбнулся Херберт. – Может тогда и кровавых отметин двадцатых не было?

– Были. И не надо ёрничать.

– Тогда к чему же вы всё-таки клоните? – ощетинился Уэсс.

– А к тому, что весь бардак конца правления Вириата начался… Заметьте, я сказал "конца правления". Итак, весь бардак начался как-то вдруг. Не то чтобы внезапно, ведь растянутый на годы процесс нельзя назвать одномометным. Разве это не подозрительно?

– Это только лишь ваши слова.

– Ладно, – согласился Кочевник. – Это лишь мои слова. Пока что. Давайте тогда поступим так: завтра, где-то ближе к обеду, я предоставлю вам материалы по вашей стране начала нашего века и века прошлого. А также материалы по прошлым эпохам в свете истории Велгона. Идёт?

– Ну, допустим. Что за материалы?

– Там много чего интересного. Школьные и университетские учебники. Статсборники, и не только велгонские. Даже кое-что из архивов из различных министерств, что было вывезено эмигрантами.

– Эмигрантами? Почему я должен верить этой сволочи?

– Все сотни тысяч – сволочи? Инженеры, учителя, профессура…

– Дармаеды, – со злостью охарактеризовал их Уэсс. – Сбежали от народного гнева.

Кочевник вздохнул и задал контрвопросы:

– Почему гнев распространялся и на их семьи? И почему если все они дармаеды, то в теперешнем Велгоне существуют те же профессоры, учителя, композиторы и прочие?

– Это уже народные кадры. А что до семей, то мало ли… под горячую руку попали…

– Подумайте, что вы говорите, капитан. Нет, вы подумайте. У вас лично поднимется рука на ребёнка? А ведь убивали семьями, это уже позже несмышлёнышей стали в интернаты отправлять. Позже, это когда в процесс вмешались ваши соотечественники-идеалисты, искренне поверившие в идеалы революции.

Уэсс взял себя в руки. Его так и подмывало послать полковника. Остыв, он начал вертеть в голове слова про интернаты и несмышлёнышей. "А что, если?…" – пришла предательская мысль. И он тут же растоптал её. И уже спокойно сказал:

– К сожалению, путь к справедливости не всегда удаётся проложить, действуя в белых перчатках.

– Позвольте тогда спросить, – терпеливо поинтересовался Кочевник, – это ваша мысль? Или вы её где-то слышали?

– Какое это имеет отношение…

– Имеет, – прервал Уэсса Кочевник. – Это своего рода один из кирпичеков в стене вбитой вам в подкорку программы. И таких кирпичеков много. Про семьи, попавшие под горячую руку – это тоже ваша мысль?

– Нет, – ответил Уэсс, не чувствуя больше раздражения. Он подумал, что если полковник хочет вывести его из себя, то зря старается.

– Теперь давайте примем за основу, что до начала двадцатых народ Велгона при Вириате не бедствовал. Доказательства, как я уже сказал, я предоставлю вам завтра. Согласны, капитан?

– Согласен. Сойдёмся на том, что я вам авансом верю на слово.

– Значит, вы допускаете мысль, что в ваших знаниях имеются пробелы?

– Допускаю. Если судить непредвзято, то так оно и есть. Историю до двадцатых нам преподавали… пожалуй, подойдёт слово "скомкано". Даты войн, этапы освоения северных земель… межгосударственные отношения…

– Я рад, что вы пытаетесь судить непредвзято. Это уже хорошо. И вот вам следующая очевидная для нас, но не для вас мысль: режим (как вы его называете) Александэра Вириата валили целенаправленно. Валили умело, со знанием дела.

Уэсс молчал. А Кочевник продолжил:

– Старый Велгон ломали, нанося точно выверенные удары. Шаг за шагом, год за годом. Пока процесс не пошёл подобно снежной лавине.

– Кто? – не удержался от вопроса Уэсс.

– Чтобы мне вам ответить, надо чтобы вы вспомнили древнюю историю. Ответьте сперва вы мне: откуда пришли предки наших народов?

– Не понимаю причём тут это, но будь по-вашему. Наши предки переселились на Восточный материк после грандиозного катаклизма. Часть Западного материка досталась переселенцам других выживших народов.

– Так-так. Тепло, но не горячо. Что послужило причиной общепланетарного катаклизма?

Херберт пожал плечами и ответил отговоркой:

– Науке до конца не всё известно. Есть много гипотез, наиболее обоснованная утверждает, что катастрофа произошла из-за геологической нестабильности планеты, а толчком послужило падение гигантских метеоритов. Темискира изменила наклон оси, сдвинулись полюса, изменились очертания континентов из-за гигантских приливных волн и изменения уровня мирового океана, а в атмосферу после пробуждения вулканов было выбрашено много отравляющих веществ и изотопов…

– Довольно, – прервал его Кочевник. – С этой версией я знаком. И скажу честно, хоть и построена она очень даже стройно и в чём-то по-своему красиво, но эта версия не выдерживает критики. Если начать задавать неудобные вопросы, то гипотеза (или всё же теория?) трещит по швам.

– Интересно узнать, что за вопросы, господин полковник, – сам не зная почему, Уэсс заинтересовался.

– Да вот хотя бы про метеориты, – тут же сказал Семёнов. – Почему они проникли через гравитационную защиту Ирисы? Луна, как известно, надёжное препятствие для гостей такого рода. По ней лупят все исполинские метеориты, что проскочили через гравитационный щит Эды. Вам ведь известно, что наша Эда обладает настолько огромным притяжением, что она захватывает практически всех гостей из глубокого космоса? Но если же на Темискиру обрушились метеориты, то тогда это должны быть осколки такого небесного тела, какое не могло бы быть притянутым Ирисой. Например, вторая луна. Однако, у Темискиры не было второй луны. Значит что? Значит в теории прокол. Или взять вопрос таксических зон в Пустошах. Есть такие места, которые заражены сложными органическими соединениями. Такие соединения, тем более в таких количествах, в недрах не образовываются. Это не продукт вулканических извержений. Это техногенные следы. Чего уж говорить про чужеродную флору и фауну Пустошей. Согласно теории, животный и растительный мир Пустошей – следствие мутаций наших видов. Но это справедливо лишь отчасти. И только в "сером терминаторе". Любой биолог скажет, что живой мир Пустошей эндемичен и не имеет ничего общего, кроме основ вроде фотосинтеза и гемоглобина (да и то не всегда) с биосферой обжитых человеком территорий. Это подтвердит любой биолог, если он не велгонец.

– Почему? – только и спросил Уэсс.

– Потому что это всем давно известно. Взять меня, так я лично бывал в запретных территориях и многое видел своими глазами. А научные экспедиции в Пустоши – дело нередкое.

– Тогда зачем понадобилась эта выдумка про биосферу?

– Затем же, зачем и про метеориты. Зачем и господствующая в вашей стране теория о древней катастрофе.

– Чтобы что-то скрыть? – догадался Херберт, не пропустив мимо ушей про техногенные следы.

– Совершенно верно. Чтобы скрыть, что современная цивилизация Темискиры – следствие общепланетарного катаклизма, причиной которому явилась древняя война.

– Хотите сказать, что древние были настолько технически развиты, чтобы такое устроить?

– Да. Именно это я и сказал.

Уэсс недоверчиво усмехнулся.

– Знаете, господин полковник, при других обстоятельствах я бы сказал, что вы не в своём уме.

– Что вам известно про эпоху Дикости? – тут же спросил Кочевник.

Херберт пожал плечами, мол, дикость она и есть дикость. Примитивные технологии, унаследованные от древних переселенцев, и постепенный научно-технический рост, приведший к паравому двигателю и примитивному огнестрельному оружию.

– Я примерно представляю, что вы сейчас подумали, – сказал Кочевник. – Но эпоха Дикости характеризуется как эпоха сочетания несочетаемого. Примитивные технологии часто соседствовали с такими технологиями, вернее с их продуктами и прежде всего техникой, до которых современная наука и по сей день не дотянулась.

– Вы можете это доказать?

– Могу. В Новороссии и других государствах есть научно-технические музеи. В них хранится много чего интересного в запасниках и на открытых площадках. Кроме того, это известно любому школьнику как у нас, так и в большинстве стран. Вы и сами, могли бы в этом убедиться, если бы потрудились ознакомиться с культурной частью Светлоярска. Ну да ничего, может быть ещё всё увидите. А вот в Великом Герцогстве Арагонском об этом положено знать только аристократам и службам безопасности, в Островном Союзе только правящему классу патрициев и технарям, в Сокаре это вообще мало кого интересует, а в Новой Бразилии интерес к истории простирается в лучшем случае на сотню лет назад. В том, что я сказал, капитан, вы могли бы легко убедиться, попутешествовав по Новороссии, Южной или Северной Раконии, по Ютонии и Кантонам. Пожалуй, из списка теперь можно вычеркнуть Аргивею – там во время вашей оккупации уничтожали всё, что не вписывалось в велгонскую доктрину прошлого. Всего за несколько лет "серые" уничтожили все музеи, сожгли все архивы и библиотеки, а у населения под угрозой карательных мер изымали учебники и научно-популярную литературу. Конечно, многое аргивейцам удалось сохранить. Но имей "серые" достаточно времени, они вычистили бы всё. Как в Велгоне. Как и в Хаконе после Гражданской, где орудовали комиссары министерства Просвещения. То, что не удалось уничтожить сразу, просеивалось путём цензуры и введения языковой реформы. Вы ведь знаете про реформу орфографии тридцать четвёртого?

Уэсс промолчал.

– Все книги перепечатывали на новый манер. Старые дореформенные заменяли на новые, в каждой библиотеке и везде где только есть книги. Естественно, часть прежней художественной и публицистической литературы подверглась редактированию или и вовсе исчезла. То же произошло и в Хаконе.

Кочевник замолк и тут же зашёл с другой стороны вопроса:

– Вы, капитан, пробыли в Светлоярске неполный месяц, так?

– Так точно, – подтвердил Уэсс.

– Но в Новороссию вас забрасывали не единожды. Вы отлично владеете разговорным русским языком и даже не имеете трудностей с нашей упрощённой тридцатишестибуквенной азбукой. А ведь для тех же арагонцев или сокарцев она очень сложна. И честно сказать, для большинства велгонцев вашего поколения. Это я к чему? Это я к тому веду, что вас считают очень ценным кадром, потому и направили в Светлоярск, где вы легко легализовались. Но если бы вы вдруг заинтересовались запретными темами и после вовзвращения домой стали бы ляпать языком, вас бы ждало невыполнимое задание. Или, кто знает, несчастный случай?

Уэсс встал и прошёл несколько шагов по комнате. Затем резко развернувшись, направился к стулу и плюхнулся на него, отчего стул издал протестующий скрип.

– Хорошо, господин полковник. Допустим, всё это правда. Зачем понадобилось всё это скрывать? И почему только у нас в Велгоне?

– О! – Кочевник поднял указательный палец вверх. – Сначала у вас, а в случае вашей победы, у соседей, потом по всей Темискире.

– Но зачем? Зачем скрывать про древних? Про ту войну?

– Затем, чтобы народ Велгона никогда не узнал с кем воевали наши предки.

– И с кем же? – спросил Уэсс с таким видом, мол, раз уж воевали, то понятно, что что-то не поделили между собой.

– С негуманоидной цивилизацией. И война эта шла по всей галактике.

Херберт посмотрел на полковника как на умалишённого. До этого момента "охотник" рассказывал более-менее складно. Но вот взять и ляпнуть ТАКОЕ!

Кочевник рассмеялся.

– Вы должно быть решили, что я псих? Что ж, спешу вас уверить, что я не псих и сказанное мною могу доказать. Скажу даже больше, то что я вам сообщил, также является широкоизвестным фактом. У нас и во многих странах этим никого не удивишь.

– Хотите сказать, что про древнюю космическую войну знает любой ваш школьник? – спокойно спросил Уэсс, справившись с эмоциями.

– Верно. И про это. И про то, что Темискира была колонизирована. И что наш мир находится в локусе.

– В чём, простите?

– В локусе, – повторил полковник, наслаждаясь смесью растерянности и внутреннего бунта капитана. – Локус – это большая редкость во вселенной. В нашей галактике тем более. Это нечто вроде закрытого пространства, вернее пространства сопряжённой реальности, вплетённой в ткань нашей вселенной. Понятно?

– Не очень.

– Это ничего. Так сразу мало кто понимает. И там – в Большой Вселенной о локусах мало кто знает. Важно другое. Важно то, что колонизация происходила, когда Темискира пребывала в нормальном космосе. Пробой в иномирье произошёл во время военных действий с рунхами – теми самыми негуманоидами, когда они атаковали планету. В результате катаклизма часть поверхности планеты поменялась с поверхностью из изнанки. Погибли миллионы. И наступила эпоха Дикости. Теперь о Темискире в галактике забыли, она в нормальной вселенной безжизнена. Точнее, мир с чужеродной биосферой.

Следующие две минуты Семёнов и Уэсс молчали. Херберт погрузился в раздумья, а Кочевник ждал, когда тот очнётся.

– Фантастично всё это, – наконец признался Уэсс. – Не скажу, что я спешу во всё это верить… По крайней мере, если это правда, то мне для осмысления понадобится время.

– Думаю, у вас будет время. А теперь, капитан, я завершу этот заезд в древнюю историю и напомню, что мы обсуждали Александэра Вириата.

– Я помню, – кивнул Уэсс. – Только причём здесь одно до другого?

– А притом, что ничего в мире не делается просто так. Свержение Вириата – это тщательно срежессированная операция этих самых рунхов.

– Ну это вы… опять чего-то несусветное…

– Плету несусветное? – улыбнулся Кочевник. – Никак нет, господин капитан. Увы! И повторю снова: я могу это доказать. Дальше слушать будете?

– Буду, – вздохнул Уэсс, чувствуя необъяснимый интерес к затронутым темам. – Но сначала ответьте на вопрос: где они, негуманоиды, были всё это время после древней войны?

– В те времена их остатки нещадно истребили. Эти, что теперь орудуют в вашей стране, пришлые. Но совсем с недавно. Они появились на Темискире тридцать лет назад.

Херберт уставился в окно, рассматривая далёкие тучи, и обобщил всё ранее услышанное:

– То есть, вы подвели меня к тому, что чужаки устроили в Велгоне революцию и теперь правят в моей стране.

– Вы сделали правильный вывод, капитан. Но "правят" – неверное слово, они управляют. Управляют вашими правящими верхами, в которых теперь полно и нелюди. И когда я сказал, что остатки древних захватчиков наши предки истребили, я не сказал, что всех. Есть косвенные признаки, что горстка-другая всё-таки уцелела. И все эти годы она готовилась к реваншу. По всей видимости, события в Старом Велгоне произошли не без их помощи. Хотите поговорим о технологии революции?

Уэсс кивнул, ощущая неприятный осадок в душе. Он пока ещё не доверял россказням полковника, хоть и понимал, что если Семёнов пообещал доказать, то он это сделает. С доказательствами Уэсс решил разобраться позже. Сейчас его голова просто опухла от услышанного. Но главное, на душе было противно, что всё что он знал о прошлом своей страны и родного мира, похоже, не соответствует правде. Однако основная причина того, что он всё ещё не оборвал этот тяжёлый разговор с полковником, состояла в том, что его чутьё говорило: Семёнов не лжёт.

– О технологиях… – прошептал Херберт. – Что ж, давайте о них.

– Начнём с того, что потребуется некоторое уточнение насчёт негуманоидности рунхов. В чистом виде – они негуманоиды. Их цивилизацию можно назвать союзом цивилизаций, так как среди чужаков существуют несколько разнообразных "рас". Часть из них искуссвенно сотварённые. Все цивилизации Союза жёстко между собой спаяны и всегда преследуют общие цели. Наше противостояние с ними длится с незапамятных времён. И к сожалению, они изучили нас гораздо лучше, чем мы их. Чужаки издревле владеют технологиями, позволяющими получать человекоподобные гибриды. Настолько человекоподобные, что чтобы их отличить, надо знать ряд признаков, да и то не всегда получается. Гибриды духовно абсолютно чужды человеку. Чаще всего им присущ голый холодный разум. И только способность к социальной мимикрии позволяет им не выпячиваться. Бывает и другой вид гибридов, их склад мышления ближе к человеку-примату, то есть человеку зацикленному на материальном удовлетворении телестных потребностей. Второй вид гибридов склонен к страстям и низменным проявлениям в поведении, основанном на низменных эмоциях, инстинктах и гипертрофированном эго. Этот вид более распространён. Иерархия рунхов строится на врождённых способностях по сверхвосприятию и полевому воздействию. И если второй вид этими способностями не обладает, то первый вид гибридов, а также чистые рунхи этими способностями нередко наделены. Вот так это всё выглядит вкратце. Пока понятно?

– Да, – произнёс Уэсс.

– Хорошо. Рунхи… на самом деле, это условное название. В общем, рунхи – это очень древний враг человечества. И социальные технологии, которыми они владеют, также очень древние. Всё давным давно обкатано с поправкой на те или иные условия. Может меняться обвёртка, но суть остаётся та же. А суть в том, что в Старом Велгоне в ход было запущено сразу несколько процессов, нацеленных на взятие этой страны под полный контроль. Первым делом началась дискредитация власти Вириата и его правительства. Были похищены многие сановники и подменены биодубликатами с сознанием гибрида второго вида. Это настоящий вирус разрушения. Двойник начинал вытворять такое, что здоровому человеку и в голову не придёт. Иногда открыто, чтобы достичь эффекта погромче и породить недовольство у населения. Иногда тихой сапой, то есть – скрытый саботаж. Кроме подмен проводилось и дистанционное зомбирование чиновников и представителей деловых кругов. Если объекты воздействия оказывались людьми с сильной волей (что было часто), то их устраняли физически, тем самым расчищая дорогу для других – зомбированных. Первые плоды появились не сразу. Прошло три-четыре года, прежде чем процесс ускорился. А через семь лет режим Вириата пошёл вразнос и процесс стал необратим. Сам Александэр оказался наредкость сильной личностью. Как и многие его приближённые. И надо сказать, они боролись до конца. Но они не понимали сути процесса и потому боролись со следствием, а не с причиной.

– По-вашему, господин полковник, получается, что Вириат чуть ли не герой? Очернённый белый рыцарь?

– Если вкладывать в "рыцаря" значение благородства, то да. Он был достаточно нравственным человеком. Для народа Велгона он сделал очень многое. При нём ваша страна… не то чтобы процветала, но ему удалось решить многие перезревшие проблемы, доставшиеся в наследство из прошлого. С точки зрения Новороссии – он был когда нейтралом, а когда и противником, но достойным уважения. А с точки зрения расы он несомненно павший герой.

– Если всё так, то понятно, почему его режим не рухнул в одночасье. Почему началась Гражданская.

– Да, – согласился Кочевник. – А ведь у вашего народа нашлось много сильных личностей, которые не поддались дурману. Которые тоже боролись со всё возрастающим безумием. А ведь им было очень трудно понять, что потрясения в стране происходят не сами по себе. Кто-то понял, кто-то нет. Но все они боролись. И проиграли. А проиграли потому что одновременно был нанесён по Старому Велгону ещё один удар – в народ была запущена древняя разрушительная идеология.

– Это какая? – настороженно спросил Уэсс.

– Идеология всеобщего равенства. Та самая, что сейчас правит бал в Велгоне. Вот и получается, что народ оказался под двойным ударом. С одной стороны гибриды и зомбированные уничтожали нравственные основы, ославливая тем самым и "свои" сословия и заражая гадостью простых людей. А с другой стороны, идеологический вирус начал вытеснять и подменять основополагающие ценности построения общества.

Херберт удивлённо покачал головой, не в силах так сразу принять на веру слова полковника.

– Я не понял, – произнёс он, – стремление к социальной справедливости вы называете идеологическим вирусом, так?

– Правильно, – грустно улыбнулся Кочевник. – Вирус, он вирус и есть. Хотите подробностей? Получайте! Начнём с того, что люди по природе своей не равны. Не равны по способностям в творчестве, по способностям в той или иной области созидательного труда. Кто-то с лёгкостью щёлкает математические уравнения, у кого-то золотые руки, а кто-то пишет замечательные полотна. Это, так сказать, неравенство линейное. Но есть неравенство духовное. Когда совершив проступок человек сгорает от стыда и впредь стремится не допускать подобного, а другой даже не понимает постыдности своих действий. Надеюсь, вы не станете спорить, что это неравенство существует?

– Не буду, – буркнул Уэсс.

– Так вот, то чему вас учили про… как вы там сказали? "Цеховое, что"?

– "Цеховая закрытость".

– Это новое название старого явления. Не было никакой цеховщины и тем более закрытости. Иными словами, наносился удар по сословному делению. И это самый страшный удар. И вот почему: в результате слома сословной пирамиды, наверх в конечном итоге вылазят те, кого нельзя подпускать к власти и на пушечный выстрел. Особи маниакального типа, либо те, в ком сильна страсть к наживе, безграничной власти, кто не смущаясь растопчет сколько угодно судеб лишь бы добиться цели. И вся эта шушера легкоконтролируема. Кем? Да теми же рунхами, которые как всегда остаются в тени.

– Это как же получается? По-вашему, если человек родился в семье рабочего, то и не мечтай по социальной лестнице взойти?

– "Социальная лестница" – продукт идеологического вируса, – обратил внимания Уэсса Кочевник. – Только вы, капитан, путаете то, о чём я вам толкую с кастами. Касты – жёсткая фиксация сословий. Это путь деградации. За примерами далеко ходить не надо, тот же Островной Союз взять. Наверху каста олигархов-патрициев, чья нравственность примерно на уровне смердов. Слышали такое слово? Это по-старорусски так называют духовно незрелых: тех, у кого верх берёт тяга к материальным благам, личной выгоде и удовлетворению телесных потребностей. Смерд значит смердящий. У нас, например, это низшее сословие. Но бывает и ещё одно низшее сословие – неприкасаемые. Так мы называем дегенератов: алкоголиков, шлюх, уголовников, психопатов и прочих моральных выродков. В Великом Герцогстве Арагонском в Дикую эпоху реставрировали неофеодализм. Это тоже путь социальной деградации. В принципе, аристократом там стать можно, но приток достойных людей не высок. Поэтому сословная система Герцогства по сути своей тоже кастовая. А ведь в касте олигархов и касте аристократов нередко рождаются или вырастают такие индивиды, что им самое место подальше от нормальных людей. В Герцогстве всё зависит от личности самого герцога. Если сел на трон нормальный правитель, то он проводит чистку от дегенератов с титулами и вынужден вливать в знать свежую кровь из выходцев из низов. Если на троне ничтожество, то и государство превращается в разорённую идиотами страну. У островитян маленько не так. У них межклановая грызня время от времени позволяет очищать свои ряды от откровенных нравственных выродков. Но это всё равно тупик. И для самих патрициев, и тем паче для простых островитян.

– А другие страны? – спросил Уэсс. – С ними как?

– Сокара – это примерно тот бардак, к которому бы вы в Велгоне пришли, не будь вы управляемы волей рунхов. Смерды и неприкасаемые создают партии, борятся за доходные места во власти. Хорошему человеку в Сокаре очень непросто пролезть наверх. Там это почти невозможно, если не совершать подлостей и не быть связанным круговой порукой. Мало того, в Сокару бегут всяческие отщепенцы из других стран, многие оседают в Фалонте, но и по стране они расползаются. Ладно бы просто отщепенцы, так ведь дегенератов Фалонт манит как нектар насекомых. Новая Бразилия – тот же вариант Сокары, но по причине внутренней природы бразильцев. Они потомки древних мулатов и метисов, поэтому преступность и дичайшая коррупция там даже превышает сокарский уровень в разы.

– Так-так, – задумчиво прошептал Уэсс. – А у вас? Всё справедливо? Образец для подражания?

– Проблем и здесь в Новороссии хватает. Однако по сравнению с перечисленными мною странами, они ничтожны. В Новороссии нет чёткого внешнего деления на сословия, но тем не менее они существуют. Условно говоря, общество делится на низшее сословие смердов и высшие сословия "труженников", "воинов" и хранителей. "Труженников" и "воинов" берём в ковычки, так как это древние обозначения. Ведь и "труженники" служат в армии, и "воины" могут не носить погон и иметь лишь армейский опыт срочной службы. Труженники – создатели материальных благ, хранители традиций и та среда, из которой выкристаллизовываются яркие личности. Материальные блага труженникам не чужды, но здесь уже в сравнении со смердами меняются приоритеты – своё личное благополучие стоит, так или иначе, ниже нежели благополучие народа, страны, будущих поколений. Как в нашей древней песне: "Жила бы страна родная!" Слыхали?

– Да, слышал, – ответил Херберт. – Но и у нас это есть! У нас тоже многие жертвуют личным, если это требует благо страны.

– Вот поэтому вас так трудно победить. К сожалению, со временем таких людей у вас будет всё меньше и меньше, вы уже ступили на дорогу выхолащивания. Но вернёмся к сословиям. Идя по Пути, труженник может повысить собственный уровень сознания. Он уже начинает мыслить в иных масштабах и категориях. Познав меру ответственности за свои поступки и узнав цену своим ошибкам, он может стать, скажем, директором завода и дальше расти по ведомственной иерархии. На самом деле проявлений этого процесса много. Но все эти проявления имеют общие черты: человек мыслит категорией общины, коллектива, воинского подразделения. Со временем уровень мышления расширяется, рано или поздно человек становится государственником. "Воин", как я уже отметил, это условное название. Это может быть талантливый и опытный управленец, которому просто совесть не позволит ставить личное благо выше общественного. Или это может быть прирождённый воин, путь которого – защита своего народа и Отечества. Воин не задумываясь пожертвует жизнью. Это может быть пожарный, гибнущий спасая ребёнка из огня. Это может быть молодой подпоручик, любящий красиво гульнуть и мечтающий красиво умереть на поле брани, чтобы о нём потом сложили балады или сняли фильм. Или незаметный унтер, или полковник, для которых романтизация войны ни к чему ибо война их призвание и рок. И она для них также естественна, как мир и спокойствие для труженника. Выше "воинов" стоят хранители, их не мало. Это те, в ком мышление категориями государства, народа, расы развито чрезвычайно высоко. Это хранители и оберегатели знаний, наставники и контролёры общества. Это многие наши учённые, у которых научный подход не связан с догматизмом, а сопряжён с получением цельного знания. Это многие наши высшие офицеры специальных служб и Вооружённых Сил. Это чиновники высших рангов. К сожалению, большинство из них не обладают даже четвертинкой наших с вами способностей по работе с полевыми структурами. И потому они уязвимы. По-нормальному, они бы должны считаться высшими "воинами", но так уж сложилось. Правда, всё постепенно идёт к тому, что в будущем хранители смогут сами за себя постоять и станут истинными хранителями. Ниже труженников у нас смерды, это низшее сословие. Их немного в удельном весе народа. Это люди зацикленные на материальном, больные вещизмом. Это ещё не потерянные. Лучший из смердов становится труженником. Гораздо хуже, если человек опускается до скотского состояния, если злоупотребляет спиртным, совершает кражи, рвётся всеми неправдами подчинить себе окружающих, клевещет, совершает насилие. Это неприкасаемые. Таким особям нигде не рады. Мы считаем их психически заразными. Таких дегенератов мы или уничтожаем, или за счёт казны выдворяем.

– В Сокару? – улыбнулся Уэсс.

– Да. Туда чаще всего. У нас есть тюрьмы, они нужны для оступившихся смердов. Есть и трудовые колонии, где многие оступившиеся через усиленную трудотерапию на благо общества, пытаются изживать свои изъяны, в которых гнездится корень их бед – это такие изъяны как крайний индивидуализм, жлобство, завистливость и прочее в том же духе. С дегенератами же разговор короткий: чаще всего высшая мера социальной защиты, реже – изгнание. Но повторяю, проблем и нас хватает. Бывает, что человек поддаётся своим страстям и деградирует. Случается, что и высокопоставленные лица становятся на путь нравственной инволюции. Свежий пример – бывший министр Боров, который сознавая многие вещи, пошёл по пути самодурства и потворству своим страстям. Но всё же система самоналаживаема. Во всяком случае, была таковой до появления на Темискире рунхов. Но к этому вопросу мы вернёмся когда-нибудь позже. Договорились?

– Ваше право, – пожал плечами Херберт и спросил: – И как, интересно, вы воспринимаете остальные страны?

– Ютония, Южная Ракония идут по нашему пути. Кантоны тоже, но у них там ещё сильное межклановое соперничество. Хакона, до революции и превращения в велгонского вассала, тоже шла нашим путём, но там этот процесс только начинался и в верхах смердов хватало. Теперь же Хакона обратно вернулась. Северная Ракония тоже идёт по Пути, но не так давно. Когда во время войны с Хаконой в тридцать четвёртом Ракония разделилась на север и юг, северяне сломали Путь. Собствнно, эта и была главная причина междоусобицы. Амбициозные смерды получили знания некоторых социальных технологий и финансовую помощь от вашего "народного" правительства. Хаконцы северянам тоже помогли финансами. И тоже негласно. Хаконе единая Ракония была в условиях войны опасна, а Великому Велгону в будущем был опасен мощный сосед, ведь после разделения, Север стал почти вдвое слабее экономически и в военной мощи. Сейчас северо-раконцы можно сказать опомнились и вернулись на Путь. Но у них там свои бзики. Там восхождение во власть сопряжено через браки с роднёй сановников. Это неповсеместно, но весьма распространено.

– Это так плохо?

– В определённой степени – да. Дочери представителей высших слоёв (в средних сего явления почти нет) заложницы этой системы. Печально, но бывает, что такие заложницы не соответсвуют уровню женихов и они зачастую препятствуют духовному росту супругов, а то и низводят их до своего уровня смердов. И ещё хуже, что у них нет истинно женской свободы. У южан же, как и у нас, женщина свободна в выборе. Любая девушка, если она нормальная, прежде всего будущая мать. И ищет достойного отца своих детей. Это её природное право. Она избирает носителя здоровой наследственности, обладателя почитаемых издавна душевных качеств. А если он к тому же талантлив, то вообще замечательно. А теперь, капитан, сравните, так называемую женскую свободу в Сокаре или Островном Союзе.

