Галанина Юлия

Савков Роман

Рау Александр

Горностаев Игорь

Баширов Иван

Балова Елена

Кабыченко Ксения

Маркелова Наталья

Замешаев Андрей

Локхард Джордж

Жаворонкин Дмитрий

Чурбанова Лариса Михайловна

Снегирев Глеб

Коломыцев Алексей

Мельин и другие места

Миры Ника Перумова

Мельин и другие места

Юлия Галанина

РАДУГА ЗЕМНАЯ

Арк, Солей, Кутул, Лив, Флавиз, Угус, Гарам — Радуга земная.

Шёл дождь.

Обычный дождь, несущий влагу лесам и полям. Он глушил звуки и смывал запахи на лесных тропах.

Всякая зверушка, мелкая и крупная, пересиживала непогоду, где придётся. Кто мог, забился в сухую нору, кому-то повезло укрыться под пышными кронами Raggacmia, древесных патриархов, ровесников Мельина.

А кто-то довольствовался и обычными пихтами, сущими детьми по сравнению с древними великанами, но чьи высокие, угрюмо-зелёные шатры тоже давали убежище от холодных осенних капель.

Это была полоса ничейной земли. Здесь заканчивался обычный лес и начинался необъятный Дадрроунтгот, заповедное сердце Дану.

Его границы очерчивали величавые Истинные Деревья, чья листва даже в дождь полыхала неугасимым червонным золотом.

Сошедшие из-за дождя с натоптанной тропы люди укрылись под пихтовой сенью, там было даже уютно, только от мокрых пихт тянуло погостом. То есть пахнуло-то именно пихтами и ничем больше, да только ветви их — первое украшение людских похорон.

Тем девяти, что пережидали дождь было, впрочем, глубоко плевать, чем пахнет вокруг. Им мешал дождь, зарядивший так некстати. Обидно было задерживаться, но и поделать было ничего нельзя. Приходилось ждать.

Тугие капли отстучали по кронам, ветер умчал тучи, дождь ушёл дальше. Предзакатное солнце подсветило громадную радугу, разноцветным венцом вставшую над золотым челом Друнского леса.

Осенённые радугой, Истинные Деревья возвышались над пихтами, грабами и соснами, словно величавый утёс над прибоем.

— У-у, раскинулся мерзкий Друнг: — пробурчал один из людей, выбираясь из укрытия на поляну и отряхиваясь, — не обойдешь, не объедешь…

За ним, путаясь в слишком длинном для него плаще, вышел из-под пихты второй, совсем ещё подросток.

— Но мы же маги! — возмутился он, услышав возглас первого. — Для нас не должно быть преград!

— Видишь вон, впереди, за лощиной стоит великан в золотых листьях? — ехидно осклабился первый. — Дойди до него и попробуй сотворить простейшее заклятье — закончишь формулу с трепыхающейся в сердце стрелой Дану.

Подросток надулся. Из-под капюшона блеснули чёрные глаза.

— Мы маги, — упрямо сказал он. — У нас сила знания. Мы — соль этого мира. Так говорит магистр.

— Мы — никому не нужные маги, — присоединился к ним третий, приземистый и кряжистый. — Мы маги, сделавшие своё дело. Берег Черепов в прошлом. Война в прошлом. Теперь — мир. У людей — своё, у нелюдей — своё.

— А у нас нет работы: — фыркнул первый. — Мы слишком хорошие спецы, чтобы опустится до должности придворного чародея в каком нибудь захудалом замке.

— Не пугайте мальчика, — раздался насмешливый женский голос.

Четвёртой оказалась светловолосая, очень красивая женщина. Она брезгливо стряхивала с плаща пожухлые пихтовые иглы.

— Магистр уладит это, он же обещал: — почти пропела она. — Иначе, зачем ему семь безработных магов и один маг-недоучка? Зачем он нас собрал, а теперь ведёт какими-то кабаньими тропами неизвестно куда?

Ведь сам магистр такой же безработный, бездомный и безденежный, как и все мы… Он обещал всё нам рассказать, да только молчит. Мы мокнем под вонючей пихтой в опасной близости от данских лучников — и ради чего? Я бы с удовольствием продала свои магические способности тем же Дану, да только у них и без меня чародеев хватает.

— Ты бы продешевила, дорогая, — безмятежно отозвался тот, кого женщина назвала магистром.

Это был высокий худой старик. Он вышел на поляну, откинул назад капюшон и, запрокинув лицо, с удовольствием разглядывал радужный венец.

— Красота небесная, — одобрительно заметил он. — Жаль, что люди редко смотрят в небо. Лив, тебе какой цвет платья нравится?

— Голубой… — настороженно отозвалась красавица по имени Лив. — Вы присматриваете мне платье в подарок, дорогой магистр?

— Я присматриваю всем нам источник дохода, — отозвался старик, продолжая созерцать небеса. — Нет, удивительно всё удачно складывается.

Нерг у нас молодой, быть ему бесцветным. А остальные право на цвет заслужили. Выбирайте, дети мои, кому какой? Лив голубой заняла.

— Я выбираю фиолетовый, — басом сказал кряжистый чародей, объяснивший юному Нергу, что они — никому не нужные маги. — И что из этого?

— Отлично Кутул, — подбодрил его старик, — следующий. Арк, ты?

— Красный! — отрывисто сказал тот, кого назвали Арком.

— Гарам?

— Оранжевый, раз красный Арку достался.

— Флавиз?

— Беру зелёный.

— Хороший выбор. Угус?

— Жёлтый.

— Я хотела жёлтый! — раздался возмущённый женский голос. — Раз у Лив голубой!

Это из-под пихты выбралась последней ещё одна чародейка, такая же красивая, как и Лив, но темноволосая.

— Солей, дорогая, — укоризненно произнёс магистр, — не надо везде опаздывать. Теперь твой цвет — синий.

— Синий тебе к лицу, не переживай, — сладким голосом произнесла Лив, умело растравляя негодование подруги. — Очень практичный цвет.

На нём и пятна не видны… В нашем бедственном положение и такая мелочь имеет значение.

Солей задохнулась от негодования, а старый магистр лишь улыбнулся.

— Я никого не принуждаю идти со мной, — мягко сказал он. — Я лишь предлагаю самым сильным, умным, умелым, жёстким и, надеюсь, глубоко беспринципным магам, оставшимся не у дел после недавнего замирения народов иную долю, чем та печальная участь, на которую они обречены.

Очень скоро выхода уже не будет: либо вы будете вынуждены продавать свой дар за медяки, или обслуживая мелких баронов, или опускаясь до уровня деревенских знахарей, либо на вас будут устраивать охоты, как на бешеных собак, потому что бродячий маг-одиночка слишком опасен, чтобы оставаться живым. В первую очередь для своих более успешных коллег, лижущих баронские пятки.

На последних словах в мягком голосе старика прорезалась сталь — и снова исчезла, словно укрытый в складках одежды стилет.

— Мастер Комнинус, а что такое беспринципный? — переспросил юный Нерг, постигавший под руководством магистра тайны магии почти что с пелёнок. В книгах такого слова ему не встречалось, а с обычного общения он был лишён.

— Это, дитя мое, значит свободный от диктата чьих-либо правил, — охотно объяснил старый магистр. — Что нам Дану, эльфы или гномы с их кодексами чести и нерушимыми обычаями — они Нелюдь, а мы — люди.

Что нам людишки с их мелочными законами и дурацкими порядками — мы выше их толпы, мы маги.

Он обвёл взглядом окруживших его чародеев.

— И именно здесь, на земле, не принадлежащей ни людям, ни Дану, я положил начало тому, что спасёт нас, что станет нашей силой. Первый шаг сделан. Всё остальное проще.

— А можно поподробнее, магистр? — не смолчала Лив. — Красивые слова — это очень хорошо, но…

— По-моему, утрясать дела на мокрой полянке неразумно, не так ли, дорогая Лив? Нам пора.

— А куда мы направляемся, мастер? — чуть ли не хором спросили Арк и Гарам.

До недавнего времени они болтались в Мельине, пробиваясь случайными заработками. Но работы становилось всё меньше и меньше — и в первую очередь у молодых магов, не имеющих громких имён.

Искать счастья в захолустье, подобно коллегам, ни Арку, ни Гараму совсем не улыбалось. Они были магами высшей ступени, и неутолённое честолюбие грызло обоих.

Но с недавних пор чувство голода стало их постоянным третьим спутником, пусть не мучительное, пусть умело заглушаемое магическим образом, — но оно неустанно нашептывало приятелям, что маги тоже нуждаются в пище, как и обычные люди.

Вопрос Лив про подробности их похода Арку и Гараму очень понравился, потому что игра в раздачу цветов вызвала лишь глухое раздражение. Лив права в том, что им сейчас надо о куске хлеба думать, а не радугу в небе созерцать. Комнинус Страза, конечно, великий маг и мудрец, но как всякий мудрец частенько ведёт себя подобно блаженному или ребенку.

Кутул, Флавиз и Угус промолчали: они раньше остальных почувствовали, как слова магистра об охоте на бродячих магов начинают сбываться.

Этой весной Кутул был объявлен вне закона по всей Империи. За редкое умение быстро и качественно создавать оборотней по желанию заказчика. Всё лето Кутул был вынужден скрываться, не имея возможности даже костёр разжечь с помощью магии. А осенью, когда он в отчаянии приготовился сам оборотиться в медведя и залечь на зиму в спячку, его настиг призыв мастера Комнинуса встретится в славном городе Гунберге.

А на плечах Флавиза и Угуса висела баронская погоня за дела, которые они наотрез отказывались раскрывать. В основном из-за боязни презрения, ибо оголодавший и опустившийся маг, разменивающий свое искусство на мелкое жульничество — в глазах тех же стервозных красавиц Лив и Солей — просто смешон. Единственное, что они не скрывали — это список городов, куда им вход закрыт. В вышеупомянутый список не попал, похоже, только Шавер — просто Флавиз с Угусом до него в своё время не добрались.

Так что этим троим было всё равно, куда идти.

Но не попадавший пока в серьёзные переделки мельинский белоручка Арк переспросил ещё раз, более настойчиво:

— Так куда мы идём?

— А куда могут брести изгнанники? — поднял бровь Комнинус Страза.

— Ну конечно же во всеми заброшенный замок на краю чародейского леса.

Я люблю иметь надежную крышу над головой, а не протекающую пихтовую кровлю. Когда мы доберёмся до замка, сможем обсудить все дела подробно и со вкусом. Только на наше несчастье, замок на том краю Дадрроунтгота.

— А почему он заброшен? — насторожился бывалый Кутул.

— Опасно близок к Друнгу, — пояснил магистр. — Во время войны люди его захватили, превратили в свой форпост, потом владения Дану сократились до сегодняшних границ и крепость оказалась на ничейной земле, ни туда, ни сюда. Вот и пустует. А нам в самый раз сгодится, я давно её присмотрел, задолго до того, как начал вас собирать.

Он опустил капюшон на лицо и добавил:

— Дождь ушёл далеко, пора миновать Друнгский лес. Пройти через него Дану нам не дадут. Под ним тоже нельзя — от тарлингов не отобьешься, тут и бадья каменного уксуса не спасёт. Поэтому остается путь аэра. Держитесь повыше, — осенью перелетных птиц везде сторожат остроносые стрелы.

Остальные тоже опустили капюшоны поглубже, стали вокруг магистра.

Он начал медленно вращаться вокруг себя, невнятно выговаривая гортанные слова заклятья. Маги подхватили его движение, поднимая краями плащей мокрые листья с земли. Глуше и тише становились слова, быстрее кружение.

Через несколько мгновений девять иссиня-чёрных воронов поднялись на крыло.

Выше, выше — в умытое дождём небо.

Друнгский лес лежал под ними спокойный и величественный, не имеющий врагов, не боящийся даже зимы, стороной обходившей владения Дану.

Он вольготно раскинулся на слабохолмистой равнине. Ни один людской тракт не рассекал его, ни одна лесорубная просека. Дороги же легконогих Дану, повторяющие извивы звериных троп, были укрыты под лесным пологом, и даже сверху различить их было сложно.

Комнинус Страза в обличии ворона зорко оглядывал Друнг.

* * *

В заброшенном замке, укрытым в стороне от торных дорог, в глухой мешанине из обычных и истинных деревьев, неярким красным светом поблёскивало окно.

К ночи дождь вернулся, снова забарабанил по листьям. Ощутимо похолодало, запахло стылой осенью, предвестницей зимы.

В каминном зале старого замка пылала огонь в громадном очаге, гибкой рысью скакал с полена на полено, вился в неистовом, диком танце, салютую разожегшим его россыпью трескучих искр.

Раньше у этого огня, пылающего ровно и победно, слушали дивноголосых менестрелей гордые Дану в парадных нарядах цвета серебристой ночи, забкого рассвета, солнечного утра. В чёрных волосах их, словно на гаснущих угольях, мерцали мирриады огненных искорок.

Они были хозяевами этой земли, как и эльфы, Вольные, гномы, орки и тролли. Весь мир принадлежал им, мир необъятных лесов, и в видениях прорицателей не было Берега Скелетов с выплёскивающейся на прибрежный песок неостановимой людской волной.

А когда Берег Скрелетов стал явью, не стало прорицателей… И надолго погас огонь в каминном зале.

Теперь же одичавшее пламя освещало водопад светлых локонов хрупкой красавицы Лив, скинувшей на пол мокрый плащ и протянувшей к огню озябшие ладони.

По залу бродили сквозняки, колыхали знамёна огня над бастионами поленьев. Долго бездействовавший камин поддымливал. Призрачные тени, отбрасываемые пламенем, падали на лицо чародейки, странно меняя его. Оно то становилось невинным, как у спящего младенца, то, наоборот, алчным и исступлённым, опалённым недобрыми страстями.

Не подозревая об этих метаморфозах, Лив с закрытыми глазами впитывала огненное тепло, тонкие пальцы в свете камина казались полупрозрачными.

Её закадычна подруга-соперница Солей медленно расхаживала по залу, придирчиво рассматривая его убранство.

Время уничтожило шелка шпалер, источило древесину балок и резных панелей, но на смальтовых мозаиках попрежнему ослепительно сияло солнце, пенились прозрачноструйные водопады в радужных венцах, щебетали яркие, словно цветы, птахи. Носились над заросшими кувшинками прудами пучеглазые стрекозы, распускались белые ветренницы и алые маки.

Солей брезгливо трогала пальцем кусочки смальты и чопорно поджимала губы, словно сохранившиеся несмотря ни на что мозаики своей яркостью уязвляли персонально её, задевали за живое.

Сгущался сумрак.

За окнами окончательно установилась дождливая чернота.

Огонь камина давал недостаточно света, требовалось усилить освещение.

Комнинус Страза стал зажигать свечи, созданные Арком.

Магистр подносил к свече указательный палец и с чёрного крючковатого ногтя стекал сгусток пламени, поджигая фитиль.

Остальные маги, не расходуя магических сил понапрасну, двигали к огню большой деревянный стол, чтобы трапездничать в тепле.

Стол был из иных времен, грубый и массивный, в порезах и подпалинах — он явно появился в замке с людским гарнизоном.

Юному Нергу поручили разобраться с посудой.

Он нашёл погребенные под слоем вековой пыли плошки и тарелки и, недолго думая, выставил их на улицу под струи дождя.

А когда дождевые потоки хорошенько намочили посуду, забрал её и слегка протёр полой своего плаща, рассуждая, что Лив и Солей новый способ мытья посуды не видели, поэтому крика не поднимут, а остальным всё равно с чего есть.

Мало-помалу каминный зал стал выглядеть обжитым.

Ближе к полуночи дождь усилился, ветер начал подвывать в каминных трубах, как стая обортней на охоте.

Девятеро сидели за богато накрытым столом. Их обьединённых магических усилий хватило, чтобы позволить себе эту маленкую слабость.

Звенели бокалы, тёк неспешный разговор, но напряжение витало в зале. Невидимое, но ощутимое, словно воздух сделался плотнее…

Пора было говорить о делах.

Восемь магов ждали.

— Эх, гулять, так гулять! — бодро воскликнул Комнинус Страза, словно не замечая напряжения остальных. Я прошу вас, дети мои, потешьте старого мага: облачитесь в одежды тех цветов, что выбрали сегодня. Добавьте яркости в этот мрачный зал! И разговор наш пойдет легче.

Семеро переглянулись. Арк скривил губы, Кутул набычился.

Но Лив не устояла, не смогла побороть искушение покрасоваться в новом платье. Над её головой засветился небольшой шар, с лёгким хлопком взорвался, радужным облачком искр окутывая фигуру чародейки.

Когда облако рассеялось, Лив невозмутимо сидела в великолепном платье голубого бархата, лишь чуть поддёрнула обнаженным плечом, прикрытым полупризрачным палантином, похожим на сгусток утреннего тумана.

Вынести, что подруга в новом наряде, а она в старом — Солей не могла и резко щёлкнула пальцами.

Мерцающий синий шёлк окутал её, высокий тугой воротник, созданный в пику обнажённым плечам подруги, заставил подбородок с царственной надменностью приподняться.

Лив была обворожительна — Солей величественна.

Видя всё это, не чурающийся моды Арк пожал плечами, буркнул:

— Красное!

И протянул руку, уже облачённую в пышный, винно-красный рукав, отделанный алыми атласными лентами, за кувшином.

Гарам усмехнулся и галантно поцеловал ручку Солей. И заблистал шелковыми одеждами апельсиновых тонов.

— Пожар в Друнге! — фыркнула Солей.

Угус и Флавиз посмотрели друг на друга, сдвинули свои бокалы — и под их мелодичный звон свершилось преображение.

— Ты — лимон! — осклабился облаченный в зелёный бархат Флавиз.

— А ты — незрелый лимон! — отпарировал красующийся в светло-желтом атласе Угус.

— Баловство! — прорычал Кутул.

Он сидел в тёмно-буром, покрытом пятнами камзоле, в котором с одинаковым успехом колдовал в своей лаборатории, мастеря очередного обортня, потом бражничал в трактире на вырученные деньги, а потом с наслаждением спал в притрактирноё луже.

И менять такую замечательно удобную одежду на что-либо ещё не желал.

Остальные ждали.

Маг не переодевался.

Лив склонилась к Кутулу и шепнула:

— Ты хоть пятна от жирной подливки закрась…

Маленькие медвежьи глазки Кутула обиженно сверкнули. Он скривился и побарабанил толстыми, короткими пальцами по столешнице. Потом прищёлкнул ими.

Камзол стал странного, грязного, какого-то фиолетово-бурого цвета, не на многим отличающегося от первоначального, девственно бурого.

— Ничего, наш медведь со временем обтешется… — добродушно заметил старый магистр. — Мы ещё увидим императорский пурпур на его плечах и знаменах.

По залу прокатилась волна холодного воздуха, всколыхнула огоньки свечей, заставила огонь в очаге забесноваться с новой силой. Видно ветер поменял направление.

Все невольно смолкли, стал слышнее дождь, хлещущий в ночи. Лив зябко поёжилась в своём открытом платье, поплотнее закуталась в тонкий палантин. Но гонор не позволил капризной красавице поменять наряд.

Солей довольно усмехнулась — ей самой было тепло в синем.

— Подходящее время и подходящая погода, — бодро заметил Комнинус Страза, — чтобы сделать важное сообщение.

Он встал с бокалом в руке.

— Отныне — вы не разрозненные маги-одиночки, дети мои. Вы — Чародейная Лига. Семь цветов, семь Орденов. Арк, Солей, Кутул, Лив, Флавиз, Угус, Гарам — радуга земная. И бесцветный Нерг. У нас за плечами — славное прошлое. И нас ждёт великолепное будущее!

— Благодарю вас, мастер!!! — взвизгнула в притворном восторге разъярённая Лив. — Когда я выйду на панель, чтобы заработать телом на хлеб, раз магия моя никому не нужна, в голубом платье я буду продаваться, конечно, дороже! А если мои клиенты будут знать, что спят с главой Ордена Лив и основательницей Чародейной Лиги, они будут платить мне по двойной таксе, однозначно!

— Я знаю чудное местечко в Хвалине, Лив, — выпалил Угус. — У трактира «Пьяная свинка». Там можно и тройную таксу требовать!

— Ваша беда, мои дорогие, в том, — негромко сказал мастер Комнинус, внимательно изучая донце своего бокала, — что вы — великолепные исполнители, неплохие тактики. Но стратеги из вас всех — никудышные. Я бы обошёлся и без вас, но мне было жалко смотреть, как вы катитесь в пропасть по одиночке, разбазаривая свои способности на всякую ерунду.

— Всем вместе катиться куда веселее, — кивнул Арк. — Мастер, разноцветные тряпочки нас не накормят. Про вас говорят, что вы гениальны. А мы — обычные талантливые маги. Поэтому мы вас пока не понимаем.

— Если Лив помолчит, — то поймёте, — усмехнулся Комнинус.

Лив дёрнула плечом, но ничего не сказала.

Солей снова усмехнулась.

— Мы собрались здесь. Мы организовали Чародейную Лигу, — спокойно продолжил старый магистр. — Это — большое дело. Теперь наша задача — сделать так, чтобы с Семицветьем считались, чтобы оно было необходимо, как воздух. Нам нужна работа. С этим вы согласны?

Маги вразнобой кивнули. Все, кроме надувшейся Лив.

— Очень хорошо. Давайте спросим себя, почему мы остались без работы? — продолжил Комнинус. — Ответ известен — у людей и нелюдей мир. Кругом благолепие. Маги сделали своё дело, маги могут уходить. Ладно, пусть будет так. Идём дальше. Если у нас нет работы, — её надо создать. Но сначала надо определить того, кто способен щедро платить нам за наше магическое искусство. Нужен заказчик. У эльфов и Дану — свои чародеи, туда нам хода нет. Гномы богаты, но скупы, они скорее удавятся, чем пойдут на траты, тем более, что услуги наши дороги. Остаётся лишь один солидный платежеспособный клиент: Империя. Нерг, мальчик мой, подскажи мне, какую долю доходов получает церковь Спасителя?

— Десятую часть, мастер, — почтительно ответил Нерг.

— Десятую часть получают люди в белом, лишь обещая прекрасное будущее! — воскликнул магистр, потрясая пустым бокалом. — А мы, могущественные маги, защита и оплот Империи, не имеем ничего! Я думаю, что пятая часть доходов Империи устроит нашу Лигу.

Сидящие за столом онемели, — такого они даже от мастера Комнинуса не ожидали.

Кутул мотнул кудлатой головой, словно отгоняя наваждение, и не-почтительно присвистнул.

— А за что нам Империя будет отваливать эту самую часть? За красивые рожи? Да ещё добровольно?

— И плюс к пятой части, именно мы должны торговать патентами на право занятия магической деятельностью: — задумчиво добавил старый магистр, видно эта идея только пришла ему в голову, — да, именно так. Этого хватит на личные расходы, чтобы не распылять основные средства.

Лив покрутила тонким пальцем у виска.

— А мы за это будем охранять Империю от всякой Нечисти, Нежити и Нелюди, — закончил Комнинус Страза.

— Так ведь нет её, мастер, — кривляясь, провыл Угус. — Повывели маги заразу под корень.

Но у Кутула блеснули медвежьи глазки.

— Сами себе работу сделаем? — выпалил он и оскалился, сделавшись куда больше похожим на зверя, чем на человека.

— А ты умней остальных, Кутул, — одобрительно сказал старый магистр, наливая себе вина. — Хоть один понял с первого раза.

Кутул хрястнул кулаком по столешнице.

— Да! Верно! Чтобы им без нас никак — о, как просто, мастер, как просто!

— Как всё гениальное, мальчик мой, как всё гениальное, — невозмутимо отозвался Комнинус.

Он отпил вина и патетически вопросил у собравшихся:

— А кто, как всем известно, источник всякой нечисти? Нелюдь из Друнга! Затаившийся под боком у Империи коварный враг, бьющий в спину исподтишка. Империя соблюдает мирные договоры, но соблюдают ли их другие? Почему из дебрей Друнского леса выползает всякая нечисть? Почему лунными ночами рыскают у деревень стаи оборотней? Почему размножились вислюги и кровохлюбки? Почему горлорезы бесчинствуют на дорогах? Потому что нет управы на богомерзких Дану, ненавидящих род людской!

И буднично закончил:

— Работы много. Нужны оборотни, нужны вислюги, нужны прачки-кровохлюбки. Хорошо бы соорудить средство, быстро и эффективно вызывающее безумие у троллей. Они же тогда все живое кругом уничтожают. Надо найти спящие гнезда огненных змей. Надо зарядить должным образом погосты. Нам нужен крупный займ на первое время. Желательно безвозвратный. Нужны базы. Нужны адепты. Нужна легенда. Красивая легенда.

— Мастер… — вдруг спросил Нерг слегка заплетающимся языком. — А п-почему вы так ненавидите Дану?

— Да что ты, дружочек? — искренне удивился Комнинус. — Какая ненависть? Дану меня совершенно не интересуют, просто их лес нам идеально подходит. А когда мы достигнем поставленных целей, — хочешь, я отдам Друнг тебе и твоему Ордену? Выстроим специальную крепость на северной окраине, — это будет большая лаборатории для занятий чистой магией, без грязной примеси практических дел, наполненная всем, что только может понадобиться пытливым магам: Квинтэссенция нашего искусства — вот чем будет резиденция Ордена Нерг!

Нерг ошарашено кивнул.

— Целый лес недоучке? Не жирно ли? — тут же скривился жадный Арк. — Я, может быть, тоже хочу!

— Хорошо, половину Нергу, половину тебе, — не стал мелочиться Комнинус. — Но Нергу — большую половину. Его Бесцветный Орден будет стоять особняком, олицетворять собой тайну и закрытость. А Красный Арк — быстроту и решительность.

Арк задумался.

— Некоторые шкуры неубитых тоже делить любят… — мурлыкнула ему Лив. — Смотри, дорогой Арк, как бы остроухие Дану из ТВОЕГО леса тебе же пятки бы не поджарили…

— А я свою часть леса под корень повыведу! — хохотнул Арк. — А пустошь нарежу на участки и продам селянам на огороды и покосы. Твоё здоровье, прекрасная Лив!

— Твоё здоровье, землевладелец Арк, — расхохоталась в ответ Лив.

— А можно, я буду патенты продавать? — елейно спросил у них Угус. — Я хорошо считаю. И почерк у меня красивый. Просто каллиграфический..

— И за поддельный вексель на тебя в магистрате Хвалина зуб точат… — подхватил Флавиз. — Каллиграфическим почерком выписанный…

— А что такое Хвалин? Где это? Я снесу его раньше, чем Арк распашет Друнг!

— Пока что это тебе в Хвалине чуток не подстрогали отдельные части тела и не лишили тем самым возможности посещать сговорчивых девиц…

— Наглая ложь! За порочащие меня сведения вы, уважаемый Флавиз, никогда не получите патента на занятие магической деятельностью. И в «Пьяной свинке» будут гулять без вас!

Подвыпившие маги откровенно веселились, даруя друг другу всяческие привилегии и льготы, и составляя списки подлежащих уничтожению врагов.

Солей предложила составить отдельный список из цирюльников, портных и парфюмеров, которым задолжала Лив, и попавших в него бедняг отдать самой Лив на растерзание, чтобы той было из чего делать чудовищ для магистра Комнинуса.

Лив отпарировала тем, предложила Солей воспользоваться для создания монстров теми мужчинами, которые не одарили Солей любовью несмотря на все её чары, и добавила при этом, что побаивается нехватки места в подвалах, ибо таких кавалеров — легион.

Солей, улыбнувшись, сказала, что Лив ошибается, ведь всё её, Лив, любовники были из числа отвергнутых мужчин Солей, которые в поисках утешения кидались в объятия кого попало.

Арк щелком потушил кресло Солей, которое подожгла взглядом обидевшаяся Лив, и взмахом руки заделал дыру в своде зала, возникшую по воле обидевшийся Солей, захотевшей подставить подругу под холодные струи ночного дождя.

Флавиз затянул песню из репертуара завсегдатаев «Пьяной свинки».

Уга, вспомнив прошлое, задумчиво создавал фальшивые долговые расписки гномов уважаемых и зажиточных родов, наделяя их всеми возможными степенями магической защиты. Между блюдом и бокалом громоздилась уже целая стопа тончайших медных пластин.

Юный Нерг, которому в годы ученичества не перепадало роскошных трапез, быстро осоловел и заснул прямо за столом.

Ночь вошла в самую глухую свою пору.

Дождь не прекращался.

Маги веселились.

Комнинус Страза разошедшихся сотрапезников не останавливал, хотя и видел, что всерьёз его слова пока не приняты. Он был целиком занят содержимым своей тарелки.

В общем веселье не принимал участия и угрюмый Кутул. Хмурясь, он выцарапывал на деревянной столешнице неприличное слово и, судя по всему, что-то обдумывал.

— А когда и с чего мы начнём? — наконец спросил он у старого магистра.

— Когда? Да завтра и начнём, — откликнулся тот. — В замке вмести-тельные подземелья, для лабораторий и зверинца в самый раз. Но требуется всё тщательно спланировать. Надо сделать так, чтобы на пути у оживившейся нежданно Нечисти встали именно мы, и только наше мастерство укорачивало бы её прыть должным образом. Пошли, посмотрим, подвалы. А остальные пусть развлекаются. Завтра, на свежую голову, им многое станет ясней.

Первым из каминного зала косолапо вышел Кутул в грязном пятнистом камзоле.

Спускаясь винтовой лестницей в первое подземелье, он произнёс на ходу заклятие, дунул в кулак, раскрыл его — на ладони замерла одервеневшая летучая мышь, похищенная им в одно мгновение с чердака заброшенного дома из селения, расположенного за много лиг от замка.

— Я сделаю из тебя авлара, — пообещал обездвиженной зверюшке усмехнувшийся довольно Кутул. — С острыми зубками, с жаждой крови…Тебя и твоих мышек — подружек. Вы будете моими питомцами, моими глазами и ушами. И вас, авларов Кутула, будет много… Потом же я займусь тварями покрупнее… А для этого, мой маленький мирный авлар, потребуется не только магия, о нет, придётся взять и обычный скальпель, перекраивающий несовершенное тело по нужному образцу, сочетающий противоположности, совмещающий несовместимое… И здесь я подобен создателям миров… Да только тебе этого не понять, безмозглая, хоть и летучая мышь! — подкинул зверька на ладони, словно камушек, оскалившийся маг.

— Мыши-вампиры, — это хорошо, — одобрил Комнинус, бредущий следом. — Вот так, по мелочам, и наберём своё воинство. Смотри, Кутул, какое интересное панно: совет данских прорицателей. Не в этом ли подземелье они, часом, совещались? Красивая вещица. Роспись по сырой штукатурке. Столько лет прошло, а краски не померкли… Кстати, что у Дану есть действительно ценного, — это их библиотеки. Библиотеки Снега и Огня, Водопада и Леса, Песка и Камня, Ветра и Ночи… И они тоже должны стать достоянием Радуги… Но для начала нам нужны хорошие лаборатории.

* * *

Низкие своды подземелья принимали на себя всю тяжесть находящихся над ними зданий, передавали её толстым, квадратного сечения колоннам. Пространство между колоннами забрали решётками — получились клетки, опоясывающие подземелье. В центре его были установлены разделочные столы с мраморными столешницами, с желобами для стока крови.

Чем-то это напоминало мясную лавку, чем-то — пыточный застенок.

Клетки пока были пустыми, лишь на натянутых под сводами подземелья веревках рядами висели одурманенные летучие мыши.

На центральном столе распласталось то, что недавно было человеком. Рядом же стоял поднос с волчьими останками.

Кутул, с закатанными по локоть рукавами, сосредоточенно колдовал скальпелем, зажимами и кривой иглой с шелковой нитью, соединяя две плоти, вкраивая одну в другую.

В подвал спустились Угус с Флавизом. Они притащили носилки, полные обездвиженных летучих мышей и лениво, словно строительный мусор, ссыпали падающие с деревянным стуком тушки в грубо сколоченный поддон, стоящий у одной из колонн.

Потом подошли к Кутулу и из-за его плеча с любопытством оглядели заваленный мясом стол.

— Органы размножения ему, главное, не забудь пришить… — хихикнул Угус.

— А может быть это она! — гоготнул Флавиз.

— Какое она, — возмутился Угус, — видишь вон ту кучку отдельно — точно он.

— А может быть, это волчьи, — заметил Флавиз. — Ух ты, от вольчих и я бы не отказался!

— Не испаритесь — щас пришью каждому! — рыкнул Кутул, не оборачиваясь и не прерывая движения скальпелем. — И по хвосту вдобавок!

Угус и Флавиз поняли его буквально — и исчезли, растворившись в воздух, оставив лишь носилки. Минуту спустя в подвал воровато просочился один Флавиз и уволок их.

Кутул работал.

Постепенно мясные куски и требуха сложились у него в тело, внешне неотличимое от человеческого, но покрытое сетью швов.

Кутул отложил в сторону иглу с окровавленной нитью и потянулся, хрустнув суставами. Отошел от стола, посмотрел на дело своих рук издалека, хмыкнул.

Снова подошёл к столу, взял левую руку сшитого тела и, сопя, принялся плотнее удавливать в разрезы на подушечках пальцев волчьи когти. Заново скрепил края, чтобы коготь самопроизвольно не выходил из плоти. Проверил правую руку. Потом ноги.

На свободном от клеток и столов полу Кутул, с кряхтением опустившись на колени, принялся вычерчивать странной формы фигуру, даже отдалённо не похожую на классическуие пенто- и прочие — граммы.

Начертив линии, маг достал кожаный мешочек с белым кварцевым песком и принялся насыпать поверх линий тонкие песчаные полоски.

В углах он укрепил глиняные чашечки, наполненные застывшим козьим жиром, крохотные змейки фитилей высовывались из них обугленными головками.

Окружив фигуру кольцом из обыкновенной пеньковой верёвки, Кутул зажёг светильники.

Крохотные, неровные огоньки больше чадили, чем освещали.

Кутул погасил все иные источники света и в полумраке зазвучали первые строки заклятья.

Тело поднялось над столом, медленно переместилось в воздухе, застыло над вычерченной магом фигурой.

Голос Кутула стал глуше, временами слова заклятия превращались в угрожающее рычание, временами — в угрюмый вой.

Исчезали швы на перекроенном теле, затягивались шрамы. Обескровленная, бледно-синюшная плоть розовела, становилась живой.

Теперь, почти касаясь чадящих огоньком, над линиями и плошками парил почти нормальный, почти живой человек.

Кутул угрожающе взвыл — и созданное им существо начало вращаться, на ходу видоизменяясь, перекидываясь из человеческого естества в волчье.

Голос мага замедлил свой полувой-полунапев — в воздухе парил матерый дохлый волк.

Новая цепочка слов — волк снова обернулся человеком.

Потом снова волком.

Кутул замолчал в разумье, принял решение — и снова заставил человеческое тело принять волчье обличье.

— Чтобы голоса не подавал, не жаловался, — буркнул он сам себе под нос и, обойдя все плошки, подсыпал в них едкий зелёный порошок.

Пламя затрещало, застреляло искрами, взметнулся резко пахнущий дым, окутал висящего волка. Зверь дернулся всем телом и шумно вздохнул.

— Тихо, тихо, — сказал Кутул, ногой отшвыривая один светильник.

Тут же воздух перестал быть опорой для зверя и он рухнул вниз, на подставленные руки мага.

Приняв тяжелую тушу, Кутул лишь крякнул и понёс нового оборотня в клетку.

* * *

В соседнем подвале колдовала Лив.

Перед ней на столе громоздилась обычная, по виду болотная кочка, покрытая пожухлой травой.

Лив, в скромном платье, в сером платке и фартуке от шеи до пят, похожая сейчас на добропорядочную селянку, водила над кочкой ладонями, не касаясь даже сухих травинок и сосредоточенно прислушивалась.

Потом взяла тонкий узкий нож и принялась взрезать макушку кочки по окружности. На лбу у чародейки выступили бисеринки пота, видимо кочка скрывала внутри себя нечто такое, что нельзя было тревожить.

Наконец нож вернулся к той точке, от которой началось его движение.

Лив вынула его, снова что-то прикинула и, поддев кончиком ножа, откинула срезанную макушку, словно крышку ларца.

И разочарованно скривилась.

Внутри была зола, сплошная зола, в которой поблескивали золотые пружинки и шарики.

— И это прокалённое… — вздохнула она. — Двенадцать гнёзд проверили — и всё впустую. Дохлое это дело, Нерг, что бы там твой магистр не говорил.

Юный Нерг сидел напротив и внимательно следил за действиями чародейки.

— Но, может быть, ещё не всё потеряно? — робко спросил он.

— Тут видна работа мастера, — Лив брезгливо потыкала деревянной палочкой в пружинки. — Если уж зачищал, то полностью. Убирай.

Нерг водрузил обратно срезанную макушку, перенёс кочку со стола на пол, к таким же обезглавленным.

— А давайте, госпожа Лив, вот эту попробуем — принёс он с длинного дощатого стелажа ещё один ощетинившийся травинками бугорок. — Я её на краю болота нашёл.

— Давай, — безразлично согласилась Лив. — Только я сначала передохну.

Она повела рукой — на столе возник поднос с дымящимся кофейником, вазочка с сахарным печеньем и две чашки.

— Кофейку будешь?

Нерг робко кивнул.

Лив небрежно плеснула себе в чашку кофе, затем ему. Сделала глоток и захрустела печеньицем.

— Одно утешает… — задумчиво сказала она, — что злючка Солей сейчас в худшем положении, возится с вислюгами, а от них такие цыпки на руках и бородавки по всему телу появляются, что не сразу и сведёшь. Особенно, ежели в срамном месте вскочит. Помнится, был у меня жуткий роман, а тут, как на грех, заказ по вислюгам подвернулся. Пришлось решать — либо любовника потерять, либо денег кучу. Вразг не пожелаешь такого выбора.

Нерг, сжавшись, сидел весь пунцовый и смотрел строго в чашку.

— А-а, всё равно Солей терять нечего, так что бородавки ей личную жизнь не загубят… — закончила рассказ и опустошила чашечку Лив. — Так где твоя необычная кочка?

Взмахом ладони она заставила поднос исчезнуть.

Протёрла нож.

— Жаль, нельзя это в перчатках делать, — пожаловалась она не столько Нергу, сколько самой себе. — А ведь руки портятся. Ладно, работаем.

«Прослушав» ладонями кочку, Лив привычно отделила макушку и не удержалась от возгласа:

— Живое!

Внутри кочки была полость, прикрытая полупрозрачной слизистой плёнкой, немного похожей на ту, что покрывает заплесневевшие соленья.

Затаив дыхание — а Нерг перестал дышать сразу после возгласа Лив — чародейка подцепила плёнку, сняла её, словно покрывало. Потянуло сладковатым запахом гниения. Нерг сморщился, Лив и ноздрёй не повела.

На первый взгляд углублении лежал клубок громадных дождевых червей, сизых и лоснящихся. Только сизость их тел отливала тусклым золотом.

— Да уж, повезло. Спящее гнездо огненных змей, целое — целёхонькое… — сказал Лив. — Сейчас мы из них закваски наделаем. Нерг, дружок, неси холостое гнездо.

Нерг бросился за кочкой.

Лив поворошила в гнезде, подцепила одного червяка и стала потихоньку наматывать его на палочку, как макаронину на вилку. Лицо у чародейки было задумчивым, словно она не могла решить, насколько вкусна огненная змея в сыром виде.

Нерг поставил кочку с золой на стол.

— Полей её! — приказала Лив. — Ковшик, надеюсь, ты сумеешь позаимстовать через тонкие пути?

Нерг вспыхнул от снисходительной насмешки чародейки, но ничего не сказал, лишь сцепил пальцы — и зачерпнул появившимся ковшиком воду из появившейся деревянной бочки.

В мокрую зольную кочку Лив опустила огненную змею.

— Следующую! — скомандовала она. — И поливай лучше.

Распутав клубок спящих змей, чародейка определила каждую тварь в отдельную кочку.

Под клубком, на дне углубления обнаружились плавающие в беловатой слизи яйца, похожие на муравьиные, только крупнее.

— Их трогать не будем, — решила Лив. — Себе дороже. Пусть магистр сам решает, куда их и как. Нерг, детка, сбегай в лабораторию Кутула. У него там таз гниющих обрезков под столом стоял, неси сюда, им нужно лакомство какое-нибудь положить, раз мы команию разбили и по разным кочками развели.

Нерга при слове «детка» передёрнуло, но он лишь дёрнул обидчиво уголком рта — и поспешил из подвала.

Через некоторое время вернулся, держа на вытянутых руках таз с кровавой мешаниной человечьей и волчьей требухи, кишок, легких, печени и почек. Все эти, как определила их Лив, обрезки действительно уже изрядно протухли и этот смрад забил даже вонь гнезда огненных змей.

Нерг поставил таз на стол — метнулся в к выходу — но не успел добежать, его вырвало на пол у самого входа, вывернуло наизнанку и долго полоскало.

— Терпи, — жёстко и с видимым удовольствием сказала Лив. — Чистеньким хочешь остаться? Чистой магией заниматься, звездами и приятными на вкус эликсирами? А так не бывает, наша магия — она такая и есть, кровавая и вонючая, только издалека сияющая и благоухающая, а близи тухлая и грубая, как рыбацкий парусник.

Она двумя пальцами стала вытягивать из таза то глаз в оплётке глазных мышц, то кусочек губчатого лёгкого, то обрывок селезёнки — и раскладывать по заряжаемым гнездам.

— Яиц принеси, — бросила она моргающему ошарашенно Нергу. — А потом убери за собой.

Юный маг, пошатываясь, вышел и вскоре вернулся с корзиной яиц.

Лив, словно рачительная и умелая хозяйка, затеявшая праздничный пирог, просматривала каждое яйцо на огонь, затем ножом разбивала его — и ловко опрокидывала половинки над кочкой, выливая белок и желток. Подносила ладонь, что-то шептала — и свежее гнездо затягивала яичная пленка.

Лив накрывала кочку отрезанной макушкой, закручивала в единый пучок травинки с двух сторон, словно скрепляя таким образом разрез, певуче выговоривала заклинание — и кочка становилась целой, только вместо сожжённого в своё время гнезда огненных змей там, надежно укрытое, зрело новое гнездо.

Нерг приводил пол в порядок.

— Как управишься, — холодно сказала Лив, — сходишь к магистру Комининусу и скажешь, что всё готово. Он распределит, по каким местам ты разнесёшь и укроешь наши подарки. И скажешь ему ещё, что матричное гнездо попалось с кладкой, я поставлю яйца в инкубатор, только нужен неугасимый огонь. На который моих сил не хватит. Пусть сам его зажигает, раз главный, а я пойду, ванну приму. Надо смыть эту вонь и питательную маску сделать.

* * *

Комнинус Страза был не в подземелье, он сидел в одной из башен замка, превращенной в кабинет. Всю северную стену кабинета магистра занимала карта мельинских земель.

Кроме мастера в башне был ещё и Угус.

Когда Нерг зашёл, чтобы передать слова Лив, маги совещались.

— Вы меня извините, мастер, — угрюмо говорил Угус, — но я не пойму, к чему такие выкрутасы и почему нельзя по-простому: подложный вексель вручил, деньги по нему взял и исчез.

— Скорее-быстрее, тяп-ляп, — кивнул согласно старый магистр. — Неужели нет даже желания сделать всё чисто и аккуратно? Нам такие грязные операции не нужны.

— Но тогда как, мастер? — развел руками Угус. — Убейте, не понимаю.

— Мы сыграем изящнее, — объяснил добродушно Комнинус Страза. — У гномов узы родства священны, в том числе и долги усопших родственников. Поэтому ты делаешь долговое обязательство от имени уважаемого Серториуса, о котором мы только что рассуждали. Его долговая расписка — солидный документ.

— Но ведь он же не усопший родственник, мастер? — с недоумением переспросил Угус. — Накостыляют нам по шее, как пить дать.

— Никто не знает, что нас ждёт, — философски отозвался магистр. — Сегодня мы живы, а завтра?

Угус прихлопнул рот ладонью, удерживая возглас.

— Угу, закивал он головой. — Понял, теперь понял.

— Нет, мы желаем долгих лет здравствования почтенному Серториусу, — улыбнулся старый маг, — но дороги сейчас так опасны, а города полны заразы. Не так давно в Хвалине судачили, что появилась новая простуда — человека поваляется в горячке, да выкарабкается, лишь чирьями отделается, а гномов эта болезнь косит… Мир тем и прекрасен, что непредсказуем.

— Магистр, я дурак! — восхитился Угус.

— Совершенно несомненно, — подтвердил Комнинус Страза. — Но почерк у тебя изумительный. Так что ты хочешь мне сказать, мальчик мой? — обратился он ласково к Нергу.

— Лив говорит, всё готово, — выдохнул Нерг. — Только нужен огонь.

— Замечательно. Я сейчас этим займусь. А ты, дитя мое, иди, упаковывай вещи.

— Зачем, мастер? — изумился Нерг.

— Здесь останутся Кутул, Гарам и Флавиз, — объяснил Комнинус Страза. — У них еще есть дела. С вислюгами Солей справилась, гнезда Лив зарядила. С Угусом мы сегодня сделаем всё необходимое — и нам пора перебираться на юг, подальше от Друнга. Мы должны заявить о себе, о своей Чародейной Лиге где-нибудь на окраине Ойкумены. И прийти в Империю лишь тогда, когда без нас справиться не смогут. Основы мы заложили, а текущую работу отлично сделают наш искуссник Кутул, проныра Флавиз и силач Гарам. Угус, кстати, а где сейчас Флавиз?

— Пошёл на кладбище с лопатой, — отозвался Угус, не поднимая головы, старательно копируя угловатые гномьи письмена со старой долговой пластины на кусок тончайшего полупрозрачного пергамена. — Сейчас костей нагребёт, провлокой разживётся — и начнёт костяных гончих мастерить. Если трезвым, конечно, будет.

— Иди, мой мальчик, собирайся, — велел Комнинус Нергу. — А мы закончим дело с почтенным гномом.

Он повернулся к карте — и на ней загорелся, замерцал крохотный огонёк, двигающийся от Острага в сторону Мельина.

— В следующую среду удобнее всего… — заметил Комнинус Страза Угусу и прищёлкнул пальцами.

Повинуясь легкому движению магистра, переломилась с громким треском рукоять метлы, стоявшей у камина.

— Болезнь надежнее, — отозвался Угус.

— Кто спорит, — улыбнулся магистр. — Хвалин на карантине, но карантин, увы, ввели слишком поздно. А на юге сейчас тепло и никакх дождей. И у нас будет долгий, приятный и заслуженный отдых. Если ты, конечно, сделаешь хорошую долговую.

— Обижете, мастер! — возмутился Угус. — Мои документы лучше настоящих!

— Так, значит, зимние сапоги не нужны? — уточнил Нерг.

— В ближайший год — нет, — весело отозвался Комининус Страза.

* * *

Прошли дни, потом месяцы.

«Друнг полон нечисти…» — поползли вскоре шепотки по Империи.

И было отчего зашептаться…

Зима в том году выдалась на удивление снежной. Белой пеленой были укутаны поля, в белые тропы превратились дороги.

И кровавыми росчерками легли на них следы…

Оборотни стали неотвязным бедствием деревень. Раза в два крупнее обычного волка, лунными ночами они приходили за жертвами. Снег почти не скрипел под громадными лапами. Если на пути вставал засов либо задвижка — в зыбком лунном свете было видно, только видеть было некому, как на глазах менялась когтистая лапа, подушечки удлинялись, превращались в подобие гибких пальцев, тихо убирающих засов, — и полу-зверь, полу-человек проникал в жилище, люто и яростно убивая там спящих.

А потом уходил, — и цепочка следов тянулась туда, где золотились, неподвластные зиме, чащобы Дадрроунтгота.

Одна деревня, вторая: Дальше — больше. Уже и на городских окраинах, в пригородах, вынесенных за крепостные стены, начали появляться громадные волки.

Ни стрелы с серебряными наконечниками, ни колья не причиняли вреда этим тварям.

Попытки доморощенных чародеев остановить их ничего не приносили. Наоборот, было замечено, что именно волшебников-то оборотни и жрут охотнее всего.

И, словно насмехаясь над обезумевшими людьми, каждый раз ясные и чёткие следы начинались на границе зимы и осеннего Друнга — и исчезали там же.

Ближе к весне оживились кровохлюбки и вислюги. Привычные средства защиты от них не действовали, они снимали дань с уже обескровленных оборотнями деревень — и опять, кто не ленился, мог прикинуть, что чем ближе к чародейскому лесу, тем больше этих тварей, тем они злее и ненасытнее.

Словно мало было разгулявшейся нечисти, вдобавок к этому не стало покоя и на погостах.

Чуть растаяла земля, перестала быть каменной, — словно кто выталкивать стал покойников, вытеснять их на белый свет. А уши-то, уши-то у тех мертвецов, у кого они ещё не отпали, — острые стали, словно не люди там похоронены, а дану богомерзкие. Видали и костных гончих.

Зашептались в деревнях и городах нехорошо… А потом и в голос заговорили. И говорил-то народ про одно…

В такие окаянные времена и лёг бы да помер, — и то страшно, коли уж на погосте покоя нет.

Люди кинулись в храмы Спасителя, моля оборонить от Нечисти и Нежити, да только…

Нет, слуги спасителевы, молитвой вооружась, шли и на оборотней, и на живых мертвецов — да только толку от них было ничуть не больше, чем от магов местных. Только гибли зря, без пользы обществу.

А имперские чиновники налоги собирать были горазды — это да. И указы писать.

Только кошмарники да ногохвосты неграмотны все, как один, и что про них указы писаны, не ведают.

И остался род людской без заступников.

Пропала вера у простых людей в справедливость. Ведь и дураку ясно, неспроста это… Отсюда новости, оттуда — и всё на Друнг сходится…

Ладно бы одно, два — но столько… Неспроста…

Только высшей власти плевать — она с бывшими врагами давно спелась, любому понятно было, что куплено всё наверху, поганым золотом чародейского леса людские страданья оплачены.

Потому что только Дану прямая корысть это делать и есть — очень они людей за Берег Черепов любят, просто обожают. И про то, что славный Мельин, столица имперская на месте их города возведен тоже не забыли.

Нелюдь — она же коварная, хоть то орк, хоть то эльф, а про гномов и вообще речи нет.

Вот и придумали те же Дану, как мирным договором Империи глаза отвести, а самим, под шумок, изводить деревню за деревней, хутор за хутором, город за городом…

Друнгский лес ведь кишмя кишит чародеями, ежели б чистые у них там дела творились, разве ж не был бы он так закрыт?

Что такое там Дану стерегут, что в их лес нет хода ни пешему, ни конному?

А раз нет хода — значит злодейские умышления против людей там и творятся. Засели данские колдуны за спинами своих лучников и насылают на людские земли всякую мерзость.

Были бы добрыми соседями без камня за пазухой, — дозволили бы дороги через Друнг пробить, чтобы не огибать людям эти золотые чащобы через седьмую звезду на ухабы. Ведь насколько бы путь из Хвалина в Остраг короче бы стал, коли тракт прямой через лес продолжить, — но не дают, не дают…

Договор-то они заключили, — а морды у самих презрительные. Брезгуют они людьми, хумансами обзывают. Да за одно за это стереть их надо было бы, а не мир подписывать…

Но когда, казалось, совсем край пришёл — нашлись заступники и за людей, добрые сердца, бескорыстные души.

Мало-помалу, а потом всё громче заговорили о Радуге, Чародейской Лиге борющейся с Нечистью и Нежитью люто, не на жизнь, а на смерть.

Хоть и немного их было сначала-то, а один маг сотни стоил.

Лига-то их, Семицветье, она в незапамятные времена образовалась, чтобы чистое, значит, знание магическое беречь и преумножать. Вот и держались они особняком, жили отшельниками то ли в восточных землях, то ли в Западных Горах, то ли на жарком юге чистой магией занимаясь, вещами, обычному человеку недоступными.

Но когда и в их места отдалённые докатились вести о бесчинствах, над честным людом творящихся — поднялись маги Радуги, пришли на помощь.

Всякому было видно, что не от мира сего эти люди в цветных плащах, — денег не брали, а сражались с заразой день и ночь. Не жалея себя, ходили от селения к селению, очищая дороги, успокаивая кладбища, выкуривая всякую злодейскую мелочь из рощиц и лощин, гнездовья чудовищ магическим огнём выжигая.

И сразу ясно стало, кто настоящий маг, истинный, а кто шарлатан с патентом купленным.

Воспрял народ духом, оживать стал.

Города, те, в которых власти поумнее, стали в дар Орденам Радуги здания приносить, буквально моля, чтобы взяли, чтобы представительства там свои устроили, ребятишек сноровистых к магии набрали, подучили — ведь какая Нечисть к городу сунется, ежели знать будет, что там Семицветье её ждёт?

Всем миром упросили Радугу и выдачей патентов заняться, чтобы навела порядок, разобралась, кто маг, а кто так себе, жулик обыкновенный. А уж с этими, которые только выдают себя за магов, — чтоб как можно строже карала, для неповадства остальным.

Чародейная Лига-то, сперва, отказаться хотела — и так дел невпроворот, с чудищами бы разобраться, людей оборонить, но уговорили, слава Спасителю, чтобы порядок был.

И как у них сил только хватало — в любой час, будь ночь, то день — стукнись гонец в ворота ближайшего представительства — и выходят чародеи незамедлительно, ни себя, ни коней не жалея несутся во весь опор туда, где помощь требуется.

Выжигают магическим огнём зараженные погосты, разят молниями оборотней и упырей, ставят сети на пути стай летущих мышей — кровососов, опутывают заклятьями ногохвостов и вислюгов, сходятся в поединках с беспощадными убраками.

Мало-помалу, оттеснили заразу от главных дорог, городов и крупных посёлков, вздохнул народ посвободнее.

Жалели люди магов Радуги, ох и жалели.

Пока они оборону держали, Нежить окорачивали, всё остальные прочие, которые по закону обязаны, даже и не шевелились.

Текла из Друнга зараза, как гной из раны, текла и не кончалась, — а этим всё плевать было, мол, нет прямых доказательств. Деревни разоренные, погосты разупокоенные им не в доказательства были.

И Дану наезжали по своим делам в города Империи с таким видом невозмутимым, словно и не их рук это дело. Ладно бы по сторонам глазами зыркали, людям в лицо смотреть стыдились — ведь нет, головы свои черноволосые задерут высокомерно — и шествуют, морды каменные.

Брезгуют вроде как… Вроде скотов для них люди, хуже гномов с орками.

И доходились, а не надо было людям пакости строить! Жили бы себе мирно — и горя бы не знали. Долго терпели, а переполнилась-таки чаша терпения народного, — и полетели как-то в Ежелине на ярмарке в мерзких Дану камни пополам с нечистотами.

А когда они стрелами ответили — тут уж и имперская стража, Нелюдью купленная — перекупленная, вынуждена вступиться была, сталь обнажить. Размазали этих остроухих по мостовой, целых косточек не оставили.

И в Хвалине такое же случилось. И в Остраге.

В Мельин понеслись гонцы с донесениями.

И началась война, богомерзкими Дану подло развязанная. Справедливая для людей война, освободительная.

* * *

После погромов, загадочным образом охвативших одновременно все три города, наиболее близкие к Друнскому лесу, началась новая война. Война с Дану, перечеркнувшая все мирные соглашения.

Легионы начали утюжить Дадрроунтгот, вытесняя оттуда его остроухих обитателей.

Первый натиск Дану отразили, заставили остановиться имперские манипулы.

В другое время и решение было бы другим, но выбора у Империи не было, — позади регулярные войска подпирали толпы самозванного народного ополчения, желавшего воздать нелюдям за все их злодейства.

И Империя заключила договор с Семицветьем, самый первый из договоров. В нем, в обмен на помощь и защиту людей Империя отдавала Чародейской Лиге пятую часть своих доходов.

После того, как высохли на договоре чернила, началась другая война: на Друнг пошли маги Радуги, расчищая дорогу легионам.

Высшие маги, основатели Орденов.

Тот, кто стал свидетелем этого, на всю жизнь запомнил мощь Семицветья.

Через Дадрроунтгот пронесся злой магический вихрь, перемалывающий всё на своём пути. После него, как после верхового пожара, оставались только остовы Истинных Деревьев.

Обезумевшие Дану, бросая всё и подхватив только детей, уходили прочь из охваченного хаосом, изувеченного золотого леса, на целые поколения став народом изгнанников.

Их встречали на опушках Друнга — мечи легионов, колья ополчения.

И магия, беспощадная магия Радуги.

Пробиться сквозь этот заслон удалось немногим.

Давно, с Берега Черепов, не было у людей столь полной победы.

Стоял под голубым небом чёрный, обугленный Друнг, ни единого золотого, ни единого зелёного пятнышка. Всё живое в ужасе обходило, облетало, обползало его стороной.

Почти всё.

Мародёрами по свежему пожарищу двигались по Друнгу фигуры в цветных плащах, красных, желтых, оранжевых, зеленых, синих, голубых, фиолетовых. Дружно собирали ценности, брошенные Дану.

Высокий старый маг, стоя на опушке Дадрроунтгот, благостно улыбался, изучая приносимые находки. По его репликам было видно, что он истинный ценитель искусства данских мастеров, вдумчивый и тонкий.

Его почтительно слушали восемь магов, восемь основателей Орденов.

Они мало напоминали тех людей, что не так уж и давно пережидали дождь под пихтой. Те времена ушли, отодвинулись навсегда назад.

Комнинус Страза говорил и говорил, восторгаясь каким-то невзрачным узором из листьев на простой деревянной чаше.

Лив, Солей, Кутул, Арк, Гарам, Угус и Флавиз слушали и не слышали его — наступал самый приятный момент из обещанного в своё время старым магистром.

А именно справедливый дележ между Орденами отнятого у врага имущества, отходящего к Радуге по праву победителя Друнга.

Ради этого стоило потерпеть излияния старого мага, нашедшего хороший источник дохода для своего детища.

* * *

Нанесенные Друнгу злой магией раны не затягивались очень долго, Друнг гнил, как гнил бы заживо пораженный гангреной человек.

И очень скоро жители окрестных селений убедились, что в изуродованном чародейском лесу расплодилась новая Нечисть и Нежить, куда опаснее старой.

Но, по общему мнению, ничьей вины в том не было…

Да и беды особой, слава Спасителю, тоже.

Ведь у людей теперь была заступница Радуга!

Роман Савков

ТИРДИ

Когда такое было, чтобы Дану мог спокойно говорить с гномом или орк — с эльфом? Такое, наверное, случалось только в сказочные времена.

Тамошние начальники вздумали лишить нас, истинных тангаров, нашего символа — они приказали нам ходить без топоров!

Немногим удалось спастись. Половина подгорного войска полегла на той стороне Свилле. Лесные духи, практически неуязвимые для закаленной стали, без устали рвали тела тангаров.

Гораздо меньшему числу воинов удалось преодолеть темную реку вброд. Когда первые из гномов оказались на ее середине, вода буквально вскипела. Слева и справа в свете полной луны блеснуло множество змеиных тел.

Момент нападения оказался столь неожиданным, что гномы попросту его не заметили. Один за другим они исчезали в воде, и больше не появлялись на поверхности, утащенные неуловимыми тварями на самое дно.

Гномы бились зло, но змеи всегда оказывались проворнее, и нет-нет, да кто-то исчезал погребенный под множеством шевелящихся тел.

Несмотря на это, отряд все же преодолел водную преграду, и скрылся в лесу на другом берегу реки.

Шли всю ночь, и остановились только на рассвете. Лагерь разбили на небольшом холме, верхушка которого заросла высоким кустарником. Костры не разводили, дабы не привлекать чужого внимания.

Двое старейшин, показавших свое мастерство в битве с призраками, бесследно сгинули в реке.

Кобольды, свободно ориентировавшиеся вне Рудных гор и потому взятые в войско проводниками, уцелели полностью, и почти не имели раненых, что приводило к подозрительным перешептываниям среди тангаров.

Имея уродливую внешность и весьма дурной нрав, зеленокожие слыли прекрасными рудокопами и великими знатоками костей земли. Но, к глубокому сожалению гномов, совершенно не умели ценить красоту металлов. Чем они занимались в выкопанных ими штольнях, не подозревали даже тангары, что и служило причиной их давних споров, неизменно приводивших к кровавым междоусобицам.

Несколько веков назад старейшины племен решили остановить войну и жить в Рудных горах, как добрые соседи.

Но по прошествии многих лет давняя вражда так и не забылась, продолжая жить в преданиях и легендах.

Желтое солнце вставало над миром. Уцелевшие сотни тангаров готовилось ко сну. Никто так и не отправился в дальний дозор, лишь выставили караул — отряд зализывал раны.

Сон Тирди был тревожен, и он сам открыл глаза, когда его только хотели разбудить. Склонившийся над ним посыльный, распрямился. Тирди кивнул ему, что уже проснулся и практически готов к продолжению пути. Встал, размялся. Принялся собирать невеликие пожитки, которые с лихвой уместились в заплечном мешке.

Чуть позже, выстроившись по двое, гномы двинулись в путь. Так получилось, что Тирди шел практически в конце строя с давним своим знакомым по имени Кирт. Изредка всхрапывая, следом плелась четверка едва спасенных пони. За ними, держась на некотором расстоянии от основного отряда, шел десяток гномов во всеоружии. Архут и воины-кобольды, двигались в центре. Тангары настороженно косились на них и глухо перешептывались.

— Зачем мы взяли в поход этих? — процедил Кирт, бросая ненавидящие взгляды на орков. — Одни несчастья от них…

Тирди только тяжело вздохнул, собеседник его слыл непревзойденным шутом и пройдохой, но когда он расстраивался, попытки что-либо втолковать в его разгоряченную голову пропадали втуне.

— Сколько честных тангаров полегло этой ночью, — между тем, продолжал Кирт. — А зеленокожих… Ни один из них не окропил землю кровью!..

Тирди похлопал шедшего рядом гнома по плечу:

— Охлади голову, Кирт. Не время сейчас для ссор.

— Но почему!

— Предки знали, зачем заключали договор с кобольдами. Бессмысленная война уничтожит наши племена. И… — тяжело это было признать для тангара. — В одиночку нам не выстоять против Дану.

Кирт вздрогнул, быстро взглянул на Тирди и отвернулся, опустил голову, вперив пустой взгляд в землю. Замолчал.

Остались позади Рудные горы, полные неиссякаемых жил; где-то там была злосчастная Свилле — темная река. Память об оставивших на ней жизни навсегда останется в костях земли…

Так прошла еще одна ночь. А потом были известия, привезенные дозором, отправленным далеко вперед отряда.

В дне пешего пути на юг дозор заметил эльфов. Дану вели себя беспечно и практически не скрывались, предполагая, вероятную гибель гномьего войска. Ну что ж, пришло время показать этим недоноскам настоящую силу тангара!

Старейшина решил не пережидать день, и двинул войско в путь.

* * *

Мелькнул в воздухе тусклым серым росчерком топор, и сразу утонул в чьем-то уже податливом и неживом теле. Погибший умер без стона. Что ж, это хорошо — головные ряды дали лишние секунды остальным, чтобы те успели подтянуться.

Еще взмах топора и еще один — где-то слева и впереди. И снова тишина, вспарываемая лишь приглушенным хрустом раздавленных растений. Отряд продвигался медленно и неимоверно тихо для гномов — и где только взялось это умение? Обычно громкие, неугомонные они пытались вести себя тише воды, но, конечно же, не у всех все получалось, и изредка — то справа, то слева — раздавался быстрый стон сломанной ветки или же тихое заковыристое ругательство обозленного тангара.

Тирди, как и все в эти мгновения, пытаясь шуметь как можно меньше, крался плавным охотничьим шагом, осторожно обходя чудные деревья в два, а то и в три обхвата толщиной. Ловко перепрыгивал и подныривал под лежащие на пути коряги или прямые тонкие стволы еще неизмененных, не подчинившихся магии Дану деревьев.

Да, встречались среди растительного царства и такие, что не признавали над собой никакой власти и предпочитали покорности удушливую смерть от собственных собратьев или гниение в грязных, заросших оврагах. Гномы уважали этих представителей зеленого царства и нередко использовали для отделки собственных дверей.

«Если нужно, Непокорное Древо может быть во сто крат прочнее, нежели самый прочный гранит», — говорили они, хотя с той же охотой Тирди поддерживал им огонь в горне — и тогда пламя и еще больший жар, нежели от угля держались в нем гораздо дольше.

Вот еще одна коряга проплыла над головой, немилосердно хлестнув сухой безлистной ветвью по забралу шлема, но что это для добротной гномьей стали?

Впереди, сквозь чащу исполинских стволов проявились огни, но были они какими-то тусклыми и невзрачными — совсем не то, что обычно приписывалось эльфийским жилищам. Огоньки, как неверные звезды постоянно трепыхались и перемигивались, словно на соседних деревьях переговаривались неведомыми знаками. И свет этот не освещал, а наоборот усиливал, сгущал тьму впереди. И как только Тирди подумал об этом, воздух взвыл, засвистел, застонал под напором злых, острых, очень-очень опасных белооперенных стрел.

Не ожидая пока летучая смерть соберет первую жатву, Тирди рвался вперед со всей возможной скоростью. Зигзагами, прячась за стволами деревьев, чтобы сбить прицел стрелкам, приближался к эльфийской твердыне. Действовать приходилось в полутьме, под неверным светом огней сгущавших тьму. Он рисковал упасть. А этого никак нельзя допустить!

Если упадешь, замрешь на кратким миг — уже не встанешь. Ведь трудно двигаться со стрелою, застрявшей в щели доспеха, и уж совсем невозможно дышать с пробитым насквозь горлом или легким. А если это случится, то зачем старейшины затевали поход? За что тангары отдавали жизни у запруды на Свилле?

Потому необходимо, во что бы то ни стало, добраться до цели и взять жизни врагов.

По наплечнику, высекая искры, скользнула стрела и канула в темноту; другая сломалась о нагрудную пластину. Главное — не поддаться искушению: не закричать, подбадривая себя или же проклиная весь род черноволосых.

Из темноты стало сыпаться намного меньше стрел, чем в начале прорыва — наверняка это Балин со своим десятком зашел сзади, оттягивая часть противника на себя, а может и Архут додумался помочь…

Тангар справа неожиданно замер, поза его оставалась крайне неудобной.

— Чего встал! — шепотом закричал Тирди — Стрелу в глаз захотел?!

Гном с еле слышным хрипом осел, как будто боялся упасть, мягко лег на траву. Только сейчас Тирди увидел тяжелый железный болт, торчащий у того из-под левой подмышки. Болт был толстый и длинный, каким трудно стрелять издалека. Значит, настороженный арбалет, заключил гном.

Некогда было разглядывать местность — как бы не угодить под стрелу пущенную меткой и достаточно сильной, чтобы пробить доспех, рукой.

Вперед-вперед, обходя стороной кусты и подозрительные завалы, тенью скользя между черных исполинов-деревьев. Вперед, взять голову врага, бросить ее в костер, дабы та не оскверняла белый свет!

Уже дюжина воинов, идущих в первом ряду, погибла от настороженной смерти. Так Тирди оказался впереди широкого клина наступления. И он уже ожидал болта из-за незаметного укрытия, как внезапно смертоносный град оборвался, хоть стрелы и продолжали лететь за спину, в не подступившие еще ряды.

Три коряги впереди, ничем не выказывая движения ранее, вдруг зашевелились. Размытые, неуклюжие очертания поваленных и истощенных бурей деревьев неожиданно перетекли в высокие стройные фигуры.

Гном поудобнее перехватил рукоять боевого топора. Он справится с одним из врагов, может захватить при надобности и второго, но трое… Ведь эльфы, что ни говори, не зря носят звания мастеров мечей. В следующий миг тяжелый топор и острейший меч скрестились.

Тирди бил не жалея сил. И каждый его удар натыкался на несокрушимым блок защитника, либо угасал в стволах встречавшихся на пути. Но и эльфу никак не удавалось существенно задеть гнома. Всегда легкий клинок встречала плоть Непокорного древа использованная для топорища. Эльф оказался очень быстр, ни один пещерный орк, с кем приходилось биться предкам Тирди, не смог бы сравниться с ним, но почему же не нападали те двое? Как будто неживые, они замерли в стороне.

Тирди нанес сокрушающий удар, наткнулся на непреодолимый щит и отскочил, переводя дыхание. Дану тоже не терял времени даром, сделал несколько странных движении руками — вероятно, призывая магию для отдыха и подъема сил. Гном снова напал.

До этого момента ему было нелегко, а сейчас стало еще тяжелее: те двое, что стояли в стороне и смотрели разыгрывающийся перед ними спектакль, который на самом деле спектаклем не был, тоже вступили в смертельно опасную игру. Теперь гному только и оставалось, что отбивать сыплющиеся со всех сторон удары. Хотя, как он заметил, и первый противник стал чуть менее сноровист и встреться они в одиночном бою — гном смог бы положить его без особого труда. Но эти двое…

Тирди задыхался, становилось труднее двигаться, тяжелело дыхание. Бешеный ритм поединка медленно, но верно, истощал силы гнома.

Вот и плечо уже горит внутренним огнем, и бедро с прорванной кольчугой истекает кровью…

Пока бился, ему показалось, что прошла вечность, хотя на самом деле бой не занял и пяти минут. Он так вымотался… Руки не желали подчиняться хозяину, ноги двигались очень медленно, не поспевая за телом, норовя зацепиться за что-нибудь и упасть, пот заливал глаза.

А когда первый нападающий замешкался… Кажется Тирди закричал, он сам не знал что это такое — то ли боевой клич, то ли иссушающее проклятие на весь грязный род Дану, который неизвестно почему носит земля-прародительница — что в общем-то стало одним и тем же.

Страшным ударом раскроил эльфа от пояса до плеча. Ударом, в который вложил всю ненависть, все презрение собираемые им по крупицам долгие-долгие годы; а потом обессиленный, готовый ко всему — даже к смерти — упал на колени. Пот заливал глаза, усталость тяжестью навалилась на плечи и вот-вот могла подоспеть смерть, принесенная двумя оставшимися мечами.

Но та почему-то не спешила, лишь нарастал сзади бешеный рев и топот приближающихся десятков ног.

Тирди откинул забрало, протер глаза, лишь пот мешал ему разобраться в происходящем, так как не пристало истинному тангару закрывать глаза даже пред старухой смертью. Он увидел как две черные зыбкие фигуры рассеивались под легкими дуновениями ветра, исходя белесыми завитками дыма.

— Морок! Призраки… — растерянно проговорил гном и поспешно встал, опуская забрало — Не хватало еще, чтобы свои же и затоптали. Подошел к эльфу. Наступив тому на пояс, вытащил застрявший в плече топор. На лицо смотреть не стал — зачем, если бой уже закончен?

Злости не осталось совсем, ни капельки. И, наверное, Тирди так и остался бы стоять здесь, если б не толпа его сородичей, внезапно вынырнувшая из темноты леса, которая, хоть и была достаточно прорежена, схватила, закрутила, поволокла за собой — к твердыне, что сберегала Дану.

* * *

Это практически ничем не походило на сказочные жилища эльфов — скорее всего, то был созданный на скорую руку лагерь беженцев. И беженцы эти собирались впопыхах, побросав все ценные вещи в прежних обиталищах. Жалкие лачуги, которым только предстояло стать красивейшими архитектурными сооружениями, ютились по кронам разбросанных тут и там деревьев. Кое-где между ветвей тянулись угрюмыми провисшими змеями веревочные мосты. Все здесь было печально и зловеще.

Таким видом встретила эльфийская твердыня гномов, но Тирди это ничуть не смутило — разве жалели тангаров на Свилле, когда демоны и лесные призраки рвали их плоть и душу. Когда всю грязную работу за черноволосых делали бестелесные духи и тем только и оставалось, что наслаждаться криками и мученьями истинных тангаров!

Тирди взвинчивал себя, целеустремленно и неутомимо, чтобы не дрогнула рука, когда дело дойдет до эльфийских отродий — и это ему удавалось.

Никто не стал соваться во внутренний двор, на расчищенное место, где было бы очень удобно перестрелять гномов сверху из дальнобойных луков, которые с такого близкого расстояния, при случае, способны пробить даже скованный из лучшей стали доспех. Полетели вверх первые крючья с закрепленными на них веревками. Гномы проверяли крепко ли те держатся; странно, но они не встретили еще настоящего сопротивления — стрелы пока ни о чем не говорили.

Первые смельчаки полезли вверх — снова Тирди отметил поразительную тишину.

И когда гномы преодолели уже половину пути. Когда до ветвей еще карабкаться и карабкаться, а прыгать вниз нельзя — высоко, из всевозможных укрытий посыпали Дану. В первый миг их показалось так много, что даже самые смелые и отчаянные тангары дрогнули, что, конечно, ничуть не помешало им доблестно рубиться с врагом.

В мгновение ока полегли первые два десятка гномов — невосполнимая, удручающая потеря. Тирди отмахивался как только мог — на него насело аж пятеро. Не было времени, чтобы нанести атакующий удар. Тирди лишь думал о защите. Наверняка ему долго не продержаться — удивился, почему его просто не задавили еще числом? Но вскоре пришла помощь в виде свалившегося сверху тангара. О, он 6ыл зол, как он был зол!..