– Признаюсь, тут я особо не владею вопросом.

– Объясню. Там у женщин взрощена псевдосвобода. Они называют это эмансипацией. Но когда эти дурочки прыгают из постели в постель, они уже нарушают свою психику и родят нездоровое потомство. Есть и вторая сторона явления, когда женщина ищет себе избранника, руководствуясь лишь материальным уровнем достатка. Это ничто иное, как проституция в неявном виде. Женщина продаёт себя в обмен на материальные блага. У нас же это большая редкость, это удел смердов. В высших сословиях такое невозможно. Женщина подлинно свободна и осознаёт свою ответственность перед будущими детьми. Кстати, вот почему у нас иногда случаются семейные союзы, когда у мужа есть несколько жён.

Уэсс иронично хмыкнул.

– Наслышан об этом.

– Я знаю, о чём вы наслышаны. У вас неверное представление. Вам внушали про гаремы, в которые высокопоставленные негодяи и похотливые многожёнцы из средних слоёв загребали доверчивых девушек. Такие случаи с гаремами имели место, но это уже следствие намеренного извращения явления внедрёнными гибридами. А то и чистая клевета в пропагандистских целях. На самом же деле, когда девушка выбирает себе суженного руководствуясь наследственностью будущих детей, она первым делом налаживает отношения с первой супругой избранника. Или супругами, если их несколько. Как вы понимаете, собственичество и ревность – удел низких натур. Настоящая проблема в том, сможет ли избранник разрываться на несколько "фронтов". Поэтому-то такие союзы редки. И у вас они были редки, и у нас.

Уэсс закусил нижнюю губу. Было видно, что такой взгляд на семейный союз для него стал новым и неожиданным.

– И наконец, скажу про Старый Велгон, – продолжил Семёнов. – Александэр Вириат строил велгонское общество тоже по-нашему. Да, он временами враждовал с соседями, но для велгонцев он сделал многое.

– И теперь всё это порушено… – заключил Уэсс.

– Это поправимо. У нас в эпоху Дикости доля смердов доходила до половины населения. Да и сейчас много – где-то восьмая часть. А ведь были в глубокой древности такие времена, когда у наших предков смерды и неприкасаемые составляли четыре пятых общества. И ничего – выдюжали! А у ваших предков в те времена общество вообще состояло из одних смердов и неприкасаемых. Причём последних было очень много. И тоже ничего – дегенератов уничтожили, а остальным мозги вправили.

– Вы мне вот что, господин полковник, объясните. Почему эти ваши рунхи избрали мишенью именно Велгон?

Кочевник вдумчиво выдохнул и потёр подбородок, обдумывая с чего начать ответ.

– Во-первых, – сказал он, – они очень спешили. Им срочно нужна была база, а все пригодные для обитания территории давно заселены. Это не главная причина их спешки, но об этом попозже. Во-вторых, чтобы понять их выбор, надо уяснить цели, которые они перед собой поставили. Дело в том, что Темискира очень интересный мир сам по себе. Интересный в силу своего нахождения в локусе. Для того чтобы проникнуть сюда из Большого Космоса (или обратно отсюда), необходимо контролировать портал перехода. Что это такое объяснять пока не буду. Вам, капитан, пока довольно и этого знания. Портал перехода невозможно засечь обычными методами. А теперь скажите мне, что может дать обладание контролем над Порталом? Дать в стратегическом плане, ведь мы говорим сейчас о противостоянии взаимно чуждых цивилизаций.

Уэсс ответил сходу:

– Наш мир можно использовать как неуязвимую базу для военной экспансии. Тайный закрытый мир – идеальная военная и промышленная база. И несокрушимый форпост.

– Вот видите, капитан, вы сами сделали правильные выводы. Обладая Темискирой, можно тайно и в спокойных условиях строить боевые звездолёты, создавать запасы вооружения и стратегических материалов.

– Но для этого потребуется установить полный контроль над планетой, – озвучил следующий вывод Уэсс.

– В точку! Вот мы и подошли к проблеме операционной базы для захвата власти над Темискирой. Помните, я сказал, что рунхи очень спешили?

Уэсс кивнул.

– Дело в том, что в галактике зреет новая война. Грядёт вторжение. Когда рунхи проникли сюда тридцать лет назад, счёт шёл на десятилетия. Поверьте, это очень малый срок в масштабе галактических держав. А если учесть, что там – в Большом Космосе во многих державах продолжительность жизни в среднем достигает полутора сотен стандартынх лет, то это вообще не срок. Чтоб вам было понятно, темискирский год почти соответвует продолжительностью стандартному. Теперь, по прошествию тридцати лет, вторжение может грянуть когда угодно. Есть много признаков этого. И эти признаки для некоторых разведок человеческих держав очевидны. Грянуть может через год или два, а может и через двадцать-тридцать лет. Это только кажется, что два-три десятилетия – пропасть времени, но на самом деле это очень малый срок, когда речь идёт о столкновении цивилизаций.

– Получается, – сказал Уэсс, – что рунхам потребовалось срочно предпринимать шаги для установления мирового господства.

– Совершенно верно, капитан. Поэтому они и избрали военный путь и в спешке организовали революцию. За семь лет они привели Старый Велгон Вириата к хаосу и взяли контроль над страной. Что-что, а по части создания хаоса они мастера. Тем более что любой хаос всегда управляем. Если бы у них были в запасе сотни или тысячи лет, то рунхи и не спешили бы. Медленно, постепенно они бы подменяли правящие круги во всех странах своими ставленниками-гибридами или зомбированными, запустили бы всё те же паразитические идеологии, атеистические или религиозные. Идеологии начали бы борьбу друг с другом и процессом этим они бы управляли руками своих ставленников. И скорее всего бесструктурно, дабы у ставленников создавалось впечатление свободы воли и присутствовала полезная инициатива и идейное воодушевление. Тут ведь и гибридов можно держать в неведеньи об их собственной сущности. Наступила бы череда смут, религиозных войн, пока в конечном итоге не определился бы самый сильный геополитический игрок. И игрок этот получил бы мощную накачку технологиями и финансами ради установления мировой гегемонии. Повторяю, процесс этот мог бы длиться столетиями. А в случае активного противодействия чужакам, тысячелетиями. Но для такого противодействия необходимо знать, кто истинный враг.

– У меня вопрос о моей стране. Семь лет, по-моему, всё-таки маловато для создания хаоса. Я прав?

– Да как сказать… Может и маловато, а может и в самый раз. У нас давно есть подозрения, что часть тех древних рунхов уцелела и все эти столетия скрытно проводила в жизнь какие-то свои планы. Возможно, они вступили в контакт с новоприбывшими собратьями. Ведь для некоторых рунхов сотни лет – пустяк! Самые сильные из них живут столетиями, а могущественные и тысячелетиями. Возможно, что хаотизация общества в некоторых страных Темискиры – дело их рук.

Уэсс задал следующий вопрос:

– Вы сказали: "идеологии атеистические или религиозные". Вы и правда думаете, что на базе религии можно создать сильную идеологию, страну, военную силу?

– Я не просто так думаю, я это знаю.

Херберт в ответ улыбнулся.

– Вам тяжело это воспринять, – сказал Кочевник, – но давайте предстваим, что ваше школьное и общеобразовательное обучение шло по другой программе.

– Представить можно что угодно, – заартачился Уэсс. – Но, простите, верить в поповские бредни?

– Ну хорошо, – усмехнулся Кочевник. – Немного раньше вы признали, что в ваших знаниях есть пробелы. Так? Отсюда вытекает вывод, что ваше обучение строилось по определённой программе, верно? И программа эта призвана внушить, что вы живёте в справедливом обществе, окружённом со всех сторон враждебными силами. Чужие армии под боком у Велгона постоянно угрожают вашему народу, сбросившему оковы социальной несправедливости. Прибавим к этому эмигрантов-недобитков, прибавим и то что около половины внешней границы соседствует с Пустошами. Северные провинции малоплодородны и обладают тяжёлым климатом. А соседние враждебные страны несправедливо имеют плодородные земли и климат там помягче.

– Слушайте, – раздражённо сказал Уэсс в русской манере перебивать собеседника, – а причём здесь это?

– Притом, что я вам показал идеологическую установку, внушаемую всем велгонским школьникам. Точнее, одну из установок. Создатели этих установок выбрали как одну из основ атеизм. Выбрали по многим причинам, но главная – атеизм легче привить в технически развитом обществе. Помните мы говорили о ситуации, когда у рунхов был бы запас сотен или тысяч лет? – дождавшись кивка Уэсса, Семёнов продолжил: – Бесконечные войны, борьба идеологий, смуты. Так вот, самый простой путь посредством всего этого безобразия – это путь к технической деградации. О духовной я не говорю, это само собой разумеется. Техническая деградация привела бы обратно к примитивным технологиям. Вплодь до лука со стрелами. Ну или до уровня парового двигателя – на самом деле это не столь важно. Важно другое: во всех странах постепенно шло бы уничтожение памяти о прошлом, сжигались бы библиотеки, редактировались бы учебники, а то и пошёл бы запрет на образование простого народа под любым "благовидным" предлогом. Вам, капитан, когда вы знаете что такое изотоп, период полураспада или законы термодинамики, вам внушить постулаты религиозного мракобесия будет трудно, а скорее невозможно. Но в озвученной мною ранее ситуации, когда вы даже о неорганической химии и физике не будете понятия иметь, вот тогда из вас можно будет вылепить религиозного фанатика.

Уэсс пожал плечами. В принципе, он был согласен с полковником.

– И росли бы вы в своём интернате с ежедневными молитвами. Или молясь по три-пять раз на дню. Знали бы только святое писание какого-нибудь пророка, полученное им как откровение свыше. Дальше вы бы выросли и могли бы стать монахом или жрецом истинной веры.

– Монахом вряд ли, – усомнился Уэсс. – Если я правильно понимаю институт монашества, то это не по мне.

– Кстати, вы знаете, что монастыри не только явление Великого Герцогства? Не так давно они существовали и в Сокаре.

– Слышал такое. Их закрыли после скандалов и религиозной реформы. Я совсем не понимаю, как так можно жить. Быть затворником, умерщвлять плоть и не радоваться жизни? Да и жизнь ли это, когда добровольно становишься живым трупом? По-моему, здесь проблемы со психикой.

– Не хотите быть аскетом-затворником, ну или сибаритом-затворником, тогда можно было бы стать кем-то вроде крестоносца.

– А это что такое? – удивился Херберт. – Никогда не слышал.

– Это из очень древней истории. Крестоносец – монах-воин, несущий свет истинной веры с помощью меча и огня.

– Ладно, господин полковник, я вас понял. Но давайте вернёмся к вопросу выбора. Почему из всех стран чужаки выбрали именно мою?

– Чтобы выбрать какую-нибудь страну в качестве инструмента, им пришлось для начала провести разведку. Посмотреть изнутри, изучить историю по крайней мере текущей эры Стабильности. И особенно обратить внимание на историю войн. Возможно, им помогли уцелевшие сородичи, если таковые всё же имеются. Вот какие по-вашему страны можно отбросить сразу?

– На их месте я бы отбросил Новую Бразилию. Бразильцы – плохие вояки. У Сокары армия слабая, там на военную службу идут, если не удалось в жизни устроиться. Это даже не служба, а работа. Потом я бы отбросил Раконию. В те годы она полнилась противоречиями, что, в конце концов, раскололо её на Север и Юг, пусть и при помощи извне. В условиях двадцатых, я думаю революция и гражданская война в Раконии неизбежно затянулась бы на годы. Вмешались бы Хакона и Велгон. И даже островитяне.

– Что думаете про Кантоны?

– Кантонцы – хорошие воины. Но срана малонаселённая и в ней преобладает гористая местность, что сильно сказывается на транспортных сообщениях и логистике. Но главный недостаток Кантонов – малочисленность человеческого ресурса. Далее я бы отбросил островитян. Островной Союз обладает самым мощным флотом, но ресурс населения тоже недостаточен для ведения захватнических войн на континентах. Сухопутную армию островитян нельзя назвать слабой, но она довольно скромная. Отбросил бы я и Герцогство. Арагонцы довольно воинственны, но у них в армии больше бардака чем порядка. Чтобы герцогскую армию превратить в несокрушимую боевую машину, потребуются многие годы. И первым делом начинать придётся с извечной проблемы всех герцогов – с баронской вольницы.

– Что у нас остаётся, капитан? – спросил Кочевник и начал перечислять: – Ютония, Новороссия, Хакона, Аргивея и Велгон. Кого из них отбрасываем первым делом?

– Аргивею, – ответил Уэсс, немного подумав. – Территория небольшая, хоть и плотно заселённая. Армия довольно сильная, но недостаточна по численности. Если её раздуть, то никуда не денется зависимость от поставок стратегического сырья Новороссии и Велгона. А ещё Аргивея на всю стратегическую глубину уязвима для ударов с воздуха. Затем отбрасываем Ютонию. Армия там сильная, но ютонцы давние недруги островитян. Они периодически воюют с соседней Сокарой, которую островитяне давно включили в орбиту своей политики на Западном континенте. Можно сказать, островитяне воюют с ютонцами руками сокарцев. Островитянам на суше Ютонию не победить, но на море ютонцы неминуемо будут разгромлены.

– Что дальше? Кого исключаем?

– Трудно сказать, – замялся Уэсс. – Наверное, Хакону. Её географическое положение очень уязвимо. Чтобы, как у вас говорят, заварить там кашу, надо добиться парализации разведок и дипломатии соседей. Да и то, начнись революция, тут же последует вмешательства раконцев и Новороссии. Получается, ставя на Хакону, надо иметь многолетний резерв времени. По подобным соображениям исключаем и Новороссию. Великий Герцог тут же воспользуется смутой у северного соседа. Хакона и Велгон, особенно Хакона, не применут влезть со своей интервенцией. Тогда остаётся моя страна. Велгон при Вириате чаще всего держался в стороне от континентальной политики и не стремился лезть в чужие войны. За что и был обделён вниманием всех разведок.

– Я даже скажу вам больше, капитан. Вириату удалось создать хорошую индустриальную базу и научно-технические школы. Это на их основе выросло всё то, что сейчас имеется в Велгоне. При Вириате численность населения выросла в шесть раз. Плюс к этому, он сделал страну закрытой. Вернее, по настоящему закрытой Велгон сделали после него, но Вириат приложил немало усилий по удержанию вашей страны вне интересов иностранного капиталла. Он также боролся с культурными заимствованиями, что теперь у вас выставляется как крайне агрессивная форма национализма. После Вириата ваш народ подвергли мощному воздействию идеологии общечеловеческого равенства, где "равней" всех должны будут стать велгонцы, а также те из народов, которым предстоит стать после "освобождения" новыми велгонцами. Ваш народ предназначен для великой жертвы, велгонская кровь станет топливом в горниле бесконечных войн ради установления на Темискире единого социального строя, единой культуры, единого образа мысли. Если отбросить всякую шелуху, то это проявление одного из самых страшных идеологических вирусов – космополитизма.

Сказанное Кочевником сильно удивило Уэсса, особенно насчёт роста численности населения. Свои сомнения он оставил при себе, а Семёнову сказал:

– Благодарю, господин полковник. Вы ловко подтолкнули меня к тому, чтобы я сам сделал выводы. Да, выбор Велгона как инструмента очевиден. Но так ли всё просто?

– Нет, конечно. Я думаю, рунхи подошли к вопросу выбора очень основательно. Вот вы, капитан, отбросили Новороссию одной из последних. А я бы на вашем месте отбросил её в числе первых.

– Почему? – полюбопытствовал Уэсс.

– Потому что есть много составляющих, которые пришлось учитывать чужакам. Во-первых, проблема вольногоров. Это целое воинское сословие. Так сказать, сословие внутри сословия. Чтобы взять под контроль власть в Новороссии, пришлось бы ломать хребет вольногорам. А для этого понадобилось бы их истребить почти всех. Во-вторых, власть у нас в Новороссии имеет большой запас прочности. В Старом Велгоне Александэр Вириат только шёл по нашему пути, а у нас система можно сказать устоялась. И кроме того, у нас существуют архивы по той древней войне, поэтому рано или поздно мы поняли бы с кем на самом деле имеем дело.

Кочевник замолчал. А Херберт сцепил ладони в замок и задумчиво созерцал заоконные пространства. Там за окном уже начинало смеркаться.

– Какую же судьбу нашему человечеству Темискиры уготовили чужаки? – спросил он.

– Я лично вижу два варианта. Первый: уничтожение. Второй: пушечное мясо. Люди не будут даже знать о кукловодах; появится "Великая" идея, затем выход в Большой Космос, где враждебное человечество тянет загребущие руки к локусу и вдруг появляется союзник. Неважно, что негуманоидный, важно что союзник предлагает помощь в борьбе с общим врагом. Действуя по этому варианту, сыграть можно очень тонко и ловко, чему рунхи давным-давно превосходно научились.

На минуту вновь наступила пауза. Херберт продолжил изучать пространство за окном, обдумывая услышанное.

– Вы не устали от нашего разговора? – поинтересовался Семёнов.

– Устал, – признался Уэсс. – Голова от всего этого просто гудит. Но я готов продолжить.

– Открылось второе дыхание?

– Можно и так сказать, – согласился Уэсс и, немного подумав, задал вопрос с подковыркой: – Вы говорили, что в Большом Космосе зреет война, но откуда вы это знаете? Если я правильно понял, локус Темискиры – закрытый.

– Вы правильно поняли, – сказал Кочевник. – Вы, капитан, сейчас затронули такой вопрос, ответить на который так просто я не в силах. Если хотите, давайте перенесём наш разговор на завтра.

– Нет уж, – воспротивился Уэсс, с азартом разглядывая полковника. – Давайте доведём разговор до конца.

– Что ж, давайте, – вздохнул Кочевник, порадовавшись, что смог сломить за сегодняшний вечер многие психологические барьеры капитана. – Начну немного издалека. Мы сошлись на том, что рунхи действовали в спешке и выбрали грубую силу. Сделали ставку на военный путь, как инструмент достижения мирового господства. Помните я говорил об их методах ломания режима Вириата? А ещё я упоминул, что в ряде случаев им приходилось физически устранять тех, на ком их пси-воздействие не срабатывало. Это первое обстоятельство. А второе обстоятельство такое: в ходе гражданской войны рунхи напрямую участвовали в уничтожении верных Вириату войск. Все следы их участия, естественно, потом были подчищены. А что в таких случаях происходит с нежелательными свидетелями, думаю, догадываетесь. Так вот, эти два обстоятельства чрезвычайно важны для понимания общей картины. Но чтобы раскрыть свою мысль на понятном вам уровне, мне придётся сделать небольшое отступление в сторону. А начнём, пожалуй, с вопроса магии.

– Магии? – удивился Уэсс. Чего-чего, а этого он не ожидал.

– Да, магии, – сказал, как отрезал Кочевник. – Вы как "стиратель" имеете к ней самое прямое отношение.

– Ну, нет, – не согласился Уэсс, – тут как раз всё строго научно.

– Понимаю. Энергоинформационные поля, полевые воздействия, различные гипнотические практики, работа с биополями, t-лептоны, методики дистанционного внушения, генераторы низких частот и так далее. Это всё несомненно научные понятия. И вам, как человеку взращённому на идеях атеизма и материализма, это всё близко и понятно. Но давайте отобразим всё это на ситуацию, какую я описал до этого. То есть мир, где техническая культура деградировала и не осталось понятийного аппарата для называния сиих явлений и понятий по научному. Что мы получаем, а?

– Ловко вы закруглили, – улыбнулся Уэсс. – Если так, то – да. То конечно всё это предстанет как волшебство. Магия.

– И очутись вы в таком мире, вы теперешний? Или удайся вам стать тем, кто вы есть сейчас, но в реалиях того мира, кем бы вы были?

– Колдуном? – ещё больше развеселился Херберт. – Выходит, детские сказки – не сказки?

– Как говорят у нас, сказка – быль для понимающего. Теперь представьте себя-колдуна в тех условиях, когда одна из религиозных доктрин приходит к власти. Если вы входите в число "крестоносцев", то вы как фигура малоуправляемая, а то и вольная, в одно "прекрасное" время становитесь опасны. Если же вы противник доктрины, то тем более опасны, ведь вы без труда разоблачите все "божественные" технологии по управлению народом. Что тогда?

– Пуля в лоб.

– Нет, тут скорей топором по лбу или на костёр. А чтобы такие как вы колдуны не появлялись впредь, начинается охота на ведьм. Если вы в системе, то без труда опознаете носителей проявленных или пока не проявленных способностей. Если в системе уже нет своих колдунов-жрецов, а остались просто жрецы-администраторы (удел которых лишь работа с тонкими полями посредством религиозных ритуалов, что в первую очередь служат для удержания народа в подчинении религиозной доктрине), то в ход идут другие механизмы уничтожения. Народ пугают страшным злом чернокнижья, ведьмы становятся непременно злобными, а магия от Дьявола.

– А в данный момент? В наше научное время? Как быть с "охотой на ведьм"?

– Очень просто. Вы, капитан, как "стиратель" являетесь полезным инструментом. Но лишь до той поры, пока у противника существуют свои собственные "колдуны", – Кочевник улыбнулся. – В смысле "охотники". Не станет нас, не нужны будете и вы. Вас просто истребят. И будут истреблять, выискивая способных, с детского возраста. Со временем, когда общая нравственность деградирует, подобные вам… и нам, станут большой редкостью. И вряд ли смогут самостоятельно развить свой потенциал.

– Почему нравственность?

– От неё многое зависит. Вы когда-нибудь замечали, что ваши коллеги-"стиратели" сплошь из фронтовиков?

– Да, – отметил Уэсс, порывшись в памяти и не понимая куда клонит полковник.

– Вот вы сами, капитан, всегда имели свои способности?

– Нет, – вновь односложно ответил Уэсс.

– Задатки, скажу я вам, имеют многие. В Сокаре, Герцогстве, у островитян – единицы на миллион. В Бразилии – там отдельный вопрос, там это редкость и всё проистекает из древнего тёмного шаманизма. В остальных странах удельная доля людей с задатками достаточно высока. Почему? Потому что всё завязано на нравственных началах общества. Помните я говорил про духовное неравенство? Так вот, наш Путь – нравственное восхождение человека. Совершенствуясь духовно, человек неизбежно пробуждает свой "магический" потенциал. Хотя чаще и не подозревает об этом.

– Но вы говорили, что во время крушения режима Вириата у нас Путь был сломлен.

– Да. Но дети-то родились. И продолжают рождаться, правда теперь всё меньше.

– Дети уже одарённые?

– Верно, – Кочевник увидел, что Уэсс его не понял. – В следующем воплощении нет необходимости являться на свет с обнулённым опытом. Если конечно в прошлый раз не набедокурил изрядно.

– Шутите?

– Нисколько. "Старшие души" проходят убыстрённый путь восхождения по высшим сословиям. Если их не тормозить и не создавать условия для инволюции, они достигают за десять-двадцать лет того, на что другим требуется вся жизнь. Достигают и идут дальше. Но на этом мы останавливаться не будем. Теперь вновь коснёмся вас лично. Скажите, среди ваших коллег-"стирателей" вы замечали таких, кто, мягко говоря, дерьмо собачье?

– Не припомню таких. Нормальные все… Хорошие товарищи, никогда не подставят. Нет, бывают и такие, что сволочью становятся, но это, по-моему, от ожесточения и ненависти.

– А теперь подумайте, в случае вашей победы, вернись эти хорошие ребята по домам, станут они спокойно смотреть на несправедливость? Тем более, когда многие технологии управления людьми им известны?

Уэсс промолчал. И его молчание говорило само за себя.

– От вас избавятся, – подытожил Кочевник. – И устранять вас будут гибриды, владеющие магией. По большей части гибриды первого вида, которые обладают холодной нечеловеческой логикой. Поучаствуют и гибриды второго вида. Среди них иногда встречаются особи с развитыми способностями, но их сила сродни ретранслятору дистанционного воздействия чистых рунхов или гибридов-логиков. Бывает, что вторые гибриды пользуются ритуалами для управления полями, но это частности. А чтобы всё прошло чисто и гладко в глазах обывателей, вас начнут очернять, подставлять, охаивать.

На лице Уэсса появилась злая улыбка. Но вот он встряхнул головой и спросил:

– А как же нравственность? У чужаков и гибридов с ней всё в порядке?

– Нет. Это только наш Путь. Путь человека. У чужаков всё построено по другим законам. Силу они могут получать от собственного источника, но гораздо чаще от энергоинформационных полей. Вы должны знать что это.

– Я знаю, – буркнул Уэсс.

– В принципе, и мы пользуемся ЭИПами. Но проблема в том, что рунхи владеют древними знаниями и технологиями переполяризации ЭИПов под свои потребности. Ведь за тридцать лет, а паче того за несколько лет, накачать собственный ЭИП достаточной для широкомасштабных операций мощью крайне сложно, а то и невозможно. Другое дело, когда они берут чужой эгрегор и подчиняют его себе. Это сложно, но в их руках есть и умения, и технологии. Когда такой ЭИП они переподчинят и переполяризовывают, по сути получается совершенно иной эгрегор, но с уже достаточной мощью.

– Вы дважды сказали "эгрегор", – заострил внимание Уэсс на незнакомом ему слове.

– Это одно из древних названий ЭИПа. Что такое ЭИПы, вы знаете, умеете получать от них подпитку, но не знаете их сути. От вас, капитан, многое скрыли. Но главное, скрыли то, что ЭИП – это не просто некое психо-физическое явление, эгрегор ещё обладает собственной волей, логикой и потребностями. Наши "заклятые друзья" знают о них всё и умеют их хомутать с завидной ловкостью.

– Тогда, если я пользуюсь их ЭИПами и нахожусь в плену, почему какой-нибудь ЭИП меня до сих пор не накрыл? Я сижу здесь перед вами живой и в здравом уме.

– Потому что мы вас отключили от них. Эгрегоры вас больше не ощущают. То есть, вы для вашего начальства мертвы. Я думаю, они именно так и считают. В принципе, выйти из-под власти ЭИПа не сложно, но на такой случай существуют запасные варианты контроля. И тут, кстати, можно вспомнить вопрос об уничтожении "стирателей" после полной победы. Очень трудно самостоятельно выявить все способы контроля и избавиться от них. Помните вашу последнюю встречу с Эльбер?

– Да, – произнёс Уэсс и тут же догадался, что тот таинственный третий – это полковник Семёнов, который сейчас сидит напротив и терпеливо ведёт беседу.

– Значит, это вы меня "вышибли"?

– Да, я, – подтвердил Кочевник. – И заодно я сжёг вашего подселенца. Это такая гадость, которая может шпионить или служить средством управления сознанием. Или чаще всего пьёт жизненные силы. В вашем случае, это был одновременно и шпион, и контролёр. Вашего подселенца мы закупорили, когда вы попали к нам без сознания. Это потом я его сжёг. Всех таких подселенцев у нас в народе называют лярвами.

Уэсс хихикнул и с улыбкой сказал:

– Я считал это ругательством.

– Сволочь – тоже ругательство, но на самом деле это катышки на одежде.

– А куда вы меня "вышибли"? Я до сих пор не очухался от той красоты.

– По научному говоря, это иной пласт мироздания более высокого порядка. Пласт с иной мерностью, то есть он и более многомерен, и лишён нашей плотной материи. Если пользоваться традиционным русским языком, то этот пласт – Светлая Навь. А на языке сказок – Вещий Лес.

– А есть и Тёмная?

– Есть. Рунхи работают с ней, – Кочевник пресёк жестом открытой ладони следующий вопрос Уэсса и сказал: – Пожалуй, хватит с вас отступления в сторону. Вернёмся к нашему локусу. Итак, я обозначил вам два обстоятельства непосредственного участия чужаков в революции Старого Велгона. Рунхи напрямую использовали грубую силу. И вовсе не важно, что они замели следы. Замели-то замели, но на нашем физическом плане. А вот из Вещего Леса информация никуда не делась. Неподвластен он им.

– Это вы к чему клоните? Что все их действия становятся известны?

– Верно. Надо лишь знать что искать. Оговорю сразу, человеку извне почти невозможно ничего узнать о Темискире, если он не знает о её существовании. Но во вселенной существуют всеобщие Основы. Одна из таких Основ – Воздаяние. Это, если угодно, одна из метафизических констант нашей вселенной. Рунхи на Темискире начали действовать прямой грубой силой и за это получили Откат. Вы когда-нибудь видел старинные пушки? Тут примерно похожий принцип. Пушка стреляет, снаряд вылетает по каналу ствола, а само орудие энергия отката уводит назад. Пример немного натянутый, но точный.

– Я понял мысль.

– Хорошо. Когда мы говорили об уготованной рунхами судьбе человечества Темискиры, мы коснулись первого варианта – уничтожения. Так вот, если бы чужаки выбрали бы этот вариант, то опасаясь неизбежного Отката, обставили бы всё так, чтобы человечество погубило себя само. Здесь уже стратегия выбора средств особой роли не играет, марионетки могли бы развязать войну с применением биооружия: смертоносные вирусы и бактерии вызыывают повальный мор во многих регионах, заражение вод, домашнего скота, посевов. Другие марионетки нанесут ответные удары. Всё это приведёт ко всеобщему голоду и войне за чистые источники пищи и воды. Биооружие я назвал для примера. Самое хреновое во всём этом безобразии то, что Откат ударит по марионеткам и их потомкам. Теперь идём дальше. Закон Воздаяния универсален во всех случаях. Его можно выразить даже третьим законом Ньютона. А можно и по другому: "как внизу так и наверху, как наверху так и внизу".

– Корпус Герметикум? – улыбнулся Херберт.

– Вижу, вам он знаком. А ещё говорите, магии нет, – тоже улыбнулся Кочевник.

– Какая магия? – развеселился Уэсс. – Это сугубо научный трактат с научными формулировками.

– Э-нет, – теперь уже весело стало Семёнову. – Вы когда с герметизмом познакомились? В лагере подготовки?

– Да. А что?

– А то, что вам дали, по всей видимости, изложенную научным языком версию. Причём, наверняка с заложенными изъянами. Это древний магический трактат, который в свою очередь тоже переложден на язык магии с более древнего научного. Скорее всего, именно при переводе в трактат ввели ошибки. Намеренные. "Что слева, то и справа". Но это не так. Правда не может быть Кривдой. Ещё я вам скажу, что Корпус Герметикум вам давали в усечённом виде, по другому и быть не может. Герметизм – это не совсем человеческая магия, это одна из переработанных чужаками систем, в которую они заложили изъяны и из которой убрали высшие знания. Зачем? Затем, чтобы марионетки не стали им ровней, иначе рабы могут поднять бунт.

Кочевник замолк и вновь удовлетворённо наблюдал за реакцией Уэсса.

– Теперь, капитан, подумайте, что стало проявлением Отката?

Уэсс на секунду нахмурился и уставился в окно невидящим взором.

– Возможно, – сказал он спустя минуту, – на Темискире проявилась некая равнодействующая сила.

– В точку, капитан! Да, такая сила появилась. И по Закону Соразмерности, она уравновесила расклад сил на Темискире.

– Учитывая то, что вы сказали о трудностях узнать что-либо о нашем локусе, – задумчиво проговорил Уэсс, – тогда, наверное, эта равнодействующая сила появилась извне случайно.

Кочевник одарил Херберта уважительным взглядом и поправил:

– Извне – это верно. Но не случайно. Во вселенной ничего случайно не происходит.

– Пусть так. Пусть не случайно… Это что выходит? К нам гости прилетели?

– Прилетели, – сказал Кочевник.

– И они, конечно, выбрали сторону Новороссии, – угрюмо проронил Уэсс.

– Конечно, – качнул головой Кочевник. – Раз уж рунхи играют Велгоном, то гости должны были сыграть против Велгона.

– И какие они, пришельцы?

– Люди как люди, – дёрнул плечами Семёнов. – На улице пройдёте мимо – не заметите.

– Я вот что ещё хочу спросить, господин полковник. Как это получается, что о локусе в Большом Космосе не известно, а гости попали сюда не случайно?

– Просто гости сперва думали, что попали на Темискиру "случайно". Это только потом они разобрались что к чему. Кое-что о местной игре они сразу поняли, кое-что до них потом дошло.

Херберт скользнул рассеянным взглядом по комнате и резко ощутил сильную потребность поспать.

– Замучал я вас, – посочувствовал Кочевник. – Ступайте-ка отдыхать.

Уэсс встал и поплёлся к двери. У самого порога он обернулся и спросил напоследок:

– И что теперь, господин полковник? После всего того, что вы мне рассказали?

– Завтра я вас нагружу материалами. Будете читать, изучать. А потом… – Семёнов развёл руками. – Сами решайте. Но скажу вам, что народу Велгона давно пора обзавестись достойной властью, для которой очень нужны будут новые кадры.

Уэсс ушёл. А Кочевник ещё долго сидел в одиночестве и рассматривал в окно, как всё больше сгущается ночная мгла.

Глава 11

Светлоярск, форт "Защитник-1"

Отображатель занимал не так много места на столе. Небольшой лёгкий аппарат с прочным корпусом, единственным предназначением которого являлась развёрстка голографического экрана в заданных размерах. Воспроизводимое на экране зависело от накопителя; в данный момент на накопитель были записаны последние ментограммы, снятые в ментоскопической лаборатории.

В просмотровой комнате сейчас находились трое: Краснов, Острецов и Семёнов. Завершался очередной просмотр составленных из нарезок ментограмм. Данные были сняты из последних трофеев – добытых в лагере на Оми голов "стирателей". Как выяснилось уже в лаборатории, все головы "стирателей" принадлежали рунхам с разной степенью гибридности. Особую ценность представлял трофей, добытый лично Красевичем. Поверженный им чужак оказался человекоподобным лишь внешне. По сути натуральный рунх в человеческом облике. Да и то, черты лица и череп со значительно вытянутой затылочной частью, для искушённого взгляда просто кричали о нелюди.

Острецов, пользуясь положением заместителя начальника Главразведупра, лабораторию ментоскопирования стремился посетить при каждом удобном случае. И каждый раз он неизменно наведывался в хранилище – так назывался герметичный блок, куда попасть можно было лишь имея соответствующий допуск, при этом пройдя сложную процедуру подтверждения личности да ещё миновав бдительную охрану у шлюзов. Всё оборудование для хранилища и лаборатории предоставил Краснов, когда проект только затевался. Научно-техническое развитие Новороссии до подобных технологий ещё не дошло. Не дошло, но Острецов питал уверенность, что лет через двадцать обязательно дойдёт, если, конечно, сохранится заданный в последнее время темп. В хранилище генерал-лейтенант чаще всего подолгу задумчиво ходил между рядами аквариумов. Сотрудники лаборатории так называли контейнеры с питательным раствором, в которые погружали головы "стирателей". Сложнейшее оборудование, внешним проявлением которого являлись жгуты проводов в гофрированных водонепроницаемых трубках, что через разъёмы подключались прямо к бритым черепушкам, – этого оборудования с некоторых пор перестало хватать. И тогда "промытые" головы извлекали из аквариумов и помещали в криоконтейнеры, благо их производство удалось наладить серийно и недостатка в них не ощущалось.

Аквариумы. И лишённые волос головы, обвитые трубками. Не жизнь, а биологическое подобие жизни. Правильней даже назвать это Нежизнью – именно так, одним словом. У Острецова хранилище всегда вызывало зловещее впечатление. Раскрытые немигающие буркалы, бессмысленно таращиеся в пространство. Даже зная многие тонкости поддержания псевдожизни, Острецов подспудно избегал смотреть в эти неживые, но и немёртвые глаза. Иногда, забываясь, он чувствовал себя чудовищем, ответственным за жуткие биологические опыты. Но таковое забытьё случалось редко – на краткие секунды, и бесследно исчезало, стоило только вспомнить, что все головы в аквариумах принадлежат смертельному врагу. И лишь четверть из них человеческие, натуральные человеческие, бывшие некогда частью тел велгонских офицеров-"стирателей". Большая часть трофеев принадлежала рунхам с разной пропорцией гибридности.

Просмотр подошёл к концу и голоэкран растворился. Отображатель еле слышно прожужжал и стих. Около минуты в комнате хранилось молчание.

Весомая доля только что просмотренного материала была записана из памяти рунха, убитого Красевичем. Чужак-"стиратель" оказался фигурой далеко нерядовой. Очень даже нерядовой. Это стало понятно после первого сеанса ментоскопирования. По приказу Острецова вначале были извлечены данные о разгромленном лагере. И практически сразу выяснилось, что лагерь на Оми выполнял особую роль в системе подготовки "стирателей". Курсантов-людей там не обучали, все будущие диверсанты состояли из одних только гибридов биологически молодого возраста. По человеческим меркам – подростки четырнадцати-шестнадцати лет. Но выглядели эти странные подростки лет на пять-семь старше. Всех их вырастили в секретном интернате где-то на севере у границы с Пустошью, более точными сведеньями рунх не обладал. При зачислении в курсанты, воспитанники интерната уже пребывали в прекрасной физической форме, умели обращаться с оружием и имели навыки рукопашного боя. Омский лагерь создавался как экспериментальный, со временем его выпускники должны были стать главной ударной силой среди "стирателей". Инструкторов подбирали очень тщательно, и конечно только из рунхов-гибридов.

Без преувеличения, все эти сведенья относились к разряду весьма ценных. Рунх, чья голова послужила источником разведывательной информации, носил при жизни человеческое имя Гениш и был высокопоставленным офицером в чине бригадного генерала. Должность начальника учебного лагеря он принял за две недели до налёта. В процессе изучения его памяти, удалось довольно быстро установить, что предыдущая деятельность Гениша была предельно насыщенной событиями; и естественно, прошлое бригадного генерала, относящееся к периоду его службы до принятия должности начальника учебного лагеря, сразу заинтересовала и Острецова, и Краснова, и Семёнова. Собственно, только что закончившийся просмотр был посвящён по большей части прежним похождениям бравого генерала Гениша. И судя по снятым материалам, его место в тайной иерархии чужаков находилось где-то по середине кастовой пирамиды. Точнее, ближе к верхушке иерархов.

Интересного в голове Гениша оказалось уйма. Бывал бригадный генерал и под Ферс-Нортом на строительстве космодрома (этот массив данных Острецов распорядился извлечь в последнюю очередь); бывал с инспекторской поездкой и на урановых шахтах в Моорском горном районе; и даже в своём немалом чине трижды забрасывался в тыл северо-раконцев, где лично провёл несколько специфических операций. Всё что удалось извлечь по теме Северной Раконии, было просмотрено ещё накануне завершающего раунда переговоров с делегацией союзников. Именно по настоянию Хромова, фельдмаршал Родионов выдвинул условие о взаимодействии разведок. Всей полноты обстановки до определённого времени союзникам решили не раскрывать. Всему своё время. Да и то, до конца раскрывать северо-раконцам свои замыслы глава Главразведупра и не думал. Главное было, не подставляясь и не раскрываясь, втихомолку выявить как можно больше предателей и подменышей, что состояли в агентурной сети велгонцев (а по сути рунхов), сети, созданием которой занимался Гениш. Естественно, это была одна из сетей, но даже накрыв только её, можно было расчитывать на серьёзный подрыв разведывательных возможностей Велгона. Агентура у Гениша состояла сплошь из старших офицеров – майоры, подполковники, реже полковники. Все офицеры стоят на "интересных" должностях. Интенданты, штабники, офицеры комендатур и даже кое-кто из контрразведки.

Раскручивая хитросплетения Гениша, Острецов часто ощущал брезгливость. Большинство агентов попадались на примитивные денежные крючки, иные имели тайные страсти и шли на предательство, опасаясь огласки собственных дегенеративных наклонностей. С вырожденцами, в общем-то, всё понятно. Но вот что ставило в тупик – это подменыши. Как ни пытались в лаборатории извлечь сведенья про источник появления подменышей, всё тщетно. Очень похоже, Гениш просто не обладал доступом к этой информации. Он лишь использовал биодубликаты для подмены нужных ему офицеров. Каким образом происходило снятие копии сознания с жертв тайных похищений, Острецов знал от Краснова. Знал также и то, что выращивание биодубликата особой трудности не представляет, как не представляет и задание ему внешних возрастных признаков или таких признаков как шрамы, рисунки морщин и прочие индивидуальные особенности. Технически сложно, но не невозможно поместить дубликат сознания в "чистое" новое тело. Сложность, причём огромная, состояла в другом: тело плюс сознание – это всего лишь биоробот. Это не человек и даже не гибрид. Но вот каким способом рунхам удаётся одушевить биороботов, для Краснова оставалось загадкой. А посему не знал этого и Острецов. Из прошлых бесед он вынес, что часть гибридов, в сущности, являются теми же биороботами, ведь даже одушевление тела – этого далеко не достаточно, чтобы стать вровень с человеком.

К счастью, в сети Гениша (вернее, бывшей сети, ведь он сдал кураторство новому назначенцу) подменышей было мало. И как косвенный признак их проявления можно было назвать разрушение семей и обособление частной жизни. Но всегда ли срабатывало это правило оставалось пока что неясным.

Рассудив, что пожалуй пора бы закруглить выдерживание паузы, Острецов нарушил тишину вопросом:

– Итак, что скажите, соратники?

Краснов ответил, не раздумывая:

– А что тут скажешь? Гениш – это, без ложной гордости, наш крупный успех.

Глядя на генералов, Кочевник поскрёб подбородок со словами:

– Головы остальных инструкторов тоже ценные. Но до уровня Гениша им, конечно, далеко.

– Значит, наши выводы совпадают, – заключил Острецов. – А раз так, то начнём-ка соображать над первоочередными шагами по очищению Северной Раконии. Мне, Пётр Викторович, понадобятся группы "охотников".

Краснов не возразил, но всем своим видом выразил, что сперва надо закончить дела в Светлоярске. Острецов его понял без слов и ответил:

– Скоро здесь всё завертится так, что успевай только крутиться. Безусов крепко сумел обложить наших "друзей". Осталось дождаться, когда они начнут нервничать и проявят себя во всей красе.

– А что, Ростислав Сергеевич, – спросил Краснов, – полковник Безусов так уверен, что "они" непременно начнут дёргаться и совершать ошибки?

– Да. И я разделяю его уверенность, – Острецов посмотрел на Кочевника, тот тоже выразил своё согласие кивком. – Знаете, мы даже не ожидали насколько усердным окажется Кашталинский. Он сдал кое-кого в войсках. Правда, раскручивать ниточку Хромов поручил не мне, но сегодня утром он поставил меня в известность, что в действующей армии уже взяты под колпак несколько предателей и внедренцев, вина которых явна и доказана. Взяты в разработку и некоторые офицеры, которых предатели использовали в тёмную. Эти офицеры никоим образом не шпионы, просто либо чрезмерно болтливы, либо на свою беду оказались в приятельских отношениях с подсылами. Ну и кроме всего прочего, Кашталинский – не единственная болевая точка, на которую давит Безусов.

– Что ж, – произнёс Краснов, – по завершении дел столичных, займёмся помощью союзникам более предметно. А пока что меня больше волнуют урановые рудники и строительные работы у Скериеса и Бирра. Но в первую очередь – рудники.

– Я, Пётр Викторович, наслышан, как вы "сотрясаете" наше руководство, – улыбнулся Острецов. – Но теперь-то, когда у нас в распоряжении появились древние драгметаллы, думаю, решение о начале строительства атомных убежищ в северных городах последует скоро.

– Как бы поздно не вышло, – пробурчал Краснов. – Слух про скорое решение, надеюсь, надёжен?

– Надёжен-надёжен. Сами же знаете, пока раскачаются, пока то да сё…

– Вот-вот, – невесело усмехнулся Краснов, – если я и Хромов не будем постоянно давить, раскачка грозит стать вечной.

Острецов хотел было сказать про долгое запрягание, но промолчал. Вместо этого он спросил:

– Оракул больше не давал весточку?

– Вы же знаете, Ростислав Сергеевич, вы первый, кого я, если что, ставлю в известность. Надо полагать, он уже запустил портал и исследует магистрали.

– Был бы ещё в этом практический смысл, – высказал свои сомнения Кочевник. – Практический в смысле приближения победы в войне.

Острецов перевёл взгляд на Семёнова, а Краснов ответил:

– Тут, Дима, ещё как посмотреть. Есть у меня, прямо скажем, нехорошие подозрения. Подозрения по поводу строек у Скериеса и Бирра. Что они там под землёй так усердно строят, а? Вот то-то же!

– Вы, Пётр Викторович, считаете, – сказал Острецов, – что чужаки затеяли строительство подземных магистралей? А по силам ли им это?

– Это только лишь моё предположение, Ростислав Сергеевич. Может строят, а может ремонтируют. Нельзя же исключать, что пневмоподземка пролегает и под Велгоном. В старые времена, бывало, всю планету ими опоясывали. И если я прав, то оборудование для подземных работ чужаки используют явно не велгонское. Такое оборудование они могли припереть с собой, когда ещё владели проходом в локус.

"Прямо хоть бери и на части разрывайся", – подумал Острецов, вставляя в приёмник отображателя очередной накопитель.

– Ну что, – спросил он, – смотрим следующую ментограмму?

Краснов и Семёнов одновременно кивнули. Их ожидал двухчасовой просмотр полезной, но как правило, очень скучной записи.

Глава 12

Тщательно расчесав парик, возложенный на голову манекена, Элизабет принялась неторопливо снимать с лица грим. Куски вымазанной ваты, один за другим, падали в стеклянную ванночку.

Спектакль закончился, Элизабет устало рассматривала себя в большом стоячем зеркале и обдумывала чьё приглашение на ужин выбрать для завершения вечера. Прощального вечера с этим городом и, если повезёт, с этой страной. Последние дни она продолжала жить под прессом огромного внутреннего напряжения, но этого никто, естественно, не замечал. Всё шло как обычно: спектакли, круг знакомых лиц, ухажёры. Но уже ночью она намеривалась распрощаться со Светлоярском. Соискателей на сегодня оказалось аж трое, и каждый, видимо желая показать ей свою значительность и состоятельность, пригласил в "Вечернюю Звезду". Ресторан считался дорогим и почему-то именно его жаловало большинство иностранцев. Знали бы её поклонники до чего ей обрыдло это заведение! Да, именно обрыдло, иного слова Элизабет подобрать не смогла. Почему-то у всех кавалеров хватало фантазии лишь на "Вечернюю Звезду", как будто в Светлоярске нет других мест.

Пусть будет "Звезда", решила Элизабет, промакивая кожу лица влажной салфеткой. Прислуга там давно выучила её вкусы и расстарается как обычно. Пожалуй, стоит проявить благосклонность к маркизу де Лето. Этот арагонский аристократ прислал просто изумительный букет и так витиевато написал записку, что пока дочитаешь до конца, забудешь с чего началa. В пользу выбора маркиза сыграло и то, что он прибыл в Светлоярск по каким-то посольским делам и срок его командировки подходил к концу. Дипломат – это замечательно, при других обстоятельствах из дипломата можно было бы попробовать вытянуть что-нибудь стоящее, так как любые косвенные сведенья могли оказаться полезными. Но теперь, увы, всё это ни к чему. Теперь можно смело забыть об играх.

В дверь гримёрки тихо постучали. Томно вздохнув, Элизабет громко и с неизбывной скукой произнесла:

– Войдите!

Вошёл подросток из бригады сценических рабочих. Его имени она не знала, да и никогда не стремилась запоминать имена рабочих. Юноша старшего школьного возраста подрабатывал вечерами в театре и его часто использовали на побегушках.

– От кого букет? – спросила Элизабет, рассматривая как юноша с огромной корзиной переминается на пороге.

– Не знаю, – застенчиво промямлил тот. – Здесь только конверт с подписью: "Несравненной Е. Бакушинской".

– Неси сюда… Нет! Поставь туда. И иди-иди!

Когда дверь за юношей закрылась, Элизабет пару секунд раздумывала читать ли записку. Ухажёра на сегодня она уже выбрала, так зачем тратить лишнее время на этот букет? Но любопытство взяло верх. Подумаешь, полминутки потратить! А вдруг кто-то более интересный, чем маркиз решил завести с ней интрижку?

Она решительно подошла к тумбе и двумя пальцами выхватила из цветочных бутонов белоснежный конверт. Надо же как надушен! Она вдохнула запах странных духов, подумав, что мужчины обычно не тратят на такие мелочи время. Развернула конверт и стала читать.

Почти сразу буквы на бумаге вдруг как-то странно начали прыгать. Их толщина чудесным образом то истончалась, то расплывалась. Дважды моргнув, словно отгоняя наваждение, Элизабет решила, что сильно переутомлена. Теперь уже буквы не скакали туда-сюда, а ровно выверенные каллиграфические строчки, как и положе им, застыли. Смысл прочитанного, однако, она не уловила.

Вздохнув, Элизабет принялась читать с начала и краем глаза заметила шевеление в букете. Непонятное шевеление отчего-то вызвало лёгкий приступ страха. По коже словно мороз пробежал.

Начисто забыв про записку, она уставилась на цветы, пытаясь сообразить, что её могло так насторожить и напугать. Розы как розы, её любимые чайные. Что там могло шевелиться?

Змеи! Они полезли из корзины внезапно. Тихо и зловеще шипя и противно извиваясь. Чешуя осклизло-зелёного цвета в свете люстры отливала мутными пятнами. С каждой секундой змей становилось всё больше, само их появление вогнало Элизабет в ступор. А когда самая юркая из змей прыгнула, метя в лицо, Элизабет отшатнулась и взвизгнула.

От неожиданности она упала окарачь и, тихо подвывая, быстро отползла к трюмо, вцепившись пальцами в кресло. Откуда в корзине змеи?! И как они там все поместились? Вскочив, она метнулась за кресло, судорожно ища рукой что-нибудь длинное и острое, что могло бы стать оружием. В эти мгновения она забыла, что в сумочке лежит дамский "Ланцер" с полной обоймой. И вдруг Элизабет застыла. Вскользь брошенный в зеркало взгляд заставил притянуть всё внимание к собственному отражению. Из зеркала на неё таращилась какая-то злобная старуха, обряжённая в её же сценическое платье.

Задержав дыхание, Элизабет попыталась взять себя в руки, уже начав подозревать, что стала жертвой галлюцинаций. В голове отчаянно забилась мысль, что в театре ей находиться смертельно опасно. Опасно и возвращение домой. И тогда она схватила сумочку, вытащила "Ланцер" и бросилась из гримёрки в чёрный ход, ведущий во внутренние подсобные помещения театра.

Она бежала по плохо освещённому коридору, готовая при первой же опасности разрядить всю обойму в любого, кто вызовет малейшее подозрение. Все мысли вытеснила одна, порождавшая противные рези в животе, и мысль эта была: "Заигралась!" Неладное Элизабет стала подозревать несколько дней назад, а теперь кусала локти, что не бросила всё и не подалась сразу же в бега. Путей отступления у неё имелось во множестве, но все они требовали запаса времени и средств.

Элизабет резко затормозила, будто споткнувшись о невидимое препятствие. Её обожгла догадка, что она бежит не раздумывая о направлении, словно по уже готовому маршруту. А когда где-то впереди за углом раздались два оглушающих выстрела, она уверилась, что оказалась в этом коридоре не по своей воле.

Элизабет уже начала поворачивать обратно, когда выстрелы зачастили. Судя по характерным звукам, неведомые противники стреляли из пистолетов. И очень похоже, все были вооружены "Воркуновыми". Перестрелка означала только одно: здесь в театре сошлись "охотник" и "стиратель", если их, конечно, двое. Элизабет метнулась к далёкой двери, ведущей в подвал, где хранился старый реквизит. Помогать своему (или своим, если их всё же несколько) она и не подумала, не сомневаясь, что первый же "стиратель" размозжит ей голову. Вероятно, её решил убрать тот, кого она привыкла кратко называть шефом, дабы не дать грушникам выйти на него. А может быть всё не так, может быть её пришли арестовать "охотники" и нарвались на прикрытие, о котором она и не подозревала. Возможно, именно поэтому её не взяли по-тихому. Но как бы там ни было, Элизабет не стремилась попасть к кому-то в руки.

Дверь оказалась заперта. Элизабет схватила ручку, но ладонь встретила лишь пустоту. Ручка самопроизвольно ускользнула по двери вверх. Шипя и сквернословя как фалонтская портовая шлюха, Элизабет отчаянно пыталась поймать проклятую ручку, "бегающую" по всей дверной плоскости. И тут по ушам ударил близкий выстрел.

А в это время в гардеробной нервно бурлила толпа – те из зрителей завершившегося спектакля, кто на беду свою оказался в числе покидающих театр последними. Намётанный глаз с лёгкостью определил бы в возбуждённо гомонящих мужчинах и женщинах их род занятия. Степенных купцов можно было различить по окладистым бородам и принятым в их кругу твидовым жилетам, их жён по дородным станам и богатым украшениям; инженеров по более скромным костюмам или вицмундирам, их супруг по строгим и изящным платьям; учителей, докторов и профессуру по привычным в их среде предметам одежды, почти неуловимым, но бросающимся в глаза, если знаешь, что ищешь. И уж точно выделялись немногочисленные, держащиеся обособленно иностранцы. Строгие матери не отпускали от себя детей, грозно на них цыкая; гардеробщик теперь отпускал их в первую очередь. Стрельба где-то в глубине театра доносилась и досюда, но паники не было. Мужчины были готовы защищать своих близких, держа в карманах и подплечных кобурах пистолеты. И многие бросали взгляды на старика-вахтёра, который уже второй раз набирал номер ближайшего полицейского участка в надежде поторопить наряд.

Наблюдал за вахтёром и вахмистр Докучаев. Облачённый в инженерный вицмундир с петличками XI-го класса, он легко вписался в толпу и прислушивался к разговорам. Многие нервничали, но старались не подавать виду. Строили предположения о причинах стрельбы и вслух мечтали поскорей покинуть театр.

По уму перекрывать парадный вход надо было бы не меньше чем вдвоём, но Докучаев не спешил записывать приказ полковника Безусова в разряд начальственной дурости. На его личном опыте не раз случалось так, что не хватало наличных сил и взять их было неоткуда. Светлоярский Большой театр в этот вечер стал лишь частью проводимой Безусовым операции. По столице раскинулась обширная ловчая сеть и сейчас шли аресты и силовые захваты велгонской агентуры. Группе штабс-капитана Масканина было поручено накрыть театр; давно подготовленная ловушка, наконец, сработала. А уж кто попадёт в сети, станет ясно в очень скором времени. На инструктаже Докучаев уяснил главное: нынешний вечер должен стать последним для большинства орудующих в столице 'стирателей'. Сложность замысла состояла в том, что ни полицию, ни жандармерию, ни солдат комендатуры или гарнизона привлекать к операции нельзя. Безусловно, они бы могли перекрыть все пути отступления, но само их появление скрыть невозможно. А ведь достаточно лишь вспугнуть врага и тогда псу под хвост все долго подготавливаемые планы и расчёты. Поэтому Безусов задействовал только 'охотников' – группы своего личного подчинения и приданные ему группы Масканина и Торгаева.

Подстроившись под броуновское движение толпы, Докучаев прощупывал окружающих, стараясь определить, нет ли среди зрителей и попадающихся служителей театра "стирателей". Сколько велгонцев здесь могло оказаться и могло ли вообще, вахмистр не знал. Как не знал никто в группе, включая командира. Штабс-капитану выпала работа с наживкой. Остальным предстояло его страховать и обложить все выходы. Прапорщику Буткевичу Масканин поручил перекрыть запасной выход на заднем дворе, справедливо считая, что именно там прорыв наиболее вероятен. Салаги-ефрейторы (впрочем, теперь уже не салаги), перекрывали внешний периметр, следя за окнами. Четырёхметровая высота вовсе не помеха для тренированного бойца и велгонцы вполне могли выскочить из окон. Ну а ему, Докучаеву, достался парадный вход.

Первое подозрение у вахмистра возникло, когда он задержал взгляд на вроде бы неприметном господине в обыкновенном чёрном костюме с бледно-жёлтым, скорее лимонным воротом рубашки, плотно облегающем шею. Этот-то ворот и притянул внимание. Было в нём что-то неестественно геометрически правильное, будто под материей скрыт жёсткий каркас. Догадка тут же перешла в уверенность, такой воротник служил одной практической цели – защитить шею от удавки. Вёл себя подозрительный господин как все: изрекал в ответ на сетования соседей свою обеспокоенность и всем видом показывал, как ему не терпится поскорее получить у гардеробщика плащ и шляпу.

Их взгляды встретились.

"Стиратель" всё понял. Он рванул сквозь толпу и что есть мочи заорал "шпион!", показывая пальцем на Докучаева. В иных обстоятельствах это выглядело бы глупо и несерьёзно, но вахмистр вдруг ощутил промозглый холодок, точно стылый ветер проник под одежду. А по толпе словно прошлась незримая волна. Толпа вздрогнула, все как по команде уставились на вахмистра. И десятки глаз не предвещали ничего хорошего.

Выхватив "Сичкарь", Докучаев бросился на толпу – в прорыв к велгонцу. Но куда там! Вахмистра старались схватить, скрутить, пнуть. Пришлось прорубать себе путь, раскидывая враз обезумивших людей. Он крутился волчком, упорно продираясь к выходу, подспудно прилагая все силы, чтобы никого не покалечить. Щёку вахмистра в кровь исцарапал чей-то браслет наручных часов; кто-то больно саданул в голень; вицмундир, сшитый из прочной на разрыв материи ПШ, то и дело трещал, когда жадные до расправы руки хватали за лацканы, пoлы и рукава. И всё-таки Докучаев никого не покалечил. Благо ещё, что в этой суматохе никто не попытался в него стрелять из опасения попасть в соседа. Он прорвался, но слишком поздно!

Выбежав на улицу, вахмистр осатанело озирался, пытаясь определить куда улизнул "стиратель". А по проспекту ехали себе машины, по пешеходной части неторопливо брели светлоярцы, на перекрёстке перемигивал огнями светофор. Докучаев не знал, что скрывшийся "стиратель" выполнил своё задание, внушив Бакушинской то, что ему было приказано. Внушил, не вступая в визуальный контакт. Вмешиваться в задание напарника ему строго запретили, своим отходом он должен был отвлечь внимание от ликвидатора, что ему частично удалось.

…Масканин выскочил за поворот вслед за "стирателем". Пуля прошила воздух и громко впилась в стену за его спиной. Пулю Максим почувствовал загодя. Он ушёл от неё, одновременно рывком сократив расстояние до противника.

Велгонец оказался матёрым. Смог уклониться от шести выстрелов и в скоротечной сшибке не дал себя зарезать бебутом, хотя Максим был уверен, что всё-таки полоснул его в брюхо. Но лезвие так и осталось чистым. В схватке велгонец потерял стреляющий нож, тот так и остался лежать на полу у двери какой-то комнатушки. Этот нож едва не поставил жирный крест на жизненном пути штабс-капитана. С виду обычный нож диверсанта, но в рукояти таилась 8-мм смерть. Это ещё хорошо, что рукоять позволяла зарядить всего один патрон. Впрочем, будь патронов несколько, второй раз свой фокус "стиратель" не провернул бы. Свой бебут Масканин тоже потерял. Зато древний клинок ждал своего часа. Коридор, в который они выскочили, был узок и заканчивался закрытой дверью. Максиму хватило мгновения, чтобы опознать полураздетую женщину, нелепо шарящую рукой по двери, как Бакушинскую. И вновь всё его внимание вобрал "стиратель".

Велгонец допустил ошибку. Он получил приказ ликвидировать Бакушинскую, но нарвавшись на засаду, посчитал, что Главразведупр заинтересован любой ценой не допустить её гибели, а значит, "охотник" будет всеми силами стремиться прикрыть лицедейку. В принципе, это была главная задача группы Масканина, но ставя её, Безусов ни словом не обмолвился про любую цену. А посему жизнь Бакушинской Максима особо не волновала. Сейчас главным было устранить велгонца.

"Воркунов" штабс-капитана гулко тукнул, отработанный до автоматизма выстрел навскидку должен был гарантированно отправить велгонца в мир мёртвых. Пуля летела в незащищённую шею, но диверсант неуловимым для глаз движением сумел уйти с линии огня. Они вновь сошлись в рукопашной.