Словно дикий лев, что водится далеко на востоке этого мира, он раскидал повисших на Тирди врагов. После он посмотрел на Тирди, черные его глаза блеснули под залитым кровью забралом:

— Не бойся — это всего лишь их отродья, — сказал он и канул в темноту.

Тирди всмотрелся в лица поверженных и ему стало нестерпимо стыдно — против него дрались совсем еще дети, а он так постыдно перетрусил…

Вокруг кипел бой, численность врага превышала гномий отряд примерно в три раза. Но тангары бились отчаянно и умело, тем более, что им, закаленным в боях могли противопоставить желторотые юнцы. И хотя численный перевес оказался на стороне врага, гномы его уверенно теснили.

Постепенно бой перенесся во внутренний двор. Теперь приходилось выверять каждое движение, так, чтобы оно становилось смертельным, так как действовать приходилось в тесноте. Чем-то это напоминало пещеры Рудных гор, когда в кромешной тьме и еще меньшем пространстве в неравном бою приходилось биться с тварями неизведанных еще подземелий.

Против Тирди стояли двое. Они действовали так слаженно, что любая попытка пробить защиту одного постоянно натыкалась на вовремя подставленный меч другого. Иногда к ним присоединялся еще один эльф или двое, но Тирди с легкостью уничтожал этих выскочек. Пару раз им удавалось его ранить и свалить на землю, но в последний момент он отбивал смертельный удар, перекатом уходил в сторону и, напрягаясь в неимоверном усилии, вставал и огрызался умелой атакой. Но, как ни странно, эльфам всегда удавалось уйти на безопасное расстояние, и обрушить почти равный по силе удар на гнома.

Наверное, их противостояние могло длиться бесконечно долго, если бы не помощь со стороны, на этот раз с эльфииской. Периодически сверху били стрелами и те с легкостью забирали жизнь неудачно подставившегося тангара. Теперь же метили в Тирди, когда тот лежал на спине. И его уж точно пробила бы кровожадная белооперенпая стрела, если б не Дану, из наседавшей на гнома парочки, не вовремя заступивший ей дорогу. Он так и рухнул с мечем занесенным для последнего удара.

Сверху раздался испуганный крик — невидимый стрелок понял, что совершил ошибку. Тирди оскалился, вскочил…

И снова враг замешкался. Эльфу стоило сразу закончить дело, пригвоздив неприятеля к земле, но он просто смотрел как умирает его друг. И гном решил избавить мечника от мучении, пробил его запоздалую неуклюжую защиту. Снес эльфу голову. Струйка парящей на воздухе крови окатила доспех Тирди.

Не теряя времени, он подбежал к ближайшему дереву, спеша забраться наверх; гному удалось заметить место, откуда донесся крик — не хватало больше сил смотреть, как стрелки-невидимки невозбранно берут жизнь за жизнью сородичей.

Пару раз его пытались остановить: если это были свои — отмахивался рукой, если нет — топором. Прежде, чем он добрался до лестницы, оружие окончательно сменило свой цвет на алый.

Когда он забрался на круглую площадку, три стрелы утонули в доспехе: пробили прочнейший металл и застряли в кольчужной рубахе; наконечники царапали кожу на спине. Все-таки врали о хваленом эльфийском благородстве и меткости.

Оставалось перебраться через шаткий мостик — и стрелок у Тирди в руках. Вот тогда он поймет, что значит говорить с гномом на равных. Некогда было смотреть вниз, чудом избежав двух стрел пущенных почти в упор, гном вломился в укрытие. Перед этим он, на всякий случаи, выдрал застрявшую в панцире смерть.

Когда он буквально влетел в укрывище стрелков, увидел перед собой большие-большие голубые глаза, еще одни глаза, хищно прищурившись, глядели на Тирди из темноты. Из-за сплошного переплетения ветвей невозможно было разобрать — кто там сидит, лишь алчно поблескивал в свете тусклых фонарей тонкий, практически незаметный среди листвы наконечник стрелы. Гном понял, что так может смотреть только смерть на загнанную уже добычу. Щелчок спущенной тетивы.

Но Тирди не в первый раз обманывал смерть. Схватив девушку за шею — бросив в испуге лук, она продолжала неподвижно стоять перед гномом, — придвинул ее к себе, надежно закрылся живым щитом. Волосы девушки пахли полевыми цветами.

Стрела навылет пробила ей грудь, звонко ударилась о панцирь гнома и замерла.

В темноте уже появлялся новый наконечник, когда Тирди, отбросив безжизненное тело данки, прыгнул вперед. Сначала он быстрым движением вырвал стрелу, это оказалось неожиданно легко, потом просунул руку в щель меж ветвями; латная рукавица нащупала и схватила чье-то плечо. Тирди рванул изо всех отмеренных ему сил.

Усилием обеих рук он выдергивал железные колья в локоть длиной, забитые в каменистую плоть земли…

Затрещали ветки, раздался короткий придавленный вскрик. Меж ветвей показались рука и голова. Последняя неестественно свернута на бок — с такой не живут. Эльф был молод — совсем еще мальчишка. Серьезным противником он казался издалека, когда не знаешь, где находится вражий секрет и рискуешь получить стрелу в щель забрала из-за любого куста в округе.

Та, что сперва показалась девушкой, оказалась всего-навсего эльфийской девчонкой не старше десяти лет.

— Дети! Кругом одни дети! — Но не это беспокоило гнома. Ему не раз и не два приходилось крошить вражьих отродий, и никогда его не подводил верный боевой топор. Беспокоило совсем другое:

— Но тогда, скажите, пожалуйста, где же их родители?

Никто не ответил и гном, обуреваемый самыми нехорошими подозрениями, покинул укрывище.

Внизу кипел бой. Визг стали и скрип дерева, громоподобный топот закованных в броню ног и шелест раздвигаемых листьев, мягкий посвист стрел и резкие удары топоров соперничали друг с другом, и проклятия, проклятия, проклятия… Ни единого радостного возгласа.

Дану сбились в тесный клубок в центре двора, ощетинившийся стальными зубьями мечей, изредка плюющийся стрелами. Все отчаянные атаки гномов кончались ничем, лишь удавалось вытащить одного-двух черноволосых — не больше. Битва грозила затянуться до утра, а этого никак нельзя бело позволить. Измученные долгим походом, видевшие гибель большей половины своего, как считалось, непобедимого войска, тангары не выдержали бы третью бессонную ночь. А эльфы явно тянули время — понимая, что им не вырваться из кольца, они решили перейти в длительную оборону.

Тирди видел все как на ладони и размышлял — как разворошить этот муравейник. На глаз эльфов насчитывалось около полутора сотен, многие погибли при начале штурма. Гномов с кобольдами — раза в два больше. Но те не могли ничего сделать, отдавая жизнь за жизнь. В эту ночь смерть получит щедрую дань.

Положение удручало. И он уж подумывал спуститься вниз, чтобы присоединиться к сражающимся, ибо не пристало истинному тангару отсиживаться в стороне, когда его товарищи погибают, как вдруг он вспомнил гнома, что свалился как снег на голову и помог Тирди.

Не теряя времени, не задумываясь над тем, что это могло быть последним, что он сделал в жизни, перемахнул через перила мостика и камнем рухнул в ощетинившуюся толпу.

Удар о землю мог оказаться смертельным, если бы не те пятеро, что смягчили его. Троим он еще в падении разбил головы, четвертого зарубил выпавший из-за пояса топор, пятого задавил, когда вставал. Эльфы этого явно не ожидали, растерялись.

А Тирди взял в правую руку топор и принялся за привычную ему работу.

Правой махнул — улица, левой — переулочек. Свободолюбивые эльфы не смогли противопоставить в тесноте настоящего противника. Тирди же — проживший всю жизнь в подземельях Рудных гор — словно обрел второе дыхание, получил полную свободу действии — бей в любую сторону, все равно не промахнешься.

И он бил: размеренно, расчетливо, чтобы не устать, чтобы не упала рука в бессилии опущенная перед последним врагом. Бил, крушил, ломал их защиту, зная, что никогда не будет гордиться этим временем, никогда он не расскажет потомкам, как шагал по телам этих отродий, чтобы не прошли по нему, ибо нет славы в убийстве детей, даже детей врагов.

Тем временем Тирди краем глаза замечал, что его примеру последовали и в толпу падал уже целый дождь гномов. Сверкали в тусклых фонарях топоры, ломались стрелы.

Гномы уже сами сворачивались в клубок подобный ежиному, и, нанося удары направо и налево, проделывали в рядах противника целые просеки.

Но не всем тангарам удалось удачно приземлиться. Иные только перемахнув через перила сразу напарывались в воздухе на наконечники стрел прицельно пущенных в забрало, иные находили смерть на поднятых вверх копьях, или на земле случайно подставив незащищенную шею под чужой меч.

И все же твердыня должна пасть: Тирди перестал наблюдать тот тесный сбитый клубок, что с легкостью отражал любые атаки гномов. Жалкие остатки врага, разбившись на множество разрозненных групп с трудом, совсем не думая о самозащите, пробирались к выходу из смертельных тисков. И топоры с упоением пили кровь Дану, забирая жизнь за жизнью.

Еще чуть-чуть и некому будет вспоминать здесь об эльфах, еще чуть-чуть…

Но тут взвыл ветер, и такая тоска и боль звучала в нем, что теперь навсегда поселилась она в сердцах рожденных из камня. И поначалу на него никто не обратил внимания, но ветер крепчал, постепенно набирал силу и злость, до тех пор, пока не превратился в бушующий ураган и одной безумной вспышкой ярости не снес опьяненную близкой победой толпу. Скомкал, разорвал, закружил в воздухе и бросил без чувств оземь.

Тирди очнулся одним из первых и мутным еще взором обвел поляну: эльфы и гномы лежали вповалку друг на дружке — иные целые, иные побитые и искалеченные до неузнаваемости. Большая часть ветвей на деревьях отсутствовала, снесенная ветром, что по силе своей был подобен урагану на море, и грудами лежала на телах.

Тяжелый предутренний туман стелился над самой землей. Воздух посерел, предвещая скорый рассвет.

Встав в полный рост, Тирди обнаружил, что находится недалеко от центра двора и рядом есть кто-то еще. Воздух пока не слишком напитался светом, поэтому невозможно было понять, кто там стоит. Также мешал грубый мешковатый плащ, небрежно накинутый на фигуру незнакомца, капюшон полностью скрывал лицо.

Изредка тот вздрагивал, словно готовился заплакать. Руки сложены лодочкой и прижаты к лицу, голова чуть опущена. Подол окутывали неожиданно плотные туманные струи — они будто вытекали из-под складок плаща, растекаясь по всему двору.

Гном приблизился, больших трудов стоило ему держаться на ногах.

Фигура в коричневом одеянии повернулась к Тирди, подняла голову. Из-под капюшона сверкнули большие, цвета пасмурного неба глаза, выпали из-под грубой ткани и рассыпались по плечам мягкие иссиня-черные волосы.

Женщина Дану.

Лицо ее могло поспорить с красотой самых тайных самоцветов Рудных гор, непонятно только почему она скрывает его от чужих взглядов. Она сделала шаг.

И Тирди отступил. Долгие годы проживший в глубине гор он много раз общался с каменными магами, участвовавшими в закалке редкой узорчатой стали. С их помощью он научился чувствовать Силу.

Все равно откуда она исходит: из гнома ли, из камня или, на худой конец, из эльфа.

Но здесь!

Странная, необоримая.

Не эльф сейчас стоял перед Тирди — чистая ничем незамутненная Сила! Наверное, даже боги не имеют могущества подобного той, что куталась в бесформенные одежды пред взором тангара.

И Сила та дышала ненавистью и болью.

— Вы!!! — она хотела закричать, но из горла вырвался только сдавленный хрип. — Как вы могли?!

— Данка, данка! — крался шепот по гномьим рядам. — Убить, убить…

Совсем обезумели тангары, подумал Тирди, неужели они не видят?..

Глаза женщины из светло-серых вдруг заклубились тьмой, полыхнули грозовыми разрядами:

— Будьте вы прокляты, — прошептала она, но шепот этот слышал каждый, будь то тангар или каким-то чудом уцелевший эльф, и каждый содрогнулся, чувствуя первородную хищную силу, идущую от этих слов. — Огонь станет вашим домом…

Снова поднялся ветер, зашумел кронами деревьев, заиграл полами бесформенной хламиды. Но туман, лениво стелящийся по земле, так и остался практически недвижен, а над эльфийкой стал бездымный огненный купол.

— Гореть вам всем!.. — Прокричала Она. Развела руки, отталкивая купол от себя, чтобы тот, увеличиваясь в размерах, сжег дотла все, что встретится ему на пути. Когда-то Тирди слышал об эльфийских магах, которым удавались подобные заклинания. И внутренне сжался в комок.

Она не успела. Вскрикнула, выгнулась дугой боли. И, упав на землю, скрылась в тумане.

Было тихо, гномы переглядывались и удовлетворенно кивали головами, одобряли бросок. Тирди тоже заметил заговоренный метательным нож, серым ужом мелькнувший в воздухе, и с хрустом вошедший в спину магички.

Молодец Волли — хороший бросок. Не зря ты закалял сталь черного клинка в Священном озере.

Только вот все знают, что убийство мага — всегда проклятие на совершившего его. Беды и несчастья будут идти вслед за гномом. И старейшинам племени придется что-то решить.

Возможно, Волли, тебе придется уйти.

Мысленно Тирди поблагодарил друга, потому что, признался он себе, сам бы на такое не решился, зная то, что ожидало бы его впереди.

Когда остатки Дану были добиты и гномы разбили лагерь, подальше от так и не рассеявшегося тумана и настороженных ловушек, Тирди вернулся на поляну, где встретила смерть неожиданно сильная магичка.

Гном нашел ее сразу. Грубая мешковина чуть выглядывала из застывшего тумана. Подошел, приподнял край.

Из-под ткани вырвалась небольшая медноперая птица, молча кинулась в лицо, так что Тирди не успел заслониться, и когти бессильно скрежетнули по шлему.

Птица в ярости закричала, поднялась выше и, сверкнув в лучах восходящего солнца, растворилась в листве.

Тирди постоял так немного, глядя ей в след, потом снял шлем. Там, куда ударила птица, остались три глубоких царапины. Гном, присвистнув, покачал головой.

В лагерь он вернулся полный самыми нехорошими подозрениями.

* * *

Тирди попытался отойти к костру, который развел отдельно от всех под могучим вековым дубом. Хотелось подумать и остыть после боя, но его остановили криком.

Гном развернулся, брови сошлись к переносице. И так на душе тошно, думал он, а тут еще с соболезнованиями лезут. Ну я ему покажу!

Это был молодой, только что постриженный во взрослые, тангар. Запыхавшийся, со съехавшим на бок шлемом, он размахивал руками и делал большими глаза.

Первые фразы Тирди пропустил, погруженный в раздумья как лучше проучить сопляка, но потом словно всплыл на поверхность и до его сознания дошло:

— Там… — Говорил запыхавшийся гном. Он бежал быстро и теперь ему не хватало дыхания. Он глотал окончания слов и целые фразы. — Кобольды, с ножами и топорами. Все. Они требуют выдать виновника.

— Виновника чего? — Тупо спросил Тирди. А сам вспомнил: «Тусклый росчерк топора. И низкая неуклюжая фигура впереди падает, не уронив с губ ни звука». Тогда он не придал этому значения — ошалелый от страха эльф, случайно оказавшийся за кругом обороны своего войска. А если это был кобольд?

Тирди замотал головой, пытаясь прогнать видение. Чтобы тангар предал и убил союзника?!

Гном закрыл глаза и сжал кулаки так, что хрустнули кости. «Да, совсем мы потеряли разум от страха», — подумал он. Положил руки на плечи трясущегося от возбуждения тангара, тряхнул, чтобы успокоить.

— Где? — Спросил он и посмотрел в глаза. Он вспомнил, что уже видел это лицо в отряде пару раз, но все забывал спросить имя.

Впрочем, сейчас важно совсем другое.

— Где они? — повторил вопрос Тирди.

Приводить гнома в чувство второй раз не потребовалось, похоже тот сумел справиться с собой сам.

— У старейшины, — ответил он и добавил. — Все там. С оружием.

Тирди отпустил мальчишку и, взяв топор, спешным шагом направился к шатру.

Все кто только мог пришли сюда: кобольды и почти весь лагерь гномов собрался на небольшой полянке пред шатром. Зеленокожие сбились в плотный клубок и настороженно посматривали на окруживших их гномов. Будет очень жарко, если дело дойдет до драки. И очень жаль.

Кобольды — дерзкие воины, но и им не устоять против превосходящего числом противника. Но дело даже не в этом.

Гномам не нужна ссора.

Впереди всех стоял Архут. Довольно высокий и широкоплечий для своей расы. Словно утес всю жизнь противостоящий порывам морского ветра, возвышался он. Прорванная в нескольких местах кольчуга тускло серебрилась на солнце, открывая любопытному взору тугие белые повязки, наложенные на бок кобольда. Пожалуй, он являлся единственным из своего племени, кто сейчас не притронулся к оружию.

Нет, никто из них не посмел оголить боевой металл, но каждый как бы случайно, как бы нехотя, придерживался за рукоять короткого меча или ятагана заткнутого за пояс.

Орки обозлены до предела, отметил Тирди, что-то произойдет.

— Почему ты так взволнован, Архут? — Вопрошал старейшина тангаров. В отличие от остальных гномов только он хранил спокойствие. И казалось, ничто не может его нарушить. — Почему твои воины поднимают мятеж в моем войске?

Прижав к груди кулак, кобольд поклонился поклонился.

— Мы свято чтим договор, заключенный между нашими народами, — ответил он, выпрямился. — Чего не скажешь о племени носящем славное имя тангаров.

Шепот прокатился по рядам. «Он хочет смерти?» — подумалось Тирди. Гномы сгрудившиеся вокруг готовы были разорвать зеленокожих на мелкие кусочки.

Старейшина устало вздохнул:

— Я поражен твоей смелостью. Но, к сожалению, не вижу никаких объяснений… Почему мы обязаны выслушивать столь оскорбительные отзывы о нас?

Кобольд вновь поклонился. И сказал:

— Тангары нарушили договор. Во время последнего боя одним из вас был убит мой воин. И, будь я сожран духами подземелий, если это называется соблюдением договора заключенного предками!

Тирди видел как сжались кулаки старейшины на рукояти боевого топора. Стерпеть такое оскорбление?! Но в остальном тот оставался непроницаемо спокоен. Лишь цепко взглянул на стоящего пред ним, спросил:

— Есть ли доказательства нашей вины в случившемся?

Архут поднял перевязанную руку. Кобольды, сбившиеся в кучу за его спиной зашевелились, передавая что-то вперед. У Тирди потемнело в глазах. Неужели…

Двое зеленокожих отделились от толпы, они несли убитого, в плече которого застрял довольно большой сверкающий осколок. Не надо было напрягать воображение, чтобы понять, что это обломок топора закаленного в Священном озере Рудных гор.

Ропот прокатился по гномьим рядам: «Предатель?!».

Кобольды уложили тело пред старейшиной и спешно удалились. Тирди чувствовал как отступает напряжение и остается только глухая тоска и боль.

Старейшина и орк склонились над погибшим.

— Я слышал, что тангары ставят клеймо на принадлежащем им оружии, — сказал Архут так, чтобы слышали все собравшиеся. — Часть его сохранилась на этом обломке. Думаю, вам, достопочтенный тангар, не составит особого труда определить владельца.

— Не составит, — ответил тот. — Но, вполне возможно, хозяина оружия уж давно нет в живых.

— И все же?..

Долгое время длилось тягостное молчание. Слишком долго медлил с ответом старейшина. Он узнал клеймо.

Тишина воцарилась в округе. Казалось, даже ветер перестал тревожить древесные кроны. И только кобольд, медленно обнажая когти, прорычал так, что его услышали в дальних уголках лагеря:

— Выдайте убийцу нам!!!

Старейшина медленно откинулся на спинку кресла. Опустил седую голову. Сказал:

— Тангар нарушил договор. И теперь умрет мучительной смертью… — и добавил так, чтобы это мог услышать только Архут. — Но умрет он от рук соплеменников.

Кобольд усмехнулся. Поклонился.

— Позволено ли будет нам присутствовать при казни? — Еще раз улыбнувшись сказал он.

Старейшина поднял взгляд.

— Да. Ты и твои войны смогут наблюдать казнь с самого ее начала. Но после… Вам придется уйти.

— С превеликим удовольствием, достопочтенный гном, — ответил Архут. — Ты был хорошим союзником.

Кобольд отступил назад. И, окруженный своими воинами, двинулся прочь от шатра. Гномы расступились, пропуская зеленокожих. Злая обида смутила их разум. Еще немного и мог разгореться новый бой.

Когда строй сомкнулся, старейшина сказал:

— Выйди в круг, нарушивший договор, пока мне не пришлось назвать твоего имени и имени твоего отца.

С огромным трудом давались слова старому гному, ни разу на своем веку не видел он такого позора.

Из первых рядов вышел тангар. Когда-то черная, пышная борода грязными лохмотьями свисала с подбородка. Застарелые шрамы на щеках скрывала наложенная на голову повязка.

Лорин, сын Дорина. Тирди узнал его. Они вместе шли тогда в наступление на эльфийскую твердыню во главе войска. Именно его топор видел Тирди в темноте.

Сердце, судорожно бившееся в груди, вдруг остановилось: «Как он мог!» Пусть то были кобольды — давний и заклятый враг рода тангаров. Но как он мог нарушить договор!?

Ничего не видя вокруг себя Тирди поплелся к костру. Отпугнул кого-то из недавно вернувшихся дозорных, кинувшегося было к нему с расспросами. Сел поближе к тлеющим углям, чувствуя жестокий озноб, и поел горячей похлебки.

Но даже они не сумели растопить осколок льда, затаившийся глубоко в его сердце.

* * *

На рассвете Лорин был раздет до нага и растянут на дереве, высоко вознесшем к печальному пасмурному небу свои ветви. За время казни гном не проронил ни звука. Лишь сверкали его глаза, смотревшие на кобольдов.

На этот раз Архут оказался мрачен. Ночь дала ему больше времени на размышления. Он знал, что после этой единственной смерти разразится страшная война меж племенами Рудных гор, но к своему сожалению ничего сделать уже не мог. Гномы не прощают предателей.

Но также они не простят и кобольдов. Обида запомнится на долгие-долгие годы.

Когда казнь закончилась, предсмертный хрип не рвался уже из легких гнома, солнце поднялось высоко в зенит, а небо частью расчистилось.

Взгляды тангаров обратились к старейшине.

— Твоя воля свершилась, Архут, — сказал он. — Теперь — ты должен уйти.

Тот ничего не ответил. Лишь кивнул головой в знак согласия, развернулся и скрылся в зарослях. Примеру немедля последовал весь его отряд.

Старейшина глубоко вздохнул.

— Тангары, — обратился он к собравшимся вокруг него. — Нам нелегко дался бой. И ведомо мне, как вы устали. Но у нас мало времени… Ночью мы простимся с погибшими и залечим раны. А после, должны продолжить путь.

И тут же раздались команды опомнившихся десятников и слова простых воинов, вспомнивших о погибших друзьях.

— …Корин… да как же он там?

— …Неужто Дварин достанется червям на съеденье?

— …небывать тому… не дадим на поживу…

Работали споро. Шли в бывшее эльфийское прибежище, выискивали среди густого тумана тело очередного тангара, осторожно укладывали на импровизированные носилки и сносили в лагерь. Там укладывали в один ряд, закрывали лица платками.

Тела остыли, но все же остались нетронутыми ночными гадами и вороньем все время кружившим над местом битвы. За этим специально следили сменные дозоры. Ни одной твари они не давали прикасаться к священной плоти тангара.

Работали до вечера, не жалея себя. Словно пытаясь извиниться за то, что оставили в лесу кости братьев своих.

Тирди положил в ряд очередное тело, накрыл платком, встал. Его работа закончилась — перенесли практически всех, остались единицы. С ними справятся и без него. Потому что не мог он больше ходить и подбирать то, что осталось от его друзей.

Он ушел. Это не возбранялось, старейшина понимал горе каждого тангара и не препятствовал.

Все остальное время до начала обряда погребения Тирди провел у костра.

* * *

— Помянем братьев наших, сложивших головы в бою, — сказал Ларн и первым поднял над головой деревянную чашу. Все последовали его примеру.

— Помянем… помянем… — эхом разошлось по плотным рядам тангаров, окруживших погребальный костер. Отблески рыжего пламени упоенно играли на лицах, расходились кругами в темном как сама ночь вине.

— Прощайте, ставшие-братьями-на-огне, — промолвил Ларн, тот-кто-провожает. Сейчас его слово должно быть первым, он ведет обряд.

Ларн поднес чашу к самым губам, прикрыл глаза и зашептал — неслышно, неспешно, вспоминая и прощаясь с самыми близкими.

— Прощай… — послышалось повсюду и затихло.

— Прощай, Кирт. — Тирди закрыл глаза. — Мы навсегда запомним тебя как самого веселого тангара. Ты никогда не верил в смерть… Ты ушел достойно.

— Прощай, Балин. Хоть ты и не вышел ростом, но был велик в своем мастерстве. Тебя запомнят как лучшего оружейника, которого когда-либо родили горы. Ты ушел достойно.

— Прощай, Вир… Мы никогда не ладили с тобой. Порой ты был слишком груб и непреодолимо упрям, но… Ты ушел достойно.

Прощай…

Прощай.

Слишком много слов. Слишком много «прощай» накопилось у Тирди за эти дни. Много тангаров полегло за столь краткий срок.

Необходимо проститься с теми, кого знал, с кем делил пищу и воду. Нужно вспомнить всех тех, кто был дорог тебе и с кем враждовал ты.

Пока тени их оставались в смертном мире, пока не сделали они первый шаг по черной дороге. Надо проститься как можно быстрее, пока не забылись лица и голоса, что оставят после ухода лишь имена павших.

— Прощай, Гарн. Ты ушел достойно. Прощай, Дорин. Ты ушел достойно.

Слишком много имен. И так мало слов. Так мало, что осталось одно «прощай».

— Прощай, Пир. Прощай, Нирин, — шептал Тирди, а в груди ворочался стальной обруч и бил в него, высекая искры, огненный молот. В горле стал шершавый ком и мешал дышать.

— Прощай… прощай… — Неслось по рядам и тут же затихало, чтобы родиться вновь.

— Прощайте, — сказал Тирди в последний раз. — Вы ушли достойно.

И молот остыл, а обруч распрямился и успокоился, наступила мертвая тишина, лишь наглые сверчки вознамерившиеся сорвать обряд прощания невозможно громко стрекотали в тени высоких лесных трав.

Тирди открыл глаза. Опрокинул чашу и в несколько глотков осушил ее. Бросил на землю и растоптал. Дерево некоторое время сопротивлялось, но все-таки поддалось, пошло трещинами, превратилось в труху.

Гном постоял еще немного, дослушивая речь Ларна, а потом развернулся и молча пошел к костру.

А в груди было пусто и холодно.

* * *

На следующий день солнце так и не показало свой лик. Грозовые тучи нависли над миром, подавляя мощью. Вот-вот собирался зарядить дождь.

Тирди выругался. Не хватало вдобавок, ко всем утратам и лишениям, еще и промокнуть насквозь.

На этот раз отряд двигался по относительно широкой лесной тропе, на которой при особом желании могли разместиться два воина в полном вооружении. От прежнего тысячного войска осталось чуть больше сотни тангаров. Но отряд все же растянулся на полет стрелы. Ели, обильно поросшие в низине, темными великанами закрывали дорогу назад, касались плеча Тирди разлапистыми ветвями.

Рядом двигался Ларн. Жалко было смотреть на его измотанное несчастьями лицо. Щит, закрепленный у того за спиной, раскачивался в такт шагам и мерно постукивал по доспеху.

— Зачем он отпустил кобольдов? — спросил Тирди. — Не вернись они в родные места, никто бы никогда и не узнал о том, что здесь произошло…

Ларн грустно усмехнулся:

— Сколько помню тебя… не узнаю. Ты очень изменился с начала похода. Куда делся веселый тангар, которого я знал? — Гном сокрушенно покачал головой.

Тирди очень хотелось ответить, что прежний он остался на братском костре прошлой ночью. И пепел его станет теперь питать корни дуба, на котором казнили Лорина. Много чего хотелось ему сказать, но выдавил лишь:

— Старейшина был не прав. Вряд ли, кто хочет новой войны с кобольдами, — добавил он. — Для сохранения мира между племенами… — какое-то мгновение Тирди помолчал, и закончил. — Зря он их отпустил.

Улыбка вновь появилась на лице Ларна:

— Неужели я слышу звуки подземного молота в твоем голосе? — И пронзительно посмотрел глаза в глаза.

Тирди стало неуютно от этого взгляда. Словно невидимая холодная игла пронзала его плоть. Он отвернулся, не в силах больше выносить пытки.

Весь оставшийся путь до привала он провел в размышлениях. Совсем не по душе гному оказались события, произошедшие в последние дни. Да, как истинный тангар, он привык мириться с неизбежными потерями друзей. Но когда все случается так быстро, и предательство, и развязывание войны…

Немало лиг преодолел гномий отряд за день. Слипались глаза и гудели ноги. Тирди мог отдыхать, в дозор сегодня пойдут другие. Ему же оставалось только сидеть и ждать известий, если таковые появятся.

Он уснул и ночь вновь встретила его у бивачного костра.

Ему снился кошмар. Черная река, кишащая гибкими отблескивающими в свете луны тварями, медленно и лениво несла воды. То тут, то там проплывали истерзанные тела тангаров, но не успевали преодолеть и половины пути, как их подхватывали многозубые пасти, и утаскивали на дно, сопровождая себя утробным ревом.

Несмотря на это, мертвецов становилось все больше. Необоримая сила потянула Тирди вперед, он приблизился к реке. Хотел было опустить руку в воду, но вдруг услышал смех.

На другом берегу стоял кобольд. Тьмой смотрели провалы глаз. Кольчужная рубаха, кое-как подпоясанная ремнем, лохмотьями свисала до самых колен. Кровь черной кляксой расползлась по груди. Из плеча неуклюже торчал сверкающий стальной осколок. Кобольд поднял высохшую руку и рассмеялся. На пальцах его блеснули острейшие когти.

Внезапно Тирди осознал, что не может больше двигаться. Сердце замерло, а тело обильно истекает кровью. Он упал в реку и черные воды подхватили его. Рядом раскрылась источающая зловоние пасть…

И тут Тирди проснулся. Серая предутренняя мгла растворялась в лучах встающего солнца, что с трудом, но настойчиво пробивалось сквозь верхушки деревьев. Он встал, прогоняя видение.

Умывшись в протекающем неподалеку ручейке — вода оказалась ледяной и обжигала кожу, — гном позавтракал и стал собираться в дорогу. Ларн сообщил уже, что скоро станет легче: холмы, обильно поросшие сосной и пихтой, уступят место равнине, лес поредеет, на пути появлятся поля и озера; по левую руку широко раскинется полноводная Суолле. Именно там, по донесениям разведчиков, должны находиться Дану.

Какое зло согнало их с насиженных мест? Какой ужас вынудил бросить детей в незащищенном лагере и погнал к берегам южного моря?

В таких раздумьях Тирди продолжал путь. Железная лапа страха никак не хотела отпускать сердце. И с каждым днем становилось все хуже.

На седьмой день, когда темные леса Ягодной гряды остались далеко позади, он сам вызвался идти в дальний дозор, так как не мог больше выносить мучений бесцельным раздумьем. Ларн очень переживал расставание — пусть даже на пару дней, — и давал всяческие напутствия. Тирди только отмахивался, авось как-нибудь сам выберется из возникнувших передряг.

Когда солнце только готовилось оставить мир до следующего утра, Тирди оседлал пони и двинулся в путь.

* * *

Ночь и весь последующий день гном неустанно продолжал движение. Останавливался ненадолго, чтобы подкрепиться и дать отдохнуть пони. Ему пришлось оставить топор и тяжелый доспех, с которыми Тирди успел сродниться. И теперь он чувствовал себя раздетым. Единственной его надеждой оставался короткий меч, заправленный в ножны и арбалет с небольшим запасом бельтов у седла.

Постепенно лес избавлялся от вечной своей запущенности: с каждой новой лигой подлесок становился ниже, пружинящая почва под ногами сменялась утоптанной звериной тропой. Изредка встречались выгоревшие проплешины лесных пожаров.

Пару раз за гномом следовали волки. Он не видел зверей, но чувствовал их присутствие за спиной. Потом, видимо, отвлеченные более легкой добычей, они отставали.

Непривычно было для гнома осознание одиночества. Лес подавлял волю. Очень хотелось оказаться в родных пещерах, откуда мир кажется нерушимым и неизменным, словно вековая скала.

Минуло еще двое суток, а об эльфах ни слуху, ни духу.

Тирди уже достаточно далеко удалился от отряда. Все указывало на то, что Дану уходят далеко на юг, к самому берегу моря. Он знал, что необходимо вернуться и сообщить обо всем старейшине. Но что-то засело в душе: неприятная заноза царапала сердце.

До побережья рукой подать — оставшийся путь не составил бы больше пары дней пути. И гном решил, прежде чем вернуться, разобраться до конца, что могло так напугать Дану.

Волки напали, когда Тирди в очередной раз остановился у ручья. Пони находился от него на некотором расстоянии. Один из зверей, появившись, слово из ниоткуда, вспрыгнул ему на спину, другой зло рыча, вцепился в горло. Падая в холодную воду, пони жалобно заржал.

Гном выхватил меч, но не успел кинуться на помощь спутнику, дорогу преградила третья тварь. Ростом волк едва ли уступал подземному жителю. Угрожающе скаля пасть, зверь сделал шаг, приближаясь. Прижался всем телом к земле и прыгнул, метясь гному в горло.

Тирди упал на спину, и, что было силы, полоснул промахнувшегося зверя вдоль брюха. Скуля и оставляя позади себя кровавые кляксы, волк покатился по траве.

Жадно глотая воздух, гном бросился к пони, который уже не издавал ни звука. Твари продолжали рвать беспомощное животное. Отпустив грязные ругательства, Тирди ударил мечем, по морде отвлекшегося на него зверя. Волк заскулил, но тут же замолчал и упал замертво, иссеченный коротким, но опасным в умелых руках клинком.

Гном хотел расправиться и с третьим зверем, но не успел. Волк перестал рвать мертвого пони, и поджав хвост, исчез в кустах. Некоторое время из их глубины доносилось шелестение потревоженных ветвей, а потом наступила тишина.

Тяжело дыша, Тирди склонился над погибшим спутником. Обратно он вовремя уж точно не успеет. Так надо хотя бы собрать оставшуюся снедь и продолжить дорогу.

Солнце медленно падало за горизонт, освещая место битвы косыми лучами. Редко-редко над головой перекликались одинокие птицы.

Арбалет пришлось оставить. Волчьи зубы раздробили рукоять и разрушили спусковой механизм. Тирди только и оставалось, что сожалеть о потере такой необходимой вещи.

Гном отошел достаточно далеко от ручья, где на него напали волки. Удушливо пахло морем. Он был очень близок к цели.

Но перед тем как он возьмет жизнь первого эльфа, стоило выспаться.

Под утро, когда ночная мгла попятилась пред наступлением рассвета, и природа потихоньку стала оживать, Тирди нашел место для дневного отдыха.

Это была небольшая дубовая роща, расположившаяся у обрыва, который пологим каменным скатом уходил к воде. Костра Тирди не разводил, потому что подошел достаточно близко к врагу, и его могли заметить. Доев остатки хлеба, что оставались в заплечном мешке, он уснул.

Ему снова снилась кишащая змеевидными тварями река. А в небе всходила новая звезда, что освещала мрачный пейзаж неверным изменчивым светом. Безглазого кобольда на другом берегу не было — он давно сгинул в черных водах, но тревога никак не хотела уходить.

И вдруг, кажущееся спокойствие нарушилось. Река вскипела, а звезда вспыхнула холодным пламенем. Твари жалобно завыли на все голоса…

Гном проснулся. Солнце стояло высоко в небе и равнодушно взирало на распростершийся под ним мир. С берега доносились знакомые и в тоже время такие чуждые звуки отчаянной битвы.

Забыв об осторожности, Тирди бросился к краю обрыва. Упал навзничь. Лишь носилось в мозгу навязчивое: «Проспал?.. Неужели проспал?!»

На побережье кипел страшный бой. Невиданное доселе войско Дану предстало пред Тирди во всей мощи. Но, хоть оно и было огромно, вероятно, здесь собрались эльфы со всех концов изведанных земель — войско пятилось. Противник нескончаемым потоком шел с моря, на порядки превосходя количеством.

О нем гном слышал только в легендах. Слово само всплыло из глубин памяти: «Хумансы». Вот кто заставил устрашиться надменных Дану!

Не считаясь с потерями, оставляя тысячи тел на песке, они добрались до лучников. Начиналась жестокая свалка. Рога трубили отход.

Уцелевшие стрелки, в упор расстреливающие хумансов, спешили спрятаться за шеренгами меченосцев. Кто-то не успевал и падал, погребенный под телами нападавших. Их пытались освободить, но тщетно.

Дану отступали, напуганные неожиданной мощью противника.

Тирди надоело наблюдать за разыгрывавшейся трагедией внизу, исход битвы лежал как на ладони. Гораздо интереснее было то, что творилось сейчас за его спиной…

Гном развернулся, вынимая меч из ножен, но был остановлен. Ржавый, на скорую руку заточенный нож прижался к щеке. Его владелец, бледный и такой худой, что едва держался на ногах, что-то сказал на непонятном языке — отрывисто и зло. Тирди не ответил, и, промедлив мгновение, хуманс ударил.

Но Тирди уже не видел и не чувствовал этого, с головой погружаясь в пучины черной реки. Тангар искал и не мог найти ответы на внезапно возникшие вопросы…

Огненный молот ударил в стальной обруч в груди, и тот осколками рассыпался по воде. Многозубые твари радостно приняли желанную добычу.

Александр Pay

РОЖДЕНИЕ ИМПЕРИИ

Николо Макиавелли вывел четыре способа достижения власти: собственные достоинства личности, использование достоинств других, злодейство, временное увлечение народа. Но он забыл упомянуть самый главный способ — Его величество случай.

Отто Шнайдер

Мельин. 453-ий год от высадки на Берегу Черепов. Окрестности будущего Ежелина.

Солнце. Яркое слепящее глаза солнце. Человек на мгновенье прикрыл глаза, он слишком много времени провёл в сырой холодной землянке, заменявшей темницу, в лагере Эльфов. Ныли скованные за спиной руки. Консул открыл глаза, укорив себя за проявление слабости перед врагами.

— Хуманс, ты принял, наконец, решение, у тебя было, достаточно времени на раздумье? — С нескрываемым презрением в голосе вопрошала высокая красавица Дану. Её длинный роскошный зелёный плащ украшенный изображением луны касался земли.

— Да, Данка. — чётко выговорил, глядя её прямо в глаза, человек. Причём слово «Данка» в его устах прозвучало как оскорбление. Пытки и лишения не сломили его волю. Гордая прямая осанка, расправленные плечи бросали вызов врагам. Консул никого и нечего не боялся.

— Не забывайся, че-ло-век. — растягивая, словно пробуя на вкус, непонятное слово произнёс спутник Дану, истинный Эльф, облачённый в лёгкий доспех непревзойденной работы придворных оружейников своей расы. Эльф с интересом рассматривал консула. И если Дану ненавидела человека, то для него консул был просто чем-то вроде забавной говорящей обезьяны. — Ты здесь пленник, а не мы.

— Время всё исправит!

Эльф рассмеялся.

— Не трать своё драгоценное время, препираясь с хумансом, Келебдил. Тот, кто общается со свиньёй, рискует замараться в её грязи. Так каков твой ответ, Хуманс? — обратилась она к консулу.

— Я согласен.

— Правильный ответ. А теперь слушай и запоминай, Хуманс. Мы отпустим тебя в Мельин, ради заключения мира. Твоя задача — убедить Сенат принять наш мирный договор. На дорогу и переговоры шесть недель. Через шесть недель ты должен быть здесь, в нашей ставке. Иначе заложники погибнут. Всё ясно?

— Да, Селантэ. Я даю вам: Селантэ Лунный Блеск и Келебдил Ясный слово, слово Кая Клавдия Басса, что вернусь через пять недель. Но и вы должны выполнить свою часть договора.

— Не беспокойся, Хуманс. — усмехнулась Дану. — Эльфы в отличие от животных, какими вы, люди, являетесь, всегда держат слово. После того как мир будет заключён на наших условиях ты сам, твои жена и сын, пленные легионеры — все вы получите свободу.

Взмах тонкой ухоженной руки и консула увели прочь. Через час он покинул лагерь Эльфов. Путь его лежал на юго-восток, в Мельин.

— Зачем блистательная Селантэ тратит столько времени и сил, чтобы использовать в наших целях этого хуманса? — Келебдил был умелым полководцем, управлял почти двадцатью тысячами Эльфов и Дану, но не вмешивался в дела чародеев, коими руководила видящая Дану. Поэтому и не был посвящён во все её интриги. — Не проще ли было казнить его, или обменять на нашего пленника. Мы ведь и так добьёмся мира на нужных нам условиях.

— Ах, Келебдил, всё не так просто. Хумансы, хоть мы и нанесли им ряд серьёзных поражений, всё ещё представляют серьёзную угрозу. Они плодятся как свиньи, их легионы многочисленны, а у нас за спиной недобитые гномы. Сейчас в стане хумансов разброд, их совет, называемый сенатом, раздирают интриги, нет единства. Они нас бояться. Удобное время. Через полгода, ситуация может измениться, лучше не рисковать. Нам сейчас необходим мир, воевать сразу с Гномами и Хумансами, слишком тяжело. Необходимо разделить возможных союзников. Гномы слишком горды, считают, что смогут в одиночку разбить наш союз. Глупцы! Мы загоним их обратно под скалы, а затем вновь вернёмся к проклятым хумансам! Навсегда избавим мир от этих животных.

Этот Кай, что за нелепое имя, их лучший полководец, авторитет. У нас его семья. Он убедит сенат, мы получим выгодный мир. Тогда наш союз сможет обрушить все силы гномам, что и так отвлекают три четверти войска. Впрочем, ты это и сам знаешь.

— Но это же Хуманс, вдруг его семья, мало, что для него значит. Он опасный противник. — Не сдавался Келебдил.

— Да, и такое возможно, что для этих животных узы священные крови. Но я подстраховалась. На нём сложное заклятье, надежно укрытое от глаз их колдунов. Кай предаст нас, вновь встанет во главе легионов… — Селантэ взмахнула рукой, словно творя магический пас, — одно движенье, одна моя мысль, и полководец хумансов мёртв перед решающим сражением. Паника, разброд, тут в дело вступаете вы, мой дорогой Келебдил. — видящая улыбнулась.

Год назад Совет Видящих передал Селантэ руководство всеми чародеями в армии Келебдила. Её просто отослали подальше, устраняя соперницу в борьбе за власть, задвинули на периферию, где война затихла. Селантэ пришлось приложить немало усилий, чтобы гордые хозяева Слов Дану и чародеи Эльфов стали прислушиваться к её словам. Но она смогла это сделать, стала общепризнанным лидером по праву сильной. Целый год их армия с трудом сдерживала Кая Басса, войско упорного хуманса погубили не столько стрелы Дану, сколько воры, трусы и скупердяи в сенате. Консул давно не получал обещанных подкреплений, у него не хватало солдат, продовольствия, особенно магов. Патентованные чародеи людей предпочитали лечить знать, а не мериться силами с хозяевами Слов. И вот сейчас её имя, как и имя Келебдила на устах у всех Дану и Эльфов. Сокрушительная победа над Бассом, до этого отбившим у Дану немало земель, доказала всю выгоду союза двух родственных рас.

* * *

Дождь размыл все дороги, лошадь устало месит жирную чёрную грязь. Легионеры охраны не смеют тревожить легендарного консула. Кай Клавдий Басс — каждому из людей знакомо это имя. Кто не знает победителя Дану и Гномов, молодого консула носящего почетный титул «Отец солдат». Легионеры держат марку, их выправке и стараниям позавидовали бы даже гвардейцы, что охраняют сенат. Хотя, что может угрожать кавалькаде в двух днях пути до Мельина. Однако консулу нет дела до этой внешней мишуры. Его беспокоят другие мысли.

Война, очередная война с Дану. Сколько их было за четыреста с лишним лет после Берега Черепов? Никто не считал. Сенату захотелось новых земель, легионеры засиделись в казармах — вот повод для войны. Принимай командование консул Басс, оставь молодую жену, дом, забудь о покое. Ты любишь мир, не смеши, ты же солдат. Ну и что, что людям пока хватает земель, излишек никому не повредит. Ты повёл легионы в леса консул, разбил Дану, основал форпосты Ежелин и Гунберг, время заключать мир. Никому не выгодна большая война, ни людям, ни Дану, на тех сейчас наседают Гномы. Но сенат медлит, чего-то ждёт, берёт с народа большие налоги на войну, кто-то наживается на военных поставах. От тебя требуют побед и завоеваний, а войск не шлют. Но ты, Кай, держишься, отбиваешь атаки Дану, что хотят выбить тебя со своих исконных земель.

Так проходит два года. А потом Эльфы, холодные гордецы Эльфы вступаются за младших братьев. Их конница становиться твоим ночным кошмаром. Но главное маги, нехватка боевых магов. Их главный учитель Комнинус не жалеет собственных сил, но Сенат не выделяет деньги ни на достойных наставников, ни на обучение, ни на учеников.

Четыре месяца назад, в тот роковой день, когда ты попал в плен, сколько магов прикрывало твою армию? Восемь, в основном едва закончивших обучение, а положено по пять опытных на легион.

Консульское войско, три легиона неполного состава, едва ли двенадцать тысяч солдат. Двадцать сотен конницы конфедератов. Обоз. Против двадцати тысяч Дану и Эльфов. Но ты бы победил, победил, несмотря на предательское безразличие и невнимание Сената. Ведь не даром в неполные тридцать лет твоё имя гремело от Внутренних морей до Хребта Скелетов.

Всё испортили маги, чародеи Эльфов и Дану. Их было слишком много. Сколько точно — тебе не известно. Зато знают враги. Два с лишним десятка опытных чародеев Дану под предводительством Селантэ — их оказалось слишком много для восьми учеников Комнинуса Стразы.

Твои солдаты горели, задыхались в ядовитых облаках, их ноги опутывали травы, Деревья вставали из земли и шли на людские когорты. Но легионеры держались, несмотря ни на что, пока ты был с ними. Бойня засасывала всё новые и новые когорты. Поражение было на лицо. Ты дал приказ отступать. Твой брат Марк руководил отступлением, вывел почти три тысячи, всего три тысячи из пятнадцати. А Басс — старший так и не покинул поле боя, до конца был со своими солдатами. Ты, никогда не бежал. Стрела Дану ударила в плечо, узкий клинок Эльфа рассёк броню, прошёлся по рёбрам. Раненый ты попал в руки к врагам.

Плен. Допросы, пытки, издевательства. Ты не человек, ты Хуманс, хуже животного. Затем роковая весть. У них твоя жена и сын. Жена приехала показать тебе сына, что родился в твое отсутствие, первенца. Приехала неудачно, перед роковой битвой. Отступавшую колонну, руководимую братом Марком, легатом шестого легиона, атаковали много раз. Паника, неразбериха. Твои самые близкие люди попали в плен.

Затем пришла Селантэ. Селантэ Лунный блеск, видящая. Старый враг, она помнила Берег Черепов, где юной девушкой расстреливала из лука тонущих хумансов. Предложила тебе сделку. Уговоришь Сенат подписать мирный договор, вернёшься назад — всех опустят. Ты согласился, Кай, вот он Мельин, два дня пути…. Твоя судьба зависит от тебя консул.

* * *

Стольный град Мельин. Белый Город. Дом патриция Кая Клавдия Басса, второго консула республики. Пышно обставленная комната, за дубовым столом работы Дану три человека.

— Прости, что не уберёг твою семью, Кай. — младший Басс не решается поднять глаза на брата. — Это я виноват… — Марк не договаривает фразу. Из-за жены и сына консул пошёл на постыдный договор, вернулся склонять Сенат к миру.

— Не кори себя, брат, это судьба, твоей вины здесь нет. Ты сделал всё, что мог. Вывел уцелевших солдат. Я консул, я гражданин Мельина, я присягал ему на верность — это главное. Моя семья — такая жертва измены, как и мои солдаты. Нас предал сенат, что не прислал обещанных подкреплений, богатые самодовольные морды, что ради победы над политическими противниками здесь в Мельине готовы пожертвовать легионерами там, в лесах Дану. — Консул был бледен и зол. — Маги, боевые маги, почему их было так мало… Комнинус — обратился он ко второму гостю — Сейчас, после нашего разгрома, Сенат выделил дополнительные деньги на обучение волшебников?

— Нет, Кай, не угадал, нам велели экономней расходовать имеющиеся деньги. Сенатор Павел Вентидий вообще заявил, что следует устроить проверку, как используются деньги, дескать, не ворую ли я их, а то мои ученики-маги плохо воюют. — по голосу старого волшебника всем стало ясно, что бы тот сделал с Вентидием подвернись подходящий случай.

— Везде одно и тоже, брат, — вставил слово Марк, — меня и моих уцелевших солдат чуть не обвинили в трусости, почему не погибли как все? Почему выжили, отступили, сохранили знамёна? Говорю: твой приказ, не верят. Твоё возвращение — наше оправдание.

— Во что превратилась республика? Три года назад, когда меня призвали принять командование легионами, всё было как-то иначе… — задал Кай давно мучивший его вопрос.

— Ты давно не был в Мельине, Кай. — ответил ему Марк. — Лишь два раза навещал семью за всё это время. Состав сената на треть обновился. Ты не следишь за политикой, а зря. Войну с Дану начал Север, то есть за неё голосовали выходцы с северных провинций. Пока ты одерживал победы, всё было хорошо. Появились Эльфы. Ситуация изменилась. Южанам наплевать на твои неудачи, их интерес в ослаблении позиций Севера. Пограбят чуток Дану земли противной фракции, те ослабнут. А сам Север раскололся на две группы, одна за немедленный мир, другая за продолжение войны. Кроме того, немало тех, кто на войне не плохо наживается. Треть Сената можно повесить — всем только легче станет.

— Как можно грызться между собой подобно бешеным псам, когда отечество в опасности!

И это сенат, сенат, который я защищал! — с консулом Бассом на поле брани мало кто мог сравниться, но вот в кухне республиканской политики он терялся.

— Сам виноват, брат. Занимался только военными делами, о других и знать не хотел.

— Дело не в этом, патриции, — вставил слово Комнинус, — создание республики было самой большой ошибкой людей. Наше государство — крепость, осаждённая враждебными расами. Или они нас, или мы их, другого не дано. Люди в большинстве своём глупы, склочны, каждый мусорщик мнит себя стратегом лезет вверх, забывая про своё место. А в крепости должен быть только один начальник, один лидер, одна железная воля, иначе разброд, шатание, измена. — жестко закончил маг.

— У нас уже были цари — тираны, их свергли сто лет назад. Народ не даром восставал. Правитель может быть умным, а может глупым и безвольным, это как рулетка, что выпадет. А расплачиваются подданные. Нет, я верю, республика, несмотря на все свои недостатки, лучшее решение. — безапелляционно заявил Кай. Консул был воспитан на идее республики, и фанатично предан ей. — Верю, всё измениться к лучшему.

— Нет, брат мой, Комнинус прав. Посмотри, в Мельине сто лет республика. И все эти сто лет мы, люди, лишь защищаемся, все наши земли, кроме тех, что завоеваны под твоим началом, все земли отбили у Гномов, Дану и прочей нелюди, наши предки. Цари-тираны, кто знает, если бы ни тирания, что стало бы с людьми… — в последнее время Марк стал сторонником монархии.

— Ты говорил о глупых правителях, Кей, — перебил Марка Комнинус, — все зависит от правильного воспитания будущего правителя. Нужно с пелёнок воспитывать в нём владыку, избавлять от ненужных, опасных эмоций и волнений. Подбирать правильных учителей, быть последовательными и твёрдыми. Людям нужен живой непогрешимый Бог. Идеал. Опора. На земле его нет, создадим сами. — Страза рассуждал о воспитании ребёнка как о дрессировке животного.

— Спасибо тебе Марк и тебе Комнинус, вы самые близкие для меня люди. Спасибо, что попытались отвлечь меня от тяжелых раздумий. Но хватит…. Оставьте меня одного. Завтра я должен выступить перед Сенатом, все ждут моей речи. С одной стороны жена… сын… мои пленные легионеры… с другой этот проклятый эльфийский мирный договор, неприемлемый для империи.

— Ошибаешься Кай. Для кого-то из сенаторов он вполне приемлем. Извини меня старого циничного мага, но так ли дороги тебя жена и сын? Не перебивай, я понимаю, любовь, но для государства Людей ты ценнее, а любовь, ты ещё встретишь…. — в молодости Страза был добр, наивен и великодушен, но годы избавили мага от этих глупых вредных эмоций, сделали расчетливым и холодным.

— Дороги старый циничный маг, очень дороги. А государство Людей, — Кай усмехнулся, — в нашей армии немало талантливых легатов, которые давно заслуживают большего, чем командование одним легионом. К тому же, я дал слово, что вернусь. До встречи в сенате, Комнинус. — бросил на прощанье консул.

* * *

«Слово Кая Клавдия Басса, кто не сложит оружия через два дня, будут уничтожены!». Взбунтовавшиеся рабы отказались подчиниться — по всему Пенному Клинку выросли десятки тысяч виселиц. Легионы не щадили ни кого.

«Слово Кая Клавдия Басса, легионеры, я не отступлю, и вам не позволю. За нами мирные селенья, наши матери и жены! Умрём, но не шагну назад!». Победоносное шествие хирда остановлено в дне пути до Шавера. Людские когорты вросли в землю, ручьи окрасились кровью, но через пять часов жестокой сечи строй хирда сломался и не один из карликов не ушёл с поля боя.

«Я присягал на верность республике, давал слово Басса, нет, друг, ты для меня сейчас просто изменник!». Попытка возрождения монархии, друг детства Кая во главе восставших. Верные консулу легионы входят в столицу. Люди убивают людей. Баcс присутствует на казни своего друга, это единственное, чем он может ему помочь. Крики четвертуемого изменника преследуют Кая в ночных кошмарах.

«Слово Кая Клавдия Басса, границы останутся неизменными, ниши поселенцы больше не станут селиться на ваших землях». Назревавший конфликт с Вольными, невыгодный никому кроме третьих рас, улажен. Консул лично следит за соблюдением заключённого соглашения.

* * *

Вокруг здания Сената, гигантского сооружения творения знаменитого архитектора Порция толпился народ. Зеваки заняли так же и все прилегающие улицы. Ещё бы такое событие. Знаменитый консул Кай Клавдий Басс вернулся из плена Дану. Что-то здесь не чисто, богомерзкая нелюдь просто так никого не отпускает. Вот, наконец, появляется кавалькада консула. Едва ли десяток всадников. Нет прежней пышности и представительности. Все двенадцать ликторов остались гнить в лесах под Ележином. Зеваки взволнованно шепчутся и указывают руками на консула. Голова Кая белая. Чёрные как ночь волосы за одну ночь поседели. Черты лица болезненно заострились, огромные тёмные круги под глазами, консул постарел, выглядит не на свои тридцать два года, а лучшем случае на все сорок. Только взгляд прежний гордый, суровый, несломленный.

Зал Заседаний. Сотни глаз внимательно смотрят на Кая. Он приветствует почтенный сенат и идёт к трибуне, которую полукругом окружают скамьи сенаторов.

Вчера, по прибытию в Мельин Кай Басс распечатал тюк, который везла запасная лошадь. Триста копий мирного договора предложенного Дану. По числу сенаторов. Условия: Мельин выводит войска с удерживаемой территории, граница остаётся старой по линии Шавер — Арсинум. Три года войны напрасно. Пятьдесят тысяч солдат погибли зря.

В зале молчание. Все ждут его слова.

— Сенаторы, вы все здесь собрались, чтобы выслушать меня. Кая Клавдия Басса, второго консула. Вы знаете о трагедии под Ележином. О поражении, которое случилось по вашей вине. Молчите, не перебивайте! — кулак консула ударяет по трибуне — Я попал в плен. Позор для консула республики. Дану отпустили меня, чтобы донести до вас мирный договор. Не спешите обвинять меня сенаторы, в плену моя жена, мой сын, я немало отдал Мельину, и имею право требовать от него ответных даров. Уговорю вас подписать договор, мои близкие и тысяча пленных солдат останутся в живых, вернуться домой. Вы все читали договор, Мельин ничего не теряет, возвращается к прежним границам, ни дани, ни торговых уступок. Я должен склонить вас к согласию, но не стану. Я — Кай Клавдий Басс, гражданин, патриций, консул Мельина, с двадцати лет служу республике. Клялся отдать ради неё жизнь. Время выполнить клятву. Этот мирный договор не приемлем! — громовой голос консула, привыкшего командовать легионами, разноситься по залу заседаний, — Договор должен быть отвергнут! Мы три года дрались и умирали ради Мельина, пятьдесят тысяч только погибших. Эту кровь нельзя забыть, нельзя перечеркнуть. Мы не имеем права предавать своих мертвецов! Тех, кто отдал жизни ради всех нас, Люди! Сейчас я обрёк своих близких на смерть, мой род обрывается. Примите мою жертву, продолжите войну, раздавите остроухих, поставьте их на колени! Не ради меня, не ради себя, ради будущего, ради прошлого, ради погибших! Я был в плену, я видел их без масок, слышал их речи, стирал с лица их плевки. Мы ошибались, сотню лет пытаясь жить в мире с Нелюдью, забыли Берег Черепов! Для Дану мы звери, заклятые враги, мир невозможен, только передышка перед новой битвой! Или они нас, или мы их! В этом мире господствует сильный! Одна уступка как эта, и мы все медленно, но верно будем отступать к Берегу черепов, где Дану, исполнив старую клятву, сбросят нас в море! Я всё сказал сенаторы. Теперь вы решайте судьбу Мельина. — Кай замолчал, он был опустошён и измотан. Эта речь и ночные раздумья забрали все его силы. В голове вновь всплыл образ жены с сыном на руках. Консул прикусил губу, по подбородку потекла тонкая красная струйка.

Сенаторы зашумели. Но Кай не слышал их. Для него всё было как в тумане. Он не знал, сколько времени длилось это странное забытьё. Его заставил очнуться знакомый голос.

— Сенаторы! Мы выслушали горячую речь Басса, — обращался к патрициям первый консул Марий, невысокий мужчина с рыхлым жирным телом и лицом, изуродованным дурной болезнью, именуемой в народе — «безносица». — Речь его убедительна, тем более что консул испытал на себе все тяготы плена Дану. Но именно по этой причине к ней не стоит относиться столь сёрьёзно. Басс жаждет мести. Это его право. Но интересы Мельина выше желаний консула. — вдохновенно рассуждал Марий, отождествляя себя и свои интересы с Мельином. — Мир, предложенный Дану, перечёркивает достигнутые ранее победы, это так, но в нынешней ситуации он выгодней, чем продолжение войны. Тем более, что вновь зашевелились Гномы на границах, крестьяне не довольны высокими налогами на войну. Нам выгодней дружить с Дану, а не воевать. — Да именно так, дружить! — повторил он, видя, как заволновалась некоторые сенаторы. — Да и потери от разорванных торговых связей слишком высоки, — Марий держал в своих руках четверть северной торговли. Большая часть сенаторов одобрительно закивала.

— А как же солдаты, погибшие по вашей воле. Ведь Сенат объявил войну, ты сам, Марий, убеждал меня в её необходимости. Вам хотелось новых земель, доли добычи… — гневно перебил его Кай.

— Тебе давали время высказаться Кай. Не мешай. Долг солдата — погибнуть за Мельин. Да три года назад мы голосовали за войну, но сейчас ситуация изменилась. Дану в союзе с Эльфами слишком сильны…. Они угрожают внутренним областям Республики.

— Даже сейчас, после моего поражения у нас на севере стоит ещё семь легионов. Сорок тысяч только пехоты, регулярной армии. Перебросьте солдат с Юга и Запада, Гномы сами воюют с Дану, им не до нас, объявите призыв ветеранов. Мы их просто числом задавим, На севере у Дану две армии, не больше сорока тысяч….

— Хватит консул, не мешайте Сенату! — доводы Кая сегодня просто не желали слышать. Всё было решено заранее. — Уважаемые Сенаторы, — продолжил Марий, — три дня назад в Мельин тайно прибыл посол Дану с текстом мирного договора. Никто из вас не был поставлен в известность, чтобы избежать лишних эксцессов. — Марий указал рукой на центральный вход.

По пышным коврам, привезённым из-за внутренних морей, гордо шествовал Дану. Высокий стройный черноволосый, в длинном зелёном плаще. Лоб молодого эльфа стягивал тонкий серебряный обруч.

— Приветствую вас сенаторы, Людей. Моё имя Гириен, я официальный посланник союза Эльфов и Дану. Война, эта бессмысленная война надоела всем нашим народам. Мы, Старшие Расы, первые решились протянуть вам, Людям, руку мира. Этот договор возвращает всё назад, на прежние границы, прекращает вражду. Подумайте, стоит ли продолжать войну, тем более, что удача отвернулась от вас! — Дану заметил Кая. — Приветствую вас консул, Селантэ интересовалась вами. — Гириен улыбнулся. — Келебдил дал вам свободу, чтобы способствовать заключению мира, а вы пытаетесь разжечь пожар ещё сильнее. Зря.

Сенаторам уже был известен текст договора. Было объявлено о начале голосования. Кай, не отрываясь, смотрел на помост. Где были установлены две урны. Одна для белых, другая для чёрных шариков. За и против. Сенаторы один за другим подходили к урнам.

Белый… белый… чёрный…белый… белый…чёрный…белый…. — сенат голосовал за мир, речь Кая осталась пустым звуком для двух третьих сенаторов. Близорукие, они не видели всей опасности этого мира. Считали выгоды от торговли, политических побед, мнили себя миротворцами, забыли о тысячах простых парней сложивших головы в лесах Дану… А главное, Кай напрасно пожертвовал семьёй… Мельин не принял эту жертву…. Всё напрасно…

Гириен улыбался, видя, как голосуют сенаторы хумансов. Его опасная миссия увенчалась успехом, совет Дану по достоинству оценит его заслуги его заслуги.

Кай встал со своего места. В общей суете никому не было дела до второго консула. Дану сошел с трибуны и стоял особняком невдалеке от Мария. Заметив приближающегося Кая, он развернулся к нему.

— Консул, я надеюсь, вы не забыли данное слово, Селантэ ждёт вас через двадцать дней.

В Зал Заседаний Сената нельзя проносить оружие. Кара нарушителю — смерть. Кай нарушил все запреты, спрятав под одеждой клинок. Нет ни кинжал, простой легионерский засапожный нож. Дану согнулся пополам. Тонкая эльфийская кольчуга, спрятанная под одеждой, спасла Гириена от удара в живот. Кай взмахнул рукой снизу вверх, кулак консула разбил в кровь тонкое красивое лицо Дану. В следующий миг нож полоснул по открывшемуся горлу. На мраморный пол хлестнула кровь.

Сенаторы остолбенели от удивления и возмущения. Воцарилась тишина, её нарушали только хрипы Дану быстро проигрывающего Смерти в борьбе за жизнь.

Кай выпустил из рук нож и медленно направился к выходу.

Мирный договор не будет подписан. Дану в отличие от Людей ценят жизни своих сородичей. Они не простят убийство посла. Это страшное оскорбление. Война продолжиться…

Почтенные патриции, нобили и всадники, прочий народ, толпящийся у здания сената, гвардейцы охраны — все замерли, смотря на Кая, медленно выходившего из здания Сената. Одежда и руки забрызганы кровью.

С кем дрался первый консул? Уж не перебил ли он всех сенаторов за прежние грехи?..

Комнинус и Марк, терпеливо ждавшие Кая, устремились к нему. Всегда осторожный и предусмотрительный Марк подумал, что не зря взял два десятка солдат из своего легиона.

Предосторожность оказалась не лишней. Кая уже окружили гвардейцы Сената.

— Держите его! — кричал, брызжа слюной, Марий, — Преступник, да как ты посмел…. — первый консул задыхался от злости. — Готовься к смерти Басс, тебе не долго осталось носить голову на плечах!

— Я предотвратил, самую страшную ошибку в истории Мельина. Не дал свершиться величайшему позору, предательству народа. Я, Кай Клавдий Басс, исполнил свой долг перед Мельином. Совесть моя чиста! — громко, во весь голос, так чтобы слышала вся замершая площадь, обратился консул к народу.

— Отпусти его Марий, прошу по-хорошему, отпусти без драки. Нельзя хватать консула Мельина лишь за то, что он убил мерзкую нелюдь! — голос Комнинуса не предвещал Марию ничего хорошего, руки волшебника окружало светлое сияние, предвестник чего-то смертоносного и разрушительного.

— Басс нарушил законы!

— Он выполнил свой долг! А ты наоборот, хотел продать Мельин Дану! — Комнинус намеренно солгал, выдвинув нелепое но громкое обвинение. Толпа на площади немедленно отреагировала, первого консула, крупнейшего ростовщика и торговца не слишком любили, в отличие от полководца, «Отца Солдат» Басса. Послышались гневные крики: «Долой Мария! Верни наши деньги кровосос! На виселицу предателя!».

Опасаясь народных волнений, бунта, Марий уступил. Кая увезли в его особняк, охраняемый двумя сотнями солдат из легиона, подчиненного Марку Бассу.

— Завтра рано утром, на рассвете, я покину Мельин. Марк, ты передашь Сенату мои консульские регалии. Я должен вернуться к Селантэ и Келебдилу. — давал последние наставления Кай.

— Успокойся Кай, не совершай самую большую в твоей жизни глупость, ты не горячий юнец, — обратился к нему Комнинус, — Ты сделал свой выбор сегодня в Сенате. Возвращаться к Дану — верная смерть. Ты знал, на что шёл, когда сорвал подписание мирного договора, жертвуя женой и сыном. Сейчас твой долг отомстить за них, Мельину нужен твой талант полководца. Разгроми Дану!

— Нет, Комнинус, я вернусь к Селантэ, я дал слово, слово Кая Клавдия Басса. Она ждёт, что нарушу клятву, наверняка подстраховалась…. Дану считают нас Людей — животными, но они увидят, что мы держим слово. Но это не главное. Я должен вернуться, чтобы увидеть жену, сына, моих пленных солдат. Тех, кого не могу бросить. Тех, кто умрут за мои слова. Принять смерть вместе с ними…. — голос консула сорвался, он замолчал, ища нужные слова. Я ни чего не бежал, даже от смерти. Я уже мёртв, после речи в Сенате… Это мой путь. А Мельин, зря я боролся за него, если он не может обойтись без одного человека….

— Кай, брат…

— Всё хорошо Марк. Это мой выбор. Сдержи эмоции. Ты теперь старший в роду Бассов. Сделай то, что мне не удалось, разбей Дану. Помнишь клятву «Не Мельин для нас, а мы для Мельина». — грустно улыбнулся Кай. — Спасибо за всё и ты брат, и ты друг. — обратился он к обоим присутствующим. — Давайте простимся здесь и сейчас. Я не хочу омрачать завтрашнее утро болью расставания!

— Я дам тебе эскорт. Он доведёт тебя до места…

— Нет, Марк. Нечего попусту жертвовать легионерами. У меня есть эскорт, которому неопасны Дану. Он вернется к тебе…

* * *

В лагере союзников волнение. Все воины, находящиеся в лагере, и свободные от караулов спешат к огромному дубу, под которым расположились шатры командующих. В буферных землях, между Хумансами и Дану росли только сорные деревья, зачем тратить силы, растить Истинные, если завтра их могут срубить эти мерзкие двуногие животные.

Одиннадцать усталых грязных воинов под конвоем Дану идут к шатрам. Нет, усталым от семнадцати дневного путешествия выглядит только один из них — Хуманс. Он в отличие от железных несгибаемых Вольных и не скрывает это.

— Я вернулся, Селантэ! — Кай останавливается в трёх шагах от видящей. Одно неверное движение, и он мёртв.

— Зачем ты вернулся, глупый Хуманс, на что надеешься ничтожное животное?! Ты обманул нас, убил посла Гириена. Не надейся, что смерть твоя будет быстрой!

— Я дал слово, слово Кая Клавдия Басса, что вернусь. Я сдержал слово. А смерть, я, не боюсь смерти, жизнь моя принадлежит Мельину, я расстроил ваши планы, это главное.

— Напыщенные слова, Хуманс. Я не собираюсь спорить с тобой. Ты поплатишься за свой обман, но сначала умрут те, кого ты мог спасти. Стража, взять его!

Кая ударили, обезоружили, связали руки и увели. Он не сопротивлялся. Вперёд шагнул Кен-Тор старший в десятке Вольных.

— Келебдил Ясный, — обратился он к военачальнику Эльфов, — я дал слово этому человеку, который однажды оказал услугу моему народу, что сопровожу его к тебе в лагерь, а затем вернусь и сообщу его брату о кончине. Позволь мне исполнить слово, увидеть, как консул умрёт.

— Уж в чём, Вольный, а в этом бесплатном удовольствие я тебе не откажу. Вот только на обратном пути ты передашь в Мельин пару моих писем.

Вольный склонил голову в знак согласия.

Дану умеют мстить. Тем более ненавистным хумансам. Их пытки развязывают языки даже боевым магам. Селантэ сдержала слово. Кай видел смерть пленных легионеров, им сказали, что они умирают из-за него. Но Эльфы не добились своего. Седые ветераны кричали, проходя мимо Кая: «До встречи в раю Консул! Идущие на смерть приветствуют тебя!». Весело смеялись перед смертью. Их связанных, раненных использовали как мишени для лучников.

На глазах Кая сожгли его жену и сына. Медленно, так, чтоб мучались подольше. Чтобы сердце консула разрывалось от боли, чтобы разум помутился, чтобы проклинал себя и весь свой проклятый род человеческий. Самого Кая распяли на косом кресте Спасителя, лицом в сторону людских владений. «Виси подольше Хуманс, станешь Богом» — смеялись палачи.

Глаза Солнце выжигало глаза, веки срезали, где-то там впереди на Юге, Мельин страна, которой отдал всё.

— Я бы убила тебя сотню раз, но и этого было бы мало! — Селантэ по несколько раз на дню подходила к распятому пленнику. Надеялась увидеть его слабость. — Мы идём на юг, хуманс, сжигать ваши города, убивать тебе подобных животных. Мельин падёт к ногам Дану, пленных не будет! А ты остаёшься висеть здесь. — Дану рассмеялась, заметив, что Кай попытался плюнуть в неё. Но в обезвоженном теле не осталось влаги, даже раны уже не кровоточили.

А в десяти шагах позади креста стоял Вольный. Позади, чтобы Кай не видел ни одного дружественного или хотя бы не ненавидящего лица. День и ночь сменяя друг друга несли Вольные караул, ждали, пока консул умрёт. Ибо дали слово — рассказать Мельину о его смерти.

— Ты знаешь, Селантэ, этот Хуманс, даже своей смертью нанёс нам вред. — обратился Келебдил к видящей после казни Басса. — Твои суждения не оправдались. Он не сломался, наши воины заметили и оценили это, как и то, что он пожертвовал всем ради своего народа. Как-то странно для двуногого животного…

— А что же мне нужно было сделать, отпустить его, что ли! — раздраженно ответила Селантэ.

— Нет, конечно. Просто в будущем не стоит недооценивать врагов. Завтра выступаем в сторону нового форта хумансов, Гутберга. Туда спешат их свежие легионы. Надо разбить врагов по одиночке, прежде, чем они соединяться. У хумансов слишком много резервов. Нам же опять отказано в подкреплениях. Гномы наседают на севере.

— Не беспокойся Келебдил. Зато в боевых магах у нас решающий перевес. Не забывай, кто обеспечил тебе победу при Ележине. Мы и сейчас не подведём.

* * *

Скарге. Глубокий вечер. Десяток свечей наполняют светом небольшую комнату. Два человека сидят за столом. Остывают остатки ужина.

— Чёрт побери! Комнинус, как я рад, что ты здесь. Я знаю, что говорю это сегодня уже в пятый раз, но … как мне тебя не хватало. Ты дружил с братом…. С тобой можно о нём поговорить…. Ты поймёшь. Я знал, что он едет на верную смерть, знал заранее, но сердце чуть не разорвалось, когда меня нашёл этот Вольный. Сволочи! Мерзкие остроухие ублюдки! Они заплатят за всё! Мой легион не будет брать пленных. Солдаты готовы зубами рвать Дану, ты же знаешь, как они его любили…. Я ведь всегда немного завидовал ему, зная, что мне не быть таким же умелым полководцем. Хотел стать выше, превзойти брата…. А сейчас в душе моей пустота. Её не чем заполнить. Не пью, боюсь, что не смогу остановиться. А на мне легион…

— Да, на тебе легион. Кай верил в тебя. Не подведи. Легион верен тебе — хорошо. Поддержка солдат много что значит в наше смутное время. Мельин сейчас переживает не самые лучшие времена. Неурожаи, на юге голод, богатые придерживают хлеб, а бедные умирают с голода. Сенат уже в третий раз обсуждает этот вопрос, но не может придти к единому решению…

— Кай, они его вспоминают?