Масканин уже успел убедиться, насколько велгонец хорош в драке. Поединок грозил затянуться. Будь они неравны, схватка как всегда отняла бы несколько секунд. Но их силы оказались примерно равными. Это означало потерю двух-трёх драгоценных минут – до чьей-то первой ошибки. Велгонец реагировал мгновенно. Со стороны казалось невообразимым, что можно умудряться впритирку уходить от связок, скорость которых пять-семь ударов в секунду. Но "стирателю" это удавалось, и он, как и положено мастеру, одновременно контратаковал.

Наблюдавшей за поединком Элизабет казалось, что противники уже который раз стремглав столкнулись и словно бы прошли друг друга насквозь, будто призраки. Это её ничуть не удивило, она знала что всего можно достичь упорными тренировками. В эти мгновения Элизабет перестала гонять ручку по двери и наставила на обоих бойцов пистолет. И вдруг жутко удивилась, увидав что вместо миниатюрного "Ланцера" в руке зажат тюбик с кремом. Элизабет растерянно выронила тюбик и совершенно случайно, как ей показалось, её ладонь наконец нащупала дверную ручку. Она рванула её вниз всем весом тела, дверь послушно отворилась, открыв лестничный пролёт и ступеньки, ведущие в подвал.

Масканин атаковал отчаянно. Часть его сознания возопила об опасности – Бакушинская вознамерилась пусть в ход дамский "Ланцер". Даже эта пукалка могла сейчас резко склонить чашу весов в пользу одного из них. Похоже, Бакушинской было всё равно в кого стрелять. Только бы попасть. И желательно в обоих. Ей достаточно было ранить Масканина и тогда велгонец моментально прикончит его, а затем уже, переключив всё внимание на Бакушинскую, не даст себя продырявить и быстро без затей расправится с актрисой. Максим заставил Бакушинскую поверить, что у неё в руке тюбик с кремом, отчего-то именно образ тюбика ярче и быстрее других вспыхнул в воображении. Он проделал это за долю секунды, но всё же пропустил сильный удар в корпус. Вернее, почти пропустил – тело само рефлекторно ушло от удара, призванного сокрушить рёбра и сбить дыхалку. Но кулак "стирателя" задел лишь вскользь, ожёгши саднящей болью. Про боль Масканин тут же забыл, в боевом режиме он был к ней почти невосприимчив.

Кулак "стирателя" чиркнул Максима по скуле. Их одновременно наносимые удары ногами, метившие по коленям, обоюдно погасили друг друга. В тот же миг масканинский кулак врезался велгонцу в челюсть и через мгновение в неё же ударил локоть. Вместе с проведённой связкой Максиму удалось подсечь опорную ногу "стирателя" и когда тот ещё только начал заваливаться на пол, второй кулак Масканина бузданул "стирателя" в лоб.

Велгонец на некоторое время был выведен из игры. Подбирать выбитый "Воркунов" Масканин не стал. Он помчал к открытой двери скачащими прыжками, ощущая себя невесомым, точно пушинка. Так было всегда в боевом состоянии.

На бегу он выхватил из чехла древний клинок и привёл его в рабочее положение. Это отняло несколько секунд, их-то и не хватало, чтобы покончить с противником намного раньше. Масканин не стал бежать по ступенькам, а сразу сиганул с пролёта вниз, мгновенно сократив дистанцию до Бакушинской.

Элизабет чуть не обмерла от паники, когда за спиной резко возник "охотник". Не смотря на его цивильную одежду, она сразу смекнула, что он не велгонец. У неё всё ещё оставалась надежда спастись, но когда в воздухе вжикнуло размазанное очертание не то короткой сабли, не то палки, она успела только взвизгнуть. И её визг оборвался клокочащим бульканьем.

Собственную смерть Элизабет восприняла не сразу. Ей всегда представлялось, что смерть мгновенна – раз и сразу НИЧТО. Но перед глазами понеслась круговерть стен, потолка, широких половиц, ботинков… как если бы она стала мячом и, видя всё вокруг, поскакала, ударяясь о препятствия.

И вот, наконец, круговерть остановилась. Элизабет поняла, что лежит на боку и вдруг увидала себя. Нет, своё тело, лишённое головы. Белые кружева платья забрызгали кровью, рука неестественно заломлена и придавлена весом тела. А потом перед глазами вновь возникли ботинки. К ней – к самому полу склонился "охотник" и пощёлкал перед глазами пальцами.

Элизабет так и не успела сполна испытать ужас. Всё заволокло серым мраком.

Масканин встал с корточек, спрятал в чехол клинок и взвалил на плечо тело. Торопясь, он взбежал по ступенькам и выскочил в коридор. Велгонец всё ещё не очухался. Максим бросил Бакушинскую на пол, будто это мешок с тряпками, и шагнул к "стирателю". Настороже прощупал пульс, удостоверившись, что поверженный враг всё ещё в отключке. Затем потрогал пальцами ровный порез на костюме в районе живота, распахнул костюм и разодрал рубашку. Под нею оказался лёгкий бронежилет. Он-то и спас велгонца от бебута, не-то быть его кишкам давно снаружи. Из металлического пенала Масканин достал шприц с уже надетой иголкой. Уколол в шею, нажал поршень. Прозрачная слегка желтоватая жидкость вошла под кожу. Всё, теперь отключка у велгонца будет долгой. И не надо голову резать. На вид – стопроцентный человек, а так ли это, пусть специалисты выясняют. Главное, что боец очень хороший, жаль такого убивать. Масканин знал, что Безусов и Семёнов занимаются перековкой одного многообещающего "стирателя", единственного доселе, кого удалось пленить. Вот теперь будет им второй "подарочек".

Десятью минутами спустя, на заднем дворе театра собралась вся группа. Через ворота въезжал тентованный грузовик, в его кузове хранилось всё необходимое. К счастью, почти ничего из припасённого не понадобилось. Из кузова выгрузили два закрытых гроба, которые Масканин в расчёте на чужие глаза решил использовать вместо носилок. В гробы положили "стирателя" и Бакушинскую.

– Второй ушёл, – доложил вахмистр Докучаев, виновато избегая встречи со взглядом командира.

Штабс-капитан молча махнул рукой, мол, чего уж теперь. Подробностей Масканин пока не требовал, разбор операции будет произведён позже. Саму же операцию можно признать успешной. А то, что один велгонец ускользнул – это, по большому счёту, не беда.

Буткевич и ефрейторы Оковитый и Рябинкин стояли хмурые, им сегодня поучаствовать пришлось лишь в качестве обеспечения.

– На чём он "выехал"? – спросил Максим у Докучаева.

– "Зарядил" толпу. Пока я всех повырубал, его и след простыл.

Сколько ни ждал вахмистр, а новых вопросов командир не задавал. Масканин задумчиво поигрывал в руках трофейным стреляющим ножом, затем спрятал его в карман и, теребя ножны бебута, куда уже вновь вернулся клинок, стал рассматривать сереющее небо и думать о чём-то своём.

– Все в машину, – наконец, скомандовал он.

Бойцы позапрыгивали в кузов и участливо уставились на командира. Штабс-капитану предстояло дать краткие пояснения полицейским, когда те прибудут к театру, а затем своим ходом добираться на Замостянскую.

Глава 13

Тоннели

Мрак царил здесь столетиями.

В старые времена – задолго до лютой войны с чужаками, когда Темискиру ещё только обживали колонисты, глубоко под морским дном пролегли первые, соединившие все материки, тоннели. Со временем тоннелей стало куда больше, немало их было проложено и под самими материками – в толще пород литосферных плит. Но прошли века, давно заволоклась призрачной дымкой острота памяти о древней Войне и последовавшей за ней Катастрофе, на теле планеты появились колоссальные по территории Пустоши и выжившие темискирцы долго обустраивались на чистых землях. Менялись поколения, память о былом постепенно истаивала и перерождалась в разряд устных преданий. Правда, многое сохранилось в архивах, но всё больше как описательные сведенья. И некому стало поддерживать работоспособность захороненных в недоступных Пустошах древних творений рук человеческих – того немногого, что осталось после разрушительных войн и катаклизмов.

Однако строили древние на совесть. Полковник Морошников в этом убедился, когда, наконец, удалось вдохнуть жизнь в транспортный портал. Конечно, сохранилось далеко не всё, безжалостное время не имеет свойства щадить. Но то, что оказалось до поры неподвластно времени, оживил Оракул. Портал вновь заработал, как и многие столетия назад. В тоннели устремилась первая партия разведчиков и отбирать их пришлось по жребию – слишком многие бойцы оказались охочими.

Ещё когда транспортный портал был только-только обнаружен и началось его исследование, полковник пытался себе представить древние средства передвижения, что в далёкие времена перевозили по тоннелям пассажиров и грузы. И неизменно его воображение рисовало нечто отдалённо напоминающее локомотивы, тащившие за собою вагоны. Однако в тоннелях отсутствовали рельсы, да и сами тоннели – правильного круглого сечения, имели совершенно иной принцип действия, нежели привычный Морошникову. Через равные промежутки, соответствовавшие примерно четырёмстам шагам, тоннели разделяли кольца из светло-зеленоватого композитного материала, помещавшиеся на основании более широких и массивных колец из бетонита, что выполняли, по-видимому, роль силового каркаса. При пробной активации через пульт диспетчерской, кольца из композита принимались мерцать, затем появлялся малоразличимый ухом гул и вскоре начиналось перемигивание, чем-то похожее на иллюминацию лампочек, что вывешивают во время праздников в городах, если, конечно, уподобить лампочки кольцам. А когда дошла очередь до депо, где хранились старинные средства передвижения, полковник, как и многие его бойцы, испытал сильное удивление. "Вагонетки" оказались капсулами с зализанными очертаниями – приземистые, герметичные и без смотровых окошек. Внешние признаки движителей отсутствовали напрочь – ни тебе колёс, ни гусениц, ни винтов с крылышками. Прямо как снаряд какой-то. В принципе, капсулы и были снарядами, запускались они и вручную, и из диспетчерской, а заданный им импульс поддерживали кольца, структурировавшие направленность безынерционного поля и заодно генерировавшие его; плотность же самого поля задавалась посредством пульта оператором-диспетчером.

К великой радости оказавшихся в подземельях на краю света бойцов, две трети капсул проявили признаки жизни. В своё время их законсервировали по всем правилам и вот по прошествию столетий они вновь встали в строй и были готовы принять первых пассажиров.

…Одну за другой, Морошников подхватывал и оттаскивал к быстро росшей груде тяжеленные каменюки, которым, казалось, никогда не будет конца. От собственной тяжести камни норовили выскользнуть из судорожно сжатых пальцев, но от выскальзывания спасали грубые матерчатые рукавицы. Бойцы усердно долбили породу кирками и ломами и выгребали мелкое каменное крошево лопатами, благо инструмента с собою было взято вдосталь. Наблюдая солдатский запал, не устоял и Морошников; он разбирал завал наравне со всеми, прислушиваясь к шуткам и подначиваниям, что витали между бойцами.

Пробное путешествие по тоннелю окончилось тупиком. Позади осталась развилка, разделявшая тоннель на два пути; Морошников, ни секунды не колеблясь, выбрал левое направление. И похоже, прогадал. Впрочем, прогадал или нет, пока определённо сказать было нельзя. Отряд не успел далеко отъехать от развилки; без малого треть часа с головокружительной скоростью, недоступной привычным поездам, капсула неслась сквозь тьму, прореженную тусклым миганием колец. И упёрлась в тупик. Это ещё хорошо, что встроенная в капсулу система контроля загодя стала гасить скорость дабы не допустить аварии. Не-то влепились бы в завал и тогда капсулу вместе с пассажирами смяло бы так, что потом ни одного целого тела не выковырять.

По прошествию трёх часов, наконец, удалось добраться до породы, спрессованной поистине чудовищной силой. Прогрызать породу ломами и кирками можно было бы хоть целую вечность. Вечности, естественно, в запасе не было. Морошников приказал заложить аммонитовые шашки.

– Диспетчерская вызывает, господин полковник, – доложил боец, отошедший при закладке взрывчатки подальше – к капсуле, где и услыхал сигнал вызова.

Скорым шагом Морошников добрался к капсуле и прошёл в "рубку машиниста", как он про себя называл кабинку с пультами управления. Здесь монотонно и громко попискивал сигнал вызова, так попискивал, что его аж снаружи было слышно (громкость полковник специально вывел на всю мощь), звуковые трели сопровождало мигание красной подсветки пульта связи.

– Морошников, слушаю, – вдавил он кнопку.

– Да вот, Игорь Владимирович, хочу выяснить, как у вас там дела идут, – поинтересовался Оракул.

– Заложили шашки. Думаю после подрыва посмотреть, стоит ли долбить дальше.

– Вы у меня высвечиваетесь не так далеко от кольца. Если это просто завал, то как разгребёте его, обязательно осмотрите кольцо. Очень внимательно осмотрите. Штука в том, что я просто не знаю, как поведёт себя поле, если в его напряжённости появится "прореха".

– Я вас понял, Александр Иванович. Рванём и посмотрим. А то может здесь вообще сплошная поруха.

– Не исключено… Как закончите, дайте знать.

– Обязательно. Нам ведь, если что, до развилки возвращаться.

– Ну, тогда конец связи.

Морошников отключил пульт и покинул капсулу. И дал отмашку фельдфебелю Калитину, ждавшему сигнала у взрывной машинки.

Даже для привычных ко всему людей взрыв показался неимоверно сильным. Тугая волна плотного воздуха стеганула отошедших на безопасное расстояние разведчиков, окатив облаком пыли. У волны был всего один выход – вдоль тоннеля, поэтому и акустический удар чувствовался куда сильнее, чем если бы шашки рванули на поверхности. Морошникову даже показалось, что мигнули флюоресцентные лампы, а ведь этого не могло быть в принципе – на свечение жидкости взрыв никак повлиять не мог.

Выждав пока более-менее осядет пыль, он дал команду на разбор завала. Прежнее воодушевление бойцам не изменило: похватав инструменты, они потянулись к каменным нагромождениям. А полковник пожалел, что под рукой нет отбойников и компрессора. Компрессор просто не влезал в дверную створу капсулы, так что идею прихватить и его, пришлось оставить.

Следующие четыре часа продолжался разбор раздробленной породы, которую Морошников определил как сиам – то из чего состояла кора под океаническим дном, порода, главной составляющей которой был кремний. Ну и магний, как более частый из примесей элемент. И вот когда бойцы упёрлись во всё ту же спрессованную почти до монолитного состояния массу, к командиру подошёл рядовой Возницын и протянул запылённый обломок бледно-зелёного цвета. Обломок гладкий и необычайно лёгкий, несмотря на размер где-то с голову человека. На лице Возницына, в свете близкой люминесцентной лампы, явственно отпечаталась досада.

Взяв обломок, свидетельствовавший о том, о чём предупреждал начальник экспедиции, Морошников секунд десять вертел его и так, и этак. Дело ясное, пора сворачиваться. И он отдал команду.

– Надо возвращаться к развилке, – ответил он на невысказанные вопросы застывших бойцов. И отбросив обломок, добавил: – Дальше нам не проехать. Там впереди кольцо разрушено.

Бойцы разочарованно грузились в капсулу. Кто эхал и чертыхался, а кто нет-нет да выплёскивал эмоции и досаду тяжкой бранью по извилистому и неопределимому адресу. Вкалывали и нате вам – без толку! Морошников же в это время прикидывал, сколько ушло на закладку шашек аммонита и сколько осталось в капсуле. Верней, количество-то он знал, но ему хотелось понять, можно ли сэкономить, чтобы запаса хватило на три закладки. Можно, конечно, и в Портал вернуться за взрывчаткой, появись такая необходимость, но и там запасы не бездонны.

Уже в кресле "машиниста" полковник вызвал Оракула и доложил обстановку.

– Сильно не разгоняйтесь, Игорь Владимирович, – посоветовал Оракул. – До развилки вам задом пятиться. Мало ли что.

– Хорошо, – принял совет полковник, решив что лучше потратить раза в три больше времени нежели подставить себя и подчинённых под случайность. – Как далеко ваша карта путей ведёт? Хочу хоть примерно прикинуть, где мы находимся относительно поверхности.

– Вы примерно покрыли четверть дистанции. Сами же видели, никакой привязки на моей карте нет. Просто ветки, проложенные до следующих порталов. Там дальше должно быть несколько разветвлений. Эх, кабы не этот завал… Когда вернётесь и двинетесь по второму пути, будет ещё одно разветвление. Выбирайте опять левую ветку, она упирается в портал, который существенно ближе к нам.

– Понял вас. А теперь врубайте поле. Нечего нам тут засиживаться.

Когда вглубь тоннельного мрака начало убегать размеренное помигивание колец, Морошников, не отрывая глаз от экрана заднего вида, плавно дал задний ход. Набирая скорость, капсула устремилась к развилке.

А позднее, когда далеко позади остались и развилка, и начальные километры правого пути, Оракул вновь вышел на связь и заверил, что безынерционное поле сохраняет стабильность. Зачем он это высказал, Морошников спрашивать не стал, рассудив, что, видимо, на то были свои причины, вытекавшие из каких-то неизвестных полковнику опасений начальника экспедиции. Напоследок Оракул посетовал, что не будь завала на левом пути, то открылись бы развилки к транспортным порталам, ведущим скорее всего к Западному материку. И предположил, что от других порталов, которые ещё предстоит посетить, должны отходить ветки и на запад, и на восток.

Время стремительно пожирало самоё себя, отмеренные для пути часы истекали как ручей, стремящийся из вышины в низину. Полковник иногда бросал взгляды в голограммный экран, отображавший пассажирский отсек, весь десяток бойцов отдыхал – кто клевал носом в удобных, принимающих формы тела креслах, кто трепал языком заодно на всякий случай чистя оружие. Встретить какого-либо противника здесь в тоннелях полковник не ожидал. Да и откуда ему тут взяться? Но оружие разведчики, само собой разумеется, взяли. Личное стрелковое – автоматы, пистолеты-пулемёты и карабины и даже один трофейный велгонский дробовик, очень эффективный в умелых руках в замкнутых помещениях и при очистке окопов. Однако дробовик, который прихватил седоусый ефрейтор Панютин, был не обычный велгонский R-45, распространённый у охранных войск и штурмпехоты, а ставший уже давненько довольно редким 5CG, или попросту "картечница", как его называли в русской пехтуре. Такие "картечницы" солидного двенадцатого калибра стояли на вооружении велгонской конницы, а поскольку применение в последний военный год вражескими стратегами кавалерии стало делом редким, то и трофеи эти теперь ценились весьма высоко. Захватили и ручные гранаты, а также ручной пулемёт РПСМ-84/49, хоть и давно устаревший, принятый на вооружение ещё в прошлом веке, но надёжный и простой в обслуживании. Тем более последней модификации, что была произведена в казавшийся сейчас таким далёким последний мирный год – год 149-й эры Стабильности. К ручнику взяли целый ящик с трёхлинейными винтовочными патронами в коробчатых магазинах. Остальные запасы разведчиков включали сухпаи, воду и медпакеты.

Весь правый тоннель оказался свободен от завалов. К концу пути снова вышел на связь Оракул и предупредил о близости цели. Капсула, плавно погасив скорость, вкатилась в приёмную платформу транспортного портала.

Покидали капсулу так, как если бы первопроходчики оказались в тылу противника. Настороженно, держа оружие наготове и прикрывая друг друга, бойцы обследовали платформу и прилегающее пространство. Поначалу били по нервам фотореле, стоило только кому-нибудь попасть в их поле ответственности. Но уже привычные к таким фокусам, бойцы исследовали портал вглубь. И вот, как того и ожидал полковник, фельдфебель Калитин доложил об отсутствии признаков противника. И об отсутствии кого бы то ни было вообще.

Морошников только этого и ждал. Приказав выставить часовых, он вызвал на связь Оракула и доложил о благополучном прибытии.

Близились к концу вторые сутки, как отряд разведчиков достиг портала. Кропотливое исследование продвигалось крайне медленно, одиннадцати человек, включая Морошникова, оказалось всё же слишком мало для быстрого и надёжного освоения казавшихся бессчётными помещений, закоулков и коридоров. Впрочем, полковник и не рассчитывал, что изучить здесь всё и составить карту получится одним лихим кавалеристским наскоком. Обнаруженный портал имел совершенно иную планировку, нежели его "собрат" на Южном материке. Кроме секций, состоявших из внушительного количества залов, всевозможных комнаток и комнатушек, подразделённых по функциональному признаку, портал вдобавок ко всему имел ярусное строение. И всюду, куда только успели ступить сапогом исследователи, обнаруживались следы поспешного бегства. А может быть не бегства, может быть эвакуации, но сути это не меняло.

По длинному, изгибающемуся только по прямым углам коридору шли двое: добровольно вызвавшиеся в дальнюю разведку бойцы, получившие приказ осмотреть верхний ярус как можно глубже. Ставя им задачу, полковник не утруждал себя напоминаниями о прописных истинах, старшего в дозоре сержанта Горталова он заприметил ещё во время обороны раскопок, да и рядового Возницына нельзя было назвать салагой, даром что парню едва двадцать стукнуло. В отборе бойцов в экспедицию Морошников принимал участие лично, каждый соискатель прошёл суровую фронтовую школу, да и принадлежность к Главразведупру уже само по себе говорило о многом.

Обойдя разбитый чем-то массивным ящик из неизвестного материала, валявшийся прямо посреди коридора, сержант Горталов подал знак остановиться. Его внимание привлекли оплавленные разводы на стене, словно по ней прошлась россыпь разогретых до немыслимой температуры то ли лучей, то ли невиданных поражающих элементов. Ещё в первые дни пребывания в портале Южного материка опытным путём было установлено одно из главных достоинств древнего бетонита – практическая невосприимчивость к огнестрельному оружию. Он разве что тяжёлым снарядам по зубам; ни винтовочная пуля с начальной сверхзвуковой скоростью, ни гранаты, ни напалм (как уверял начальник экспедиции) бетониту нипочём. А тут по стене прошлось что-то жуткое, что смогло проплавить толстую бетонитовую облицовку. И ведь это уже не первые следы отшумевшего давным-давно боя. Сколы и щербины попадались и раньше, но без следов воздействия температуры. Горталов был уверен, что те, найденные ранее, повреждения могли оставить только пули. Но пули, обладающие значительно более высокой пробивной силой, чем современные. Сержант не сомневался, что главные тайны подземелий ещё только ждут своего часа, чтобы вывалится ему на голову внезапным ворохом находок и неожиданностей.

Дальше всё чаще стали попадаться распахнутые двери, ведущие в лабиринты помещений. Первые два лабиринта разведчики исследовали со всем тщанием, но ничего ценного так и не обнаружили. А когда разведчики то и дело стали натыкаться на сорванные взрывами обломки массивным дверных плит, покрытых давней копотью, появились и первые свидетельства боя многовековой давности. Поначалу попадались обломки оружия, судя по всему, ручного. Горталов не стал тратить на него время, его больше заинтересовало казавшееся мёртвым оборудование, что грудой диковинных блоков и панелей наполняло многие комнатки. О возможной ценности оборудования на инструктаже было сказано отдельно, сержант оставил на стенах пометки для облегчения поиска, чтобы потом ребятам не петлять по лабиринтам.

Коридор, который сержант определил для себя как главный на маршруте, резко закончился плохо освещённым тупиком. Путь преградил восьмигранник запертой двери. Для кадрового унтера, коим Горталов и являлся, не составляло труда определить, что дверь изготовлена если и из броневой стали, то совершенно неизвестной ныне марки. Сплав имел ярковыраженный стальной оттенок, но уж больно светлого насыщения. Восьмигранник не был похож на те стальные двери, что остались позади распахнутыми либо сорванными взрывами, даже в тусклых отблесках этого странного сплава ощущалась некая потаённая сила. И ни ручек, ни кремальер дверь не имела. Лишь неизвестно что означающий номер "3-18", нанесённый под трафарет тёмно-синей краской, которая, на удивление, до сих пор не облупилась.

– Ехали-ехали, как говорится, и… приехали… – в голосе Возницына сквозило разочарование, он чуть ли не впритык подошёл к командиру и досадливо рассматривал преградивший им путь восьмигранник.

Горталов смерил товарища насмешливым взглядом и молча указал рукой на настенную металлическую панель, в полусумраке её было трудно заметить сразу. Всё также молча, сержант провёл пальцами по панели и нисколько не удивился, нащупав продолговатый паз. Поднажав на паз, он заставил гладкий металл открыться и явить на обозрение своё нутро. То что открылось взору сильно напоминало помесь рубильника и ручки газа в кабине самолёта, с той лишь разницей, что "рычажок" мог целиком уместиться в ладони. Не раздумывая, Горталов дёрнул псевдоручку вниз и… был вознаграждён шипением воздуха, отчётливо исходившим от двери.

Как оказалось, разведчики упёрлись в шлюз, за которым продолжался всё тот же коридор. Лишь только восьмигранная дверь отъехала в сторону до упора, ознаменовавшегося глухим лязгающим щелчком, а затем отворилась другая дверь, выводящая из шлюзовой камеры, Горталов первым делом осмотрел дверную плиту. Щёлкнул зажигалкой, поднося пламя поближе к заинтриговавшему его сплаву, погладил холодную поверхность пальцами и подивился теперь уже толщине плиты. Добрых полтора метра – это слишком даже для бункера. Спрашивается, зачем понадобилось устанавливать такую несомненно мощную защиту на шлюз? Вопрос, естественно, так и остался без ответа.

Частично удовлетворив любопытство, он как всегда двинулся вперёд первым. Но теперь уже на всякий случай произнёс:

– Будь наготове, Юра…

Возницын улыбнулся, даже не подумав, что командир не может увидеть его улыбку. Он вполне разделял опасения сержанта, мало ли какие тут могут таиться древние ужасы. Он пошёл вслед за командиром, держа пятнадцатиметровую дистанцию, не забыв снять автомат с предохранителя – так, на всякий случай.

– Странно… – произнёс Возницын немного взволнованно, отчего его юношеский тенорок взял высокую нотку. Глубоко втягивая носом воздух, он настороженно озирался, выискивая взглядом источник своего беспокойства. – Здесь дышать легче. Ощущаешь, Серёг?

– Ощущаю, – не поворачиваясь, буркнул сержант. – Воздухопроводы, похоже, тут всё ещё исправны.

– Значит, мы не под морским дном? – удивился Возницын.

– Да вроде бы… Мы сейчас или под островом, или под материком. Скорее всего, под каким-то островом. Полковник при мне пробы грунта брал… потом долго цокал языком, а когда с базой связался, сказал, что грунт здесь легче – из сиаля. А сиаль, Юра, это кремний и алюминий, – Горталов остановился и, помолчав, добавил: – Вероятней всего, над нами земли островитян.

– Опять эти хлыщи… – зло проскрипел Возницын, невзлюбивший островитян после обороны раскопок. – Что-то я не пойму… Разве не странно, что они до сих пор шахты воздухопроводов не обнаружили?

Сержант лишь скривил рот, мол, чего тут странного. По его разумению, шахты могли выходить на поверхность где-нибудь в укромном лесном уголку или в горах, кроме того, они наверняка хорошо замаскированы.

Его молчание Возницын воспринял как должное, раз не соизволил ответить, значит уверен, что островитянам никакие шахты и вовек не сыскать. Командир на то и командир, чтобы грамотно оценивать обстановку, да и не в звании и должности тут дело. Горталов на целых восемь лет старше, по-житейски помудрей его будет – детей имеет, сына и две дочери, к тому же из кадровых, хоть и не рос в званиях. А сколько их, кадровых, сейчас осталось? Тех, кто видел войну с самого начала! Горталов два сверхсрока оттрубил, а там война… А он, Возницын, успел только школу закончить, да сразу на призывной пункт пошёл. И попросил записать его ни куда-нибудь, а в гвардию. И записали. Три месяца в запасном полку, а потом настала совершенно иная, дотоле как оказалось и не представимая жизнь. Двадцать два месяца на фронте сложились для него, вчерашнего школьника, в совершенно иную, невообразимо долгую жизнь, настолько насыщенную событиями, переживаниями и до предела обострёнными чувствами, что все предыдущие годы, начиная с измальства, казались лишь промелькнувшими денёчками. А на фронте, бывало, и день за месяц живёшь. И только после последнего – девятого ранения, прожжённый порохом Юра Возницын начал задумываться, что он ведь в сущности ничего не знает о взрослой жизни на гражданке. Он, мастер ближнего боя, имеющий жуткий опыт яростных рукопашных схваток в заваленных телами траншеях, знающий как сжечь танк и как рассчитать подлётное время снаряда, вдруг осознал, что существует и другая грань бытия, где есть место прекрасным чувствам к женщинам, где растят детей и не меряют этапы жизни по трассирующим патронам в начале и конце пулемётной ленты.

– Серёг, как думаешь, – мечтательно обратился Возницын, выкинув из головы загадки воздухопроводов, – сколько отсюда до поверхности?

– А чёрт его знает… – только и сказал Горталов, не подозревая, что разрушил радужную надежду товарища поскорей выбраться под открытое небо, чтобы глядя на него представить чужую небесную синь вовсе не чужой, а той что раскинулась над родными краями.

Дальше их путь пролёг среди мрачного величия царивших вокруг разрушений. Им обоим казалось, что они попали не в древние подземелья, построенные в толще планетарной коры, а в разрушенный уличными боями город, где вместо улиц – широкие коридоры, вместо домов – огромные залы и совсем крохотные помещения. А спустя четверть часа пути, сержант увидал за очередным поворотом следующий шлюз и на стене перед ним точную копию панели, с которой он имел дело совсем недавно.

– Идём! – скомандовал он. – Поглядим что да как…

Прежде чем подступиться к шлюзу, они проверили все боковые ответвления и каждый раз надолго задерживались у находок, которые сержант сразу же занёс в разряд здешних тайн. Собственно, ничего особо таинственного им не попалось, привыкшие на войне к ликам смерти во всех её проявлениях, разведчики осматривали изувеченные тела древних солдат, погибших, судя по всему, прикрывая отход основных сил, а может быть прикрывая отход гражданских. Кто теперь скажет, кого они тут прикрывали? Они так и лежали все эти века, где смерть настигла их. Мумифицированные костяки в истлевших мундирах, а кое-кто и в защитном облачении, чем-то напоминающем доспехи из докосмической эры на легендарной Прародине. В юности Горталов всегда любил школьные уроки истории, а рисунки древних воинов в панцирях и латах вызывали в нём самый живейший интерес. Однако найденные доспехи имели мало общего с теми рисунками в плане защиты. Судя по вмятинам, они могли выдерживать пули и защищать от взрывной волны, а округлые шлемы не имели видимых смотровых щелей.

– Нехилая штуковина… – восхищённо пробурчал Возницын, подняв оружие, что лежало рядом с телом павшего воина. – Серёг, ну чем не пулемёт, а? Вот приклад, вот ствол…

Сержант с весёлой усмешкой смотрел, как Возницын, окрылённый надеждой заполучить древнее оружие, тщится привести его в боевое состояние. После всех стараний Возницын навел ствол на дальнюю стену, изъеденную выщерблинами, и нажал спуск. И ничего не произошло.

– Бэка, кажись, кончился… – разочаровано предположил Возницын и осторожно поставил "штуковину" на пол, так и не поняв, каким образом её перезаряжать.

– В общем, так, – распорядился Горталов, – здесь больше ничего не трогаем, а то потом лиха не оберёшься. Тут загадки по зубам нашему Оракулу…

Возницын согласно кивнул, Оракул (про этот позывной начальника экспедиции Александра Кужеля бойцы узнали далеко не сразу, а когда узнали, судачили о позывном дня два; чем-то мистическим от "Оракула" веяло, сперва даже кое-кто подумывал, что Кужель пророчествовать может) – раз уж Оракул смог заставить заработать портал, то пусть он и с другими находками разбирается.

Дальше разведчики ограничились лишь осмотром места боя. Перекрытия стен во многих местах были снесены напрочь, груды обломков, оплавленные вмятины в бетоните, проплешины копоти на полу и на уцелевших стенах. И разбитые механизмы явно боевого назначения. Механизмы, отдалённо напоминающие человеческие фигуры, так как имели псевдоноги и псевдоголовы. Однако руки у них отсутствовали, их заменяли манипуляторы – множество гибких конечностей, напоминавших змеевидные шланги и, похоже, эти конечности могли выполнять некоторые функции человеческих рук – хватать, цеплять, опираться, толкать. Сержант долго рассматривал вырванный манипулятор, защищённый сегментарной бронёй, потом его привлекли оторванные механические головы с пробоинами. Судя по всему, головы использовались как платформы для оружия и сенсоров. Горталов пытался представить, как эти боевые механизмы могли выглядеть будучи неповреждёнными, но вскоре понял всю тщетность своих потуг. Несомненно, механические солдаты, что штурмовали оборону людей, тут были представлены несколькими видами.

– Гляди-ка! – Возницын вытащил из-под завала тело в повреждённых доспехах, у некогда глухого шлема была сорвана лицевая пластина.

Сержант бросил лишь один взгляд на обожжённое до костей лицо и ощутил холодок по спине. Строение черепа было явно нечеловеческое.

Возницын в сердцах выматерился, когда рассмотрел череп подробнее, и как-то гадливо, словно соприкоснулся со вселенской скверной, отшвырнул от себя труп.

– Не враки это… – потрясённо прошептал он. – А я-то думал, что всё это сказки…

Горталов не сказал ничего. Впереди были сплошные завалы. И он пошёл, пробираясь сквозь них, то и дело натыкаясь то на трупы чужаков в закопчённых либо пробитых доспехах, то на разбитые боевые механизмы. И всё чаще он находил сплетённые тела. Тела людей и чужаков. Здесь дрались остервенело, беспощадно, забыв о собственной жизни. Так можно драться лишь осознавая, что победа твоего врага – это неизбежная смерть твоих близких и тогда уже не думаешь как выжить, а жаждешь нанести врагу наибольший урон, пусть даже и ценой своей жизни. Казалось, дух взаимной ненависти и ожесточённости и по сию пору витает среди всего открывшегося разведчикам разгрома. Здесь часто доходило до рукопашной; к своему удивлению, сержант не раз замечал в руках древних бойцов непонятные то ли стеки, то ли клинки, способные пронзать доспехи. Возницын пробирался следом, ненадолго останавливаясь, если вдруг натыкался на останки древнего воина, павшего в бою с нелюдью. Останавливался и салютовал, преисполнившись мыслью, что всех павших надо поскорей похоронить.

К шлюзу они так и не дошли, хотя казалось бы – рукой подать. Взыграло чувство опасности, то чувство, что было ими выпестовано на фронте и несчётные разы помогало уцелеть в безнадёжных схватках.

Вскоре опасность заявила о себе, сперва как ни с чем не сопоставимый шум явно механического происхождения, а потом в виде боевых механизмов. Дверь шлюза отошла в сторону и из проёма вылетело нечто напоминающее сфероид со множеством конечностей. Не выехало и не вышло, а именно вылетело. Горталов даже удивиться не успел таковой способности летать, руки, словно живя своей собственной жизнью, рефлекторно дали очередь навскидку из "Ворчуна", а тело, опережая мысль, уже летело на пол, уходя с просчитанной в доли секунды линии огня неизвестного противника. Прозрачная дымка, чётко очерченная вокруг сфероида на манер кокона, лишь подёрнулась рябью, когда трёхлинейные пули прошили её. Прошили и громко звякнули о металлический корпус. От удара пуль сфероид потерял стабилизацию, его развернуло инерцией, что, видимо, сбило летуну прицел. Багряно-красный луч рассёк воздух над Горталовым со значительным завышением и ударил в обрушенную стену далеко позади. Если бы сержант мог наблюдать результат попадания луча, то не удивился бы, что тот прожёг в бетоните дыру. А секундой позже длинная очередь "Ворчуна" Возницына ударила по сфероиду и доказала, что и современные пули способны повредить древние боевые механизмы. Часть пуль с визгом отрикошетила от корпуса, но остальные нашли таки уязвимые места в сочленениях, разбили внутреннюю начинку и смели внешние сенсоры. Летун моментально лишился дымчатого кокона и рухнул вниз.

Времени на раздумья совершенно не было, однако Горталов не мог обойтись без оценки нежданного врага. Кокон он посчитал видом защиты от лучевого оружия или как вариант – видимым проявлением таинственного поля, что позволяет сфероиду летать. Итак, выходит, что обычные пули со стальным сердечником способны раздолбать летуна. А ведь он бронирован! Что ж, видимо, не так хороша его броня, если первая же стычка выиграна людьми. А вот что удивляло, так это сам факт боеспособности летуна, ведь столько веков прошло! Сколько их здесь осталось? И почему они тут застряли? Заблокированы на этом ярусе? А что если где-то там впереди, где всё это долгое время "спали" в режиме ожидания другие сфероиды, есть что-то, что позволило им подпитываться энергией. Сейчас можно было только гадать, почему летуны застряли здесь, возможно им перекрыли выход наверх и заблокировали извне шлюз, ведущий в коридоры, из которых можно попасть на нижний ярус. Шлюз, который сержант так неосмотрительно открыл.

Все эти мысли пронеслись в голове Горталова за несколько кратких секунд. Он мчался к завалам, где надеялся встретить огнём летунов, спешивших на шум боя. Надо во чтобы то ни стало опять заблокировать тот первый злосчастный шлюз, дабы не допустить врага вниз, где у него против ребят будет преимущество свободы манёвра. А если к тому же ребят не получится предупредить, то на стороне врага будет фактор внезапности.

Горталов нырнул за спасительные останки стены, когда его уже взяли на прицел. Лучи с шипением врезались в рухнувшие обломки, где-то поблизости неразборчиво прокричал Возницын и высадил весь магазин без остатка. Из шлюза уже полезло скопище летунов и по этому скопищу как плетью стеганула очередь. И пока Возницын менял магазин, сержант рывком сменил позицию, прикрываясь завалом. Он выглянул совсем не там, где его ожидали сфероиды и на секунду успел опередить чуткие видеокамеры, опустошив остаток магазина. Опустевший рожок ещё только падал к ногам, а рука уже достала из подсумка запасной. Рывок – смена позиции. Там где он только что находился уже засверкали огневеющие росчерки. Сержанту хватило лишь одного беглого взгляда для оценки всей картины целиком, прежде чем он достиг следующей позиции. Три сфероида валялись мёртвой грудой на границе шлюза, ещё один беспомощно барахтался на полу, но остальные уже преодолели опасную узость коридора.

Возницын не мешкал, он тоже сменил позицию и подстерёг показавшего над обломками летуна, расстреляв его в воздухе. А потом бой принял совершенно иной оборот. Сфероиды, как и люди, использовали для защиты преграды, на миг показываясь и делая один-два выстрела, и тут же стремительно срывались с места, норовя подступиться поближе. Механизмы уже не держались кучно, они стремились охватить разведчиков по широкому фронту, нащупать фланги и зайти с них, чтобы затем подавить сопротивление перекрёстным огнём. Горталов эту их нехитрую тактику просёк своевременно. Он перестал понапрасну тратить патроны и, улучив заминку, выставил на гранатах взрыватели на удар. Первую "рожку" он швырнул из-за укрытия, швырнул размашисто и с пригибанием. Он правильно рассчитал бросок, граната описала пологую дугу над укрывищем вертлявого летуна и стукнулась о первое же препятствие. Сфероида смело взрывом, в нём ещё теплилась механическая жизнь, но ни взлететь, ни воспользоваться манипуляторами он уже не мог. Он крутился волчком у острого обломка плиты, бывшей некогда перегородкой между давно стёртых древним боем помещений, полдюжины манипуляторов скребли бетонит, а другая полудюжина потеряла гибкость, и словно мёртвые отростки, конечности торчали врастопырку и мешали всем потугам искусственного мозга.

Угостил гранатами и Возницын. Два почти одновременных взрыва сержант услыхал значительно правее себя. Выходило, что Юрка залёг ещё дальше, чем он рассчитывал, значит часто "кочевал". Потратив ещё один рожок и пару гранат, сержант вскоре разделался с оставшимися двумя летунами.

– Серёга!… Командир!

Горталов пошёл на крик, пригибаясь и избегая открытых мест. Возницын предстал перед ним сидя на сфероиде, с улыбкой вставляя капсюли в гранаты.

– Уходим, Юра, уходим, – Горталов потормошил товарища за плечо и только после этого тот перестал лыбиться. – Я больше чем уверен: это авангард.

И он оказался прав. Из шлюза повали шагоходы – те самые, чьи останки валялись повсюду вперемешку с телами чужаков и людей. За шагоходами появились новые сфероиды.

А разведчики уже мчались к первому шлюзу, мчались изо всех сил, перепрыгивая через препятствия, подныривая под нависающие обломки, втискиваясь в зияющие проёмы. И не успевали. Шагоходы безнадёжно отстали, но летуны понеслись напрямик поверх всех препятствий и начали попытку отсечения людей упреждающим огнём. Выход в коридор, от которого предстояло пробежать к шлюзу, простреливался летунами насквозь.

– Просчитали они нас… – оценил обстановку Горталов, привалившись спиной к уцелевшему участку стены.

Возницын досадливо сплюнул и неразборчиво зашипел бранью. Оба понимали, что сейчас как лёд под весенним солнцем таили с трудом выигранные в забеге секунды. Сколько у них форы? Минута? Полминуты? Под огневым прикрытием летунов скоро начнут атаку шагоходы.

– Их надо связать боем… – решил сержант. – Я отвлеку их на себя.

– Сдурел, Серёга?! – ожёг взглядом Возницын, – Ополоумел совсем?!

Горталов сплюнул кровью от прокушенной во время забега сквозь препятствия щеки. И неестественным в этих обстоятельствах будничным тоном спросил:

– Если они пройдут через шлюз, понимаешь что будет?

– Кажется, да… – нехотя сознался Возницын.

– Кажется, – усмехнулся Горталов. – Вот поэтому сержант – я, а не ты.

Командир прав, трижды прав! Но взять и оставить его здесь одного?! Возницына аж передёрнуло в душе. Уж лучше пусть командир уходит! А он, рядовой Возницын, прикроет. Гвардия не отступает, гласил девиз его полка, в котором он воевал без малого два года. И гвардия следовала девизу, стоя по колено в крови, но не сдавая позиций. Возницын просто не мог уйти. Уйти, бросив сержанта Сергея Горталова одного! Даже просто по-человечески рассуждая, у командира трое малышей дома ждут. И вот смотря на сержанта теперь совершенно по-новому, он ощутил, что давно знакомый по меркам войны сержант Серёга вдруг стал для него не просто старшим товарищем – более опытным и к тому же командиром, за которым и в огонь сиганёшь, а теперь он словно древний старик: разница в восемь лет и разница в сроке фронтового опыта показалась сейчас непреодолимой пропастью.

– Это приказ, Юра, – с нажимом произнёс Горталов и вдруг совершенно умиротворённо улыбнулся, будто догадался о метущихся мыслях товарища. – У меня, Юра, родня дружная. Малышей, будь уверен, на ноги поставят. А у тебя, сопель ты зелёный, всё впереди…

И тут же резко потребовал:

– Гранаты дай!

Возницын машинально протянул подсумок и не успел одёрнуть руку, как сержант выхватил его. Выхватил и протянул одну гранату обратно:

– Эту себе возьми. Мало ли…

И со злостью гаркнул:

– Начинаем, Юра! Давай!

И Возницын сорвался на бег. Перемахнул через груду битых плит, в три прыжка промчался до следующего укрытия, а за ним по пятам вспарывали пространство проклятые лучи. Бегал он что надо! За два года ещё и не так довелось! Однажды даже от снайпера бегал, правда, тот, сволочь, всё же подстрелил. Хорошо, что пуля попала не в живот и не в голову, да рядом воронка оказалась… Несясь зигзагами от укрытия к укрытию, он больно ударился локтём обо что-то твёрдое, когда бросился на пол, уходя от огня летуна. Сфероид, точно приклеенный, не отставал и успел даже обогнать, но на беду свою, потеряв разведчика из виду. Возницын всё-таки смог перехитрить искусственный мозг и расстрелял летуна длинной очередью с фланга, вложив в неё всю свою ярость. А там позади гремел неравный бой. Рявкал "Ворчун" сержанта, визжали излучатели и гулко хлопали гранаты.

Возницын буквально влетел в шлюз, заранее успев заметить, что панель по эту сторону сожжена. И сожгли её в те далёкие века. Это потом уже он удивился, что раньше не обратил на эту мелочь внимания; получалось, что шлюз можно отпереть только с внешней стороны. Значит, не напрасно сержант остался! И видимо, Серёга знал о сожжённой панели.

Проскочив по шлюзу, он рванул ручку вниз и едва успел отскочить от стены. Сквозь пока ещё открытый проход пронёсся рой проклятых багряных лучей. Звуки боя на той стороне стихли. И всё-таки он успел! Серёга погиб не зря…

– Гады… – "рожка", выставленная на замедление, влетела в почти что закрывшуюся створу, ударилась о пол и, отскочив, вылетела в убывающую узость второй створы.

Возницын так и не увидел, как его граната взорвалась под сфероидом, вознамерившимся проскочить шлюз. Взрывом летуна ударило о дверную броню, выведя его из разряда полноценной боевой единицы.

Морошников выслушал доклад Возницына с непроницаемой маской спокойствия. Именно маской, ведь сказать, что он ожидал столкнуться здесь в затерянных подземельях у чёрта на куличках с таким противником, значит ничего не сказать. Просто невероятно, что за столько столетий могли сохраниться боевые механизмы чужаков, при этом вполне боеспособные. Непонятно на каком "топливе" или энергии они работают и где восполняют это самое "топливо" или энергию. Непонятно, отчего они всё ещё не пробились наверх. Замуровали их что ли? Загадки, сплошные загадки. Одно хорошо во всей этой ситуации – преимущество инициативы у него, Морошникова. Открыть шлюз можно только с этой стороны, значит есть возможность подготовиться к встрече, имея неограниченный резерв времени и ударить тогда, когда выгодно.

На Возницыне лица не было. Бойцы хлопали его плечу, что-то говорили, а он замкнулся в себе. Так бывает. Наступит срок – краткий ли, долгий ли – и душа переболеет. Все понимали его состояние и не лезли с назойливыми разговорами. На войне такое сплошь и рядом, когда кажется, что это не ты, а твой товарищ должен остаться жить и что он погиб, чтобы жил ты и другие, чтобы ты и те другие смогли продолжать грызть горло врагу и мстить за его смерть. Кто-то привыкает к потере друзей, а кто-то не привыкает и воюет всё злее и злее.

К боестолкновению с механоидами (это слово он подцепил от Оракула) Морошников готовился двое суток. Как повернёт обстановка – придётся ли ограничиваться разведкой боем или получится дожать, добить врага, покажет только бой. Но в любом случае, оставлять рядом с собою постоянную угрозу, затаившуюся на верхнем ярусе, полковник не имел права. Оракул его всецело поддерживал в намеренье избавиться от нежданно проявившейся угрозы. Да и было бы удивительно, начни он отговаривать. Оракул отослал всех запрошенных Морошниковым бойцов, а сам остался в портале Южного материка с небольшой группой, где и по сию пору у него не хватало времени, чтобы выспаться – столько дел он на себя навесил.

Прежде всего полковник изучил все подступы к шлюзу. И первый же его вывод был таков: принимать бой в единственном, выводящем на шлюз коридоре – значит загубить без толку людей. Коридор хоть и довольно широк, но ни о каком манёвре в нём и речи идти не может. Увлечь же врага из коридора вглубь секции, ведущей на нижний ярус, означало собственноручно вручить противнику преимущество огневой мощи. Как ни крути, а современное стрелковое оружие крушить стены не способно, у механоидов же найдётся чем проломить препятствие или прожечь достаточную для манёвра дыру, чтобы неожиданно ударить там, где их не ждут. Поэтому оставалось только атаковать. За шлюзом, по словам Возницына, натуральные руины, есть где укрыться и в то же время есть возможность не подпустить к себе врага незамеченным. Второй вывод, сложенный на основании подробного рассказа Возницына обо всех обстоятельствах боя, полковник сделал следующий: применять следует только автоматическое оружие, от карабинов и винтовок придётся отказаться. Одиночный огонь вряд ли способен поразить врага гарантированно, залогом успеха может служить лишь массированный огонь, дабы хотя бы часть пуль нашла бреши в броне. Главную ставку следует делать на гранаты, автоматы и пулемёты. Эффективность пистолетов-пулемётов, которыми как назло вооружены многие бойцы, под большим вопросом. Пистолетные патроны (это хорошо ещё, что у них пули не тупоконечные, не-то наверняка бы стали отскакивать от брони как горох от стенки) сильно уступают по убойности промежуточным автоматным патронам, не говоря уже о 9-мм винтовочных для станкового пулемёта системы Вереснянского, который в наличие всего один (да плюс парочка велгонских трёхлинейных станкачей 'Вурд'). И уж вровень тут не стоят пятилинейные патроны для крупнокалиберных пулемётов Вереснянского-Обревича и велгонского 'Жнеца' – их теперь по одному осталось после боя у раскопок.

Ударный отряд Морошников разделил на три группы. Фельдфебель Перов, вызвавшийся командовать застрельщиками, получил задачу очистить от механоидов прилегающее к шлюзу пространство, занять позиции и не дать противнику совершить массированную атаку до тех пор пока из прохода, где поневоле придётся скучиваться, прежде чем его проскочишь, – пока не развернётся штурмовая группа. Застрельщиков было восемь – их задача самая тяжёлая: первыми ворваться в шлюз и обеспечить проход остальным. Тут можно полагаться только на скорость, поэтому Перов не стал просить тяжёлого вооружения, только автоматы, гранаты и пара ручников. Тренированный пулемётчик вполне способен некоторое время побегать с семью с половиной килограммами – именно столько весил РПСМ. И побегать, и коробы с собой потягать. В штурмовую группу под командой фельдфебеля Калитина Морошников выделил все три станкача: ПВС и "Вурды" – три расчёта, шесть человек плюс четыре автоматчика. Штурмовики должны будут продавливать оборону противника и действовать заодно с застрельщиками в наступлении. Собственно, застрельщики к этому этапу боя уже вольются в штурмовую группу. В третью группу – группу подавления, Морошников выделил крупнокалиберные пулемёты: КПВО и "Жнец". Командовать группой он решил лично, заместителем назначил ефрейтора Овчинского. Двум расчётам из трёх бойцов в каждом придётся потаскать по завалам по полцентнера, что естественно скажется на манёвренности. Но крупняки того стоили, их огневая мощь должна внести решающий вклад в подавление обороны механоидов (если те вдруг станут вести оборонительный бой, в чём полковник не был уверен) и в отражении атак. Кроме того, в ленты специально по такому случаю пулемётчики зарядили каждым третьим патроном бронебойный. "Вот и посмотрим, на что они годны", подумал Морошников, одобрив идею. Составляя боевой приказ, он мечтал о горной безоткатной пушке, козырем которой были относительно лёгкая масса – 48 килограммов и вовсе не мелкий калибр – аж 80-мм. Полковник ничуть не сомневался, что от 80-мм снаряда не поздоровится любой тутошней железяке. Но чего нет, того нет. Кто ж знал, что придётся воевать в подземельях? Кабы знать заранее, он бы хоть пару горных пушек обязательно прихватил в экспедицию. Помимо пулемётчиков, в группу подавления полковник включил четырёх автоматчиков в качестве подвижного огневого резерва. Нескольких бойцов – всех, кто вооружён винтовками и карабинами, пришлось выделить на охрану лагеря у платформы – во избежание всяческих неожиданностей. Им оставлен ящик с гранатами и ручной пулемёт; что-что, а тыл всегда должен быть защищён.

Отряд подошёл к шлюзу погруппно. Бойцы с избытком нагрузились патронами и гранатами, все понимали, что об экономии боеприпасов следует забыть. Враг, что их ждёт, не из плоти и крови, он не знает боли, усталости и страха и будет драться пока цел искусственный мозг.

По ту сторону можно было ожидать всего, что угодно. Механоиды могли подстерегать близь шлюза, причём всем скопом, дабы дружными залпами задавить в зародыше попытку пробиться в контролируемую ими зону. Могло быть и по-другому, например, у выхода оставлен сторожевой заслон, а главные силы возвращены назад или оттянуты вглубь. А может быть и нет там у шлюза сейчас "никого", но на это, впрочем, Морошников не рассчитывал.

Воздух словно сгустился, будто впитав в себя напряжение изготовившихся к атаке людей. Бойцы застыли, уподобившись туго взведённой пружине затвора. И полковник рубанул рукой, отдав сигнал десяткам пристально смотрящих на него глаз.

С шипением испускаемого воздуха, восьмигранник шлюзовой створы пришёл в движение, издавая низкотональный гул. Вторую створу фельдфебель Перов приказал открыть с замедлением в десять секунд.

Первым из застрельщиков в камеру ворвался Возницын, зажав в руке гранату с уже выдернутой чекой. Как только вторая дверь раскрылась на треть метра, он швырнул свою "рожку", вложив в бросок такую силу, что аж заныли старые шрамы на плече. И тут же в расширяющийся проём полетели гранаты подоспевших товарищей. Два взрыва прозвучали дуплетом, а затем разорвались ещё шесть гранат. И едва успел до конца истаять их грохот, как Возницын бросился из шлюза, а за ним остальные смельчаки.

Он мчался, не чуя ног. Площадка насквозь простреливаемая, чуть замешкаешься – и тебя настигнут проклятые лучи. В ушах шум, на периферии зрения барахтается повреждённый сфероид. Палец вдавил спусковой крючок – очередь от живота добила летуна, расколошматив вскрытое нутро. Возницын преодолел таки опасную зону и резко сменил направление, рванув влево, где за открытым пространством начинались руины. А за его спиной лучи прожгли грудь товарищу – храбрецу, покинувшему шлюз вторым. Меткий ответный огонь остальных застрельщиков заставил получившего некоторые повреждения летуна скрыться за укрытием. А Возницын уже стремглав нырнул в нишу меж двух груд обломков, багряная россыпь лучей впилась в искромсанные плиты, разминувшись с ним лишь на секунду. Обдирая кожу на ладонях, он шустро протиснулся по узкой щели между завалами и получил, наконец, возможность хорошего обзора. И как раз в этот момент над стеной показался сфероид. Сам не зная откуда, Возницын почувствовал, что летун точно знает, где он засел, и ещё немного, ещё секунда – и его позицию накроет залп убийственной энергии. Возницын лупанул упреждающей очередью, на ту самую краткую секунду опередив врага. Пять пуль вонзились в корпус сфероида и упятерённым толчком сбили ему прицел. Обжигающая струя воздуха прошлась над самой головой, как-то резко стало трудно дышать, словно из воздуха выпарили всю влагу. Но лучи прошли мимо. Мимо! Не ища спасения, Возницын вогнал в летуна почти весь магазин, сбив его в тот момент, когда тот уже готовился перемахнуть через стену. И когда сфероид рухнул, но рухнул за стену, скрывшись из поля зрения, Возницын добил его гранатой – "рожка" перелетела препятствие и разорвалась аккурат над корпусом летуна.

Вокруг поднялась страшная пальба, заглушившая крики отдающих команды унтеров. Застрельщики уже растеклись окрест шлюза, нашли и заняли укрытия и теперь вели частый огонь, совершенно не думая об экономии патронов. Первый этап боя был выигран. Все попытки сфероидов расстрелять людей, используя высоту, пресекались на корню. Застрельщики выполнили свою задачу.

Используя момент, в ряды застрельщиков влилась штурмовая группа фельдфебеля Калитина. Бойцы принялись расширять фланги и наступать по фронту, выдавливая всё дальше и дальше одиночных летунов. В разноголосице выстрелов опытное ухо без труда различало сипло лязгающие голоса ПВСа и "Вурдов"; пулемётчики не засиживались на месте, они продвигались следом за стрелками. Станковые пулемёты оказались очень даже эффективны против сфероидов.

Морошников во главе группы подавления занял горелые руины, бывшие судя по всему когда-то складом. Бой сместился отсюда совсем недавно, повсюду валялись стрелянные гильзы, следы свежей копоти и два раскуроченных в хлам сфероида. Здесь Морошников решил устроить пункт боепитания.

– Командир! – в разгромленный склад ввалился тяжело дышащий рядовой Щукарёв из группы фельдфебеля Калитина. – Калитин поддержку запрашивает!

Следов крови на нём не было, но боец прихрамывал, видимо растянул связки. Подковыляв, он плюхнулся подле полковника, шумно выдохнул и выдал:

– Шагоходы! Прут, что танки! Их, говнюков, пули почти что и не берут… А на дистанцию броска гранаты они теперь не подходят… Х-хитрые они, с-суки…

– Сколько их? – спокойно вопросил Морошников.

– Шесть штук. Одного ребята сильно приголубили, но остальные лезут настырно! Используют укрытия и ведут комбинированный огонь…

– Излучатели? Или что-то ещё?

– Излучатели, господин полковник, они самые. И ещё что-то… невидимое… Теплицкого на моих глазах накрыло!… Упал целёхоньким, но мертвей некуда…

Морошников переглянулся с ефрейтором Овчинским и отдал ему приказ:

– Ты со своим "Жнецом" остаёшься здесь. Если где шагоходы прорвутся, твоя задача загасить их всех. Нельзя допустить, чтобы нас разрезали надвое. И главное, смотри чтоб сюда ни один летун не прошмыгнул! А то без запасного БэКа останемся…

– Есть! – Овчинский уже поворачивал обратно к позиции своего пулемёта, когда где-то впереди за завалами сильно громыхнуло.

И почти сразу же ввысь потянулись чадные клубы, растекаясь рванными лоскутами под высоким сводом. Не понятно, что там взорвалось и откуда столько дыма. Однако до полного задымления, когда дышать будет нечем, похоже дело дойдёт ещё не скоро, если вообще дойдёт.

– Зарочинцев! – Морошников махнул рукой старшему расчёта второго КПВО. – Давай за мной!

И уже обращаясь к посыльному, сказал:

– Ну что, Щукарёв, показывай дорогу!

Полковник потрусил за посыльным, намериваясь своими глазами оценить боевые возможности шагоходов, чутьё настойчиво требовало его присутствия на острие их атаки.

Удар механоиды наносили в стык правого фланга и центра, словно нащупав слабину по плотности огня. Здесь на стыке и вправду имелась слабина. Всего два бойца приняли на себя первую атаку шагоходов и теперь один из них убит, а второго успели бессознательным выдернуть из рухнувших на него обломков стены. Вооружение у шагоходов оказалось куда тяжелей, чем у летунов.

Калитин вынуждено остановил продвижение своих штурмовиков и стянул против атакующих шагоходов пятерых бойцов. Маневрируя между руинами и постепенно отходя назад, штурмовики смогли завалить одного механоида, забросав его гранатами, но остальные "железяки" стремились теперь держаться подальше и вели огонь со средней дистанции. Когда Морошников подоспел с расчётом КПВО, шагоходы вдребезги разнесли укрытие пулемётчика, длинными и точными очередями не дававшего им свободно маневрировать. Обломки погребли бойца и ручник; механоиды тут же попёрли вперёд, расстреливая всё, что их искусственным мозгам казалось подозрительным.

Полковнику хватило секунды, чтобы высунуться и в бинокль рассмотреть врага во всех подробностях. Шестьдесят метров, в общем-то, не та дистанция, чтобы пялиться в бинокль, но Морошникову необходимо было запечатлеть воочию внешность шагохода. Запечатлел. Нырнул обратно и откатился на несколько метров. И стал прикидывать. Шагающий механоид казался приземистым, хотя ростом достигал около двух метров. Значит, корпус усилен бронёй. К счастью, не достаточно хорошей, раз уж ему наносят повреждения трёхлинейные пули, хотя надо признать – недостаточно наносят. Голова – скорее обозначение таковой, это нечто вроде подставки для спаренного излучателя, вокруг которого натыканы приборы слежения. Конечности – шлангообразные отростки, с помощью которых шагоход преодолевает препятствия; пара ног имеет по одному коленному суставу, смотрящему назад, и закрыта бронёй.