— Да, но считают безумцем, самоубийцей. Ты же знаешь, они его боялись. Любимец легионеров, талантливый полководец, дипломат, он умел находить общий язык с народом. Из зависти родился страх, а потом и ненависть. Неприязнь усилилась, как ни странно, после того, как Кай раздави восставших монархистов…

— Лидером которых, был его друг Тербий…

— Да, и ярого республиканца Басса стали подозревать, в стремлении захватить власть. Отчасти поэтому и не давали подкреплений, ждали, что сломает себе голову.

— А Кай смог бы стать полновластным правителем, если захотел.

— Да, может быть, Марк. И я уверен, он был бы неплохим правителем. Мельину сейчас нужна крепкая рука, один вождь, одно знамя. Но что попусту рассуждать о том, что могло бы быть. Расскажи лучше, как дела с Дану. Последние время я был сильно занят, принимал выпускные экзамены…. Какой позор, одна школа боевых магов на всю страну, и то нет денег даже на выходное пособие выпускникам, на достойную их ранга одежду.

— Но почему такое отношение, Комнинус?

— Они нас боятся, Марк. Боятся тех, кто наделён магией. Сенат мучают кошмары, в которых боевые маги пытаются отнять у них власть. Поэтому поощряются целители, мастера погоды, гадалки. А на боевых магов отпускается крайне мало патентов. Их выдаёт Сенат. Обучи студиоза, но без патента он не сможет жить и колдовать, схватит стража. — Стразе была крайне неприятна эта тему. Он не любил признавать свою слабость или неспособность изменить ситуацию.

— А в легионах не хватает магов. — не замечая его раздражения, развил тему Басс, — В моём, три вместо положенных пяти. Первый консул Марий принял на себя командование армией. Тупой индюк. Захотел окружить войско Келебдила. «Ударим сразу с двух направлений!» — последнюю фразу Марк произнёс противным напыщенным голосом Мария. — Разбил консульское войско на два отряда, по три легиона в каждом, чтобы ускорить продвижение сквозь леса. Келебдил не стал ждать, когда они соединяться, четыре дня назад разбил первый отряд. Уцелевшие, даже легиона не наберется, потеряв обозы и конницу, отступают к Арсинуму. Я иду на помощь к Марию, форсированным маршем, но боюсь, как бы этот ничтожество ещё что-нибудь не выкинуло.

— Осторожнее Марк, я чувствую в стане Келебдила много сильных магов, одна их видящая Селантэ чего стоит. Конечно, один на один ученик моей школы потенциально сильнее хозяина Слов Дану, но нелюдей больше, да и опыт зачастую важнее грубой силы.

— С чародеями Дану я ничего поделать не могу, — пожал плечами Марк, — но вот в честном бою мои когорты раздавят их стрелков. Я начинаю понимать Сенат, Комнинус, дай твоим боевым магам возможность объединяться в союзы, увеличь их число — они захотят власти над Мельином.

— Глупости, настоящим магам не нужна эта пышная никчемная мишура официальной власти. Всё можно делать из тени, не напрямую, вот в чём настоящее искусство. Ведь я хоть и не патриций, и не сенатор, а всё же имею немалое влияние на дела государства. Правда и врагов у меня предостаточно. Есть простое средство, чтобы маги из опоры государства не превратились в его тиранов. Разделяй и властвуй! Не одно общество, а несколько, конкуренция мешает договориться. Увеличивает пользу, приносимую ими государству. — излагал Марку свои мысли Комнинус.

— Кстати, что ты здесь делаешь, Страза, так далеко от Мельина?

— В Скарге, поближе к театру военных действий перенесена школа боевых магов. Нас выгнали из Мельина, чтобы не смущали почтенных сенаторов, в большинстве своём забывших обо всём кроме самих себя.

— Ладно, поговорили, и хватит, ранним утром, через пять часов я должен уже вывести легион из города. Время поджимает, Дану настигают Мария.

* * *

Легион длинной колонной растянулся по дороге Скарге — Арсинум. Да, на дороги государственного значения в республике пока денег не жалели, строили на века. Три слоя покрытия — песок, гравий, брусчатка. Одна лига обходиться в семь килограммов золота, но это того стоит. Скорость передвижения войск и товаров оправдывает все затраты.

Арсинум — последний крупный город Мельинской республике, стоит на границе буферных земель между Людьми и Дану. Консул Кай Басс сумел отодвинуть границу далеко на север основал форты Ежелин и Гунтберг, но вступившие в союз с Дану Эльфы постепенно сводили на нет все завоевания покойного консула.

Марк в голове колонны. Кроме ординарцев легата сопровождают вольные. Десяток непревзойденных воителей после смерти Кай Басса вернулся к его брату.

— Мы, Вольные умеем ценить настоящее мужество, если ты унаследовал от брата хоть половину его доблести, мы согласимся служить тебе. — сказал тогда Кен-Тор.

Услуги Вольных обходятся дорого, но род Басов достаточно богат, чтоб содержать и сотню воителей.

Передовые посты доставляют к легату измученного курьера на загнанной лошади.

— Консул Марий разбит, он оставил Арсинум без защиты и отходит на Юг.

Легионеры убыстряют шаг, и без того измученные двухнедельным маршем они отдают все силы, лишь бы успеть.

Остатки консульского войска Мария встречают в двух днях пути перед Арсинумом. Конницы нет, эльфийские эскадроны выбили её подчистую. Обозы достались Дану. Из двадцати тысяч человек осталась едва ли половина, хорошо, что остроухие союзники не стали преследовать отступавших людей. Келебдил остановился в нескольких переходах от Арсинума, ждёт подкреплений. Он уже больше года не получал от командования солдат, но недавно Эльфы нанесли гномам ряд серьёзных поражений, сняли войска с того фронта и сейчас перебрасывают их на хумансов.

Первый консул Марий изрядно напуган, но продолжает придумывать стройные теории, которые помогут победить острухих. Хочет отступать до Скарге, заманить Дану в глубь мельинской земли, а уже навалиться на них всеми силами. О судьбе жителей оставленных земель он не думает.

— Я вижу, сифилис уже добрался до твоих мозгов, Марий, — в присутствии множества свидетелей кричит на начальника Марк. — Они же могут взять Арсинум! Ты почти выпустил эльфийскую конницу на равнину, через пару недель они перережут все коммуникации. Хрен ты тогда дождёшься обозов и подкреплений! Это не глупость, это предательство, Своими действиями ты предаёшь людей. Крестьян, горожан — всех, кто платит налоги, служит в армии, надеется на нас. Мы не можем отступить и ждать, пока Дану ослабнут, истребляя крестьян. Они слишком умны, не пойдут за тобой. Сожгут всё, что горит, вырежут как можно больше хумансов и вновь уйдут в леса. Если тебе наплевать на Мельин, подумай о себе, ведь если начнутся волнения, бунты, сенату придется тебя повесить, чтобы оправдаться перед народом! — разгорячённый Марк наступает на первого консула, тесня его к выходу.

— Заткнись легат, что ты себе позволяешь, я твой командир! Ты не Кай, на тебя управа быстро найдётся, забыл, чем карается неисполнение приказов! — брызжет в ответ слюной красный от злости Марий.

— Да я не мой брат. Но я и не предатель своего народа. Не грози мне Марий! — Марк вышел из штабной палатки и обратился напрямую к солдатам.

— Легионеры, гордость и опора Мельина! Я Марк Клавдий Басс! Вы знаете меня, помните моего брата. Консул Марий — ничтожество и интриган, приказывает вам отступать, бросая беззащитные города и сёла. Оставляя наших жен и матерей на поруганье Дану. Этого делать нельзя. Мы сражались и умирали не для того, чтобы Эльфы сжигали наши города! Преступные приказы исполнять нельзя! Марий уже сгубил тысячи жизней, не позвольте ему погубить сотни тысяч! Я, Марк Клавдий Басс, моего брата Дану распяли на кресте и срезали веки, чтобы солнце выжгло глаза. Он умер за вас, за меня, за Мельин, чтобы Люди помнили, что они Люди. Сражались, а не бежали перед врагом, отвоевали себе место под солнцем! Мы должны развернуться и снова ударить по Дану. Остановить Нелюдь! Спасти Мельин! Кто вы: легионеры или дерьмо ослиное! С кем вы: со мной, с тенью моего брата, или с продажным Марием! За мной солдаты, я приведу вас к победе или умру!

— Басс! Басс! Мельин! Смерть остроухим ублюдкам! — кричали легионеры. Они сбегались к штабным палаткам со всего лагеря.

Марий понял, что проиграл. Он больше не управлял этим войском.

— Ты ещё за это поплатишься Басс. Сенат расправиться с изменником!

Первый консул в окружении немногочисленных приверженцев в спешке покинул лагерь. Солдаты провожали его насмешками и бранью.

Марк не сразу осознал всю полноту содеянного. Он захватил власть над тремя легионами. Да, такое ещё не удавалось никому из бунтовщиков за всю историю Мельина. Вот только попади Марк в руки Сената, его ожидает медленная смерть от голода в позорной клетке на главной площади Мельина.

Легионеры пошли за Бассом — младшим в память о его прославленном брате и из-за бездарности прежнего командира. Они не думают о законах, жаждут отомстить Дану за стыд и позор прежних поражений, за погибших товарищей, за распятого консула.

Уцелевшие после недавней битвы с остроухими союзниками маги говорили о десятках противостоявших им Хозяев Слов Дану, без которых Келебдилу пришлось бы изрядно постараться, чтоб разбить закалённые в боях легионы.

Нужен был достойный ответ. Оставшиеся при Марке маги послали весть Стразе — собрать как можно больше волшебников и поспешить к Арсинуму. Время поджимает. Марк продублировал магов, не доверяя им полностью, послал в Скарге своих Вольных. Единственных на кого мог полностью положиться.

Арсинум встретил легионы запертыми воротами и многочисленной стражей на стенах. После разгрома и позорного бегства Мария добрые жители Арсинума и окрестностей решили, что их бросили на произвол судьбы. Молва увеличила войско Келебдила в пять раз. Горожане готовились к худшему. Прибытие Басса подняло упавший боевой дух.

Войско Марка пополнили две из четырёх когорты гарнизона и вооруженные из запасников арсеналов республики ополченцы.

Басс вёл войско на север, к границе лесов, откуда в любой момент могло ударить по беззащитным Людским землям объединённое войско Дану и Эльфов.

Басс жаждал встречи с Дану, прежде чем к ним подойдёт подкрепление, пока силы равны. Удивительно, но Келебдил узнав о новом войске Людей, поспешил к нему навстречу. Интриги и борьба за власть свойственны не только хумансам, но и Старшим расам. Подходящими к Келебдилу войсками руководил воиноначальник Дану, разбивший гномов, претендующий на лидерство. Эльф не хотел делить с ним славу и успех годичной борьбы с хумансами. Разбить сейчас Марка, и подоспевшему к чужой победе Дану придется смириться со второй ролью. Селантэ, истинная Дану, поддерживала Келебдила, её влияние и власть возрастали вместе с его победами.

Потрёпанные в боях Дану и приданный к ним корпус Эльфов, не дожидаясь подкреплений, выступили из лагеря в окрестностях разрушенного Гунберга.

* * *

Маленькая неглубокая речка только казалась лёгким препятствием, на переправу войска и обозов ушло полдня. Решено было разбить лагерь на берегу. Обустройство двадцати с лишним тысяч солдат заняло оставшееся до вечера время. Тринадцать тысяч легионеров из чётырёх легионов, двенадцать тысяч ополченцев, вооруженных из арсеналов Арсинума, две тысячи конницы, собранной с миру по нитке, и регулярная армия, и мобилизованные богатые жители, сословие «всадников».

Комнинус нагнал Марка два дня назад. Похудевший маг привёл с собой почти шесть десятков волшебников.

— Да здесь почти нет боевых магов, Комнинус, одни плохонькие лекари, мастера погоды, иллюзионисты, гадалки, всякий сброд. Кого ты привёл? — спросил Марк, глядя на измотанных бездорожьем, форсированным маршем магов всех возрастов и специальностей. Те с опаской и злостью оглядывали легионеров.

— Сброд, конечно, сброд. Часть даже банальный огненный мяч с трудом создаёт. Зажирели бездельники за нашими спинами. — согласился с ним Страза. — Но это не главное. Они умеют брать Силу из окружающего мира. Кольцо, вот всё, что мне нужно. Эти бездари будут подпитывать моих боевых магов. Я забирал с собой всех владеющих даром магии, всех, кого встретил, спеша по твоему зову. Твои Вольные мне в этом хорошо помогли, особенно в начале, пока не прибыл в Арсинум. Проведи меня в свою палатку, Марк, нам есть, о чём поговорить наедине, без посторонних ушей.

— Ты знаешь, что официально объявлен мятежником! — спросил Страза.

— Догадывался! Ждал преторов, спешащих арестовать меня.

— Им просто времени не хватило. Не догнали. Твои земли и владения конфискованы, но родственников пока не трогают. Ждут, что Дану свернут тебе шею. Если вдруг победишь, в это мало кто верит, то, я думаю, есть ещё шанс, договориться. Победителя судить побояться. А сейчас сенаторы напуганы поражениями Мария, опять вспомнили про мирный договор, готовят послов к Дану. — излагал безрадостную перспективу Страза.

— Мне остаётся только победить, или умереть!

— Моя судьба связанна с твоей, Марк. Ты, молодец, я не ожидал от тебя такой прыти. Кай гордился бы тобой. Мы разобьём нелюдь, обязательно разобьём. Но что потом, ты не думал об этом? — Комнинус видел в марке силу способную изменить мир. Мир, который совершенно не нравился старому магу. — Опять подчиняться воле безмозглых сенаторов, погрязших во взяточничестве и плетении интриг? Твой брат наивно верил в республику, в её идеалы. Но Мельин лишь равнодушно забрал его жизнь. Власть народа? Народ сам по себе глуп. Его голоса давным-давно продают и покупают. Свобода, равноправие? В жизни они присутствуют только в речах политиков, но эти пышные слова обходятся людям слишком дорого. Что скажешь Марк? — закончил свою речь Страза.

— Ты, прав, ты во многом прав. На эту тему мы говорили с братом, когда он был ещё жив. Но сейчас, сейчас это не главное. Дану, Келебдил, — вот, что занимает мои мысли.

— Хорошо, Марк, вернёмся к этому разговору после победы.

— Обязательно.

Солнце почти скрылось за горизонтом, когда разведчики с передовых постов сообщили в лагерь об опасности: Дану идут!

Солдаты, ругаясь, опрокидывали походные котлы, похлёбку только сварили, но в бой нельзя идти с полным желудком.

Над головами легионеров, кроме знамён республики развевался ещё один флаг, покрытый многочисленными заплатами, прошедший через добрый десяток битв, знаменитый «флаг с василиском» — личное знамя покойного консула Кай Клавдия Басса. Знамя, с которым сражались и побеждали легионы. От брата Марку досталось три вещи: длинный фамильный меч, кольцо — печать с василиском, родовым гербом, и это знамя, что сумели спасти легионеры, когда их консул попал в плен.

Нелюдь выходила из леса и строилась на опушке. Келебдил привёл почти шестнадцать тысяч клинков и луков, включая три тысячи знаменитой эльфийской конницы. Оружейники эльфов умели делать такие лёгкие доспехи, что они мало отягощали лошадь и всадника, обеспечивая при этом высокую защиту. К тому же эльфы особенно искусны в обращении с животными.

Поздний вечер, скоро наступит ночь. Ночь, которая, однако, не помеха Дану и Эльфам, в отличие от людей, ночью они видят не хуже чем днём.

Но раньше, чем скрестятся честные клинки, силой померяться маги.

С одной стороны Селантэ Лунный блеск, почти три десятка хозяев Слов Дану, что хоть и слабее боевых магов Людей, но опытны, действуют как единое целое. С другой — шесть с лишним десятков собранных с миру по нитке волшебников Комнинуса.

Селантэ почувствовала, что магов у хумансов в этот раз предостаточно. Лёгкой победы не будет. Формула Кольцо известна магам всех рас. Сегодня всё решит грубая Сила.

Уничтожающие заклятья магов столкнулись на поле, разделяющем два войска. Огромный сокол — всё сокрушающий смерч, символ Эльфов, встретил на пути достойного соперника, волей Стразы принявшего облик василиска.

Две силы кружились по полю, Сокол и Василиск. Василиск и Сокол. Для простых солдат это выглядело как драка двух живых существ. Яростный клёкот, злое шипение, выдранные перья, кровь из-под пробитой чешуи.

А маги работали на износ. У кого в равном противостоянии раньше кончиться сила? С обоих сторон то один, то другой волшебник или чародей покидал кольцо. Кто сам, сознательно, отдав все силы, опустошённым до дна, кто бессознательно, просто падая на землю, а кто и вовсе мёртвым. Дану держались лучше, чем люди. Но последних было просто больше.

Селантэ, на неё замкнуто Кольцо, разрывает заклятье. Трое хозяев Слов, ещё державшихся на ногах, падают на землю.

Израненный сокол придавлен к земле тяжёлой лапой василиска. Трещат хрупкие птичьи кости. Челюсти рептилии смыкаются на шее сокола. Смерть. Но василиск заплатил за победу слишком высокую цену, он тоже умирает, успев бросить только один смертоносный взгляд на строй Дану. Сотня лесных стрелков умирает от остановки сердца.

— Всё, Келебдил… — хрипит обессилившая Селантэ, в кровь кусая губы от раздирающего тело отката разорванного заклятья. — Сегодня исход боя решат мечи, а не колдовство…

— Марк, я своё отвоевал, да и маги мои, кто мёртв, кто вне игры. — шатаясь, идёт к Бассу Страза. Ёщё минуту назад он изрыгал богохульства, видя, как выходят из игры, отдав все силы, умирают его маги. — Сил у меня осталось только дать немного света твоим войскам. А дальше всё в твоих руках. Не трусь, прорвёмся! — находит он в себе силы смеяться. Марк посылает Комнинуса ко всем чертям.

Над полем битвы загорается десяток огненных шаров, слабая альтернатива наступившей ночи.

Легионы прижаты к реке, выход один — наступать, пока Дану не расстреляли всех с безопасного расстояния. Когорты идут вперёд, выстроясь черепахой, спасаясь от стрел Дану, главное дойти, в ближнем бою остроухие слабее так ненавидимых ими людей.

Луки, знаменитые луки Дану. Примерно у трети стрелков они просто огромны, — в рост человека. От таких не спасает и черепаха. Стрела прикалывает щит к руке. Велиты Людей сметены в миг. Черепахи несут большие потери, а что уж говорить об ополченцах, тех просто выкашивает ливень стрел.

Конница Эльфов. Ночной кошмар Кай Басса перешёл к Марку. Стрелки Дану расступаются, пропуская стальную лавину на поле боя. Примерно две тысячи всадников, идут клином, ударяют по правому флангу, играючи разбивают одну когорту, пилумы не заменять пики, как нож сквозь масло проходят сквозь ополченцев второй линии. Позади конницы остаются ровные ряды безжизненных тел. Наконечники копий Эльфов почти плоские, как ножи, легко выходят из тел врагов.

Манёвр эльфов понятен — разбить один фланг, затем ударить с тыла, расчленить войско хумансов. Замысел Келебдила почти удался.

Ровный строй встаёт на пути конницы. Это последняя преграда.

Фаланга — совсем нетипичный для легионеров боевой порядок. Много недостатков, строй легко рушиться на пересечённой местности. Но против конницы в обороне лучше не придумаешь.

Шесть рядов длинных пик — непреодолимый барьер, выгребли все старые запасы в Арсинуме, всё равно не хватило, у многих солдат просто заострённые колья, но Эльфам всё равно.

Солдаты из четырёх задних рядов заменяют убитых в первых шести, подхватывают упавшие копья. Фалангу легче истребить, чем разбить.

Треск ломающихся копий, лошадиное ржание боевые кличи эльфов, страшная ругань легионеров. Фаланга как о скалу разбился страшный вал эльфийской конницы. Эльфы потеряли скорость и силу натиска. Коннице не развернуться в тесноте.

С пригорка позади фаланги бьют арбалетчики, пращники метают глиняные сосуды с огненной жидкостью. Две когорты «черепахой» заходят с флангов. А в это время легионеры первой линии достигли строя лучников. Знаменитаястена щитов теснит, давит и ломает строй Дану.

Едва ли пять сотен эльфов вырывается из смертельной западни. Их конница уже не представляет смертельной угрозы.

Ночь, тьма, путаница, неразбериха. Люди, Дану, Эльфы — всё смешались. Это уже не сражение — неуправляемая бойня.

Марк выхватывает длинный фамильный меч из ножен, и лично повёл немногочисленную конницу в атаку в самое жаркое место. Марка сопровождают Вольные. Сегодня на нём доспех простого легионера, снайперы Дану выбивают командиров.

Под Бассом убивают коня, он сражается пешим. Дальнейшие события этой ночи как в тумане, лишь изредка всплывают картинки.

То Марк ведёт поредевшую наполовину когорту выбивать Дану с господствующего холма, то уже среди ополченцев, прижатых к реке, с яростью обречённых отбивает атаки эльфов, то совершенно один рубиться в лесу с тремя мечниками, а в руках не привычный меч, а короткая алебарда — ronca.

Утром поле было затянуто густым туманом. Усталые, еле держащиеся на ногах легионеры и ополченцы совершали обход места боя и окрестностей, собирая своих раненых и безжалостно добивая чужых.

Люди победили. Если взаимное истребление можно назвать победой. Дану оставили на поле девять тысяч убитых, не выдержали натиска, рассеянные на десятки отрядов отступили в леса. Их не преследовали. Люди отдали за победу почти шестнадцать тысяч жизней. Убит, или ранен каждый второй легионер, из ополченцев в строю осталась едва ли треть, их ряды просто выкосили стрелы Дану. Конница почти вся полегла на поле боя. Но что потери, Люди победили, первый раз, после многих поражений. Это главное.

После разгрома Дану Марка Басса долго искали среди живых и мёртвых. В пылу и неразберихе битвы он потерялся. Марк дохромал до лагеря сам. В грязном, израненном, потерявшем три пальца на левой руке рядовом легионере никто не узнавал легата. До тех пор пока не сверкнуло на здоровой руке простое стальное кольцо-печать с василиском.

* * *

— Мы недооценивали людей. — несмотря на знаменитую эльфийскую гордость, Келебдил умел признавать ошибки.

— Хумансов! — перебила его Селантэ.

— Нет, людей, они доказали своё право зваться людьми! Брат распятого тобою консула сумел отомстить….

— Ему повезло… Ничего, это только одно поражение…. Скоро подойдут подкрепления, и мы втопчем хумансов в грязь! — ненависть к хумансам сжигала видящую.

— Войну пора заканчивать. Да, и не смотри на меня так. Вам, Дану, выгодней жить в мире с Людьми. Забудьте об утраченных землях, эта молодая раса слишком сильна. Я наблюдал за ними, Селантэ, они учатся на ошибках и не повторяют дважды. Век их недолог, и они не берегут жизнь. Вчера погибло слишком много эльфов и Дану. Слишком много. Для нас, Эльфов, это не допустимые потери. С людьми нужно мириться!

— Что, проиграл битву и сломался, Келебдил?! Ты же бил их раньше? От этих животных некуда бежать, или они нас, или мы их! Не хочешь драться, бросай всё и беги! Что, значит слухи правда, и вы, эльфы, готовите себе убежище за морем?

— Всё может быть, видящая, мы, эльфы, не принимаем удар грудью, если его можно отвести щитом, и не выходим безоружными против латников. Эту войну следует прекращать — такого моё мнение, я заявлю об этом правящему совету и королю. Если вы, Дану, хотите сражаться в одиночку — ваше право!

* * *

Славный град Мельин походил больше на растревоженный муравейник, чем на столицу. Шутка ли, бунтовщик и изменник Марк Басс, да, да брат того самого Басса, с войском шёл на Мельин. Нет, после победы над Дану его первое время уже не изменником называли, а спасителем республики, Сенат присвоил ему звание консула, они надеялись этим откупиться, глупцы. Но Марк ничего не забыл. Разорвал бумаги, кинул под ноги принесённые ликторами регалии, а самих ликторов посадил под замок.

Отправленные против него войска или переходили на сторону восставших, или же без боя пропускали Басса к Мельину.

Взяточники и пустозвоны в Сенате, получившие места благодаря богатству и знатному происхождению, всем надоели. Люди ждали, как накажет Сенат Басс, и мало кто задумывался, что будет дальше?

Здание Сената обезлюдело, исчезли гвардейцы охраны, слуги. Остались только сами сенаторы. Едва ли треть от прежнего числа, те, кто не успел сбежать из Мельина в провинции, кого горожане не выпустили. Народ окружил Сенат, люди стояли и ждали Марка, дождь, что не прекращался уже третий день и затопил все подвалы, превратил улицы в реки, был зевакам не страшен.

На площади перед Сенатом толпа взрывается приветственными криками. Значит Басс рядом. Уже слышен топот сотен солдатских сапог по выложенному мрамором полу.

Марк Клавдий Басс входит в зал заседаний окруженный легионерами вместе с ним Страза. Старый маг довольно улыбается, оглядывая пожелтевшие от страха фигуры тех, кто ещё недавно отказывал ему в деньгах. Басс с презрением смотрит на сенаторов. Одни из них молчат, другие пытаются грозить, третьи заискивают и молят о пощаде.

— Мельин верил вам, мой брат отдал жизнь за республику, вы не оправдали надежд, разрушили мечты. Всё! Объявляю этот клоповник распущенным! Стража! Выкиньте их прочь!

Толпа на площади замерла, когда вновь появился Марк. Воцарилась удивительная тишина.

— Люди! Мы все верой и правдой служили Мельину, дрались и умирали за него. Но республика быстро забывала о своих героях. Сенат погряз во взятках и интригах. Налоги выросли, жизнь ухудшилась. Вы знаете меня, помните моего брата. Род Басов всегда верой и правдой служил Мельину. И сейчас, видя, куда катиться республика, испытав на себе неблагодарность власти, я не смог остаться в стороне. Мне не нужна сама власть, богатство и пышные почести. Мне нужно, чтобы Мельин было сильным, чтобы люди жили достойно! Я дам вам новые земли для крестьян, привилегии для городов, послабления купцам! Мы вместе создадим новый Мельин, сильный и великий! Да здравствует Империя, Империя Людей! — закричал Марк.

— Да здравствует Император! — ответил ему народ.

Марк отправил слуг прочь, закрыл дверь. Молодой император устал от внимания, хотел покоя. В комнате остался только Комнинус.

— Сколько дел сразу навалилось, Комнинус, ты бы только знал. Весь день на ногах, все хотят видеть правителя, у всех требования, прошения и пожелания. Взятки под видом богатых даров суют, жаждут тёплых мест, чиновники лезут с бумагами. — пожаловался Марк. Он и сейчас работал, набрасывал основу реформы армии. Заменить общую воинскую повинность на постоянное войско. Пусть в армии служат за высокую плату только добровольцы, хватит отрывать крестьян и горожан от их привычных дел.

— А ты думал, властвовать легко, ты взвалил на себя ношу единоличного правления, так что тебе придется работать не меньше крестьянина в поле, если хочешь быть настоящим вождём, лидером страны и народа. — усмехнулся Страза, — Но на меня ты можешь всегда рассчитывать. — закончил маг.

— А ты надеялся остаться в стороне? Нет уж. Кстати, я подумал над твоим предложением, о создании специальных орденов боевых магов. Согласен.

— Вот и прекрасно, скоро Дану и прочая нелюдь почувствует на себе нашу силу. Орденов будет несколько, ты выделишь им треть всех доходов империи.

— Даже не мечтай. Десятую часть.

— Столько получают церковники, но они то бездельники, а боевые маги…

— Знаю, будущая опора моего шаткого пока престола, пятину отдам им, не больше. Мне ещё армию и чиновников кормить. Сколько их будет, этих орденов?

— Не мало, иначе смогут сговориться и попытаться влезть в дела империи, но и не много, иначе будут слишком слабыми. — Страза задумался. — Семь.

— Почему?

— Считай сам. Красный, оранжевый, жёлтый…

— Что за чушь ты несёшь, Комнинус?

— Посмотри за окно! — маг улыбался несвойственной ему доброй и светлой улыбкой. В небе стояла гигантская радуга, сияло солнце. — Дождь, затопивший пол-Мельина, прекратился. Это хороший знак. Мы построим твою империю, Империю под Солнцем. А магов моих, так уж и быть, назовём в честь Радуги.

— Да будет так! — Марк тоже улыбался, глядя на чистое голубое небо.

Игорь Горностаев

БАШНЯ ИЗ ГОРНОГО ХРУСТАЛЯ

Вайль, юноша лет семнадцати-восемнадцати, попал в неприятную ситуацию. Не конфуз, отнюдь. Всё гораздо серьёзнее. Вокруг него сложилась смертельно опасная обстановка, если говорить без околичностей. Парень потеющим от страха холодными каплями затылком чуял: костлявая собирательница душ подошла уже совсем близко. Вот и кровь, как в подтверждение, бежала по венам и жилкам бесшабашно-весело, словно радуясь: ведь вскоре ей удастся найти выход на свежий воздух. Из широкого надреза на горле. Или через пробитый висок. Или… Да вообще, эта жидкая красная предательница, всегда так охотно выдающая хозяина в смущении или в стыде, обычно первой покидает тело. Кровь — что твоя личная корабельная крыса. Чуть что — и она мчится прочь. Хотя бы через разбитый нос, лопнувшие губы, ямки от выплюнутых зубов. Впрочем, вдруг обойдется? Откуда крови знать судьбы и сроки?

Ученику чародея хорошо живется под крылом наставника. Или в отдельном закутке горной сухой пещеры, в которую никто не заглядывает, кроме ручных филинов, приносящих пойманных ночью кроликов. Или в гордо высящейся башне графского замка, где яства только со стола сеньора носит три раза в день веселая молодая служанка. Или, если не в кабинете замка, то в зале библиотеки, где задумчивые книжные стеллажи изредка поблескивают золотыми обрезами толстенных томов. Там на столе раскрыт фолиант, окрашенный усталым солнечным светом, с трудом проникшим сквозь мутные витражные картины в окнах. Там — тишина и спокойствие. Достаток и достоинство. А когда от Учителя остался тяжелый тёмный пепел да легкая серая зола, а у ученика из защитных амулетов — лишь патент на предсказание погоды и «других природных проявлений», опасность подстерегает всюду. В иной ситуации этот лист плотной бумаги с сургучной медалькой на муаровой ленточке может стать свидетельством о вынесении смертного приговора. Без покровителя и могучему, и худому магу одинаково паршиво живется в мире. Не любят магов в мире. Да их и в войну-то не слишком жалуют.

Особенно яростно волшебников ненавидят такие, как вот эти попутчики Вайля по «Длинному Джанссу», сейчас весело катящего на запад под заботливой опёкой шестерки быстроногих исторцев с шелковистыми гривами. Молодые легионеры-отпускники да отслужившие контр-акты и супер-акты ветераны: вот они, во всей красе. Крепыши и верзилы, худые и плотно накаченные, с короткими стрижками и с хвостами грязных волос… Разные. Но что их объединяет, так это поломанные и набок свернутые носы, зашитые наспех брови и не латаные дыры в зубных заборах. Еще руки, на которых мускулы, словно продолговатые полотняные мешки, наполненные свинчатками. И — шрамы. Пойди, разберись в этих легионерских шрамах на руках. Каждый что-нибудь, да означает: год службы, номер легиона, посещение наказной ямы. Если получен в бою или драке — то его прижигают: он не в счет. Прекрасные парни! Когда в шлемах и с песнями маршируют шеренгами по улицам города. Но тут…. Сейчас как признают в Вайле мага, как скажут: «А ну, сука, слезай! Пойдем-ка, потолкуем, как вы мою сестру сожгли…», или «…как твой дружок нашу алу бросил в джунглях», — и всё. Не спастись.

Люди, сидящие пассажирами в «Длинном Джанссе», только отвернутся безразлично. А что? Плаща нет, значит не из Радуги? Заклинания нужные не знаешь? Вот и сиди дома. Нечего по Западному тракту ездить. А то вот, шестерка лишнюю тяжесть тащит. Если маг окажется под колесами — лошади побегут веселее. Народная примета. Вайль знает приметы: пять лет изучал, как будущий предсказатель «природных проявлений».

Может, они не обратили бы внимания на Вайля, да вот беда — вчера у юноши появилась рабыня. Наложница-эльфийка. И легионеры вязались к ней.

Вот как тут быть? И не возмутишься, и молчать нельзя. Пока молоденький маг уговаривал себя, что ничего предосудительного не происходит. Можно не вмешиваться. Но если все будет развиваться в таком направлении… Что будет? Бирки-то у неё нет. Вне города можно без бирки. По закону. Волосы — крашеные, уши — не видны, а в человеческом окружении эльфийка провела всю жизнь. Потом, что такое эльфийки? Все привыкли к худощавым, высоким, стройным. А эта: тол-ста-я. Гак гнома. Но высокая. Видно с самого детства, живя в доме у людей, привыкла к сладостям. А позже к пиву. Как простая трактирная девка. Легионеры за простую девку — нелюдь принимают! Что они с ним сделают, когда поймут ошибку… Ой-ёй… И кровь помчалась еще быстрей.

— А может всё же познакомимся поближе? — нагло приближал к лицу девушки легионер свою харю с неожиданно большими карими глазами на обожженном лице (холодом или зноем — козел вонючий знает), — смотри, какие мы ребята бравые!

«Только воняет от тебя, как из выгребной ямы на постоялом дворе», — беспомощно обзывался внутренне Вайль на шароголового легионера. — «Котяра длинноглазый, козел безрогий…»

— Ой, ну конечно, познакомимся, — блестела безупречными зубками эльфийка в ответ загорелому молодцу. — Только до села доедем, на постоялом дворе вы мне ужин закажите…

— Толстеть. Толстеть совсем ни к чему. От еды толстеют. Ты лучше с нами похудей. Мы знаешь, какие ребята? Раз! И ты уже худая. — Двусмысленно шутил глазастый, пока еще не решаясь положить руку на острое, несмотря на полноту, колено соседки.

— А мне быть полной нравится. — Засмеялась в ответ эльфийка.

— Сделаем! — С радостью готов был выполнить «просьбу» легионер.

— Хи-хи-хи… — Заливисто смеялась светловолосая эльфийка.

А Вайль все больше мрачнел. «Эх, прибьют меня из-за этой дурочки», — с обреченностью готовился принять неизбежное юный маг.

Тем временем на свое место по тряскому деревянному полу вернулся второй легионер, здоровый парнище, ненадолго отлучавшийся в переднюю часть повозки-вагона к друзьям, на ходу разбирающимся с бурдюком вина. Голова — как тыква, глаза — сонные, морда — прыщавая, правое ухо — отчекрыжено.

— Ну, что тут тебе наплел этот придурок? — лучезарно улыбаясь пустозубым ртом ласково спросил одноухий.

— А о… — эльфийка издала непонятные звуки. Она, видимо, собиралась сказать что-то остроумное, но ее прервал скрежещущий голос крепыша:

— Ты это меня придурком назвал?

Наверно, в другом месте и других обстоятельствах дело бы дошло до пары дружеских тумаков. Но не сегодня.

Подумав, тыквоголовый честно ответил:

— Тебя.

— Значит, меня, — как-то даже с горечью констатировал кареглазый.

— Да не ссорьтесь, давайте я вас сейчас помирю, — пыталась продолжать шутить наложница Вайля. Но она уже никого не интересовала: пустое место, на которое не стоит обращать внимание.

— Ребята, — круглоголовый крепыш подхватил свой заплечный мешок, лежавший в ногах, и громко крикнул в глубь повозки, — Выходим! Парни, выходим: нам тут разобраться надо.

Потом ткнул рукой одноухого:

— Давай за мной, — и на полном ходу выскочил из «Длинного Джансса». Мимо Вайля замелькали крепкие тела, обдавая крепким потным духом. Мешки и оружие стукали по ногам сидящих. Около полудюжины человек покинуло восьмиколесную повозку. Стало просторней.

«Неужто, на мечах рубиться станут?» — изумленно думал Вайль, провожая глазами оставшихся на дороге людей. Но нет, они побросали поклажу на траву и неподвижно стояли кучей. Разговаривали? Повозка отъехала достаточно далеко, легионерам уже не вернуться: можно вздохнуть спокойно. Они будут ждать следующей попутной повозки. Но дорога продолжала идти прямо: Вайль еще продолжал видеть парней.

«Будет драка?» — попробовал предугадать юный маг развитие действия. И тут не удалось угадать. Драки не было. Просто один подарил другому кулак в лицо — резко так — тело противника пошло назад и навзничь упало на землю (уже не понять, который из поспоривших бил, а может, это были уже совсем другие?). Остальные принялись добросовестно пинать упавшего парня ногами. Интересно, что тот, который ударил, не стал участвовать в избиении, а отправился к мешкам.

Повозка катила дальше. «Хвала тем богам, которые не подвели. Уф,» — благодарил Вайль всех всемогущих скопом. — «Все же, может, какие-то магические навыки и помогли? Наставник говорил, что знания порой сами могут себя защитить. Без активного участия их носителя. А что, очень может быть. Судьба видит, что ценный груз, знания, пропасть может — и бережёт. Чародейство, оно, конечно, для защиты нужно в первую очередь. Корягой притвориться, невидимым стать, убраться бесследно с опасного места прочь — вот главная цель. А то, что лучшая защита есть нападение — только люди додумались. Пока эльфы-гномы до этого понимания дошли, от них, считай, ничего не осталось.» Чувства юноши справедливо можно сравнить с чувствами человека, на которого в чистом поле надвигалась, чертя молнии, темно-серая туча, и вдруг взяла, да и увернула в сторону. И конечно, когда посланцы неба резко берут в сторону. Начинаешь подозревать себя в исключительности. Молод Вайль. Ему простительно.

А восьмиколесная повозка мчалась все дальше и дальше на запад.

* * *

Давным-давно, в Диких лесах, в самом сердце мрачного зеленого массива, где витал терпкий запах смолы и хвои, возвышалось престарелое Дерево. Даже уже и не престарелое, а древнее. До прихода эльфов, Дану, гномов и прочих «возвышенных», заявивших о правах на здешние земли от Хребта Скелетов и пустой тундры до северной окаёмки Внутреннего моря, в младенчестве, Дерево видело тех, кто жил здесь до появления Диких лесов. До холода.

Странные были те, давешние, бесстрашно шагнувшие в морскую пену, существа. Больше всего напоминали они Вольных. Да, что-то среднее между Вольными и смешными толстощёкими мохнобровыми обезьянами, некогда искавшими спелые шишки в игольчатых ветвях Дерева. На Вольных ушедшие за море смахивали фигурой, смелостью и голосами, а на обезьян: шумностью, волосатостью тела, готовностью к дракам, спариванием в любое время года, а еще никогда не убираемыми внутрь мужским достоинством. Новым жителям это, тем более вкупе, казалось противным, а Дереву было без разницы: какие у кого уши, кто к какой расе относится, кто чем воняет, какой величины половой орган и насколько владелец гордится им и презирает остальных… Называли себя полувольные-полуобезьяны коротко: «Люди».

Когда люди в здешних местах появились вновь, выслеживая и добивая последних эльфов и Дану, Дерево поняло: Великий круг свершен — пора навсегда покидать негостеприимный мир, проявивший антипатию всем до единого семечкам гиганта, упавшим в лесной грунт.

В последний раз сбросило с ветвей хвою, в последний раз вдохнуло отрезвляющий воздух, пронесенный верхним ветром с Западных гор на юг, и навсегда успокоилось Дерево. Оставалось только ждать, когда мощный ураган повалит толстенный, в двадцать шагов, ствол в мох, а тлен превратит в ничто. Но поздно. Его уже приметили. Да и как обойти вниманием такого великана?

Егеря рассказали о лесном великане кое-кому из магов, и вскоре у реликта растительного царств появились три, похожих друг на друга как родные братья, чародея, искавшие уединенья и спокойствия. За их спинами испуганно жались друг к дружке подневольные половинчики.

Первый маг, на вид самый старший, поднял волшебный жезл, направил на умершее дерево и произнес заклинание. Он только еще плел слова и пасы, а на кончике жезла уже осами у перезрелой лопнувшей тыквы мельтешили файеры. А потом, сорвавшиеся с жезла, огоньки ринулись на ствол, в ритме «собаки увидели лисицу». Долетели до ствола, пробили кору и скрылись из глаз. Время от времени огоньки появлялись: выжигая в стволе дупла, через которые валил густой и вонючий дым.

Чародей в напряжении стоял с закрытыми очами, направив руки и жезл на дерево. Пальцы от напряжения слегка дрожали.

Когда сила файеров наконец иссякла и они затухли, на месте дерева явилась миру высоченная башня, которую постигла грустная участь быть сожженной при осаде. Причем пожар бушевал с такой силой, что все внутри оказалось покрыто слоем угля.

Тут за дело взялся второй волшебник. Напевное заклинание его окончилось взмахом изящного, но тяжелого посоха из дуба, вокруг которого змейкой вилась серебряная полоса. Затряслась земля. С деревьев посыпались с кого шишки, с кого листья и со всех — старые ветви. В траве началась возня, как будто под каждым стебельком и былинкой сидел жук, а теперь насекомые решили объединиться. Да, собственно говоря, почти так и было. Только объединялись не жуки, а мелкие камушки. С разных сторон, с разных концов леса и даже из-под земли каменными ручьями они полезли на бывшее дерево. И внутрь, через выжженные ворота, и по наружной стене, ящерками по спирали поднимаясь вверх. Сажа и зола, полетели с тела новоявленной башни. Половинчики, похватав принесенные с собой лопаты и носилки бросились убирать черно-пепельную массу. Когда каменная лавина схлынула обратно и теми же ручейками-потоками разбежалась по прежним местам, перед Диким лесом предстало не Дерево, нет, а людская постройка. Созданная без топора и рубанка из единого куска древесины: боевая сторожевая вышка. Но и это было еще не всё…

Третий чародей приступил к волшбе. Был тот колдун самым молодым, и заклинание его выглядело самым простым. Ему не требовалось командуя духом огня удерживать файеры на точно высчитанных путях-траекториях, не нужно было преодолевать силу духа земли, заставляя воинов царства минералов служить в своей армии. Но, порой даже для произнесения простого заклинания пригоден лишь один человек во всем мире. Или мирах.

На далеком юге есть целая роща деревьев, которые от времени стали каменными. Да и здесь, всегда можно найти булыжники, которые в прошлой своей жизни радовались солнечному свету или растением, или улиткой, или даже животной тварью. Суть заклинания сводилась к тому, что бы превращение произошло быстро. И так, как требуется магу.

Потрясенные половинчики с изумлением наблюдали за метаморфозой, свершающейся прямо перед ними. С легким потрескиванием деревянная башня становилась каменной. От самых глубоких корней, потом от земли и все выше, и выше, под небосвод… Вот так постепенно исчезала башня, становясь хрустальной. Наконец она стала полностью невидимой. Если под хорошим алмазом никогда нельзя увидеть палец, то ничего странного, что в наружной стене башне был видны те сосны, которые росли сбоку от башни. Когда за дело берется настоящий мастер, ничто да не покажется странным.

Так половинчики, которые въявь увидели могущество людей, стали их единственными настоящими союзниками на многие столетия.

Строительство башни закончилось. Чародеи попрощались, обнялись и расстались. Младший остался в Башне. Повелитель камней отправился на север, искать (или создавать?) заповедную долину в горах, над которой можно скрыться в уютной пещере. А маг с огненным жезлом ушел вместе с половинчиками. Он твердо и искренне верил, что одиночество может быть и публичным, а спокойствие следует искать внутри самого себя.

Больше маги, похожие друг на друга как братья, не встречались. О старших волшебниках известно лишь тем, кому они поведали свои тайны. И только один чародей, как все в империи знают, до сих пор пребывает в башне из горного хрусталя, иногда принимая добредших до места и обнаруживших его обитель паломников, и передаёт с ними в мир свои пророчества. Да, наверно, не составляет труда знать, что произойдет с миром и его отдельными жителями тому, кто способен творить простые заклинания, корежащие самоё время.

* * *

«Длинный Джансс» несся к постоялому двору, а молодой маг-предсказатель погоды вспоминал события вчерашнего дня. Началось все тихо-мирно в таверне «Колченогий трон». Цель, как и задача — прозрачна, но недостижима. Цель: надо ехать на запад. Задача: найти деньги на оплату пути.

Вайль цедил через соломинку давным-давно поданное пойло из высокой деревянной кружки. С большим удовольствием он пил бы сок манго, но в этой таверне кроме эля, пива и браги могли предложить только конкретную гадость. Или иди хлестай холодную воду. Не водилось даже чая — его ж заваривать надо. А так простая колодезная вода, лишь разболтали ложку мёда: делов на грош. Вот такая эта таверна.

Только неотесанные деревенщины считают, что все таверны одинаковы. А ведь трактиры, таверны и постоялые дворы не могут быть даже похожи: каждый владелец стремится сделать что-то, что найдётся только в его хозяйстве, и не встретить у соседа.

Не обязательно исключительно особенное кушанье, или там приправа к баранине, или там пиво с добавками хитрыми. Мёд для вкуса, а то куриный помет, к примеру, для горчинки и дурости. Не только. Вот, взять мебель. Тут тоже характер владельца проявляется. Одни владельцы думают: мужланы перепьются моего эля, начнут буянить и всё-то здесь переломают. И ставят столы дубовые, скамьи тисовые, к полу их болтами пришивают, чтоб никто вырвать не смог. А другой? Другой ставит в таверне легкие кресла и столики. Почти невесомые: плетенные из ивовых прутьев. Да и удобно посетителям. Хочешь — вдвоем садись, хочешь — столы сдвигай и за общий стол, который получится, усаживайся. Будет драка? Ну, вырви прутик, похлещи врага, а все посмеются: «педагог выискался». Только кружки уж в таких корчмах широкие-широкие подают. У дна хотя бы. А третий трактирщик без стеснения заказывает столы и стулья, которые лишь в домах у богатых людей встречаются: из синего дерева. Так в такие места только благородные после и ходят. Ну, купцам да приказчикам ход тоже не заказан. Единственно, пива местного в таких тавернах нет. Вино заморское, сбитень сложновареный, наливки…

А самое запоминающееся что? Название. Вот город Шавер — не такой уж и большой, а таверн-харчевен в нем: ого-го! «Галопирующий Единорог», «Королевское раздолье», «Браги жбан бездонный», тот же «Колченогий трон», «Туманный дракон», «Драконий рог», «Пятнадцать зеленых бутылочек», «У слепого музыканта», «Сердце в сметане», «Пять поросят»… И вывески. Над одним — бутылки перезваниваются, над другим — горшок раскачивается, над третьим — жбан без дна присобачен, над четвертым — дудка красуется размером с оглоблю. В общем, хоть что-то к названию относящееся, да висит.

Но мало, мало людей несут свои денежки в харчевни Шавера. Путь на запад лежит через сей город. Караванщики закупают провизию кучами, на весь путь, обходится она не в пример дешевле, чем в тавернах… Крупные покупки в Шавере случаются редко. Ярмарки проходят в других местах. Тут только иногда меняют одну телегу с товаром на другие.

Когда купцы обсуждают сделки — пьют лишь чай. И не любят, что бы им мешали. Вот чайных в Шавере побольше будет, чем даже в Мельине. Много чайных. А еще тут всякого бродячего люду и нелюду. Кто по делам, кто без… Кто в ожидании.

Вот ожидать в таверне очень удобно. Сидишь, слушаешь. Например, Вайль — сидит с соломинкой, прислушивается. И глазами перебегает с одного посетителя на другого. Мож, кто ему пригодится? Вон, та компания, в которую сейчас влился белобрысый здоровяк с широкой улыбкой деревенского острослова.

— Какие новости? — Сразу пристал к нему щуплый мужичонка.

— Ну, Радуга, наконец, решила народу помочь.

— Брешешь?

— А зачем мне брехать? Вот, слушай. Корову — чтоб мясо поесть, убивать приходится?

— Ну?

— Вот те и ну. Вишь, что маги удумали?

— Ну?

— Чо ты заладил, «ну-ну». Слушай вот. Знаешь, если ящерицу схватить за хвост, она тебе хвост оставит, а сама убежит новый выращивать?

— … Ага.

— Так вот сотворили они животное как корова, но чуть-чуть как ящерица… Чтобы с нее как с яблони урожай хвостов снимать можно было. Ты олью из хвоста коровьего любишь?

— А то!

— Во! Выходит — маги для тебя стараются.

— Погодь-погодь! Так выходит, что если корову дернуть за хвост… Здорово! И быстро новый хвост у нее отрастает?

— Экий ты скорый! Я те чо говорю: Радуга решила помочь… Решила только. Но не получается пока у них. Беда в том, что если ты новую корову за хвост-то дернешь, она вместо хвоста…. откинет копыта! Ха-аха-хах-ха!!!

И вся компания весело сдвигает над центром стола глиняные кружки с элем.

А там стражники зашли отведать «мутное хмельное». Не бесплатно, спаси Спаситель. Вот только платят за одну кружку, а пьют по две.

Белобрысый видит их и нарочито громко вопрошает у друзей:

— А я не рассказывал про ювелира и пояс верности историю? Ну вот. Значит, было так.

Приходит один старый барон к ювелиру и спрашивает: «Сделал пояс верности для моей молодой жены, как я заказывал»? Тот говорит: «Сделал. А вместе с поясом», — говорит, — «я предлагаю вам купить вот эту маску, которую баронесса будет носить во время вашего отсутствия». И показывает старику штуку из золота, вроде забрала у стражника. А барон посмотрел-посмотрел и спрашивает:

— А зачем она моей жене?

Компания снова рассмеялась, но несколько смущенно. Стражников задирать не хотели.

За соседним столиком двое старичков…

* * *

В башне из горного хрусталя проживать не в пример веселее, чем точно в такой же, но из драконьей кости. В первую очередь нет фоновых эманаций, что немаловажно. Нет и прямых ментальных атак завистников: «Да, так, из кварца, считай кремния, домик пятиэтажный, ничего особенного». Еще тут ночью можно пускать по стенам задумчивые сине-фиолетовые огни, трещащие ничуть не хуже, чем лед в морозный день или шахтные стойки из лиственницы, предупреждающие гномов о близящемся обвале. В каменной башне не беспокоят разные мелкие живности, считающие, что раз есть кость, то в нее можно впиться жвалами, прогрызть ходы и самим поселиться в костяной стене. Да и двуногие посетители не так надоедают. Камень — не кость, ножом из него поделок не изготовить, а значит и куски строительного материала отколупывать — бессмысленно.

Но самое приятное в хрустальном создании другое: возможность, взойдя на самую верхнюю площадку, беспрепятственно смотреть на окружающий слой реальности.

Море. Зеленое бескрайнее море крон столетних деревьев открывается сверху. А над ним столь же бескрайний небесный свод, меняющий цвет в разное время суток.

Утром на востоке небо начинает светлеть, превращаясь из темного, почти фиолетового, в нежно голубое. Исчезают, закрываются сиреневые глаза-звезды, всю ночь следившие за тем, что происходило в спящей Империи. Пристыжено утихает вечерок, убоявшись помешать новому солнцу, ненадолго замолкают птицы, чтобы не пропустить тот самый важный момент, когда над холмистой зеленой равниной Диких лесов появится пока не слишком яркий солнечный диск.

А величественность западных вечерних облаков, превращающих свои хамелеоновые бочка и животики из снежно-белых через розовые в бардовые? А после и вовсе в стально-свинцовые. Как, вглядываясь в их перекрас, не восхититься мудрость творца всего сущего?

В вечеру, расставаясь с солнышком ветер не стихает, а напротив во всю свою силу заставляет деревья прощаться со светилом покачиванием ветвей, демонстрируя вассальную преданность жаркому сеньору. И если открыть окна, то крепкий свежий ветерок наполнит смотровую площадку кратковременной и лживой, но такой приятной свободой. Ну не хочет ветер оставлять светило в одиночестве. И летит, летит за ним следом. Но не догоняет…

А когда облака стелятся над Дикими лесами особенно низко, почти цепляясь за верхушки самых высоких из елей, отделаться от мысли, что ты единственный в этом мире — невозможно. Да так и есть. В этом мире, мире воздуха Адамзвезданой живет один. И доволен своим одиночеством. Ведь где еще можно увидеть такую красоту, как не с самого верха прозрачной волшебной башни?

Да маг, известный в Империи под длинным и несколько корявым именем Адамзвезданой, очень любил наблюдать изменения.

Это совпадало с призванием и предназначением предсказателя. В конце-концов маг, многие сотни лет живущий в хрустальной башне, только тем и занимался, что наблюдал людские и божеские рассветы, расцветы и заходы. Но насколько же приятней лицезреть, как солнце ежедневно прячется за дальние оконечности Диких лесов, и быть твердо уверенным, что на утро оно вновь всплывет над Дикими лесами с другой стороны.

Циклы. Круги. Повторенья. Чередованья. Спирали. Метаморфозы развития. Превращения. Никто во всем мире не был так близко знаком с этими понятиями, как Адамзвезданой. Даже в других мирах не найти такого мага, который бы несколько жизней посвятил изучению закономерностей времени. Хотя насколько справедливо «несколько» по отношению к десяткам обычных людских сроков отпущенных для существования на земле? Чародей в хрустальной башне держал время за домашнюю собачку, обязанности которой — радовать хозяина. Развлекать и хорошо «служить».

Боги-творцы могут считать, что они создают новые миры единственными и неповторимыми. Демиурги разрушают Вселенные и из их остатков строят мироздания неповторимой красоты и сообразности. А в хрустальной башне уже известны и пути, и цели, и пределы. Ибо все, что кажется новым — уже некогда было.

Но каждый новый день Адамзвезданой старался встречать на самом верху башни, глядя на возвышение Солнца над Дикими лесами. Сколько таких восходов было? Бесконечное множество. Множество, которое любой волшебник готов без труда сосчитать. И каждый новый рассвет похож на один из предыдущих. Но каждый красив. И каждый нов. И каждый — неповторим. И пусть кто-то скажет, что раз рассвет уже был вчера, то ему не следует происходить завтра. Пусть скажет. Что слова по сравнению с новым восходом Солнца?

* * *

За соседним столиком двое старичков… Сидят себе, гоняют одну за другой партии в древнюю, как сама история людей, игру. Игра в черепашки. Упрощённый вариант «черепов». Ну да черепа и черепашки отличаются не сильно. Поле не в сто клеток, а в шестьдесят четыре. Старики взяли кружечки сидят, уж какую партию разыгрывают. Фигуристая девушка пышным бюстом и светлыми волосами подходила к их столики и периодически подливала из кувшина. Кажется яблочное вино. А Вайлю — вина не предлагали.

Вайль посмотрел-посмотрел, подумал-подумал, вздохнул и решился подойти.

— Здравствуйте уважаемые игроки в черепа. Дозвольте понаблюдать за развитием хода вашей мысли, являемой на этой доске.

Учитель удалось вбить Вайлю в голову, что люди в первую очередь обращают внимание на то, как ты говоришь, а уже потом — о чем, и в последнюю очередь — что.

— И тебе — здравствуй, сын достойных родителей и ученик примерного учителя. — С достоинством, хотя и дребезжащим голосом, отозвался один. — Известна тебе эта игра?

Порой короткий вопрос может сказать больше, чем множество ответов. Вот если бы они спросили «разновидность игры», или посмеялись, что «черепашек» юноша назвал «черепами»…

— Да, я играл в похожую…

— Не хочешь ли ты сыграть со мной?

— А на что вы играете? На пиво?

— На деньги.

— У меня денег нет, но за работу — могу.

Старики с сомнением оглядели излишне изящную фигуру Вайля. На что такой годится? Но, видимо, редко дедушкам приходилось пошмыгать черепушки с новым партнером.

— Садись.

Выиграть у сильно пожилых завсегдатаев таверны «Колченогий трон», над входом которой прибита позолоченная деревянная драконья лапа — та ножка, которой и не достает у трона, мастеру по матышахам большого труда не составляло. Но первое правило практикующего мага: какое? Заказчик должен быть доволен. Хотя нельзя забывать правило номер два: доволен не настолько, что бы вызвать чужую зависть. Наставник из-за нарушения второго правила сгорел. Однако в таверне сложился не тот случай.

Вайль проигрывал. Всю партию проигрывал то одну черепашку, а то две. А в самом конце, когда партия заканчивалась — оказывалось, что он — победил. Случайность! Фатальная ошибка! Надо сыграть новую, решал соперник, и черепашки вновь расставлялись на доске. Кучка монет около Вайля перестала расти: в ход пошли долговые расписки.

И стал приближаться момент, который должен был настать обязательно. Сейчас заказчик расстроиться. И скажет, что его обманули. Сошлется на то, что его заговорили или чего похуже выдумает. Прибегут стражники, которые хоть и уже покинули трактир, но ведь наверняка не далеко бродят? Да, нелегка жизнь у мага.

Тут сама судьба пришла на помощь Вайлю. Хотя, может это просто многоходовая комбинация, задуманная богами, цель которой — понадежней припечатать предсказателя погоды. Что б уж точно никуда не ушел. Как знать, как знать. А пока в трактир ввалился кучер в ярком красном кожаном фартуке и громко крикнул:

— Кому места в «Длинном Джанссе» на запад? Три переезда!

— Мне! Я на запад! — вскочил Вайль, и начал спешно собирать монеты в матерчатый мешочек. Потом взял расписки и с поклоном протянул дедкам:

— Благодарю вас, мастера игры в черепа за потраченное на меня время. Я узнал много нового и поучительного во время проигранных партий. Прошу в знак моей глубокой признательности принять эти расписки.

Стариканы надулись, как два клопа на крупу у кобылы. Однако возражать им было не с чего. Как казалось Вайлю.

— Ты хочешь нас обидеть? — зловеще зашипел тот, который обладал бородой погуще.

— Нет-нет, — испугался молодой маг-патентообладатель.

— Смотри, а то вон наш внук, — мотнул головой в сторону стола с шутником второй дедок.

В общем, ничего удивительного в том, что у белобрысого есть два дедушки — нет. То, что они дожили оба до столь преклонного возраста — подозрителльно. Есть. Но Вайль слышал и про более удивительные вещи.

— Господа, я не совсем знаком с вашими обычаями, но мне надо срочно ехать на запад. Там повозка…

Вот так, заместо долговых расписок у Вайля появилась наложница-эльфийка. Может быть, юноша не очень обрадовался приобретению, это его немного оправдывает, но первая мысль, которая мелькнула в голове, когда он увидел личико тридцатилетней светловолосою девочки с пышным бюстом (именно она подливала сидр) со всевозможными следами пороков на лице, оказалась такой:

— Я её не прокормлю.

* * *

Получить опытному волшебнику сведения из другого мира не составляет труда. Только у некоторых это начинает получаться помимо собственной воли. Адамзвезданой никому, конечно, не рассказывал, но уже давно видения посещали его, как только предсказатель закрывал глаза. Видения не менее яркие, чем картина на стене, пейзаж за окном или линии на собственной ладони. Сны простых людей порой достигают такой четкости и достоверности.

От мага требуется лишь понять. Из этого ли мира пришедшее видение? Для начала. И если из этого мира — то из прошлого, будущего, а может, настоящего? И уж произведя такие предварительные изыскания можно приниматься за изучение того, а о чем же было видение? И стоит ли его считать предсказанием?

Сколько умирает существ живых каждый день? Стоит ли менять судьбу отдельного человека? А если сделать предсказание, то судьба изменится. Сильно, или чуть-чуть будет зависеть от самого человека. Да, конечно, никто и не увидит, что попавший под внимание ясновидящего прожил на десяток ударов сердца больше или меньше… Но это произойдет обязательно.

Давно, очень давно. Когда исход противостояния человечества и рас нелюдей еще не был очевиден, Адамзвезданой предрек королю с юга смерть от единорога. Уже тогда это существо редко встречалось. Доверчивые и мягкие, единороги не представляли, что кто-то сможет на них нападать. Боги подарили этим животным мощную магическую защиту: близко подошедшие к единорогу испытывали сексуальный экстаз. Кто уже знал, что это такое. Но этих славных тварей изничтожили. Самострелы и ловчие ямы. Так что смерть от единорога королю не грозила. Как будто. Но! О предсказании знал не только король, знали и его враги. Наконечники стрел делались из кости единорога, на отравленных клинках выполнялась гравировка: единорог пронзает волка. Чем кончилось? А глупостью кончилось. Король подхватил насморк, а в состав магического снадобья входил порошок из копыта единорога. Венценосец покрылся красной сыпью и отдал душу тому, кто ему ее дал. От судьбы — не уйдешь. Особенно когда порошок из копыта единорога входит в большинство лекарств. Нда. А не устрой король преследование животных — прожил бы дольше. Но это к слову.

Всё, буквально всё вокруг шлет в мировой эфир сведения о себе. Но у одних выходит шепот, а у других получается крик. Кричат от гнева, боли, страха, унижения, отчаянья, обиды, усталости, бессилия, безысходности. От счастья кричат тоже, но редко. А если смерть приходит очень быстро, то никаких эмоций она не вызывает совсем. Может, потому Адамзвезданой и не видел никогда конца всего сущего? Хотя он должен быть: без этого нельзя. В противном случае придется признать, что все сущее существовало всегда. А вот неожиданный конец света — очень может быть.

* * *

Вайль с наложницей пробыл на постоялом дворе недолго. На север, в Западные горы, по не мощенным деревенским дорогам, тянущимся вдоль восточной оконечности Диких лесов, отправился караван из двадцати повозок. Из всех, кто приехал в «Длинном Джанссе», только свежеиспеченный наложницовладелец присоседился к веренице неспешных купеческих экипажей. До гор доберется только с десяток, остальные посворачивают в баронские владения. Ну, да не беда, Вайлю в горы и не к чему.

Сразу от постоялого двора начинались поля. Лес и люди вели друг с другом непримиримую борьбу. Людям нужна была просторная чистая земля под посевы и не нужны всякие деревья, пусть даже яблони или кедры. Жечь!!! И то — что появляется сквозь черные проплешины — под мотыгу. Каждый день все жители баронских деревней выходили на бой с Дикими лесами. Конечно, число жителей деревень людских ни в какое сравнение не шло с деревнями Дану, Вольных, эльфов и других исконных жителей. Шестьсот дворов! В каждом дворе не меньше семи едоков. А еще лошади, коровы, овцы, ослы и свиньи. Все они, и даже собаки, были пособниками людей. Теперь забылось, кто первым додумался до такой низости, но разродиться идеей вывозить по весне из деревни и разбрасывать по полям навоз мог только злой хуманский гений. А гадкие травяные кустики и пышнокронные уродцы, принесенные из дальних мест напротив, готовы были, кажется, расти и вовсе без земли, только на одном говне. Из тутошних растений навоз приветствовали только белые круглошапные грибы на мясистых ножках.

Лес сопротивлялся, как мог. Каждую осень и зиму отправлял он крылатых дочек своих подданных на захват территорий. Но семенной удар не достигал цели. Превозмогли бы семена летучие и запах противный, и удары железом на палках, если бы… Если бы противные хумансы менее активно поливали землю своим потом. Разве должны семена и ростки древних деревьев биться с людьми? Они должны заглушать и затенять чужие растения, и только. Соревноваться в скорости роста и устойчивости к засухе и заморозкам с репой, свёклой, вишней, черешней, пшеницей, рожью, овсом… А им приходится что делать? Как, ну как тут победить, если по первой пороше люди идут с овечьими ножницами и всякий светящийся кустик режут, а на том месте, где кустику посчастливилось укорениться — разводят костер. Но человек, глядя на отвоеванные у лесов земли, испытывал законную гордость.

На караван падало прохладное дыхание ранней осени. Только что кончилось лето. Поля убранными: дожди, простые дожди слишком резко начинают идти. А если они зарядят надолго, все может сгнить еще до Смертного ливня.

Повозки катили неспешно на север. Хорошо, что земля сухая. В грязи бы то и дело застревали.

В это время Вайль разговаривал с возницей. Тот оказался родом из деревни, которая на пути этого каравана окажется первой. После незначимых вопросов о погоде, видах на зиму (холодная будет) о лености Дану и эльфов, о ставках на землю и цене на ягнят, о рыбалке, о наличии невест в деревне… А что? Вайле — не молод, что ли? Может он осесть тут задумает… Усыпив таким образом бдительность, молодой человек перешел к самому важному для себя вопросу:

— Нечисть не балует?

— Ничто. У нас тут сплошь поля, сам вишь как. Крыться им негде…

— Так у вас тут Дикие леса под боком.

— У нас? Смеёшься, га? Не, мы туда не ездим. Мы только до заимки. Дальше — баронские земли. Со всякими они сами разбираются.

— А что там дальше?

— Дальше — за баронскими засеками? Йомть! Навечерний тракт. Что еще? На полночь — Дикий лес, на полдень — болота топкие. Будешь коль в тех местах — держись болот. Твари там, конечно, жуткие, но не опасные. Сидят в своем болоте — жуют чой-то… А вот в лесу — да-а-а-а… Туды Дану с эльфами опасались соваться. Только охотники-егеря баронские. Этим — все нипочем.

— А кто ж там живет?

— Да никто не живет. Кто живёт…

— А я слышал, что там даже какой-то человек поселился.

— Вот ты о ком, о маге. А не к нему ли собрался? Ничего не слыхал.

— Ну, как же, говорят, он еще там башню себе построил — из горного камня.

— Может, и построил, — легко согласился возница. — Токо я про то ничего не знаю, и не слыхал.

И прекратил беседу.

К деревне подъехали в полной темноте. Осень. Летом в такое время — достаточно светло.

На местном постоялом дворе народу было мало. А людей и того меньше. В дальнем углу на полу на своих узлах сидела триба половинчиков. С безучастным видом недалеко от них восседал Вольный, в гордом молчаливом одиночестве. Свернувшись, как ежелинские булки, жались к стене Дану и собаки. Эти принадлежали магу ордена Гарама, который в оранжевом плаще сидел около столба, поддерживающего крышу как раз посередине зала. Если б псы и смуглые смоляноволосые черноглазы составляли собственность обычного человека — им бы пришлось спать под открытым небом. А так — кто будет протестовать? Он только усом своим дернет — от страха описается половина деревенский скотины в стойлах. Да и люди почувствуют себя не уютно.

Знал бы Вайль, что тут маг, остался бы в повозке, как и большинство других караванщиков.

Как только рабыня со своим новым хозяином вошли в помещение, оранжевый плащ будто запылал. Это маг начал подниматься, а материя оказалась отнюдь не простой крашеной пенькой. Настоящий шелк. Сдобренный для яркости «зеркальным» заклятием.

— Бумаги! — Тоном человека, которому не принято отказывать и возражать произнес седоусый маг.

Вайль торопливо полез в суму. Развернул патент, купчую и с почтением подал.

Мельком просмотрев документы и с неохотой протянув их обратно, маг Радуги не преминул осчастливить всех приятным известием, что тут появился маг-кустарь. Причем подал эти сведения ненавязчиво:

— Ну, господин Вайль, маг на патенте, и какая завтра будет погода?

Вайль облизнул губы. Бесполезно: язык тоже высох.

— Такая же, как сегодня.

— Смотри, ошибся — накажу.

— Это будет завтра. А сегодня с вас, господин маг ордена Гарама, две монеты.

В большой зале было мало народу. Людей, и того меньше. Когда маг изволил говорить, все вели себя тихо. А теперь безмолвие стало должником. То есть если какая собака захочет тут загавкать, то тишина останется висеть. Просто станет не столь напряженной.

Но безмолвие на постоялом дворе продержалось всего мгновение. Все резко занялись своими делами, показывая, что собравшихся тут совершенно не интересует, кто и что. Маги делают свои дела, народ — свои.

У хозяина заведения шлепнуло правое веко. Верткий, но пока не особенно скрытный парнишка, наверно сын, может быть и законный, чуть кивнул головой и выскользнул за дверь, прихватив по пути овечью душегрейку.

— Держи, — зловеще каркающий голос человека, который не только не хочет скрывать раздражение, но и просто желает всем показать всем вокруг, насколько зол.

Принимая плату Вайль смотрел не на деньги — на свою руку. Чтобы не дрожала. Помощь пришла вовремя. Владетель заведения, конечно, не желал, что бы в его хозяйстве случались всякие разные беды и несчастья. Купеческие караваны ходят тут только по осени. Стерегутся Смертного ливня. А весь год сюда ходят деревенские. И кто будет ходить туда, где погибнет маг? Куда и зачем отправился мальчуган с душегрейкой не понятно, а пока хитроглазый бородатый мужик, стриженный «под горшок» задал практичный вопрос:

— Вьюнош, что твоя еля умеет?

Деваха-рабыня, о которой спросили, сидела на дощатом полу возле стойки и чего-то жевала.

— В таверне выросла. Все умеет. — Бесстрашно ответил Вайль наобум.

— Пусть сказку расскажет. — Не попросил, а как бы приказал бородач.

— Про Саженку или как деревенский дурачок Ишут стал королём? —

Оживилась наложница.

— Давай про Саженку. — Сразу согласился хозяин двора, несмотря на то, что сказки более избитой не найти во всей империи. — Я сказку «Король Ишут» не люблю.

Маг в одноцветном плаще запахнул одеяние потуже и уселся на скамью. Закрыл глаза и углубился в размышления. Достаточно того, что он должен ночевать в этой вонючей хижине, а сказки рабынь еще слушать?

— Жила-была на свете девушка. — Начала эльфийка. — И очень она жалела об этом. Потому что на всем свете не было существа её несчастнее. Жила она не у родных отца с матерью, а совсем у других хозяев и даже в другом городе. Не только хозяева обижали девушку, но и другие слуги, и даже рабы. Ей всегда поручали самую тяжелую и грязную работу, не давали досыта есть, а за всю свою жизнь девушке не удалось даже вдоволь выспаться, потому что ее заставляли варить перловую кашу. А каша эта варится всю ночь напролет. В полдень надо зерно замочить, до вечера продержать. Воду слить, молоком кипящим залить и на кипящую воду поставить. И следить до утра, что бы вода совсем не выкипела — подливать все время.

Единственная радость в жизни была — смотреть на огонь. Если не удавалась задремать ночью — смотрела. И когда чистила кастрюли. Она садилась у печки и смотрела в щелку, как в печном животике играют язычки желто-красных огоньков. Смотрела в огонь, а ее длинные руки сами терли стенки горшков. Да, мало того, что девушка была чужая. Чужих вокруг много. Еще она была очень высокая. Очень высокая. И очень худая. За высоту и за то, что она, сидя у печи, вечно была измазана в саже, девушку прозвали Саженка.

Однажды, все из дома отправились на деревенский бал. Молодежь танцевать, а остальные — смотреть или играть в черепа и шары. А Саженку оставили дома. И вот она, как обычно села у печи с горшками. Но поскольку дома никого не было, то она открыла задвижку пошире. «Ничего, что дрова сгорят сегодня быстрее, пусть и у меня будет маленький праздник», — так подумала девушка. Но только она устроилась перед пламенем, только начала чистить горшки, как из печи на глиняный пол кухни выскочил Дух Огня.

— Здравствуй, милая девушка. — Сказал Дух Огня.

— Здравствуйте, господин, — оторопела Саженка.

— Ты знаешь, кто я? — Задал вопрос дух Огня.

— Нет — пролепетала Саженка.

И в самом деле, она не знала, что у Огня, Воздуха, Воды и Земли есть духи. Вообще-то духов кругом полно, но эти — самые сильные, а остальные их слуги. Всего этого Саженка не знала. Это потом её рассказал Дух Огня.

Вот что сказал ей еще:

— Меня многие ненавидят и многие любят. Но ты меня любишь сильнее всех. За твою любовь ты станешь моей приемной дочерью, и я буду о тебе заботиться.

Когда все пришли с бала, то увидели, что Саженка сидит на своем месте перед печью, смотрит пустыми глазами перед собой в пол, в руками трет уже надраенный до зеркального блеска горшок. Зато все остальные — грязны.

— Тварь! — Закричала хозяйка. И хотела отвесить девушке увесистую оплеуху, но в это время в печи треснуло полено, вылетели угольки, и попали в лицо хозяйке. Та закричала и бросилась прочь.

— Почему не чистила кастрюли? — Спросил хозяин строгий.

Саженка ничего не рассказала. Тогда хозяин взял прут и собрался отстегать девушку, как обычно. Тут в печи снова лопнуло. Мужик стоял далеко, однако из печи вновь вывалился уголек, и, чего в жизни не бывало, прокатился по полу, добрался до соломы в дальнем углу… Заполыхал огонь. Все кинулись тушить солому и забыли про Саженку.

С тех пор на кухне ни у кого ничего не получалось. То каша пригорит, причем так, что всю выбрасывай, а горшок остается чистым, то молоко зальет всю плиту и сгорит без черного остатка, оставив только гадкую вонь, то руку обожжет… Если бы дали Саженке — у нее всё бы сложилось… Да только её по прежнему грузили самой тяжелой и противной работой.

Но вот как-то объявили, что та девушка, которая сварит самую вкусную кашу, та станет женой сына короля. Потому что такое предсказание было прислано из Башни Горного Хрусталя.