Рядовой Зарочинцев выбрал для позиции завал, накрытый упавшей здоровенной балкой, сразу под ней пятачок полностью чистый от обломков – такая себе естественная амбразура. Расчёт КПВО залёг на пятачке несколько правее направления острия атаки, бойцы вокруг медленно отходили и наводили противника на пулемёт. И им это удалось.

Зарочинцев нажал спуск, как только поймал в прицел первого показавшегося шагающего механоида. КПВО всей своей двадцатичетырёхкилограммовой массой затрясся на не менее тяжёлом станке, из дульного тормоза вырвался огненный цветок. Первые три трассирующих пули влупили в корпус шагохода с пронзительным лязгом, донёсшимся даже несмотря на бушующие вокруг выстрелы. За трассерами тут же ударили простые и бронебойные. Шагоход просто опрокинуло, никакие приводы и гироскопы не спасли от ударов пятилинейных пуль. И не просто ударов, в корпусе рухнувшего механоида зияли пробоины, он дрыгался и сучил манипуляторами, но как-то вяло.

Прежде чем сменить позицию, Зарочинцев вогнал в горизонталь ещё одного врага, и только тогда расчёт сорвался с места. И весьма вовремя. На покинутую амбразуру налетел шквал багряных лучей; определив главную для себя угрозу, шагоходы сконцентрировали внимание на ней. Штурмовики как могли отвлекали их внимание, бойцам даже удалось повредить излучатель одного их них, но механоиды пёрли и пёрли вперёд, огрызаясь огнём по сторонам.

Затихорившись, Морошников подпустил к себе ближайшую ходячую "железяку". Впрочем, подпустил – не совсем будет верно, "железяка" будто откуда-то знала, где он засел и простреливала всё вокруг, надвигалась на его позицию. Складывалось впечатление, что механоид способен смотреть сквозь препятствие, полковнику пришла мысль об инфракрасных датчиках. А почему бы им не быть? Велгонцы же используют их, когда леса прочёсывают, ловя диверсантов, так почему бы у этих древних механизмов не должно быть таких приборов? Неподалёку от полковника залёг автоматчик из штурмовой группы и сейчас он дал две короткие очереди, снимаясь с лёжки. Улучив момент, когда шагоход развернул излучатели для ответного огня по автоматчику, Морошников снайперски метнул гранату. "Рожка" попала в корпус под основание оружейной платформы, разрыв покорёжил излучатели и бросил механоида наземь. Но видимо, мозг его не пострадал, заработали приводы, шагоход тут же начал подниматься. Но не успели ещё раствориться клубы сгоревшего тола, как его вновь припечатала ещё одна граната. А за нею разорвалась третья "рожка". Механоид застыл. Для верности полковник спустил полмагазина, добивая поверженного врага. 9-мм пули "Скифа МШ" впились во вмятины на броне и нашли себе дорожку ко внутренностям.

Прошла долгая, будто растянувшаяся подобно резине минута и вновь дал очередь КПВО. Расчёт Зарочинцева теперь бил по врагу где-то значительно правей и, видимо, преуспел. Натиск шагоходов постепенно стал сходить на нет, и вот уже спустя пару минут перестрелки из-за укрытий, они начали отходить. Морошников тоже отошёл, приметив подходящую для обзора кучу разбитых плит. Здесь его разыскал посыльный от Перова.

– Разрешите доложить, господин полковник…

Морошников махнул рукой и боец, переводя дыхалку, выдал:

– Удалось отбить контратаку в центре. Уничтожено пять шагоходов, ещё четыре повреждёнными отступили. Сфероидов много побили… Отбита контратака и на левом фланге, там участвовали только летуны. Потери уточняются, есть раненые. Их сейчас извлекают из обрушенных обломков. Разбило один "Вурд"… и "Жнеца" раздолбали. Ефрейтор Овчинский и весь его расчёт убиты… Фельдфебель Перов ранен…

– Ранен?

– Так точно. Получил ожоги, но продолжает командовать. Запрашивает, как обстановка на правом фланге. Считает, сейчас хороший момент чтобы возобновить нажим.

– Передай, здесь контратака отбита, – Морошников бросил взгляд на циферблат наручных часов и приказал: – Ровно через четыре минуты пусть командует атаку.

– Слушаюсь! – посыльный козырнул, глянул на свои часы и нырнул за поваленные балки.

А Морошников поймал взглядом автоматчика, того самого, что отвлёк на себя шагохода, и скомандовал:

– Фельдфебеля Калитина ко мне!

Отряд начал атаку одновременно на всех направлениях. Бойцы действовали слажено, неумолимо продвигаясь вперёд, часто маневрируя и навострившись устраивать механоидам засады, заманивая их в огневые мешки. Морошников руководил боем, мотаясь взад-вперёд, выдёргивая то группки, то отдельных бойцов для переброски их на усиление намечавшихся прорывов в обороне противника. Связь с унтерами он по-прежнему держал через посыльных, от Перова и Калитина то и дело прибегали посыльные, каждый раз новые, докладывая о темпе продвижения либо об узлах обороны, которые всё чаще стали возникать по мере наступления. Стрелки такие узлы обтекали, не стремясь их штурмовать, для их подавления полковник высылал оставшийся КПВО и бойцов огневого резерва, которых он подчинил Зарочинцеву. Эти четверо солдат, вооружённых пистолетами-пулемётами, теперь часто действовали как гранатометатели.

То что противник перешёл к глухой обороне, полковник распознал по увеличившемуся темпу продвижения. Механоиды теперь вовсе не стремились контратаковать, они цеплялись за выгодные позиции и довольно грамотно взаимодействовали. Морошников (и до этого не склонный недооценивать врага, занося его в разряд "тупых железяк") теперь лишний раз убедился, что механоидам знакомы азы тактики уличного боя и что между ними существует связь, раз уж они способны на взаимодействие. Однако механоиды ведут бой хоть и согласованно, но автономно. По всему видно, им не достаёт командира, способного грамотно руководить ими, оценивая всю обстановку целиком, а не фрагментарно, и способного быстро варьировать тактику и просчитывать ситуацию на несколько ходов вперёд. Возможно, механоиды способны к самообучению, но для усвоения боевого опыта необходимо по крайней мере уцелеть. Полковник уже не сомневался, что противостоящий ему противник имел предназначение пушечного мяса. И управлять этим "мясом" должен офицер. Офицер, которого противнику просто неоткуда взять.

…Бой затухал. Отряд вышел ко второму шлюзу, за которым было на удивление тихо. В развалинах теперь шла охота на одиночных летунов. Возницыну всё ещё не верилось, что он остался жив. Жив после того, как его обошли и прижали перекрёстным огнём, не давая даже головы поднять. Если б не ударивший по шагоходам "Жнец", этот бой стал бы для Возницына последним. А теперь он действовал в паре с ефрейтором Панютиным, прочёсывал руины и добивал повреждённых, но всё ещё опасных механоидов. Как правило летунов. Чаще их просто забрасывали гранатами и потом для верности расстреливали в упор. Но попадались и огрызающиеся огнём, уже не способные летать, но ловко шмыгающие с помощью манипуляторов между укрытиями.

Сфероид взвился вверх внезапно. Секунду назад он казался сильно повреждённым – дырки в корпусе и вмятина на том месте, где некогда крепились два шланга-отростка. Возницын сиганул за вертикальный обломок стены, самую малость опередив несущуюся на него смерть. Лучевой вихрь вонзился в бетонит и оставил проплавленные отметины. Сфероид уже юркнул к запрятавшейся живой мишени, намериваясь расстрелять её сверху, когда его окатило картечью. Панютин подоспел очень даже вовремя, с двадцати метров он трижды лупанул из дробовика. Утяжелённая картечь размолотила сенсоры и проникла сквозь пробоины в механическое нутро. Летун рухнул и застыл навеки.

– Шустрый ты, смотрю, – усмехнулся Панютин, дозаряжая дробовик и поправляя заброшенный за спину ППК.

Возницын уже вылез из укрытия и раз-другой пнул мёртвый сфероид, проверяя не притворяется ли тот мёртвым и на этот раз. Это могло бы показаться смешным, но Возницыну было не до смеха.

– Теперь первым пойду я, – сказал Панютин. – Буду всех их сперва картечью проверять…

Выстрелы вокруг смолкли. Стало как-то гнетуще тихо. Панютин и Возницын продолжили прочёсывание, не зная, что только что расправились с последним боеспособным механоидом.

Верхние ярусы были явно не достроены. Оракул прошествовал по всем коридорам, переплетённым, казалось, без всякой планировки, побывал во многих помещениях, где ему полковник представлял на обозрение богатые трофеи – древние изделия, давно сломанные либо выработавшие ресурс, но способные ещё отдать учёным Новороссии частички технологических тайн ушедших времён. Тайн не только человеческих, но и чужаков. Получив доклад об успешном завершении боя, Оракул незамедлительно отложил на время все свои дела в портале Южного материка и поспешил к Морошникову.

Верхние ярусы пестрели то оголённой породой, то бетонитовой отделкой. Часть секций были вообще только грубо вырублены в скальной толще, иные же вполне соответствовали ранее найденным в плане обустройства, даже остатки мебели иногда попадались. Оракула прежде всего интересовали механоиды. Не уничтоженные в бою – таких было во множестве, а те, что сломались и найдены разведчиками. Внешне целые, но давным-давно безжизненные, если конечно к механизмам можно применить слово "жизнь". Летуны, шагоходы и бочкообразные на гусеничном ходу, которые так и не дожили до приснопамятного боя. Не дожили, но однако имели в своих внутренностях много чего интересного. Оракул методично изучал поломки, набив руку на вскрытии "сдохших от старости" механоноидов. Изучал и пытался извлекать то, что казалось работоспособным. И вскоре понял, что без нужных инструментов ему не обойтись. Да и сами инструменты ещё только придётся изготовить в условиях нормально оборудованной лаборатории одного из закрытых отделов Главразведупра.

– Я осмотрел генератор, – сообщил он Морошникову, когда тот вернулся из ведущих наверх проходов, в которых сейчас бойцы пытались разобрать завалы. – Мощная, скажу я вам, штуковина. В нём энергии ещё надолго хватит.

Полковник ничуть не удивился, но однако же спросил:

– И на чём же, интересно, этот генератор работает?

– Антиматерия, Игорь Владимирович. Я не знаю точно сколько её там, может всего пару граммов… Но если их высвободить, то от аннигиляции здесь так рванёт, что, боюсь, мы получим изрядно подпорченный портал. Во всяком случае, путь наверх нам отрежет, в этом даже не сомневайтесь.

– Понятно, зачем генератору такая броня, – усмехнулся Морошников, вспомнив свои первые впечатления от лицезрения генератора – полутораметровой в высоту танкетки на гусеницах. – Признаюсь, я сперва подумал, что это механоид такой.

– Ну, по правде, это недалеко от истины, – отозвался Оракул. – Вот только я не совсем представляю, зачем чужаки их тут применили. Я нашёл самоходные платформы с опознавательными знаками темискирского гарнизона. Платформы хоть и повреждены, но я уверен, что это были установки радиоэлектронного подавления.

– То есть, для борьбы с механоидами?

– Совершенно верно. Мощный ЭМ-импульс и вся эта боевая машинерия – груда умертвлённого металла.

– Гм! – Морошников потеребил пальцами мочку уха. – Я вам ещё не успел сообщить… Там на верхних ярусах мы наткнулись на дохлых механоидов без внешних признаков повреждений. Их там сотни, наверное. На целый пехотный батальон наберётся… И следы боёв. Мои бойцы повсюду натыкаются на останки людей. А в двух "пещерах" найдены аккуратные штабеля тел чужаков.

– Добавьте сюда два орудия, что прошибали броню шлюзов, – сказал Оракул, – и вы получите картину сражения.

– Что за орудия?

– Я на них наткнулся с полчаса назад. Разбитые самоходные орудия, насколько я могу судить, предназначенные для направленных гравитационных ударов. Видимо, таких орудий у чужаков, что прорвались сюда, было всего два. И оба уничтожены защитниками. Вот поэтому механоиды и не проникли на более нижние ярусы. Вернее, проник только авангард, но его уничтожили и тела потом убрали. А основные силы с гравипушками и механоидами были отсечены у того шлюза "3-18". А потом чужаков, похоже, тут запечатали…

– С воздуха пробомбили?

– Трудно сказать, может и пробомбили, замуровав здесь штурмующих…

– Не думаю, что замуровав. Тут приток воздуха… Значит, воздушные шахты целы, по крайней мере часть из них… Я предполагаю, что когда чужаки штурмовали этот портал, наши ударили по ним на поверхности. И видимо, наглухо отрезали прорвавшихся от оставшихся наверху.

– Может и так… – не стал спорить Оракул. – Тогда получается…

– Получается, – перебил его Морошников, – что у нас есть возможность пробраться на поверхность.

Они помолчали. Полковник раздумчиво смотрел в одну точку – куда-то на вскрытую бронепанель самосдохшего сфероида, и наконец сказал:

– Мне понадобится вся взрывчатка, что у нас есть.

– А если её не хватит? – состорожничал Оракул.

– Если не хватит, Александр Иванович, то боюсь, придётся подниматься наверх на Южном портале и вызывать шлюп. У нас ещё семь раненых добавилось. Да и погибших надо похоронить по-людски… Похоронить дома…

– И продовольствия не так чтоб уж совсем… – докончил Оракул. – Что ж, Игорь Владимирович, дерзайте.

Морошников пожал начальнику экспедиции руку и покинул "разделочную" – так бойцы успели прозвать мастерскую Оракула, в которой тот устраивал вскрытия механоидов. О том, что близь раскопок на Южном материке всё ещё могут находиться островитяне, полковник предпочитал не думать. Если уж совсем прижмёт, то придётся выкуривать островитян и потом вновь взрывать выходы.

Горы. Величественные, покрытые вечными снеговыми шапками хребты и низкогорья, густо поросшие лесами – отсюда, из расчищенного взрывчаткой выхода открывалась просто завораживающая красота. Особенно, если долго пребывать в подземельях и мечтать об облаках и ветре. Долина, что раскинулась в низине, казалась девственно чистой. Ни нити дорог, ни какие-либо постройки не нарушили её первозданного вида. Глушь. Глухомань. Казалось, что на сотни вёрст вокруг нет ни одного человека, если конечно не считать бойцов, жадно ловящих дуновения осеннего и по-южному мягкого ветра.

Морошников не меньше других радовался ветру и полной грудью вдыхал казавшийся по особому свежим воздух. Но дела насущные не оставляли его мысли ни на миг. На прорыв к поверхности израсходованы все аммонитовые шашки, осталось лишь несколько детонирующих пентритовых шнуров, сильно уменьшился боезапас, скоро начнёт ощущаться нехватка питьевой воды, пока ещё хватает бинтов, антисептиков и обезболивающих, но половине раненых требуется госпитализация. И в довершение, при всех своих талантах, Морошников не смог сделать топографическую привязку на местности. Другими словами, он лишь примерно представлял широту и не знал на сколько восточнее его отряд находится относительно нулевого меридиана. Выручил Оракул. Он и не пытался пыхтеть над вычислениями, тем более без карт и без звёзд, что скрыты небесной глазурью до ночи. Оракул связался с "Реликтом", получил подтверждение пеленгации и после сеанса связи с Красновым, сообщил Морошникову координаты отряда. Экспедиция вышла на поверхность посреди юго-восточных гор острова Элатея – одного из главных островов Островного Союза. До ближайшего поселения было не менее ста тридцати километров.

Около полуночи, когда в небе посреди россыпи звёзд царственно сияла Ириса, из ночной мглы появился шлюп и, почти бесшумно рассекая воздух, опустился на поляну вблизи уходящего в подземелья отнорка. Шлюп прибыл ночью не по чьей-то прихоти, горы только кажутся пустыми. Здесь вполне могли бродить охотники, геологи или все кому не лень. К тому же за половину светового дня Морошников трижды замечал пролетавшие вдалеке самолёты, а это значит, что эти горы находятся в зоне полётов авиации островитян.

Пассажиров шлюпа встречали без всяких почётных караулов и торжественных построений. Первым делом Морошников распорядился доставить на поверхность раненых. И полковник не удивился, когда по опустившейся рампе первыми сошли медики, тут же принявшиеся осматривать раненных бойцов и задавать вопросы у отрядного санинструктора, тоже, кстати, получившего ранение в последнем бою. Потом на рампе показались генералы. Краснов, Острецов и (кого Морошников никак не ожидал здесь увидеть) сам начальник Главразведуправления генерал Хромов, которого полковник за всю службу видел всего один раз – и то издалека.

– Ну что, Игорь Владимирович, – протянул руку Хромов после всех уставных формальностей, – очень рад вас видеть. Доклад у вас потребую чуть погодя. Сперва мы тут осмотримся… Поглядим на местные чудеса, то бишь артефакты, поглядим и на портал… А уж докладывать вы будете по ходу. Да не спеша, не упуская мелочей. Спешить нам в ближайшие сутки пока что некуда. И кстати, не забудьте подать мне списки с представлениями.

Хромов пожал руку и Оракулу, затем подошли Краснов и Острецов, тоже пожали всем руки.

– А мы вам сменщиков прихватили, – сообщил Острецов, показав рукой себе за спину, где по рампе гремели сапогами бойцы. – Два взвода, запасы всего необходимого и штатские добровольцы из Горно-Инженерного Корпуса. Так что теперь можете развернуться пуще прежнего.

– Я надеюсь, мне сменщика не нашли? – с улыбкой спросил Морошников.

– Нет, полковник, – ответил Хромов, – вас я пока тут оставляю… И вас, сударь, – обратился он к Оракулу.

– Как говорится, на переправе коней не меняют, – шутливым тоном, но вполне серьёзно сказал Краснов. И хлопнул Оракула по плечу. – А то кто ж нам дальнейший путь обеспечит?

– Было б чем… – насупился Оракул. – Я запрашивал…

– Вторым рейсом всё получите, – перебил его Хромов. – А пока что ваша первоочередная задача подготовить к эвакуации самые ценные артефакты. Второй рейс будет к утру, успеете?

– Слишком всего много тут… – сбивчиво ответил Оракул.

– Погрузку я беру на себя, – вызвался Морошников.

– И правильно, – одобрил Острецов. – Пусть-ка Александр Иванович самими порталами занимается. Ну и первичным изучением "трофеев", разумеется.

– Пусть будет так, – согласился Хромов. – Перед нами, господа, открываются поистине невообразимые возможности. И чем скорее будет проложен путь к Новороссии… и не только к Новороссии, тем скорее мы приблизим Победу.

Начальник ГРУ осмотрелся, проводив глазами носилки с раненными, и сказал Морошникову с Оракулом:

– А теперь идёмте смотреть здешние тайны, господа. У меня есть сутки, чтобы всё осмотреть, поэтому не будем терять времени. Надолго покинуть Светлоярск я не имею права.

Глава 14

Пустоши. Особая научная экспедиция, 01.11.153 г. э.с.

Высоко-высоко в небе яростный осенний ветер-погонщик стегал кнутами стада налитых тяжестью туч, расстреливающих косыми мутно-серыми копьями дождя раскинутый на бессчётные тысячи километров чуждый человеку лес. Инородная биосфера – опасная, равнодушная и заражённая техногенными язвами древнего катаклизма, неустанно напоминала, что человеку здесь не место. Гиблые зыби болот то казались безжизненными, то таили сонмы мелких и не очень мелких хищников; мрачные чащобы норовили изодрать острыми колючками защитные костюмы, крючковатые деревья, словно лесные стражи, преграждали путь бесчисленными переплетениями ветвей и выпяченными из почвы корневищами; а на редких прогалинах или среди редколесья можно было нарваться на токсичную местность, очертания которой бесполезно наносить на карты из-за блуждающего характера таких зон.

Дождь быстро скрывал следы отряда. Десяток устало бредущих проходчиков, измызганных грязью, давно не евших и с трудом сохраняющих заданный темп, измотанных, но не бросивших оружия, раненных и павших товарищей, продирался сквозь заросли с тем остервенением, что присуще смертельно уставшему человеку, понимающему, что любая задержка грозит смертью, что стоит только дать слабину и тогда может не хватить сил, чтобы потом подняться и продолжить путь. Хъхуры, что присоединились к отряду, тоже держались из последних сил. Изначально аборигенов было четырнадцать, теперь же после многодневного изматывающего пути с висящей на плечах погоней, после многих стычек с неутомимыми загонщиками, хъхуров осталось лишь четверо. Но в отличие от людей, своих убитых сородичей они хоронили на месте боя.

Погоня как будто отстала. Капитан Харламов скомандовал привал, чтобы хоть на полчаса дать людям отдых. Когда вернулся передовой дозор, капитан принял доклад и едва удержал себя в руках, чтобы не провалиться в сон. За последние пять суток двухнедельного похода он спал урывками по тридцать-сорок минут и случалось это чем дальше тем реже. Дозор никого впереди не засёк. Выходит, после последнего столкновения модификанты временно потеряли след.

Что ж, рассудил Харламов, очень даже может быть, что и потеряли. Вырвавшиеся вперёд загонщики на погибель свою решили не дожидаться подхода остальных подразделений и атаковали людей и хъхуров как только установили визуальный контакт. Атаковали и полегли все до одного. Когда ход боя был переломлен в пользу бойцов Харламова, никто из модификантов даже не попытался скрыться. Им бы вовремя отойти, да держаться на расстоянии и оставлять вешки-маршрутоуказатели для основных сил загонщиков, но модификанты презрели очевидные тактические уловки и решили взять нахрапом. За что и поплатились. И теперь преследующие подразделения модификантов похоже след всё-таки потеряли. Значит, можно смело сделать последнее усилие и выводить отряд к базе. До неё уже рукой подать.

Харламов скомандовал продолжить движение. Бойцы, не смотря на жуткую усталость, споро зашевелись, забрасывая за плечи непромокаемые вещь-мешки, проверяя оружие и распределяя кому нести носилки с ранеными, а кому тащить тела убитых товарищей и труп подобранного в последнем бою модификанта. Никто из солдат, даже про себя, не осудил командира, не давшего продлить привал. Все понимали, что лучше поскорей добраться на базу, чем рисковать, оставаясь в лесу, когда неизвестно насколько отстали враги, бой с которыми грозил большими потерями. Боеприпасов осталось по магазину, а у кого и с полмагазина, даже гранат на всех не хватало. Только у хъхуров, склонных к жадности до человеческого оружия, патронов к карабинам было хоть отбавляй, они даже умудрялись таскать карабины своих сородичей, которым не посчастливилось погибнуть в походе.

…Семь часов спустя Хельга Вировец медленно глотала кофе в своём кабинете, пристально вглядываясь в сидящего напротив капитана Харламова. Командир проходчиков словно сомнамбула вяло хлебал из кружки горячий чай, глаза его, как говорится, хоть спички вставляй, да и то, наверное, вот-вот уснёт даже если бы и вправду спички вставить. Харламов успел переодеться в повседневный мундир, принять душ и сбрить двухнедельную поросль, а сейчас, чтобы не уснуть прямо в кресле, держался только на силе воли.

Хельга слушала его рассказ, почти не перебивая и лишь изредка позволяя себе задавать уточняющие вопросы. Отряд выполнил приказ, встретил хъхуров-разведчиков, посланных для установления контакта с далёким племенем Херму. Щедрые подарки, прежде всего стальные тесаки, огнестрельное оружие – карабины и пистолеты, а также патроны, помогли получить расположение старейшин Херму. Старейшины согласились пропустить через свои территории отряд проходчиков любой численности, выделить проводников и сопроводить по территориям других племён до далёких земель, где живёт хъхурье племя Съёрху. Именно это племя сейчас интересовало Хельгу больше всех иных забот её экспедиции. Где-то на территориях Съёрху располагалась их сакральная гора, название которой в переводе на русский звучало как Гора-Дороги-В-Истинный-Мир. Местоположение Горы хъхуры Съёрху скрывали ото всех соседей с давних времён, но из самого факта её существования они тайны никогда не делали. Благодаря межплеменной торговле о Горе знали далеко даже и не соседние племена. Однако знали только то, что им рассказывали о ней. Но и этого, в общем-то, совсем немногого было достаточно, чтобы Хельга ухватилась за ниточку. Ниточку, которая несомненно ведёт к Ключу. Во всяком случае, если не напрямую, то в нужном направлении. Да и с чего бы это вдруг рунхи стали охранять Гору от местных аборигенов? А те уже и отчаялись изгнать их восвояси, каждый раз неся жестокие потери от "неуязвимых стражей со страшным оружием". И главное, по имеющейся информации рунхи появились у Горы около тридцати лет назад. Хельга была убеждена, что ей удалось нащупать Ключ, который так давно и безуспешно ищет с помощью "Реликта" Еронцев.

Доклад Харламова породил нешуточное беспокойство. За последние месяцы в Пустошах всё чаще приходилось сталкиваться с велгонцами, рыщущими в поисках русских проходчиков и базы особой научной экспедиции. База для велгонцев была как глубокая заноза в пятке. Десятки отрядов прочёсывали леса, стремясь обнаружить базу и попутно уничтожить всех кто попадал в ловчие сети. Широко использовали велгонцы и вертолёты, и модификантов. Но теперь уже не тех тупоумных и неуправляемых мутантов, что сбивались в стаи и нападали на всех, кого встретят. Теперь в распоряжении велгонцев имелись модификанты нового поколения – послушные, без внешних признаков физических изъянов, выносливые и стойкие ко многим отравляющим заразам Пустошей. Да к тому же обученные и вооружённые. И многочисленные. В последнее время численность модификантов возросла на порядок, бывало, что разведчики за день засекали по нескольку отрядов по двадцать-тридцать, а то и полторы-две сотни голов. Словно где-то их производство поставлено на поток. Впрочем, Хельга знала где, как знали это и в Светлоярске. Заводы в сером терминаторе производили не только вооружения, но и поставляли из среды работающих на них заключённых пленников материал для биологических опытов и производства боевых модификантов.

И вот, выслушав капитана, Хельга поняла, что петля вокруг базы затягивается всё туже и туже. Скоро, очень скоро велгонцы добьются своего. Уже сейчас стало опасным воздушное сообщение с "большой землёй", три дня назад был сбит транспортный вертолёт с грузами. Того и гляди велгонцы обнаружат взлётно-посадочные площадки и намертво перекроют сообщение с Новороссией. Всё что могла сейчас Хельга сделать – это начать потихоньку эвакуацию базы. С разрешения Хромова, она сократила персонал за счёт трети состава вольнонаёмных техников и учёных, а также распорядилась вывезти часть ценного оборудования. Однако начать полную эвакуацию она не могла, Краснова и Хромова интересовал Ключ, а значит база должна продержаться до окончания рейда в земли Съёрху. Продержаться не смотря ни на что. И Краснов, и Хромов обещали помочь. Что они там у себя в Светлоярске задумали, Хельге оставалось только гадать, но зная старика, она не сомневалась, что скоро велгонцам станет не до поисков базы. Хотя бы на какое-то время.

Хельга отпустила Харламова и когда тот ушёл, долго сидела в задумчивости. Потом набросала текст шифрограммы и отправилась в медблок. Там она рассчитывала ознакомиться с результатами вскрытия принесённого проходчиками трупа. Трупа очень живучего и приспособленного к Пустошам модификанта, чьи мёртвые глаза бессмысленно таращились на прозектора чёрными зрачками без радужек. Глаза точь-в-точь как описанные побывавшим на базе беглым военнопленным офицером Масканиным.

Глава 15

Светлоярск, 02.11.153 г. э.с.

Пустота. Полное абсолютное ничто. Должно быть, такова и есть на самом деле смерть, истинная смерть, каковой её представляют атеисты.

Страшное небытие. Но почему-то продолжает теплиться искорка сознания. Почему? Почему эта искорка продолжает быть, когда ей положено угаснуть навсегда, раствориться в великом НИЧТО? Когда это началось? Когда искра вдруг осознала себя? Осознала как слабо уловимую частичку себя прежнего? едва-едва сцементированную в бесконечности небытия силой, непредставимой и непознаваемой. Даже не частичку, а намёк на неё. Слабая искорка почти развоплощённого сознания. Так когда же началось самоосознавание? День назад? Год? Век? Или… Или века?

Ужас. Страшный всепоглощающий, неизбывный ужас оттого, что нет никаких ориентиров. Нет вообще ничего. Ни воздуха, ни температуры, ни света, ни звуков, ни направления, ни времени, ни мрака. То, что вокруг – сложно даже и со мраком соотнести. Нет таких органов чувств, что могли бы воспринять господствующее вокруг небытие.

Позже, много позже слабая искорка метущегося сознания вспухла от нежданно хлынувших обрывков памяти. Жуткий информационный голод сердито оскалился и отступил под натиском всё затопивших воспоминаний. Порой бессвязных, порой сложенных в единую последовательную цепь событий и действий. Да, теперь она знала кто она. Вспомнила многое, включая и то, что вовсе не хотелось бы вспоминать. И поняла, что окружающее её ничто – её собственное восприятие смерти.

А потом спустя быть может дни или даже годы она стала сомневаться в собственной смерти. Она получила возможность мыслить и осознавать себя. Разве это смерть? Ей стало казаться, что это нечто иное, нечто совершенно иное.

Свет, внезапный и пугающий, но в то же время и дающий быть может тщетную, но надежду, свет резанул по глазам. Глазам?

Размытое пятно долго, очень долго приобретало очертания прозрачного препятствия. Всё поле зрения сфокусировалось на этом прозрачном препятствии, пока наконец ни пришло понимание, что это стекло. Бесцветное, в мелких засохших брызгах. Позже поле зрения расширилось. Сверху – всё то же стекло, как и слева-справа. А вот снизу, словно горизонт в далёкой и в то же время близкой перспективе, проявилась вода. Нет, даже не вода, а прозрачная жидкость. Следом появилось ощущение чего-то мешающего, что вроде бы и не грубо, но всезаполняюще проникло (или всегда там было?) в ноздри и дальше в носовые пазухи.

Появился зуд. Почти нестерпимый, гуляющий по вискам, затылку и макушке. И постоянный по всей шее.

А ноги? Руки? Они не ощущались вовсе. И всё, что ниже зудящей шеи тоже не ощущалось.