Пять дочерей хозяина захотели участвовать в «кашном» турнире. Мать отправилась на базар и купила самой лучшей восточной гречневой крупы, потому что всем известно, что рассыпчатая гречневая каша с маслом — самая вкусная еда. Отец заплатил магу, что бы тот наколдовал каждой каше вкус манго.

А Саженка наварила овсяной каши, как обычно, потому что ей не сказали, что завтракать никто не будет.

Но утром все домочадцы схватили горшочки, и побежали в королевский дворец. Пока лучшие дегустаторы обсуждали достойна либо нет быть каша явлена на стол королевичу, в это самое время принц возвращался с ночной охоты. И тут споткнулся конь под старшем егерем. Старший егерь перелетел через голову коня, упал и сломал себе шею…

— Но-но! — Грубо прервал эльфийку хозяин постоялого двора. Ты, нах, у меня смотри! Ишь, хоть в сказке, но старшего егеря — убивает.

— Нет-нет, он не умер. Но его отнесли в ближний дом. Это как раз оказался дом, где жила Саженка. Послали за магом-лекарем. А принц и его друзья охотники захотели перекусить. Они потребовали еды именем короля, но как только королевич увидел Саженку — у него желание есть пропало сразу. В горле пересохло, сердце застучало быстро-быстро, перед глазами поплыли круги разноцветные, щеки сделались красными, а руки похолодели.

Все участники ночной охоты накинулись на кашу, которую Саженка готовила для всего дома.

Тут примчался маг, которому посланный егерь для скорости дела не сказал, что упал совсем не королевич.

— Ельфа, ты перестань егерей выставлять обманщиками! Просто маг-лекарь приехал.

— Да-да, так и было, приехал. Наложил заклинание на … упавшего неудачно старшего егеря. И пока заклинание восстанавливало сломанное…

— А заклинание знаешь? — Один из постояльцев, большую часть этой короткой сказки не перебивавший сказительницу, под конец начал вдруг задавать такие вопросы, на которое следовало отвечать очень осторожно.

Но девушка-эльфийка, была совсем не робкой.

— Я заклинания не знаю никаких, но вот то, что говорил лекарь, мне передавали:

Воздух, земля, вода и огонь,

Шею сломал не себе резвый конь.

Воздух, земля, огонь и вода,

Всё станет таким, как было всегда.

Вот. А лекарь, когда увидел, что Саженка очень высокая, принц еле доставал ей головой до подмышки, когда взглянул ей в лицо, то пал на колени и стал просить прощения. Оказалось, что Саженка дочь короля из соседней страны, но чтобы не делить наследство, злая мачеха…

Тут сказительницу грубо прервали.

Дверь распахнулась с такой силой, что с грохотом впечаталась в стену и как будто влипла в нее. На фоне ночной темени в дверном проеме стоял витязь. Вайль повидал разных легионеров, но это был совсем другой человек. Из другого теста. Именно, что человек, а не эльф и даже не Вольный. Отлично сложенный, не вы не крупный, но мощный. С глубоким внимательным взглядом голубых глаз. От него исходила уверенность и спокойствие. Такому человеку хотелось подчиняться. Вайль почувствовал ощущение благолепия и возвышенности духа просто из-за того, что взгляд витязя проскользнул по нему.

— Барон, барон, сам барон, — зашелестело по залу постоялого двора.

Бородатый хозяин вылетел на встречу позднему гостю как из арбалета. Посетитель, пришедший этой ночью в захудалый гостеприимный двор, несомненно, занимал в глазах местных жителей место гораздо выше, чем Император. Хозяин моего хозяина меня не имеет. А тут все были под бароном. За спиной которого, в ночной мгле, угадывалась бравая дружина. Угадывалась по приглушенному позвякиванию оружия и наглому лошадиному пофыркиванию.

— Прошу прощение, маг Гарама, но то, что вы сейчас на моих землях остановились на постоялом дворе, а не почтили посещением мой замок, я расцениваю не иначе, как попытку оскорбления.

Игра в черепашки, на самом деле, состоит из набора давно опробованных микропартий, где все ходы противникам известны. Отступление от канона ведет к проигрышу. Вайль почувствовал, что и маг Радуги, и барон на несколько реплик вперед знали, кто что скажет, и кто что ответит.

— Собирался, решил вначале отдохнуть — да что уж там, давай в замок, не до церемоний, — да утруждать не хочу — никаких возражений, а то обидишь — ну, только из уважения. — Да-да, можете забрать попутчиков: это ваш слуга? — О. совсем нет, это молодой маг с патентом, — Как интересно, а я как раз ищу мага, мой старый не выдержал удара судьбы, обпился олова и умер — Ай-яй-яй, какое несчастье, я даже не хочу интересоваться, что же с ним приключилось, — Да нарушил закон и традиции, обнаружен был у него незаконный одноцветный плащ (тут зубы чародея скрипнули) Ну, да Спаситель с ним пребудет, какое ваше мнение об этом юноше? Подойдет ли он мне? Хотя вопрос серьезный, прошу в мою обитель, господин маг.

Когда только что обретенный враг Вайля отбыл, к молодому человеку подвалил бородатый хозяин.

— Ну, поздравляю, парень, ты теперь, считай, у барона в свите.

— Да ну, с чего бы это?

— Не, все спеленалось. Мой младший братишка в замок сбегал, и рассказал о твоей сваре с оранжевым. Нашему барону такие парни по душе. Да и на самом деле, тот чародей, что у нас жил — того самого.

— А что случилось?

— Говорят, на Радугу посматривал. Отсылал что-то им…

— Мне надо к Адамзвезданою. В Дикие леса.

— О, тут тебе помогу. Я тебе — ты мне. Умные люди должны помагать друг другу. Намек понял? ПоМАГать. Я тебе уже помог, позвал барона, еще помогу. А ты мне помоги. Продай эльку. Тебе в замке она только навредит, а мне… Жены все одно пока нет, а элька и таверному делу обучена, и фигуриста, и сильна. И сказки рассказывать умеет. И веселая. А то обычно они злые и тупые.

— Эльфы тупые?

— Причем тут эльфы? А, ты не увидел. Она же не эльф.

— А кто?

— Эльгнома. Потому и такая фигура. Ну, мне-то что? Если б я от нее приплод получать собирался, а так… Ну? Продашь?

Вайль глянул на позавчерашнее приобретение, полученное взамен на долги по черепашкам. Наложница цедила пиво через желтоватую тряпицу из одного ведра в другое. В ее глазах читалось удовлетворение. «Что ж, от одной обузы я сейчас избавлюсь, да и хозяин постоялого двора говорит, что мне поможет…» — понял свою выгоду Вайль и заявил:

— Договоримся!

* * *

Вайль сидел в удобном кресле и слушал Адамзвезданоя. А может, наоборот. Известный предсказатель сидел в кресле и, найдя благодарного слушателя, изливал душу. Так сказать, наболевшее? Очень может быть. А может, просто врал. Ну, что-то человеческое в нем должно было остаться, правильно? Вот, забить, как говориться, кашу в уши — вполне по-людски.

— Как делаю предсказания? Это же просто. Тут у меня есть такая комнатка, вся северная стена которой — из полированной меди. Посредине комнаты — медный треножный стул. Стул стоит в стеклянном тазу. В таз налита вода, либо что-то на неё похожее. На южной стене в кольцо вставляется светильник. Я сажусь на стул — и передо мной на медной поверхности являются картины.

Маг казалось, не имел возраста. Если кто скажет, что этому человеку двадцать пять лет — можно согласиться. Скажет — пятьдесят пять — то же никто не станет возражать. Крепкая безволосая голова: даже без бровей и ресниц. Тонкие губы, острый нос, водянистые глаза. Выступающий подбородок. На ногах — мягкие туфли. Одет в цветастый халат.

— Картины будущего? — переспросил Вайль, подбадривая мастера.

— И будущего, и прошлого и настоящего. Под утро я иду, и записываю то, что мне кажется значимым.

— И сколько предсказаний за утро?

— По-разному. Как-то записал сразу сто. — Улыбнулся основатель Башни. Вот и пойми: толи хвалится, то ли насмехается.

— Скажите, Великий… Что ж так много всяких предсказателей? Видящая у Дану, Длиннобородый — у гномов, Спаситель — у людей, у орков — шаманы, я знаю, кости бросают… И зачем? Ведь всем давно известно, что все в мире предопределено. Мы хотим узнать что написано в Книге судеб? Ну, даже если мы это и узнаем, не в наших силах изменить предначертанное.

— Ты еще вспомни слова Длиннобородого, что если хочешь рассмешить богов, расскажи им о своих планах… У тебя была собака?

— Ну, однажды мне поручили ухаживать за шариком.

— Шариком?

— Это такая порода собак. У нее толстые бока, живот такой округлый — чуть не волочится по земле, горбатая спина, сплюснутая морда. Она специально выведена, чтобы быть похожей на шар.

— Ну, и как ты за ней ухаживал?

— Гулял с ней в саду утром и вечером, кормил, лапы мыл…

— А если бы ты с ней забыл погулять?

— Ну, с ней забудешь…

— Так и боги. Если бы тебе собака рассказала, что у неё план: каждый день гулять два раза. Разве тебе это показалось смешным?

Человек, в чем его главное отличие от всех, имеет свободу выбора. Единственный, из всех живущих земле. Именно потому магия людей самая сильная. И никто не сможет победить человека, кроме человека. И богами будут становиться в будущем только люди.

Вот за эту свободу, все нелюди человека и ненавидят. Им всем обидно. Живут, выполняют завещанное богами, а им — бесконечные смерти и проигрыши в награду. А люди, которые не слушают ни одного из своих богов, какие бы правильные и истинные вещи те не дарили — благоденствуют. Боги шлют им напасти: холодом! Люди — уходят. Смертными ливням — люди прячутся под каменной черепицей и играют в черепа и листы. Болезнями: люди сотнями тысяч сжигают трупы, и гнут свои хомуты, поплевывая в небеса.

— А в будущем?

— В будущем? Будут жечь миллионами… Уж поверь, мы не изменимся. А стоит кому-то одуматься — их сомнут орды других — голодных, как орки и тупых, как тролли. Мы не изменимся. Да вот пример: прошлый раз я послал сообщение, что на Радугу нападут, и сопротивляться нападению — бессмысленно.

— Кто может напасть на Радугу? Она же всесильна!

— Кое-кто там — из широкого рукава халата высунулась рука мага и потыкала в небо отогнутым средним пальцем, — решил, что чада Страза слишком далеко ушли в своих поисках. Ты знаешь, как люди получили магию? Волшебник-эльф похвастал, что может перенести здоровенную каменную глыбу с места на место без помощи кого-либо. Один из людей, поспорил, что это под силу и ему. Эльф не поверил, разгорелся спор. Чародей поклялся, что научит человека волшебству, если тот выполнит обещанное, и в одиночку сдвинет скалу хоть на один шаг.

Когда на следующий год эльф приехал посмеяться над человеком — каменная скала лежала за сто шагов от прежнего места. А от прежнего места к ней шли несколько глубоких борозд. Человек наливал под глыбу воду. Ночью та замерзала, и лед приподнимал камень. Человек подкладывал камни. Вода таяла, он наливал снова… А потом по ледяной горке глыба скатилась на пол шага. Не быстро, но эффективно. Кстати, другие для такой цели делали в глине ртутные ванны. Камень всплывал, и его можно было тащить. Много ртути. Потом, когда научились колдовать оказалось проще плавить свинец. Он хотя бы не так ядовит.

Я про что? Не надо все делать своими руками. Те, кому Радуга собирается прищемить хвост, сами на неё не полезут. Хотя могли бы.

— Это будет мщение Дану?

— На самом деле — да. Как и с той большой каменной глыбой. Дану отомстят с помощью камушков. Поделать ничего нельзя. Но дни их уже сочтены. Наступает конец времен. Но… Не мира, а всего лишь Дану. Месть их свершится, хе-хе. Так свеча, перед тем как потухнуть навсегда дарит нам особенно яркую вспышку. Исчезнут и гномы, и эльфы, и кобальды… И останутся люди одни. Однако нельзя сказать, что это будет их радовать. Хе-хе.

Когда Адамзвезданой смеялся, он становился похож на стервятника. Может, предсказатель почувствовал мелькнувшую в Вайле неприязнь, а может по иной причине, но беседа кончилась резко и тут же:

— А теперь пошел вон.

Огорошенный словами Великого предвидящего молодой маг безропотно двинулся по лестнице в верх. (Разговор проходил в подвале башни.) Адамзвезданой шел сзади, и уже на выходе из башни примирительно сказал:

— Знаешь, передай, что у императора родиться ребенок. От Дану.

Вайль не скрыл изумления:

— Не может быть! У человека и Дану не может быть детей.

— А кто тебе сказал, что Император — человек?

— Нет, я конечно знаю, что Император — бог…

— А кто тебе сказал, что он бог? И почему у бога не может быть ребенка от Дану?

И дверь в башню из горного хрусталя затворилась. Вайль знал, что стоит лишь протянуть руку, и под ладонью окажется холодный камень. Но он преодолел искушение, и отправился к поджидающим его всадникам.

* * *

У ворот башни Вайля ждали друзья, родственники и должники владелец постоялого двора… И они поехали в деревню, первую деревню на север от Западного тракта, той же малоприметной тропинкой, что и прибыли.

В поисках Хрустальной Башни Вайль готов был сражаться, идти напролом сквозь бурелом, преодолевать тяготы и лишения. А вот четверть суток бодрой езды в седле по четко виденной тропе, и башня из Горного Хрусталя становится не столь ослепительной. Короткий разговор с Предсказателем (некоторые из сопровождавших Вайля даже не вылезли из седла), и обратная скачка.

Оказывается, из постоялого двора в Башню раз в осьмицу возят провизию.

Вот эти самые егеря-охотники и возят. В обмен на маленькие серебряные слитки.

Теперь Вайль скакал на лошади и думал: «Зачем»? Зачем ему ни с того, ни с сего понадобилось посетить Башню из Горного Хрусталя? Неужели, кому-то среди вершителей судеб мира он понадобился тут в роли боевого мага?

Многое на пограничных землях непривычно горожанину. Это суровые условия жизни, ничего не поделать, диктуют, как поступать, что бы остаться в живых. Вайль ехал с молодыми парнями, очень и очень внешне похожими на барона. А почему сводным братьям не быть похожими? Главное, что похожи они не только внешне. Вайль всеже маг. Он чувствовал в них Силу. Ту Силу, которая распугивала мелкую нечисть от тропы, ведущей в Хрустальную башню. Ту Силу, которая привлекала к себе нечисть крупную. Охотники. Егеря. Из таких вот парней и собирают их отряды. Они не идут в легионеры. Это элита. В деревнях никому не взбредет голову хвастать благородной кровью. Но какой справный хозяин откажется иметь в своем доме бойца, способно, допустим, отбить в одиночку залетевшего во двор трупохвата? Вот и блюдут деревенские старосты такую традицию как право первой ночи.

Если родится мальчик, семья будет получать харчи от кастеляна замка. То же не плохо. А за девочек в соседнем баронстве дадут хороший выкуп. Вот только барону туго приходится. Деревенские традиции сильны. Все свадьбы играются в течение двух осенних недель. И обычно их по баронству штук двадцать.

Адамзвезданой жил уже совсем не далеко от людских поселений. Кто бы мог подумать? А ведь все объяснимо. Когда-то давно это место было сердцем Диких лесов. Но люди наступали, и вот уже доехать до башни и обратно можно за половину дня. Рано утром выехали — поздно вечером вернулись.

Добрались спокойно. Вампиренок только напал. Это такой комарище с хоботком, как сапожника шило. И соответствующем размером тела. Кроволюбы выходили на лесную тропинку. Тогда всадники останавливались и ждали. Чудовища нападать не решались и отступали в чащу. На одинокого всадника кроволюб нападет не задумываясь. Но уже на семью вепря не рискнет. Так что добрались без приключений. Ну, увидел Вайль Адамзвезданоя, поговорил. Получил откровение. Теперь — обратно.

Ехал Вайль и думал. Размышлял.

Вот, увидел он знаменитого Адамзвезданоя. И что? Тот ли это человек, на которого Вайль страстно хотел быть похож? Хочет ли он теперь повторить его судьбу? Или принять предложение барона? Магу нельзя без покровителя.

Да… Проблема выбора. Продолжить учение дальше? Или начать работать самому? Работать и учиться. Но учиться без учителя? Можно.

Особенно, если остаться тут. В замке — материал по чародейству есть богатый. При штурме записи не пострадали. Барон, на самом деле, дает много. Все, что может дать покровитель. Кроме Учителя. Но что надежней: наставник или надежная защита вельможи? Да, не будет свободы. Ибо что такое свобода? Свобода это когда желания полностью совпадают с возможностями. А это все равно как горизонт. Зато барон дает башню. Не высокую. Из известняка. И Дикие леса на горизонте… Ну, что ж, может быть, когда-нибудь и по известняку будут бегать голубые искры?

Вайль принял решение. Завтра у барона будет новый замковый маг.

* * *

А Адамзвезданой в подвале башни снял халат, оделся как кузнец-ремесленник и занялся делом: изготовлением из воздуха серебряных слитков. Между прочим, очень тяжелая работа. Но необходимая. Ведь предсказания он делал бесплатно. Для души.

Иван Баширов

РЕКВИЕМ

Они пришли, чтобы засвидетельствовать Начало.

Возрождение Рая, похищенного человечеством.

Silent Hill 3.

1

Землю устлал туман. Робко лез из оврагов, сизые космы хоронились у выступающих корней. С каждым пройденным шагом марево увереннее и увереннее вздымалось, воздух повлажнел, плотнее окутывал лицо. Вскоре, белая дымка полностью поглотила мир, рывок головой — и мерзкие капли побегут к подбородку.

Словно мир иной, сумеречный. Будто Серые Пределы вкрались в мир живых, стремясь привлечь души в вечный покой…

Келлос ступал осторожно, земля прогибалась, слышалось влажное хлюпанье. Болото ближе и ближе, деревья скрючились, поникли ветки, под отвалившейся корой видна мокрая сердцевина.

Тлели огни — гнилушки-фонари, словно призраки таились в тумане, улучая момент цапнуть за ногу.

Как властны страхи над людьми, тень готовы обратить в клыкастого монстра, качнувшуюся за окном ветвь — в когтистую лапу. Келлос клял себя, что не в силах одолеть разыгравшееся воображение.

Небо посерело. Тучи, похожие на мохнатые брюха неведомых зверей, каждый миг грозили прорваться, обрушить нескончаемый поток воды. Парень поёжился.

Забудьте о той знати, которой вы когда-то завидовали! Что вам в их чопорности, вам, от сапог которых будет дрожать земля наших врагов? Они добились своего места в жизни тем, что их матери переспали со знатным вельможей, нужно ли вам такое затраханное звание? Мы, воины, можем заслужить всё это собственными силами, подняться с самого низа на ступень рядом с Императором! Не это ли самое главное в жизни? Герцогов и графов могут лишить головы за дерзость, старого легионера — никогда!

Зычный глас вербовщика хорошо запомнился, но сомнения не покидали. В Легионах сотни воинов, многие ли дослужились хотя бы до центуриона? Ты нужен Империи, но даст ли, что нужно тебе?

Гораздо вернее — погибнуть. Пришли тяжкие дни, и нелюдь ни при чем — Каменный Престол гномов молчал, Дану почти целиком истреблены. После столкновения двух Мечей присмирели. Война с магами, по слухам, тоже кончена, Император достиг цели. Напоминал о себе Семандра, но в Дензборе, на западе Империи, это призрачная угроза. Но новая угроза — язва Разлома. Убежище невиданных чудовищ, с коими не справились прославленные Легионы. Келлос убеждался, новобранцы нужны там. И колебался.

Наконец, глаза наткнулись на высящуюся в тумане крышу покосившегося домика со старыми, обветшалыми стенами.

Над домом нависло раскоряченное дерево, ветви пытались заглянуть в завешенное окно, трогали острыми пальцами ткань, но та не поддавалась. Сквозь дыры в занавесках пробивался тусклый свет, казался потусторонним, странным в мире серости. В доме никого, Келлос знал хорошо, потому свернул, ступни ощутили более твёрдую почву.

Из тумана, подобно призрачному кораблю, выплыла коряга. Подойдя, парень разглядел наплавы и наросты на некогда живом стволе. Теперь жили лишь мрачные грибы-паразиты.

— Хто? — раздался голос из мглы. Келлос ожидал вопроса, но вздрогнул.

Он подался вперёд, из коры под пальцами выступила влага. Опершись, сел спиной к стволу.

— Здравствуй, дядя Роммул.

— А… Келлос. Здравствуй, сынок.

Из тумана вынырнуло морщинистое лицо, вперились тёмные дыры глаз. Парню стало не по себе, Роммул давно не походил на живого человека. Длинные седые волосы покрылись склизким, похожим на тину, кожа потемнела, старые шрамы белели росчерками. Более выделялся рванный рубец на лбу, словно от ожога, края вспухли, образовывая складки. Истончившиеся бледные губы прошептали:

— Говори тише. Они… могут услышать.

Старик отстранился, пальцы крепко ухватились за корягу, он осторожно высунулся за край.

— Взгляни. — Рука с длинными иссушенными пальцами схватила Келлоса за рубаху, дёрнуло вверх — сила упрямо не покидала старого Роммула.

Парень противился, хотелось вырваться, лицо покрылось студёной влагой. Старик вытянул руку, Келлос разглядел рукав рванной рубахи, похоже, Роммул давно не сменял одежду. Он указывал в туман, где мир целиком поглотила серая мгла, но, как по мановению руки, марево расступилось, открылся узкий коридор с размытыми гранями.

— Вон он… — прошептал старик. — Лазутчик… Дану, проклятые лесные отродья… Мы выбили их из болот… но они вернулись…

Рука мелко дрожала, Келлос, как мог, напрягал глаза, зная, что увидит. Невдалеке туман проткнула коряга, оканчивалась она плавным закруглением, что в темноте походило на голову. Миг чёрная тень погибшего дерева виднелась, и вновь скрылась в дымке.

Бедный Роммул.

Когда-то был легатом Имперских войск. Воевал с Дану, тогда и заслужил почти все нынешние звания. Славился жестокостью к Молодым Эльфам, при том… был самым добрым к солдатам и прозван «Отцом легионов». Легионеры искренне любили его, никто не озлился, даже когда, бывало, в порыве гнева поднимал руку. Понимали, Отец пытался вбить в голову то, что когда-нибудь спасёт жизнь на поле боя.

Да, бедный Роммул.

Всё произошло, когда отдали приказ о нападении на Друнгский лес. Роммул долго благодарил Спасителя, что поход вверили возглавить ему. Но, видно, час Дану не пришёл. За несколько дней до похода легат узнал, что на родное селение напали. И сколько бы ни ненавидел Молодых Эльфов, любовь к родному краю оказалась сильнее. Наверное, это его и погубило — две сущности разорвали сознание, превратили в полубезумного старика.

Роммул втайне покинул войско, и с отрядом преданных людей отправился в Дергест. Они успели дать победный бой остаткам противника, но селение уже разорили и сожгли. Сердечная боль поразила тогда, Отец Легионов надолго слёг. От смерти удержало лишь весть, что жители успели скрыться в лесу. Дану опоздали.

Но Роммул не избежал наказания. С позором легата изгнали, правящий тогда Император слыл непреклонным человеком. С тех пор Отец Легионов поселился в вечно туманных болотах, где в проклятый день из тумана выплыла закруглённая коряга.

— Я боюсь, Келлос… — прохрипел Роммул. — Я не могу… подойти. Я… не вправе воевать… Император сказал… так.

Парень положил руку на плечо старого легата, нежно произнёс:

— Пойдём, дядя. Пойдём к тебе домой.

Оперясь о плечо Келлоса, Роммул побрёл, парень следил, чтоб не упал, губы бормотали ободряющее.

«Забудьте о той знати, которой вы когда-то завидовали!» Конечно, все заслуги дяди Роммула сразу позабылись, стоило только ослушаться императорского приказа. Теперь он никто, забытый всеми безумный старик, так никогда и не предавший своего дела. Куда уж тут завидовать вельможам, что греются сейчас у каминов в замках, и не знающих, что такое холод и сырость болот, от которой кожа дрябнет и бледнеет…

Добрались до дома, Келлос пнул дверь, она со скрипом отворилась. Роммул обмяк, ноги подкосились, Келлос еле успел подхватить. Сердце сжалось от тоски: верный сын Родины, кто ты теперь для неё?

На столе, вздрагивающим огоньком, коптила старенькая лампа. Парень уложил бывшего легата на рваные останки того, что некогда звалось одеялом, койка отозвалась жалостным скрипом. Предметы в доме находились словно на пути в Серые Пределы: скособоченный стол, табурет, обвязанный для прочности верёвками, прогнивший ящик в углу. И это заслужил величайший когда-то легат?

Келлос присел, задумчиво взирая на Роммула. Червь сомнения сейчас шевелился еле-еле, неохотно поднималась беззубая морда. Неужели ты хочешь такого же будущего? Чтоб когда-нибудь Император просто похлопал тебя по плечу, а после ты бы жил маленькими леготами? Вечерами будешь вспоминать о бессчетных битвах, в которых участвовал, рассказывать о них внукам, буде они появятся, а твои дети будут лишь снисходительно улыбаться, слушая бред зажившегося на этом свете старикана…

Он мотнул головой, пронзительно пискнув, в глубине души червь распался на гнилые куски плоти. В нём больше не нуждались.

2

Что за?..

Голова отяжелела, кровь мерно стучит в мозгу. Словно заставляя подняться, хотя бы пошевелится, действовать, действовать, действовать! Он шевельнул рукой, жидкий огонь растёкся по жилам, тепло пробежало по закоченевшему телу, мир вновь осязаем.

Ледяной пол, хладной воздух, запах плесени. Горькая слюна густеет во рту, пыль свербит в носу, а приставшие к глазам веки нещадно палят зрачки.

Неожиданный спазм вынуждает сжаться, прижал колени к груди, руки сводит судорогой.

Чем дольше спишь, тем горше пробужденье. Хе-хе, кто это, интересно, сказал? А ведь он прав.

Наконец, он распахнул глаза, мир вторгся в сознание. Первое, что пришло в голову: склеп. Тюремная камера для заключённого, которому не суждено увидеть свет. В полутьме можно разглядеть каменную кладку, просыревшую, покрытую плесенью. Трещинки складываются в причудливый узор. Источника света нет, в голове всплывает:

А откуда ж тогда полутьма?

Дело не в мире, понял он, дело в зрении.

Раз оглядевшись, наконец, опустил глаза, взгляд пробежался по телу. Почти нагой — лишь оборванные до коленей штаны. Ноги крепкие, широко выступают икры, жилы на руках вспухли, но мышцы выдаются лишь, если гнуть в локте, ногти короткие, похоже, обгрызенные. Торс худой, пресс уходит внутрь. Смело можно изречь — не воин.

А кто же тогда?

Ответить не мог. Пытался рыться в памяти, но пару секунд спустя заметил, что не такая она и длинная. Совсем короткая. Ранние воспоминания — пробуждение в склепе. И ничего. Даже имя за обрывом, как и прошлое, словно только явился на свет.

Что за чепуха?

Пустота гнела сильнее любых тяжких воспоминаний, но мысли прояснились, точно окунул голову в мерзлую воду.

Кто же ты, Парень? И как тебе отсюда выбраться?

Парень — подходящее имя.

В камере нет и намёка на выход. Пуще — кладка однородна, без подозрительных камней, подсказывающих — ход, через который попал сюда.

Он приблизился к стене, взгляд напряжённо блуждал по камням. Давай, подскажи мне. Стена молчала.

Протянул руку, ладонь легла на шершавый камень, несло холодом. Пальцы занемели, холодок взмыл к запястью, кости заломило. Хотел убрать, но пришла мысль: ты можешь выбраться. Нужно лишь попытаться. Он нажал сильнее, пальцы продавили верхний слой, возникло небольшое облачко пыли. В следующую секунду он затаил дыхание — от плеча по жилам растеклось знакомое тепло.

Кожа покраснела, жутко вздувшаяся вена налилась пурпуром. Волоски вмиг съежились, свернулись. И рука взорвалась болью. В глазах померкло, в ушах звон, прерываемый странным треском и шипением. Чувство, как выплеснул на себя котелок с кипятком, каждый участок кожи жгло, тысячи раскалённых игл впились в мышцы.

Тело повлекло вперёд, с криком боли он падал, слышался грохот рушащихся стен, взвилась стена пыли. Затем — тишина.

Лежал, обломок колол бок. О-о… что это было? Раскрыл глаза, но долго видел лишь яркие сполохи. Когда зрение вернулось, попытался подняться, со второй попытки удалось.

Впереди стена, посреди зияет пролом. В проломе — серые стены бывшей тюрьмы. Я смог. Смог!

Радость наполнила, спрыгнул с груды камней, ощутил, как лицо расплывается в улыбке. Не сразу понял, что боль ушла, не оставив и воспоминаний. Только тогда глянул на руку. И обмер.

Кожа сменилась изумрудными пластинками чешуи, меж пробегали алые прожилки, едва заметно пульсируя. От кисти начиналось длинное выгнутое лезвие, похоже — продолжение кости, тёмное, заточенный край кровожадно сверкал. У основания костяной нож обхватывало странное вздутие плоти, под чёрной кожей выпирали продолговатые мышцы.

ТВОЁ ОРУЖИЕ, СЫН МОЙ.

3

Тропка бежала вперёд, уводила прочь от болота, от забытого Роммула. Келлос шагал быстро, он спешил достичь родного дома, хотелось обнять мать, отца, весело хлопнуть по плечу братьев.

Поцеловать Амоллу.

Старался не вспоминать, что пару часов тому мечтал стать легионером, навек связать жизнь с панцирем и гладиусом, мечтал убивать нелюдь: гномов, Дану, стальным сапогом стоптать восставших хеддов и морматов. Всё позади, мужественный лик Императора постепенно выветрился из памяти.

Кто-нибудь из деревни всё равно присоединится к Легионам, кто-то вместо меня будет рисковать жизнью, завоёвывая уважение нашего благословенного правителя. Но не я.

Лесной дух освежил голову. Солнечные зайчики играли на лице, весело дразня веки, верещали птахи. Будто мир радовался его возращению. Куда девались вчерашние грозовые тучи? Келлос улыбнулся. Стезя легионера не по нему.

Быть может торговые гильдии? Сейчас, когда вера в легионеров подточена, они в почёте. И нужда в них большая, недавно Император издал манифест о поощрении купцов. И сам найду место в жизни, и семью смогу поддержать. Только вот придётся перебираться в Бринзий…

Взором упёрся в землю, думы заполнили сознание, пред глазами он видел не петляющую тропу, а бесконечные караваны, богатый дом в Мельине, всегда улыбающуюся Амоллу с ребёнком на руках. Их ребёнком.

Когда наконец очнулся, из-за стволов показался крайний дом, маячил кривой забор. От тропы отделилась узкая стежка — к погосту, а сама она влилась в дорогу к Дензбору, селению Келлоса. В душе шевельнулось, как на солнце набежало махонькое облачко.

Дорога была безлюдна. Одежду задел набежавший ветерок, по спине прошлась рябь мурашек. К чему бы? Прежде предчувствия не посещали. И волнение не встревожило.

Но через минуту сердце часто забилось, глаза расширились, твёрже застучали ботинки, вскоре перешёл на бег. Воздух бил по лицу, но в голове мысль: дым, дым над Дензбором, чёрный дым!

Вокруг потемнело от сажи, трещал огонь, сжирающий жилища людей. Из окон первого дома вырывались багровые языки, воздух трепетал от жара, догорали занавески. Другое жильё обречено, пламя буйно гудело, скача по крыше.

Тело встретило у третьего дома. Мужчина распростер руки, тело развалено от правого плеча до левого бока, лицо залито кровью. У колодца красная лужа, на цепи барабана рука, тонкая — женская, Келлос не отважился заглянуть за край. С искаженным ликом он мчал дальше, едва подавляя вскрики, когда налетал на новое тело.

Трупы лежали в пыли на улице, многих вешали на ограде, лица изрезаны кинжалами. Дети, женщины — душегубы не щадили никого, напротив, на мужчин тратился лишь один удар, над женщинами же глумились изощрённо. Изверги!

В душе — пустота. И крик боли, гулко разносящийся под сводами черепа. Текли слёзы, глаза жгло, сквозь зубы вырывались сипы и стоны. Дышалось тяжко, мешал склизкий ком в горле. Кто это сделал? Подонки!

Душевные муки, наверно, не описал бы никто, отчаяние заполнило разум, движения стали дёрганными, Келлос чаще спотыкался.

Из-за поворота возник родной дом.

Встал. Грудь вздымается, руки свисли, в глаза лезет пот. Горит! О, Спаситель, горит!

Келлос рванул, заплетающиеся ноги взмели столб пыли. В момент забылись видимые доселе тела женщин и детей, в уме одно: только не это!

…Над селением разнёсся крик — боли, что рвала изнутри, стальными когтями драла сердце на куски. От вскрика хотелось зажать уши, и ясно понималось — издавший способен на всё…

Он обнимал мать, целовал в окровавленную щёку, руки нежно убирали прядь с лица. Жизнь ушла, сердце матери больше не билось, Келлосу казалось, что в груди тоже остановилось, а кровь жидким льдом растеклась по жилам.

Братья и отец лежали вместе, перебитые руки и ноги смешались. Он ничто не видел, едкие слёзы укрывали взор. Стиснул зубы, больше не единого стона не вырвалось в тот день…

Остриё кинжала отражало свет, сверкало, пальцы сжали рукоять. Келлос держал оружие у лица, сузившиеся глаза внимательно рассматривали.

Пять перечёркнутых стрел смотрели в небо, пять холмиков на краю кладбища. Два брата, мать, отец и… Амолла. Оборвалось внутри, с каждым вздохов возвращался образ девушки, над которой зло надругались убийцы. Вечность он стоял в крови, разум отказывалось верить в увиденное. Но, правда. И время не обратить вспять.

Кинжал отыскал там же. Затейливая, перевитая узорами рукоять, узкое лезвие. И избавление на остром кончике. Лишь сильнее ударить. Прямо в грудь, чтоб сразу, и чтоб больше без боли.

О, Спаситель, за что ты даёшь мне такие муки? «Вся наша жизнь — испытание перед посмертием», — слова священника. Он был добрым человеком, Келлос не пошёл на пожарище, оставшееся от церквушки. «Нет большего греха, чем лишение себя жизни, не один человек не может добровольно уйти из этого мира».

В памяти вспыхнуло, что мыслил стать легионером. Ушёл, и в ночь на деревню напали. А мог остаться, пасть под клинками убийц. Зачем Спаситель оставил меня жить?

И ясно раздалось роковое слово: МЕСТЬ.

4

Слова гулко разнеслись в голове. В тот же миг взгляд упёрся в обломок, на серой поверхности небольшая гравюра. Перечёркнутая стрела.

Оружие? Какое оружие?

Рука была пред взором, Парень шевелил ножом-крюком. Что же всё-таки происходит?

В ЭТОМ МИРЕ, ДА И ВО МНОГИХ ДРУГИХ, МЕНЯ НАЗЫВАЮТ СПАСИТЕЛЕМ. ГРАВЮРА — МОЙ ЗНАК.

Он оглянулся, но вокруг по-прежнему — погружённый во тьму коридор и камни под ногами.

Спаситель? Кто ты?

ХМ, БОЛЬШЕ ВСЕГО Я ПОДХОЖУ ПОД ОПРЕДЕЛЕНИЕ «БОГ». ШАГАЮЩИЙ ПО МИРАМ, ОДНА ИЗ СИЛ УПОРЯДОЧНОГО.

Упорядочное? Я не понимаю тебя.

УПОРЯДОЧНОЕ — СФЕРА, ОБЪЕДИНЯЮЩАЯ В СЕБЕ ВСЕ МИРЫ. ЗА НЕЙ — ХАОС, А ДАЛЬШЕ… ВПРОЧЕМ, ТЕБЕ ЭТО НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ЗНАТЬ.

Парень опустился, сильно подымалась грудь. Он говорил с Богом… Или разум играл злую шутку?

И… что тебе нужно от меня? Почему я?

ГОРАЗДО ВАЖНЕЕ, ЧТО НУЖНО ТЕБЕ. ПОДУМАЙ И ОТВЕТЬ.

Что нужно мне? Я не знаю даже кто я. Ответь, кто я такой?

НЕ ДУМАЮ, ЧТО ТЕБЕ ЭТО НУЖНО. МОЙ ОТВЕТ — НЕТ.

Почему?.. Тогда, что со мной происходит?

ТЫ ЗАХОТЕЛ — ЭТО СЛУЧИЛОСЬ. ВСЁ В ТВОЕЙ ВЛАСТИ.

Парень вновь пристально посмотрел на руку. Желал выбраться из тюрьмы, значит, цель выполнена?

Кровь заледенела, прошибло ознобом, в сердцевине мышц будто вызрели морозные комки. Тускнея, чешуя вжалась внутрь, красные прожилки порозовели, взбухли складками, поверх лёг покров обычной кожи. Лезвие поблекло, кость на глазах обмякла, бывшее грозное оружие втянулось в руку. Миг — и показались пальцы.

Парень несколько секунд взирал с изумлением.

Это твой дар? Оружие? Зачем мне это?

КОГДА СМОЖЕШЬ ОТВЕТИТЬ, ЧТО ТЕБЕ НУЖНО, Я ОТВЕЧУ. ДО ВСТРЕЧИ.

Глас смолк, некоторое время Парень взывал, но потом обратился к ходу.

Он видел мир не прикрытым занавесей тьмы. Чуял, так не должно, но тени расступались, а мрак крылся в углах. Часть оружия? Высокий проход уходил вдаль, не виднелись повороты, на сто шагов пространство размывалось, непонятно, что там. Оставалось лишь идти.

И да поможет мне Спаситель, хе-хе.

Парень вытянул руку, пальцы касались просыревшего мха, под ногами хрустела каменная пыль. Коридор, подобно желудочной клоаке, втягивал, грань видимости пятилась с каждым шагом.

Что ещё я могу? Мысль тревожила, кидал боязливые взгляды на руки, во что могут обратиться через миг? Ощущал враждебное внутри, опасное, напряжённое, словно тетива лука, готовая к рывку. Когда он произойдёт, этот рывок?

Дохнуло спёртым воздухом, под левой лопаткой кольнуло. Внутри сжалось, напряг и расслабил руки. Что такое? Внезапное ощущение насторожило, тщился понять, что вынудило сжать кулаки, напружинить ноги. Коридор впереди был другим, но что это значит?

Отступил ближе к стене, где тьма слишком сгущена даже для него. Тело прижалось к холодному камню, грудь опускается сдержанно, Парень старался, чтоб дыхание не тревожило мир. Хотя, что может обычный трепет воздуха?

Смотря для кого.

От тишины в ушах нарастало звенящее жужжание, но он осознал, слух ни к чему, ненужное чувство, гасящее нечто глубокое, пришедшее от пращуров. На грани чутья. Даже за гранью, не поддающееся определению обычными словами. А что, есть не обычные слова?

ЕСТЬ. РЕЧЬ МАГОВ И КОЛДУНОВ. РЕЧЬ СИЛЫ.

Мирный голос Спасителя привёл в себя. Понял, несколько минут не видел коридора, целиком уйдя в себя. Вот только почему Бог решил говорить именно сейчас?

РЕШИЛ ПОДСКАЗАТЬ. ВИДИШЬ ТЕНЬ МЕЖ ТЬМОЙ И СВЕТОМ? ТЫ МОЖЕШЬ СТАТЬ ЕЁ ЧАСТЬЮ, РАСТВОРИТЬСЯ В НЕЙ.

Стать невидимым?

НЕТ, ЧУТЬ СКРЫТЬСЯ, ВЫИГРАТЬ ВРЕМЯ, ЧТО ЕСТЬ САМОЕ ДОРОГО В ЭТОМ МИРЕ. ОСОБЕННО ДЛЯ БОГОВ.

Как мне это сделать?

КАК ВСЕГДА — СТОИТ ТОЛЬКО ЗАХОТЕТЬ.

Как всегда…

Тень лежала узкой полосой вдоль коридора. Мутного цвета, чудилось, треплется, хотя — не более чем обман зрения. Стать часть этого…

Парень шагнул от стены, взгляд упёрся в тонкий рубеж сумрака. Словно испугавшись, тень заколыхалась, отхлынула от ног. Частью…

Но как это сделать? Но, в конце концов, не сложно ведь контролировать свои желания.

И мир померк. Стал, каким и обязан быть, скрытым темью от сторонних глаз. Будто Парень лишился зрения. Он поднёс руку к лицу, спустя несколько мгновений взгляд вырвал из размазанной мглы контуры пальцев, затем и руки целиком. Пришёл покой, как накинул тёплое одеяло, что спасает от любых детских страхов. В каком-то смысле он и был ребёнком, только родившимся, лишённым памяти.

Без памяти — все мы дети. Принимаем всё на веру.

Мир окунулся в тишь. Парень стоял в тени, тело не сбрасывало напряжения. Ход во тьме, виделось лишь на десять шагов.

Чувство, наполнившее разум, почувствовало движение. Словно услышал шорох лапок в темноте. Ступают осторожно, шуршат жёсткие волоски. Шарит взгляд. И не понять, просто изучающий, или ищущий добычу.

— Выходи, — раздался голос.

Парень вздрогнул, пробрала дрожь. Голос был детским, писклявым, чуть картавости. Этого ожидал меньше всего, что враг, уверен — враг, будет говорить не раскатистым рыком, коробящим слух, а невинным детским голоском.

— Да, выходи, — тоже детский, но чуть отличный. — Мы хотим поиграть с тобой.

Сковал ужас, руки мелко дрожали, глаза едва различали коридор. Стылая капля стекла по виску, упала на плечо, Парень вздрогнул.

В темноте рассмеялись, будто ребёнку принесли любимую игрушку, коряво крикнули:

— А ми тебя видим!

Понял быстро — медлить нельзя. И кинулся вперёд, рвя лёгший на плечи теневой плащ.

Мир расцвёл, свет — неяркий, но свет — резанул глаза. Ударила стена, дух выбило из груди. Быстро обернулся.

И замер.

Пред ним стояло существо. Неясно — порождение некромантии или чудовищный опыт над живой материей. Но не важно, суть — оно не имело права на жизнь. Пока мир не отдан Тьме — нет.

Человеческий торс. Обтянутый мышцами и вздутыми жилами, окровавленный, вырваны куски плоти. Словно кто-то пожевал и выплюнул. Тело разлагается, гниль затронула, но живёт, поддаваясь каким-то магическим законам. Руки создания — тоже обвиты мускулами, сплошь усеяны язвами, пальцы неестественно длинны. Они шевелятся, изгибаются, будто не имеют костей. Голов у монстра две — вот откуда два голоса… — маленькие, детские, озорные глазки весело подмигивают, золотистые волосы в грязи. А вместо ног — шелест… — паучьи лапы, чёрные, покрытые жёсткими волосками. Они пружинят, раскачивают жуткое тело существа… Кто такое мог сотворить?

— Ты не хочешь с нами поиграть? — Спросило создание, в голосе звучала обида. Словно вот-вот заплачет, заревёт как ребёнок в истерике.

— Почему? — Спросила другая голова.

Парень молчал. Нечего было говорить.

И оно заплакало, обе головы. Желудок скрутило спазмом, когда осознал, что происходит. Из уголков глаз тонкой струйкой текла кровь. Тёмно-багровая. А личика лишь кривились от обиды, нанесённой Парнем.

И он понял, смоет обиду лишь кровь. Теперь — его.

Он прыгнул, заметил, как тварь взмахивает руками, но хватают лишь воздух. Паучьи лапы с лёгкостью развернули уродливое тело, в детских глазах пылал гнев, в скривлённых от ухмылок ртах блеснули клыки.

И кто ж тебя, урод, сделал?

Ждал, что Спаситель ответит, но тот молчал.

Второй раз увернулся с трудом, монстр ярился больше и больше. Когда оказался совсем рядом, Парень наугад махнул рукой, воздух пробил досадный визг. Дало немного времени, и он попытался вновь нырнуть в тень. Не вышло, паучья лапа больно ударила по хребту, отлетел к противоположной стене. И в голове вспыхнула мысль.

От него не убежать. Надо драться.

Ударил, вложил всю силу, создание бешено взревело, пытаясь достать паучьими ногами, задели лишь чуть, но к руке что-то прилипло. Прожгло болью, застонал, пальцы вцепились в склизкий белесый комок. Тот, как живой бился, невидимые зубы грызли плоть. Наконец, удалось оторвать, откинул. Кожа на руке покраснела, долго отзывалась жжением.

Монстр прыгнул.

Тело легко скользнуло под тушей, существо попыталось достать кулаком в воздухе, но Парень ловко опустился, перекатился подальше. В этом теле шансов нет, но ведь есть дар Спасителя.

Прыгнул вперёд, на существо, разворачивающееся для атаки. Оно не ждало отпора, лишь руки дёрнулись защитить лица.

Парень ощутил, что меняется. Закричал, казалось, стены дрогнули от крика боли, когда огонь начал раздирать тело. Менялся целиком, чувствовал, как перестраиваются ноги, крепнут кости, руки дёргаются от набухания мышц меж множеством новых суставов. Голову сдавило покровом чешуи.

Паукочеловек всё же успел прыгнуть, лапы легко оттолкнулись от стены. Они встретились в воздухе, руки сплелись, но Парень сумел вывернуть многосуставчатую лапу — оканчивалась костяным клинком, и молниеносным ударом снести голову монстру.

Вторая пронзительно вскричала, на миг оглушила, клыки впились в плечо, выдернула кусок плоти. Парень стиснул зубы, сдавил вырывающееся тело. Кулаки существа били по спине, болью отзывалось внутри, но слышался хрип.

Последним усилием схватил монстра за лапу, мышцы напряглись, и рука вырвала конечность. По телу потекло.

Вскрика боли не было. Тело создания обмякло, и они наконец рухнули на пол.

Неведомо как продержавшись в воздухе целую минуту.

5

Пред взглядом пелена. Белесая, прозрачная. Возникла тотчас, как покинул погост. Келлос тёр глаза, но не исчезала. Мир изменился, пройдя сквозь призму: поблек, солнце над головой ярко-белым кругом, каждое тёмное пятнышко — провал во тьму.

Но шёл. Иногда бежал, но чаще бездумно брёл, в такие моменты удавалось впасть в забытье, когда не всплывают образы родных, когда пелена обращается в сплошной туман. Он мог идти и с закрытыми глазами.

Вело чутьё. Вела кровная месть.

Не тревожила усталость, да и как устанешь, если реешь, словно в вязких серых облаках? Когда чувства стираются под натиском уверенности: настигну, догоню, их ждёт смерть.

Или — кара.

Очнулся лишь вечером. Не заметил, как ночь накинула на лес вуаль, отогнала за горизонт солнце. Вернулся разум, некоторое время Келлос сидел, опёршись о дерево, тщась вспомнить, как же добрался сюда. И пришло облегчение — загнал кровавые тени селения в дальний угол памяти.

Подумалось, наутро всё вернётся. Но надежда о забытье не растаяла, быть может, и месть не нужна?

Ощущал шершавую кору, холодную землю, вдыхал свежий воздух. Было мирно на душе, мысли текли неспешно, и не хотелось мстить, просто остаться здесь, может, построить дом…

Нет. Дом сгорел, семья погибла. Осталось только мстить.

Мысль сверкнула, и Келлос уснул…

ПРОСНИСЬ.

Резкий вдох, глаза распахнулись. Он напрягся, лоб покрылся испариной, рыщет взор. Ничего. Никого.

Что разбудило? Ответить не мог, но в глуби шевельнулась догадка: приказ.

Месть зовёт.

Второй день не ел, но нужда отпала, желудок будто уснул, забылся. И на руку, ценна каждая секунда. Окинул взглядом утренний лес. Лучи вставшего солнца пронзали строй деревьев, листья налились изумрудным цветом. Сонно пела ранняя птаха, словно ведая Келлосу лесные вести.

Вздохнул полной грудью. И рванул с места.

Дыхание сбилось, заныли мышцы. Но подсказывало, если поспешить… Однако, что будет, не понимал. Бежал. Ветер бил, заставлял клонить голову, чуть сужать глаза. Через пару минут осознал, ещё несколько шагов и всё. Келлос хотел стать легионером, но лишь хотел, потому бег оставался тяжким.

Он встал, согнулся, упершись руками в колени. Воздух со свистом вырывался сквозь зубы. Сжал — в последний миг явилась Амолла.

Спина разогнулась с хрустом, запрокинул голову, мешая слёзам. Говорили: парни не должны лить слёз аки девки. Но иногда побороть себя сложно. Даже невозможно. Да и не надо. Другое — реветь от удара в челюсть. Неприемлемо, и дело не в уважении других, суть — в уважении к себе. И какой бы ты не был трус, держи удар с гордым лицом. И постарайся ответить. Даже, если рядом скачет смерть.

Обратился в слух. Показалось? Стон разнёсся над лесом. Тихий, но Келлос успел схватить звук. Побрёл, мысли спокойны, словно и не удивило — вдалеке от троп встретил человека.

Он вышел на небольшую поляну, солнце стрельнуло в лицо, лишь затем увидел человека. И внутри сжалось, пришло понимание — враг. Почему, не знал, потому в угол загнал вспыхнувшую ярость.

Человека обрекли на смерть, обрекли, верно, соратники. Руки связали за спиной, на шее — петля, но повесили, чтоб умер не сразу — верёвка не стягивала, если стоять на носках сапог. Попытаешься твёрдо встать — убьёшь себя. Жестокая казнь.

Человек молод, внешность располагающая — мягкие черты, нет складок, говорящих о гневности, Келлос отметил кровоподтек под глазом, результат драки. Одет легко, даже слишком, видно носил лёгкий панцирь, забрали бывшие товарищи. Но обувь осталась — высокие сапоги с обитыми железом носками. Обувь воина.

Человек хрипел, но парень не шевелился. Взор окинул поляну, и Келлос рухнул на колени. Потекли слёзы досады. Посреди травы — кострище, вокруг — примятая трава, сор, в некоторых местах — следы воткнутых мечей. Даже деревья поникли. Убийцы провели ночь здесь. А он спал рядом, но слух не уловил шума, потому потерял возможность отмстить.

Вновь удача отвернулось, впервые — когда должен был погибнуть.

Спаситель…

— Помоги…

Звал воин. Похоже, последние силы покидали. Келлос отёр слезы, жалко шмыгнул нос. Парень поднялся, повешенный в надежде дёрнулся, лишь туже затянув петлю, ноги подкосились, верёвка впилась, как оголодавшая змея. Келлос действовал стремительно, рука дёрнулась к голенищу, сверкнул кинжал. В следующий миг верёвка оборвалась, тело война рухнуло.

Келлос стоял, слепо взирая. Как смог кинуть так метко, как остриё угодило прямо в верёвку?

ТВОЁ ОРУЖИЕ, СЫН МОЙ.

Парень не вздрогнул, только подумал: Спаситель, ты всё же услышал.

И удивление, почему именно я, ведь мои родные тоже, наверное, призывали о помощи, но он не помог. Однако он слишком истощился, чтоб думать.

Подошёл, носком поддел тело, легко удалось перевернуть. Человек лежал, держась за горло, глаза закатились. Дышал надсадно, с сипами. Келлос не чувствовал ничего: не жалости, ни злобы.

Тоже, верно, ощущают палачи.

Парень присел, лицо человека приблизилось.

— За что тебя так?

— Нергианцы… чтоб их… повздорил, противился… хотели идти до следующей деревни… Стал спорить… избили… чтоб их… Решили наказать…

Мелькнула мысль, зачем это нергианцам? Почему Бесцветный Орден сделал это? Но спросил:

— Ты был в Дензборе?

— Да… пришлось…

Келлос закрыл глаза.

Это один из тех, кто убивал семью. Быть может, именно он полоснул мать по лицу, пронзил отца мечом. Может, он даже…

— А ты не видел там девушку? Она с отцом жила. Дом на краю деревни.

Воин нахмурился, выуживая из памяти.

— Да… красивая… парни не пожелали просто убить… я убежал… хотелось защитить, но… маги, они сильны… Теперь горечь на душе…

Ты поступил правильно, но…

— Мне тоже горько, воин. Да упокоит тебя Спаситель.

Глаза человека расширились, но Келлос взмахнул рукой. Кинжал в дереве, но ребро ладони легко пробило грудь, достигло сердца. Изо рта воина потекла багровая струйка.

Я ПРИМУ ЕГО У СЕБЯ. ТВОЯ ПРОСЬБА УСЛЫШАНА.

Спасибо.

Парень дёрнул рукой, капли слетели в траву. Затем сорвался с места, как недавно, но усталость была не властна над ним. Это была часть оружия Спасителя.

И казалось, ветки долго качались, словно услыхав прозвучавшие слова.

ТЫ СМОЖЕШЬ ОТОМСТИТЬ, ОТОМСТИТЬ ВСЕМУ МИРУ. НО ЕСТЬ ЕЩЁ ОДНА ПРЕГРАДА. БЕГИ К БАШНЕ КУТУЛА, ТЫ НАЙДЁШЬ ЕГО ТАМ.

6

Медленно встал, глаза кинули мутный взгляд на труп.

Прерывисто стучало в груди. Дыхание участилось, тщился вздохнуть глубже, но кровь требовала духу, приходилось вдыхать и вдыхать. В голове гудело, но проходило, боевой пыл сменялся осмыслением, что чуть не умер, несмотря на способности.

Вот это да, Парень.

Руки окостенели, мышцы не скидывали натуги. Он силился уняться, упорядочить состояние, но не выходило. Убил, убил, первый раз убил. Или не первый?

Что переживаем, убив? Жалость — никогда, может, лишь жалость к себе. Да и, переживаем ли? Лишь дыра зияет вместо чувств. Заполнится со временем, но хочется одного: просить прощения. Деяние цепляет эмоции, если нет, хочется просить прощения. Приходит раскаянье, не чувство, но — инстинкт. Инстинкт самосохранения, пришедший от пращуров.

Память пуста, как закрома бедняка. Была уверенность, что вспомнит после схватки, именно такая мысль стояла в голове: убью, что-то вспомню. Но не случилось. Пусто, как прежде.

Зачем всё это нужно? Драки, лишение памяти, зачем?

Парень не ждал ответа. Но услышал, хоть и не понял.

И ТРЕСНУЛ МИР НАПОПОЛАМ, ДЫМИТ РАЗЛОМ.

В словах ощущалась усмешка.

Он продолжил путь. Постепенно оправился, дыхание стихло. Настороженно вглядывался в тени, каждый миг могла явиться новая тварь, тогда — снова драка, снова бой. Но теперь знал, как справиться, уверенность успокаивала.

Но была и другая уверенность: это ещё не всё. Что-то ещё должно случится.

Хорошо было от мысли, это не Спаситель нашептал, это моё.

Пахнуло сыростью. Осторожно втянул воздух, подозрительного не было. Чувства подсказали: впереди ход расширяется, Парень замедлил шаг.

Становилось светлее, тени лезли глубже в углы, уже видел освещённую арку — вход в зал. Набрал побольше воздуха, хотя, чего бояться, и шагнул.

Сначала яркий свет резанул глаза, но Парень не растерялся, зрение вмиг ослабилось, разлилось мягкое сияние. Зал был не большой, десять шагов, имел окружную форму. Взор приковал бассейн посредине, мелкие тёмные волны штурмовали мраморный бортик. Над водой поднимались зеленоватые испарения, дымка сгущалась под потолком. Что это за бассейн?

По спине прошлось тепло, кожа закаменела, Парень знал — проступили контуры шестиугольных пластин чешуи. В миг готов был измениться. Явился бы враг…

В воде вспухла кочка, вода схлынула, Парень с изумлением понял, что видит волосы. Голова! Появились глаза, вспыхнули, словно яркие звёзды. Без зрачков, тёмно-серого цвета. Напрягся сильнее, существо продолжало вылезать, открылось лицо, обрамлённое длинными чёрными, как смоль волосами. И предательски забилось в груди, норовя вырваться, когда Парень всмотрелся. Ничего красивее в короткой жизни не видел…

Отвёл взор лишь, когда босые ступни девушки шлёпнули по бортику. Прекрасное тело прикрывала полупрозрачная накидка, она ниспадала до колен, и казалась абсолютно сухой. Но Парень смотрел лишь в серые озёра глаз — пленяли, сияние приковало внимание. Девушка рассмеялась, тут же пришёл в себя.

Тело расслабилось, тепло не разливалось по спине, руки не жгло. Лишь колотилось в груди.

— Привет, — мягкий весёлый голосок.

И абсолютно спокойный, девушка не видела в Парне опасности.

— При…вет. — Как же глупо себя чувствуешь…

— Как тебя зовут? — Спросила, огибая бассейн и садясь на край бортика.

На миг замялся, имени-то нет, но ответил:

— Парень.

Улыбнулась, мелькнули белоснежные зубки.

— Да? Тогда я — Девушка.

Отлично.

Словно играли друг с другом.

— Что ты здесь делаешь?

— Сам не знаю.

— Странно, пришёл, сам не зная зачем?

— Ну… ищу выход.

— Ага, понятно. Хм, да на тебе печать Спасителя. Таки попытается ещё раз, — вновь улыбнулась.

— Что «попытается»?

— Не важно. Да ты не стой, иди сюда… Не боишься же.

В памяти всплыл образ паукочеловека, х-ха! Боюсь?

Подступил к бортику, осторожно сел, Девушка оказалась визави. Под немигающим взором стало неуютно.

— Значит, ты говорил с богом?

— Да.

— Ну и как?

— Обычно. Всё равно, что с тобой говорить… — Парень осёкся, ведь не знал, кто такая Девушка. Появление из бассейна — более чем странно.

Она рассмеялась, смех звучал долго, а взгляд он отвести не мог, глаза следили за губами, взмахами ресниц. Казалось, тело трясётся от сильного биения.

— Тогда, я тебе должна кое-что сказать, Парень, — она сделала упор на имени. — Я же тоже в каком-то смысле бог. Богиня.

Ответа Парень не нашёл. Ещё одно испытание.

Испытание тяжкое — человеку трудно осознать, что разговаривал двумя богами. Может всё-таки злая шутка разума?

— Вижу, твоя память во тьме. Тебя это сильно гнетёт? — она подалась вперёд, серые глаза заглянули в душу.

Неужели сможет мне помочь?

— Нет, — она вновь отстранилась, изящная ладошка зачерпнула воду, Девушка следила, как тонкой струйкой текла обратно.

Привычка богов — читать чужие мысли?

— Он тебе не рассказывал?

— Что?

— Зачем ты ему нужен.

— Нет, — миг помедлил. — Только говорил что-то о Разломе.

— Да, Разлом, — звучала печаль, глаза вперились в тёмную гладь бассейна. — Созидатели Пути. Они хотят уничтожить мир… мой родной мир.

У Парня похолодело в груди, непривычное чувство — жалость? — хотел обнять Девушку, но не смел. Может, чуял внутреннее напряжение? Она продолжала:

— Они всё сделают ради своего Хозяина, им нужен новый камень в чёрной дороге Пути. Но почему этим камешком должен стать мой мир?!

Дернулся, в крике была боль, что давно грызла душу, подтачивала силы. Кто же эти проклятые Созидатели?

Девушка стихла, глаза на миг закрылись, а когда веки поднялись, в непроглядной серости возник яркий огонь. Тихонько произнесла:

— Тебе бы понравился этот мир. Необъятный. Раньше конечно, он был красивее. До битвы на Берегу Черепов… ах да, ты не можешь этого знать… Это была битва. Наверное, тогда эльфы не задумывались, к чему она приведёт. Ведь была Решающей. С большой буквы. Мой братик… такой же, как я… ему не понравились люди. Он изгнал их со своего материка. И они пришли к нам, сёстрам, приведшим в этот мир эльфов. Сама не знаю, почему не воспрепятствовала тем событиям. Когда люди, захлёбываясь в крови, сумели таки вырвать победу. И поселились здесь. Кто знал, что вскоре станут полноправными Хозяевами. С большой буквы. Они во многом испоганили этот мир. Тогда он был прекрасен: чудесные эльфийские сада, древесные замки Дану… А как красивы были адамантовые пещеры гномов…

Он слушал, не прерывая. Пред взором открывалась история мира, пусть смутная, неясная, ведь даже эльфы виделись с трудом. Но слушал мягкий вкрадчивый голос, что ласкал слух.

— Наверное, ему суждено погибнуть. Но без меня. — Она повернулась к Парню, сердце сжалось. — Желаю тебе удачи, Парень. Надеюсь, тебе в жизни повезёт больше, чем мне. Но — прощай, мне предстоит долгий путь. Междумирье ждёт меня.

Парень не успел ничего сделать, Девушка нырнула в бассейн, лишь проводил взглядом тень мелькнувшую под водой…

Долго сидел, следя за рябью, рука гладила хладный мрамор. Пред глазами образ: чёрные волосы, глубокие серые глаза… Богиня, без мира, родного дома. Чувствует жалость, но донца не понять, на месте памяти о доме — пустота, ничем не восполнить. Может, и к лучшему? Что в прошлом, если сокрыто? Тайна, не могущая выйти на свет?

Хотелось кричать, когда глас Спасителя согнал пелену со взора.

ОНА УЙДЁТ ИЗ ЭТОГО МИРА. НО ТЫ МОЖЕШЬ ОТПРАВИТЬСЯ ЗА НЕЙ. ОТВЕТЬ: СОГЛАСЕН ЛИ ТЫ, ПОМОЧЬ МНЕ? ЭТОТ МИР СГНИЛ, И МНЕ НУЖЕН ТОТ, КТО СМОЖЕТ ОЧИСТИТЬ ЕГО. СОГЛАСЕН?

В груди билось дважды. При встрече с монстром и разговоре с Девушкой. Парень осмыслил — два мига — лучшие в короткой жизни. Но драки ничего не стоят, а чувство, когда рядом она…

Да.

7

Мельин — сердце Империи.

Словно щупальца от столицы тянутся дороги.

«Все пути ведут в Мельин» — говорили и будут говорить.

Дорога идёт в Бринзий, город живёт под страхом Ведьминого Леса. Но речь не о том. Если продолжить путь по дороге, на юго-запад…

НА ПОЛПУТИ — ЛЕС С СЕЛЕНИЕМ, ПОД НАЗВАНИЕ ДЕНЗБОР. ИЗ НЕГО ВЫШЕЛ КЕЛЛОС, СЫН УБИТОГО ТИТРА.

…то спустя сотни лиг достигнешь Сколле. В стороне от города высится башня Кутула. Башня магов.

В ЕЁ ПОДЗЕМЕЛЬЯХ — ПАРЕНЬ, ПРОШЛОЕ ЕГО СОКРЫТО ВО ТЬМЕ.

Пришли легионеры, и магов не стало…

Неделю над окрестностями шли проливные дожди. Тучи крепко прицепили хребты к небу, извергая поток воды. Земля у брошенной башни напоминала болото, мало кто знал, что вязнут не только ноги, но и волшба, запретная раньше, теперь спущенная на свободу.

Но маги не желали отдавать своё.

МЕССИИ ИЗБРАНЫ, ВСТРЕЧА БЛИЗИТСЯ.

Однажды Спаситель хотел спуститься в мир, не вышло. Вторая попытка.

8

Недельный ливень в тот день прекратился.

В двадцати шагах от башни — стена леса, будто строй молчаливых стражей. Выступила одинокая фигура. Постояла немного, затем человек уверенным шагом направился к входу.

В твоей душе пламя, Келлос. Надо дать ему ход, и тогда весь мир вспыхнет костром от сокрушительного пожара. И месть будет совершена… Прогнившее общество заплатит за то, что взрастило убийц моей семьи, оно на коленях будет просить прощения, но я — судия — молчаливо буду вершить кару. Они заплатят за всё. И Император. Неужели, он никогда не задумывался, что затеянная им война унесёт столько жизней? И пусть в топку были брошены Легионы, неужели он не понимал, что пламя потребует новых дров? И тогда он пустил во все концы вербовщиков. И однажды один из них прибыл Дензбор… Мой родной Дензбор… Почему моя спокойная жизнь не оборвалась под клинками нергианцких прихвостней? Так должно было быть. Но ты, Император, не пожелал этого. И теперь я — Карающий Миссия Спасителя — настигну тебя. Жди. Я приду. Но сначала — враг, что стоит у меня на пути…

Врата башни со скрипом раскрылась, створки ударили о стены. Вышедший долго стоял в проёме, рука прикрывала глаза. Даже тусклый дождливый свет ослеплял, но человек быстро привык, босые ноги ступили в грязь.

Итак, Парень. Это день был тяжёлым для тебя. Тюрьма, драка с тем созданием… Но, наверное, самой тяжёлой была встреча с Девушкой. Почему я не спросил её имени? Что за необъяснимый страх сковал мой разум? Это чувство, когда в груди сильно бьётся, глаза смотрят на неё, и всё на свете — не важно. Это чувство прекрасно. Но она уйдёт. И ты не сможешь последовать за ней. Почему нет благодарности Спасителю за то, что он дал мне такую возможность? Мне придётся разрушить этот мир. Её мир. Её дом. Но, в конце концов, она отказалась от него, не стала бороться за него. Наверно, у неё была такая возможность, ведь так? Значит, она отринула его. Значит, меня ничто не держит. Я уничтожу его. И плевать на потерянную память. Неужели тебе нужно прошлое? Вдруг оно помешает быть с Девушкой? И захочу ли я его вспомнить, ведь лишь раз в памяти всплыло: «Неназываемый». Что это значит? Что за тайна над этим именем? Я отказываюсь от всего этого. Враг мой — трепещи…

Взгляды двоих столкнулись. Стояли по колено в грязи, но это не стоит внимания. Оценивали друг друга.

В небе громыхнуло. Раскат, достигший рубежа в середине, а затем сошедший на нет — проворно взмыл по небесной лестнице, и медленно, с достоинством сошёл. И вновь пошёл дождь, грязные капли стекали по бледным лицам.

…Парень ощутил, как по телу растекся жар, жилы пронзило болью, но он не обращал внимания. Победа будет за мной. Я не знаю, кто ты, неведомый противник, но ты встал между мной и Девушкой. Извини, но ты умрёшь. А ты, Спаситель… Ты не прав.

Из запястий выскочили лезвия…

…Келлос сжал кулаки. Знал, сейчас прочнее стали, сила наполняла тело, с улыбкой вспоминалось, как запыхался от бега.

В десяти шагах тварь. Покрытая чешуёй, на месте рук — костяные ножи. Меня ждёт месть, но вначале прекращу существование этого чудовища. Спасибо, Спаситель, я с радостью исполню твою миссию, эта тварь не достойна жизни. Молва говорила правду — в башне Кутула рождаются страшные существа.

Побежал…

МЕССИИ ВСТРЕТИЛИСЬ. ИХ ПУТИ СОШЛИСЬ, И ПУСТЬ ГРЯНЕТ БОЙ, КОТОРЫЙ РЕШИТ ВСЁ.

И будь здесь кто-то из Молодых Богов, ныне — Падших, или названных Новых Богов, Дальних, прислужников Хаоса, Созидателей Пути, или Тот, Кто Назвался Кицумом, они бы услышали последнюю фразу.

КАК ЖЕ Я ЛЮБЛЮ ЭТИ ДВА СЛОВА, РАЗРУШАЮЩИЕ МИРЫ, — МЕСТЬ И ЛЮБОВЬ.

Елена Балова

ПУТЬ КОЛЬЦЕНОСЦЕВ

Великие битвы забвению преданы -

Восславили выживших, погибших оплакали…

А с нами остались — отчаянье, ненависть,

Да кровь, освятившая черные флаги.

И ждут впереди боль и ненависть прежние,

И горечь бессилия в израненной памяти…

И выдержать это дает лишь надежда -

Ведь те, кто ушли, иногда возвращаются.

Ночь — время малоприятное для странника, застигнутого ею в пути. Ночь на юге Лихолесья — неприятна вдвойне. Под сплетенные ветви деревьев и дневной-то свет почти не проникает — здесь всегда темно. Здесь не перекликаются птицы, этих мест избегают люди… Ни шороха, ни движения — лишь пляшут вокруг неяркие болотные огни.

Эта ночь отличалась от всех остальных — покой ее был нарушен. По неприметным лесным тропам медленно ехал всадник на вороном коне. Иногда он останавливался, будто прислушиваясь к чему-то, но потом вновь трогался с места, двигаясь к намеченной цели…

Никто не знал, куда, зачем и надолго ли он уезжал — ему это было только на руку. Вождь никогда не говорит, куда он уезжает и когда вернется… Он усмехнулся. Главное — чтобы его люди верили: в нужную минуту он окажется рядом. Они верили. А значит, беспокоиться не о чем.

Он снова уехал — один. Никто не осмелился спрашивать Вождя, куда он направляется. А дорога его лежала в Рованион. На юг Великого Леса.

Дорогой, пробираясь незаметными тропами к Колдовскому Холму, он не чувствовал ничего. Но здесь была жива Память. Память боли и неистовой ненависти — он почти физически ощущал ее. Неясные звуки раздавались вокруг — ему казалось, тихие голоса настойчиво шепчут что-то, не теряя надежды быть услышанными…

Он узнавал это место, хотя никогда прежде не бывал здесь. Не раз ему снились древние руины на высоком каменистом холме, возвышающемся среди болот… и он сам. Иногда он был один — стоял, прислонившись плечом к полуразрушенной стене, и смотрел вниз, туда, где на болота медленно опускался туман. Иногда — сидел у костра и вроде бы говорил с кем-то, — но с кем и о чем?.. В памяти оставались только смутные образы — и странные слова:

Дол-Гулдур. Воплощение свободы.

Крепость Черного Колдовства. Руины на высоком холме. Воплощение свободы?..

Он почувствовал неожиданное разочарование. Словно и вправду поверил на мгновение, что его глазам откроется — Цитадель…

Верно, сны могут иногда являть человеку будущее…

…Черные остроконечные шпили башен врезались в затянутое облаками свинцово-серое небо. Высокие стены, сложенные из темного камня, тяжелые ворота… Крепость, угадать возраст которой не было возможности, — словно вечно возвышалась она на студеном холме и простоит еще столько же, — со всех сторон окружал мрачный лес. Ветви деревьев переплелись в причудливый узор…

Это может оказаться… интересным…

Человек, стоящий у ворот, медленно закрыл глаза. Сейчас лицо его казалось совершенно спокойным.

А Владычица Галадриэль сама обрушила стены Черной Крепости… — вдруг вспомнил он.

«Почему стены и башни Дол-Гулдура, которые кажутся нерушимей прежнего, снова возвышаются на Колдовском Холме? Тьму нельзя истребить. Это не под силу ни одному народу Средиземья. Наверное, это могли сделать только хранители Арды… и ее создатель. Но они никогда не предпринимали по своей воле попыток истребить корень всех бед Эндорэ. И вместе с тем — не давали людям возможности идти своей дорогой!»

Знакомая ожесточенность обожгла душу.

«Смерть — проклятье рода человеческого… А для кого-то она — избавление. Так считают Перворожденные — избавление от тяжких оков Арды!»

Я помню… — внезапно услышал он холодный бесстрастный голос.

Смерть — проклятье рода человеческого, говоришь ты?..

«Я помню?..»

Он непроизвольно оглянулся. Конечно, он был один. В тишине. Перед воротами Черной Крепости.

Но — услышал снова. Теперь это был странный диалог:

— Говорят, что людей ждет своя, никому не известная участь за Чертой, и смерть — это не проклятье, а Дар…

— Нет… не может быть! Если бы это было так…

— Если бы это было так?..

— Люди… Смертные… они не боялись бы умирать! А ведь даже самых смелых охватывает страх перед гибелью… Какой же это Дар?

— Кто знает…

И, после недолгой паузы:

Рано или поздно все убеждаются: смерть — не что иное, как проклятье!

Ты на верном пути…

Человек резко вскинул голову. Теперь он смотрел на черную башню.

«Я не считаю справедливым путь, навязанный людям Высшими! Но кто в силах изменить предначертанное?»

Не надо искать смерти… Но не надо испытывать и страха перед ней… — в этих словах ему послышалась неуловимая насмешка. — А для Бессмертных уход за Черту особенно тяжел…

Впереди — вечность…

«Вечность. Роковое слово… Она всегда желанна, но недостижима — для тех, у кого ее нет!»

И всегда слишком длинна для тех, кто имеет ее в своем распоряжении… Остальные Бессмертных либо боятся — зачастую скрывая страх под маской уважения — либо ненавидят. Уделом Бессмертного станет одиночество…

«Одиночество — это свобода!»

Нет, это не свобода… Иногда одиночество угнетает. Именно в такой момент становится желанна смерть — та, что названа Даром. Этот дар, почитаемый проклятьем, для Перворожденных недостижим. Вот она — цена вечности… А у людей — своя судьба. Ее не изменить…

«Все можно изменить! Да, людям не даровано бессмертие — однако некоторым дано было подобие вечной жизни…»

Ты говоришь о Девятерых… Улаири… Но их существование не было — жизнью… И для них цена вечности оказалась еще выше…

Тьму нельзя истребить, сказал ты — и был прав. Главное, чего всегда жаждали люди, после чего все отходило на второй план — бессмертие… И они получили то, чего так страстно желали. Силу. Власть. И — вечность… Но какой ценой!

Нет момента более горького, чем тот, когда враги становятся тебе друзьями, — ибо народ твой давно отвернулся от тебя и проклял твое имя…

Свет не может дать бессмертия — только Тьма.

Получивший бесценный дар от Тьмы, ты будешь все время вспоминать о человеческом прошлом. Созидание и разрушение. Любовь и ненависть. Страдание и радость. И страсть… страсть и пламя… Опаляющая, сжигающая изнутри страсть — и темное пламя, наполняющее жизнью… Все это останется в прошлом. В прошлом, которого не вернуть, ведь над временем не властен и сам Эру…

«Жажда жизни пересиливает все. Жажда жизни… Свет не может дать бессмертия, только Тьма? Пусть! Пусть будет так! И я сделаю выбор, на который толкает меня безысходность!»

Чего же ты жаждешь? Того, что не вышло у Мелькора и Саурона? Но ты — всего лишь человек… По силам ли тебе то, на что оказались не способны айнуры?

Чего ты хочешь от вечности?

«Всего лишь человек… Но только человек должен отомстить за Проклятье…»

Ты сказал…

…Через несколько минут среди развалин горел небольшой костерок, и он сидел на камне, задумчиво глядя на танец пламени. С тех пор, как слова Небесный Огонь обрели для него особый смысл, — тогда же ему начали сниться эти сны, — он знал: рано или поздно ему придется приехать сюда, чтобы понять все. И сейчас собирался провести ночь на Колдовском Холме, где когда-то стояла крепость. И пламя костра было частью этой ночи.

Но мгновение он отвернулся от огня. Болота медленно затягивало тяжелым блеклым туманом. Ему показалось — в нем видны какие-то тени. Неясные, словно размытые темные силуэты то и дело появлялись на сплошном фоне бледной пелены и мгновенно исчезали… но разглядеть что-нибудь он был не в силах. Все так же раздавались вокруг непонятные звуки — голоса стали громче… И он ничуть не удивился, увидев выступившую из темноты высокую фигуру.

— Привет тебе…

Кто приветствовал его? Человек? Он бесшумно подошел к костру и сел напротив Олмера, — теперь огонь разделял их.

Пришедший откинул капюшон плаща. Блеснули глаза, странно светлые на очень бледном лице… Нет. Не человек. По крайней мере, уже не человек.

Беседовать с одним из существ, не имеющих отношения к материальному миру Арды… существующих по собственным, особенным, непонятным смертному законам?.. Олмер не колебался. Опасности не было, он почувствовал бы ее — было лишь смутное понимание: все верно, все идет как должно, все будет в порядке… Он не ошибся, приехав сюда. Кто сказал, что за ответами можно обращаться лишь к Третьим Силам? Спрашивай…

— Кто вы?

— Мы храним память Дол-Гулдура. Мы ждали тебя, Король-без-Королевства.

— Зачем? И отчего — именно меня?

— Чтобы ответить на твои вопросы, — словно легкая усмешка проскользнула в голосе собеседника Олмера. — И помочь тебе добиться желаемого. Отчего именно ты? Это Предназначение. Ты ведь знал, к чему приведет тебя судьба?

Предназначение? Он не понял смысла последней фразы, но переспрашивать не собирался. Золотоискатель из Озерного Города… разве мог он предвидеть будущее?..

Конечно, мог. Вспомни — еще в детстве ты завидовал возможностям Бессмертных и не верил легендам…

В детстве? Эти воспоминания ушли навсегда…

Не навсегда. Помнишь?.. Много лет назад… Такая же ночь…

— Самыми страшными созданиями Тьмы были Назгулы — Кольценосцы, прислужники Врага! Иногда они появлялись как Черные Всадники на черных конях, а иногда — летали на крылатых чудовищах, и никто не мог укрыться от них… Призраки, порождения Мрака, они скрывались в ночи, и от их мечей не было защиты и спасения ни для Смертных, ни для Бессмертных. Их было всего девять, но они наводили ужас на многотысячные армии! Все знали: если кто-то из Назгулов ранит тебя своим страшным оружием, то ты сам станешь призраком, и твоя душа навечно останется в плену у Черного Властелина! — поблескивая глазами, выразительным шепотом закончил один из мальчишек, сидящих на земле вокруг костра, и победоносно посмотрел на остальных.

Остальные запереглядывались и сдвинулись ближе к костру, который рассыпал вокруг веселые огненные искры, рассеивая плотную темноту ночи.

В такую ночь — только и рассказывать страшные истории о Черных!

— А почему Кольценосцы — самые страшные? Есть же и другие создания Тьмы — орки там, тролли и другие… и люди испокон веков воевали с ними! Так ведь?

— С орками люди воевали всегда! — паренек, начавший рассказ, не хотел упустить инициативу. — И уже научились убивать этих тварей. Но Назгулы — совсем другое дело. Они были неуязвимы для простого оружия! А еще… — рассказчик оглядел всех и таинственно понизил голос, — а еще известно, что и они, бессмертные призраки, были когда-то людьми! «Улаири» — на одном из древних наречий так называли людей! А призраками они стали после того, как поклялись верно служить Тьме!

— Почему люди поклялись служить Тьме?

— Потому что Черный Властелин пообещал им силу, власть и бессмертие! — Юный рассказчик снова оглядел своих друзей и остался доволен увиденным — рассказ получился убедительным, захватывающим и пугающим. Пальцы мальчишек бессознательно сжимались на рукоятках небольших кинжалов, оружие придавало уверенности… Оставалось только закрепить впечатление и произнести мрачно-торжественным тоном: — Они поверили ему… И с тех пор в течение многих веков Девятеро Черных тревожили спокойствие земли!

— А что плохого они сделали людям? — вдруг задал вопрос до сих пор молчавший невысокий темноглазый парнишка, сидевший чуть поодаль.

— Как это — что плохого?! Они же — самые страшные слуги Врага!

— Самые страшные слуги Врага… Но что именно они сделали? Опустошили какие-то земли? Погубили всех людей в каком-то городе? Что? — настойчиво повторил мальчик.

— Ну, они… — Молчание затянулось. Все переглянулись, и тот, кто рассказывал о Кольценосцах, заторопился продолжать. — Они… Когда-то Призраки Кольца захватили одну из Светлых крепостей, Минас-Итил… и превратили ее в Цитадель Мрака… Такой ужасной стала она под их владычеством, что никто не осмеливался даже взглянуть на нее! — слегка неуверенно, как будто заученно, выпалил он.

— Такой ужасной стала она, что никто не осмеливался даже взглянуть на нее… Интересно было бы посмотреть… — задумчиво произнес темноглазый. — По-моему, — добавил он громче, — они не так уж виноваты… Им же надо было где-то жить, разве нет?

— Где-то жить?! Они же — призраки, ты что, забыл?!

— И все равно… Они же были людьми? А вдруг они продолжали чувствовать себя людьми?

— Но этого не может быть! Назгулы не могли испытывать никаких человеческих чувств! Призраки, они были незримы для людей, а люди — незримы для них!

— А вдруг они… видели? Откуда нам знать, что они могли чувствовать, а что — нет? И вообще… — на мгновение он замолчал. — Зато они — бессмертные…

— И бессмертными, как оказалось, они не были! Ты что, не помнишь легенды? «И пал черный дождь из золы; и пламень Роковой Горы достиг неба; и в сердце пламенной бури вонзились Назгулы, подобные черным молниям; и Огонь Глубин поглотил их навеки…»[1] — важно процитировал рассказчик, явно гордясь своей памятью. — Тьма не всесильна!

— Конечно, помню… — мальчик снова замолчал, а потом упрямо прошептал, словно стараясь убедить самого себя в чем-то: — Но если они и вправду были столь могущественны, то… Может быть, хроники о чем-то умалчивают? Ну не могли же Бессмертные — просто так погибнуть…

Через несколько минут они поднялись с земли и пошли куда-то — вместе, сбившись тесной группкой, и каждый невольно бросал взгляды на небо, точно ожидая вот-вот увидеть девять черных теней…

Ушедшие иногда возвращаются…

…Кто произнес эти слова? Странный пришелец, сидящий у костра? Или — он сам? Или — это тоже пришло с воспоминанием?

— Ты знал, что тебя ждет…

Верно. Он знал. Пусть даже не думал раньше о каком-то Предназначении, — он чувствовал, что его ждет. Оттого и внезапное осознание сути Небесного Огня ничуть не испугало его. И почти не удивило. Он всегда знал… оттого и был так не похож на всех: история, давно уже ставшая для людей легендой, для него всегда оставалась во многом — жизнью.

История, к которой теперь оказался причастен и он сам.

Олмер молча поднялся и отошел от костра. Собеседник ничего не сказал — лишь чуть повернул голову, провожая его взглядом.

Теперь он смотрел вниз. Болота были затянуты плотной пеленой тумана — уже не плясали во тьме огоньки у подножья холма. Но туман не поднимался выше его вершины. Над ним было черное небо, и звезды — неожиданно светлые и яркие…

Внезапный порыв ветра ударил в лицо — он поднял руку, инстинктивно прикрывая глаза. Закружилась на мгновение голова.

Видение? Морок?

Ночь? Нет. Поздний вечер.

Он находился уже не на Колдовском Холме. И вообще не в Рованионе — это точно.

Он стоял у обрыва и смотрел вдаль. Красивый вечер. Чистое небо быстро темнело, а у кромки земли, тревожный и грозный, переливался багровый закат.

Такие вечера редки на земле.

Сильный, но теплый ветер, пахнувший травой, бил ему в лицо, срывал капюшон длинного черного плаща, — растрепались темные волосы до плеч, а плащ развевался за спиной, как крылья…

Он не опускал голову.

Слишком приятно было снова чувствовать ветер…

Снова?..

Ночь. Тьма скрыла мир.

Всего лишь видение…

Им давно не нужен был сон. Они умели обходиться без кратковременного погружения в Неведомое — и обходились вот уже столько лет…

Но иногда, как напоминание о былой смертной жизни, приходило забытье. Каждый раз — неожиданно, когда он начинал надеяться, что все воспоминания о человеческом прошлом выжжены из сознания — навсегда… И всегда приносило боль.

Проходили годы, десятилетия, века — и боль стихала. Он знал — все обязательно забудется. Такое с ним не в первый раз — и, видит Тьма, не в последний.

Даже в ужасе, не представимом человеческим разумом, должно быть несколько минут передышки…

Видение оборвалось так же неожиданно, как и появилось.

Олмер медленно повернулся к своему собеседнику. Тот по-прежнему сидел у костра — и смотрел на него. Пламя, взметнувшееся неожиданно высоко, на мгновение осветило его неподвижную фигуру и лицо, полускрытое черным капюшоном.

— Что это?

— Ты вспоминаешь…

Что он должен вспомнить? С ним никогда такого не происходило…

— Ты объединяешь кольца Улаири. Они хранят память.

— Таких видений не было раньше. И потом, Кольца должны хранить не только память, но и Силу…

— Они хранят и ее, пусть и не изначальную. Их сила… не утеряна, — она преображена пламенем Роковой Горы. Ты уже чувствуешь это. Кольцо помогает тебе объединять людей и Нелюдь… Но будь осторожен, прибегая к его силе! Да, ты можешь стать и бессмертным… — собеседник на мгновение замолк, — и неуязвимым для простого оружия. Когда кольцо замкнется…

— Стать бессмертным?!

— Разве не этого ты желал всегда?

— Бессмертия? — собственный голос показался ему чужим и незнакомым. — Но я слышал… Говорят, что людей ждет своя, никому не известная участь за Гранью Мира… и смерть — это не проклятье, а дар…

— Что может ждать смертных за Гранью Мира? — похоже было, что за усмешкой неизвестного скрывается тяжелая усталость. — Не Свет, не Тьма… там — лишь пустота… Какой же это дар… Рано или поздно все убеждаются: смерть — не что иное, как проклятье…

За Гранью — лишь пустота?.. А в мире… Ты всегда желал бессмертия — вот оно. И впереди у тебя будет — вечность. Воистину — Дар… Прими его!

— Чего я должен опасаться? И что необходимо для того, чтобы, объединив все Кольца… принять Силу?

— Человеческое начало, — Олмер мог бы поклясться, в негромком голосе проскользнула легкая усмешка. — Это все, что требуется… Ты сможешь принять Силу. Но должен остерегаться — потеря контроля над ней будет равносильна для тебя… нет, не смерти — тому, что многократно хуже смерти. Непередаваемое чувство… смешение опустошенности, боли и ненависти… для него нет названия ни в одном из существующих в мире языков. Ни смертным, ни бессмертным не было о нем ведомо — те же, кто испытывал такое, понимали друг друга и без слов…

Олмер промолчал.

— Что же до видений… Уже сейчас ты можешь увидеть то, что происходило раньше…

Вспомнить?..

— …Но можешь — и то, что еще свершится…

— Я должен узнать, что меня ждет. А для этого — познать и то, о чем говорил ты.

— Ты уверен? Это… тяжело. Очень тяжело.

— Мне надо знать, чего остерегаться, верно?

— Ты не зря оказался здесь сегодня… — после недолгой паузы произнес… Хранитель? как иначе назвать этого человека — нечеловека после его слов: «Мы храним память»? — Ты узнаешь… Это твой выбор.

Выбор? Он не отводил взгляда от яркого пламени. Пусть так. Кольцо на левой руке отчего-то становилось теплым — раньше он не замечал такого. Как-то незаметно, неожиданно и мягко сгустилась вокруг тьма, и вновь ударил в лицо внезапно налетевший ветер.

Память?..

Было плохо. По-настоящему плохо.

В такие минуты он старался не показываться своим. Не хотел, чтобы видели, как он — первый из них — теряет контроль над собой, хотя и знал — это время от времени просыпается в каждом из Девятерых. Но для него это было особенно мучительно. Может быть, потому, что он знал — так будет всегда. Плата за старшинство. Наверное, еще и потому, что ему было больно осознавать — сейчас его облик как раз соответствует представлению, сложившемуся об Улаири у смертных…

Воплощенная Смерть. Ужас. Зло. В чистом виде.

Ненависть исказила черты его лица. Ни на кого не направленная, она сжигала его — пылала в душе, рвалась и металась, ища и не находя выхода, становилась его сущностью… Сейчас его остереглись бы и Светлые Валар.

Он знал — остальные рядом. И все понимают. Но помочь не смогут ничем. Каждый должен вынести это сам.

Он упал на колени, до боли стиснув руки.

Страшный крик разорвал тяжелую, давящую тишину…

…Тьма следовала за ними, и крик их был голосом Смерти[2], вспомнил Олмер. Только что он был… самим собой — и одновременно еще кем-то, готовым тысячу раз умирать, чтобы снова возрождаться, не раз испытавшим безумие, в которое на доли мгновений оказалось погруженным и его сознание… Но ощущение от только что пережитого стремительно меркло, забывалось — и через несколько мгновений ему в голову пришла странная мысль. Подсказанная уже не сознанием, но холодным разумом.

И этого надо опасаться? Более чем неприятно, конечно… но выдержать можно. Ты уже убедился — выдержать можно…

Да. Конечно. Можно — в течение нескольких мгновений.

А если это будет длиться долго?

А если — всю жизнь?

Гораздо дольше жизни, напомнил негромкий холодный голос, — Хранитель?.. Но он уже не мог задумываться над этим. Снова наплывала темнота, — наплывала все быстрее…

Быстрее, еще быстрее… Стремительный полет сквозь ночь — чудная была ночь, теплая и звездная… Что могла она значить для рожденного болью человеческой памяти и неистовой яростью Улаири?..

Полет в свободном черном небе, во многих местах разорванном колючими лучиками звезд… Мгновенные вспышки неслись ему навстречу — одни оставались позади, впереди тотчас появлялись другие… И это было — радостью. И становилось жаль людей, которым никогда не понять, как это хорошо — вот так раствориться в полете, забыв на время обо всем, Светлом, Темном, почувствовать себя — частицей Великой Тьмы…

Никто не видел этого. Полет его остался незримым для смертных и бессмертных. Видели его только серебряные звезды, рассыпавшие на пути свои тонкие лучи, переливающиеся перед ним дрожащим блеском…

Видели его только звезды. А звезды — не выдадут.

В этот миг он не думал о врагах…

…Темноту перед ним разорвала слепящая вспышка. Она хлестнула, обожгла болью, — на миг уничтожила волю, силу, лишила способности видеть, слышать, чувствовать…

Привычная реакция на опасность становится для человека неотъемлемой чертой жизни — не исчезает она, как оказалось, и в не-смерти. Он вскинул левую руку к лицу, пытаясь прикрыться от губительных, возможно, смертельных для него — он чувствовал это — беспощадных лучей, и одновременно — срывая с нее латную перчатку, складывая пальцы в отвращающем жесте с таящейся в нем скрытой угрозой…

На пальце блеснуло тяжелое серебряное кольцо, ярко вспыхнувшее в лившемся сверху сиянии.

Он верил в него — всегда верил в свою силу, она никогда не подводила его, и, хотя сейчас в странном, враждебном свете чувствовалась страшная мощь, намного превосходящая силу его обычных противников, на какое-то мгновение он поверил: ему удастся, он справится, лишь бы заставить незримого, неизвестного врага отшатнуться на миг, — и вернуться в Цитадель, в спасительную Тьму, предупредить!..

Вспыхнуло кольцо на руке…

Вспыхнул с новой силой свет… И — обрушился со всех сторон слепящими потоками, выжигая все, что составляло его сущность — волю, разум, душу…

Кажется, он закричал… Противиться было бессмысленно — и все же он попытался, ломая себя, усиливая мучения, защититься.

Бесполезная попытка. Защиту смело без следа. Нахлынула волна новой, жестокой, совсем непереносимой боли.

Не подчинялось уже гаснущее сознание. Последнее инстинктивное желание — удержаться, вернуться! — последняя попытка обрести контроль над собой, почти агония, — и, наконец, темнота…

А тело, привыкшее к воинским упражнениям, среагировало умело и заученно, — поддерживая, выручая…

Удержаться!..

Петля из мгновенно свернутой, тускло блеснувшей цепи-повода намертво захлестнулась на запястьях…

Последним усилием рвущегося сознания ему все же удалось, хотя он уже не подозревал об этом, совершить невозможное. Призвать Мрак. Подать сигнал…

«Великая Тьма!!!»

Вокруг — тьма. И тишина, — только негромко потрескивают сухие ветки в пламени костра.

— Что… что это было? Что я видел? Такое происходило раньше с кем-то из…

— Нет. Это не воспоминание о прошлом. Нечто, чему еще только должно свершиться… Это — твое. Тебе — бороться против Высших…

— Это и есть — Предназначение? Бороться против Высших?..

— Сначала ты выберешь свой Путь. Не спрашивай ничего сейчас. Почувствуешь, когда придет время…

— Что будет потом?

— Это зависит от того, какой выбор ты сделаешь. Ты уже начал понимать, по какому пути идешь. И пойдешь по нему и дальше, я вижу. Но когда настанет время принять последнее решение… в выборе своем ты будешь — свободен.

Он молчал. Будущее, которое раньше было таким ясным, становилось всё более туманным и мрачным. Ему всегда хотелось свободы… Вот, наконец, появляется шанс обрести желаемое. Но сможет ли он…

— Ты хочешь спросить еще о чем-то?

Может быть, хроники о чем-то умалчивают… Теперь он знал, что история очень часто подвергается искажениям в рассказах хронистов и летописцев. Девять Колец не только не были уничтожены огнем Ородруина, но и сохранили часть своей силы. А вдруг неправы были и все те, кто верил в гибель…

— Кольценосцы… Улаири, — выговорил он с трудом. Отчего-то очень важным стало — получить ответ… возможно, чтобы проверить внезапно вспыхнувшую в сознании догадку. — Что стало… с ними?

— Не веришь в то, что чудовищные порождения Мрака погибли в пламени Роковой Горы? — сидящий напротив Олмера внезапно усмехнулся. — Верно… ты понял главное. Никто более не был властен над их судьбой… Изгнание за Грань Мира — самое страшное наказание, которое могли измыслить Высшие для принявших Тьму. Но для Улаири такое изгнание не стало бы наказанием, ибо каждый из Девятерых не раз уходил за Черту… и возвращался вновь.

Так они не были изгнаны за Грань…

— Не были, — подтверждением его мысли отозвался бесстрастный голос. — Что могло стать должным возмездием для людей, посмевших уподобиться Высшим… Создатели Девяти Колец сотворили их так, чтобы даровать людям некое подобие вечной жизни… но Улаири не просто лишились Смерти: в том, что могли они бродить незримо и ничто материальное не могло коснуться их, стали они подобны самим айнурам… Конечно, если бы они раскаялись… если бы молили о снисхождении — там, в Круге Судеб… Возможно, им даровали бы возможность уйти навсегда — путем людей… Вот это было бы поистине жестоким наказанием! — Олмеру показалось, что лицо его собеседника на миг исказилось… а может быть, его взгляд обманули отсветы пламени? — Нет смысла говорить о том, чего не произошло… Ни один из Девятерых не жалел о сделанном когда-то выборе. И Вершители Судеб Арды… приняли иное решение. Улаири вернулись в Средиземье — вернулись в последний раз, обреченные на вечное существование. Ни для кого уже не были опасны бесплотные призраки, лишенные былой силы — но хранящие память. Но и Высшие иногда ошибаются… — в голосе говорившего теперь была заметна откровенная ирония. — Они считали, что не может быть возмездия ужаснее… Они были уверены, что память о прошлом станет самым страшным наказанием для тех, кто уже не в силах ничего изменить… И уж, конечно, не могли предвидеть, что привнесенная людьми Сущность окажется сильнее всеуничтожающего Изначального Пламени — и Девять Колец вернутся в мир!

Олмер молчал.

— Теперь ты знаешь, что ждет тебя… — похоже, Хранителя ничуть не удивляло его молчание. — И над твоей судьбой Высшие более не властны.

— Еще нет. Последнее… Девятое Кольцо…

— Скоро оно будет в твоих руках. И ты вернешься сюда… Помни: однажды сделанный выбор станет твоей жизнью. Потом — можно жалеть, потом — можно проклинать, потом — можно ненавидеть: себя ли, сделавшего выбор, или того, кто этот выбор предоставил… Нельзя только изменить все. Над временем никто не властен… Ты должен помнить о Предназначении. В твоих силах — вершить будущее Средиземья. И судьбы свободных людей будут зависеть от тебя…

— Я буду помнить…

* * *

Время пришло. Пора!

Он сам не знал, отчего именно сейчас пришла эта убежденность. Кольцо — простой черный, будто обугленный, ободок на пальце — стало теплым, почти горячим, и обжигало руку; во главе небольшого отряда он быстро, уверенно ехал по уже знакомым тропам к Дол-Гулдуру, и настойчиво билась в сознании мысль: время пришло… время пришло…

Бой, разгоревшийся на подступах к Болотному Замку, уже не мог ничего изменить: Девятое Кольцо было в его руках. Да, он был ранен, но не опасно, и уж тем более — не смертельно, и ему без труда удалось скрыться — только для того, чтобы вернуться сюда ночью. Уже одному. Ему было известно: нападавшие сделали вид, словно уходят от Колдовского Холма… но здесь оставались двое. Гном — и половинчик. Ему были смешны их нехитрые уловки. Он заставил себя не думать о них сейчас, чтобы не отвлекаться от главного.

Пора сделать выбор.

Он стоял на высоком каменистом холме, и огонь костра пылал перед ним в ночи…

Он слышал — не человеческим слухом — тихие, звучавшие только в его сознании голоса. И чем дольше слушал — тем сильнее становилось его убеждение: он не ошибался, полагая, что Кольценосцы, Улаири, Девятеро Черных… несмотря ни на что, были людьми.

Он принимал память Дол-Гулдура… Некогда Владычица Галадриэль сама обрушила стены Крепости Черного Колдовства… теперь он знал — помнил — как это было. И на краткий миг увидел: высокие каменные стены, черные башни, взметнувшиеся в небо, окна бойниц, тяжелые ворота — несокрушимая твердыня, возрожденная Цитадель…

Он видел — не человеческим зрением — все, что происходило в окрестностях Амон-Ланк. Видел и тех, кто пришел сюда убить его, и нисколько не опасался их — ведь они не знали о заведомой бесплодности такой попытки. А могли бы и догадаться, подумал он с внезапным, непонятным даже ему самому торжеством. Или лавры героев не дают им покоя? Но Четвертая Эпоха — время людей, и только представитель рода человеческого сможет вершить теперь судьбы народов Средиземья…

Теперь все поймут это. Грядет Битва Битв… ее исход решит все. Когда-то Улаири были связаны незримой цепью Девяти Колец… Ты — наследник их древней силы. Время пришло!

…Страшный крик разорвал тяжелую, давящую тишину.

В былые времена у людей, которым доводилось услышать его, сжимались сердца, а тела их сковывал страх, ибо они знали — крик этот предвещает появление зловещих черных теней, Всадников Ночи…

Ошибиться было невозможно: где-то в невообразимых безднах родился и достиг поверхности земли боевой вопль Назгулов[3].

Тьма следовала за ними, и крик их был голосом Смерти…[4]

Память о них жила в душах смертных в течение многих лет — даже после того, как Девятеро Черных последний раз тревожили спокойствие земли…

Память о них была жива и сейчас. Иначе — чем объяснить мгновенный всплеск ужаса в глазах двоих, очень медленно поднимающих сейчас оружие… Они услышали. И поняли все.

Путь Кольценосцев отныне — и твой путь… Да хранит тебя Великая Тьма!

…И двое, которые наблюдали за ним в этот момент, бессильные помешать предначертанному, — увидели: кольца соприкоснулись и слились воедино, и багровое сияние окутало на миг руку Олмера…

Его скрыла от чужих глаз пелена Тьмы — и существа, притаившиеся совсем близко, не могли различить ничего в непроницаемо-черной завесе. А он — видел.

Тенью, неясными силуэтами, частицей извечного Мрака — девять фигур на мгновение предстали перед ним, и он мог бы поклясться: он видел, видел… не бесплотность, не пустоту под капюшонами черных плащей, не мрачное и трагическое, льдисто звенящее ужасом в душах смертных Нечто — но лица с резкими чертами, черные волосы, неровными прядями выбивающиеся из-под высоких шлемов, и неожиданно светлые глаза…

Однажды сделанный выбор — станет твоей жизнью…

…Он уезжал прочь от Колдовского Холма.

Двое, что пришли за ним, оставались позади — и задыхались сейчас от бессильного отчаяния там, на руинах Дол-Гулдура. Отчего? Он не мог понять. Да его и не занимало сейчас это: он ехал очень медленно, пустив коня шагом, и прислушивался к своим ощущениям.

Он не чувствовал ничего необычного. Будто ничего не изменилось. Он не развоплотился, едва надев последнее кольцо; не было ни слепой всепоглощающей ненависти Улаири, ни желания убивать; в конце концов, не было и ощущения всемогущества, которого он неосознанно ожидал… Может быть, дело в том, что он пока еще не принял Силу… а ведь Хранитель говорил ему что-то в этом роде, объяснял! Тогда он, все еще ослепленный неожиданными видениями, поглощенный неведомыми ранее чувствами, старался удержать в памяти мельчайшие подробности ускользающих воспоминаний, — и все, что было сказано ему, казалось абсолютно логичным и естественным… Теперь он не мог вспомнить тех слов, как ни старался, и это рассердило его.

Рано или поздно тебе придется воспользоваться силой Кольца… Ты не понимаешь, что грозит тебе… — интересно, почему он говорил так? Ведь к тому времени Олмер уже знал, что может грозить ему, если он потеряет контроль над преображенной Силой… На мгновение он прикрыл глаза, вызывая в памяти отголосок чувства: смешение опустошенности, боли и ненависти, для которого нет названия ни в одном из существующих в мире языков…

А впрочем… Разве это важно сейчас?..

Он тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли. Ему казалось — он покидал Дол-Гулдур тем же человеком, что и приехал сюда. Ничуть не изменившись. Ах да, бессмертие… И — неуязвимость… Олмер прищурился. Эти двое пытались его убить… и у них ничего не вышло. Забавно… Он ведь говорил с ними только что — отчего же они до сих пор не поняли, против кого обратили оружие? Он не убил их, хотя мог сделать это с легкостью. И даже попытался объяснить, что сейчас не время лишать кого-то жизни зря. Поняли они?.. Вряд ли… Мысли обездвиженных леденящим страхом существ не были скрыты от него. Они знали о Кольцах Улаири, но полагали, что его стремление к Дол-Гулдуру было неосознанным…

Что ж… Когда он приехал сюда впервые — да. Его вело к Болотному Замку не знание — нечто большее. Но сейчас…

Олмер усмехнулся и тронул поводья, заставляя вороного коня ускорить шаг. Неосознанное стремление, во имя Великой Тьмы!..

* * *

Ночь.

Кончился бой. Но война продолжалась. Завтрашний день должен был решить ее исход.

Грядет Битва Битв…

Человек, сидящий у одного из шатров, казалось, погружен в глубокую задумчивость, из которой его вряд ли могло что-то вывести. Впрочем, так могли рассуждать только те, кто не знал его, — а знающих не обманула бы кажущаяся расслабленность и нарочитая небрежность позы. Он был великим воином, несмотря на свой физический недостаток. Не один человек поплатился жизнью за то, что недооценил его, самонадеянно посчитав калеку-горбуна противником, с которым может справиться и неопытный юнец. Не зря он стал ближайшим помощником, «правой рукой» Вождя…

Вождь изменился, говорили в войске. И верно, зримых перемен в облике Вождя было уже не скрыть… Он, ближайший соратник Олмера, был первым, кто начал подмечать нечто странное в человеке, с которым был знаком уже много лет. Сейчас об этом шептались все. Но никто не подозревал об истинной причине изменений. Кроме него.

Дэйл и Небесный Огонь! — эти слова стали знаком-паролем для посвященных…

Небесный Огонь. Пламя Ородруина, оборвавшее в конце Третьей Эпохи не-жизнь, не-смерть Улаири. Кольца. Девять колец. Древняя сила Мрака.

Вождь изменился…

— Санделло! — негромкий оклик вмиг разбил его отрешенность. Он поднялся — почти незаметным, быстрым и неожиданно ловким движением. И вошел в шатер.

— Вождь…

Он подошел ближе — и внезапно отшатнулся в испуге. Высокая темная фигура медленно повернулась к нему.

…Прошло всего мгновение, — у него перехватило дыхание, и откуда-то из глубины души рванулся беззвучный вопль.

Ужас сковал тело. А в сознании, заглушая стук бешено колотящегося сердца, билась мысль: «Ты слишком часто думал об этом… Ты слишком часто думал о них…»

Они незримы для Смертных…

Выходит — хроники говорили неправду?..

Ты слишком часто думал о них!

Сколько веков не случалось ни с кем таких встреч?

А может быть, и случались… и после этих встреч просто не оставалось в живых никого, кто мог бы о них рассказать?..

Совсем близко друг к другу стояли двое: застывший от ужаса, не в силах пошевелиться, человек — напротив замершего неподвижно… того, кто был совсем недавно человеком, — Улаири?..

Потрясенный, он смотрел на черный силуэт — и не мог отвести глаз.

Внезапно всплыл в сознании услышанный когда-то простой мотив — немудреный медленный перебор струн…

После великих битв в летописях появлялись строки, повествующие об ужасных слугах Врага — Назгулах… О том, как при их появлении слуги Тьмы обретали новую силу и бросались в бой, как безумные, — и о страхе, который охватывал даже самых смелых воинов… А о тех, кто пытался побороть страх и противостоять Тьме, с упорством обреченных сдерживая натиск черных армий, складывали песни…

Конечно, если было кому сложить их.

Очередная песнь о подвигах героев давно ушедших времен — и о Назгулах-Улаири…

Прах же всевластен, прах всем воздаст —

Встань перед ним, неразвенчанный дух!

Странно… Раньше ему казалось, что это — о герое из человеческого рода, готовом принять смерть от порождений Тьмы, но не покориться ей…

Слившийся с бездной, влившийся в Тьму,

Прах начертает тебе приговор,

Новая тварь отдаст силу ему…

…«неразвенчанный дух» — о герое-человеке… безликое «прах» — о Кольценосцах…

Новая тварь отдаст силу ему…

Встань! Подними свой недрогнувший взор!

Сейчас он готов был поклясться: «неразвенчанный дух» — это об одном из них, Великих Павших. Об одном из Улаири. Иначе быть не может…

В Нем чувствовалась нечеловеческая Сила. Может, сила Всевластного Праха… или самой Великой Тьмы?.. Кто знает…

Перед Ним хотелось опуститься на колени.

Прах начертает тебе приговор…

Повинуясь мгновенному порыву, он опустился на колени — и закрыл глаза…

…Он изменился.

Отчего это произошло именно сейчас? Он не знал. Понял одно: что-то заставило его измениться. Что-то произошло в тот момент, когда всех их захватило безумие битвы. Безумием в какой-то мере был и его собственный поступок — когда он властным жестом остановил своих соратников и шагнул навстречу новому странному противнику. На вид тот был из тангаров… но он безошибочно почувствовал в нем Силу.

Победа оказалась неожиданно легкой — теперь он это понимал. И отчего он вышел биться с ним сам? Безрассудность никогда не числилась среди его недостатков…

Как и неумение владеть собой, верно?

Верно… А ведь было мгновение — полыхнула в душе ненависть, на миг поразившая его самого. Ненависть и презрение: этот смертный не понимает, на кого поднял оружие…

Тьма!..

Что произошло? И почему — именно сейчас, перед решающим боем?

— Санделло!

Он окликнул его — неожиданно даже для самого себя. И не знал, что скажет сейчас, когда тот бесшумно войдет в шатер. Но слова не потребовались. Он понял все и так — увидев вдруг исказившееся лицо и страх в глазах своего верного друга-соратника. А потом тот медленно опустился перед ним на колени. Впервые в жизни. И сомнений не осталось…

Не осталось и сомнений в завтрашней победе.

Почему? Почему именно сейчас?! Так хотелось победить — человеком…

Но разве Улаири… не были людьми?..

Он отвернулся. Решение пришло мгновенно.

— Уводи людей, Санделло.

— Мой Вождь… — голос хрипловатый, но твердый, а испуг в глазах — не скрыть, не спрятать… — Наш долг — сражаться за тебя…

— Завтра я поведу в бой только Нелюдь. И ты мне больше не понадобишься…[5]

* * *

Время пришло.

Грядет Битва Битв… ее исход решит все. Когда-то Улаири были связаны незримой цепью Девяти Колец… Ты — наследник их древней силы…

«Все решится завтра. Мы должны победить. Если мы победим — нас ждет поистине великое будущее. Если же нет…

Но победа будет за нами!

Если ничего не случится…»

Что значит — «если ничего не случится»? О чем ты?!

«Так хотелось победить — человеком…»

Сохрани в себе человеческое начало! Это — главное…

«Знакомые сомнения…»

— Тебе не хотелось бы вернуться?

— Вернуться?

— Вернуться… в мир. Снова стать человеком. И чтобы все смотрели на тебя не с ужасом, а с радостью…

— Вернись ты сейчас — что ты увидишь? Страдания, войны, кровь, смерть, слезы…

— Но ведь и раньше было все это: войны, страдания…

— Это только доказывает, что с течением веков люди изменились очень мало. Гораздо меньше, чем мир. И ты хотел бы туда вернуться?

— Иногда…

— Но почему?

— Иногда я чувствую, что не могу больше видеть этот страх… ужас в их глазах… а при нашем появлении он вспыхивает в глазах у всех, даже у самых сильных воинов! Только не говори, что тебе это безразлично!

— Не безразлично, ты прав. Но что мы можем сделать? Цена бессмертия. Не в наших силах что-то изменить. Да и вообще… представь себе наш облик — в их глазах он не слишком привлекателен… Так что за страх их винить трудно… Хотя…

— Что?

— Нас называют «воплощенная Смерть» — нас, Бессмертных! Ну что же… Мы убиваем, правильно. Но ведь и сами люди убивают друг друга! Мы даем им быструю смерть. Мгновенную смерть. Многие и не улавливают момент перехода за Черту… А каким страданиям иногда подвергают люди, смертные — себе подобных! Так кто поступает более жестоко? Мы — или они?

— Не в этом дело. Они боятся нас и ненавидят — потому что не понимают…

— Да, они нас не понимают. И трудно, наверное, было бы понять… На самом деле гораздо важнее, что они не понимают другого. Главного.

— Чего же?

— Что мы — такие же, как они. Они — такие же, как мы. Только мы можем больше. Нам подвластна Сила, а им — нет. Вот и все. Небольшое различие…

— Неудивительно. Мы же были людьми…

— Вот именно — были…

«Я помню все… Я понимаю…»

Ты не должен вступать в бой — с такими мыслями… Победа близка. Верни людей! Еще не поздно… Они верны тебе… Не поддавайся сомнениям! Ты не должен…

«Должен. Битва Битв… ее исход решит все!»

Да хранит нас Великая Тьма…

* * *

Дагор Дагоррат…

Все замерло. Вокруг — да, вокруг раздавались обычные звуки битвы: звон оружия, стоны и проклятья раненых и умирающих… На площадь же опускалась абсолютная, противоестественная тишина.

Две фигуры на площади — светлая и темная. Появившиеся почти одновременно, они приближались друг к другу… Один шел, чтобы победить. Другой — чтобы умереть.

Взметнулся черный клинок. Навстречу вынеслась светлая сталь.

Частица Изначального Пламени, багровый огонь Удуна — против холодного, мертвенного сияния огня Анора…

…Сила Тьмы была с ним, и он знал, что выиграет этот бой. Уверенности этой не поколебало даже непонятное торжество, промелькнувшее на лице противника. А эльф внезапно прошептал несколько слов на незнакомом ему языке…

Взывает к Высшим? Пусть…

Он понимал, на что тот надеется. Погибнуть самому — и забрать жизнь врага. Все верно… однако эльф не знал одного.

Высшие более не властны над его судьбой. Да, он может уйти — но вернется вновь. И так будет всегда…

…Два тела распростерлись на площади.

Кто придумал, что Бессмертные не могли чувствовать боли?.. Кто сказал — «Не надо искать смерти… но не надо и испытывать страха перед ней»?.. Они не знали, как тяжел уход за Черту для того, кто медленно и мучительно расстается с не-жизнью, не-смертью… Или — знали?..

Ему казалось — это длится целую вечность. Каждый миг он ожидал темноты, которая погасит рвущееся сознание. И каждый миг каким-то образом делал его сильнее — сильнее ровно настолько, чтобы выдержать…

А потом боль ушла. И разум прояснился. Он понимал, что умирает, и — странно — ничуть не боялся того неизвестного, что ждало за Гранью. Он знал, что обязательно вернется назад…

* * *

…Теперь он видел себя будто со стороны. Темная фигура, медленно поднимающаяся с земли, излучающая свет, свет, свет…

Дагор Дагоррат!

И только представитель рода человеческого сможет вершить судьбы народов Средиземья…

Наследник древней силы Улаири, вернувшийся из-за Грани Мира… Он — сможет? Он — человек? Да, да, он остается человеком — если приходят такие мысли…

— Ко мне, мое воинство![6]

Нет. Воззвал к безымянным солдатам Моргота — кто-то другой… А он… он — всего лишь человек… В чем — ошибся?.. Неверно оценил предел Силы, которую способен принять — без того, чтобы эта Сила сожгла его самого?.. Не вспомнил в нужный момент слова-предостережение, сказанные ему в Дол-Гулдуре?..

— Ты не понимаешь, что грозит тебе, — словно наяву услышал он знакомый негромкий голос. — Само по себе кольцо — ничто, бесполезная безделушка. Оно не поможет принять решение в трудный момент, не оградит тебя от настоящей опасности — кому, как не мне, знать это… Рано или поздно тебе придется воспользоваться его истинной Силой. А после этого ты неизбежно окажешься во власти Создателя…

Сила и могущество, обретенные им на краткие мгновения… для чего? Стремление помочь народам Эндорэ обрести свободу… для чего? Чтобы в конце концов оказаться во власти… того, кого Улаири назвал Создателем?!

Высшие более не властны и над твоей судьбой… — вспомнил он.

Что ж, остается надеяться на это.

— Убей меня! Твоим кинжалом! Убей же![7]

…Он понимал, что умирает, и — странно — ничуть не боялся того неизвестного, что ждало за Гранью. Хотя знал: совсем немного времени отделяет его от мгновения, когда он должен будет предстать перед Судом…

Путь Кольценосцев. Теперь — и его путь.

…Они могли, если желали, бродить незримо, недоступными глазу существ поднебесного мира, и видеть непостижимое для смертных… И один за другим… стали они навеки невидимы, и сошли в мир теней…[8]

Их было только девять — посмевших уподобиться Высшим… И — он сам. Принявший Силу.

Теперь он понимал, что значит — человеческое начало. Теперь он был уверен — друг для друга они всегда оставались прежними. Прежними — как в те далекие времена, когда они были молоды и властолюбивы. Когда они не испытывали страха перед врагами — и были надежными и верными союзниками. Когда они были облечены силой и властью…

Совсем как в те далекие времена, когда они были людьми.

Наталья Маркелова

ВЛАСТЕЛИН

— Мама, мама, мамочка!!! — плачет, надрывается сестричка. Ей отроду пять зим — глупая, маленькая.

Мать успокаивает её, что-то шепчет, лицо её спокойно, даже светло. Мама хочет, что бы мы, её дети, думали, что всё нормально, всё замечательно. И как в сказках, что она рассказывает нам вечером, перед сном, всё закончится хорошо. Но я нутром чую, что это не так. Она лжёт моя дорогая, любимая мама. Я знаю это, потому что уже взрослый, мне десять зим. Прошлой зимой отец подарил мне меч и плащ, значит, я уже мужчина и меня не проведёшь женскими хитростями. А ещё я не слепой, я вижу, какая непроницаемая тень легла на лица воинов, как торопят они лошадей и оглядываются назад. Я слышу, как разговаривают они, между собой, пытаясь найти выход из положения, в которое попали. И я совершенно не замечаю в их глазах надежды.

Мать что-то говорит сестре, та смеётся. Этот звук кажется таким странным, что многие оглядываются, и мать инстинктивно прижимает дочь к груди. Когда я был маленьким, так она прижимала к груди и меня.

Ах, мама, мама, мамочка!

Пыль поднимается и, прежде чем опустится, зависает в воздухе, серым облачком. Земля сухая, насквозь прокалённая безжалостным солнцем. Солнце не жалеет и нас, точно пытаясь выжечь с лица Средиземья. Но и ему не совладать с нами, мы ведь ни какие то там слабаки с севера. Мы урукхаи! Орки — войны!

Пыль поднимается и опускается, сапоги покрыты ею точно серой шерстью, как ноги многих моих сверстников, они идут босиком, не потому что их отцы бедны, просто их ноги, покрытые грубой кожей с когтями на скрюченных пальцах никогда не знали обуви.

Все устали и раздраженны, готовы, по малейшему поводу, вцепится друг другу в глотки. Мы не отдыхали уже несколько дней, лишь небольшой перерыв на сон, чтобы дать роздых старикам, женщинам и детям, да в главную очередь лошадям, что тянут повозки со скарбом и везут слабых членов общины. А солнце палит, беспощадное солнце.

Не все переносят это бесконечное движение, некоторые не хотят подниматься после отдыха, когда отряд собирается в поход. Таких добивают, не говоря ни слова, быстро и беззвучно. Это не наказание, это проявление жалости. Лучше умереть от меча урукхая, чем попасть в лапы, тем, кто идёт за нами следом. Старики рассказывают у костров, что происходят в таких случаях. Когда я был помладше, я часто не мог заснуть после таких вот рассказов. Нет, если я не смогу подняться, пусть мой отец добьёт меня сам. Но я всякий раз встаю, хотя мышцы ног порою сводит так, что хочется плакать. Я разбиваю их руками, проклиная ноющую боль во всём теле и желание никогда уже не просыпаться, и встаю. И всякий раз ловлю на себе внимательный взгляд отца. Я не могу прочесть по его лицу, что он думает, но мне кажется, что он наблюдает и в его взгляде не сочувствие, а какой-то странный интерес, точно я не его сын, а какой ни будь диковинный жук. Но я поднимаюсь, и он отводит глаза, он не знает, что поддерживают меня вовсе не моя сила и воля, а то, что я должен заботиться не только о себе. В такие минуты я готов рычать на своего отца. Но когда я скалю зубы в его сторону, у него во взгляде появляется что-то похожее на улыбку, не такое как в синих глазах моей матери и на её губах, тёплое и ласковое. У отца это похоже на похвалу, на то, как он треплет меня по голове, когда я удачно бросаю нож в дерево или приношу к ужину застреленных из лука птиц и кроликов. Мой отец настоящий вождь и настоящий воин, и я горжусь тем, что я его сын, и готов вырвать язык каждому, кто скажет, что это не так.

Солнце обжигает мои мысли, я вижу, как падает сводный брат Джук, наша повозка останавливается. В передних рядах, где идут войны, оборачивается окликнутый кем-то отец и идёт к нам. Джук делает попытку подняться и вновь опускается в пыль. Хейта — первая жена моего отца, кричит, просит положить сына в повозку. Глупая и недостойная просьба, мне стыдно за неё, ведь повозка для слабых. Воин — мужчина должен идти сам или умереть, иначе вечный ему позор. Отец достает из ножен меч. Моя мать прижимает лицо малышки к коленям, чтобы та не видела того, что будет, тянет руку ко мне, я отстраняюсь, я не ребёнок. Меч опускается на шею Джуку со свистом, со всей вложенной в него отцом силой. Голова моего брата откатывается в сторону, глаза её выпучены и в них тут же попадает пыль, точно закрывая их вторыми веками. Хейта издаёт крик, всего один, зажимая себе рот руками. Отец вытирает меч пучком жухлой, пожелтевшей травы и почему-то смотрит на меня. Его взгляд тяжёлый, почти неподъёмный, но я не отвожу глаз. Затем отец улыбается, эта улыбка заставляет меня вздрогнуть и в тоже время почувствовать гордость, мне кажется, отец признаёт во мне силу воина, теперь я старший сын.

Телега вновь трогается в путь, лошадь наваливаются на упряжь со вздохом разумного существа. Я делаю шаг, но мне нельзя выдавать усталость, отец смотрит на меня. Я иду и чувствую его взгляд. Наконец он тоже уходит от мёртвого тела, занимает своё место в ряду впереди идущих. Я перевожу дыхание, и тут же возвращается ноющая боль в ногах. И нестерпимо хочется упасть на дорогу в пыль взбитую ногами воинов и копытами лошадей, и лежать, блаженно глядя в небо, где медленно кружат птицы. Так же, наверное, думал и Джук. Это страшные мысли, они ослабляют тело и волю, их нужно прогнать, иначе меч отца опустится уже на мою шею. А ведь сводный брат был сильнее и старше. Теперь он лежит позади, на дороге, в луже собственной крови, и птицы ждут, кружа над ним, когда же мы уберёмся подальше.

Птицы всегда ждут, ждут наших тел. Лёгкая, вкусная добыча, но мы заставим подождать их ещё немного. До тех пор пока не нагонят нас люди на быстрых лошадях с острыми мечами в руках. У людей ведь нет с собою повозок, которые медленно тащатся под солнцем, людям не нужно оглядываться на детей и женщин. И безнадёжности загнанного зверя у них в сердце тоже нет. Так что ждите птицы, скоро будет знатный пир. Зовите своих родичей, птицы, на всех хватит. А мы уж постараемся, чтобы еда ваша не была однообразной. Люди ведь тоже славное кушанье, птицы.

А мама гладит по волосам сестренку и что-то шепчет ей, волосы у моей сестры — Айги светлые как у матери и у меня, а кожа смуглая почти коричневая, как у отца. Мне завидно, хотя это и не достойно мужчины, но я не могу ничего с собою поделать. Я прячу эту зависть далеко к себе в душу, но иногда, особенно в драках, она прорывается наружу. Я много дерусь, потому что слишком не похож на своего отца, потому что многие говорят, что он, Джер, не мой отец.

Я стараюсь думать о другом, например о тех горах, что синеют впереди. Горы. Спасительные горы.

Вернувшиеся оттуда разведчики, доложили, что путь за них есть, хотя и трудный, но он стоит того. За горами нет людей, некому охотится и убивать нас, некому дышать смертью в спину. За горами живут духи, и мгла скрывает солнце, проклятое солнце. Вот бы дойти до них и при этом суметь дотащить свою плоть.

Шаг, ещё шаг, мысли сменяют друг друга, услужливо, точно желая заглушить боль во всём теле, в каждом его кусочке. Кто-то ещё лёг на землю, вновь раздаётся свистящий звук, меч опустился. Я даже не останавливаюсь, а иду вперёд. Что же я почувствую, когда птицы будут клевать моё тело? Может быть блаженство оттого, что не нужно идти? Проклятые птицы, проклятые мысли!

Поднимаю глаза и встречаюсь с взглядом матери. Она беспокоится, в её синих глазах страх, но не за себя. Я знаю, что встаёт перед её внутренним взором, я или сестра, лежащие в пыли, и меч отца занесённый над нами. Я знаю, она боится за нас и за ту жизнь, что шевелится в её чреве, если бы не мы, моя мать умерла бы уже давно. Ведь она человек. Отец украл её из какой-то людской деревни и взял в жёны. Она не первая человеческая женщина в нашей общине, войны часто воруют красивых самок из деревень и городов. Человеческие женщины приносят красивое, крепкое потомство.

Тогда я думал, что вырасту и тоже возьму в жёны человеческую самку. Правда, некоторые злые языки говорили, что я сам человек, дескать, мой отец оплошал, а может и специально, уволок беременную бабу. Но так болтали глупые женщины и их отпрыски, пока я был маленьким. Теперь никто не может так сказать или намекнуть, и мою мать — Углу, обидеть тоже никто не смеет. А посмеет, так умоется кровью, своей собственной кровью.

Первая жена моего отца Хейта — орчиха, у неё пятеро детей от Джера, но нас с сестрой он любит больше. И мою мать любит, только она этого не понимает — плачет, песни грустные поёт на языке людей, я понимаю этот язык, она меня научила, понимаю смысл песен о воле, доблести, свободе, разве есть на свете существо, которому это чуждо? Но орки не любят языка людей. Хейта, пока я был маленьким, била мою мать за эти песни. Но я вырос.

Шаги в пыли, скрип телеги, крики воинов торопящие идущих. Куда уж быстрее? А горы ещё так далеко!

Ночью мы сделали привал. За день горы стали ближе, похоже, завтра мы, наконец, доберёмся до них. В отряде послышался смех, в нём звучала надежда на будущее, уныние исчезло, орки подбадривали друг друга, пели песни. Мне песни орков нравятся гораздо больше людских, они яростней, они зовут на бой, а не плачут о несчастной любви, или оставленном доме. У урукхая нет дома.

Но спокойствие продолжалось только до наступления темноты, когда мир погрузился во тьму, такую близкую и родную для нас, мы вздрогнули. В этот раз мать — Тьма отвернулась от своих детей. Потому что с её приходом мы увидели множество костров, они горели ярче звёзд на небосклоне, и мы, находящиеся на холме, видели их очень чётко. Пламя этих костров разгоняло тьму, разгоняло наши надежды. Мы знали, кто зажёг эти огни, мы знали, что их хозяева люди идут за нашими жизнями. Но как же близко они были!

Наш вожак позволил отдыхать нам не долго, но никто не стал роптать, все понимали, либо мы успеем, либо нет. Плакали дети, в голос стонали лошади, а мы шли, сгибаясь под тяжестью собственных тел. Сама наша плоть восстала против нас. Всё чаще кто-то из стариков и детей не выдерживал и принимал смерть как избавление, освобождая нас от обузы в виде себя, и тем самым, добавляя шансов тем, кто может ещё идти, но их жертвы были напрасны.

Люди нагнали нас у самых Безымянных гор. Прижали с трёх сторон, не давая вздохнуть. И мы приготовились к бою. Мы собирались дорого продать свою жизнь. Но с нами были дети и женщины. Долго совещались вожди, а потом, когда первый сумрак освежил землю, направили выборных к людям. Они просили немного — выпустить из кольца одного из двадцати уцелевших детей. Но король отказал даже в этом. Люди слишком боялись нас, чтобы согласится. Они знали, что дети вырастут и мальчики станут войнами, а девочки родят новых урукхаев и ещё они знали, что мы не забудем, как погибли наши отцы и деды. Люди боялись детей. Но наши вожди и не рассчитывали на то, что король согласится. Потому и послали своих выборных вечером, чтобы дать уйти женщинам и детям в горы. Когда отец поцеловал мою мать, детей и подтолкнул в спину меня, повелевая идти за горы, я воспротивился:

— Я умру с тобой!

— Мне не нужно этого, — лицо моего отца бесстрастно, даже холодно.

— Это нужно мне. Я ведь твой сын.

Отряд уходит всё дальше мой отец бросает им вслед быстрый взгляд, и я замечаю, всего на мгновение, но замечаю, грусть на его лице, скорее даже не грусть, а тень вечной разлуки, предчувствие собственной смерти. И мне становится по настоящему страшно. Но тень мелькнула и пропала, точно и не было, лицо вновь каменное.

— Эрх, — говорит он мне, — то, что я тебе скажу должно вызвать в твоей душе не боль, а гордость и желание выполнить мою просьбу. Я растил тебя как сына, но ты не сын мне.

На секунду мне показалось, что моё сердце сейчас встанет, но оно вновь погнало кровь по жилам. Нет, я всегда знал это, эти слова не ранили меня, потому что это было той правдой, которую я гнал от себя прочь с самого детства. Той истиной против которой я дрался не щадя собственных сил и чужих тел. Я слишком был не похож на отца, чтобы не понимать этого, я не был урукхаем. Я опустил глаза, да это не остановило и не убило моё сердце, но это ударило больно, очень больно! Должно быть Джер почувствовал это, он опустился в пыль на колени и положил свою огромную руку мне на плечо:

— Ты не мой сын по крови, но я растил тебя как сына, не замечая того, что ты человек. И знаешь из всех сыновей ты у меня лучший. Ты воин, ты — урукхай! И сейчас я говорю тебе всё это только для того, что бы ты понял меня и ослеплённый гордостью не остался бороться за то, что будет заведомо проиграно.

— Отец!

— Да, Эрх, мы все умрём. Но мы умрём за то, чтобы хоть один ребёнок уцелел, а значит, смерти не будет, будут новые воины, будут новые урукхаи. Я не призываю выживших мстить. Я просто хочу, чтобы я ожил в своих детях и в тебе, в том числе тоже… И потому прошу тебя, сын, уходи и пусть я и те, кто погибнут сегодня останутся в твоей памяти, я хочу, чтобы ты спас мать и сестру. Айга ещё дитя, пусть она узнает вкус жизни. И ещё если выживешь, то возможно ты, став взрослым, сумеешь растолковать людям, что мы не звери, что нам тоже нужно место в этом мире. Мы просто хотим жить. Обещай, сын.

— Обещаю, отец!

— Иди!!!

Я развернулся и, не оглядываясь, бросился догонять уже ушедший в темноту отряд. Я плакал, стараясь не всхлипывать. Мне не было страшно перед будущим, мне не было обидно оттого, что я знал и так, я просто оплакивал наших воинов. Понимая, что когда на небе прольётся кровь рассвета, она тут же прольётся и на земле. А ещё я предчувствовал, что мне уже не будет времени на то чтобы плакать. Каким-то внутренним чутьём я ощущал, что моя и так не спокойная, вечно пребывающая в страхе жизнь стряхнет, точно мокрый пёс капли с длинной шерсти, последние порядок и теплоту, и окрысится на меня длинными белыми клыками.

Ветер сдул с моих щёк слёзы, и когда я добрался до своих, никто не смог упрекнуть меня в том, что я ревел как девчонка.

Мы шли молча, только тяжёлое дыхание нависало над горной тропой в некоторых местах кажущейся совершенно не проходимой. Но как чахлый росток пытающийся выжить на каменистой земле тянется вперёд сквозь все преграды, так и мы пытались спасти будущее урукхаев тем, что останемся живы. Даже младшие дети не плакали, возможно, у них просто не было на это сил, кто знает. Матери что-то шептали им, должно быть рассказывали сказки. Урукхаи молодой народ у нас нет прошлого. Мы орки, но тем не менее и не орки тоже, мы сами по себе и у нас нет памяти, нет и своих сказок. И в то же время мы это всё Средиземье, ибо мы и орки и эльфы и люди. Мы грязь, как называют нас другие племена, но что ближе к земле, чем грязь, она и есть земля.

Я шёл позади отряда, низко опустив голову, вместе со мной было несколько мальчиков постарше, теперь мы были воинами, и на наших плечах лежала защита слабых. Никто не переговаривался, каждый думал о своём. Но я был уверен, что мысли у всех были обращены туда, где у подножья Безымянных гор остались наши отцы и старшие братья. Отряд торопился, мы старались уйти как можно дальше. Теперь если кто-то падал, не выдержав перехода, его не добивали. Не было ни времени, ни сил, да и у нас мальчишек не хватало на это мужества, мы просто обходили лежащего, не дав ему того милосердия, что были должны. Многие из таких вот обессиленных бросались вниз с тропы в пропасть на алчно ждущие камни, и мало кто из них издавал при этом хоть какой ни будь звук. Ведь эхо могло донести его до людей и обнаружить наш побег. Те же, у кого не хватало на это храбрости, лёжа на дороге смотрели нам в след, и мы надеялись лишь на то, что их добьют люди, быстро и безболезненно. Мы много знали об изобретённых людьми пытках. Они могли развязать язык любому, но что мы могли рассказать, кроме того, что стремимся к свободе?

Рассвет скользнул по камням, только теперь мы заметили его, ведь сил смотреть на небо ни у кого не осталось. И тут же прозвучала песня рога. Тревожный высокий звук. Для нас он был как плеть. Люди пошли в атаку. Мы были уже далеко, но ветер, смешиваясь с духами гор, доносили до нас и лязг мечей, и крики раненых. Мы точно наяву видели, как рванулись вперёд боевые кони людей, и как встретил всадников ливень стрел из-за жалкой баррикады, в которую были превращены наши повозки и скарб. Первые раненые, первая кровь пролилась на землю.

— Почему они не оставят нас в покое? — прошептал идущий рядом со мной мальчишка.

— Они боятся нас, — я знал, что это так. Я понимал, что люди получив победу над Тёмным Властелином хотели оградить себя от повтора прошедших событий. Хотя не было уже ни Кольца, ни Властелина, оставались мы, а воинам — людям нужно было кормить чем-то свои мечи. Не будет нас, они найдут другое зло. Зло, которое напишут с большой буквы, потому как всегда нужно что-то искоренять и на что-то сваливать свои ошибки и неудачи. Зло необходимо королям и правителям, что бы сказать — я защищаю свой народ от него. Зло нужно, для того чтобы оправдать пролитую кровь и добытое золото. Без Зла нельзя, оно столп, который держит на себе всю людскую цивилизацию, все законы и порядки людей.

— Значит, если они боятся нас, то мы победим! — воскликнул самый младший, я невольно улыбнулся.

Ночью мы не разводили костров, молча жевали сухие лепёшки. Молчали и горы, бой прекратился ещё до наступления темноты. И только у самых маленьких была надежда. Женщины заботились о детях, старики готовили оружие. Я точил и без того острый меч. Вжик — вжик, правильный камень вышибает искру, оружие плачет, вжик-вжик.

Мы поднялись засветло. Никто не командовал, просто все в одночасье стали огромным живым организмом. Да и то ведь у нас была одна общая цель. Теперь шли ни кого не ожидая, не сплачиваясь, в ком были силы забрели далеко вперёд, оставив слабых позади. Я шёл рядом с матерью, я видел как ей тяжело, но она шагала твёрдо, сильно прижав к груди Айгу.

— Мама, — спросил я, — почему ты не уйдёшь к людям?

Она посмотрела на меня долгим грустным взглядом:

— Я не могу, сынок.

— Почему же, разве они убьют тебя?

— Нет, не убьют.

— Будут пытать и ненавидеть за то, что ты жила среди орков?

— И пытать не будут, и ненавидеть, тоже, не станут. Может быть, будут сторониться, а мальчишки придумают, какое-нибудь, обидное прозвище, но некоторые просто станут жалеть. Можно и уйти в такие места, где никто ничего о тебе не будет знать, и потому болтать не будут. Мир людей огромен, Эрх.

— Тогда что держит тебя, ведь я знаю, по ночам ты иногда плачешь. Я думаю, ты тоскуешь по своему племени.

— Тоскую, и ещё думаю, о том, что стряслось с моими родителями и…

— И… моим отцом?

— Ты знаешь?!!

— Джер сказал мне, когда мы с ним прощались.

— И?

Я в ответ пожал плечами, давая понять, что у меня нет ответа на этот вопрос, пока нет:

— Ты не ответила мне.

— Я могу уйти. Я даже могу забрать тебя, ту причину, что не позволила умереть, когда Джер похитил меня. Но я не могу бросить Айгу, не могу поставить под угрозу жизнь того, что я ношу в себе.

— Мама.

— Обещай мне, если со мною что ни будь случиться, ты позаботишься о сестре.

— Я уже обещал отцу.

— Теперь мне.

— Обещаю.

Айга осмотрела на меня огромными и синими, как у матери, глазами:

— Братик.

— Обещаю, — повторил я.

Нас настигли на рассвете седьмого дня нашего бегства, в том месте тропа, словно специально становилась шире, как проглотившая кролика змея. Хорошее место для привала и… битвы.

Я впервые так близко увидел людей. Они поразили меня схожестью в лицах, оружием, которое так сильно отличалось от нашего, и одеждой. Одежда удивила меня больше всего, это было очень красиво, не то что наши шкуры, которые выделывали женщины и сами же шили. Всё это промелькнуло в моей голове и исчезло. Эти люди пришли не знакомится с нами, а убивать. Но я не увидел на их лицах ни жажды крови, ни свирепой жестокости, было такое чувство, что для них это не больше чем работа, которую нужно выполнить, хорошо и в срок. Мы застыли друг напротив друга и ждали. Мы — смерти, что могли сделать дети против опытных воинов? Люди ждали приказа убивать, кое-кто из них прятал глаза. Я понял им это не приятно. Они истинные рубаки, и не погнушаются ни каким боем, но с равным противником. А сейчас должна была состояться бойня. И мне вдруг подумалось, что ждать нельзя, нужно облегчить участь и нам и им. И выхватив меч, я бросился вперёд. Я никого не защищал кроме собственной чести и возможно чести людей. Это не было и храбростью, так, отчаянье загнанного в угол зверька.

За мной, как лавина за маленьким камушком, ринулись мои товарищи, впрочем, это даже с натяжкой, причем очень большой, нельзя было назвать лавиной, всего лишь маленькая струйка камней.

Я не помню самого боя, для меня он был лишь бешено стучащим в груде сердцем, казалось, весь мир вокруг перестал существовать, были только я и люди. Не знаю, уж получилось ли у меня убить кого-нибудь, пару раз мой меч доставал беззащитную плоть, но вскоре всё закончилось. Я только почувствовал, как из разбитый головы мне за шиворот потекла тёплая струйка, и всё померкло.

Я очнулся от того, что мне дали по рёбрам.

— Смотри, Харт, да это же человек! — надомною нагнулся рыжеволосый воин, он был без шлема, битва закончилась.

— Верно, — тот, кого звали Хартом, стряхнул с моего лица прядь давно не мытых, превратившихся в единую массу волос, — только грязный очень.

— Наверное, это сын той светленькой. Интересно, он по-нашему понимает?

— А ты его сам спроси.

— Эй, — почему-то повысив голос, начал воин, — ты наш язык знаешь? Он говорил, делая расстановку между словами, словно для дурачка.

Мне сделалось противно, и эти люди называли урукхаев зверьём.

— Не, по-моему, он форменный зверёныш.

— Зверёныш и есть. Что делать-то с ним будем?

— С собой заберём, человек все-таки.

— А там что, на ярмарках показывать будем?

Я оскалил зубы, они не были такими же острыми как у орков, как я жалел об это сейчас.

— Глянь, понимает, — рассмеялся Харт.

Я бы вцепился ему в руку, но в этот момент раздался крик:

— Не отдам!

Я вскочил на ноги. У края тропы над самым ущельем, куда и заглянуть то было страшно, стояла моя мать. На руках у неё по-прежнему была Айга, которая сейчас ревела во всё горло. Я пошатнулся, голова кружилась, всё вокруг было как в тумане, казалось камни, и мёртвые тела на земле подрагивают. Я почему-то не удивился и не испугался, увидев трупы, всё было таким не реальным, точно сон. Снов нельзя бояться, так учила меня мать. Люди бродили будто бы бесцельно, осматривая погибших.

«Неужели ищут кого?» — но я ошибся. Перевернув очередное тело, это был старик которого я звал Дел, воин тяжело вздохнул и всадил в грудь орку свой меч, после чего повернул из стороны в сторону, тело дрогнуло. Возможно, Дел был только ранен или же решил притвориться и переждать, я не знал. Но меня эта сцена настолько поразила, что в груди заклокотала ярость, но я сдержал себя, сдержал, кусая губы и втыкая себе в ладонь собственные ногти. Настанет время отомстить, но потом, сейчас, главное моё обещание, я должен спасти мать и Айгу. А моя мама заметила меня:

— Эрх!

К ней осторожно, не обращая на меня внимания, направился мужчина:

— Брось, — сказал он властно.

Но мать ещё сильнее прижала к себе дочь, та вновь закричала.

— Брось, и пойдём с нами, мы не причиним тебе зла.

Моя мать подвинулась к краю.

— Разожми руки, — с мольбой в голосе шептал мужчина.

— Нет.

— И мы вновь будем вместе. Твои родители будут так рады, узнав, что ты жива.

— Гаин, орки не убили твоего сына, — она указала кивком головы на меня, — неужели ты убьёшь мою дочь?

— Это мой сын?

Я стоял, замерев, слишком много событий, слишком много. Но почему сердце упорно при слове отец возвращало в памяти Джера.

— Вот видишь, он здесь, — говорила мать, и в её голосе была надежда. — Все эти долгие годы я жила ради него.

— И мы будем жить дальше, — мужчина подошёл на шаг ближе, — выбрось выродка.

Мать не ответила, только лицо её при этих словах сделалось очень спокойным, она сделал уверенный шаг вперёд и, замерев на краю, вдруг оттолкнувшись, бросилась вниз. Айга закричала.

Мужчина замер и выругавшись плюнул на землю. Потом направился ко мне:

— Сын.

Я поднял на него лицо, я не плакал, я просто чувствовал образовавшуюся внутри пустоту. Жгучую, точно след от удара кнутом. Она призывала заполнить её чем-нибудь, всем чем угодно, своей смертью, или чужой, не важно. В первое мгновение я хотел броситься следом за матерью, туда, где стих голос Айги. Но я неожиданно вспомнил своё тройное обещание, свою клятву позаботится о сестре. «А вдруг они ещё живы, — зародилась во мне безумная мысль, — вдруг я найду их там внизу? Может, их задержали ветви деревьев».

— Сын, — повторил Гаин.

— Я не твой сын, — ответил я твёрдо.

Вокруг начинали собираться войны, всем было интересно. Я не чувствовал враждебности с их стороны, скорее поддержку и сочувствие, они могли понять меня, ведь я был человек.

— Ты слышал, что сказала твоя мать?

— Я не твой сын.

— Мы вернёмся к людям, сынок.

— А они похожи, — прошептал кто-то.

Я вздохнул и, собрав всю ненависть, всю злобу и гордость, произнес, как отчеканил:

— Я — урукхай!

Повисла тишина, я посмотрел в лицо отца, которое вдруг как-то сразу постарело и, плюнув под ноги, пошёл к обрыву.

— Что делать, будем, Гаин?

— Может силой?

— Пусть идёт, — голос человека, который называл себя моим отцом, был усталым.

— Куда? Орки, даже если он и найдёт, какой ни будь выживший в этих местах клан, не примут его, он человек.

— Пусть идёт.

Я стоял над пропасть и смотрел вниз, хотя дна видно не было. Но я уже знал, что буду делать, пусть на это понадобится время, но я спущусь, я отыщу мать и сестру. За моей спиной уходили люди. Они больше не звали меня с собой.

Когда людей поблизости не осталось, я собрал все тела, ни одного человека среди них не было, да и вряд ли мы дети кого-то смогли убить. Сложил их в небольшой пещерке и до ночи таскал камни, заваливая её. Трупов было мало, очень мало, почти весь наш отряд просто скинули со скал и все дела.

Закончив свою тяжкую работу, я подполз к краю пропасти, на какую-то долю секунды отчаянье охватило мою душу — мне не спуститься, но мой взгляд зацепился за тропу узкую и, казалось бы, не проходимую, не известно кем проложенную по отвесному боку горы, и я начал спуск. Думаю, меня спасло то, что я не боялся умереть, мои пальцы не дрожали, и не билось в бешеном ритме сердце. Я был спокоен, у меня не осталось ничего из того, чтобы я мог потерять. При спуске я не пользовался даже верёвкой, которую прихватил с собой, обнаружив её в нашем нехитром скарбе, который мы донесли с собой до этого проклятого места.

Мой путь не был долог, я нашёл тела на выступе, с которого так же было не видно дна, как и с того самого места, откуда я спустился, и у меня больше не осталось надежды, для этого не нужно было тормошить мать и сестру. Удар об бесчувственный камень сделал своё дело и накормил голодных духов Безымянных гор. Я просто сел рядом и заплакал. Плакать не достойно война, это непозволительная слабость. Но воином называется тот, кому есть за что бороться. У меня не было ничего. Я даже умереть не мог, потому, как не мог предстать перед умершими, моя клятва была не выполнена, моя тройная клятва.

— Обещай, — грохотнуло где-то в горах голосом Джера.

— Обещай, — присоединилась к нему мать.

— Братик…

Я спрятал лицо в колени и зажал уши, а горы смеялись всю ночь до утра, издевались надомною, пытаясь сожрать и мою душу.

С восходом солнца я поднялся. Я должен был сделать единственное, что мог для Айги и матери, похоронить их. Я закидал их камнями, так и побоявшись дотронуться до тел. Я сам не знал, чего боялся, может быть того, что поверю в то, что их больше нет.

Простившись, я поднялся наверх той же тропой. Один раз я чуть не сорвался, и на мгновение мне захотелось сдаться, оказаться там же где Айга и мать, но я испугался, и пальцы судорожно схватились за бесчувственный камень.

Вскарабкавшись на тропу, я лёг и заснул. Не знаю, сколько я так спал, но разбудило меня странное чувство, будто бы меня окунули в мерзко пахнущую слизь. Я открыл глаза и вздрогнул, изо рта моего вырвалось облачко пара, ночью в горах, стало холодно, я весь дрожал. Вокруг толпились какие — то странные твари — пауки, многоглавые змеи, огромные кошки с которых, будто бы сняли кожу, они суетились вокруг, и через них я видел свет огромной луны нависшей над горами.

Я догадался, это были те призраки, о которых рассказывали нам разведчики, призраки, живущие за горами. Но почему они вышли сюда?

Приглядевшись, я приметил, непонятные мне существа слизывали с камней тёмную застывшую кровь. Это у них получалось очень ловко. Есть на камне тёмное пятно, подходит зверь и вот уже камень чист.

Я не понимал, питаются они подобным образом или просто очищают горы, но призраки, отведавшие крови становились как бы плотнее. Меня они не трогали, будто бы вообще не замечали. А с рассветом потянулись прочь. В миг, когда небо стало серым вокруг меня не осталось ни одного зверя. Но я увидел такое, от чего мои волосы стали дыбом. Сквозь камни, которыми я завалил пещеру, начали выходить орки, они шли, и ветер колыхал их тела, они были ещё прозрачнее пауков, но я узнавал их, каждого, они столпились вокруг меня и стояли молча. И я молча, с ужасом, смотрел на них. Потом по тропе начали подходить войны, те, что погибли у подножия, защищая наш отход и так же те, кто умер, не дойдя до гор, и те, кто бросились вниз со скал, среди них я увидел Айгу и мать. Их было так много, что мне показалось, что тропа, где совсем недавно хватило места для боя, не вместит их всех, но им не нужна была земля под ногами. И я был единственный среди них живой, вокруг меня стояли мертвецы. Но они не осуждали меня. Я увидел своего отца Джера, он был рядом с моей матерью, за край его плаща держался Джук, и голова его была на своём месте. В этот момент я позавидовал свому сводному брату, он был со всеми вместе, им было не страшно, а я был один.

Отец посмотрел в сторону восходящего солнца, потом на меня. А я не понимал, чего же они ждут. Их глаза были такими, что я не сразу подобрал слово, а потом понял — голодными. У мертвецов не было сил идти дальше, а я не мог накормить их кровью врагов. Да и вообще, что я мог сделать? Тогда я достал нож и вскрыл вену на левой руке. Первые капли упали, но не долетели до земли. Призраки не позволили им пропасть бесцельно. Каждому из них было не много надо, капля, а то и меньше. Они питались и уходили прочь, а я стоял на коленях с вытянутой рукой и думал, что ничего этого нет на самом деле, я просто схожу с ума.

В конце концов, рядом со мной остались только мать, отец и Айга. Меня качало, то ли от потери крови, то ли моё тело двигалось в каком-то странном танце.

— Простите, — прошептал я.