Она судорожно вздохнула, чтобы закричать от испуга. Но не смогла. Не было даже привычного ощущения вдоха. Ужас, что обуял её, когда в грудь не проник воздух, но всё же проник (ведь куда-то же он проник, если получилось выдохнуть?), ужас сковал волю и ударил приступом резкой тишины и давящих стеклянных стенок.

Она запаниковала и паника стократ усилилась от невозможности пошевелить даже пальцем или дать выход ужасу истошным криком. Она почувствовала рот, губы, язык… Но во рту расположилось что-то непонятное, что не давало мышцам сомкнуть или разомкнуть челюсть.

Уровень жидкости начал опускаться, освободил рот и пошёл вниз к шее. Тишину раздавил скрип, противный и показавшийся каким-то шершавым, словно это был не звук, а то, что можно потрогать на ощупь. Скрип всё длился, меняя какофонические обертоны, и вот окружающее стекло ушло ввысь.

Она жадно пожирала глазами комнату. Видимо, это была лаборатория. Стеллажи, металлические шкафы, непонятное оборудование на самом краю поля зрения. И тихий шелест за спиной. За спиной?

Скорее за затылком.

Откуда-то возникла рука. Обыкновенная человеческая рука: ладонь с прожилками на тыльной стороне, ухоженные ногти, а на внутренней стороне ладони мозоли. Из-за края рукава мундира выглянул и пропал стальной браслет часов. Рукав мундира?

Голос. Сперва не чёткий и слышимый как раскатистый низкий гул. Потом гул стал сливаться в слова.

– …бу-бу-бу… способны… бу-бу… без… бу-бу… неясно… бу…

Её рот освободили от инородного предмета, потерявший всякую чувствительность язык теранул по нёбу и оказался зажат между зубами.

– … сейчас-сейчас… зачем же себе язык откусывать? Вот так… теперь можете снова попробовать поуправлять языком…

Она ощутила лёгкую боль, видимо, сама себе слегка прикусила язык. И провела им по губам.

– Что со мной такое? – услыхала она свой голос и удивилась, что сразу же смогла произнести слова внятно.

– Если вы и вправду желаете узнать, то потрудитесь говорить по-русски, – последовал ответ.

Она запнулась, издав булькающий звук. Да… И вправду, первые услышанные ею слова были словами русской речи, а она задала вопрос по-велгонски.

Перед глазами появилось лицо человека среднего возраста. Обычное такое лицо, каких миллионы. Немигающие карие глаза, казалось, пронзают её насквозь. Избежать этого обнажающего взгляда невозможно. Щёки мужчины гладко выбриты, от нижней челюсти тянется слабо заметный ровненький шрам, уходящий под воротник-стоичку офицерского мундира повседневного образца.

– Где я?

– У нас, – последовал ответ.

Она ждала, что последуют какие-никакие объяснения, но офицер молчал.

– Где у вас?

– Вопросы потом, – отрезал он и тут же спросил: – Вы себя помните?

– Как это? Конечно, помню…

– Назовите своё имя.

Она уже готова была ответить, но вдруг поняла, что не может выбрать из всех её прежних личин ту одну, что смогла бы удовлетворить спрашивающего.

– Хорошо, назовите своё последнее имя.

– Эли… Елизавета… Бакушинская…

– Превосходно, – кажется, офицер улыбнулся. – Что последнее вы помните? Вы помните ваш последний день в театре?

Она захотела зажмуриться, но веки ей не повиновались. Ей вспомнился тот роковой день… Скачущая как мячик её собственная срубленная голова, присевший "охотник" и щелчки его пальцев перед глазами.

– П-помню…

– Замечательно, – он помедлил и сообщил, словно этот вопрос был давным-давно решённым делом: – Вы нам поможете.

– В чём?… Да и как?

– От вас, собственно, многого не требуется. Нам не нужно даже ваше активное участие. Всё, что нам надо, у вас здесь, – он протянул ладонь к её голове и что-то сделал, отчего зуд на темени сдал немного слабее.

И тут Элизабет вдруг потеряла способность соображать. Её пронзила мысль, что всё что от неё осталось – это обрубок её прежнего тела. Просто голова! Она заскулила.

– Должен заметить, – произнёс офицер, – ваш скулёж – просто отвратительное зрелище.

Его замечание вывело Элизабет из мутной завесы чёрного отчаяния, пришла ненависть и злость. Она зашипела всеми ругательствами, какие только знала. Но офицер не реагировал.

– Я умерла? – наконец спросила Элизабет, когда длинный запас ругательств иссяк.

– Нет. Будь вы мертвы, мы бы не смогли поговорить. Во всяком случае, в виде диалога.

– Но… Моё тело!

– А что тело? Ваше сознание при вас, пусть даже вы находитесь в несколько усечённом состоянии.

Элизабет едва удержалась, чтобы вновь не заскулить.

– Я не хочу так… Лучше убейте!

– Хочу, не хочу… Кому это интересно? – он хмыкнул и немного помедлив, сказал то, что она не ожидала услышать: – Если вы согласитесь нам помочь, то… то мы сможем кое-что для вас сделать.

– Что сделать? Пришить голову? Вы… Вы что, издеваетесь?

– Нисколько. И вы, Элизабет, можете не сомневаться, что вас не обманут. Та помощь, что от вас требуется, может быть оказана только в… гхм… скажем так, в подвижном состоянии тела.

– Я согласна!

– Хорошо. Я и не сомневался, что получу ваше согласие…

– Только… покажите мне… Покажите мне меня. Какая я сейчас…

– Зачем? – в его вопросе прозвучало искреннее удивление. – Не лучше ли…

– Покажите! – перебила она. – Я должна видеть! Понимаете? Должна увидеть!

– Что ж. Ладно.

Он отошёл. Прошло несколько минут и раздались шаги, потом перед ней появилось небольшое зеркало. Руки офицера слегка подрагивали просто оттого, что он держал зеркало навису.

Элизабет заставила себя посмотреть. Тусклые чёрные глаза, под веками синяки, кожа бледно-серого цвета, будто у утопленницы. Волос больше не было. Её остригли под ноль. Вокруг лысого, обтянутого кожей черепа провода с присосками, шея заканчивается массивным металлическим кольцом. Элизабет себя сперва не узнала. Но вот прошла минута и она, наконец, поняла, что это страшное обличье – её собственное, то что стало с нею после того проклятого дня в театре.

– Клеммы для разъёмов мы вам вживлять не стали, – сказал офицер. – Иначе вам бы навсегда пришлось носить парик.

– Когда? – всё что она смогла спросить, рассматривая себя.

– Нам надо подготовить операцию. Это сложная операция, сами понимаете. Вам придётся подождать несколько дней. Мы ещё пообщаемся. И не раз. А потом… Потом вы очнётесь и станете учиться заново владеть своим телом. Оно, кстати, не пострадало.

Офицер убрал зеркало и сказал:

– А сейчас спать. Вам надо поспать…

Бакушинская помимо своей воли погрузилась в сон, в котором не будет сновидений. Полковник Безусов постоял над ней совсем не долго. В капсуле, заполненной специальным физраствором, пленённая агентесса была погружена в вязкую жидкость по шею. Сотни гибких шлангов-проводов опутали её нагое тело, при взглядах на которое у полковника возникала лёгкая брезгливость. Он потушил подсветку в капсуле и поспешил прочь из лаборатории. Техники уже засуетились, при следующем пробуждении им предстоит заново поддерживать иллюзию с технической стороны. А уж поддерживать нетехническую сторону морока – это задача его, Безусова.

– Оно хоть того стоит? – спросил Кочевник, когда Безусов вошёл в комнату наблюдения.

– Надеюсь, что да, – он уселся в кресло и потарабанил пальцами о столешницу. – Она быстро справилась с шоком. Я думал, придётся терять время на долгие истерики.

– Чудовище, оно и есть чудовище, – зло брякнул Семёнов. – Ещё не известно, что лучше…

– В смысле, пусть бы Масканин её и впрямь обезглавил? – Безусов покачал несогласно головой. – Я понимаю, что сам факт её существования – нарушение законов природы. Но мы не добрались до главного паука в паутине.

– Если он всё-таки есть, – с сомнением сказал Кочевник. – Одиннадцать "стирателей" и пять прекрасно залегендированных нелегалов, это по-моему всё же успех. И плюс Масканин взял живым одного перспективного.

– Я чую, что один паучок затаился. "Стиратели" – это что? Это, по существу, его инструмент. И у меня нет времени и возможностей вести долгую игру. Нужен один точно нацеленный удар. Удар, от которого нельзя увернуться.

– Не знаю… – задумчиво прошептал Кочевник. – У меня нет уверенности, что мы обрезали все ниточки. Мы и так с большим трудом не дали ей соскользнуть в её "великое общее целое".

Безусов не стал спорить. Уверенности что всё прошло, как задумано, у него тоже не было. Бакушинская в отличие от людей не обладала той субстанцией, что на разные лады называют то истинным Я, то духом, то ещё как-нибудь, что в принципе и не важно как называть. Её Я было частичкой всеединой враждебной человечеству сущности, той сущности, что после физической смерти тела-носителя вливала эту частичку обратно в себя. Немалых трудов стоило отрезать индивидуальную частичку, что персонифицирована в госпоже Бакушинской, от её хозяина. И получится ли с Бакушинской сыграть как задумано – это ещё вопрос.

Кочевник тем временем перелистывал журнал медицинского наблюдения за состоянием пленницы. Безусов же задумался, что подготавливаемая им операция совершенно не похожа на все предыдущие. Это будет операция, в которой вряд ли найдётся место привычным контрразведывательным мероприятиям. Ход операции он пока что себе со всей ясностью не представлял, но вот оконцовка, если всё выгорит как должно, обещала стать либо почти что незаметной, либо наоборот очень громкой.

****

Поздним утром в парке госпиталя Главразведупра было по обыкновению многолюдно. К этому времени уже успевал закончиться врачебный обход, завершались процедуры и можно было погулять до полудня. Одетые в одинаковые синие пижамы, выздоравливающие бродили средь деревьев и ровно остриженных кустов, сиживали на лавочках и в беседках или собирались в стайки и что-то обсуждали.

Херберт Уэсс расположился в самой дальней беседке. Исполинские дубы колыхали на ветру ветвями и наводили умиротворённое настроение. Уединению Уэсса никто не мешал, но конечно же он прекрасно понимал, что с него не спускают глаз. Неназойливый надзор, увеличенная степень свободы. На территории госпиталя он был волен ходить куда ему заблагорассудится, и что его поначалу удивило, о том что он пленный велгонский офицер, в госпитале знал ограниченный круг лиц. Уэсс даже успел завести нескольких знакомых, с одним из них, немногословным прапорщиком со статью тяжёлоатлета, он частенько по вечерам играл в шашки.

Сегодня Херберт облачился не в пижаму, сейчас на нём был одет цивильный костюм расхожего в столице покроя, коричневые кожаные ботинки и узкополая шляпа. Он сидел и ждал Эльбер, которая накануне вечером сообщила, что возьмёт его с собой на загородную прогулку. Уэсс не удивился, услыхав про прогулку, ему казалось, что с некоторых пор его уже ничто не способно удивить. И он бы не удивился, если бы доктору Викс разрешили прогулять его только в её обществе и точно также не удивился бы, заявись с нею взвод автоматчиков.

Эльбер подошла к беседке совсем тихо; задумавшись, Уэсс не услышал её шагов. Одета она была в расстёгнутый плащ, под которым виднелось облегающее фигуру синее платье, из-под дамской шляпки выглядывали светлые локоны, высокие сапожки на застёжках и сумочка через плечо – всё это смотрелось на ней для Херберта непривычно. Он, конечно, не ожидал, что она появится во всегдашнем своём белом халате и накрахмаленной белой пилотке, но всё же лицезреть доктора не в униформе стало для него неожиданностью. Следом за Эльбер не преминул появится "охотник". Офицер в вольногорской форме, не намного старше самого Уэсса, естественно, никем, кроме "охотника", быть не мог.

– Доброе утро, – поздоровалась Эльбер, приветливо озарив своё лицо улыбкой.

Уэсс поднялся и ответил: "Здравствуйте, Эльбер". И кивнул "охотнику", быстро осмотрев его с ног до головы. Ответный взгляд офицера был сродни отсверку огня на лезвии клинка. Похоже, вольногора не особо радовала перспектива провести несколько ближайших часов в качестве конвоира.

– Это штабс-капитан Масканин, – представила его доктор Викс. – Очень надеюсь, вы поладите.

Уэсс вежливо улыбнулся, но встретив взгляд "охотника", ощутил раздражение. Это что же, он всю дорогу будет так глазами дыры в нём прожигать? Смотрит как на труп, ей-богу! Благодушное настроение Херберта быстро улетучивалось. Не могли что ли приставить к нему кого-то, кто не стал бы так откровенно выказывать враждебность?

– У вас приказ действовать мне на нервы? – ледяным тоном спросил он у вольногора.

Штабс-капитан, казалось, и ухом не повёл. По Эльбер было заметно, что она внутренне напряглась, никак не ожидая, что обещанная ею прогулка начнётся с распри.

– Максим, – повернулась она к "охотнику", – давайте не будем устраивать войну!

– Простите, Эльбер, но лицедейничать не приучен, – Масканин невозмутимо перенёс внимание на Уэсса и сказал ему в глаза: – Насчёт вас, капитан, у меня иной приказ. И приказ этот мне не нравится. Очень я, знаете ли, обрадовался, когда узнал, что придётся нянчить велгона.

– Максим! – попыталась осадить его Эльбер. – Я ведь тоже велгонка.

– Вы – другое дело. Вы – наша. А он, простите, пока ещё нет.

Доктор глубоко вздохнула.

– Я вас прошу, Максим, давайте не будем нагнетать обстановку, а?

Масканин невозмутимо выдержал её взгляд.

– Да, вы правы, – отозвался он.

– Тогда идёмте, господа.

И она пошла первой, не оглядываясь и сохраняя молчание. На стоянке у КПП Эльбер показала рукой на красный ирбис, распахнула дверцу со стороны водителя и жестом пригласила спутников в машину. Уэсс уселся спереди, Масканин разместился на заднем сидении. И как только хлопнула последняя дверца, Эльбер повернула ключ зажигания и нажала на газ. Ирбис плавно выехал из ворот.

Машина неслась по пригородной дороге, влившись в вереницу легковушек, редких автобусов и порожних грузовиков с открытыми кузовами. Вдоль обочин мелькали огороженные невысокими тынами деревянные и каменные дома, проплывали озимища – поля к началу ноября уже давно успели засеять.

У развилки Эльбер притормозила, свернув на дорогу к уездному городку Бугульменску.

Каких-либо глупостей от Уэсса Масканин не ждал, но держался настороже. Историю велгонского капитана Максим знал от Безусова, знал, что его не ломали, а наоборот – очень старательно обхаживали. Уэсс зачем-то был очень нужен Безусову и Семёнову. Ведал Масканин и то, что капитана ждёт впереди – то, что должно произойти через час-другой. И честно себе признаваясь, Максим не хотел бы оказаться на его месте. Что будет, то будет, – решил он. Главную роль в предстоящем действе должна играть Эльбер Викс, а ему, Максиму, отведена роль скорее свидетеля. И если Безусов не ошибается в Уэссе, то Масканин этой ролью и ограничится.

Ирбис мчал по дороге, Эльбер продолжала молчать. Молчал и Масканин. Уэсс то поглядывал на дорогу, то бросал взгляды на доктора. И наконец, он не выдержал:

– Куда мы едем?

– В Бугульменск. Уже недолго осталось.

– Не скажу, что я заинтригован… – Уэсс обернулся к Масканину, но враждебного взгляда, как он того ожидал, не встретил. – У нас какое-то дело в этом Бугуль… Бугульменске?

– Да, Херберт, – ответила Эльбер, сбавляя скорость. – И это дело касается вас лично.

– Не понимаю…

– Ох, не хотела я раньше времени, ну да что уж теперь… – она улыбнулась ему чуть виновато. – По-хорошему если, то вас, Херберт, надо было бы поставить в известность ещё в госпитале. Чтобы вы могли всё хорошенько обдумать.

– И снова не понимаю, – Уэсс самую малость растерялся. – Вы можете толком сказать? Сказать прямо?

Эльбер качнула головой и сбросила скорость километров до тридцати в час.

– Херберт, – произнесла она, – мы везём вас к вашим родственникам.

– Что?!

– В Бугульменске живут ваши родственники…

Уэсс застыл, сцепив губы. А Эльбер принялась объяснять:

– Понимаете, Херберт, в Велгоне фамилия Уэсс далеко не распространённая. Вам повезло, что в приюте знали ваше настоящее имя и фамилию, а то б нарекли как многих других – как в голову взбредёт или по новорежимной моде на имена. Так вот, когда вы попали к нам, было решено провести проверку по картотекам эмигрантов…

– Кто они? – перебил её Уэсс. – Кто?

– Ваш дед и двоюродная сестра.

Херберт прикусил губу и уставился в лобовое стекло, не замечая ничего вокруг.

– Ваш дед уже в те годы был отставным генералом, – продолжила Эльбер. – Он овдовел уже здесь – в Новороссии…

– Понимаю, – выдохнул Уэсс. – Я знаю, что его ожидало бы, не вырвись он из тогдашнего Велгона… Когда… Когда вы об этом узнали?

– Лично я, – ответила Эльбер, – вчера вечером… Вижу, хотите спросить, почему вам о деде и сестре не сообщили раньше?

Уэсс кивнул.

– Потому что, как мне сказали, надо было удостовериться, что вы на самом деле родственники. О вас им сообщили вчера, дед вас ждёт. И сестра должно быть уже успела приехать.

– Эльбер, остановите пожалуйста, – попросил Уэсс и плохоразборчивым шёпотом выдохнул: – Я хочу…

Она выполнила его просьбу, остановив на обочине. Уэсс вышел и уселся прямо на траву.

В салоне ирбиса повисло молчание. Эльбер обернулась к Масканину, он понимающе кивнул, выражая готовность ждать столько, сколько потребуется.

Прошло несколько томительных минут, Уэсс вернулся, захлопнул дверцу. Доктор завела мотор.

– Кто были мои отец и мать? – спросил Херберт.

– Ваш отец, – с готовностью отозвалась Эльбер, – занимался наукой. Он служил в лаборатории стэбингского университета, выводил стойкие сорта посевных культур для северных земель. Ваша мать, урождённая Андерш, преподавала в этом же университете почвоведенье на факультете агрономии. Она была внучкой столичного генерал-губернатора Андерша.

Даже не смотря на урчание двигателя было слышно как скрипнули зубы Уэсса.

– У вас были два старших брата, – продолжила Эльбер. – Их тоже… Из вашей семьи только вы уцелели…

Больше Уэсс ничего не спрашивал до самого конца поездки. Ирбис въехал в Бугуменск за час до полудня. Уездный город встретил их мелким дождём.

Около получаса Эльбер петляла по дорогам, минуя улицы с кварталами частных двухэтажек. Проехала по мосту и свернула в переулок, начинавшийся большим кирпичным домом, огороженным полутораметровым забором.

– Вот мы и приехали, – сообщила она.

– А моя двоюродная сестра? – спросил Уэсс, прежде чем вылезти из салона. – Кто она?

– Её зовут Ирма. Она старше вас на четыре года, мать троих детей, – Эльбер заглушила мотор и продолжила: – Её муж тоже велгонец. И кстати, мой земляк.

– Странно получается, – усмехнулся Уэсс. – Здесь в Новороссии совершенно спокойно живут велгонцы… Живут, когда такая война…

– Что вас так удивляет, капитан? – вмешался в разговор Масканин. – По-вашему, мы должны были всех под одну гребёнку? Загнать в лагеря доверившихся нам обездоленных людей?

– Как-то вы спрашиваете… со злостью, – сказал ему Уэсс.

– Да потому что насмотрелся в Хаконе, как от нас, вольногоров, местные шарахались. Как от людоедов каких-то! И даже когда мы их подкармливали, смотрели на нас как затравленные звери, что смирились с неминуемым концом.

– Пропаганда, – уронила Эльбер и её единственное слово повисло на несколько долгих секунд.

– Покуда мы Хакону из войны ни вышибли, – нарушил молчание Масканин, – у нас много хаконцев жило. Теперь-то большинство из них на Родину повертались.

Уэсс продолжил молчать и тогда Эльбер тронула его за руку.

– Идёмте, Херберт, – сказала она. – Там в окошко уже нас высматривают.

Глава 16

Светлоярск, форт 'Защитник-1', 05.11 153 г. э.с.

Разговор длился уже более часа, Острецов и Семёнов не спеша обсуждали текущие мероприятия. Сперва беседа текла за ужином – нехитрой трапезой из блюд, доставленных из столовой форта, затем обоим захотелось кофе.

– …И всё же, – настаивал Кочевник, – зря вы, Ростислав Сергеевич, решили не задействовать Уэсса. Ручаюсь, он теперь голыми руками готов рунхов рвать.

Острецов согласно кивнул, щедро добавил в кофе сливки и сделал глоток. Выжидая ответа генерал-лейтенанта, Кочевник тоже отхлебнул, кофе он сделал себе с корицей и без сахара.

– Уэсс-то готов, – согласился Острецов, – но я пока что опасаюсь ему… не то чтобы доверять – нет! Я пока что опасаюсь привлекать его к нашим столичным делам. 'Паучок'-то наш – несомненно чужак. Но мы пока не знаем при ком он остался. Не один же Уэсс был человеком среди 'стирателей'. Вот ей-богу! Неохота искушать капитана. Мало ли…

Кочевник промолчал, в общем-то, он разделял опасения Острецова. А генерал между тем, смакуя маленькими глоточками кофе, размышлял. Да, он сейчас не до конца доверяет Уэссу, поэтому решил не подключать капитана к подготавливаемой полковником Безусовым операции. На Уэсса у генерала имеются несколько иные виды. Сперва по договорённости с Красновым бывшему 'стирателю' предстоит небольшая поездка, а вскоре и настоящее боевое задание. Совсем недавно остро встал вопрос безопасности базы в пустошах, где всё ещё бессменно командорствует Хельга Вировец. С каждым днём велгонцы всё плотней сжимают вокруг базы удушающее кольцо. Уже был сбит один вертолёт, а окружающие леса порой просто кишат модификантами и специальными подразделениями егерей.

– Модификантов становится всё больше, – наконец сказал Острецов. – И в свете предстоящих дел в Северной Раконии… куда уже начала выдвижение наша армейская группа…

– Завод, – произнёс Кочевник, вспомнив свой рейд по Пустоши, схватку со Стражем и изматывающее преследование велгонских загонщиков. – Давно пора уничтожить эту мерзость.

– Вот-вот. Давно пора, да только сейчас появилась возможность. Теперь же, – генерал задумчиво сделал большой глоток, – этот завод втройне опасен.

Кочевник согласно усмехнулся, только усмешка его была лишена всякого намёка на веселье. Будучи осведомлённым в самом факте затеваемой переброски войскового контингента на помощь союзникам и будучи осведомлённым в целях, что поставлены армейской группе, он прекрасно представлял, что велгонцы будут всеми силами стремиться не допустить сухопутной блокады своей главной военно-морской базы Алезунд. Сражение, что развернётся в коридоре между Сере и Сент-Кристофом, неминуемо расширится на прилегающие территории 'серого терминатора' и тогда модификанты станут нешуточной угрозой. Кроме того, модификанты вполне могут совершать длительные обходные манёвры по заражённым территориям, а значит смогут наносить удары там, где их не ждут. Вполне может так случиться, что всего две-три бригады таких солдат смогут повернуть ход сражения в пользу Велгона. И тогда даже если русские соединения не будут разгромлены, свою стратегическую задачу они не выполнят. А второй возможности перекрыть коридор велгонские маршалы просто не дадут – насытят его войсками пуще прежнего и будут держать там дивизии, даже если те будут остро нужны в других местах.

– Я не сомневаюсь, что этот завод не единственный, – сказал Острецов, – да и модификантов уже успели изрядно наклепать. Однако есть все основания полагать, что на этом заводе сконцентрированы основные мощности.

– Заманчиво, чёрт возьми, – Кочевник поставил опустевшую чашку на блюдечко. – Невосполнимые потери в модификантах или хотя бы трудновосполнимые – это очень заманчиво. Заодно и от нашей базы отвлечём. Хотя бы на некоторое время.

– Верно, такая вот двуединая задача. Ну а столица, – уверено сказал Острецов, – столица никуда не денется. Безусов будет продолжать разрабатывать 'паука' и играть с Бакушинской. У Безусова теперь достаточно своих сил.

– Значит, 'Рарог'.

– Да, – подтвердил Острецов. – Но не только 'Рарог'. Основываясь на докладной записке Масканина, я полагаю, охрана завода многочисленная и серьёзная. В серьёзности вы и сами имели возможность убедиться. К тому же нельзя исключать, что за всё это время охрану могли усилить количественно и качественно.

Кочевник потёр подбородок и поймал взгляд генерала.

– Нет, Дмитрий, – покачал головой Острецов, – даже не думайте. Вы и мне, и Петру Викторовичу нужны здесь – в Светлоярске. Нам пока не ясно насколько силён 'паук'. А упускать его мы не имеем права.

В тот же вечер в форт 'Защитник-1' прибыли офицеры отряда 'Рарог'. Сбор произошёл в уже знакомом им кабинете с причудливым растением из Пустоши в кадке с биркой 'чудесная хрень'. Офицеры расселись по обе стороны длинного стола, по левую руку от оголовья – группа Торгаева, по правую – группа Масканина. На этот раз отряд собрал сам Острецов, а полковник Безусов в это время занимался своими делами, мотаясь по столице.

– Прошу садиться, господа, – сказал Острецов и занял место во главе стола.

Офицеры опустились на стулья и на полминуты повисла тишина. Генерал-лейтенант не спешил начинать и думал о чём-то своём. И когда в дверях возник полковник Семёнов с уставным 'разрешите', Острецов махнул рукой на пустующий подле себя стул. Семёнов прибыл не один. За ним в кабинет вошёл молодой человек со светлыми, коротко остриженными волосами под машинку. Такую стрижку в русской армии называли 'бобриком'. Лицо парня хранило следы болезненной худобы, опытные взгляды без труда подметили, что он совсем недавно отошёл от последствий ранений. Масканин и Торгаев растерянно, но доброжелательно улыбнулись ему. Заметив их улыбки, Уэсс, а это был именно он, почувствовал удивление. И странное дело, тут же ощутил накатившее на него умиротворение. Он ожидал чего угодно, даже враждебности, какую он чуял в первые часы знакомства с этими двумя штабс-капитанами. Но прежней враждебности и отчуждённости от них сейчас не исходило. Теперь эти офицеры смотрели на него по-другому – приветливо.

Полковник Семёнов, между тем, загадочно улыбнулся и это напомнило Уэссу вчерашнее утро, которое он до полудня провёл в его обществе в политехническом музее Светлоярска, где, как и обещал полковник, Херберт узрел много диковинных для себя агрегатов старины. И причудливые паровые механизмы, и совершенно фантастичные в его представлении машины, стоящие неизмеримо выше нынешнего технического уровня развития. Жаль, что эти машины давно изношены и мертвы. И даже осмотрел гротескную смесь древних высоких технологий и примитива паровой эры. Весь остаток вчерашнего дня Уэсс провёл в размышлениях, пребывая в лёгком обалдении. Полковник воочию показал ему наглядные доказательства подлинной истории Темискиры. И при этом, как и было заявлено в том памятном разговоре в госпитале, истинная история родного мира была открыта любому жителю Новороссии.

Остальные офицеры, что были в более скромных званиях, одарили Херберта лишь мимолётными взглядами. Их слегка подивило, что на сбор отряда к заместителю начальника Главразведупра приведён непонятный офицер (в том, что он офицер никто не усомнился) в повседневном пехотном мундире без знаков различий. Однако ГРУ есть ГРУ и то, что немыслимо у армейцев, здесь вполне могло стать мыслимым и даже в порядке вещей.

После кивка Острецова, Семёнов приковал на себя внимание собравшихся и произнёс:

– Господа… – он указал подбородком в сторону Уэсса и представил его: – Прошу любить и жаловать, как говорится, вашего нового соратника Уэсса Херберта Рудольфовича. Отныне и до особого распоряжения начальства он введён в ваш отряд… Максим Еремеевич.

Масканин встал и обратился во слух.

– Возьмёте Херберта в свою группу.

– Есть, – ответил Масканин и, получив разрешение, сел.

– Как вы уже поняли, господа, – Кочевник обвёл всех взглядом, – Херберт Уэсс наш велгонский коллега… До недавнего времени 'стиратель'…

Кроме командиров групп, отрядные офицеры заметно заёрзали, кто-то что-то прошептал, кто-то кашлянул. Уэсс был готов ко всему, но враждебности снова не уловил. Только удивление и любопытство. Полковник тронул его за локоть и показал на стул рядом с собой. Херберт присел, чувствуя себя всё ещё настороженно и немного неловко. Полковник тоже опустился на стул и, переглянувшись с генералом, сообщил:

– Как вы все понимаете, приобщение господина Уэсса к вашему отряду сделано неспроста. У нас общий враг и общая цель – сокрушить истинных хозяев Велгона. Господин Уэсс… а в скором времени он станет штабс-капитаном русской службы, приказ о производстве будет подписан несегодня-завтра… Так вот, штабс-капитан Уэсс разделяет наши идеи и цели и имеет собственный опыт в нашей специфике. Так что, повторюсь: прошу любить и жаловать.

Полковник улыбнулся. Ему в ответ слегка улыбнулись Торгаев и Масканин, остальные восприняли услышанное не то чтобы равнодушно, но видом своим выражали, что будет дело, тогда и поглядим чего этот велгончик стоит.

Наступившее молчание длилось недолго. Его нарушил генерал-лейтенант:

– Ну что же, к делу, господа, – сказал он. – Вашему отряду я поручаю задание стратегического назначения: уничтожение секретного завода в зоне 'серого терминатора'. Завод этот не единственный, что в тех краях производит военную продукцию, но нас интересует не его амуниция и комплектующие для техники. Нас интересует его очень специфическая продукция, а именно: модификанты.