И услышал в ответ:

— Живи.

Глоток крови для каждого. Потом мать коснулась раненой руки, и меня точно обожгло, я вскрикнул и упал на камни.

В этот раз меня разбудило солнце. Я со стоном поднялся и, вспомнив своё ночное видение, огляделся. Вокруг было всё так же как до момента наступления темноты, ничего не изменилось, вот только не было на камнях тёмных пятен, но могло ведь быть другое объяснение их исчезновению, например прошедший дождь, следы которого убрали солнце и ветер. Но, взглянув на свою руку, я понял, что обманываю сам себя. Сквозь всё запястье тянулся шрам. Было не возможным, что нанесённая мною рана затянулась всего за несколько часов, но ведь раньше её там не было. Я понял, это прикосновение матери залечило мою руку.

Я долго сидел на краю, думая, куда идти дальше, люди были правы, орки не примут меня. Потом мне вспомнились слова матери — «Мир людей он огромен, Эрх». Мне показалось, что она сама сказала мне это, я даже оглянулся в безумной надежде увидеть её, но за спиной никого не было. И тогда я решил, что эти слова, то единственное, что у меня есть. Собрав немного еды в разбросанных вещах, я понял, что шанс выжить у меня имеется, и начал спускаться с горы.

Моё путешествие назад напоминало прогулку по кладбищу. То тут то там я находил мёртвые тела, я знал имя каждого, я помнил их живыми, но уже не останавливался, чтобы похоронить, там наверху, я отдал всё что смог, к тому же теперь после всего произошедшего со мною ночью, я не видел в этом смысла. Этих я оставлял птицам. Ешьте птицы! Летите все сюда! То, что было главным, уже покинуло эти старые обноски.

Я молился птицам, я поклонялся им. Я верил в них.

Время для меня остановилось, я шёл не замечая день или ночь, я был как зачарованный, даже убегая от людей я не чувствовал такого, сейчас мне было просто всё равно. Во всём огромном мире не было места, где меня бы ждали. Это отнимало силы.

Когда я подошёл к месту, где мы прощались с моим настоящим отцом — Джером, я готов был зажмуриться, чтобы не видеть тел, не видеть его тела.

Но предо мною были лишь разбитые повозки, сломанные стрелы и прочий мелкий хлам, который остаётся на полях сражений. Люди захоронили тела орков, свалив их в общую яму. Впрочем, своих они похоронили почти также, единственное насыпали сверху нечто вроде низенького кургана.

Я опустился на землю рядом с могилой урукхаев и сидел в раздумье, что же мне делать дальше. Какая-то подлая мыслишка то и дело напевала, что я зря не пошёл со своим человеческим отцом, по крайней мере, сейчас бы у меня была надежда на будущее, но я прогнал эту мысль. Предателем я быть не хотел.

У меня не было карты, не было даже представления куда можно идти, но я точно знал, что не хочу за горы. Ни за что на свете я не хотел вновь встретиться с призраками, пусть даже я знал их и любил при жизни. Живому там не место, к тому же люди направились именно туда, возможно в поисках уцелевших урукхаев, я всё же где-то в глубине души надеялся, что таковые были, а может, у людей был, какой-нибудь, свой умысел, или хотя бы обычное любопытство.

Я же пошёл по нашему следу назад, туда, откуда мы и пришли.

Мой переход был ещё более страшен, чем движение к горам, я стал похож на зверя. Припасы мои в скором времени закончились и я голодал. Пытался добывать рыбу в быстрых холодных речках, и, если удавалось поймать, ел её сырой, ещё трепещущей. Я даже воду пил как животное опустив лицо в обжигающие холодом струи. Постепенно я сбился с известной мне дороги, предпочитая идти вдоль реки. Здесь, по крайней мере, была вода и пища. Ночами я лежал на земле и смотрел на огромные яркие звёзды. Я не различал созвездий, хотя когда-то мать рассказывала мне о них. Но я не запоминал их, так же как не запоминал рассказанные ею сказки. Теперь же какие-то обрывки вспыхивали в моей памяти, как огонь что я однажды видел в звёздном небе. В первые мгновения я испугался, так что захотелось завыть, что-то тёмное и жуткое было в этом огне, что напомнило мне мерзких пауков — призраков, а затем я подумал, что этот мир, где не оказалось места моему народу, достоин участи быть сожженным таким огнём.

Но как не старался я выжить, всё меньше сил было у меня. Я оставался, не смотря не на что, ребёнком, слабым и одиноким. Порою я даже переставал понимать время суток, всё покрывалось пеленой. И частенько лёжа на земле, я собирался с силами, чтобы побороть голод и мучащую меня лихорадку, для того чтобы доползти к реке и попытаться поймать какую-нибудь глупую рыбу, или лягушку, все, что можно было съесть. В такие моменты я говорил сам с собой, мне казалось, впрочем, не исключено что так оно и было, ко мне приходили мои умершие, они беседовали со мной. Я знал, что они рассказывают мне что-то важное, предостерегают о чём-то страшном. Но едва они исчезали в никуда, как я сразу забывал их слова. Иногда я видел картины и людей, с которыми меня ранее никогда не сводила жизнь. Я видел огромные поля сражений, видел несущихся девятерых всадников на чёрных конях, и кровь замирала в моих венах от страха и в то же время от зависти к той силе, что они обладали. Да они были лишь призраками, но всем нам было суждено рано или поздно стать бестелесными тварями, так я думал тогда. А эти некогда великие короли не утратили своей мощи, даже когда их тело сгнило, предав их силу. Они несли ужас и мрак, но что есть зло? Разве кто-то смог бы мне ответить. И думая так, я всё чаще и чаще вызывал эти видения. Они будто чувствовали это, точно слышали мой зов, представая передо мной. Кольценосцы мчались вперёд, и их плащи трепетали за спинами и били по крупу коней, подгоняя их и в без того безумной скачке. Вперёд! Вперёд! Шли тёмные армии, заставляя дрожать землю. Я видел урукхаев отмеченных белой рукой их создателя и восхищался их непобедимостью. А над всем над этим был ОН! Я видел и ЕГО! Когда видения отступали, я, приходя в себя, удивлялся этим снам. Но тут же забыв о том, что я сам нахожусь на грани между смертью и жизнью, призывал их вернуться. И вновь чеканили шаг тёмные армии, лилась кровь, я видел, как гибли люди. И не чувствовал ни сострадания, ни злорадства. Временами мне начинало казаться, что я это ОН. И что под моей распростёртой дланью идут армии, и что это я могу заглянуть в душу каждому своему воину и выкрасить её в чёрный цвет. И я смеялся, распугивая зверей и падальщиков, собравшихся над моим телом, в котором едва теплилась жизнь.

В одном из видений, оказавшись перед НИМ, я спросил:

— Почему же ты проиграл?

И ОН улыбнулся мне в ответ.

— И как ты можешь являться мне сейчас, если тебя больше нет? — задал я второй вопрос.

ОН вновь улыбнулся и его голос был нежен, точно поцелуй перед смертью:

— Вначале я отвечу тебе на твой второй вопрос, потому что он должен был быть первым. Всё должно быть в своё время. Понимаешь?

Я кивнул.

— Я в каждом существе помнящем меня и верящем в меня. Как бы меня не звали, я всегда один и тот же. Придёт время и новый Властелин поведёт свои войска. И он будет мной и в тоже время он будет другим. Понимаешь?

Я не понимал, но всё же утвердительно кивнул, почему-то я чувствовал, что я самое главное потом, и не стоит останавливаться на мелочах.

— И вот мой ответ на твой первый вопрос. Я не проиграл. То ведь была битва, а не война. Силы Света думают, что Зло потерпело поражение. Но битва была настолько великой, настолько грандиозной, такими обворожительными и влекущими были мои слуги, что не многие позабудут, и дети, играя, содрогаясь от страха, всё же будут изображать их.

— Но зачем это всё?

— Зачем?

— Да к чему должна литься кровь и почему Средиземью просто не жить в мире?

— Это скучно, — сказал он и расхохотался. И я был не уверен, что сказанное им было правдой.

ОН исчез, а перед моими глазами снова предстала битва. Я смотрел с содроганием как эльфы, люди, орки, гномы, хоббиты и прочие существа убивают, уродуют, режут друг друга. Их лица были искривлены и безобразны. Я видел, как Средиземье окутывала битва, и каждый был готов убить другого. Я закричал, пытаясь остановить всё это. Но был лишь бесплотным духом, а они убивали и убивали, и земля до самых своих костей пропиталась кровью, так что Чёрные гномы ходили по колено в ней в своих самых глубоких шахтах, не замечая, что это кровь, принимая её за тёмную воду. Я же чувствовал тошнотворный запах её, и видел, как поднимаются испарения над ней, чтобы вновь превратиться в жажду убийства, в месть за мёртвых, в кажущуюся отвагу. И, похоже, только я понимал, что всё это бесполезно. Бесполезно уничтожать кого-то, бесполезно плавить кольцо, бесполезно устанавливать законы и порядки, всё это влечёт за собой только кровь и боль. И Зло, умирая, только глубже пускает корни, точно захороненное в землю зерно, и кровь плавит кости земли. Вот он смысл! И я постиг его. Всё было ловко спланированной игрой, всё это было для того, чтобы просто разрушить мир подточив его изнутри. Всё было ложью и власть ради власти и жажда покорить мир, всё это было разыграно ради того, чтобы Добро, само того не понимая, лило воду на мельницу врага, точнее не воду, а кровь.

— Хочешь остановить всё это?

Я не сразу понял, что это не сон. Голос звучал не в моей голове, он был в ушах, я так отвык от речи, что вскрикнул, она показалась мне самым прекрасным звуком на земле. Видения отпускали меня, всё дальше уходили армии, и ветер клонил им вслед головки трав прощаясь, покой возвращался ко мне.

Я с трудом открыл глаза и увидел старика сидящего рядом, от него исходила такая сила, что я вздрогнул.

— Не бойся, — сказал он мне, — я здесь не для того чтобы причинить тебе зло. Если бы я этого хотел, мне было бы достаточно пройти мимо, и ты бы умер.

— Может быть, так оно было бы и лучше.

Незнакомец не ответил, он молча отвязал от пояса флягу и дал мне напиться. Вино было тягучим и горьким, мне вдруг вспомнилась кровь, которую я видел в своих видениях. И тут же я заметил на губах старика странную улыбку, мне показалось торжествующую, но она пропала, когда он сообразил, что я смотрю в его лицо.

Вино придало мне сил, и я смог сесть. А затем вдруг почувствовал как боль, голод и лихорадка прошли.

— Да, похоже, я не ошибся, — на сей раз открыто и широко, улыбнулся старец. Несмотря на его почтенный возраст, зубы его были белы и ровны, и я подумал о клыках зверя.

— Кто ты, и в чём ты не ошибся?

— У меня много имён, — я вздрогнул при этих словах, — и разным людям я являюсь под разными обличиями, но всё это мелочи, зови меня Седобородый. Что касается твоего второго вопроса. То если бы ты был не тот, кого я искал, то, глотнув из моей фляги, ты тут же умер. Только избранные могут пить это вино. Ты один из них.

Я усмехнулся:

— И на что же я избран?

— А разве ты сам не видел?

— Откуда ты знаешь о моих видениях, Седобородый?

— Я многое знаю. Разве ты не хочешь, чтобы всё прекратилось? Разве нет у тебя желания прервать мучения твоего народа?

— Я…

— Ты считаешь себя слабым ребёнком, но разве за эти дни ты не стал старше? Разве не открылось тебе такое, что подняло тебя над твоими сверстниками и над людьми? Ты молчишь? Но я и не требую с тебя все и сразу, пройдут годы, прежде чем ты обретёшь полную мощь, но начать ты должен сейчас.

— Что сегодня день какой-то особенный? — я рассмеялся.

— Нет, обычный день, но не для тебя. Просто ничего не случается в одночасье. Чтобы скатать большой снежный ком в начале нужна пригоршня снега. Годы подготовки и учёбы, да и армия не набирается в миг.

— И я буду Властелином.

— Да!

Я вновь увидел мчащуюся девятку и бесчисленные армии, но теперь я повелевал ими и делал я это только из-за лучших побуждений, нет, я не хотел ничего плохого. Просто желая изменить мир, я вынужден был искоренить зло и в первую очередь эльфов, этих зазнаек, что думают что выше и лучше остальных. А потом я должен заставить людей признать первенство урукхаев! И в руках у меня была такая сила, что я расхохотался.

Я продолжал смяться и когда раскрыл глаза. Старик улыбнулся мне и поднялся, опираясь на чёрный посох. Точнее, я сначала подумал, что это посох. Это было копьё на чёрном древке.

— Вот возьми его, — Седобородый протянул оружие мне, наконечник яростно блеснул.

Я, покачиваясь, поднялся, мир вокруг плыл.

— Дай мне ещё глоток из твоей фляги.

— Не боишься, после того, что я рассказал тебе?

— Оно же не убило меня в первый раз.

— Но доза может стать слишком большой.

— Не бойся, старик.

— Да не ошибся, — он протянул мне флягу, и я сделал очень большой глоток. Постоял несколько минут, прислушиваясь к своим ощущениям, чувствуя, как разливается кровь по моим жилам. Как вопят в моей душе голоса тех, кто умер и ещё умрёт на этой земле, а потом протянул руку к копью. Оно легло в мою ладонь, и я почувствовал его мощь. Силой было наделено древко, а не наконечник. Я стоял, прислушиваясь к тому, как оружие зовёт меня за собою, как просит крови и повелевает, собрав армию, покорить мир. Как же это было сладостно обладать вот такой силой! Мир вдруг стал маленьким, это он, а не я, был беззащитным всеми покинутым мальчиком, даже не знавшим кто он такой, а я помогу ему, укажу дорогу. Я ВЛАСТЕЛИН!

Я поднял копьё над собою, чувствуя, как собирается за моей спиной тьма, да её сила всегда рядом. Я ведь урукхай! А свет, он прячется за людьми, он слаб. Мне в этот момент было так хорошо, как никогда не было и не будет. Мир был моим, однажды ощутивший будет жаждать этого вновь. Я посмотрел в небеса, они были так близко. И я опустил копьё, опустил древком на своё колено. Раздался такой хруст, что казалось, рухнули все твердыни Средиземья. Слёзы хлынули из моих глаз, и я, размахнувшись, бросил копьё в реку.

Старик скрипнул зубами от злости, но я твёрдо посмотрел в его глаза, чувствуя какую-то странную мощь в себе, точно сломанное копьё передало мне часть своей силы.

— Ты был бы лучшим, — Седобородый смотрел на меня без злобы во взгляде, — Средиземье пылало бы от одного прикосновения копыт твоей лошади к земле, и народы сгибались бы пред тобою. Они любили бы тебя за силу в глубине твоего сердца, а не за остриё копья, ты бы был тем древком, что несло их. И ты поступил глупо, сломав копьё.

— Теперь ты убьёшь меня?

— Нет, просто уйду и оставлю тебя здесь.

— У меня есть сила!

— Скоро ты почувствуешь, что твоё измождённое тело не может воспользоваться ей. Ты умрёшь один, мучаясь и проклиная себя.

— Пусть, зато я испортил твои планы.

— Ха, ты их немножечко подвинул во времени, если ты думаешь, что ты единственный избранный, то здорово ошибаешься.

— Но я сломал копьё.

Старик расхохотался:

— Знал бы ты, сколько на свете этих проклятых копий, мечей, луков, кинжалов. И даже если все они будут сломаны и уничтожены, всегда можно выковать новые. Это всё не более чем вместилище, образы.

— А если я убью тебя? — мои глаза недобро блеснули.

— Убей.

Но я опустил взгляд, не потому что испугался, а потому что понял, Седобородый хочет этого. Это будет первая кровь, за которой прольются реки.

— А знаешь, в ближайшее время ты не умрёшь, — вдруг прищурился старик, точно читая какую-то невидимую книгу, — ты выживешь. Но я проклинаю тебя той силой, что ты вобрал в себя с моим вином и той что вложило в тебя сломавшись копьё. Они объединятся и будут искушать тебя всю твою жизнь. Ты и сам не слабак, но твоя воля будет с тобой лишь до тех пор пока ты не прольёшь кровь разумной твари, убив её. Едва эта кровь коснётся земли ты потеряешь над собою власть и следы твои станут пропитаны кровью. Вороны будут лететь за тобою следом и клевать трупы по которым пойдёшь ты. И тогда чёрное копьё вновь будет целым и всё станет по-моему.

Старик плюнул на землю и, развернувшись, молча пошёл прочь, а меня в миг охватила слабость. Я упал ничком, ощущая только боль, и как в насмешку, мимо меня проносились видения армий и того, что я мог совершить, но от чего отказался.

Потом спасительное небытие окутало меня.

Очнулся я от лёгкого прикосновения ладони ко лбу.

— Мама, — позвал я. И незнакомый женский голос откликнулся мне:

— Я здесь, сынок.

Медленно, точно на глаза давили камни, я поднял веки. Я лежал на лавке накрытый овечьим тулупом, рядом сидела темноволосая женщина, совершенно не похожая на мою мать. Я хотел сказать, что я не её сын, но вдруг образ моей матери скользнул пред моими глазами и тихий нежный голос шепнул мне на ухо.

— Она, теперь она.

Я закрыл глаза, забываясь в спасительном сне. И в нём не было битв и смертей, он нёс меня на своих волнах, убаюкивал и ласкал. Когда я очнулся второй раз, в доме был ещё и мужчина. Оказалось, что это охотник обнаруживший меня на берегу реки и хозяин дома.

— У нас нет своих детей, — говорила, волнуясь, та самая женщина, которая назвала меня сыном, — мог бы ты стать нашим ребёнком? — её голос сорвался.

И я согласился. С тех пор меня зовут Эдагом. Я соврал своим приёмным родителям, сказав, что потерял память. Но они были так рады, что я остался у них, что и не пытались меня о чём-то расспрашивать. Вскоре я стал их гордостью, в той деревеньке, где мы живём, я первый и в стрельбе из лука и в верховой езде равных мне нет. И никогда не голодала моя семья, с тех самых пор, как я вышел со своим новым отцом на охоту. Сила копья живёт во мне, но и моя собственная сила не исчезла, иногда они сталкиваются, чаще всего в моих снах. И я вновь вижу чёрных всадников и безумную битву существ.

Годы шли, я женился, и теперь мои приёмные родители не могут нахвалиться на внуков. Моего сына зовут Джер, а дочку — Айга. И я рассказываю им сказки урукхаев, их слушают не только мои дети, но и все, чьи сердца не заржавели от злобы. Но изредка я, как сейчас, отправляюсь к Безымянным горам, чтобы принести цветы на могилку маме и сестре. Я знаю, они не держат на меня зла, также как не держит отец — Джер, но на моей душе всё равно не спокойно.

В костре треснуло полено, и пламя задрожало, ложась не ровными бликами на лица мужчин.

Говоривший замолчал, задумчиво глядя на пламя, русобородый его собеседник, напротив, словно очнулся от глубокого раздумья.

— Эдаг, или как лучше звать тебя, может Эрхом?

— Зови Эдагом, Эрхом меня не зовут уже многие годы, все кто знал меня под этим именем ушли навсегда. Никто и никогда не слышал его больше. Ты первый кому я рассказал эту историю.

— Почему ты сделал это?

— Пережитое наложило на меня свой отпечаток, как я уже говорил тебе, иногда я чувствую и вижу больше чем обычные люди, но, к сожалению не всё. Я встретил тебя и почувствовал, что должен рассказать тебе о своей жизни. Но это ещё ничего не значит, — мужчина пожал плечами.

— То есть, это может быть и знаком судьбы и обычным желанием поговорить и высказаться перед незнакомцем, который вскоре умчится в неизвестность?

— Вполне может быть и так, — Эрх улыбнулся.

— Скажи, ты никогда не жалел о том, что сломал то копьё?

— Жалел?

— Да, разве никогда к тебе больше не приходили те самые видения?

— Я часто вижу их в своих снах.

— Разве не сжималась твоя душа от горечи того, что не ты изменишь мир, не отомстишь за отца урукхая, не выполнишь его завета? Признайся? Разве не раскаивался ты в содеянном, разве не появлялось у тебя желания вернуть копьё?

— Я никогда не раскаивался и не жалел. И повторись всё, вновь поступил бы также.

— Ты смог бы изменить мир!

— Я изменяю его.

— Что может один человек?

— Может и очень многое.

— Как? У тебя нет ни армии, ни государства.

— Знаешь, зато за всё время с тех самых пор как очнулся в избушке охотника, я не пролил ни капли крови существа наделённого разумом. Да и животных я бью только для того чтобы не умереть с голоду и не замёрзнуть зимой. И не потому, что боюсь проклятия, я не верю в него, это были просто слова змеи потерявшей свой яд.

— И ты думаешь, это что-то меняет? Не слишком ли это наивно?

— Видимо плохо я тебе объяснял.

— Объяснял ты хорошо, только не согласен я, что мирным путём можно что-то там исправить.

— Что ж у каждого свой путь.

— Скажи, а как же слова твоего отца, как же его надежда на то, что ты можешь понять и людей и орков?

— Я помню о них. И знаешь что, я понимаю, чего хотят и те и другие.

— Чего же?

— Они хотят просто жить. И этот мир настолько велик, что в нём есть место каждому, — Эрх замолчал.

Русобородый поднялся, отвязал коня и поклонился в пояс своему собеседнику:

— Ты прав у каждого из нас своя дорога, но я рад, что встретил тебя. Прощай, — и, помолчав, твёрдо добавил, — прощай Властелин.

Андрей Замешаев

СТРАСТИ ОЛМЕРОВЫ

…И сплав черной воли и смелых сердец

Он вложит во свой всемогущий венец,

И волнами мрака надвинутся те,

Что ждали вдали того дня в пустоте.

Тогда помертвеет пустой небосклон,

И звезды исчезнут, и вступит на трон

Тот, кто изначально был лишь человек.

Наденет корону — и кончится век…

Откровение Наугрима

Начало…

1709 год по летоисчислению Шира. Сто семьдесят лиг к северо-востоку от Пепельных Гор.

— Мой вождь, мы его нашли!! Тама, вон за той скалищей!

Высокий человек в темном плаще и с длинными, спадающими до плеч русыми волосами поднял голову. Шагах в пятидесяти от него коренастый широкоплечий воин отчаянно махал рукой, указывая куда-то за нагромождение утесов.

— Небесный Огонь там знатно погулял, камень что твое масло размазан! Видать, клад рядом большущий!

— Ну да! — усмехнулся худощавый светловолосый мужчина, стоявший рядом с тем, кого воин назвал вождем. — В прошлый раз то же самое было, а золота не нашли и с крупицу. Этот проклятый Небесный Огонь над нами просто издевается! Уже который месяц ничего найти не можем!

— Успокойся, Берель. Нужно верить в удачу. В нашем деле без этого нельзя.

— Да я-то в нее верю, а вот она в меня — нет!

— Уверен, сегодня нам повезет, — русоволосый поднялся с камня, ногой стер рисунок на земле. Опять корона в круге. Берель уже не раз замечал этот образ, но что он означает Олмер не говорил. — Клянусь Великой Лестницей, у меня предчувствие, что здесь что-то есть! Идем!

Берель пожал плечами и двинулся вслед за предводителем. Олмера всегда отличала неколебимая уверенность в собственной правоте, а если он и ошибался (что, надо признать, бывало редко), то всегда поворачивал промах так, как будто именно этого и ожидал на самом деле.

След от падения Небесного Огня и впрямь впечатлял, хотя правильнее сказать — ужасал. Узкое ущелье, заваленное почерневшими обломками скал, словно бы выжгло, хотя гореть в этом царстве гранита было совершенно нечему. В центре расселины зияла большая уродливая дыра — оплавленный камень по краям и застывшие в нем осколки кварца делали ее похожей на раззявленную пасть какого-то жуткого монстра. Стенки воронки покрывал слой сажи, кое-где смытый дождями, но, несмотря на сходство этой ямы со многими другими, виденными им раньше, что-то в ней было не так. От нее веяло чем-то… Берель на секунду задумался, пока не подыскал подходящее слово — «темным». Да, именно так. Почему-то яма казалась раскрытой могилой, дверью в мир тьмы и смерти, откуда, затмевая дневной свет, медленно сочился мрак. Или все дело в покрытых копотью скалах?

Воин поежился. Среди золотоискателей ходило поверье, будто бы на дне таких воронок Небесный Огонь выжигает стрелу, указывающую туда, где спрятано золото (хотя некоторые утверждали, что Огонь падает как раз на место захоронения клада). Берель находил эти россказни сказками — он сам иногда лазил в подобные ямы и ни разу не видел ни стрел, ни других знаков. Олмер, однако, считал, что проверять все-таки стоит, и так уж получилось, что возразить ему никто до сих пор не решился. Не тот он человек, которому можно возражать. Значит и сейчас кому-то придется лезть в эту могилу. Вот только явно никто не горит желанием проверить, нет ли на дне мифического знака — их люди, все отчаянные рубаки и смельчаки, молча сгрудились вокруг ямы на приличном расстоянии, словно дети, боящиеся разбудить спящего дракона.

«Они тоже чувствуют, что эта яма не такая, как остальные. Так же как я. Так же как…»

Берель взглянул на стоящего чуть позади Олмера. Тот спокойно смотрел на воронку, только глаза чуть прищурены, будто он пытается разглядеть что-то невидимое другим.

«Неужели он прикажет кому-нибудь спуститься туда?»

Воин сам поразился, насколько сильно ему не понравилась эта мысль. Просто мороз по коже от такой мысли! Он готов был поклясться, что воронка, как это ни глупо звучит, опасна, а их предводитель чувствует опасность не хуже дикого зверя, он не станет…

— Интересно.

Берель не успел спросить, чего там Олмер увидел такого интересного, как тот шагнул к воронке. И едва он сделал первый шаг, в ущелье словно бы стало темнее. Возможно, ему это только показалось, почти наверняка, не может такого быть на самом деле, но… Берелю внезапно до боли захотелось схватить друга за плечо и остановить, пока он не сделал этого. «Чего этого?!» Воин не имел ни малейшего понятия, но даже если б и знал, то ничего бы уже не смог сделать — сознание, будто сосуд, вдруг заполнила какая-то стылая тяжесть, сковывая волю, точно ноябрьский лед озеро. Не хотелось двигаться, не хотелось даже думать.

Олмер остановился на краю дыры. Уперся руками в колено и наклонился над распахнутой дверью во тьму. Вроде бы стало еще темнее, по спине Береля поползло что-то холодное, правая рука закаменела на рукояти меча. Справа кто-то из воинов с хрипом втянул воздух, словно пытался дышать с петлей на шее.

— Эй, Берель! Похоже, доля правды в рассказах о знаках все-таки есть, — голос Олмера долетел словно бы издалека. Немыслимо спокойный из невероятного далека. — Стрелы я не вижу, зато есть кое-что другое.

— Что? — слова, казалось, рвали горло. — Что там?

— Лицо.

«Лицо??!»

В ущелье что-то вползало, что-то невидимое и обессиливающее, затмевающее рассудок. Берель не сразу сообразил, что это страх — темная волна гасила мысли, не давая им даже родиться. Великая Лестница, да что же такое происходит?! Почему лицо этого воина (имя стерлось из памяти) сереет на глазах, а другие медленно отступают назад?!

— Я спущусь, рассмотрю поближе, — и не дожидаясь ответа, Олмер исчез из виду. Просто спрыгнул вниз.

По сердцу точно кто-то полоснул когтями. Волна темной боли и растекающийся по венам холод. Берель вслепую взмахнул руками, попятился назад. Ужас давил. Хотелось заорать, нет — по-звериному завыть, чтобы стало хоть чуть-чуть легче, но воздух словно закаменел. В уши рвалось какое-то шипение, наполненное безумной яростью и ненавистью, постепенно перерастающее в жуткий заунывный вой. Это походило скорее на боевой клич мертвецов, вырвавшихся из могил, нежели на голос голодной стаи.

Шаг назад — бесполезно. Еще шаг назад, но расстояние не спасает. Воздух над ямой дрожал, словно из глубины на поверхность вырывался жар, а в сознание впивались ледяные клыки ужаса, перешедшего уже все мыслимые границы. Берель упал, не чувствуя боли в рассеченных коленях, пополз. Раздирающий душу вой достиг предела, дикого, ломающего крещендо, и тут тьма, наконец, приняла его…

* * *

Отряд скакал на север. Три десятка человек, шесть десятков лошадей, половина из них тяжело нагружена. На лицах людей играли довольные улыбки. Ну еще бы, ведь им наконец-то повезло! Найти столько сокровищ не удавалось со времен Делвэна Второго, деда их нынешнего предводителя, но богатство — это не главное. Теперь их отряд станет самым сильным и влиятельным среди золотоискателей, попасть в него будет честью для любого из Братства. А все их вождь! Мало кому из предводителей верят так, как мужчинам из рода Боромира, а Олмер лучший из всех. И их сегодняшний успех — это только начало. Воины с обожанием смотрели на прямую спину вожака, скакавшего во главе их небольшого отряда. Да, такой человек не будет довольствоваться малым! Его ждут великие дела, а значит и его людей!

О страхе, охватившем их в том ущелье, они помнили смутно, как будто это было не наяву, а в ночном кошмаре, который забывается на следующее утро. Берель, которого Олмер, поднявшись из воронки, нашел потерявшим сознание, говорил что-то о вое и страхе, но под недоумевающим взглядом вождя воин замолчал. Это больше походило на бред умалишенного, а таким места в отряде не было. Все это знали, и Берель лучше всех, так что о неприятном забыли очень быстро, благо было чем занять голову и без ночных сказок.

Что ж, на сей раз Небесный Огонь не обманул, чего Олмер втайне опасался. Золото они и впрямь нашли, хотя благодарить стоило не его или несуществующую стрелу, а то странное кольцо, что он нашел на дне воронки. Выглядело оно так, словно его обглодал огонь, никто бы не стал надевать такое на палец, но его словно подтолкнуло что-то, и он надел. А потом услышал голос, и голос указал ему, где находятся сокровища. Вот уж что действительно походило на бред, причем почище Берелева, но… Вот оно золото. И вот оно кольцо. Только голос затих, однако Олмера не покидало ощущение, что он вернется. И, быть может, поможет ему еще. Надо только ждать. Ждать и…

…«Иска-а-а-а-ать»…

Он? Голос? Олмер помотал головой. Неважно. Сейчас ему не до голосов. Впереди долгий путь, и весьма опасный. Через здешние края с востока на запад постоянно кочуют истерлинги, и встреча с ними может обернуться весьма плачевно для их маленького отряда. Не поможет даже золото, что они везут. Откупиться от свирепых кочевников можно, но только не в степи, их родном доме. Перебьют и заберут себе все, так что, как говорят в Королевстве Лучников, «если хочешь дожить до старости, не зевай в молодости».

Скакали весь день, на ночевку остановились только когда лошади совсем выбились из сил. Неподалеку журчал ручеек, с юга от недоброго взгляда степи защищала редкая цепь стертых каменистых холмов, так что можно было не бояться, что костры заметят разъезды истерлингов. От Мордора их отделяло не меньше трехсот лиг, а от времен его могущества триста лет, но земля здесь по-прежнему оставалась бесплодной, словно Страна Мрака высосала из нее силы на многие поколения вперед. Единственное, что здесь росло, так это чахлая трава, годная в пищу только выносливым степным лошадям, о дичи же можно было и не мечтать.

Люди, уставшие, но все равно довольные, рассевшись вокруг большого костра, оживленно обсуждали, что они сделают со своей частью добычи, когда продадут золото в Айборе. Олмер с улыбкой прислушивался к их разговору, с легкостью угадывая, о чем мечтает каждый из них. Желания людей, неважно каких, не отличаются большим разнообразием, а он, как вожак, просто обязан знать, чего хотят те, кто доверили ему свои жизни. Другие предводители золотоискателей не понимают, почему он и его предки пользуются таким почетом и уважением среди Братства, а ведь все просто. Человека можно заставить силой, принудить страхом или привлечь обещанием, и он будет делать то, что тебе нужно, но только вера в тебя и правоту твоего дела завоюют его сердце. А для этого ты сам должен верить в себя.

…- не буду тратить на всякую дрянь! — чей-то голос вывел Олмера из задумчивости. Сейчас говорил старый Ганнер, ходивший в походы еще с его отцом. — Дурачье вы, все-то о забавах думаете! Молоды еще, ну да ничего. Вот поживете с мое, тогда уму-разуму и наберетесь!

— Ну-у-у, опять ты нас поучать вздумал! — возмутился Рохха, молодой воин, наполовину истерлинг, наполовину гондорец — как-то его матери вздумалось проехаться по степи в одиночку. — Сколько можно, Ганнер! И так все ученые, хоть к эльфам подавайся!

— Тьфу на тебя, нашел кого к ночи поминать! — седой воин так искусно изобразил страх, что все загоготали. Олмер и сам не удержался от ухмылки. — А вас учи — не учи, так и останетесь остолопами! И ты, Рохха, хоть и молод еще, а о будущем должен думать уже сейчас!

— Это о чем же?

— О чем, о чем — о детях вестимо! У тебя, я знаю, уже двое-трое точно есть, да и у каждого из вас по выводку.

— Ну и что? — смутить Рохху было невозможно. — У тебя у самого их целая куча, да каждый год по одному прибавляется — и откуда только силы берутся? Уж не кроличьей ли настойкой ты пользуешься, а?

Новый взрыв хохота.

— Мне никаких настоек не нужно, да и не о том я! Про детей надо думать! Наплодить-то вы наплодили, а о том, как им дальше жить не думаете! Вот ты, Хурон, что ты своим сыновьям оставишь…

Дальше Олмер не слушал. Веселье точно ветром сдуло. Он этого не хотел, но слова Ганнера вновь заставили его вспомнить о своем недавно родившемся сыне. Маленький, пронзительно кричащий живой комочек постоянно стоял у него перед глазами с тех самых пор, как он покинул Дэйл полгода назад, и дело было не в любви. Он видел сына всего один день, но радость того дня омрачилась страхом, родившимся задолго до этого. Страхом, уходящим корнями в историю его рода на тысячелетия. Олвэн на руках матери выглядел таким живым, что сама мысль о смерти в его присутствии казалась кощунством, но… Не думать об этом он не мог. Давно не мог. Ведь Олвэн был обречен. Так же как и его отец. Так же как и все они — все люди.

«Смерть — это Его Дар, Олмер, Дар Единого своим детям, — сказал однажды Делвэн, отец его отца, — но захочешь ли ты преподнести его своему ребенку? А ведь именно это Он и сделал — дал нам возможность дарить жизнь, а после — менять ее на Его дар!»

Он гнал эти мысли прочь, но они возвращались снова и снова. Тогда, пятнадцать лет назад, Олмер не смог ответить на вопрос деда, но сейчас бы ответил. Только подержав на руках своего собственного сына он понял весь ужасный смысл тех слов, и понял, что чувствовал его отец, держа его самого. И спасти от этого чувства бессилия не могло ничто. Ни золото, ни сила, ни власть, ни кровь.

«Я не могу избежать этого Дара, и не могу избавить от него тебя, Олвэн. Только Перворожденным дано право на вечную жизнь, не Последующим, но разве это справедливо — дарить одному ребенку бессмертие, а другому — смерть? Разве это справедливо!?»

И, может, ему только показалось, но он вновь услышал тот самый голос:

«Не-е-е-е-ет».

…Конец

1723 год по летоисчислению Шира. Западный Эриадор. Серая Гавань.

На холме, с вершины которого открывается вид на Серую Гавань, стоит человек. Невысокая, словно бы скорченная фигура, левая рука в боевой перчатке устало сжимает эфес меча, правая теребит рукоять метательного ножа на груди. Длинные спутанные волосы треплет ветер — шлема воин не носит. Грубое некрасивое лицо хмуро, хотя, возможно, в этом следует винить темное небо, затянутое пепельными тучами. Или темные времена, наступившие в Средиземье?

«Пожалуй, и то и другое. И я, Санделло, приложил к этому руку. Основательно приложил».

Со стороны могло показаться, что воин горбится, хотя на самом деле он «вытянулся в струнку». Санделло усмехнулся. Уж кому-кому, а ему вытягиваться бесполезно. Но надо. Он военачальник, а потому должен излучать силу и уверенность, даже если не чувствует ее. Даже если в душе тьма, с которой не сравнится небу над головой. Даже если…

«Ну хватит! Ты сделал выбор, и сделал давно, так что нечего строить из себя раскаявшегося грешника!»

Он и не строит. Поздно строить. Но поздно ли раскаиваться?

Свинцовое небо. Тусклое солнце в ожерелье наливающихся чернотой облаков. И город, словно бы светящийся под этой тьмой. Последнее препятствие на их пути. Или Его пути?

Из-за холма показался новый отряд. Ангмарцы. Черные лошади, черные плащи, железные лица. А что в душах? Предвкушение победы? Волнение перед битвой? Страх смерти? Они ведь люди, хотя и пытаются быть… Кем? Похожими на Него? На Короля-без-Королевства?

Слишком много вопросов. Невыносимо! Санделло стиснул нож. Метнуть бы в кого-нибудь. Убить кого-нибудь… Вот только нельзя, потому что убить хочется себя. За то, что не помешал! За то, что поверил, хоть и не хотел верить! За то, что… За ВСЕ! За все, что сделал и чего не сделал! Но поздно. Уже поздно. Уже бесконечно поздно…

— Санделло!

Воин оторвал взгляд от крепости, которую им не сегодня-завтра придется штурмовать. Отон. Значит, хегги и ховрары уже на подходе.

— Приветствую, — горбун пожал крепкую руку. Руку человека. «А Он уже давно не подает руки». — Как переход?

Воин в вороненых доспехах пожал плечами. Ясно. Никаких проблем, чего и следовало ожидать. Единственная проблема перед ними. «Единственная ли?»

— А Он? — Отон, как и многие другие, после смерти гондорского короля называл Олмера только так. Естественно, когда того не было рядом.

— Прибудет вечером. Вместе с орками. И остальными.

— Я слышал, Аннуминас взяли быстро.

Санделло кивнул. Говорить не хотелось. Да и что тут скажешь? У арнорцев не было ни малейшего шанса на победу, учитывая, кто шел на приступ города. Аннуминас взяли за одну ночь, потери были просто смехотворными, но лично он предпочел бы, чтобы на штурм шли обычные люди, а не эти «тени», как их называл Берель. Потому что то, что они творили… Нет. Он был воином, а не мясником. Олмер не должен был допускать такого. Но допустил. И допустит в будущем. Совсем скоро.

— Здесь все и решится. — Что-то в голосе Отона заставило горбуна отвлечься от невеселых дум. Лицо давнего товарища было слишком спокойным. Обычно так бывало, когда дела шли совсем плохо. — Прямо. Вот. Здесь.

— Так и должно быть. Серая Гавань — последний оплот эльфов. Возьмем ее, и…

— Брось! — каменное спокойствие Отона треснуло, Санделло даже показалось, что он услышал этот треск. — Не делай вид, что не понимаешь! Ты ближе всех к Нему, и уж кому, как не тебе знать, что Он на этом, — воин ткнул пальцем в сторону крепости, — не остановится!

Горбун молчал. Отона же словно прорвало.

— Борьба с эльфами! Освобождение Средиземья, задыхающегося от их бессмертной тысячелетней мудрости! Великая империя свободы и равенства для всех, кто не боится гнева Запада! Так все было, и мы ему верили! Верили нашему Вождю, но Ему, Ему я не верю ни на грош! Ты видел, в кого он превращается? Видел? Что ж, ты может быть и настолько слеп, что отказываешься это видеть, но не я! Я помню Талисман, что он мне тогда давал! О да-а-а, прекрасно помню! Сила, которая опьяняет, и тебе кажется, что никто не устоит перед тобой, никто! Вот только очень скоро начинаешь понимать, что не ты управляешь ею, а она тобой!

— Что ты хочешь сказать…

— Да то, — Отон подошел к нему вплотную и зашептал, как будто опасался, что их кто-нибудь подслушает, — то, что Он уже не управляет своей Силой! И здесь она окончательно возьмет верх, и, поверь мне, лучше бы нам оказаться в тот момент подальше! Потому что это будет уже не наш Вождь!

«Думаешь, это для меня новость? После стольких лет, что мы провели вместе? Я понимаю это не хуже тебя, но ЧТО Я МОГУ СДЕЛАТЬ?!!»

Отон, словно прочитав в его глазах, отвернулся, уставившись на все прибывающие и прибывающие войска. Темные колонны, словно ручьи по весне, неудержимым потоком вливались в озеро, растекшееся уже на несколько лиг вокруг эльфийской твердыни. Отсюда невозможно было разглядеть отдельных бойцов, но Санделло все равно чувствовал, что среди них нет ни одного орка, тролля или «тени». Только люди. Ангмарцы, истерлинги, хазги, хегги, ховрары, басканы, жители Королевства Лучников и Торговой Области и множество других. Тех, кто и слыхом не слыхивал об эльфах, но почитал их смертельными врагами. Почему?

«А почему я считаю их врагами?»

Раньше он знал ответ. Олмер был для него не просто вождем и другом, он был его семьей, а враг твоей семьи — твой враг. Санделло относился к Олвэну и Оэсси как к своим детям, он бы умер за них; но больше всего горбун, никогда ни от кого не видевший добра, любил его. За то, что дал ответ и указал цель. Правильный ответ и достойную цель. Вот только теперь все это не кажется правильным и достойным. Теперь это то, что на востоке называют странным словом ходрэ [1].

«Что же делать, если пути назад нет?»

Только одно — идти вперед. Достичь дна бездны.

— Может ты и прав, Отон, даже — скорее всего прав, но мы давали Клятву. Ты помнишь ее?

Тот, не оборачиваясь, кивнул.

— Тогда ты понимаешь, что это значит.

— Ходрэ.

— Да. Ходрэ.

Свинцовое небо. Тусклое солнце в ожерелье наливающихся чернотой облаков. И город, словно бы светящийся под этой тьмой. Последнее препятствие на их пути. Последние мгновения до встречи с бездной.

— Готовимся к штурму. Начинаем, как только Он прибудет.

* * *

В лагере вовсю шли приготовления. Между бесчисленных костров сновали посыльные, передавая донесения сотникам и тысячникам; стучали молотки и скрипели веревки — басканы крепили доставленные в огромных повозках части осадных башен и таранов; ржали лошади и на десятках языков ругались коневоды; скрежетал металл и топали тысячи ног. Мимо шатра, где расположились Санделло и Отон, то и дело маршировали отряды, стекаясь к той невидимой границе, переступать которую пока не решался никто. Эльфийских лучников здесь не боялись, но ведь эти бессмертные, говорят, еще и магией владеют, так что не стоит испытывать судьбу раньше времени. Вот прибудет Вождь, тогда и…

Размеренный ритм войскового лагеря всегда успокаивал Санделло, но только не в этот раз. Правда, мысли о правильности или неправильности всего, что они делают, на время оставили его, уступив место более земным тревогам. Как взять сильнейшую крепость Средиземья, которую, он не сомневался, будут защищать до последнего вздоха? Как сломить сопротивление тех, кто уже считает себя мертвыми? Главным в вопросах стратегии всегда был Олмер, другие военачальники лишь помогали ему в мелочах, но после Исенской Дуги их Вождь словно бы потерял интерес ко всему. Вместо этого он часами просиживал в шатре, не впуская никого, даже своего сына, а когда выходил, то просто говорил, что они должны делать и как. Планы его срабатывали, вот только сам Олмер с каждым разом выглядел все хуже и хуже. Это замечали все, и его ближайшие соратники, и простые воины. «Меняется наш Вождь!» — шептали на привалах между костров, и Санделло, проходивший мимо, якобы по важному делу, а на самом деле не зная, куда себя деть, стискивал зубы. Да, меняется. Так сильно, что его начинают бояться старые друзья. Санделло тоже боялся, но не его, а за него.

А теперь Олмер отстранил его от себя. Поручил командование истерлингами, хазгами и прочими, сам возглавив «армию тьмы», как в шутку называли орков и остальных нелюдей ратники. Санделло ничего не имел против живых, тех же троллей, но призраков люто ненавидел. А ведь может так случиться, что без них Серую Гавань и не удастся взять. Эльфы и впрямь владеют непонятными силами, недаром же они Бессмертные. Но первыми пойдут все равно люди. И, будем молить всех Великих и Могучих, крепость падет от их рук. Аннуминас не должен повториться.

«А еще эта тьма! Неужели тоже из-за Него?»

Откуда-то с востока раздался звук рога, и в то же мгновение в шатер вбежал Отон. Воин ничего не сказал, но Санделло все понял и так. Он прибыл.

* * *

Вороной был напуган. Олмер чувствовал его страх, как и страх всех, кто его окружал, и ему это нравилось. Не должно было нравиться, но все равно нравилось. Словно чувства подчинялись не ему, а кому-то другому. Впрочем, так оно и было. Он уже давно перестал быть хозяином того, кого раньше звали Олмером, золотоискателем из Дэйла. Теперь он не более чем раб. Или — пока еще раб. Пока еще не полная марионетка.

— Тихо, тихо. — Олмер успокаивающе похлопала жеребца по холке, но конь только испуганно поджал уши. «Вот так. Его не обманешь, так же как других. Все чувствуют, что ты — это уже не ты».

Последний поворот, и перед ним открылся вид на лагерь и Серую Гавань. Темное море у подножия сверкающего утеса.

Олмер стиснул поводья, останавливая коня. Следующая за ним колонна тоже замерла, не смея пошевелиться. Только хлопает на ветру черное знамя с трехзубчатой короной на белом поле.

Вот она. Его конечная цель. То, к чему он стремился всю свою жизнь. То, ради чего все и затевалось. Путь был долог. Тысячи лиг, пройденных во имя этого дня, тысячи дней, прожитых в ожидании. И тысячи жизней, размолотых жерновами его ненависти и страха. И теперь, здесь, на крайнем западе его мира, все должно завершиться, потому что на большее сил у него нет. Нет, ненависть и страх не исчезли, просто они уже ничего не значат. Они выполнили свое предназначение, приведя его сюда и приведя его к Нему, но дальше Он справится сам.

«Пока еще нет. Миг близок, но пока ты нужен».

Снова этот голос. Голос из черного льда. Привыкнуть к нему невозможно даже за вечность. Когда все только начиналось, он казался прекраснейшим на свете, но — настало время, и все маски сброшены. После того, как Олмер надел последнее Кольцо в развалинах Дол-Гулдура, он впервые услышал Его истинный голос. И понял, в какую ловушку попал.

«Ты ведь это хотел увидеть? — Олмер впился взглядом в крепость, не сомневаясь, что и Он видит ее. — Это!?»

Нет ответа. Больше Он не отвечает. После того, как слились Кольца, в этом нет нужды. Теперь Он только приказывает. Впрочем, и так все ясно. Это только начало.

Тот, кто когда-то был Олмером, тронул коня. Вслед за ним двинулась его армия. Армия Тьмы. Уже настоящая.

* * *

Последний раз Санделло видел Олмера две недели назад, когда их войска ускоренным маршем продвигались к Аннуминасу. Вождь уже тогда выглядел как оживший мертвец (черный плащ и капюшон лишь скрадывали то, во что он превращался, но не скрывали), сейчас же… Горбун опустил глаза. Не было сил смотреть на того, кого он так любил, и понимать, что уже не увидит его никогда. И голос не тот. Сухой, безжизненный, ледяной. Санделло даже показалось, что стенки шатра, когда говорит Олмер, словно бы колышутся от ветра.

…- и продвигаться к порту! — Олмер, так и не снявший капюшона с момента прибытия, повернул голову в сторону Отона. — Что Скиллудр?

— Перекрыл выход из Гавани, как и договаривались. У него более семисот «драконов». Эльфам придется туго.

— Этого недостаточно. — Вождь говорил спокойно, но Санделло почувствовал скрытую ярость, сквозившую в словах. Нечеловеческую ярость. Отон побледнел. — Я не хочу, чтобы им было туго. Я хочу, чтобы ни один из них не покинул этих берегов. Пошли ему приказ.

— Да… мой Вождь.

Олмер повернулся к Берелю, прибывшему с ним из Аннуминаса. Санделло уже успел заметить, что воин сильно постарел за те две недели, что они не виделись. Светлые волосы уже не казались седыми — они ими были.

— Прикажи тысячникам готовиться. Начинаем, — Олмер на секунду замолчал, — через час.

Санделло сжал зубы. Так он и думал. Олмер не собирается ждать ни дня. Словно боится чего-то не успеть. Чего?

— Идите. — Человек в черном плаще отвернулся от окружавших его воинов, словно потерял к ним всякий интерес. Горбун успел заметить побелевшие от напряжения губы Отона. Да. Они перестали быть для него друзьями уже давно, но только сейчас он дал это понять не скрываясь. Он шагнул к выходу, ненавидя себя за испытываемое облегчение, что не надо задерживаться здесь, не надо слушать этот голос и отводить глаза от этой тьмы между складок капюшона… — Санделло, задержись.

Горбун замер. На миг мелькнула мысль, что он прочитал его мысли и теперь…

«Что — теперь?»

Олмер молчал, по-прежнему не оборачиваясь. Бесформенная фигура в бесформенном черном плаще. Куда делся тот статный воин? Что за сила превратила его друга и повелителя в это… существо?

Олмер молчал. Стоял, замерев, и в то же время словно бы двигался. Санделло скосил глаза на его тень, и, несмотря на железную выдержку, похолодел — она двигалась, едва заметно, но ошибиться было невозможно. Дрожащий, точно мираж, лоскут тьмы, гротескная фигура, лишь отдаленно напоминающая человеческую тень. И острое до безумия чувство, что Олмер сейчас «на самой грани», и отделяет его от нее самая малость. Один шаг, и ВСЕ!

— Мой Вождь, — прохрипел Санделло, буквально задыхаясь от чего-то кошмарного, затопившего шатер. Даже не страха — предчувствия конца. — Вы… Ты… просил меня…

В ответ Олмер издал страшный надрывный хрип, как будто пытался сдержать дикую боль, но тень (хвала всем Силам Земным и Небесным!), на миг размывшись в чернильное пятно, вновь обрела нормальные очертания. Стенки шатра раздались в стороны — Санделло только сейчас заметил, что все это время палатку словно затягивала в себя какая-то воронка, и центром этой воронки был Олмер.

Вождь же, словно утратив все силы, начал странно медленно заваливаться на бок; Санделло кинулся вперед и успел подхватить его — и едва не упал сам: несмотря на ужасную худобу, ощущаемую под плащом, Олмер оказался страшно тяжелым. И холодным.

«Как труп».

— Ты почти прав, мой друг, — спокойно проговорил Олмер, словно ничего и не произошло. Склонившийся над распростертым телом Санделло едва не отшатнулся, когда рука в черной перчатке стянула капюшон. Это было не лицо. Маска смерти в обрамлении длинных пепельных волос. Туго обтянутые серой кожей скулы нависают над ввалившимися щеками; губы точно узкая расщелина, зажатая между двумя горными пиками — подбородком и носом, острыми и неестественно вытянутыми. Но больше всего ужасали глаза — черные озера в глубине кратеров-глазниц. Нет, не глаза. Провалы во Тьму.

— Мой… Вождь…

— Знаю, — Олмер поднялся, снова натягивая капюшон. Санделло так и остался на земле, глядя снизу вверх на отошедшую к дальней стене шатра фигуру, когда-то бывшую его повелителем. — Но с этим уже ничего не поделаешь. За все надо платить, друг мой, и за нашу великую победу тоже.

— Победу? Разве, — Санделло все-таки удалось встать, — это победа?

— А разве нет? — повернувшись, Вождь медленно направился к горбуну. — Разве мы не добились того, чего хотели? Все, кто мешали Средиземью стать свободным, уничтожены, и нам осталось только нанести последний удар до его окончательной свободы. Разве не это было нашей целью?

Санделло не знал, что сказать. Все так, они хотели этого, и они этого добились. Гондор и Арнор пали, Рохан разбит, весь Запад покорен, но стал ли он свободным?

Олмер вдруг оказался совсем близко. Санделло едва удержался, чтобы не отступить, когда он положил на его плечо затянутую в черное руку. Правую руку. Ту, с которой никогда не снимал перчатку.

— Ты ведь со мной, Санделло? — в голосе Олмера проскользнули нотки того, прежнего голоса, которому так легко верилось и которому невозможно было не повиноваться. — Ты со мной? Со мной до конца?

Хотелось сказать да. Искренне сказать, но разве можно верить глазам, которые скрывает Тьма?

Нет. Нельзя. Но ничего другого не остается. Ходрэ.

— До конца.

— Хорошо! — Олмер резко отвернулся, задев горбуна полой плаща. Санделло боялся взглянуть на свои руки — впервые в жизни они дрожали. — Теперь иди. И не беспокойся — мы победим. Наш…

* * *

…Час настал, и боевые рога взревели, возвещая о начале величайшей битвы эпохи. Штурм Серой Гавани начался.

* * *

Олмер и его военачальники наблюдали за ходом битвы. Отсюда, с вершины холма, расположенного как раз напротив ворот эльфийской крепости, три осадные башни казались черными рифами посреди темного моря, медленно накатывающего на неприступный берег. Берель, в отличие от остальных, не очень-то надеялся на этих монстров, но признавал, что атаковать такие стены со штурмовыми лестницами было бы безумием — слишком высоки, да и защищены великолепно. Оставалось только одно: с помощью башен захватить участок стены возле ворот, перебраться внутрь и открыть их. Тараны были лишь отвлекающим маневром, главная задача возлагалась на шедевры басканов, никудышных воинов, но, как оказалось, прекрасных мастеров осадной техники.

Войска, подойдя к стенам на расстояние трех полетов стрелы, остановились. Башни ползли вперед, не обращая внимания на огненный ливень, хлеставший со стен — обитые сырыми шкурами, пламени они не боялись, и защитники, вскоре поняв это, перестали впустую тратить стрелы.

Все шло, как и должно было идти, и вскоре их воины, подбадривая себя криками, уже перебирались по переходным мостам на гребни стен, сразу же перебрасывая на ту сторону веревки и торопясь уйти из под обстрела лучников и арбалетчиков, засевших на верхних ярусах крепостных башен. Мало кому это удавалось, противник ни на миг не прекращал обстрела, но вот уже хазги, под прикрытием щитоносцев, ответили своим залпом, за ними толпились закованные в сталь истерлинги с небольшими ручными таранами, и чаша весов заколебалась.

Берель шумно вдохнул воздух, не обращая внимания на покосившихся на него горбуна и Отона. Если защитники крепости не глупцы, то сейчас они просто обязаны что-то предпринять — стоявшие доселе шеренги потекли к осадным башням, вскоре их бойцы неудержимым потоком хлынут на стены и тогда…

Воины Серой Гавани не были глупцами, так же как и трусами. Вместо того, чтобы попытаться сбросить врага со стен, они решили уничтожить сами осадные башни, устранив тем самым исходящую от них угрозу раз и навсегда. Как оказалось, в каждой крепостной башне имелись потайные ворота, и Берель, сжав зубы, увидел, как два светлых клина, неожиданно для нападающих оказавшись под самыми стенами, врезались в ряды хеггов, толпившихся вокруг басканского сооружения. Хегги, несмотря на поддержку подоспевших истерлингов, не выдержали натиска, раздавшись в стороны и сминая высыпавших из башни ангмарцев и хазгов. Враги же, пробив последнюю линию обороняющихся, лишь на миг задержались возле распахнутых ворот — и сразу атаковали вторую башню, больше не обращая внимания на первую.

— Что они… — Берель не успел закончить вопрос, как получил ответ — защитники крепости не успели отойти и на сто ярдов, как башня загорелась, неестественно быстро превратившись в громадный костер. Тушить было бесполезно — тут явно не обошлось без магии.

— Как бы они остальные не спалили, — нахмурился Отон, взглянув на застывшего чуть поодаль Олмера. Тот словно и не слышал его, закутавшись в плащ и опустив голову. Воин повернулся к Берелю. — Видел тех широкоплечих? Похожи на Черных Гномов. Я их видал раньше, далеко на востоке, но откуда они здесь взялись?

— Не знаю. Ты посмотри, что они творят! — Берель указал на воинов в белых доспехах, врезавшихся в защищающих вторую башню ховраров — и с легкостью пробивших их строй. За Черными Гномами спешили остальные, прикрываясь щитами от хлещущих из бойниц стрел и отбивая отчаянные, но бесполезные наскоки истерлингской конницы. Последняя их сшибка с копейщиками из Дэйла была настолько безрассудной, что Берель окончательно уверился в том, что идея с башнями потерпела полное фиаско. Не прошло и минуты, как вспыхнул второй гигантский факел, а светлый клин уже разворачивался к третьей. Наперерез ему летели новые конные сотни, что-то крича, бежали хазги — только бы успеть подобраться на расстояние выстрела, и не спасут безумцев, дерзнувших выйти за неприступные стены, никакие доспехи; но они не успевали, а воины в белом, не обращая внимания на редкие стрелы, с размаху врубились в ряды невольно попятившихся перед их неистовым напором пеших истерлингов. Еще чуть-чуть, и вспыхнет последняя башня, и тогда…

— Мой Вождь, нужно…

Берель не успел договорить — Олмер зашагал вперед, как будто собираясь собственноручно покарать дерзких, осмелившихся напасть на его воинов. Еще мгновение назад рядом стояла скорченная бесформенная фигура, жуткая и жалкая одновременно, но сейчас, словно сбросив маскировочный плащ, перед ним был… Нет, не Олмер, и даже не Вождь — Властелин! Над головой грянул гром, хлестнул по земле бичом-молнией, и Берель почувствовал, как все сомнения и страхи, душившие его, рассыпаются прахом при виде этого грозно шагающего воина, облаченного в плащ Тьмы. Да! Он властен судить и карать, а долг его верных друзей — защищать Его, не жалея жизни, ибо что она пред Его Великим Предназначением…

— Не стой столбом! — сильный хлопок по плечу вывел Береля из омута внезапно нахлынувших незнакомых чувств. Ударивший его Отон уже бежал вслед за Олмером и Санделло, не отстающим от Вождя ни на шаг. И что это на него нашло? Почему-то вдруг вспомнилась давняя история с золотом, когда он едва не сошел с ума от предчувствия чего-то ужасного. Пятнадцать лет память молчала о том дне, и тут, в самый неподходящий момент… Нет, ощущения совсем не те, и все же, все же… Оглушительный раскат грома, и, словно молния, новая мысль: Он идет навстречу смерти! Берель понятия не имел, откуда возникла эта уверенность, но готов был поклясться, что так и будет. Если только…

…«ты не помешаешь этому».

Воин мотнул головой. На миг показалось, что это был чей-то неимоверно далекий голос, но… Нет! Ерунда! Это предчувствие, а он им всегда доверял, потому и прожил так долго. Он защитит своего Вождя, или умрет.

* * *

Где-то совсем близко гремела битва, но Олмер ничего не слышал. Тьма внутри пришла в движение, она слишком долго томилась в клетке его железной воли. После слияния всех Колец в Болотном Замке их разрушительная сила возросла неимоверно, заявив о праве на него без прежней скрытости, но он не дал мраку овладеть душой, вместо этого отдав на растерзание тело. Бесконечная борьба забирала все силы без остатка, и не было никого, кто смог бы ему помочь.

Несчастное лицо Санделло, тревога в глазах Береля и Отона, страх других его товарищей — и неотвязная мысль, что он предал их. Когда все только начиналось, Олмер верил, что его дело служит прежде всего им, что его замыслы и планы — это воплощение мечты всех людей, а Кольца — не более чем средство достижения главной цели — свободы. Не бессмертия эльфов, нет, но права жить и умирать самим, не считаясь с осуждением своего выбора Силами Заката. И как же он ошибался, наивно полагая, что сможет дать им это, воспользовавшись силой Тьмы. Как ошибался, веря, что не придется платить. А платить придется — и в меньшей степени лишь собой.

…- остальные не спалили! — голос Отона донесся словно с другого конца мира. На миг Олмер почувствовал его взгляд, но тут же вновь провалился в то странное место, где кипел его бой, куда как страшнее той битвы, что разворачивалась в реальности. Скорее всего, это была его душа, затянутые сумраком равнины мечтаний и надежд, которым уже не дано осуществиться. И Тьма, там, где раньше горел неистовый огонь; Тьма, жадно тянущаяся к последнему рубежу того, что еще оставалось в нем человеческого.

«…Тебе не победить, не приняв Меня, не победить, не приняв Меня, не победить…»

Не слова, а набат, убивающий волю — и не смолкающий ни на мгновение. Олмер уже не помнил, сколько он сдерживает этот напор. Еще совсем недавно — всего лишь вечность назад — Сила повиновалась ему, но после смерти гондорского короля ее покорность превратилась в иллюзию, словно бы совершенное им убийство (а что это было, как не убийство?) сломало какие-то неведомые барьеры, за которыми не было возврата назад. Он боролся, понимая, что все равно не устоит, и желая лишь одного — победить, оставаясь человеком.

…- что они творят!

Голос Береля. И Его голос:

«Взгляни! Без Меня тебе не победить этого воина».

Олмер поднял глаза, не видя ничего, кроме тьмы. Пришлось сделать усилие, чтобы вернуться в реальный мир — правда, он мало чем отличался от внутреннего. Гремящее черное небо, прорезаемое вспышками молний, багровое море факелов, текущее к двум гигантским кострам. И белый город в сердце мрака — словно осколок его души, сопротивляющийся, но обреченный.

«Ты видишь его? Видишь, Кто стоит на твоем пути?»

Он видел. Невысокий, но невероятно могучий воин в снежно-белой кольчуге. Несомненно, Черный Гном. Рядом с ним бились десятка два его сородичей, однако ни в одном из них не было и грана той Силы, что излучал их предводитель. Не Сила Света, вроде той, что крылась за стенами крепости, но и не Сила Тьмы — чистая и спокойная мощь, не нуждающаяся в цветах и названиях.

Черный Гном, словно почувствовав его взгляд, обернулся, походя могучим ударом едва не развалив надвое какого-то истерлинга. Олмер видел его глаза необычайно глубокого синего цвета, и было в них что-то еще, некий багровый проблеск, точно пламя далекого костра. Вождь не успел понять что это — воин, хрипло крикнув, взмахнул топором, и его соратники тотчас перестроились в подобие клина, нацеленного прямо туда, где стоял Олмер. Еще взмах — и два десятка бойцов двинулись вперед, убыстряя и убыстряя шаг. Наперерез им бросились истерлингские сотни, но Черные Гномы пронзили их ряды точно нож масло, потеряв лишь троих; и еще Олмер чувствовал неотрывный взгляд их вожака, твердый и неимоверно спокойный.

«Видишь его? С ним не справиться тем, что у тебя есть. Нужно больше, гораздо больше! Прими Меня!»

Новый удар в бастионы воли. Олмер едва сдержал стон — чего не сумел сделать тогда, в шатре. Нет! Он победит человеком, или погибнет!

«Стоп. Нельзя давать волю чувствам, это лишь ослабляет защиту. Гном спокоен, а потому очень опасен. Если я хочу победить, то должен быть ему подстать».

«Глу…»

Олмер шагнул навстречу приближающемуся врагу. Почувствовал, как за ним двинулись Санделло и остальные, но это не их бой. Им с ним не совладать, он должен сам…

Из-за холма, нещадно нахлестывая коня, вылетел всадник, и, протрубив в рог, скакнул прямо на отряд вражеских воинов. Сатти! Она нашла Олмера на утро после взятия Аннуминаса, чудом проскользнув мимо охраны, а он был слишком утомлен, чтобы отсылать ее. И вот, теперь дурочка бросается на его защиту, не понимая, что с таким противником не совладать и Санделло, непревзойденному мастеру меча.

Черный конь вздыбился, норовя ударить предводителя Черных Гномов копытами; но тот ловко увернулся, схватив скакуна под уздцы и одним движением пригнув гордую шею к земле. Сатти успела соскочить и, яростно зашипев, бросилась на гнома с кинжалом в руке; тот, не поднимая топора, лишь оттолкнул дерзкую — и девушка, коротко вскрикнув, отлетела в сторону на несколько саженей, рухнула наземь и осталась лежать неподвижно.

«Вот видишь! Верные тебе умирают, а ты по прежнему отказываешься от Силы, что спасла бы их жизни! Прими…»

Олмер стиснул рукоять Черного Меча, впившись взглядом в приближающегося все ближе и ближе противника. Тот тоже смотрел на него, словно вопрошая, сколько он будет прикрываться спинами других. Сатти так и не встала, и Олмер почувствовал, как сквозь старательно возведенную стену спокойствия начинает пробиваться ярость. Нет! Этого нельзя допустить, ни в коем случае нельзя, иначе…

Черные Гномы были уже совсем рядом, неудержимым порывом вспарывая последние ряды защищающих холм латников, а отряды скачущих во весь опор истерлингов никак не успевали перекрыть им путь… и тогда с холма рванулся Берель.

— Стой! — Олмер едва не бросился за ним, но какая-то сила буквально пригвоздила его к земле. Вслед за Берелем ринулись Санделло и Отон, а горло словно сдавило удавкой. Он едва успел махнуть рукой, влаживая в этот жест всю Силу, что еще повиновалась ему, и воины остановились.

Берель был неплохим бойцом, и все, что ему требовалось, так это задержать вырвавшегося вперед предводителя Черных Гномов на несколько мгновений, но он не сумел — гном перекинул топор в защитную позицию, будто ожидая его атаки, а когда Берель повторил его движение, резко прыгнул вперед. Светловолосый воин все же успел нанести удар, но слишком слабо, а тяжеленный топор с невероятной скоростью взлетел и опустился, разрубив прочнейший хауберк. Берель упал, не издав ни звука.

«Еще один. И сколько еще их будет? Не пора ли принять неизбежное?»

Сколько их еще будет…

— Хорошо.

Какой-то неимоверно далекий крик, словно последняя попытка удержать его от последнего шага, но… Он прав, хватит платить чужими жизнями за свое упрямство, тем более что в нем уже нет никакого смысла. Участь его предопределена уже давно, и отчаянное сопротивление — не более чем страх, который больше не нужен. Прошла пора страха — настало время ужаса.

«Я принимаю Тебя»

* * *

— Стоять! Это не ваш бой! — непередаваемо-грозный окрик Олмера напугал Санделло больше, чем ледяная тяжесть руки на плече. Еще миг назад Вождь был прежним (хотя, конечно, далеко не тем, что год назад), и вдруг его не стало. Горбун глядел на фигуру, шагавшую навстречу Черному Гному в белоснежной кольчуге, и не узнавал ее: это был уже не человек, но Некто, облаченный во Тьму. От фигуры исходила такая давящая мощь, что Санделло невольно попятился, прикрывая глаза, словно от яркого света, вот только света тут не было и в помине.

Олмер поравнялся с Черным Гномом, и тот, не медля ни секунды, вскинул топор в могучем замахе, способном, казалось, раздробить скалу, но так и не нанес удара — меч Эола Темного Эльфа, вынесясь вперед быстрее молнии, пламенной полосой перечеркнул мифриловую броню, глубоко погрузившись в грудь противника.

Над головой грянуло так, словно небо разлеталось на куски от удара самого Эру Илуватара, решившего спуститься в этот несчастный мир. Гном упал беззвучно, а Ол… нет, Он, стоя над телом поверженного врага, медленно произнес какие-то слова, столь страшные и мрачные, что Санделло едва не потерял сознание от звучавшей в них неимоверной Силы. Нечеловеческий голос ломал волю точно лавина тонкие деревца, невозможно было даже помыслить о том, чтобы не подчиниться ему. Вождь стоял и говорил, и плащ его, казавшийся громадными черными крыльями, колыхался в такт словам; а потом Он обернулся, взглянув прямо на Санделло, и горбун упал на колени — на миг среди складок капюшона промелькнуло лицо Олмера, того, прежнего Олмера, но с глазами кого-то другого. И увидев эти глаза, он понял, кто сейчас перед ним, хоть никогда и не видел его, а поняв, заплакал. Слезы катились по щекам, катились глупо и молча, но неостановимо. Что-то глубоко внутри, там, где еще жила нелепая, почти детская надежда, оборвалось при виде этих торжествующих и совершенных глаз, глубоких, словно бездна и мертвых, как его вера. А потом капюшон заполнила тьма, и Тот, Кто Вернулся, спокойно и неспешно прошел мимо плачущего Санделло. Прошел молча, лишь на миг задержавшись возле помертвевшего Отона и негромко произнеся:

— На сегодня хватит. Отводи войска.

* * *

Тысячи костров — причудливый узор на агатовом ковре. Тысячи голосов — хор, поющий о смерти и крови, и немного о памяти — памяти тех, чья песня уже окончена. Никто не ждет рассвета, ибо нет его больше, но чего-то ждут. Разлито в воздухе предчувствие беды, столь острое, что, кажется, чувствуешь его кожей, и единственное, что делает ожидание легче — плечо верного товарища.

Воины сидят вокруг костров, передавая по кругу походную кружку. Хазги и ангмарцы, хегги и истерлинги, ховрары и басканы — разные, и все же одинаковые. Кто-то рассказывает соседу о сшибке с неуязвимыми воинами в белых латах, кто-то вспоминает павших товарищей, кто-то и вовсе молчит, погрузившись в свои мысли, но все как один понимают, что что-то готовится. Назревает. Потому время от времени и поднимаются к черному небу тревожные глаза, словно ища у него ответа. Но оно молчит. Молчит недобро — как и положено в недобрые времена.

Тысячи костров — словно свечи за упокой тем, кто греется возле них. Тысячи голосов — один тревожный напев, пронизанный неистребимой надеждой. Таковы уж все люди: пока живут — надеются.

Но что-то готовится.

Что-то назревает.

* * *

Санделло пытался пересилить себя и уйти, но ноги словно бы перестали ему подчиняться. Уже который час он стоял у Его шатра, сам не зная, чего ждет. Приказа? Чуда? Смерти? Это было бы, пожалуй, лучше всего, потому как горбун просто не представлял, что делать дальше. Все происходящее перестало иметь смысл, когда от Его руки пал тот Черный Гном. В тот миг сгорела последняя мечта Санделло, и тогда же сгорела их свобода, за которой они и шли сюда. Что будет завтра? Он не знал, да и какое это теперь имеет значение? Исход у будущего один, и остается или покончить с собой, или просто ждать утра.

«Утра, которого не будет».

Странная мысль. Какая-то бесцветная. После боя Санделло словно окаменел, чувства покрылись льдом, не вызывая никакого отклика в душе. Ничто его уже не волновало, даже удушающая волна Силы, исходящая из Его шатра. Он перестал быть его Вождем, став Повелителем и Властелином Средиземья. Да, именно так, хотя Серая Гавань еще не взята. Но это дело времени. Не сегодня, так завтра, не завтра, так…

— Санделло.

Горбун вздрогнул. Его голос! Страшно изменившийся, но все же его голос! На негнущихся ногах Санделло вошел в шатер, невольно ожидая увидеть какую-нибудь нечеловеческую сущность, облаченную в плащ Тьмы, но ничего подобного не было. Олмер сидел возле стола; огонек свечи отбрасывал на стены его колеблющуюся тень, но то была простая тень. На столе лежал небольшой кожаный мешочек и перевязанный ремешком свиток.

Олмер молчал, низко опустив голову, пальцами правой руки барабаня по столу. Санделло заметил, что он впервые за последние месяцы снял перчатки, и… на руке не было Кольца! Неужели он все-таки…

— Нет, мой верный Санделло, — не поднимая головы произнес Олмер. Голос и впрямь был его, хоть и сильно искаженный. — Уже говорил, и снова повторю — назад пути нет. Сейчас Он меня отпустил, но это в последний раз. Завтра все закончится, так или иначе.

Санделло не мог произнести ни слова. Умершие чувства взорвались вулканом, но сказать было нечего.

— Здесь, — Олмер кивнул на свиток, — письмо для Олвэна и Оэсси. От себя добавишь, что сможешь. И позаботься о них. Кроме тебя сделать это некому.

— Мой Вождь, — голос все же вернулся, но как же трудно говорить, — ты опять отсылаешь меня? Я не…

— Нет! Прощай, Санделло. — Олмер все-таки поднял голову. Откинул капюшон, провел рукой по лицу. Чужому лицу, но с его глазами. — Так хотелось победить человеком… Уводи людей, это приказ! Завтра здесь не должно быть ни одного хазга или ангмарца, тебе понятно?

Горбун склонился. Вождь отдал приказ, и он выполнит его, но не потому, что это приказ — потому что это мольба. Завтра, когда Он пойдет на штурм, с Ним не должно быть ни одного человека. Вождь спасает своих людей.

— Завтра в бой я поведу только Нелюдь, — продолжил Олмер, — и ты мне тоже не понадобишься.

Он мог бы возразить ему, но не стал — глаза прежнего Олмера не дали ему этого сделать.

— И еще одно. — Вождь кивнул на мешочек рядом со свитком. — Кольцо. Его ты тоже возьмешь. Больше оно не должно служить никому. Я чувствую — Ородруин вновь ожил, так что ты знаешь, что с ним делать. И убереги от него Олвэна! Не хочу, чтобы моего сына постигла участь его отца. Теперь иди. И поторопись — я не знаю, когда Он вернется.

Олмер встал, отойдя от стола, словно боясь, что не выдержит и наденет Кольцо опять. Санделло не стал медлить, спрятав страшное сокровище в поясной карман. На секунду где-то на пороге слуха раздалось тихое, но полное дикой злобы и ненависти шипение, но тут же исчезло.

Нужно было идти, но горбун медлил. Хотелось что-то сказать, или просто пожать его руку, или по-братски обнять. Нельзя уходить вот так просто, но слов не было, как и желания прикасаться к нему. Санделло чувствовал, что сейчас просто сойдет с ума, но Олмер понял, что творится в душе его самого верного друга. Обернулся, и тихо-тихо, но твердо сказал:

— Я знаю. Прощай.

* * *

Серая Гавань горела. Армия Тьмы Короля-без-Королевства все же прорвала оборону эльфийской крепости, и теперь ее защитникам оставалось только умереть. Прекрасные дворцы из белого камня почернели от копоти, сады и парки превратились в огромные костры; улицы и площади окутывала наползающая тьма, словно черное небо, устав, решило прилечь отдохнуть в этом дивном некогда городе.

Серая Гавань умирала. Дрожали могучие стены, готовые обрушиться от подземных судорог, расползались по мостовым трещины, извергая из себя клубы пара и огня. Воздух разрывали тысячи звуков, сливаясь в один неистовый рев, и звезды срывались с небес, исчезая в жадно глотавшем их мраке. Наступал Час Конца, и ничто в этом мире не могло устоять пред Его приходом.

Он шел, готовясь к своему последнему бою в Средиземье. Он знал, что победит, ибо даже смерть того, кто некогда был Олмером, золотоискателем из Дэйла, не принесет победы врагу. Он возвращался, и это было.

А потом он встретился со своим противником. И был бой, короткий и страшный, и он победил, даже погибнув, как и должно было быть. И Он возвращался, и это было.

Горел старый мир. Рождался новый мир. И Час Конца наступил, сметая все Великие Замыслы, столь грандиозные и столь бессмысленные теперь. Он возвращался, вопреки всему, возвещая наступление Его Времени, и это…

* * *

…не случилось.

Эпилог

На востоке говорят, что перед смертью человек видит всю свою прожитую жизнь, и в этот момент он, и никто другой, никакие Силы или Боги, решает, была ли она достойной или нет. Не знаю, так ли это, но умирая я понял, что не могу решить, какой была моя жизнь. Она была достаточно великой, чтобы о ней вспоминать, но недостаточно правильной, чтобы служить примером для других. Клинок, что я подарил тому храброму половинчику, поставил меня перед этим нелегким выбором, но я не хочу выбирать, даже имея на это право. Я просто был, и пусть те, кто остается по эту сторону Гремящих Морей, решают за меня. У них, живых, тоже есть право выбора, и именно это, а не Смерть, и есть настоящий Дар Единого людям.

Я же ухожу. Туда, куда нет пути даже Бессмертным. Боль прошла, растаяла, осталось лишь одно чувство неистового освобождения. Все вокруг во тьме, но она не пугает. Эта тьма — не более чем занавес перед чем-то другим, неведомым, и оттого еще более притягательным.

Я ухожу, и уходя, слышу музыку, невероятно красивую, и невероятно печальную. Не та ли это музыка, с которой все и началось, Музыка Айнур? Быть может. Быть может…

Д. Локхард

ШЕПОТ СУДЬБЫ

Он родился в день, когда луна оросила мертвым огнем мрамор разрушенных пирамид.

Он родился в день, когда на чёрном, бездонном небе сияли все тридцать три созвездия Власти.

Он родился в день, когда из глубин океана Тоон поднялось невиданное существо,

трижды прокричавшее человечьим голосом слово «Горе».

Он родился ночью.

(Ветры и звезды. 5-я эпоха.)

Истошный лай собаки захлебнулся предсмертным хрипом, за околицей злобно, с присвистом, расхохоталась ездовая гарпия. Дверь затряслась от ударов.

Я не успел даже как следует испугаться, когда сильная отцовская рука сдёрнула с меня рогожу. В полутьме его глаза казались тусклыми изумрудными звездочками.

— Погреб! — выдохнул отец. По стенам метались тени, дверь уже трещала. Вскочив, я как был, в одной рубахе, спрыгнул в холодный подвал и придержал крышку, чтобы не хлопнула. Сверху на доски бросили шкуру. Я услышал деревянный стук: мать переставила колыбель. Это задержит их ненадолго.

В углу, за бочкой, в год моего рождения был вырыт короткий лаз, тянувшийся до кустов, что росли у хлева. Внутри было грязно и сыро, паутина быстро налипла в волосы. Интересно, кого тут ловят пауки? Я с трудом добрался до полусгнившей доски, скрывавшей выход.

Ночь, как назло, оказалась лунной, небо сияло мириадами глаз. Служители Манвэ часто приходят в такие ночи. Но мне дико повезло: они не считали десятилетнего пацана достойной добычей и взяли с собой только собак. Даже о таких, как я, иногда вспоминает удача.

Я ушел по болотам, путая следы, задыхаясь от вони, источаемой отвратительной жижей. Гнилые деревья подмигивали мне мертвыми огоньками.

Много дней и ночей провел я в глуши, питаясь чем попадет. Поранив палец, я измазал рубаху своей кровью и бросил у логова болотной хапуги, надеясь что охотники посчитают меня мертвым. Но они, найдя рубаху, убили хапугу и вспороли ей брюхо. Две седьмицы не утихали облавы, я почти потерял надежду. И все же удача меня не забыла; в глухой топи, далеко от людских троп, я обнаружил полусгнившее тело парня лет двенадцати. Возможно, его похитила обезумевшая гарпия, или раненная хапуга утащила за собой в топь… Смерть мальчишки была ужасной. Я отчаяно ему позавидовал.

Каменное рубило изуродовало плоть бедняги так, что его стало невозможно узнать. Я отрубил ему голову и подбросил труп в гнездо старого карка на краю болота.

Охотники быстро нашли останки неизвестного мальчишки. Бедный карк поплатился жизнью за моё спасение, но облавы наконец прекратились. Быть может, люди поверили в мою смерть… Охотники изредка ошибались, такое случалось и раньше. Я боялся надеяться.

Почти месяц я не решался покинуть топи. Я исхудал и осунулся, под кожей проступили ребра — но это была хоть какая-то жизнь. Со временем я наловчился питаться болотными тварями, и даже подумывал остаться здесь до лета. К счастью, первые порывы ноябрьских ветров быстро вернули мне разум.

Возвращаться в деревню я не рискнул. Меня многие знали в лицо, да и глядеть на пожарище родного дома было не очень весело. Отца и мать, я не сомневался, давно сожгли, новорожденную сестренку бросили собакам. Дрожа от холода, я пересек лес и вышел на луг, принадлежавший старому, выжившему из ума рыцарю, чей полуразрушенный замок угрюмо темнел вдали. Там меня подобрали тареги.

Я жил у них до весны. Тареги, даром что считаются бродягами без родины, все же люди, хотя разбойник или конокрад среди них каждый третий. Жизнь у тарегов не сильно отличалась от прозябания на болоте. Но тут меня кормили и пускали греться у костра…

В начале марта вожак табора, пожилой хитрец Азиз, сказал что я должен уйти. Кто-то проведал о моей истинной сущности и собирался продать меня охотникам Манвэ, их внимание для тарегов было опасно. И я ушел.

Правда, недалеко. Двое сыновей Азиза поймали меня в лесу, скрутили и бросили поперек седла. Потом один из них клещами разжал мне зубы, другой перетянул язык ремешком у самого основания и, глядя мне в глаза и ухмыляясь, отрезал его загнутым ножом.

Так завершилась единственная светлая часть моей жизни.

1

И вновь судьба наградила меня единственным шансом из тысячи. Тареги старались не связываться с охотниками Манвэ, они продали меня старому знахарю, жившему в захолустном городишке на берегу реки Карнен, недалеко от гномьих Железных холмов. Звали моего нового хозяина Каэнгором, но все величали его Кайманом за хищное, острое лицо и огромный крючковатый нос.

По правде, старый Кайман только выглядел, как колдун. Последних волшебников служители Манвэ вырезали задолго до его рождения, еще во времена Войны за Восстановление. Старик был сварлив и злобен, в городе его никто не любил, однако Кайман неплохо умел лечить коров и коней, знал кучу лекарственных трав и зелий, поэтому «колдуна» терпели, как обычно в таких городках терпят юродивых или уродов. Появление у старика немого мальчишки-раба никого не встревожило.

Первые месяцы Кайман держал меня на цепи, ругаясь и плюясь, если я не сразу исполнял приказы. Постепенно, впрочем, он подобрел, убедившись что я не меньше него заинтересован в соблюдении тайны. Через полгода, в октябре, обещав страшную магическую кару при попытке сбежать, Кайман впервые позволил мне одному пойти в горы за травами. Я исполнил приказ и вернулся, поскольку жизнь рабом у сварливого старика была самой безопасной жизнью, на которую я мог надеяться.

И время остановилось. Месяц летел за месяцем, лето сменяло весну, но вокруг ничего не менялось. Лишь Кайман, дряхлея, делался ворчливей, да мне с каждым годом становилось все труднее скрывать от людей свою сущность. В этом деле немота служила хорошим подспорьем.

Пять лет промчались, как скучный сон. Я вел себя тише воды, ниже травы, тщательно избегал ссор и женщин. Жители городка быстро привыкли ко мне и замечали не чаще, чем пса, постоянно следующего за дряхлым лекарем. А я всеми силами старался выглядеть незаметным псом, и долгие годы у меня это получалось. Кабы не одиночество, страшное, постоянное, я бы даже сказал, что доволен жизнью…

Но настал день, и пытка одиночеством закончилась. В то утро меня послали к Железным холмам за травами. Когда солнце приблизилось к зениту, а жаркий летний зной повис в воздухе удушливой тучей, я услышал невдалеке жалобные стоны и звуки ударов. Стонал ребенок.

Бросившись в ту сторону, я увидел двух молодых гномов, со смехом и руганью тыкавших древками секир какое-то маленькое существо. Завидев меня, гномы остановились и с недовольством переглянулись.

Я подбежал к их жертве. Мальчик лет двенадцати, весь в синяках, лежал на земле, сжавшись от боли. Он очень походил на человека, если не считать фиолетовых перьев, украшавших его руки двумя султанами, от запястий до плеч. Лицо у мальчика было тонким, вытянутым, глаза — ярко-зелеными, с вертикальным зрачком. К счастью, враги не причинили своей жертве серьезных увечий.

Выпрямившись, я обернулся к гномам и жестами сравнил их с грязными земляными червями. Те ответили руганью и угрозами, но нападать не стали, видимо поняли, что особой доблести в этом не будет. Плюнув напоследок в сторону избитого мальчика, гномы закинули топоры на плечи и направились обратно к своим холмам.

Я опустился на колени. Перьерукий смотрел исподлобья, сквозь растрепавшиеся фиолетовые волосы. Я жестами дал ему понять, что бояться не надо. Мальчик всхлипнул.

— Я у них всего-то одну монету стянул, — пожаловался он сквозь слезы. — А мог и весь кошель! Спасибо тебе, добрый незнакомец… — он хотел встать, но поморщился от боли. — Прости, что спрашиваю, но я не ел три дня…

Его звали Алькастр, или Альк. Народ перьеруких жил далеко на востоке, их считали дикарями. Пираты часто охотились на сородичей Алька и угоняли их в рабство, так произошло и с моим новым знакомым. В наши края он попал случайно, убежав от арнорского работорговца-истерлинга, гнавшего невольничий караван на рынок Дэйла.

Альк несколько дней скитался по долине, опасаясь приближаться к людям. Лишь голод заставил его рискнуть. Увы, нравы гномов мальчику были неведомы, иначе он едва ли решился бы их обворовывать.

— А ты не умеешь говорить или не хочешь? А почему у тебя белые волосы? А что за следы у тебя на шее? Неужто от цепей? А почему… А как… — вопросы сыпались из Алька подлинным градом, пока мы шли обратно в город. Там Кайман встретил меня неприветливо, долго ворчал, что нерадивые слуги его разорят и если приводить домой всякого беглого раба, их кормить никаких денег не хватит…

Альк тихо сидел в уголке, ожидая решения своей судьбы. И тогда, к моему изумлению, Кайман не только согласился накормить мальчика, но и позволил ему остаться. Я отгородил Альку кусок сарая, где жил сам.

Получив от Каймана новую одежду — простую, зато прочную и неброскую — мальчик быстро освоился и вскоре я уже не понимал, как жил до сих пор без веселого друга. За пару месяцев Альк обучился языку немых, а лекарское дело Кайман преподавал ему даже с больше охотой, чем мне. Сметливый и находчивый мальчик раскрасил нашу однообразную жизнь новыми красками.

Вот только ему, в отличие от меня, скрывать свою расу было невозможно. Не раз и не два Альк возвращался домой в синяках, плача и недоумевая, за что в него швыряют камнями. Кайман только качал головой, а я, как мог, успокаивал друга, размышляя, что если бы люди узнали кто Я такой, одними синяками бы это не кончилось.

Однажды, когда Алька вновь поколотили сверстники, он в слезах прибежал домой и, прежде чем мы с Кайманом заметили, начисто состриг все перья со своих рук. Узнав об этом, старый лекарь пришел в ярость. Мальчик на целые сутки был посажен в погреб, а меня Кайман отправил собирать Альковы перышки, поклявшись что обратит нас обоих в червей если хоть одно перо пропадет.

— Глупый мальчишка! — бродя по двору в поисках перьев, я отлично слышал как старик отчитывает Алька в погребе. — О чем ты думал?! Как ты смел опозорить родной народ?! Посмотри на меня! Разве я стыжусь своей бороды?! Или ушей?

Альк, видимо, что-то ответил, поскольку Кайман буквально возопил:

— Дурак! Жалкая лиловая курица! Ты хочешь быть человеком?! По-твоему, если я отрежу себе… — пауза — …это, я стану бабой?! О, светлый совет, за что ты послал мне таких болванов?!

Альк вновь возразил. Кайман ответил неожиданно спокойно:

— А ты себя с Юрми не сравнивай. Он родичей не стыдится, заруби на носу. Если Юрми откроется людям, его сожгут, вот почему он прячется. А ты хотел предать родную кровь! Не сравнивай себя с Юрми, трусишка.

Даже во дворе я услышал, как Альк расплакался. Кайман еще некоторое время ворчал, потом наконец оставил мальчика в покое и принялся за меня. В тот день я узнал много нового о старом лекаре.

После этой истории Альк изменился. Он несколько дней прятался в темных углах, стыдясь показываться на глаза без своих перьев. Урок Каймана оказался хорош: мальчик больше не робел, когда его дразнили индюшкой или петухом. Спустя пару месяцев перья вновь отрасли и Альк вернулся к нормальной жизни, а я, впервые за шесть лет, испытал к старому Кайману подлинное уважение.

Нельзя сказать, что наш хозяин был шарлатаном. Он отлично разбирался в лекарственных травах и зельях, умел врачевать раны, отводить опухоли и воспаления. Всему этому он научил и нас с Альком. Казалось, наше грядущее решено — ученики старого лекаря, будущие лекари, спокойное и тихое существование… Но люди не зря ненавидят и боятся всех, кто на них не похож. Таких, как мы, судьба редко награждает покоем.

А в нашем случае, судьба явно решила взять реванш за тысячи неудавшихся попыток.

* * *

Свою восемнадцатую ночь рождения я встречал в подвале, куда Кайман отправил меня толочь листья белоярника. Сок этого растения отвратительно пахнет, но прекрасно отгоняет грызунов от амбаров. Последние лучи Солнца, прорываясь сквозь маленькое окошко, красили потолок в пурпур, стояла поздняя осень. Довольно сильный ветер гнал по улицам городка пыль и сухие листья.

Я только насыпал белоярник в ступу и поднял пестик, как внезапно на лестнице послышались шаркающие шаги и в подвал вошел Кайман. Старик кутался в рваную красную мантию, которую надевал только по самым торжественным случаям.

— Юрми, иди сюда, — приказал он.

С радостью отложив пестик, я встал из-за стола и подбежал к старму колдуну. Кайман сморщился, почувствовав запах белоярника.

— Вымойся, — бросил он брезгливо. — Нас вызвал сам Дориан, его любимый жеребец чем-то отравился. Быстро, быстро, не заставляй меня ждать!

Дориан Кунций был начальником маленькой крепости, стоявшей на окраине городка. Весь ее гарнизон насчитывал едва ли два десятка ратников, однако это был единственный военный отряд на много миль, и Дориан справедливо считал себя самым важным человеком в округе. Видимо, и впрямь случилось что-то нехорошее, коли он снизошел до столь мелкой особы, как старый Кайман.

Поспешно раздевшись, я поднялся по лестнице и побежал за дом, где находился колодец. Пока я тер себя холодной мокрой тряпкой, старик тоже выбрался из подвала.

— Юрми, ты ленивый червяк, поскорее! — он нетерпеливо топтался на месте, пока я одевался, потом сунул мне тяжелый кожаный мешок. — Понесешь инструменты. Ну же, двигайся!

У ворот стояла запряженная мулом двуколка, где уже сидел Альк. Мне пришлось бежать рядом. К счастью, Дориан жил не очень далеко, в богатом доме, окруженным садом. Едва двуколка проехала за ограду, как навстречу гостям вышел грузный низкорослый человек в белом кафтане.

— Торопитесь, Абреку плохо, — распорядился Дориан. Поклонившись хозяину дома, мы с Альком и Кайманом поспешили к конюшне. Там, окруженный конюхами, на соломенной подстилке лежал каурый жеребец редкой красоты.

Старик сразу принялся за дело. Я скромно стоял рядом, по привычке наблюдая за лекарем и запоминая все его действия, хотя это была не первая, и даже не сотая лошадь, которую Кайман лечил за последние шесть лет. Альк жил с нами всего год, поэтому для него учение было полезней.

Однако на сей раз неудача стоила бы лекарю гораздо дороже, чем обычно, и Кайман не обращал на нас внимания. Некоторое время он суетился над хрипло дышавшим конем, но скоро даже слугам стало ясно, что дело плохо. Когда старый знахарь выпрямился, утирая со лба пот, на скулах Дориана, стоявшего рядом, заходили желваки.

— Ну? — спросил он требовательно.

— Его отравили, — Кайман развел руками. — Не знаю, чем, но яд очень сильный. Если до утра не напоить коня отваром из почек крозеаста, он издохнет.

— Так напои! — рявкнул Дориан.

Старик тяжело вздохнул.

— Сейчас октябрь, крозеаст давно оцвел. Лишь высоко в горах, у границы снегов, растет особый зимний крозеаст, он цветет осенью, но даже верхом на гарпии никто не успеет вовремя доставить снадобье.

Дориан нахмурил брови.

— Ты сможешь замедлить действие яда? Я пошлю в горы эстафету всадников.

Кайман неуверенно кивнул.

— Я постараюсь, но чем быстрее твои люди доставят лекарство, тем больше шансов… — он посмотрел на меня и встрепенулся: — Мой слуга, Юрми, знает как выглядит крозеаст. Отправь его вместе с солдатами!

— Так и сделаю, — решил Дориан. — Эй! Коня мне!

Я тяжело вздохнул. Сегодня была ночь моего рождения, и мне совсем не хотелось провести ее в седле бешено мчащейся лошади.

Только меня никто не спрашивал.

* * *

Дориан принялся за дело с размахом. Все двадцать солдат, жившие в крепости, получили по две лошади, причем в путь вместе со мной отправились лишь четверо, а остальные легкой рысью скакали следом, оставляя двоих-троих через каждые десять миль, чтобы возвращающиеся гонцы могли в нескольких местах сменить коней на свежих. Нам предстоял путь вдоль подножья Туманных гор, до старой заставы, где когда-то, много столетий назад, находились Нижние врата давно обрушившийся крепости Казад-Дум. Оттуда к перевалу вела скалистая тропа, единственная дорога, где могла пройти лошадь.

По словам Каймана, крозеаст следовало искать вдоль этой тропы, не доезжая до перевала. Так оно и оказалось — уже под утро, когда мы с солдатами, покачиваясь от усталости, вели коней вверх по тропинке, я с радостью увидел на фоне разгорающегося рассветного неба невзрачный куст. И тогда произошла одна из тех случайностей, которые потом называют подарками судьбы.

Подбежав к растению, я заметил, что несколько ветвей обломаны, а почва под кустом имеет необычно черный цвет. Прикоснувшись к земле, я вздрогнул — она была влажной. А запах отмел последние сомнения.

Подняв голову, я огляделся в поисках существа, чья кровь была здесь недавно пролита. Совсем рядом, в паре шагов, плато обрывалось глубокой трещиной, но склон не отличался особой крутизной. Пожалуй, я мог бы осторожно спуститься…

— Эй, парень! — голос солдата прервал мои размышления. — Нашел траву-то?

Обернувшись, я постарался жестами объяснить положение, однако ратники сильно устали и меньше всего их волновала история с какой-то там лужей крови. Старший срезал куст крозеаста под корень и указал мне на лошадь.

— Скачем обратно.

Я замотал головой. Солдаты угрюмо смотрели, как я пытаюсь жестами объяснить им необходимость спуститься в пропасть. Проклятие, ведь здесь, возможно, был ранен мой сородич! Но все, чего я добился, выразил старший солдат в одной фразе:

— Кончай мозги крутить, — он взял моего коня под узцы. — Вот что, парень, мы тебя ждать не станем.

Я жестами дал понять, что они могут ехать, а я догоню их позже. Солдат смерил меня сомнительным взглядом.

— Это как же? Я тебе, стал-быть, коня оставлю, а ты с ним в бега пустишься?

Неожиданно за меня вступился другой ратник:

— Не болтай зря, Лангет. Пацан не первый год служит старому хрычу, хотел бы сбежать — так давно уж…

— Я ему коня не оставлю, — упрямо возразил Лангет. — Конь денег стоит.

Я отчаяно жестикулировал, но солдатам, видимо, надоело пререкаться. Ратник, вступившийся за меня, пожал плечами.

— Ну, тогда я с ним останусь, а вы езжайте. Мне отдых не повредит.

Лангет покачал головой.

— Хитрец… Ладно, только не задерживайтесь. К вечеру что б вернулись!

— Вернемся, вернемся… — пробормотал ратник. Солдаты один за другим направились обратно по тропе, а он устало присел на камень и с наслаждением потянулся.

— Ну, спасибо тебе, паренек, — обветренное лицо ратника тронула улыбка. — Меня Беарвегом кличут. А тебя?

Я поднял палочку и начал было выводить в пыли имя «Юрми», но Беарвег рассмеялся.

— Зря не пыхти, мы люди темные, грамоте не обученные, — он посмотрел на восток, где небо уже пылало огненными всполохами. — Хороший день будет.

Вновь переведя взгляд на меня, Беарвег кивнул в сторону пропасти.

— Ну? Лезь давай, делай что хотел.

Я кивнул и подошел к трещине. Там, внизу, величаво колыхались глубокие тени, предрассветный туман скрывал дно. Осторожно нащупывая камни, я принялся спускаться.

Трещина оказалась совсем не глубокой, всего в три человеческих роста. Но тени и туман мешали даже моим глазам. Пригнувшись, я двинулся вперед, глядя под ноги в поисках следов крови… И едва не наступил на гигантское снежно-белое крыло. Здесь запах крови был особенно сильным.

Медленно, не веря, я поднял взгляд. Птицу, бессильно лежавшую на спине, не узнал бы только слепой; но перья! Белые, как лучшее молоко, они отливали перламутровым блеском даже в слабом предутреннем свете. Я никогда не видел столь прекрасного существа. Даже не слышал, что орлы Манвэ бывают белыми.

Когда первое изумление слегка отпустило, я обратил внимание на другие детали. Орел — точнее, орлица — сильно пострадала при падении. С одного бока все её перья покраснели от крови, грудь тяжело вздымалась. Громадные, с мою ладонь размером глаза были мучительно сжаты, из ноздревых дырочек в основании клюва текла кровь. Орлица умирала, и я ничем не мог ей помочь.

«Ты можешь…» — слабый голос раздался прямо в голове. Я не удивился: мать читала мне сказки об орлах Манвэ, рассказывала как общаются эти птицы. Знала бы она, что настанет день когда ее сын будет способен разговаривать лишь с орлами…

«Чем помочь?» — спросил я мысленно, стараясь передать умирающей свое сочувствие и скорбь.

В ответ, будто молния, пришел зрительный образ: грозный пик, окруженный тучами, холодные скалы. В мгновение ока сознание орлицы пронесло меня над горами, вдоль дорог и укромных звериных тропинок, указав точный путь в самый сокровенный тайник любой птицы. Там, в гнезде, одиноко белело большое яйцо.

«Спаси» — единственная мысль была красноречивее сотен слов. Я склонил голову.

«Ты не должна мне доверять. Я не человек.»

Орлица с трудом приоткрыла один глаз. Я ощутил муку и горечь, пронзившие ее разум.

«Тебе уже известен путь,» — донеслась мысль. — «Сделанного не исправить.»

«Не жалей о случившемся», — ответил я. — «Ты не совершила ошибки.»

Дыхание птицы становилось все тише с каждым мгновением.

«Укрой его от других…» — во взгляде орлицы читалась мольба. — «Они убьют… Как меня…»

«Спрятать птенца от других орлов?!» — изумленно переспросил я.

«Да…» — ее веки сомкнулись. — «Манвэ проклял… нашу семью… запретное… воспитай моего сына!» — мысль полыхнула кровавым цветком, и клюв орлицы бессильно приоткрылся. Лишь всколыхнулся воздух, потревоженный последним вздохом гигантской птицы.

2

Я ничего не объяснил Беарвегу, когда выбрался из трещины, только покачал головой в ответ на вопрос. Мы запрыгнули на коней и пустились в обратный путь. Солдат то и дело поглядывал на меня, видимо слишком уж изменилось выражение моего лица после возвращения из пропасти. Домой вернулись под вечер.

Здесь мы узнали, что Кайман не сумел спасти Дорианову лошадь, и бедный конь отправился на звездные пастбища. Естественно, это не улучшило настроение хозяина. Старого лекаря с позором выгнали за ворота, следом полетел его мешок с инструментами. Стоя в дверях, Дориан пообещал выступить на городском собрании и объявить Каймана шарлатаном… Так или иначе, старику больше нечего было делать в этом городе.

Поздним вечером того бесконечного дня, мы с Альком помогали Кайману грузить вещи на двуколку, когда он внезапно обернулся и пристально посмотрел мне в глаза.

— Ты хочешь уйти, — сказал старик с такой уверенностью, словно читал мои мысли. — Ты вернулся с гор совсем другим. Не отрицай.

Я опустил голову. Встревоженный Альк коснулся моего плеча:

— Юрми?

— Не удивляйся, этого следовало ожидать, — спокойно ответил Кайман. — Вокруг таких, как Юрми, всегда происходят удивительные события. Было бы странно, если б ничего не случилось…

«Друг, о чем он говорит?» — жестами спросил Альк. Мальчик здорово перепугался.

Я показал жестом, что уйду и вернусь обратно, но Кайман с кривой улыбкой покачал головой.

— Нет, Юрми, ты не вернешься, — Он вздохнул. — Вы никогда не возвращаетесь. Силой тебя удерживать нет смысла, все равно удерешь, не сегодня так через месяц… — старик скрестил на груди руки. — Я не стану тебе мешать. Но спрошу. Уверен ли ты, что хочешь все бросить?

Я покачал головой. Кайман приподнял левую бровь.

— Не уверен, но идешь?

Я кивнул. Старик долго молчал.

— Хотел бы я знать, что ты увидел… — пробормотал он наконец. Но заметив, что я начал жестикулировать, внезапно вспылил: — Нет! Дурак! Никогда, никому не раскрывай слов, что судьба прошептала тебе на ухо!

Отолкнув меня от двуколки, старик еще некоторое время ворчал, перебирая вещи, затем выпрямился и протянул мне маленький кожаный мешочек.

— Держи, — буркнул Кайман. — Здесь столько же денег, сколько я заплатил за тебя шесть лет назад.

Он взял меня за левую руку, а в правую вложил кошель.

— Освобождаю тебя от службы, а себя от владения, — сухо произнес старик, не отпуская мою ладонь. — Между нами нет связи, я чужой тебе, ты мне. Любое проклятие, павшее на тебя, да не затронет меня и моих родных. Кивни в знак согласия.

Я серьезно кивнул. Кайман много знал о волшебстве, хотя сам никакими силами не обладал.

— Ну, все, — старик наконец выпустил меня и отошел к повозке. — Ты должен уйти до полуночи, и ни разу, слышишь — ни разу не оглядывайся, пока не пройдешь трижды по сто шагов от городской стены. Иначе любое проклятие, которым тебя наградят — а тебя наградят, уж поверь — обрушится на этот город.

Он бросил взгляд на растерянного Алька, стоявшего рядом.

— Возьми с собой мальчика, — глухо приказал Кайман. — Доставь домой.

— Но я… — Альк отпрянул.

Старый лекарь резко мотнул головой:

— Меня ждут нелегкие времена, — буркнул он мрачно. — Все равно не смог бы вас прокормить. Кончен разговор! Прощайте.

Поклонившись Кайману, я жестами объяснил Альку, какие вещи надо брать с собой. Мальчик выглядел растеряным и испуганным, что было легко объяснимо. Все его планы рухнули в один миг…

Кайман так и не сказал нам ни слова, пока мы собирались в дорогу. Притихший Альк первым направился к городским воротам, я шел следом. Не знаю, смотрел ли старик нам вслед. Я не оглядывался.

* * *

В ближайшей деревне мы купили охотничьи луки, теплую одежду, переметные сумки, веревки, клинья и молот для скалолазания, огниво и другие мелочи, без которых жизнь наша стала бы еще более безрадостной. Также мы купили старого осла, поскольку дорога предстояла дальняя.

Путь, указанный орлицей, вел через древний перевал и выше, в холодные горы, где люди и другие расы почти не жили. Алька я оставил на перевале, дав ему лук и наказав ждать меня не дольше недели. Дальше пошел один.

Долго и упорно карабкался почти непроходимыми тропами, лез на скалы, полз по карнизам над бездонными провалами. Два дня провел я в дороге, но все же добрался до гнезда, укрытого за острым обломком скалы.

К счастью, хищные птицы еще не успели полакомиться яйцом. Обернув драгоценный груз в теплую баранью шкуру, я немного отдохнул и пустился в обратный путь. Не стану утомлять вас его подробностями, главное — я выжил и сумел спасти орленка. Спустя четыре дня я вновь стоял на перевале, голодный, измученный, но сдержавший слово. Альк едва не задушил меня в объятиях.

— А это настоящий орел Манвэ?! А он умеет говорить? А когда вылупится? Мы сможем на нем летать?! — мальчик вертелся вокруг юлой, видимо за минувшие дни он натерпелся страхов.

«Теперь я отведу тебя домой» — жестами сообщил я.

Альк опустил голову.

— Это очень далеко, Юрми. Много недель пути…

«Ничего страшного».

— А как же птенец? — возразил мальчик. — Он не вынесет такую дорогу.

«Мы не можем жить с людьми» — объяснил я. — «Особенно теперь, когда есть орленок.»

Альк тихо покачал головой.

— С нашими ты тоже жить не сможешь, — сказал он едва слышно. — Мы… немногим лучше людей.

Мальчик дотронулся до моего плеча.

— Юрми, я останусь с тобой. Помогу растить орленка. Давай отыщем укромное местечко, где никто не сделает нас рабами.

Я долго смотрел в изумрудные глаза друга.

«Есть лишь одно такое место», — сказал жестами. И написал в пыли имя.

Альк содрогнулся.

— А… больше некуда?

«Орла заметят везде. И всех убьют.»

Мальчик поник.

— Хорошо, Юрми, — он тяжело вздохнул. — В Мордор, так в Мордор…

И мы повернулись, и направились на северо-восток, в страну, куда по доброй воле шли только самоубийцы.

Мордор! С тех пор, как пала Серая Гавань, с тех пор как последние следы героических эпох сгорели, сметенные адамантовым пламенем Хенны, а разъяренные Валар огнем и мечом насадили повсюду свои порядки — ты пережил это, Мордор. Ты навеки остался проклятым местом. Домом для проклятых.

Добрались мы без приключений. Мордор никто не охранял — давно миновали времена, когда черные властелины собирали там армии. Уже много, много лет, в развалинах Барад-дура обитали лишь змеи да вороны, пожиравшие змей. Люди, орки, гномы — все народы Средиземья бежали еще от границ Мордора, с тех пор как проклятие Валар обрекло эту землю на вечное бесплодие. Там не рождались дети, не плодился скот. А если уж плодился, то порождал таких чудовищ, рядом с которыми меркли все описанные в легендах…

Мне оставалось надеяться лишь, что проклятие Валар не подействует на орленка. Ведь вороны и грифы прекрасно чувствовали себя в Мордоре. Забегая вперед, скажу, что я ошибся, и проклятие действовало на орлов; однако птенец вылупился незадолго до того, как мы пересекли границы Мордора, и избежал горькой судьбы других детей, рождавшихся на проклятой земле чудовищными уродами.

Да, он вылупился! Вопреки судьбе, вопреки воле самого Манвэ, птенец вылупился здоровым и сильным. Я дал ему имя Соран, что на древнем языке моих предков значило «Орел».

Соран родился в сером пуху, голодным и крикливым. Я смастерил нам хижину под нависшим обломком стены Барад Дура, а Альк загодя изловил несколько десятков змей, поскольку мы знали, как прожорливы все птенцы. Однако орленок отличался от других птиц.

Он ел редко и помногу. Иногда он целыми днями сидел, нахохлившись, в своем гнездышке из бараньей шкуры, и молча наблюдал как мы с Альком стараемся вдохнуть жизнь в мертвую землю Мордора. Я не раз пробовал мысленно говорить с птенцом, но орленок был слишком юн и ничего не понимал.

Жилось нам не очень весело. Я каждый день уходил на охоту, добывал змей, грифов или мелких грызунов, Альк ловил рыбу в мутном озере у подножия погасшего Ородруина. Большая часть семян, которыми мы засеяли с трудом вспаханный клочок земли, так и не взошла, а из оставшихся выросли чудовищно уродливые, искаженные растения, на них даже смотреть было больно. Однако почти все семена этих уродов оказались жизнеспособны, и спустя полгода у нас с Альком появился грубый и невкусный, зато сьедобный хлеб.

Весной, устав от однообразной пищи, я решился сделать вылазку за пределы Мордора, наказав Альку присматривать за орленком. На последние Каймановы деньги купил двух коз и овцу, нагрузил их тюками с овсом и ячменем. А вернувшись, обнаружил что Альк не терял зря времени и построил из камней неплохой домик для Сорана. Заметно подросший орленок бегал по пустыне, гоняясь за ящерицами.

С этого дня нам стало немного легче. Овцу пришлось забить, но уродливая, отравленная земля Мордора все же давала жизнь кое-какой растительности, так что козы приспособились и выжили. Их молоко приятно разнообразило наш рацион.

Соран быстро рос и уже начинал учиться «говорить». Причем и я, и Альк с одинаковой легкостью улавливали эти попытки. Серый пух давно исчез, теперь орленок — он был уже с гуся размером — щеголял снежно-белыми блестящими перьями. Хотя охотники при мне не раз говорили, что птицу невозможно научить любить, отношение Сорана к нам трудно было назвать иначе. Ночами он часто подбирался к нашей хижине, залезал на грудь мне или Альку и пушистил перышки, довольный и счастливый. Он любил играть, как щенок, а соображал гораздо лучше любого ребенка его возраста. Спустя полтора года, сидя, орленок уже достигал мне до пояса, а размах его крыльев превышал мой рост. К этому времени он окончательно освоил мыслеречь.

Жизнь неторопливо текла своим чередом. Альк всерьез увлекся творчеством и целыми днями пропадал у подножия Ородруина, пытаясь высечь каменное изваяние Сорана, я тренировался в стрельбе из лука. Нас никто не тревожил и ничто не предвещало грозы. Увы — нет лучшего грозового знамения, чем покой и тишина.

В начале осени, когда Сорану уже исполнилось два года, он напугал меня до полусмерти. В тот день я с утра отправился на охоту. Вернулся днем, со связкой тушканчиков. Альк, как обычно, колдовал над своей скульптурой, орленок сидел на крыше хижины, зажмурив яркие глазки и полностью расправив крылья. Что-то в его позе меня настрожило.

«Ты здоров?» — спросил я. Соран содрогнулся и открыл глаза, посмотрев на меня так, словно раньше никогда не видел.

«Юрми…» — он по-птичьи наклонил голову и распушил воротник перьев. — «Мою маму звали Калима?»

Застыв на месте, я поднял взгляд. Соран явно был испуган.

«Мне неведомо имя твоей матери», — сказал я после долгой паузы. — «Ты ведь знаешь, как все было.»

«Я видел ее!» — отозвался орленок. В мыслеголосе отчетливо читались возбуждение и тревога. — «Я видел ее! Или… Вспомнил… Она была белая-белая! С карими глазами…»

Содрогнувшись, я опустился на камень. Глаза орлицы и в самом деле были карими, в отличие от ярко-синих очей ее сына, но я никогда не говорил этого Сорану. Возможно ли? Неужто орлы способны передавать детям свою память?!

«Да, ее перья сверкали белизной», — сказал я. — «Прости, но больше я ничего о ней не знаю».

Орленок нервно переступил с ноги на ногу.

«А отец? Ты знал его? Я помню серого орла, громадного, впятеро больше меня! Он часто приносил в гнездо вкусные ломтики мяса и угощал меня… То есть не меня, а маму… Помню, мы жили высоко в небе. Облака!» — Соран внезапно вскинул голову и широко раскрыл глаза. — «Облака были внизу!»

«Верно», — ответил я. — «Раньше твои родители жили высоко в горах, выше облаков. Но ты не можешь это помнить, тебя тогда еще не было.»

Орленок задумчиво кивнул.

«Я понимаю, Юрми. Но я вижу их, как тебя. Вижу мать…» — он вздрогнул. — «И отца… Всегда отдельно, то отца — то маму. Наверно, это не я их вижу, а они видят друг друга. Не знаю, как объяснить…»

Я улыбнулся.

«Не надо объяснять. Пошли мне образ, дай взглянуть на то, что видишь.»

«Как это?!» — растерялся Соран.

Я подался вперед:

«Твоя мать таким способом указала мне путь к гнезду, где я нашел тебя. Ты должен вспомнить.»

Но в тот день орленок так и не вспомнил. Еще много недель память родителей возвращалась к нему по капле, это было и жутко, и занимательно — наблюдать, как молодой орел обретает личность. Чем больше он вспоминал, тем сильнее менялся его характер. Спустя три месяца, в декабре, Соран уже ничем не походил на невинного птенца, которого растили мы с Альком.

Теперь рядом с нами жил юный орел, мудрый и благородный, как полагается его племени. Он помнил почти все, что знали его родители, и даже кое-что из памяти их предков.

С тех пор, как Соран научился передавать мысленные картины, наша жизнь в пустыне полностью изменилась. Теперь большую часть времени мы вместе с могучими орлами парили в небесах, глядели на мир с высоты птичьего полета. По сравнению с памятью Сорана, наша реальная жизнь была тукслой и жалкой. Немудрено, что воспоминания орленка поглотили меня и Алька даже сильнее, чем его самого.

Я узнал вещи, о которых едва ли ведали смертные и бессмертные жители Арды. Вместе с матерью Сорана, благородной Калимой — что значит «Яркая» — мы парили в лучах вечного Солнца, проносились над неведомыми долинами и застывшими водопадами льда. Я видел гробницу Эола! Крылом к крылу с другими орлами мы ныряли во тьму подгорных пещер и охотились на летучих мышей размером с олифанта, мы купались в источниках белой воды, что истекает из-под самых корней земли и несет крупинки истинного серебра… Я стал наполовину орлом, этим наградил меня Соран.

Но и мы, бескрылые, одарили орленка новыми знаниями. Соран часто просил меня — а еще чаще, Алька — вспомнить тот или иной эпизод жизни, и внимал нашей памяти, размышляя о неведомых материях. Время летело на крыльях орлов, четыре года промчались как четыре дня. За эти годы мы прожили интересную, яркую жизнь и узнали о мире больше, чем когда-либо хотели.

Альк изменился больше всех. Из нас троих, перьерукий обладал наименьшим сроком жизни, потому и взрослел быстрее. К восемнадцати годам Альк стал искусным молодым зодчим, творившим подлинные чудеса с помощью молота и рубила. Его совсем не угнетала скучная жизнь в пустыне, напротив — казалось, юноша наслаждается миром и покоем. Хотя, если вспомнить, каким было его детство…

И все же мы понимали, что долго так продолжаться не может. Альку и Сорану предстояло найти подруг жизни, мне до этого рубежа еще оставалось много лет, однако даже меня начинало тревожить столь длительное затишье. Хуже всех изгнание переносил орел.

Соран легко научился летать. Хотя мы не могли, подобно родителям, учить его на своем примере, память о полетах была слишком яркой, и юный орел всего за месяц завоевал небо. В шесть лет Соран уже достиг размеров взрослой птицы — в полтора раза крупнее любого коня. И хотя для орлов, живших веками, шестилетний возраст значил не более нескольких мгновений, мудрость и жизненный опыт родителей сделали орленка по-настоящему взрослым. Когда на рассвете он взмывал в пламенеющее небо и садился на острый обломок башни, где некогда жил Саурон, его гордый силуэт слал немую угрозу всем, кто обрек нас на изгнание.

Каждое утро я просыпался рядом с могучим, мудрым существом и гадал, почему Соран до сих пор нас не покинул. Ведь от настоящих родителей птенцы улетали уже в пятилетнем возрасте, а Сорану скоро должно было исполниться семь. Однажды я спросил его об этом.

Орленок посмотрел на меня очень странно.

«Мы братья,» — он ответил спокойной мыслью. — «Больше, чем братья. У нас одна судьба и один путь. Я еще слишком молод, чтобы отправиться в этот путь, но время идет, брат. Скоро.»

«Куда ведет твой путь?» — спросил я после паузы. Соран накрыл меня крылом и нежно привлек к себе.

«Наш путь, брат,» — отозвался он тихо. — «И мне не ведомо, куда он ведет. Знаю лишь, что мы выжили вопреки стараниям всего мира, а так не бывает.»

Я улыбнулся.

«Судьба?»

«Судьба тут ни причем,» — коротко ответил орел. — «Просто я знаю, из-за чего мои родители были прокляты.»

Он поднял голову и посмотрел на запад, прищурив глаза, крепко сжав могучий клюв.

«Там тоже знают», — в мыслях Сорана отразился скрытый гнев.

Будто отвечая орлу, далеко впереди, над руинами Кирит Унгола, сверкнула одинокая молния.

3

Еще год провели мы в пустыне, прежде чем орленок достаточно возмужал. К концу срока изгнания, Соран уже великолепно летал и не раз носил нас по небу. По его совету я начал обучать Алька мастерству стрельбы из лука, хотя юноша явно не стремился стать воином.

Был май, прекрасная солнечная погода, когда орел расправил могучие крылья и сказал: «В путь». Сборы отняли немного времени. Мы взмыли в чистое синее небо и понеслись на юго-восток, обратно к Туманным горам. Где-то там, в укромном тайнике, известном лишь отцу Сорана, хранилось нечто, погубившее семью орленка.

Мы мчались над мирными селами и городами, сквозь грозовые тучи, навстречу неведомой судьбе. Впереди высились горные пики. Соран летел так уверенно, словно всю жизнь провел здесь, в родных краях. Альк весело смеялся, вовсю наслаждаясь долгожданными приключениями, а я… Мною овладело странное безразличие.

Это чувство и раньше посещало меня в минуты душевной тревоги, и с каждым годом в пустыне оно все усиливалось. Я часто ловил себя на мысли, что абсолютно не воспринимаю окружающий мир — своим. Я будто смотрел издали, сквозь дымчатое стекло. Возможно, причиной этому явился мой побратим-орел, или я просто взрослел, но в самой глубине души, в сердце, я мечтал УЙТИ.

Объяснить это невозможно. Даже Альк, мой верный друг, меня не понимал. Он жил полной жизнью, мечтал и жаждал приключений, он — как и юный орел — мчался на бой со всем миром, ничуть не сомневаясь что победит. А я… Я был их побратимом, я спас их обоих и многому научил. Но я не чувствовал того жидкого огня, что струился по жилам Алька и Сорана. Мир, с которым они сражались, не был моим.

Я хорошо знал, как называется эта апатия и куда она ведет. Все мои сородичи рано или поздно ощущали ЭТО. Да, мы гордо называли себя «Невозжелавшими». Да, после атаки принца Форве на Валинор, рабы Манвэ считали нас еретиками и истребляли хуже, чем орков. Да, чертоги Мандоса закрылись навсегда — но Запад по-прежнему влек нас, и сопротивляться зову было непросто. Думаю, Соран чувствовал мое настроение. Хотя едва ли понимал.

Альк, напротив, ничего не подозревал и наслаждался полетом. За годы в пустыне он ни разу не стриг волос, и сейчас они развевались по ветру, как языки фиолетового пламени. Раскинув пернатые руки, юноша мчался навстречу судьбе. Его влекла жизнь…

«Не грусти,» — мысль орла нарушила меланхолию. Улыбнувшись, я потрепал его перья.

«Это не грусть.»

«Я знаю, но сейчас не время.»

«Никто не знает, когда придет его время,» — отозвался я мрачно. Соран повернул голову.

«Ты шутишь или не выспался?»

Я рассмеялся.

«Не бери в голову, брат. Лучше умерь скорость, как бы не пролететь мимо.»

«Я не промахнусь», — уверенно заявил орленок. — «Видишь ледник, там, на склоне?»

«Где?» — я подался вперед.

«Прямо по курсу! Еще миль сорок!»

Губы мои невольно расплылись в улыбке.

«У меня же нет орлиных глаз.»

«А-а-а…» — Соран смущенно опустил голову. — «Извини…»

— Юрми, вы опять секретничаете? — Альк ущипнул меня сзади. — А как же я?

Сконфуженный орел принялся объяснять ему содержание разговора, а я вгляделся вперед. Что нас там ожидало?..

Тайник нашли быстро. Это был стальной сундук, прибитый клиньями к обломку скалы под нависшим языком ледника. Клеймо на крышке ни о чем мне не говорило, Альк тоже не знал подобного символа. Мы с трудом вытащили сундук на открытое место и я взломал крышку.

Внутри лежала толстая, короткая трубка из истинного серебра. Отломив восковую печать на торце, я вытащил прекрасно сохранившийся свиток пурпурного пергамента. Пока мы читали вступление, орленок возбужденно топтался рядом.

«Нашедший сие, коли жизнь и душа дороги тебе, вложи свиток обратно и забудь к нему путь. Иначе знай: ты держишь в руках последнее слово Дорри Черного, сына Наугрима, сына Алатара. Я добровольно ухожу к Дьюрину, не желая жить со знанием, изложенным здесь, но я не в силах уйти вместе со знанием. Помни, незнакомец: то, что прочтешь ты далее, погубило меня. Я верю, что ты бессмертен, ибо я попрошу орлов отнести сей свиток в место, недоступное смертным, и наложу на него заклятие. Молю: обдумай свои поступки, бессмертный. От себя не спастись…»

Я поднял голову и встретился взглядом с Альком.

— Читаем дальше? — спросил он негромко.

«Конечно читаем!» — встрял Соран. — «Юрми, продолжай!»

Я медлил.

«Дорри Черный был один из последних истинных волшебников. Переведи это Альку.»

«И зачем?» — недовольно спросил орел.

«Альк не бессмертен!» — я отправил Сорану эмоцию гнева. — «Для него этот свиток может быть опасным!»

Орленок кивнул и повернул голову к юноше. Тот выслушал очень внимательно.

— Юрми, я рискну, — сразу сказал Альк, едва Соран «умолк». — Все равно я теперь не смогу жить, не узнав что там написано.

«Ты дурак!» — жестами сообщил я.

Альк весело улыбнулся.

— А нечего было дразнить!

«Читай, Юрми» — вставил орел. — «Мы ведь все равно не утерпим…»

Я тяжело вздохнул.

«Потом не говорите, что вас не предупреждали.»

Орленок накрыл меня крылом, другим притянул Алька поближе, и мы все вместе прочли свиток до конца.

* * *

Дорри Черный, сын Наугрима, сына Алатара, не солгал. Мало кто решился бы жить, зная то, что узнали мы.

«Отец и мать не ведали о содержании свитка…» — мысленно прошептал орел, когда все немного пришли в себя. Когти Сорана сжались в гневном жесте. — «Их убили просто так, из опаски!»

«Теперь охоту откроют на нас», — заметил я.

Соран вскинул голову и издал яростный клекот.

«Пусть прилетают!»

— О чем вы говорите? — нервно спросил Альк. Он был бледен.

Орленок коротко пересказал нашу беседу. Юноша вздрогнул.

— Соран, Юрми… Но это же ерунда! Страшилка, сказка для детей! — он замотал головой. — Что за Прямой Путь? Почему, если сделать как тут сказано, Арда должна разделиться? Это же… глупо! — отчаяно крикнул Альк. — Как может разделиться весь мир?!

Орленок покрепче обнял его крылом и что-то беззвучно ответил. Альк еще яростнее замотал головой.

— Не верю! Мир не состоит из энергии! Вот! — он зачерпнул горсть снега и гневно сунул его под клюв Сорану. — Где тут энергия?! Просто снег! Энергия — это когда… Ну… Вот пока Ородруин еще не погас, там была энергия!

«Соран, передай ему все, что я скажу» — попросил я мысленно. Орленок нехотя кивнул.

«Альк, слушай внимательно. Слушаешь?»

Юноша вскинул глаза, в них стояли слезы. Я отвел взгляд.

«Мир не так прост, каким кажется. Арда, Валинор, все сущее — лишь островки в море бесконечного пламени. Тысячи лет назад, маленький-маленький кусочек этого пламени случайно обрел разум и сотворил все, что мы знаем. Илуватар, Эру, слышал имена?»

— Слышал, — буркнул Альк. — Ну и что? Если ты скажешь такое любому охотнику Манвэ, тебя самого сделают частичкой пламени!

«Не обижай побратима,» — наставительно заметил Соран.

Альк вскинулся:

— Ты, вылупившийся на моих глазах! Ты меня учить собрался?!

«Еще как,» — невозмутимо заявил орел. — «Я-то понял все о чем писал Дорри. И Юрми понял. А ты делаешь вид, словно дурак — вот и не обижайся, коли за дурака примут!»

Альк стиснул зубы.

— Хорошо. Поговорим серьезно, — он ткнул пальцем в свиток. — Почему я должен верить этому Дорри? С чего он взял, что разгадал сущность Эру?

«А там все написано,» — парировал Соран. — «Дорри знал, как появился Великий Орлангур, знал срок, потребовавшийся Золотому Дракону для осознания себя, знал результат сражения едва-едва родившегося духа с могущественнейшими из Валар, и рассчитал необходимую энергию. Орлангур и Эру — существа одного вида. Мне его вычисления кажутся весьма убедительными!»

— Допустим, — Альк упрямо мотнул головой. — Но дальше он пишет, что… — юноша поднял пергамент и прочитал вслух: — «…можно создать миниатюрную флюктуацию в Предвечном пламени, это вызовет турбулентное завихрение потока вокруг препятствия и породит резонансное колебание, которое станет само себя поддерживать», — отложив свиток, Альк воззрился на орленка. — Только не хвастай, будто понимаешь смысл этой фразы!

«Конечно понимаю,» — Соран излучил веселость. — «Это знает любой крылатый, хоть раз видевший смерч. Дорри говорит о камешке — маленьком камешке, который, будучи брошенным в текущую воду, порождает водоворот.»

Он распростер левое крыло над снегом, резко опустил его и поднял. Завихрение воздуха потянуло следом несколько маленьких воронок, снежная пыль разлетелась в стороны.

«Дорри пишет, что резонансное колебание внутри Предвечного пламени может нарушить тончайшее равновесие, в котором пребывает разум Эру, и он попросту расстворится — перестанет существовать,» — очень серьезно сказал орел. — «Это шанс для всех нас, даже для Валар, обрести наконец свободу.»

— Какую свободу?! — Альк схватил побратима за крыло. — А если вместе с Эру погибнет и все, что он создал?!

«Соран, передай ему!» — я подался вперед. — «Альк, Арда не может погибнуть, она материальна. Это островок, плывущий в потоке Предвечного пламени. Колебание породит небольшую волну, Дорри рассчитал даже сколько времени продлится эффект. Мы просто ничего не заметим — а воля, державшая всех нас в цепях, погубившая Нуменор, превратившая наш прекрасный мир в очаг непрерывной войны — эта преступная воля исчезнет навсегда!»

Орленок передал слова Альку и обернул ко мне голову:

«Я еще добавил, что нет более достойного подвига, если смертный, самый слабый из творений Эру, победит создателя, доказав всем свое право на свободу.»

«Молодец,» — я потрепал его по крылу. — «Хорошо сказано.»

Но Альк мрачно мотнул головой.

— В этом деле я вам не помощник. Соран, отнеси меня вниз, в долину. Я поеду в Гондор и стану скульптором. Буду жить, как полагается смертному.

Изумленный орленок моргнул и что-то сказал побратиму. В ответ, тот неожиданно вскочил и с силой топнул ногой:

— Не хочу! Я не хочу вас бросать! Это вы… — он запнулся и пару мгновений не мог говорить. — Ну зачем вам это?! Мы же прекрасно жили в пустыне, никому не мешали! Думаете, если вы совершите свой «подвиг»… — он пнул пергамент — …вам за это «спасибо» скажут?!

«Нас сожгут» — ответил я жестом.

Альк, сглотнув, уставился на меня.

— Юрми… — взмолился он. — Ты же эльф. Ты самый спокойный из нас, эльфы никогда не спешат. Ну скажи, ЗАЧЕМ вам это надо? Тебе мешает Эру? Или тебе?! — он обернулся к орлу.

«Знаешь, мои родители тоже спокойно жили и никому не мешали,» — сурово ответил Соран. В его глазах мерцал недобрый огонек. — «И родители Юрми. И наши дети, если мы успеем их завести — они будут недоумевать, за что весь мир ненавидит их отцов!»

Альк поник.

— Но ведь должен быть иной путь… — прошептал он едва слышно. — Зачем уничтожать? Зачем нести смерть? Одумайтесь, вы же не люди! Почему для вас нет иной дороги?!

«Укажи!» — я резко шагнул вперед. — «Укажи нам дорогу!»

— Я не знаю! — крикнул Альк. — Я не знаю верного пути! Мне ясно лишь, что ваш путь неверен!

Он схватил меня за руки.

— Юрми, так нельзя. Только не так. Это же чудовищно глупо! Как мы смеем называть себя разумными существами, если не видим ни одного выхода кроме звериного?!

Альк обратил блестящие от слез глаза к Сорану.

— Вцепиться в горло, убить любого, кто стоит на пути — так сделает зверь. Зверь! А мы не звери, мы не должны убивать!

Орленок грозно приоткрыл клюв.

«Ты слышал о Нуменоре?» — спросил он с такой яростью, что даже я вздрогнул.

Альк с трудом кивнул.

«Ответь: как назвать того, кто уничтожил Нуменор? Разумным? А? Разумным?!» — Соран смотрел на побратима с высоты своего роста. — «Я тебе скажу, как! Тех, кто истребляет народы, мы зовем чудовищами! И не смей оскорблять зверей сравнением!»

Он расправил крылья и схватил Алька громадной лапой за телогрейку. Я вскочил:

«Соран, не надо!»

«Не бойся, я просто отнесу его в долину и оставлю там,» — все еще гневно отозвался орленок. — «Потом мы за ним вернемся. Может быть.»

— Юрми! — испуганный Альк пытался вырваться. Соран что-то сказал ему и, прежде чем юноша ответил, рванулся в небо, взвихрив за собой снежную пыль. Крик Алька быстро пропал вдали.

4

Соран не возвращался целую вечность. Я нервно ходил по снегу, пару раз перечитал пергамент. Дорри, очевидно, был очень мудрым гномом, но даже его воля не выдержала подобного знания. А мы? Разве мы лучше? Мудрец, вникнувший в самые сокровенные тайны мироздания, не счел себя вправе перейти к действиям. Мы же всего лишь юнцы, дети трех незначительных народов, обученные полубезумным стариком и насмотревшиеся памяти орлов. Только час миновал с тех пор, как мы узнали секрет Дорри, а многолетняя дружба уже дала трещину… О, Элберет, что если мы и в самом деле не достойны? Что, если в стремлении к мнимой свободе, мы уничтожим нечто стократ более мудрое и лучшее, чем мы сами?!

Сомнения грызли меня подобно пожирателям гор. Ко времени, когда вдали показался Соран, я уже не был уверен, что с радостью приму его план. Но судьба подготовила мне гораздо более страшное испытание.

Орленок летел, как-то странно припадая на левый бок, будто одно из его крыльев работало хуже. Дурное предчувствие кольнуло меня задолго до того, как Соран приземлился. И чем ближе он подлетал, тем это чувство становилось сильнее.

Наконец, орленок с шумом опустился на снег. Я бросился к нему… И понял все, увидев две стрелы, торчавшие из-под белых перьев.

«Нет…» — покачнувшись, я закрыл глаза. — «Скажи, что это был не Альк. Скажи!»

Соран тяжело дышал.

«Он выстрелил мне в спину,» — орленок повернул голову, недоверчиво глядя на стрелы. — «Он выстрелил мне в спину! Я оставил его у перевала, а он выстрелил мне в спину!»

Я опустился на снег.

«Как же так…»

«Он кричал, что не позволит нам совершить ошибку», — отозвался Соран. — «Он хотел убить меня, Юрми. А я считал его братом.»

«Где он сейчас?» — спросил я, заранее содрогнувшись.

Орел покачал головой.

«Нет. Я его не тронул. Просто улетел.» — Соран обратил ко мне яркие синие глаза. — «Я не такой, как он. А ты?» — он наклонил голову. — «Ты бы выстрелил мне в спину?»

Подняв взгляд, я посмотрел на орленка. Он ждал.

«Не знаю,» — сказал я наконец. И лишь одной Элберет ведомо, чего мне это стоило.

Соран легонько вздрогнул.

«Почему?» — только и спросил он.

«Если бы я столь же сильно верил, что спасаю весь мир…» — я зажмурился. — «Не заставляй меня думать об этом, брат.»

Орленок долго молчал. Затем мотнул головой в сторону:

«Помоги вытащить стрелы.»

Потом мы долго сидели, глядя на алые точки в снегу.

«Дай мне образ,» — сказал наконец орел. — «Все свои сомнения, все страхи. Прежде, чем принять решение, я должен знать: ты выстрелишь или нет.»

Меня передернуло. Но Соран был прав. Собравшись с мыслями, я отправил орленку яркую картину, где высказал все, о чем размышлял пока его не было. Пернатый зажмурился.

«Ты и в самом деле так думаешь, Юрми?»

«Меня грызут сомнения.»

«Но почему? Разве не о свободе мечтали мы вечерами, вспоминая как наших предков унижали и убивали? Разве не грезили, как врываемся в замки врагов, неся им отмщение?!» — в мыслях орленка ясно угадывалось отчаяние.

Я придвинулся ближе и обнял побратима за могучую шею.

«Ты прав,» — сказал как можно ласковей. — «И мечты наши никуда не исчезли. Просто я не уверен, что путь, открывшийся здесь, ведет к цели.»

«Другого шанса у нас не будет,» — возразил Соран. — «Конечно, я тоже хотел бы решить все как в сказке. Ррраз — и Эру из тирана превращается в доброго творца, два — и Валар вместо смерти несут просвещение… Да только знаешь где они, эти сказки?!» — орел гневно дернул здоровым крылом. — «В Алой книге!»

Он вскочил на ноги, распушив жемчужные перья.

«Садись мне на спину, брат! Гони прочь сомнения!»

Я медленно покачал головой. Орленок сник.

«Юрми?» — спросил он робко.

«Прости,» — я опустил голову. — «Это твой путь. Не мой.»

Соран покачнулся. Сейчас он вновь выглядел беспомощным птенцом, а ведь он и был всего лишь птенцом — сиротой, которого взрастили, а затем предали двое других сирот.

«Брат, не бросай меня,» — тихо попросил громадный орел.

В ответ я собрался с силами и отправил ему самый яркий образ, который когда-либо создавал. Ноги Сорана подкосились, он бессильно рухнул на снег.

«Но… но…» — отчаяние захлестнуло его с головой. — «Почему?! У нас же есть шанс… Впервые есть шанс! Принести всем свободу! Навек!»

«От себя не убежишь», — грустно ответил я. — «Мой путь окончен здесь, брат. Теперь я понимаю, что шепнула мне судьба в тот далекий день.»

Наклонившись вперед, я ласково погладил свою белую птицу.

«До встречи с твоей матерью я жил как растение. Выжить, по возможности с комфортом — больше никаких мыслей мне не являлось. Потом я встретил орла Манвэ… И увидел свой путь. Но только сейчас я понял, Соран, что уже прошел его до конца. Я спас тебя и Алька, помог вам вырасти. И чем старше вы становились, тем сильнее влек меня Запад. Ты ведь знаешь, когда мои сородичи уходят за море?»

«Когда чувствуют, что их земной путь окончен,» — тихо сказал орел. Я улыбнулся.

«Раньше это казалось мне глупыми людскими сказочками, дикарским суеверием. Пока не испытал на себе…»

Подняв голову, я оглядел изумительный мир, окружавший меня. Далеко внизу, скрывая землю, мчались облака, снег сверкал так, будто горы были усыпаны звездами. Слепящее солнце купалось в ультрамарине, играя мириадами отблесков на перьях моего побратима.

«Это твой мир, крылатый,» — сказал я мысленно. — «Тебе за него биться.»

Соран молчал целую вечность.

«Не делай этого, брат. Не сдавайся. Ты ведь совсем молод, впереди столько интересного!» — орел легонько дрожал. — «Не стреляй мне в спину…»

«Я не смогу», — ответил я тихо. — «Прости. Я не могу остановить тебя, и не смею идти за тобой. У всех должна быть родина, которую следует защищать. Ты теперь знаешь, как оборонять свою. Позволь же и мне вернуться домой.»

Орленок опустил голову.

«Я отнесу тебя на берег. Там всегда ждут… Корабли…»

«И будут ждать, пока в Арде остаётся хоть один эльф,» — улыбнулся я. — «А когда нас не останется вовсе… Возможно, тогда и пригодится этот свиток», — я кивнул на пергамент.

Соран проследил мой жест.

«Я не стану ждать,» — сказал он серъезно. — «Прости.»

«Это твой мир и твое право,» — спокойно ответил я.

* * *

Альк сидел на земле, обхватив себя за плечи. Длинные волосы скрывали его лицо, но мне не требовалось видеть слезы, чтобы ощутить бездонную пропасть, где бился сейчас разум моего друга. Услышав свист крыльев, Альк судорожно дернулся и поднял голову. Орленок опустился на камни в десяти шагах от бывшего побратима.

— Соран? — дрожащим голосом спросил Альк. — Вы передумали?

«Нет,» — жестко бросил орел. — «Юрми хотел проститься.»

Юноша перевел взгляд на меня. Я долго не шевелился, вспоминая, сколько светлого и доброго было в нашей жизни. Сколько дружбы и верности… Видимо, Альк догадался о моем настроении.

— Я не хотел, — взмолился он. — Юрми, я не хотел стрелять! На меня что-то нашло. Мне показалось… Я увидел горящие города, я видел матерей, чьи дети пылали, как факелы, под пламенем с небес!

«Браво!» — гневно бросил орленок. — «Добро пожаловать в Нуменор!»

Альк судорожно замотал головой.

— Нет! Нет… Просто я подумал, всего на миг… А если Эру не погибнет? — Юноша вскочил. — Вдруг он сойдет с ума?! Или разгневается?! Ведь если Эру действительно создал все в нашем мире, открытие Дорри для него не может быть тайной!

Соран излучил ядовитую насмешку.

«Посмотрим.»

— Как ты не понимаешь?! — Альк подбежал к орленку, но замер, увидев красные пятна на перьях. Содрогнулся. — Небо, что же я натворил… Соран… Друг, прости меня! Прости, пожалуйста! Я испугался. Я и сейчас боюсь, страшно боюсь… Я не хотел… — по щекам Алька текли слезы. Орленок гневно фыркнул и обернул ко мне голову:

«Ну, простился?»

«Да,» — сказал я. На сердце лежал камень. — «Передай, что даже покинув Арду, я никогда его не забуду.»

В мыслях Сорана мелькнула грусть.

«Забудешь, Юрми», — шепнул он со странной уверенностью, — «Забудешь…» — обернувшись к бывшему побратиму, орленок что-то беззвучно сказал, а затем расправил могучие крылья, оставив плачущего Алька смотреть нам вослед. Чувствуя, как встречный ветер цепляется за волосы, я зажмурился.

Последние слова Сорана не выходили из головы.

«Только не обижайся,» — в ответ на мысль грустно отозвался орленок. — «Но кто мы для бессмертных? Всего лишь пылинки на обочине бесконечной дороги. Пройдет век, другой, и память расстворится в ворохе новых впечатлений…»

«Я никогда не забуду вас!» — возразил я.

Соран покачал головой.

«Никогда — слишком сильное слово. Ты не знаешь, что будет с тобой через век. Или сто тысяч веков.»

«А ты, выходит, знаешь?» — спросил я гневно. Ответ орла меня поразил:

«Конечно, знаю,» — спокойно отозвался Соран. — «Я буду мертв.»

Он набирал скорость, мощные крылья со свистом резали воздух.

«Вот почему смертные могут рассуждать о вечности. Ведь вечность для нас вовсе не бесконечна,» — орленок покосился на меня. — «Я буду помнить вас до смерти, а затем передам свою память потомкам. Такому обещанию легче поверить…»

Он еще сильнее ударил крыльями и издал воинственный клекот:

«И пусть мы лишь пыль на обочинах Времени, зато нас — и только нас — ветер несет в будущее!»

Я мчался на запад, в страну умирающего Солнца. И думал о будущем, куда сам отказался лететь.

«Меня еще не поздно изменить,» — шепнула судьба.

«Неужели?» — спросил я горько.

Дмитрий Жаворонкин

АКТ ВЕРЫ

Летучий Корабль прибыл неожиданно.

Песла, конечно, готовилась к этому в спешном порядке, обучая целый выводок молодых ворожей с блестящими от жажды знаний глазами добытым с таким трудом и защищенным перед Учителем заклинаниям. Полета она провела в своем скромном жилище, перебирая некогда важные, а ныне бесполезные вещи: бусы из цветных камешков, браслет из кожи кособрюха, пучки лечебных трав, несколько амулетов, якобы приносящих удачу, но не одобренных Учителем. Теперь все это переходило Янке.

Рыжая, со смешными косичками девчушка тринадцати лет, не смотря на свой взбалмошный и веселый нрав, была весьма сильной ворожеей, подававшей большие надежды. Песла долго думала над тем, кому передать свой скарб и умения. И если бы не последний бой у трясины, может быть так и ничего и не придумала.

Тогда Ведуны устроили западню у самой топи, куда обычно не имели обыкновения заходить. Трое парней, отправленных на разведку, попали в окружение превосходящих сил. Тисор послал мыслесигнал о помощи и упал объятый пламенем, извергнутым сразу тремя саламандрами. Барус и Чихис не растерялись и дружно ткнули боевыми копьями в гляделки ближайшей огненной ящерице. Сбоку, страшно ревя, лезло что-то непонятное, состоящее из длинных многосуставчатых конечностей, усеянных острыми шипами, и широкой пасти с тремя рядами клыков. Барус отпрыгнул назад, а черноволосый кряжистый Чихис распластался на земле, и второй плевок уменьшившихся в числе саламандр прошел мимо, задев многоногую тварь.

Они успели завалить еще одну саламандру, прежде чем были взяты в плотное кольцо. Друзья лишь зло оскалились, осознавая всю безысходность ситуации. Позади сплошных рядов тупых рыл с обнаженными клыками две худые фигуры Ведунов. Барус запредельным усилием воли вызвал вокруг себя с другом огненную сферу, но ее хватило, лишь чтобы опалить шкуры напирающих тварей.

Песла в тот день с другими девчонками ходила на реку, одежду стирать. Они, как раз, только начали, когда из поселка прилетел щелкун. Околдованный всеми положенными чарами он не смог паясничать, как любило его племя, а был вынужден точно выложить сообщение.

По тревоге девчонки побросали стирку и, по приказу Песлы, выстроились в круг, взявшись за руки. Ворожея закрыла глаза и постаралась, как можно лучше вспомнить окрестности топи и кратчайшую дорогу туда. Вот небольшие заросли копьероста, вот расщепленный ударом молнии дуб, а вот тут состоялась грандиозная облава на папридоя, а вон там живет стайка неугомонных фей, а теперь свернуть направо вдоль реки до места водоносов и дальше, дальше, дальше на юг.

Песла открыла глаза. Вокруг уже вовсю кипел бой. Твари Ведунов — одна не похожая на другую — дружно поворачивали навстречу новым противникам. Песла быстро окинула взглядом картину боя, цепкий разум старался запомнить каждую деталь.

Несколько широкоплечих копьеруких телогрызов уже дымились поджаренные смертельными огненными шарами. Ольжена высушивала паукообразную тварь. Клоя вызвала травы-плети и опутывала ими саламандр. Остальные девчонки швыряли шары огня, разгоняя нечисть помельче. Парни — Чихис и Барус — дружно махали копьями, пытаясь поддеть под крепкую броню щитопласта. Сами Ведуны стояли поодаль и в драку не вмешивались.

Из-за дальнего поворота появились еще с десяток представителей клана Вежеча. На Песлу набросился зеленокожий тизарх с шестью парами лап, и ей пришлось ответить невидимым лезвием Силы. Тело противника с противным хлюпом развалилось пополам от плеча до пояса.

Твари Ведунов ползли скопом все разом, порой мешая друг другу, как следует развернуться. Вновь прибывшие парни ощерились частоколом толстых струганных копий, встав плечом к плечу. Барус с Чихисом пытались пробиться к ним навстречу, но чудищ было слишком много. Огненные шары ворожей вязли в плотной броне ведунских тварей. Саламандры, не поддавшиеся на травы-плети Клои, отвечали не менее опасными плевками, а ловкие сеткоплеты вязали свои тенета и уже опутали ими саму Клою. Ей на помощь пришла Ольжена. Одного из пучеглазых сеткоплетов за несколько секунд высушило до панциря, а второй взорвался фонтаном гнили.

Песла завалила еще одну безымянную тварь с уродливой башкой прямо между лап. Горячка боя заставляла забыть обо всем. Но этого как раз делать было нельзя.

Справиться с Ведунами им в тот день было не под силу. Уж больно большие силы привели они с собой. Уже пара десятков бездыханных тел лежало в траве, а конца уродливым созданиям не было видно.

Ольжена внезапно покачнулась и упала бы, если бы ее не подхватила Веруня. Барус схватился за пробитое чьей-то клешней правое плечо, Чихис подстраховал друга, ткнув Копьев страшилищу в глазницу. Двое парней упали, попав в огненный смерч, исторгнутый саламандрами.

И Песла поняла, что всё — это конец, сейчас их всех тут положат, если ничего не предпринять. Из глубин самого дальнего уголка души поднялась такая запредельная ярость, что девушка едва не захлебнулась ею. Она внезапно, даже для самой себя, взвизгнула и скрестила руки на груди. Перед ней сейчас не было никого, кроме сонмищ врагов. А там, вдали за горбатыми спинами чудищ ветер трепал полы длинного черного плаща Ведуньи.

Слова заклятья всплывали из глубины сознанья и привычно складывались в нужную форму. Едва прошептав последние слова, Песла резко воздела руки вверх, а затем указала ими на Ведунью.

Тело девушки содрогнулось, когда через него прошла волна Силы, и невидимое лезвие, взрывая землю, пошло вперед, разрубая на части всё, что попадалось на пути. Держать заклятье было трудно, но Песла держала, питая клинок своей силой. И когда, невидимое лезвие, оставив за собой кровавой след, добралось-таки до проклятой Ведуньи, девушка упала.

Сознание не оставило ее. Песла тяжело дышала, на лбу выступили крупные капли пота, а во рту появился подозрительный солоноватый привкус. Кто-то подхватил ее под руки и поволок в сторону. Это потом она узнала, что это была всё та же Веруня.

Бой продолжался и без ее участия. Ведунью Песла все же достала, и половина тварей лишилась контроля. В их стане на несколько минут воцарил хаос, чем успели воспользоваться Барус и Чихис. Веруня приняла и их. Барус помимо плеча был ранен в бедро, а Чихис, несмотря на кровь на лице, отказался от помощи и примкнул к строю парней.

Над Песлой склонилось непривычно серьезное лицо Яны. Девчушка приложила руки к груди и неожиданно всплакнула.

— За что? — донеслось до слуха Песлы.

Вокруг хрипели в предсмертных корчах ведунские твари, изредка вскрикивал кто-то из парней, получая коварный удар. Время, казалось, растянулось в длинную струну, которой не было ни начала, ни конца. Все замерло на мгновение и дальше уже двигалось с некой заторможенностью. Редкие пухлые тела облаков, едва видимые сквозь яркую майскую зелень деревьев, застыли на месте. Голова медленно поворачивалась в сторону, а руки поднимались к лицу.