Острецов подал знак Семёнову, а сам обернулся и, сидя на стуле, протянул руку к шнуру и дёрнул его. По стене вниз поползло белое брезентовое полотно с грузилом. Лёгкий шелест и щёлчок. Брезент стал экраном и генерал вместе со стулом отсел на метр в сторону. Кочевник в это время прошёл к противоположному концу кабинета, раскрыл шкафчик и достал проектор с уже заряженной бобиной. Проектор полковник поставил на край стола, включил его и по пути обратно на своё место клацнул выключатель на стене. Кабинет погрузился в полумрак.

– Посмотрим короткий фильм, – произнёс генерал.

Фильм начался с титров, короткой бравурной музыки с десятисекундной заставкой символики Главразведупра и, наконец, пошли первые кадры. Качество было не ахти какое, картинка часто дёргалась, видимо камера не была закреплена на штативе. Вскоре стало понятно, что оператор напрямую участвовал в бою. И бой шёл где-то в Пустоши. Сама картина боестолкновения была непонятной, так как оператор не мог охватить всю картину целиком. Он часто бегал, из-за чего многие кадры показывали лишь заросли и его ноги, измазанные грязью. Бег, рывки, залегание, стрельба. И снова бег и стрельба. И вот бой кончился. Пошли съёмки поверженных врагов, затем раненых и убитых товарищей. На заднем плане промелькнули фигурки хъхуров и тогда среди офицеров 'Рарога' прошёлся тихий шепоток, ведь большинство о них узнало совсем недавно и воочию ни разу не видело. Масканин и Торгаев остались невозмутимы, их больше всего заинтересовали кадры поверженных врагов в велгонской форме. Одно из тел, более-менее целое, было взято проходчиками. И когда промелькнула защитная маска командира проходчиков, Масканин вспомнил капитана Харламова. Как знать, может быть это он и был.

Следующие десять минут показывали медлабораторию и вскрытие трупа велгонца. Теперь уже всё действо сопровождал закадровый голос, поясняющий ход операции. Причём пояснения были сильно перегружены медицинскими терминами. Даже не обладая углублёнными познаниями в анатомии, становилось ясно, что исследуемый труп не совсем человек. Вернее, бывший человек, которому внесены множественные изменения в организм. Убыстрённая мышечная реакция и изменённый метаболизм – лишь то немногое, чему подвергли этого бывшего человека.

Когда фильм кончился и вновь был зажжён свет, генерал Острецов кратко изложил об изменённой психике модификантов. Суть его слов сводилась к следующему: с одной стороны эти существа имеют полностью подавленную волю и всецело подконтрольны их хозяевам, с другой стороны они имеют волю к жизни, мотивацию, присущую нормальным людям хитрость, инстинкт самосохранения и вполне приличную военную выучку. Однако же приоритетность инстинкта самосохранения стояла неизмеримо ниже приоритета выполнения приказа командиров. В общем, своего рода сплав бездумных и не рассуждающих боевых биомеханизмов и при этом не пушечное мясо, пущенное на убой, а хитрый и тактически мыслящий противник.

– Очень может быть, – высказал в завершение своей короткой лекции Острецов, – что офицеры из среды модификантов имеют более высокую степень мышления. Этот бой, что вы только что наблюдали, вёлся со стороны противника без офицера. Командира модификантов удалось уничтожить в самом начале боя, поэтому-то простые бойцы выполняли ранее полученный приказ и не отступили в критический момент. И погибли всем подразделением. Теперь коснусь самого завода, на котором проводятся опыты на людях и где производят этих существ, – генерал посмотрел на Масканина, потом на Семёнова. – Некоторые из вас уже побывали там. Сейчас я всем раздам снимки воздушной фотосъёмки, сделанные нашими союзниками по нашей же просьбе. Далее, господа, полчаса я отведу вам на ознакомление с первичными разведданными, собранными об объекте и после всего этого продолжим.

Генерал раскрыл папку и стал передавать стопки снимков и пронумерованные, прошитые стопки документов. И на полчаса офицеры 'Рарога' погрузились во вдумчивое чтение.

И вот истекли отпущенные тридцать минут, офицеры зашевелились и Острецов перешёл к постановке задач. Отряду через несколько дней предстоял путь в Северную Раконию, а оттуда на территорию 'серого терминатора' к северным окраинам Велгона. Излишних подробностей в расписывании всех этапов подготовительной фазы операции генерал не разжёвывал, подчеркнув, что всё ещё может тем или иным образом поменяться, особенно предварительные сроки. Упомянул и о том, что более подробные сведенья об объекте будут предоставлены непосредственно в районе сосредоточения отряда. Наконец, со словами 'все свободны', он распустил отряд. Офицеры потянулись к выходу, но Масканина он попросил задержаться.

Максим вернулся к столу, Семёнов и Уэсс уходить не собирались, видимо с велгонцем надлежало решить какие-то безотлагательные вопросы. Максим ждал, что ему предложат остаться, но ошибся. Генерал открыл ящичек стола и вытащил тонкую папочку с завязанными бантиком шнурами.

– Это вам, – объявил Острецов, вручая скреплённую скрепкой кипу бумаг. – Здесь то, что вы давно запрашивали. Сводки по обороне Лютенбурга. И последние сводки по вашему родному полку.

Масканин взял листы с замиранием сердца. Он давно жаждал подробностей о сражении за Лютенбург. А касательно 7-го егерского вольногорского полка, то сей полк он и по сию пору воспринимал как свою семью, что в общем-то было делом обычным у вольногоров. Он благодарно кивнул и уже хотел, было испросить разрешения исчезнуть, но Острецов его опередил.

– Как прочтёте, вернёте дежурному. И ещё… На сегодняшний вечер ничего не планируйте. В двадцать один ноль вас будет ждать машина у первого КПП форта. Вы и Херберт поедете с полковником Семёновым. Поедете в Щелкуново-2. Обо всём остальном узнаете на месте.

Вопросов Масканин задавать не стал.

– Ступайте, Максим Еремеич, вы свободны.

Масканин ничем не выдал своего лёгкого смятения. Сначала Семёнов вдруг назвал его по батюшке, теперь вот и генерал тоже. Что бы это могло значить? Щёлкнув каблуками сапог, он покинул кабинет.

***

Дорога на аэродром со всеми неизбежными задержками на контрольно-пропускных пунктах отняла около часа. Близилась зима и на широте Светлоярска уже во всю властвовал холод. Аэродром окутала темнота, Ириса то и дело скрывалась за тучами, но жизнь на базе Щелкуново-2 не замирала даже ночью. По ВПП изредка взлетали тяжелогружённые транспортники, а в небе барражировали истребители дежурного звена. Смысла в их дежурных полётах Масканин не видел, велгонские бомбардировщики уже давным-давно не могли достать до столицы, но видимо у авиационных генералов имелись причины держать в воздухе истребители.

Вместе с Семёновым и Уэссом Масканин сидел в машине на самом краю аэродрома близь отдельной вертолётной площадки. В округе стояло оцепление отдельной роты солдат Главразведупра, а сама площадка была погружена во мрак. Про цель поездки полковник сообщил, как только довёз до аэродрома, рассказав, что им предстоит, как он выразился, махнуть на орбиту на борту аэрокосмического шлюпа. Максим не видел реакции Уэсса, (тот сидел на переднем сиденье рядом с полковником), но не сомневался, что слова Семёнова вызвали у велгонца острое любопытство, смешанное с привкусом чего-то фантастического. Именно это ощущал сейчас Масканин. Он сидел в тишине, поскольку в салоне никто не говорил, пытался представить как может выглядеть загадочный шлюп и посматривал в окно. А снаружи было темно и холодно.

Как-то незаметно мысли Максима переключились на прочитанные сводки и из глубин памяти всплывали картины всех перипетий того боя под Лютенбургом. Боя, в котором его контуженным и отравленным захватили в плен. То что город, в котором скопилось много беженцев и располагался госпиталь, удалось всё же отстоять, он выяснил уже давно. А сегодня из старых сводок Масканин наконец-то узнал подробности обороны. Натиск велгонцев был силён, им удалось-таки смять батальоны защитников на подступах к городу; разбитые хэвэбэшники и жандармы, а потом и остатки сводного батальона в котором дрался Масканин, отошли в Лютенбург. Налёты авиации, массированные атаки пехоты и танков, артобстрелы – бои на окраинах города шли до вечера. Выброшенный десант велгонцев хоть и перерезал рокады, но был сметён вольногорской конницей, что весьма быстро подоспела при пулемётах и пушках на помощь 26-му жандармскому полку из Войск Охраны Тыла. Благо ещё, что полевым жандармам удалось сковать вражеских десантников. Ещё через сутки прорыв был ликвидирован, велгонцам не дали нарастить силу удара, связав их свежие дивизии встречными боями.

'Что ж, всё было не зря', – думал Масканин, когда читал сводки. А потом он ознакомился с боевым путём своей 2-й егерской вольногорской дивизии, в составе которой бессменно находился его родной 7-й полк. Дивизия все эти месяцы по-прежнему находилась в корпусе генерала Латышева и всегда участвовала в сражениях на острие ударов и контрударов. Прошла всю Хакону и теперь стоит в обороне на старой велгоно-хаконской границе.

В тепле салона при включённой печке Максим смежил веки и вспоминал лица однополчан. Ему остро хотелось увидеть ребят, услышать новости и снова встать в строй полка. Больше других вспоминались старый друг Пашка Чергинец и бывший ротный Арефьев, боевитый особист Муранов, застенчивый Вадик Зимнев и злой совершенно седой Гунн, малолетний Ковалёнок и языкатый вольнопёр Лучко, а ещё молодой Латышев, наверняка принявший роту вместо пропавшего без вести под Лютенбургом Масканина, да старый дружок Санька Микулов, с которым рос в соседних хуторах и который погиб в отчаянной рукопашной схватке в начале войны на плацдарме. Мелькали перед закрытыми глазами лица, звучали голоса давно убитых, но живущих в памяти товарищей, да вспоминались смешные истории из окопной жизни.

– Как-то странно, вы не находите? – нарушил тишину Уэсс.

– Что странно? – спросил Кочевник.

– Шлюп этот ваш – тайна не из последних, насколько я могу судить. Но вот стоит рота солдат, пусть даже не простых…

– Эти бойцы уже успели на шлюпе покататься, – с веселинкой в голосе ответил полковник. – А насчёт тайны не волнуйтесь, если конечно это вас волнует. Те, кому положено, следят чтобы тайна таковой и осталась.

Прошло около десяти минут и к площадке подкатил санитарный фургон – грузовик с металлическим кунгом, на его бортах даже в темноте были различимы белые круги с крестами в центре. Сами кресты казались не красными, а чёрными. Фургон застыл в нескольких метрах от легковушки, водитель заглушил двигатель, а из кунга на утрамбованный грунт спрыгнула женская фигура в шинели. Семёнов открыл дверцу и вышел к ней навстречу. Минуты две они о чём-то говорили и, наконец, полковник жестом поманил женщину к машине, затем открыл заднюю дверь.

Масканин потеснился, хотя места рядом с ним хватало. Глаза его уже давно привыкли к темноте и он сразу рассмотрел свою соседку. Приятное лицо, возраст около тридцати, скроенная по фигуре шинелька и капитанские погоны. И лёгкая смесь запахов карболки и степных трав.

– Знакомьтесь, друзья, – сказал Кочевник. – Капитан медслужбы Шергина Юлия Никитична.

Затем он представил ей своих спутников и вкратце обрисовал зачем медицинский капитан полетит с ними. Оказалось, она сопровождает увечных, которых ждут универсальные блоки регенерации. Имея допуск ко многим тайнам, Масканин с некоторых пор уже знал про эту новинку в медицинских технологиях, знал что несколько УБээРов размещены в госпитале ГРУ и Светлоярском окружном. Собственно, это не было такой уж тайной, ведь все те счастливчики, что прошли через эти блоки регенерации, хоть особо и не трещали языками, так как подписывались о неразглашении, но слухи уже гулять начали. До сегодняшнего дня Масканин полагал, что УбээРы – новейшее достижение отечественных учёных. А выходит, что это совсем не так. Выходит, УбээРы – технологии совершенно иного порядка. Уэссу о блоках регенерации известно не было и он ловил каждое слово. Свои вопросы бывший 'стиратель' решил задать потом, когда наступит удобный момент.

– Значит, в этот раз сразу троих, – сказал Семёнов, полуразвернувшись к Шергиной. – Интересно, Юлия Никитична, кого же на сей раз вы признали достойным восстановления?

Шергина устало вздохнула, пропустив мимо ушей лёгкую иронию насчёт 'достойных', поправила заплетённые в косы волосы, теребя при этом зажатую в руке фуражку, и ответила:

– Подпрапорщик Дольниев, сорока трёх лет, наводчик противотанкового орудия. Остался без ног. Ценный кадр, на его счету одних только сожжённых танков более двадцати. Заодно устраним последствия контузий, которые он схлопотал с самого начала войны. Второй – тоже ценный кадр, мой коллега и хирург-золотые руки. Подполковник Колычёв. Его ранило прямо в операционной, когда он проводил операцию на плацдарме на Оми. Бомба упала у блиндажа… Множественные осколочные: пневмоторакс, разрыв селезёнки и повреждение печени. Третий… Я знаю о нём мало, но по вашей линии, господин полковник, мне довели, что он очень ценен. Он велгонец-перебежчик, фамилия, кажется, Сикинс. Я так поняла, он из чиновников средней руки.

Кочевник многозначительно покачал головой. Он припомнил одну историю двухмесячной давности, когда к Острецову доставили перебежчика по фамилии Вебстер. Правда, не совсем перебежчиком был этот Вебстер, но тоже чиновником. Он служил в министерстве горной промышленности и был, в общем-то, пламенным патриотом своей страны, пока однажды случай не столкнул его с рунхами на одной из горных строек. Поначалу Вебстер думал, что сошёл с ума, когда осознал, что под личиной людей промышляют существа совершенно чуждые человечеству. Он нашёл в себе силы ничем не выдать себя и только потом, когда оказался наконец дома в спокойной обстановке, ужаснулся. Позже, после многих тяжких размышлений, он оценил примерный масштаб распространения чужаков в государственном аппарате Велгона. И решил бежать. Хорошо подготовившись, он подался вместе с семьёй в сторону Хаконы к линии фронта. Вебстер с родными затаился в брошенном хуторе, надеясь, что сможет переждать, когда линия фронта передвинется сама, то есть когда отступят велгонские дивизии. Так и случилось, хутор вскоре оказался в ближнем тылу русских войск, а Вебстер с семьёй поспешил в сторону Гельдерна – крупного окружного города Хаконы. Он и его жена преотлично владели многими языками, а план их был прост: пройти Хакону насквозь и выйти к побережью Тёмного моря где-нибудь подальше от Героны, где базировались русские корабли, чтобы затем в каком-нибудь коммерческом порту сесть на пароход и перебраться за океан. Благо, кое-что из сбережений Вебстер успел прихватить перед бегством. Но план не сработал. Через несколько дней беглецы попали в контрразведку, а потом были переданы в ГРУ.

Что касается Сикинса, о котором только что сообщила капитан Шергина, то он один из тех немногих, кому Вебстер доверился и рассказал о своём открытии. Таких людей было немного, все они его коллеги-чиновники либо инженеры, которых он по долгу службы знал много лет. И всем им он доверял как себе. От Острецова и Красевича Кочевник знал, что с Вебстером велась плотная работа по изучению возможностей перехода через линию фронта его друзей вместе с семьями. Выходит, кое-кого уже вытянули. Что ж, зная Ярему Красевича, это не удивляло.

Размышляя обо всём этом, Кочевник глянул на Уэсса и вспомнил свои же сказанные Херберту слова, что Велгону после войны понадобятся новые кадры.

Шлюп опустился почти беззвучно. В темноте его очертания были труднопредставимы – некая неясная громадина, скорее похожая на большой морской контейнер, но куда больше в размерах, с заострённым носом и слегка приплющенный. Пытаясь рассмотреть шлюп, Масканин подумал, что неплохо бы увидеть эту штуковину при свете дня.

У одной из опорных стоек опустилась рампа и Семёнов попросил помочь Шергиной с погрузкой раненых. Носилки Масканин таскал в паре с Уэссом, полковник и медик исчезли в неосвещённом зеве шлюпа. Управившись за пяток минут, Максим и Уэсс были препровождены в пассажирский отсек, где их разместил Семёнов. Шергина уже сидела в одном из кресел. А Масканин подумал об Уэссе и о том раненном перебежчике, что лежал на носилках спящим в соседнем отсеке. Максим вдруг осознал, что война потихоньку приобретает для него совершенно иной смысл. Ещё не так давно всё было просто и понятно: есть враг – велгонцы, которых надо уничтожать. Теперь же простых велгонцев он воспринимал как марионеток, которых приносят в жертву их держащиеся в тени хозяева.

– Ты заметил, что раненые в глубоком сне? – прошептал Уэсс, осматриваясь.

– Конечно, заметил, – ответил Максим, тоже осматриваясь.

– Для них, – решила разъяснить Шергина, услышав слова офицеров, – всё останется в тайне. Там на орбите сейчас всё обустроено как в обычной палате лазарета. Кроме окон, конечно. А после выздоровления всех снова погружают в сон.

– И что же? – спросил Масканин. – Раненые всё время лежат и никуда не выходят? Я б сдурел от скуки.

– Они тоже дуреют, – улыбнулась Шергина. – Поэтому я всякий раз прихватываю свежие газеты и несколько книжек.

– Сейчас полетим, – сообщил подошедший Семёнов и уселся в кресло напротив Шергиной. Потом посмотрел на штабс-капитанов (Уэсс теперь ходил со знаками различия) и сказал: – Специально для вас я активировал внешнепространственные экраны. Так что, просмотрите на Темискиру сверху как из обычного иллюминатора. Красивое зрелище я вам обещаю.

Он улыбнулся и едва ощутимый толчок возвестил об отрыве шлюпа от земли.

Глава 17

На следующее утро Масканин принял доставленное посыльным приглашение явиться к генерал-майору Краснову. Посыльный унтер оказался на редкость не словоохотлив и на все попытки прозондировать его на предмет визита к "генералу загадочных дел", отвечал лишь, что, мол, не положено ему языком молоть. Он перехватил Максима на территории аэродрома Щелкуново-2 где-то через треть часа после приземления шлюпа. Сам шлюп – тут же, ещё в предрассветных сумерках, взмыл ввысь – к "Реликту". Приглашение было запечатано в конверте со всем положенными штампиками. Максим не стал обманываться вежливостью послания, которое он совершенно правильно расценил как приказ. Причём, приказ старшего начальника. Отряд "Рарог" был напрямую подчинён Краснову и проходил по штатам в/ч 977-316. Но до сих пор как-то так получалось, что отряд ни разу не лицезрел генерала.

Преисполнившись впечатлениями от пребывания на "Реликте", Масканин всю дорогу переваривал недавнее посещение корабля инопланетников. О некоторых вещах он догадывался и до этого, делал кое-какие выводы, но по присущей ему осторожности вопросы задавать не спешил. И как оказалось, делал совершенно правильно. Наступил срок и пришельцы сами раскрыли ему некоторые карты. И всё же, одно дело догадки и собственные домыслы, и совсем другое дело столкнуться с правдой напрямую. Да ещё таким образом, что дух захватывает. Но вот чего Максим никак не ожидал, так это то, что инопланетником окажется полковник Семёнов. Когда раскрылась правда, Максим даже по-тихому пытался выискать хоть что-то необычное в облике полковника, потом понял, что это просто глупо. Человек как человек, верой и правдой служит Новороссии – именно так Максим воспринимал Семёнова. А посему нечего забивать голову дурными мыслями.

Кочевник и "вечный капитан" Еронцев устроили экскурсию по звездолёту и экскурсия удалась на славу. "Охотникам" показали многие отсеки, сопровождая всё это кратенькими лекциями, и напоследок обрисовали сложившуюся ситуацию, естественно в рамках допуска подопечных штабс-капитанов. Как и было рассчитано, самые яркие впечатления у Масканина и Уэсса вызвали виды бесконечности космических просторов – далёкие звёзды и изредка разбросанные скопления, не меньше их поразила и красота родного мира. С орбиты Темискира выглядела действительно красивой, даже огромные территории с чужеродной биосферой не особо портили впечатления.

С Семёновым и Уэссом Масканин расстался на аэродроме. Сел в ждавший его внедорожник и вновь окунулся в размышления. А посыльный тем временем занял место рядом с водителем и вскоре машина выехала на шоссе.

Спустя два с небольшим часа, свернув на малоразъезженную грунтовку, внедорожник доставил Максима на территорию закрытого, хорошо охраняемого и превосходно замаскированного военного объекта. Позже Максим узнал, что это объект Л14/6.

Его сопроводили в бункер, провели по уходящим вниз лестничным пролётам, мимо въедливых постов охраны и оставили перед кабинетом Краснова. Масканин толкнул дверь и с положенным "разрешите" шагнул за порог.

Генерал встретил его радушной улыбкой, всем своим видом излучая, что принимает у себя дорогого гостя, хотя лично им двоим пока не доводилось встречаться. Что ж, вот и переведались.

– Проходите, – хозяин кабинета указал на мягкое кресло, оббитое чёрной кожей. – Располагайтесь и чувствуйте себя свободно.

Максим пожал протянутую руку и разместился в кресле.

– Итак, штабс-капитан… вот мы и встретились, – Краснов прищурился и подмигнул. – Да, давно было пора нам поговорить. Но как-то всё события наваливаются. То одно, то другое, то третье.

Масканин подспудно ощущал некоторую скованность, показное радушие (если оно конечно показное, а не в самом деле искреннее) он принял за простую вежливость. Генерал-майор, конечно, не самый высокий чин, но звание в текущем раскладе играло роль постольку поскольку. В Главразведупре, да и на уровне военно-политического руководства Новороссии, Краснов – птица высокого полёта. А иначе и быть не могло. Масканин изучал генерала и не находил в нём ничего броского или харизматичного. Самое, как будто, обыкновенное лицо пожилого человека. Вид усталый, но всё же бодрый. Только вот глаза, они сказали Максиму о многом. Глаза, в которых сошлись, сплавились воедино жар деятельного огня и хлад застывшего льда.

– Ну-с, – прервал паузу Краснов, – как построим нашу беседу? В форме дружеского диалога? Или ещё как-то?

Масканин уловил в голосе генерал весёлые интонации и выдавил из себя:

– Для начала, господин генерал, я бы хотел задать ряд вопросов.

– Это всегда пожалуйста. Это очень даже кстати. И я даже догадываюсь о чём, – Краснов усмехнулся и слегка взмахнул ладонью, мол, давайте ваши вопросы.

– Давно вы здесь?

– Вам разве не сообщили? – удивился Краснов. – Странно, что ребята обошли этот вопрос. В вашем мире мы с осени пятьдесят второго. В Новороссию мы чуть позже перебрались.

– Значит, война без вас начиналась, – сделал вывод Масканин.

– Совершенно верно, – Краснов задумчиво хмыкнул. – О чём же это Кочевник вам всю ночь толдычил?

– О том, о сём… И всё больше о рунхах.

– Понятно. Знаете, Максим Еремеич, давайте поговорим без чинов. Мы не на плацу, тем более не в линейной части.

– Хорошо, Пётр Викторович, – принял правила игры Масканин.

– А раз так, то… кофе? – Краснов приподнял бровь.

– Не откажусь.

– Вот и чудно, – Краснов снял трубку внутреннего телефона и бросил: – Организуйте нам кофейку на двоих.

Он положил трубку и встретил изучающий взгляд Масканина.

– Что, Максим Еремеич, ищите во мне что-то особенное? Напрасно. Я такой же человек как и вы, у нас одна кровь.

– В этом я не сомневаюсь, – выдохнул Масканин.

– Что же вас тогда гнетёт? Я же вижу, что вы чем-то обеспокоены.

– Интересные вы слова подобрали, Пётр Викторович. Но пожалуй, они верны.

– Так-так… Дайте-ка угадаю. Вы после сегодняшней ночи потеряли надежду перевестись обратно в войска, так?

– В точку, – согласился Масканин. – Сказать честно, не моё это всё…

– Ну уж нет, – покачал головой Краснов. – Вы как раз на своём месте…

– Может быть. Но я в войска хочу, понимаете? – не сдавался Масканин. И видя готовность Краснова осадить его, поспешил добавить: – Да, Пётр Викторович, я всё понимаю. Понимаю, что на своём нынешнем месте пользы больше приношу, нежели будь я простым ротным командиром…

– А раз понимаете, – тут же набросился Краснов с хитрой улыбкой, – то должны понимать, что мы вас теперь не можем отпустить. И вы это понимаете, понимаете, что не отвертитесь. Впрочем, я вот что вам скажу, Максим Еремеич: не надо тосковать. Скоро ваши командные таланты нам очень понадобятся. А потом, как знать, может и на нечто большее вас поставим. Всё что нужно у вас есть и даже с преизлихом. В войсках вы бы уже небось батальоном командовали. Однако и у нас с продвижением дело не станет. Орденочек вон уже заслужили, а там, глядь, и капитаном будете.

– Что мне эти орденочки и звания? – повёл плечами Максим. – Приятно, конечно, но мне всё это совсем не важно.

– Ну не лишены же вы честолюбия?

– Не лишён. Однако скажу так: моё честолюбие лежит в совсем иной плоскости.

– Хорошо, – качнул головой генерал. – Очень хорошо. Вот такой вы мне и нужны.

Стук в дверь. Вошёл дневальный по секции с подносом. Поставив его на стол, боец удалился.

– Скажите, – Масканин решил выяснить предел откровенности генерала, – а как вы вообще оказались в нашем локусе? Насколько я понял из объяснений Семёнова, это вышло как-то спонтанно. Или нет?

– Ох, вопросики вы задаёте, Максим, – Краснов немного озадаченно улыбнулся и в душе порадовался что в компании штабс-капитана нет надобности надевать ту или иную маску, а можно вести себя естественно.

Генерал снял покрывало с подноса, обнажив кофейный набор, и вдохнул аромат.

– Вы правда хотите знать как нас занесло в ваши края? – Краснов добродушно растянул губы в улыбке.

Пётр Викторович рассматривал Масканина и видел в нём неподдельный интерес. Теперь взгляд "охотника"-самородка, походивший поначалу на взгляд волка-одиночки, заметно смягчился. Раз уж пошёл разговор не просто без чинов, а как говорится, по душам, почему бы не дать воли любопытству? Тем более что он, Краснов, заинтересован в Масканине – до недавнего – простом боевом офицере, чья судьба ещё неполный год назад была неотличима от судеб миллионов его соотечественников.

Генерал собственноручно разлил по чашкам кофе из вычурного и изящного серебрённого кофейника. Затем поставил на стол две коньячные рюмки из кантонского хрусталя, и выжидающе посмотрел в глаза Масканину.

Максим кивнул. Для него, неизбалованного в действующей армии генеральским вниманием (на фронте и полковников-то видел не часто), минувшая ночь и этот разговор с генералом попахивали в некоторой степени чем-то ирреальным. И Масканин словно выдохнул:

– Хочу, Пётр Викторович.

– Тогда, Максим, устраивайтесь поудобней. Хлопнем по рюмашке, и за чашечкой-другой кофе, я поведаю, как оно всё для нас начиналось.

Рассказ длился долго. Времени Максим не засекал, но по ощущению вышло более двух часов. Многое хозяин кабинета, конечно, утаил. Да оно и понятно. Но рассказчиком он оказался хорошим, да к тому же некоторые свои похождения он описал не без юмора.

И вот осипший от долгого говорения Краснов сделал глоток давно остывшего кофе, поставил пустую чашку на поднос и выжидающе замолчал.

– Скажите, а Торгаев давно в курсе всего этого?

– Торгаев… – повторил Краснов. – Да, Степана я ввёл в курс почти с самого начала нашего знакомства. Я лично подметил его и до создания отряда "Рарог" незаметно опекал… Небось теперь дуетесь на него, а?

– Да нет, Пётр Викторович. Я же знаю, что он подписку о неразглашении давал. Какие тут обиды. Я бы тоже молчал в тряпочку. Только вы мне вот что скажите… То что чужаки очень сильно подмогли Велгону я уже понял. Подстегнули военные разработки, подбросили кое-какие технологии… А вы? Ваша роль какова в этом плане противостояния?

– Что ж, – Краснов по привычке провёл ладонью по коротко остриженным волосам. – Я отвечу вам честно. На самом деле наша помощь не столь значительна, как вы могли бы подумать. Новороссия и без нас бы справилась. Что-что, а это для меня очевидно. С бoльшим надрывом и б?льшими потерями, но справилась бы. Мы лишь подтолкнули Главразведупр и руководство Новороссии к некоторым шагам. Ускорили принятие ряда мер, структурировали противостояние со "стирателями". Ну и кое-что ещё…

– Благодарю за откровенность, – сказал Масканин и задал следующий вопрос: – Мне не совсем понятно такое доверие к Уэссу. Ну ладно перековали его в идейного – это я понимаю. Но зачем надо было его на ваш корабль возить?

– А затем, Максим Еремеич, что и вы, и он для нас очень ценны. Вы – тут объяснять не надо, думаю. А Уэсс… Вот скажите, почему за всю войну авиация Новороссии ни разу не бомбила мирные города Хаконы и Велгона? Промышленных городских районов касаться не будем, это другое дело. А вот мирные кварталы?

Масканина эти вопросы немного озадачили. Но через секунду он понял куда клонит генерал. И сказал:

– Сейчас население Хаконы в большинстве своём благорасположено к нашей армии. И корпуса ХВБ не испытываю недостатка в пополнении. Я правильно понял, Пётр Викторович?

– Совершенно правильно. А что касается самого Уэсса, выводы делайте сами.

– Хорошо, – сказанное Масканина удовлетворило.

– Ну раз так, – закруглил Краснов, – тогда выскажу пожелание, что встречаемся мы не в последний раз. И не стану вас больше задерживать. Сегодня отдыхайте и набирайтесь сил впрок. Вам ведь предстоит скорая отправка в Северную Раконию.

Масканин встал и на прощание пожал руку. Щёлкнул каблуками сапог и вышел из кабинета.

Конец третьей книги.

Content

Валидуда Александр Анатольевич
"На задворках галактики"
Книга 3

ЧАСТЬ VI. ТАЙНЫЙ ФРОНТ Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17