— Что-о-о… У-у… — тянулось откуда-то. — У-а-у…

Лицо Яны перекосил ужас. Песла попыталась повернуть голову, но боль раскаленными тисками впилась в виски и затылок. Хотелось крикнуть, но горло было, что пересохший колодец. Неожиданно на распростертую девушку накатила волна липкая ужаса. Что-то страшное, поистине нечеловеческое двигалось сейчас там, за спиной. Что-то, от чего следовало бежать, и бежать без оглядки.

— А-а-а… — бешеный вопль Яны, разорвал плотные тенета кокона застывшего времени, и дальше все просто понеслось.

Строй копейщиков сломался, трое парней улетели куда-то в сторону. Песла видела, как над ней пронеслось тело Костаря и, ударившись о ствол кряжистого дуба, изломанное упало на землю. Раздался визг девчонок-ворожей, и земная твердь вздрогнула от чьей-то тяжелой поступи.

Песла таки сумела извернуться и буквально обмерла. За спинами ведунских тварей, высоко вздымая толстые бревнообразные ноги, шествовало нечто. Оно имело прямостоячее тело с парой верхних и парой нижних конечностей. Голова отсутствовала напрочь. Ни пасти, ни глаз, ни носа, ни ушей, ни пальцев на лапах. Ожившее бревно — не иначе. И веяло от него таким замогильным холодом, что душа стыла и пропадала всякая охота сопротивляться.

У парней дрогнули руки, и копья сами собой опустились острыми концами в землю. Меж пальцев ворожей тухли сполохи огня. Сердца людей стучали все медленней и с все возрастающей натугой. Еще чуть-чуть и всё! Мрак и покой.

— Нет! — звонкий еще совсем детский голосок дал по ушам, словно раскат грома.

Яна вскочила на ноги и потянулась вверх. Звенящая ярость ветра запела вокруг нее. Песла чувствовала, как девчонка тянула отовсюду Силу, и как та вплеталась в сокрушительное заклятье.

Воздух протяжно выл, вбирая Силу. Деревья гнулись под сокрушительными ударами. Люди закрывали лица руками, а ведунские твари нерешительно отступали.

И вот, когда, казалось, что неистовство стихии ничто не удержит, Яна легким усилием воли направила всю ярость ветра на бревнообразное чудище.

Песла о подобном никогда не слышала, а уж тем более не видела. Хобот черного смерча спустился сверху и, покачиваясь, двинулся вперед, сметая все на своем пути.

Ведун в отчаянии взвыл и бросил вперед всю отпущенную ему мощь. Но ворожеи тут не растерялись. Девчонки дружно воздвигли щит, о который и разбилась волна бездонного мрака и лютой ненависти.

Жернова ветра тем временем пожинали свою кровавую жатву. Ведунские твари вертелись волчками на уровне крон самых высоких деревьев и отвратительными ошметками падали на землю. Бревнообразное существо на секунду замедлило свой шаг, словно колеблясь, но тут разгневанная стихия добралась и до него.

Воздух протяжно взвыл, отрывая махину от земли. Тварь тревожно дернула ногами и отчаянно забила лапами-кувалдами. Песла видела, как слабела Яна, а вместе с ней и заклятье — девчонка и так отдавала себя всю, но ничем помочь ей не могла.

И вот, когда казалось, что всё — смерч исчерпал себя, Яна запредельным усилием воли согнула туловище бревнохода пополам, так что затрещали кости, а во все стороны брызнули кровавые ошметки.

Бой на этом практически и закончился. Обессиленная Яна без чувств рухнула на землю, а подоспевшая из поселка помощь быстро добила остатки ведунских тварей и самого хозяина этого полчища.

Неделю после этого Песла провалялась на грубом матрасе, набитом лекарственными травами, которые источали легкий дурманящий голову запах. Трех парней и одну ворожею вежечи все же потеряли в той схватке, а помимо самой Песлы на койках тяжелораненых оказались еще четверо, в том числе и Янка.

Но девчушка оклемалась на удивление быстро, и когда, прихрамывая, Песла покинула лазарет травниц, рыжеволосая веселушка уже носилась по улицам с задорным хохотом.

Три недели после этого ведуны вежечей совсем не беспокоили. Клан жил спокойной размеренной жизнью. Травницы уходили в лес по травы, охотники за добычей. Песла, урвав немного свободного времени, позвала к себе в гости Янку. Разговор у них вышел долгий и на удивление приятный. Не многие ворожеи испытывали дружеские чувства, лишь у парней наблюдалась истинная дружба, и тем более Янка поразила Песлу не по-детски развитым мышлением и глубиной и искренностью чувств.

После этого разговора всё было решено. Песла приступила к обучению преемницы, хотя учить ее оказалось немногому. Янка всё схватывала налету, задавала море вопросов и никогда не унывала.

Учитель Браун, появившейся в конце июня, одобрил выбор Песлы и обещал лично присмотреть за вертушкой.

— Уже скоро? — неожиданно для себя самой спросила Песла.

Учитель нахмурил брови, делая вид, что не понял вопроса.

— Я о Летучем Корабле. Уже скоро? — пояснила Песла.

— О, да, — мягко улыбнулся Учитель и положил руку на плечо девушке. — Думаю, осталось ждать не больше месяца. Но не бойся, Великий Дух тебя не обидит.

— Я и не боюсь, — пожала плечами Песла. — Просто… просто… Мне не верится, что меня здесь больше не будет. Я привыкла к этим местам, лесам и озерам, полянам и болотам, буреломам и завалам. Я привыкла к этим людям, часть из них я даже люблю, я даже к ведунам привыкла. А что будет там, дальше?

— Я не знаю. Всеобщий Отец сам решит, какой путь тебе уготован, — ничего нового Учитель не сказал.

— Спасибо, Учитель, — Песла, как положено, поблагодарила наставника.

Вечером девушка решила обратиться с молитвой к Великому Духу. В ней она просила направить ее поступь в правильном направлении и наполнить ее сердце силой пережить будущие испытания.

Утром Учитель покинул клан, обещая вскоре вернуться. Вежечи высыпали за частокол, провожая его. Девчонки и мальчишки с грустью смотрели ему вослед, пряча за спинами немытые ладошки.

Едва спина старика скрылась за дальним поворотом тропы, как Вежеч, — вождь клана — разогнал своих подопечных по повседневным делам.

Песлу, Янку, Ольжену и еще пяток молодых девушек направили на прополку толстяков. Кое-что ворчал, что не дело это ворожей, но Песла лично отвесила особо нерадивым увесистый подзатыльник.

Янка среди остальных была самой молодой, но трудилась не меньше. А когда она нашла два скрытых родника, Песла еще раз убедилась в правильности своего выбора.

В заботах и трудах незаметно прошло две недели. Девушки так сдружились, что Песла даже расплакалась, когда однажды из-за такого знакомого поворота появился Учитель, а с неба мягко спустился Летучий Корабль. Он был такой большой, что сумел сесть только за частоколом.

Учитель в то утро сиял, как заостренное до блеска лезвие меча Вежеча. Все члены клана высыпали из домов. Мальчишки и девчонки застыли с разинутыми ртами. На их коротком веку такое случалось впервые. Да и сама Песла видела Летучий Корабль второй раз.

Учитель собрал всех на центральной площади клана и прочел длинную и нудную речь о торжественности момента и величии Всеобщего Отца, о трудности земного пути и благости Великого Духа. Песла тем временем пыталась собрать, как ей казалось, необходимые вещи.

Как долго она готовилась и ждала этого момента. И вот он наступил, казалось, такой желанный, но Песла внезапно осознала, что уже никуда не хочет. Разговор с Учителем не принес облегчения, и девушка никак не могла справиться с потоком нахлынувших чувств. От безысходности она расплакалась. Именно в таком состоянии и застала ее Янка.

— Ну, что ты, подруга? — девчушка обняла Песлу за плечи. — Что случилось? Не бойся, Всеобщий Отец позаботиться о тебе.

— Я не хочу, не хочу уходить, — рыдала Песла. — Хочу остаться. С тобой, с другими. Зачем? Зачем уходить?

— Что ты? — испуганно воскликнула Янка и даже отстранилась от подруги. — Благость Великого Духа отвергнуть вздумала?

— Нет, конечно. Но как трудно оставить всё родное и близкое, — всхлипнула Песла, размазывая слезы по лицу.

Приветственные крики постепенно стихали. Песла медленно шла сквозь строй вежечей. На их застывших лицах она читала радость и надежду, пройти однажды этот путь. Знали бы они, как это трудно.

Летучий Корабль встретил ее торжественной тишиной и незнакомым противно-стерильным запахом. С рвущимся из груди сердцем Песла схватилась за поручень и шагнула в темное нутро.

Секунды тишины и мрака, затем с шипением дыра в боку корабля затянулась. Песла испугано дернулась, прижав руки к груди. В голове по привычке пробежали формулы защитных заклинаний.

— Не нужно боятся, — мягкий обволакивающий голос лился отовсюду, одновременно с ним зажегся приглушенный свет. — Идите, пожалуйста, вперед. Вас встретят.

Песла послушно зашагала, пытаясь расслабиться. Коридор довел ее до тупика. Девушка в нерешительности замерла, но часть стены из столь дорогого в поселке металла скользнула в сторону. В глаза брызнул яркий свет, и Песла невольно смежила веки.

— Не нужно боятся, — повторил всё тот же голос.

Песла сквозь пушистые ресницы разглядела мужскую фигуру, облаченную в длинный балахон-плащ, такой же, как и у Учителя.

— Меня зовут Радим, — представился он.

Песла раскинула в стороны сеть прощупывающих заклятий. Разумом она прекрасно понимала, что здесь ей ничего не грозит, но инстинкт, взращенный за долгие годы напряженной борьбы за выживание, сработал раньше. Песла нащупала тонкие жилы Силы, бьющиеся под пластинами железа. Она проследила за ними. Жилы уводили куда-то вниз, где билось сердце Корабля. Песла почувствовала такую мощь, что невольно прониклась уважением к людям, покорившим подобную Силу. Девушка хотела разобраться в природе этой Силы, но Радим вежливо подхватил ее под локоть:

— Прошу вас. Нам нужно идти. В каюте у вас будет время подумать обо всем увиденном. И, прошу вас, во время полета не пользоваться заклинаниями.

— Хорошо, — собственный голос показался Песле мышиным писком.

Они шли длинным коридором некоторое время, пока Радим не остановился перед полупрозрачной дверью. Песла послушно прошла в каюту и осталась одна.

Через несколько секунд сердце Корабля забилось чаще, а вокруг разлился какой-то усыпляющий мерный рокот. Песле не нужны были заклятья, чтобы почувствовать всё это.

Ей показалось, что Корабль дрогнул, и навалилась неведомая тяжесть, но уже через мгновение всё нормализовалось. Девушка минут десять сидела, тупо уставившись в противоположную стенку, но затем напряжения дня взяло своё, и Песла самым постыдным образом уснула.

Звездный Дом приветствовал Песлу тишиной, покоем и нагромождением металла, через который медленно тянулась мертвая Сила. Девушка впервые столкнулась с подобным. Она попыталась зачерпнуть немного Силы, но ничего не вышло. Радим с интересом наблюдал за ней, а затем мягко, но решительно подтолкнул ее дальше.

— Здесь ты поживешь немного, — сказал он, отпирая дверь такой же каюты, как и на Летучем Корабле.

Девушка чувствовала себя неловко. Радим обнаружил ее спящей и довольно бесцеремонно разбудил, дернув за локоть. С тех пор он в разговорах перешел на «ты», и, как казалось Песле, потерял к ней всякое уважение.

Учитель Браун часто повторял им в клане, что они возлюбленные чада Великого Духа, и им уготована великая миссия — каждому своя, разная. А подобные проповеди настроили Песлу на то, что остальные дети Всеобщего Отца уже за это должны уважать ее. А тут такое…

Песла угрюмо уселась на отливающем металлом стуле.

— К обеду к тебе подойдет Мелан Грин. Она твой кур… В общем, она поможет тебе освоится в Звездном Доме и познакомит с теми людьми, с которыми бы тебе захочется поговорить, — сообщил напоследок Радим.

Песле показалось, что лицо его презрительно скривилось. В детстве она всегда боялась подобных взглядов и гримас. Не смотря на то, что Песла была самой старшей в клане, роль Главной Ворожеи ей никогда не пророчили. Красотой особой девушка тоже не отличалась, и парни не слишком на нее заглядывались. Подруг не было, и само собой у нее развился комплекс неполноценности. Взрослея и изучая мир через призму уже других приоритетов и критериев, она поняла, что нужна клану такая, какая есть. Это немного успокоило ее, но до конца избавиться от комплекса было выше ее сил.

— Привет. Я Мелан Грин. Можешь звать меня просто Мелан, — звонкий располагающий к себе голос вывел Песлу из ступора.

— Привет, — вяло отозвалась она.

Песла окинула взглядом вошедшую женщину. Коротко под мальчика стриженные темные с проседью волосы, приятное пухловатое лицо и невнятная фигура в мешковатой одежде, которую вроде бы называли «комбинезон».

— Не хочешь прогуляться? — предложила Мелан.

— Почему бы и нет, — пожала плечами Песла.

Они бродили по бесконечным коридорам и залам, напичканным непонятными нагромождениями — «машинами», — в которых билась мертвая сила. Мелан бес умолку болтала, расспрашивая девушку о ее жизни в клане, о ведунах, о вожде, об Учителе и прочем.

— Что меня ждет? — задала мучавший ее вопрос Песла.

— Если ты спрашиваешь меня о дальнейшем Пути, то об этом может поведать только Всеотец, — размазано ответила Грин.

— Нет, что я делаю здесь? Чего я жду?

— Изъявления воли Всеобщего Отца, — без запинки ответила Мелан.

Коротко и ясно. Не придраться, не спросить что-то еще. Песла заглянула в глаза собеседницы. Ничего. Пустота. Ни искорки веры, только на самом дне плещется потаенный страх.

За два часа прогулки они обошли весь верхний ярус. Побывали в двух кают-компаниях, в четырех машинных залах, в трех рубках. Видели уйму народу, который объединяло одно — глаза. Песла, как ни старалась, не могла отыскать в них искры, той самой, что горела в каждом вежече. Их слова были вежливы, но пусты. И что еще не нравилось в них девушке, так это то, что она не могла определить ни у кого возраст. Самый старый человек, которого она видела, был Учитель Браун. А тут… Практически все были увядающими стариками, живущими потаенным страхом, что постепенно пожирал их изнутри.

— Я устала, — Песла говорила мало, стараясь побольше слушать.

— Хорошо, — Мелан улыбнулась, свернула в неожиданный поворот, и они оказались возле каюты девушки. — Через час ужин, а пока можешь отдохнуть.

Оставшись одна, Песла отрешено откинулась на удобной кровати, уставившись в потолок. Из угла комнаты за ней наблюдал бездушный глаз камеры.

— Ну, как? — поинтересовался Феликс, передвигая какие-то рычаги на пульте.

— Что как? — вынырнул из сладкой полудремы Алекс Тойвни.

— Я про «пациентку», — уточнил Феликс.

— Ничего интересного, — Алекс зевнул, едва не разорвав себе рот. — Типичная динамика поведения в незнакомом месте. Всё как у остальных. Пока никаких отклонений. Но судить рано. Понаблюдаем еще сутки.

— Любишь ты сам себе противоречить, — усмехнулся Феликс.

— Это говорит о высоком развитии ума и серьезном подходе к делу, — не стушевался Алекс. — Что там у Геллы?

— Ты же знаешь, ей надо всё проверить-перепроверить, — пожал плечами Феликс, без интереса рассматривая картинку монитора. — Цифры будут часа через два.

Ужин оказался вкусным. Мелан не отходила от Песлы ни на секунду и без умолку балаболила о пустом. Пара седовласых мужчин с некоторой долей интереса изредка кидали косые взгляды в их сторону. Песла ела молча, в клане по-другому просто нельзя было, вот и привыкла.

— Что дальше? — прямо спросила Песла, после того как на столе не осталось ничего съедобного.

— Хочешь немного прогуляться? — предложила Мелан.

— Опять?! — лицо девушки скривилось.

— О-о, уверяю это место тебе обязательно понравиться.

Песла стояла на пороге просторного зала; в самой середине журчал родничок, окруженный камнями и зеленью. Незнакомой зеленью, со слишком яркими цветами и слишком большими, тонкими листьями, чтобы уцелеть, не быть сожранными и затоптанными собирающимся на водопой зверьем. Но… красиво.

Возле родника стояла странная парочка мужчин в голубых одеждах. Высокий, статный мужчина с гривой совершенно белых волос подошел к Песле и, слегка склонив голову, представился:

— Феликс.

Девушка на секунду опешила. Глядя в его глаза, ей показалось, что она видит перед собой Вежеча — непреклонного вождя клана.

— А меня зовут Александр, — спутник Феликса подкрался незаметно.

— А это Песла из клана Вежеча, — в разговор вступила Мелан.

— Да… — Песла прохрипела, нежели сказала, что-то случилось с горлом. — Это моё имя.

— Девушка интересуется, когда же она увидеться со Всеотцом, — глупая улыбка не сходила с уст Мелан.

— Видишь ли, девочка, — Феликс решительно подхватил замершую Песлу под локоть и потянул за собой к фонтану. — Всё не так просто, как хотелось бы. Встреча со Всеотцом — это очень ответственный шаг. И будучи в клане у тебя наверняка не было времени подумать о том, что ты ему скажешь.

— А разве не Великий Дух будет говорить мне? — спросила с удивлением Песла.

— Конечно, — тут же согласился Феликс. — Но и тебя он выслушает обязательно. Всеотец спросит тебя, и от твоих ответов будет зависеть твоя судьба. Поэтому тебе дается время в Звездном Доме всё хорошенько обдумать.

— Почему мне не дают видеться с другими клановичами? — сменила тему Песла.

Феликс переглянулся с Мелан. Та лишь пожала плечами.

— По той же самой причине, им необходимо обдумать встречу со Всеотцом, — пояснил Феликс.

Песла согласно кивнула головой, другого просто не оставалось. Всё в словах Феликса казалось правильным и гладким, но каким-то пустым и бездушным.

— А кто определяет, готова ли я к встрече или нет?

— Только ты.

— Тогда я готова.

— Нам необходимо уточнить время с самим Всеотцом, а утром Мелан сообщит тебе решение.

Когда Грин и задумавшаяся Песла неспешным шагом удалились, Алекс и Феликс переглянулись.

— Умная девчонка, — усмехнулся Алекс.

— С ней проблем не будет, — уверил Феликс. — Хорошо, что Мортимер ее не видел, а то, как всегда, потребовал препарировать.

Мелан проводила Песлу до ее комнаты. Девушке казалось, что она не просто помогает ей освоиться, но еще и следит за ней. «Комната размышлений», как пышно именовала ее Грин, ничуть не изменилась за время их прогулки.

Песла, тяжело вздохнув, села на кровать. Нехорошие мысли, что стайка пескарей, крутились в голове. Странное место, странные люди…

Песла мысленно потянулась в стороны, нащупала тонкие жилы Силы, проследила за ними и, добравшись сразу до нескольких Сердец Силы, вернулась обратно. Непонятно. Песла попыталась сотворить маленький огонек-светлячок, но ничего не вышло. Пот выступил на лбу. Девушка вновь и вновь повторяла короткую формулу заклятья, но всё было тщетно. Все вокруг было мертво. Как же так? Что же ей делать без магии? На что она годна бес Силы? От отчаяния она расплакалась. Постепенно рыдания стихли, превратившись в ровное посапывание.

Утро в Звездном Доме ничем не отличалось от вечера. Все те же приглушенный свет и мрачное настроение. Еще ни разу, после того, как она оказалась здесь, Песла не чувствовала себя хорошо. А это было неправильно. Ведь она у Всеотца в гостях, в его доме. Здесь должно быть прекрасно, радостно и уютно. И что тревожило её больше всего так это то, что она не могла разобраться в своих чувствах и мыслях.

В клане особо не было времени задумываться о чем-то другом, как о насущных нуждах, да о войне с ведунами. Всё, что было выше, сложнее и непонятнее, давал Учитель. Его проповеди и учения зачастую сводились к одному — всё в руках Великого Духа. А порой смысла вообще было не уловить. А тут… думай — говорят тебе. И ведь думаешь, а мысли, что ведунские твари, наползают со всех сторон, окружают, берут в кольцо. А что к чему, понять невозможно. И магия почему-то не действует.

Песла на всякий случай попыталась снова сотворить огонек-светлячок, но с тем же успехом. Что-то тут было не так. Она чувствовала силу Звездного Дома, что струилась всего в полуметре от нее, но взять, зачерпнуть ее никак не получалось.

Мелан Грин заявилась как раз тогда, когда Песла выжала себя до суха, в тщетных попытках сотворить хоть что-то.

— Завтрак готов, моя милая.

Песла вытерла тыльной стороной руки испарину со лба и уныло поплелась за провожатой.

— Я разговаривала с Феликсом, и он сказал, что Всеотец явил им Слово, — щебетала как бы между прочим Мелан. — Сегодня вечером ты предстанешь перед Великим Духом.

Песлу настолько потрясло это известие, что она до самого обеда пробыла в некоем ступоре. Грин водила ее по различным залам, объясняя для чего, служит та или иная машина, но девушка ее не слушала. Она увидит Всеотца уже сегодня…

Вечер пришел быстро, и Песла, собрав в кулак всё свое мужество, твердым шагом направилась за Александром Тойвни. Почему именно он провожал её на встречу с Великим Духом, девушка понять не могла, а спрашивать не хотелось. Высокая фигура с черной гривой волос плавно двигалась впереди. В ней чувствовалась сила настоящего воина. И что ему только делать в Звездном Доме?

За пультом сидел Феликс. Многочисленные мониторы отображали практически все помещения станции. Следить за всеми не представлялось возможным, но в экстренных случаях компьютер подавал сигнал, привлекая внимание оператора. А пока всё было спокойно, и можно было свободно выпить чашку кофе.

— Интересная штучка, — низкорослый Мортимер, обладатель великолепных кустистых бровей, буквально прилип к экрану, показывающему Песлу. — Почему я ее не видел?

— Потому что, тебе там смотреть не на что, ты ведь у нас специалист по неординарным личностям, к которым подходишь с неординарными методами, — съязвил в ответ Феликс.

— Науку не остановишь какими-то моралями и глупыми чувствами. Для нее главное результат, — гордо заявил Мортимер. — А я ее верный слуга.

— Да уж, состраданием тебя уж точно обделили, — усмехнулся Феликс, короткими глотками допивая кофе. — Однако пора готовится. Мощность на треть. Не думаю, что потребуется больше. Девушка напугана и подавлена. Всё пройдет бес сучка и задоринки.

— А если нет… — Мортимер хищно улыбнулся.

Песлу оставили одну. Некоторое время она тупо сидела. В голове медленно крутились и одна за другой гасли мысли.

Комната незаметно погружалась во мрак. Замирали и тухли последние звуки, застыл воздух. Из-за темноты казалось, что комната превратилась в огромный зал, стены исчезли или же отодвинулись далеко-далеко за пределы реальности.

Раздался легкий стук, от которого Песла вздрогнула. Звук повторился, затем снова и снова. Девушка поражено осмотрелась. Тьма как единая субстанция перестала существовать. В ее теле зародились проплешины серого сумрака и вялые водовороты блеклого отсвета. Снова стук. Он шел откуда-то издалека. Может даже из-за пределов реальности.

Песла всматривалась в равнину мрака до слез в глазах. Сначала появились звезды над головой. Они зажглись внезапно, заставив девушку растеряно заморгать. И снова — стук.

Вдали родилось слабое зарево. У Песлы от волнения едва не выпрыгнуло сердце, когда на его фоне показалась мощная фигура. По мере приближения фигура росла, увеличиваясь в размерах буквально на глазах. И вот уже перед Песлой стоял великан с посохом в правой руке и обнаженным мечом в левой. На нем был длинный плащ, что носили учителя. Из-под надвинутого на лицо капюшона на девушку смотрели лишенные зрачков и радужной оболочки глаза, заполненные яростным белым пламенем.

— Вот и пришел твой час, — прогремело вокруг.

Песла преклонила колено, как наставлял Учитель, но глаз от Великого Духа не отрывала.

— Встань, — великан шагнул вперед, одновременно уменьшившись до обычных человеческих размеров. — Давай поговорим.

От предложения Всеотца у Песлы перехватило дух.

— Поговорим на равных, — прозвучало в тишине. — Что же ты молчишь?

Мысли Песлы застыли, словно замороженные.

— Твой путь в клане окончен, но здесь он только начинается. Я посылаю тебя спасти тех, кто слаб, кто недалек и разъедаем сомнениями вкупе с неверием, — Всеотец не терял времени даром. — Отправляйся туда, через бездны пространства, за далекие звездные реки, туда, где среди каменных городов льется кровь тех моих чад, что не могут защитить себя сами. Обрати веру в оружие.

У Песлы онемели руки, но странное дело — прояснилась голова.

— Помни — когда окажешься в мире, что нуждается в твоей защите, пуще всего береги Веру! Ибо без Веры в Меняты даже меньше, чем ничто. Ты поняла? — голос Всеотца загремел, проносясь над бесчисленными звездами. — Ответь мне!

— Я поняла тебя, Великий Дух, — Песла и сама не поняла, как слова сорвались с ее губ, мысли с лихорадочной быстротой метались в голове.

Что-то во всем этом было не так. На нее со всех сторон давила Мощь. Неестественная Мощь невообразимой Силы. Но, как и в мелких жилах Звездного Дома, эта Сила была мертва. Она стекала сквозь протянутые пальцы Песлы холодными каплями. Точно также стекали и слова Всеотца. Всё вокруг казалось чужим и холодным.

— Разрешаю спрашивать, — смилостивился Всеотец, меч из его левой руки исчез, растаяв тонкой дымкой.

— Всеотец, — о чем спросить? — Что мне делать? Как я смогу помочь остальным, если моя магия не действует?

— Верой, и только Верой ты обратишь моих врагов в бегство, — был ответ. — Магия вернется, если ты будешь верить. Магия — это не только формулы заклятий и комбинации трав. Магия — это ты. А теперь — иди, тебя ждет долгая дорога. Прощай!

Всеотец уходил медленно и торжественно в распахнувшиеся небеса, в льющееся оттуда золотое сияние, сквозь проход в бесчисленных сферах, куда-то за грань мира, к дальнему пределу, к самой Границе… Это было красиво, но Песле было все равно. Она чувствовала себя опустошенной и разбитой. Что-то пошло не так. Не этого она ждала от встречи с Великим Духом. А чего? Она и сама не знала. За высокопарными словами Всеотца она ощутила лишь пустоты, безжизненную машинерию, и лишь последние фразы показались наделенными глубоким смыслом, словно их произнес кто-то другой.

Весь Звездный Дом и всё происходящее на нем виделось Песле чем-то неправильным. Ни этому учили их в клане, ни этого она ожидала, всходя по ступеням на Летучий Корабль. Ни этого она ожидала, борясь с ведунскими тварями, убаюкивая на коленях малышей, пропалывая грядки толстяков, устраивая засаду на кособрюха, заглядываясь на черноволосого Гивора. Ни этого. Совсем не этого.

— Слова Всеотца транслировались на весь Звездный Дом, — видимо Мелан Грин была создана, чтобы подкрадываться в самый неподходящий момент.

— Да? — голос Песлы был слабее писка мыши.

— О, это было хорошо. Идем, я помогу тебе собраться, — Грин вела себя, как маленькая девочка, что в ее почтенном возрасте выглядело, по крайней мере, смешно.

Феликс медленно возвращал рычаги на пульте в исходное положение. Компьютер следил, чтобы не было перегрузок, и изредка попискивал, подавая сигналы.

— Думаешь, получилось? — спросил Алекс.

— Уверен, всё прошло прекрасно, — ответил Феликс, выразительно поглядывая на копошащегося спиной к ним Мортимера.

Тот что-то пробурчал себе под нос, махнул рукой и, повесив голову, вышел из рубки управления.

— Так что там на самом деле? — Алекс едва дождался, пока створки двери сошлись вместе.

— Не думаю, что все предпринятое нами представление произвело на нее впечатление.

— Что? А как же Г-излучение? Даже мы с тобой, прошедшие специальную подготовку, не выдержали и десятой части того, что приняла на себя эта девчонка, бес последствий, — Алекс едва не задохнулся от возмущения. — Как она могла выстоять?

— Не знаю, — Феликс задумчиво потер бровь. — У меня сложилось впечатление, что она его просто… отклонила, может даже неосознанно.

— Сообщить Алонсо? — спросил Тойвни, поднимая трубку видеофона.

— Не стоит. Это только предположения, а цифры от Геллы поступят, когда девчонка будет в сотнях парсеках отсюда. И вполне возможно, что эти цифры ничего не покажут, — Феликс выразительно посмотрел на Алекса. — Так что, лучше помолчим. Да и жалко мне ее, Мортимер от нее ничего не оставит.

Летучий Корабль нес Песлу сквозь черное пространство, усеянное крошечными огоньками звезд. Девушка едва успела попрощаться с занудой Мелан, как двое мужчин в стальных костюмах с непонятными обрубками в руках дольно грубо приказали следовать за ними.

Полет длился чудовищно долго. Песла еще раз попыталась хоть что-то сотворить, моля Всеотца, но снова потерпела неудачу. Ничего не оставалось, как томится от скуки. Еду Песла добывала нажатием кнопки. День и ночь определить было нельзя, но спала девушка три раза.

Однако любому пути рано или поздно приходит конец. Корабль легко качнуло. Песла моментально оказалась на ногах. В голове, не смотря ни на что, само собой сложилось боевое заклятье, хотя врага ждать вроде было не откуда.

Дверь бесшумно растворилась, исчезнув без следа. За ней стоял пасмурный день. Тусклые лучи невидимого солнца косо падали в проем. Легкий ветерок ворвался, принеся с собой незнакомые запахи. Единственное, что Песла угадала — запах гари.

Из марева тумана, колыхавшегося у земли, вынырнули несколько фигур. Все седовласые, в комбинезонах с нашитыми на рукавах золотыми треугольниками — вершиной вниз. На них мелкими буквами было написано — «Вера». Новоприбывшие были похожи на Учителей, но в них, как и в обителях Звездного Дома, жил потаенный страх.

— Я Исайя Гинзбург, — вперед вышел один, с глубоко посаженными глазами. — Приветствую тебя на Земле. На Матери-Земле, на первоначальном мире. Идем.

Песла неуверенно шагнула, все время ожидая подвоха. Но ничего. Со всех сторон на нее смотрели спокойные морщинистые лица.

В себя Песла пришла только в кабинете Исайи Гинзбурга. Этот старик, развалившись в кресле, с любопытством следил за ней, видимо изучая реакцию.

— Ну, что скажешь?

— О чем? — говорить было трудно, в горле после полета першило, и Песла невольно закашлялась.

— Вот, выпей, — Исайя протянул налитый наполовину стакан с прозрачной жидкостью.

Песла осторожно отпила. Вода, кристально чистая, холодная до ломоты в зубах. Просто наслаждение. В клане приходилось порой пить даже мутноватую болотную жижу, но иногда попадались такие родники, что их сторожили пуще глаза.

— А ты молодец, — неожиданно похвалил Гинзбург. — Такая выдержка не каждому присуща. Несколько раз за столь короткий срок поменять сред обитания и ничего. Лично я после такого валялся бы в полумертвом состоянии. Расскажи, что ты думаешь… хм… о миссии, возложенной на тебя Всеотцом.

— Не знаю, — честно призналась Песла. — Я ничего не знаю о вашем мире. И магия тут не работает.

— Отчего же, у тех, кто верует по-настоящему, работает всё, — многозначительно заверил Исайя. — А насчет нашего мира, всё легко исправить. Освобождаю тебя от пут.

В голове Песлы словно что-то щелкнуло. Некая запертая дверь распахнула створки, и водоворот странных образов и знаний заполнил разум. Девушка покачнулась, как от удара, и упала бы, если бы Гинзбург самолично не пришел ей на помощь.

— Вот так. Осторожней, — говорил он, помогая ей усесться в кресло.

— Что это было? — хриплым голосом прошептала Песла, глядя в окно осмысленным взглядом, теперь там всё казалось знакомым.

— Я пробудил твою память, — пожал плечами Исайя. — Во всех вас любимых чадах Всеотца спит память о Начальном мире. Я только развязал путы, сдерживающие ее.

— Но почему этого не сделал Учитель?

— Твой вопрос вполне логичен. Это могло помешать вам в том мире, где вы жили. Не каждое знание идет во благо, — слова Гинзбурга казались правдой, и Песла решила пока что им поверить.

— Что дальше?

— Ты быстро освоилась, — Исайя улыбнулся. — Готовься к войне.

В наставники Песле дали седого старичка с глубокими морщинами на лбу. Ей пришлось облачиться в стандартный комбинезон, напичканный машинерией. Олег, так звали наставника, объяснил, как пользоваться встроенным оружием, радио, пеленгатором и прочей ерундой. Песла старательно запоминала, при этом, пытаясь понять, что она здесь делает.

Исайя Гинзбург вкратце поведал ей, с кем придется схлестнуться, где они засели и даже частично, как они атакуют, но вот в чем суть Войны, так и не сказал. Кто такие эти Умники, с которыми шла война? Молодое поколение и только? Нет. А вот в чем именно отличие Исайя объяснять не стал, а может и не мог.

Теперь Песла тряслась в брюхе тяжелого ударного танка вместе с тремя угрюмыми седовласцами, среди которых был и Олег. Они спешили на передовую. Где-то там Умники готовили прорыв. Откуда это стало известно, им не доложили. Просто в этом направлении в срочном порядке перебрасывали массу техники и людей.

Песла молчала и сосредоточено рассматривала окружающий их пейзаж на мониторах внешних камер. Отвратительное место. Каменный лес высотных зданий с глубокими разрезами улиц. Кое-где лежали брюхом кверху дымящиеся танки. Как можно бороться за это? Здесь невозможно жить. Песла покачала головой.

— Что? Боишься? — спросил один из старичков, заметив ее жест. — Правильно делаешь. Фронт — это тебе не шутки. Там сейчас такая мясорубка начнется.

Что-то натужно прогудело у них над головой.

— Если мы туда доберемся, — добавил он же и поглубже втянул голову в плечи.

Фронт оказался перекрестком двух широких лент навесных дорог — 42-й, что пролегала с северо-востока на юго-запад и 71-й, которая тянулась с юга на север. Умники контролировали всё, что лежало по западную сторону обеих улиц.

Высадив пассажиров, танк отъехал на некоторое расстояние и навострил свои уши-локаторы. Тройка седовласцев, согнувшись пополам, короткими перебежками метнулась к угловому зданию. Песла поспешила за ними.

В первой комнате с забаррикадированными щитами металлопласта проемами окон они встретили целый взвод закованных в полный бронекомплект десантников во главе с капитаном Робертом Парком.

— Подкрепление? Это хорошо, — сказал он, хмуро оглядывая прибывших. — Разбирайте места. Их полно. Техники не хватает. Роботы не справляются. Их смели подчистую.

— Нас ждет та же участь, — проворчал Олег.

— Разговорчики! — рявкнул капитан.

— Молчу-молчу, — согласился Олег.

Песла презрительно покачала головой и наметанным взглядом отметила наиболее выгодное место. Старики залегли за щитами металлопласта и насторожено таращились через узкие бойницы в пустые глазницы окон здания напротив.

Песла, как не пыталась, ничего толком рассмотреть не могла, не помогала даже пресловутая машинерия комбинезона, услужливо подавая на внутреннее стекло шлема увеличенное изображение. Глаза говорили ей, что здание пусто, во всяком случае три этажа, поддававшиеся тщательному просмотру, однако чувства, развитые многочисленными стычками с ведунами, твердили ей, что оттуда за ней кто-то следит. Кто-то сильный и опасный.

— Затаились, гады, — проворчал Олег. — Готовят какую-нибудь пакость.

Песла уже отметила для себя, что все жители, этого так называемого Начального мира, отличались изрядно ворчливым и нудным характером.

— Послушай, а из-за чего весь сыр-бор? — спросила она.

— Ты о чем? — неохотно откликнулся Олег, поставив плазменную винтовку между согнутых коленей.

— Почему вы воюете с Умниками, а они с вами? Что вы не поделили?

— Потому что они враги, — пожал плечами в ответ Олег, однако затем задумался и добавил: — Мы настолько разные, что просто не можем существовать вместе.

— Как же так? Ведь это ваши дети, внуки и правнуки, — удивилась Песла.

— Это ничего не значит, — покачал головой Олег, его глаза заволокла пелена давней боли. — Однажды, я проснулся и обнаружил своего внука, подкрадывающегося к моей кровати с окровавленным ножом в руке. Тогда и понял, что жизнь изменилась и уже никогда не станет прежней.

Потрясенная Песла переваривала услышанное.

— Мы тогда все чуть не рехнулись, — сухо усмехнулся Олег, одним глазом посматривая в узкую щель между щитами, а другим наблюдая за подопечной.

— Но как такое могло случиться? Что заставило их напасть? Может это какой-то наговор веду… — девушка осеклась, вспомнив, что никаких ведунов здесь нет.

— Не знаю, — честно признался Олег. — Спроси об этом лучше у господина Исайи Гинзбурга. Он человек всеведущий. Может и ответит.

— Обязательно спрошу, — пообещала сама себе Песла и добавила: — Если вернусь.

В комнату, крадучись, вошел капитан Парк. Олег вопрошающе посмотрел на него.

— Готовьтесь, на севере уже началось, — битый пластик зашуршал уже дальше.

Песла едва успела поднять СПВ-2У наизготовку, как вдали что-то тяжело ухнуло. Ударная волна накрыла их через секунду. Здание вздрогнуло, где-то осыпались последние остатки стеклопластика.

— Ничего прор…

Голос Олега потонул в мощном гуле. Удар страшной силы потряс здание. Как поняла Песла, основная его часть пришлась в нижние этажи.

— Гады…

Песла выстрелила, не глядя, пару раз. Рядом что-то взорвалось, кто-то хрипло закричал, потянуло гарью.

— Бежим! — крикнул Олег. — Нас запеленговали.

Песла дернулась, но проклятый странный взгляд, который она почувствовала десять минут назад, буквально приковал ее к месту.

Отчаянно взвыли датчики комбинезона, предупреждая об опасности. Олег махнул рукой и бросился в дверной проем, где его тут же накрыла широкая волна бушующего огня.

Девушка закричала. Так нельзя. Всеотец не для того меня сюда направил. Невидимые тенета с треском лопнули, не выдержав напора воли к жизни.

Песла вскинула руки перед собой и зажмурилась, больше она уже ничего не успевала сделать. Страшный жар прокатился по всем нервным окончаниям на коже, опалил волосы и брови.

Песла нерешительно открыла глаза. Она была в той же комнате, и что еще отраднее — была жива. Всё помещение выгорело до титановых оснований. Шлак и ничего больше. Девушка осторожно подвигала пальцами вытянутой руки. Они охотно откликнулись.

Она выжила и даже почти не пострадала. Это было невероятно. Даже у себя в клане Песла не смогла бы устоять против такой Мощи.

— Ты хорошо справилась, — раздался тонкий голосок.

Песла оглянулась вокруг. Никого.

— Правда, здорово, — голос, казалось, лился отовсюду. — Если бы сама не видела, ни за что не поверила.

Песла поискала глазами СПВ-2У, но от винтовки осталась лишь бесформенное пятно на черном полу.

— Ты что-то ищешь? Если свое оружие, то оно, право, все равно тебе не помогло бы. Здесь машинерия не работает. Кстати тебе надо приодеться.

Только сейчас Песла обнаружила, что она полностью обнажена. Комбинезон и броня куда-то делись, возможно, испарились от жара. Сначала она попыталась стыдливо прикрыться, а затем, гордо вскинув голову, спросила:

— Кто ты? Где ты? И что значит «машинерия здесь не работает»? Где это — здесь?

— В моем мире?

Краски вокруг стремительно потекли, и уже через секунду Песла стояла в густом лиственном лесу с прозрачным воздухом, наполненным знакомыми запахами, и красивом до рези в глазах голубым небом.

— Нравится? — откуда-то справа из-за ветвистой липы вышла голубоглазая девчонка.

На вид ей было не больше двенадцати, но что-то в ее глазах сказало Песла, что ей больше, возможно гораздо больше. Песла насторожено оглянулась. Уж больно знакомые места. Совсем недалеко от ведунского логова. Стоп. Какие ведуны? Это же Начальный мир. Здесь только Умники.

— Нравится? — повторила вопрос девица. — На вот, оденься. — Она протянула Песле ярко-зеленый сарафан до колен с воздушными плечиками. — Не бойся, не кусается.

— А я и не боюсь, — гордо бросила в ответ Песла, буквально вырывая из рук девчонки одежду, только так и нужно с врагом. — Кто ты? Одна из Умников?

— Ну да, — совершено равнодушно призналась пигалица.

— Ты враг, — слова сами сорвались с губ Песлы.

— Вовсе нет. С чего ты взяла?

— Враг — он всегда враг, — твердо заявила ворожея, натягивая сарафан. — Ты хотела убить меня. Разве нет?

— О, если бы я этого желала, — усмехнулась та в ответ. — Кстати, меня зовут Тэя.

— Что ты от меня хочешь?

— Об этом потом.

— А что сейчас?

— Я хочу показать тебе мой мир.

— А не боишься, что воткну нож тебе в спину?

— А он у тебя есть?

Мысль о продолжении разговора для Песлы потеряла смысл.

— Пойдем, — приглашающе махнула рукой Тэя.

Песла не нашла ничего лучше, как согласится. В любом случае пока другого выхода у нее нет, а там может быть и врага изнутри изучить удастся.

— Слушай, если ты не хотела меня убивать, то, что это была за волна огня? — спросила Песла, внимательно осматриваясь по сторонам.

Лес тянулся, на сколько хватало глаз. Справа росли кусты спеющей ежевики, слева высокий копьерост. Над головой пели птицы и перелетали с ветки на ветку рыжехвостые белки.

— Это была проверка, — усмехнулась Тэя.

Песла осторожно потянулась в стороны, приготовившись к чему угодно. Но ничего. Совсем ничего. Мир был настоящим. Песла не чувствовала вокруг ни капли магии. Но это было невозможно. Так просто не могло быть.

— Ищешь ответ? — улыбнулась Тэя, словно прочитав мысли Песлы, а может так оно и было. — А всё просто. Очень просто. Хочешь узнать?

— И что от меня требуется взамен?

— А ты умная. Сразу смекнула, что к чему, — Тэя была довольна. — Ладно, об этом поговорим потом. А сначала погости у меня.

…Пар поднимался над наполненными до краев чашками со странным пахучим напитком приятным на вкус. Их было четверо за столом. Тэя, Песла, молодой парень с перекошенным на правый бок лицом и здоровый, волосатый орк с двуручным мечом за спиной.

— Славная сегодня была охота, — отметил парень, аккуратно отхлебывая горячий напиток.

— Ты в следующий раз так не зверствуй, Терк, — обратилась Тэя к орку.

— А чего они камнями вздумали бросаться? — рыкнул тот в ответ.

— Ты бы и не такое учудил, лишь бы в живых остаться, — погрустнел парень.

— А ты, что молчишь, Песла? — лукаво щуря глаз, спросила Тэя.

— А чего говорить-то?

Она уже неделю была в этом странном месте. Тэя утверждала, что именно она его и создала. Так оно или нет, Песла для себя еще не решила. Но то, что мир этот реален, она убедилась в полной мере.

Ей разрешалось ходить везде, где захочется, делать всё, что вздумается. Изучать, как говорила Тэя. Два раза Песла пыталась сбежать, но поняла, что это бесполезно.

Несколько раз она встречала людей. Они насторожено тыкали копьями в ее направлении и старались обходить стороной. Встречались гномы, эльфы, орки, гоблины и прочие. А вот ведунов она так и не встретила, впрочем, об этом и ни сколько не жалела.

Тэя оказалась заботливой и предупредительной хозяйкой. Песла ни в чем не нуждалась, но понять, что же могучей девчонке от нее надо, так и не смогла. Три дня назад Тэя познакомила Песлу с Амокком, парнем с перекошенным лицом. А через день она уже пришла с Терком.

Они вчетвером совершили два карательных рейда против зазнавшихся «пискеков». Этих существ Песла видела впервые. Но рядом с ними блекли даже шедевры ведунов. Песла не чувствовала ни боли, ни вины за отнятые жизни. Всё казалось каким-то обыденным и скучным.

Неделя в мире Тэи напомнила Песле Звездный Дом. Там также о ней заботились, водили по всяческим местам, показывали достопримечательности и всячески опекали. Только здесь всё это не так бросалось в глаза и было нестоль занудно. Правда, подобная схожесть весьма смущала и тревожила Песлу.

И вот они вчетвером сидели за одним столом и спокойно пили «горячий шоколад». Такие разные и такие похожие. Песла никак не могла понять, что же это враги такие. Ни в Тэе, ни в Амокке, ни даже в Терке она не ощущала ничего враждебного, ничего другого, ни такого как в ней. Так в чем же дело? В чем корень войны? Именно, так она и спросила.

— Корень войны? — Тэя задумалась. — Знаешь, наверное, это главный вопрос нашей жизни. Как думаешь, Амокк?

— Думаю, он не один — этот самый корень, — поправил парень. — Мы видим одни из них, они — другие. Вот в чем суть дела.

— А кто же сможет увидеть всё сразу?

— Ты, Песла. Именно, ты, — Тэя решительно встала. — Идем. Пришло время.

Они шли довольно долго. Лес поредел, всё чаще стали встречаться дикие заросли можжевельника. Первой шла Тэя, указывая дорогу, за ней Песла, а замыкал шествие Амокк. Терк принять участие в походе отказался, сославшись на раненную ногу.

Песла уже начала уставать, когда деревья и кусты разом раздались в стороны, явив взору широкую естественную поляну. Посредине ее одиноко торчала хлипкая изба с перекошенной крышей и заваленным на сторону крыльцом.

— Нам точно туда? — засомневалась Песла.

— Туда-туда, — бесцеремонно подтолкнул ее Амокк.

Тэя приоткрыла скрипнувшую дверь и растворилась в темноте. Песла рванула за ней, но споткнулась обо что-то и растянулась во весь рост. Сдержано ругаясь сквозь плотно сжатые зубы, она поднялась и оторопело замерла.

Вокруг не было видно ни зги. Песла протянула руки, пытаясь нащупать стены, но ладони провалились в пустоту. Девушка осторожно шагнула и испугано дернулась. Эхо от захрустевшей под ногой неизвестно откуда взявшейся здесь каменной крошки гулко разнеслось окрест. На внутренности хлипкой избушки это было не похоже. Внезапно налетевший из ниоткуда порыв ветра растрепал волосы, мягко скользнул по спине и умчался прочь.

Вдали раздались шаги.

Что-то знакомое было во всем этом. Что-то от чего у Песлы заныло сердце.

— Ну, здравствуй снова, — загромыхало вокруг. — Не чаяла меня больше увидеть?

На зыбкой границе тьмы и сумрака появилась фигура с мечом и посохом в руках. Она медленно и величаво приближалась. Песла раскинула вокруг все известные ей заклятья, и ничего. Ничего, что говорило бы о творящейся волшбе. А Всеотец всё приближался.

— Что? Поражена, увидев меня здесь?

— Это… это… — Песла задыхалась, не в силах найти нужные слова.

— Ну-ну, просто твоя миссия намного сложнее, чем ты думаешь, — Всеотец предстал перед ней во всём своем величии, совсем как тогда — в Звездном Доме.

— Не-е-ет, — протянула обозлившаяся Песла. — Ты морок.

— Да как ты смеешь? — воскликнул разгневанный Великий Дух, и воздух лопнул от его громогласного голоса.

— Нет! Нет! Нет!!! Не верю! — и такая бешеная злость охватила Песлу, что, казалось, мрак начал плавиться.

— Мне перечить?! — взревел Всеотец, замахиваясь мечом. — Уничтожу!

— Нет!!! — что-то совсем глубокое и потаенное поднялось из глубин души, вливаясь в крик.

Всеотец растеряно замер с занесенным для удара клинком. Воздух застыл, а Тьма насторожено отступила. Волны исполинской Силы плескались вокруг Песлы.

— Умри! — удар, достойный бога, и Всеотца не стало.

— Свет! — и Тьма обратилась в сверкающий день.

Песла, потрясенная, опустилась на колени. Откуда-то появились Тэя и Амокк. Они шли, взявшись за руки. Оба бледные и потные.

— Как такое может быть? — спросила Песла. — Ведь это был морок? Или… или взаправду Всеотец?

— Ты уже знаешь правду, — тихо произнесла.

— Нам очень жаль, — присоединился к ней Амокк.

Песла молчала. Да. Как только она попала в Звездный Дом, вера ее таяла с каждой минутой. И вот теперь, она самолично растоптала ее остатки в пыль. А для тех, кто не верит Великий Дух и не существует.

— Но как же так? Ведь только вера во Всеотца дает силы для магии. Так как же я смогла? — Песла оглянулась. — Как смогла сотворить такое?

— Ты ошибаешься, — Тэя обняла ее за плечи и заглянула в глаза. — Только вера в себя дает нам силы.

— Не важно во что ты веришь, главное делать это искренне, — добавил Амокк.

— А как же война?

— Война — это испытание. И для нас, и для них. Старики цепляются за жизнь, веря, что она важна, и это делает их сильнее, — объяснила Тэя. — Мы жаждем свободы. Свобода дает нам всё. Мы верим в это, и это делает нас сильнее. Это противостояние и лежит в основе Войны. Мы не хотим жить, как они, а они не желают принять произошедшие в нас перемены.

— Но мне кажется, что вы гораздо сильнее их, — Песла поднялась на ноги, по щекам ее текли слезы. — Если я смогла сотворить подобное, то вы просто всемогущи.

— Возможно, — с улыбкой согласился Амокк.

— Так почему же вы их не уничтожите?

— Они наши родители. И мы их по-прежнему любим, — в голосе Тэи звучала искренняя грусть. — Идем, подруга.

Песла ничуть не возражала, чувствуя, что отныне это место станет ее домом. А может она сотворит свой мир, когда научится.

— А как же вы творите заклинания?

— А нам они и не нужны, — усмехнулся Амокк.

— Мы просто верим. Твоя магия строилась на поглощении, ты вбирала Силу в себя, а мы отдаем свою собственную, получая взамен гораздо большую. Сейчас, уничтожив свой прошлый внутренний мир Всеотца, ты отдала всю свою злость и ненависть, поэтому всё и получила. Со временем ты всему научишься. Главное — верить, — Тэя улыбнулась. — Мне кажется, мы с тобой поладим, Песла.

— А вы взаправду такие… какие есть? Внешне? Уж больно молодые.

— Послушай, Песла, в своем мире ты можешь выглядеть, как тебе захочется. В своем мире ты можешь всё.

— Да? Тогда давай начнем с того, что меня теперь будут звать Аэ.

Лариса Чурбанова

НИНКИН ПАПРИДОЙ

На поляне летали тяжелые шмели и шелковые цветные бабочки. Благословенная тишина нарушалась только их умиротворяющим жужжанием и стрекотанием летавчиков. Стояла жара, морило. Казалось, что сам воздух загустел и дрожал от зноя. Мерцание и трепетание серых вуалевых крыл летавчиков делало это еще более заметным.

«Нет, в такую погоду работать нельзя, это определенно» — думала Нинка. Правильно она сделала, что сбежала от Гилви. Только и знает, что пойди туда, сделай то! А отношение все равно как к малявке. К серьезным заклятиям не допускают. Раньше не так было, при Джейане. Известные наговоры, какие можешь осилить — твои. А новое сплетешь, так защити перед Учителем и пользуйся, сколько душа пожелает. У всех ведь силы разные, и не от возраста они зависят! Поучают, поучают, а сами что творят! Ведь сто раз говорено было, что приворотная магия под запретом. Так ведь нет — Нинка сама слышала как старшие девчонки у краснодеревника собирались и творили, творили. Больше хихикали правда, вот и не вышло у них ничего. То есть она думает, что не вышло: поди разберись, по доброй воле парень за девчонкой как привязанный ходит или наговор тут сильный на любовь положен.

Один из воздушных танцоров опустился на ветку прямо перед ее лицом. Крохотные глазенки поблескивали ехидными зелеными огоньками. Его одежки цвели красным и розовым — малышня клана постаралась. Нинка даже знала, кто сшил эту одежку — Варея. Соплюшка еще, а уж врушка да сплетница — спасу нет. И откуда что у таких маленьких берется, попробуй разбери.

— «Шла бы ты за загородь, красотка» — довольно фамильярно обратился к девочке летавчик, а то не пришлось бы бегом бежать да через болотину. Ножки, ручки исколешь, одежку изорвешь, волосики растреплешь!

Волосы у Нинки и впрямь были чудные. Про такие злыдни говорят «грива лошадиная». Хоть укрывайся в них, в холода согреют. Пушистые, с медным отливом. Рыжих в клане не особенно жаловали; мальчишки часто дразнили ее Рыжухой. Нинка этого терпеть не могла и сразу же заводилась. Вот и сейчас глаза ее заблестели, но она сдержалась — обижать летавчиков было не принято.

— «А что за срочность такая?» — пропела в ответ девочка. — «Ведуны что ли войной пошли?».

Летавчик почувствовал иронию и стрелой взмыл вверх. Рдяные одежки затрепетали словно маленький яростный костерок. Уж больно нравные эти летучие создания, больно обидчивые. Дух остролиста и то не такой трепетный, право слово. А этому малышу верно к тому же и часть Варькиной вредности с одежкой передалась — магической силы у него всего ничего — вот и липнет к ней что ни попадя.

— «Поспешай, Рыжая, бегом беги, может еще успеешь» — бросил рассерженный вестник, — «а то зверь стопчет, пикнуть не успеешь». — И мгновенно растворился в густой листвяной зелени.

Нинка прислушалась: полуденная дремотная тишина не нарушалась нигде вокруг. Послать что ли мысленный импульс? Ну его, — решила девчонка. — Неохота напрягаться. Наверное летавчик пошутить решил, от жары рехнувшись. И мысли без усилий съехали на приворотные заговоры. Она ведь все до капельки тогда подслушала. И не сложно это вовсе. Только аккуратно сплести магию огня и воздуха и нацелить тщательно на того, на кого нужно, а не просто в белый свет стрелять. «Я бы смогла» — подумалось ей. Только кого привораживать-то? Миха? Вот еще! И она стала перебирать мальчишек клана. У всех при пристальном рассмотрении обнаруживались разные недостатки: то кривые ноги, то приплюснутый нос, а то и просто придурочный и скверный характер. Критика так увлекла и развеселила девочку, что она совсем забыла об осторожности. Члены клана вне становища всегда были начеку, а уж если случалось заночевать в лесу— так спали в пол-уха прислушиваясь, в пол-глаза приглядываясь. А как же иначе? Вдруг кособрюх рыщет, да мало ли и колдовских тварей, Ведунами на погибель людскую созданных? Только Нинка была еще девочка, подлеточек, двенадцатый год стукнул. Размечталась, вот и забыла обо всем на свете. Грызла пахучую травинку и про себя мурлыкая, шевелила тонкими пальцами — плела заговор, повторяя, что запомнила за старшими девочками.

Треснула сухая ветка. Нинка, очнувшись, вскинула глаза. Великий Дух! Прямо над ней раскачивалась огромная мохнатая морда. Из под пушистых усов торчали влажные от вонючей слюны клыки. Круглые темные глаза смотрели оценивающе. Папридой! Сейчас как шваркнет зубами и все, конец. Только голова зверя была куда как побольше всей Нинки. Ужас охватил девочку. Ее пальцы все еще шевелились, губы продолжали шептать, но волна слепой паники накрыла ее с головой. Папридой потянулся к ней, шевеля громадными ноздрями. Девчонка вскочила и дико заверещав иступлено взмахнула на чудище руками нелепым детским жестом. Так малыши, которые еще и ходить не умеют отмахиваются от плохого и страшного. Зверь дернулся вперед. Этого оказалось достаточно, чтобы вывести Нинку из оцепенения: в мгновение ока она вскочила и рванула не разбирая дороги через лесную чащу. Прав оказался летавчик — одежа сразу же оказалась изодранной цепкими лесными сучьями, а от аккуратно плетеной косы не осталось и следа. Растрепанная и измазанная неслась девчонка, не разбирая дороги. И что ей было бы не ерепениться, а послушать доброго совета летавчика! Папридои ведь не злобные, сами на людей почти никогда не бросаются — это люди клана охотятся на этих огромных пушистых тварей ради их шкуры. Теплая переливчатая шубка из такого меха согреет в зимние холода, да и украсит любую модницу. Охотники заманивали зверя в ловушку, создавая пугающие иллюзии, ворожбой проникая в его сознание. Так почему же этот папридой никак не оставит Нинку в покое?

Девочка отчетливо слушала треск сминаемых древесных стволов за своей спиной, ей даже казалось, что она чувствует теплое влажное дыхание зверя. Куда бы спрятаться, где укрыться? Долго эта чудовищная гонка продолжаться не может, у нее просто не хватит сил. Надо бежать домой, за спасительную загородь, кто-нибудь из старших охотников обязательно остался в клане. Уж они-то точно знают, что делать с этим чудищем, они обязательно спасут ее. Надежда придала девчонке силы и она снова рванула не разбирая дороги. Вода под ногами хлюпала уже давно, но Нинка не обращала на это никакого внимания. Но вдруг земля куда-то исчезла и девочка по грудь провалилась в болотную жижу. Трясина засасывала ее, и напрасно руки хлопали и шарили вокруг в поисках хоть какой-нибудь опоры, или ветки, или хоть длинной травы осоки.

«Вот и все», — подумала Нинка. — Сейчас болотина в последний раз распахнет свою жадную пасть и заглотит ее с головой. Она предстанет перед Великим Духом и тот спросит ее, почему она умерла так нелепо.

«Я ведь сотворил тебя для долгой жизни, девочка», — скажет он ей. — «Ты должна была вырасти и стать своему клану надежной опорой. Ты должна была многому научиться и родить много новых мальчиков и девочек. Почему же ты все испортила?»

Перед Всевышним нужно быть честной, и никуда не денешься, придется сказать всю правду. Что она не любит Варею, не любит упоминаний про свои волосы и просто терпеть не может, что бы ей командовали.

Она совсем забыла про папридоя, с которого все и началось, но оказалось, что папридой про нее не забыл. Он стоял у края болота, осторожно переминаясь, как раз у кромки изумрудной зелени.

«Дальше не пойдет, боится», — удивилась девочка. — «Зверюга, а соображает, не то, что я, глупая». Но папридой вдруг стал осторожно продвигаться вперед. Потом он медленно опустился на колени и лег мохнатым брюхом на болотную грязь.

«Вот настырная тварь! И тут не может оставить меня в покое». Странно, но она совсем не сердилась. Больше всего ее раздражали капли воды и нити тины, забиравшиеся в уши. Вода, попадавшая в уши, с детских лет вызывала у нее панику. Но сейчас она знала, что терпеть осталось всего ничего.

Рядом с ней оказалась голова зверя. Он тянулся к ней, вытягивая мягкие мохнатые губы трубочкой. Казалось, что продвигаться вперед папридой помогает себе даже висячими ушами.

«Чем же я ему так приглянулась?» — отстраненно подумала Нинка. — «Неужто такая вкусная?»

Влажная пасть распахнулась, и скрипучие зубы сомкнулись на плече девочки. В следующее мгновение она почувствовала, что взмывает вверх, грязь и болотные растения облетают с нее, и тело вдруг становится невесомо легким, словно во сне, когда ты летаешь. Но она не летела, а мерно раскачивалась в челюстях папридоя. Тот уже выбрался из трясины и сердито тряс лапами, стараясь хоть немного почистится. Потом он начал скрести прелую листву, оттирая грязные подошвы. Зверь проделывал все эти процедуры, не выпуская изо рта Нинкино плечо. Пятки у него оказались неожиданно розового цвета, что придавало гиганту слегка комичный и несерьезный вид. Через некоторое время папридой видимо удовлетворился степенью своей чистоты. Он отряхнулся последний раз и поставил девочку на землю. Стоять она не могла и тут же шлепнулась, да так и осталась сидеть.

По всему выходило, что мохнач не собирается ее есть прямо сейчас. «Может быть, он сытый, а меня так подцепил, про запас», — размышляла Нинка. Она постаралась вспомнить, что говорили им про папридоев в клане. Почему-то ей настойчиво лезло в голову, что эти огромные существа питаются только листьями и плодами растений. Да нет, вряд ли. Девочка оглядела своего спасителя с ног до головы. Такой кругленький, пушистый, он был бы даже забавен, если бы не огромные размеры и устрашающего вида клыки, торчащие из пасти. Зверь тоже сидел и смотрел на нее необыкновенно внимательно. Круглые черные глаза даже не моргали и неотрывно следили за Нинкой. «Удрать вряд ли удастся,» — подвела она неутешительный итог. Так они и сидели, пялясь друг на друга, словно в гляделки играли.

Прошло довольно много времени. Девочка немного успокоилась и принялась рассуждать сама с собой. «Меня уже давно хватились, это точно. Гилви захотела задание какое-нибудь дать, а меня и нету. Все равно до темноты искать не будут. Мы сейчас не так уж далеко от клана. Может быть охотники на нас наткнуться или сама сбегу». Мысли путались, после всех прошедших испытаний безумно хотелось спать. Папридой тоже клевал носом. Несколько раз он поднимался и принимался утаптывать листву, потом снова ложился. Глаза его постепенно становились все уже, пока от них не остались еле видные щелочки. Кто из них уснул первым, Нинка не знала. Она проснулась уже ночью, когда небо осветилось разноцветьем лун. Зверь мирно спал, положив голову на лапы. То ли от усталости, то ли просто нос у него был так устроен, но папридой храпел и пушистые усы взмывали и опадали в такт его храпа.

Решенье пришло само собой. Тихонько поднявшись, стараясь не разбудить спящего, Нинка сначала осторожными шажками, а потом и рысью понеслась в сторону родного становища. Тело ломило, но душа пела. Убежала, убежала, наконец-то! Вот только ночью скакать по лесу совсем не так как днем. Темно, страшно. Духи деревьев выглядывают, где-то ухает и стонет. Нет-нет, да заденет по лицу что-то липкое, на ветку совсем не похожее. Откровенной нечисти нет, конечно, возле клана — ворожеи давно всю повывели, а все боязно. Через некоторое время девочке пришлось остановиться — перед ней простиралось огромное озеро. Как же она могла так заблудиться? Леший что ли водил? Или собственный страх замутил голову?

Ровную гладь воды изредка нарушали круги от играющих рыбешек. Тихие всплески и посвистывания ночных птиц умиротворяли. Нинка уселась на берегу. Надо решить, куда теперь податься. Вряд ли разумно снова идти ночью, а то снова забредешь куда-нибудь, есть ведь и похуже местечки. Самое главное, что от зверюги оторвалась. Надо было как-то устраиваться на ночлег, но внезапно девчонка поняла, что заснуть все равно не сможет — страшно хотелось есть.

«Я сожрала бы сейчас даже вареного таракана, даже сороконожку!» Почему-то ей казалось, что вареный таракан — это верх противности; жареный бы все-таки похрустывал на зубах, а если посолить и с пряностями… Мысли о еде становились нестерпимыми, сосало под ложечкой. «Нечего без толку сидеть» — решила Нинка — «пойду поищу чего-нибудь на зубок».

Трудно искать съестное в незнакомом лесу, а уж ночью тем более. По летней поре наиболее оптимальным решением были грибы, да только попробуй, найди их в темноте! А узнать съедобные или нет — вообще проблема — по запаху что-ли?

Так она и передвигалась, наполовину ощупью, пока не споткнулась обо что-то мягкое. Раздалось злобное шипенье и клацанье зубов. Нинка увернулась, перекатываясь с боку на бок, потом вскочила, и снова была сбита с ног. Папридой, как же она могла о нем забыть! Его шкуру ни с кем другим не спутаешь. Только не должен он быть так близко, да и по ее представлениям находился совсем в другой стороне. Между тем характер у зверя определенно испортился — теперь он явно и недвусмысленно собирался растерзать ее. «Может быть, он не любит, когда его будят по ночам?» — проносилось у девчонки в голове между двумя кувырками. Ей становилось все труднее. По ноге полоснули неслабые когти, потекла кровь. Зверь не шутил. В ход пошли зубы— удар тяжелой головы — и из пореза на животе тоже закапало. Нинка согнулась пополам и отлетев, плюхнулась спиной на поваленный ствол. От удара голова мотнулась, словно у тряпичной куклы. Папридой надвигался. Длинная шея отклонилась назад для последнего удара. Девочка заскулила, дернулась и попыталась отползти. Тело не слушалось ее. Но удара не последовало.

Когда Нинка открыла глаза, она решила, что сошла с ума: папридоев вдруг стало двое. Они сцепились друг с другом не на жизнь, а на смерть. С ужасающим скрежетом лязгали зубы. В пылу схватки гиганты вставали на задние лапы, передними царапая и раздирая шелковистый мех противника. Сначала девочке показалось, что звери совершенно одинаковы, но потом, приглядевшись, она поняла что ошиблась. Один из них был помельче и посветлее. Именно он нападал, а тот, другой, защищался.

Надо было уносить ноги, пока животные были заняты и дракой забыли о ее существовании. Нинка попробовала ползти — бесполезно. Ноги и руки почему — то не слушались ее. «Колдовство», — мелькнуло в голове. Но потом она вспомнила, как упала спиной, сухой треск, как от сломанного дерева, и поняла все. Отстраненно, словно и не про себя. Она видела охотников, которые так же лежали неподвижно, после того как им перебивали хребет. Им не помогали не добрые травы, не целительная магия. Через некоторое время они умирали.

Больно не было, только пусто и как — то сосуще противно. А папридои все дрались. Нинке показалось, что она узнала того, помельче. Это был «ее» папридой. Это от него она убегала вчера и именно он почему-то вытащил ее из болота.

— «А покалечил меня совсем другой, тот что потемнее» — помыслилось девочке.

— «Значит, белый, он вроде как защищает меня, что ли. С чего бы это?»

Нинка знала, как охотятся на папридоев. Охотники затуманивали их сознание иллюзиями и страхами, а потом направляли в заранее приготовленную ловушку. Там зверя обездвиживали и с еще живого резали шкуру. Так кожа была мягче, а мясом клан мог кормится долгое время.

— «Им не за что любить людей. И меня тоже не за что. Я как и все ела мясо их сородичей и согревалась в холода их мехом. Тогда почему, почему маленький попридой все время меня спасает?»

Тем временем схватка гигантов закончилась. И победитель как раз направлялся к ней. Бока животного тяжело вздымались и из многочисленных порезов сочились кровь. Теперь уже невозможно было разобрать цвет шкуры животного, мех был заляпан грязью. Но спустя мгновенье Нинка поняла, что выиграл «ее» папридой: карие глаза приблизившейся к ней морды лучились теплом и радостью. Когда хотят убить, так не смотрят.

Мягкие ноздри осторожно обнюхали ее. Теплый шершавый язык мазнул по щеке. Девочка заплакала. Навзрыд, не здерживаясь, выпуская наружу все страхи и боль этих дней, отчаяние близкой смерти. Потому что, что она почувствовала, что теперь не одна, ее жалеют.

Жалость папридоя была деятельной: он осторожно толкал ее носом, пытаясь передвигать. Дело двигалось медленно, но скоро девочка поняла, что зверь подталкивает ее к озеру.

Ночь отступала: восходящее солнце золотило воду и растущие рядом деревья. Прибрежные травы гнулись и льнули к блестящей воде. Усилия папридоя наконец увенчались успехом: руки девочки коснулись воды. Как ни странно, она была теплой, гораздо теплее, чем утренний сыроватый воздух. Может быть злаки, росшие вокруг водоема роняли в него свои зерна, и те забраживали, но запах от озерца стоял тот еще. Так пахли корчаги с пшеницей, когда в клане по осени готовили из нее терпкое забористое веселящее питье. Ладони начало покалывать и живительное тепло поднималось все выше по рукам и плечам к шее, словно язычки пламени обнимают сырую головню в очаге.

Зверь продолжал заталкивать Нинку в воду. Он не успокоился, пока девочка не оказалась в озере целиком, а наружу торчала только голова, да и то не вся. Тогда мохнач прилег рядом, и начал самозабвенно пускать пузыри, через свои пушистые усы, мгновенно ставшие мокрыми.

Так они пролежали довольно долго — может быть целый день — Нинка не могла сказать точнее, время казалось, было не властно здесь, на этом волшебном озере. Тепло воды нежило и целило; понемногу стали оживать руки. Жизнь возвращалась в ее искалеченное тело, вскипая в каждой клеточке. Ей захотелось плыть, и она поплыла ни о чем не думая и не заботясь.

Папридой, конечно, был рядом, шумно фыркая и пыхтя. Золотые брызги взлетали в воздух, и Нинке было так весело, как бывало только в далеком детстве. Она плеснула водой на мохнатую морду зверя. В следующее мгновение маленькая волна окатила ее лицо: папридой старательно ответил ей тем же. Так они и резвились в теплых водах целебного озера, пока усталость не сморила их.

Нинка выбралась на берег и хотела было упасть и уснуть, но какое-то противодействие мешало ей.

— Нельзя…..Идти…Идти…. — смутные образы — слова возникали в голове как из тумана. Мысленная речь. Девочка в волнении оглянулась. Где-то должны быть люди, они говорят с ней. Но вокруг никого не было, — только папридой иступленно заглядывал в глаза, пытаясь вести за собой, прочь от озера.

— «Ты можешь говорить?» — от изумления Нинка произнесла это вслух, но потом исправилась и спросила мысленно; медленно, подбирая отчетливые и понятные образы.

Папридой явно обрадовался, что его поняли продолжая твердить: —идти….идти….

Нинке пришлось подчиниться. Пока они шли, девочка снова и снова пыталась обращаться к зверю, но папридой игнорировал эти попытки. Наконец они остановились на привал. Нинка встала перед мордой животного: — почему молчал раньше? — настойчиво спросила она, заглядывая в круглые темные глаза. И тут же ей пришлось зажмуриться: зверь проецировал картины охоты. Страх, запутанное сознание, полная неразбериха мыслей. И голоса: — такие вкрадчивые, ужасные в своем спокойствии. Это были мысленные голоса людей. Нинке даже показалось, что она узнала членов своего клана. Теперь она поняла — самым страшным для папридоя был мысленный контакт с человеком: это утрата разума, безумие и смерть. Но почему же теперь зверь заговорил с ней?

Надо было идти — невозмутимо пояснил мохнач. — нельзя оставаться. Плохо.

Почему ты выручаешь меня? — задала девочка давно мучивший ее вопрос. Папридой молчал, прятал глаза. Если бы речь шла о человеческой девченке, Нинка готова была бы поспорить, что та стесняется. Кстати….. — «Ты кто, девочка или мальчик?» — странно спрашивать об этом, но под этим мехом…, да и кто их папридоев разберет!

«— Девочка. Ама». — стеснению мохнашки не было предела, она даже заскребла передними лапами перед мордой, что должно было соответствовать человечьему ковырянию ногой земли.

«— И я девочка» обрадовалась ее собеседница Нинка.

Ночью они спали рядом. Шерстистый бок папридоя грел не хуже печки. Нинка зарывалась в шелковистый мех и чувствовала себя уютно и безопасно. Зверь дышал ровно, посапывая с присвистом, морда выражала довольство. Его сердце под толстым слоем мускулов и шкуры бухало как добрый кузнечный молот: тук — тук, тук — тук. Под эти звуки девочка начала засыпать; только временами ей казалось, что стучит не один молот, а сразу два.

Лето семимильными шагами спешило навстречу осени: по утрам холод чувствительно покусывал за нос и кончики пальцев. Осенние паучки-трудяги развесили свою паутину под венчиками заколосившихся трав, над зеленым ковром мха. Роса алмазной пылью оседала на них; придавая невиданное великолепие этим навесным мостикам и роскошным садам, в которых так любили танцевать духи стихий.

Одно из этих маленьких настырных и пролазливых созданий заметило странную парочку:

— «Сюда, скорее» — созывал дух своих товарищей, и его оранжевый огонек метался из стороны в сторону.

Тут же место ночлега девочки и папридоя расцвело чуть ли не сотней блуждающих огоньков.

— «Человеческое дитя, дитя клана» — возбужденно трещали они.

— «Рядом со зверем! Немыслимо, невероятно!»

Всплеск их силы разбудил Нинку, буквально подбросив ее над землей. Мгновение она осовело хлопала ресницами, но быстро пришла в себя. Духи стихий были капризными, но очень полезными созданиями. Обычно они роились в местах скопления Силы. Если договориться, они могли открыть энергию своей стихии, да и вообще дать массу полезных сведений. Поэтому девочка страшно обрадовалась, увидев обступившие ее огонечки.

— «Стихийнички, миленкие! Как кстати-то!»

— «Ты заблудилась, дитя? Проголодалась?» — вспыхнули и затолпились духи. Как и все магические создания, они остро чувствовали эмоции и теперь буквально купались в волнах искренней Нинкиной радости.

— «Нет миленькие, где мой дом я знаю. Я не могу только понять, почему со мной случилось, то, что случилось, и что мне теперь делать». — И девочка рассказала духам о событиях последних дней.

Огонечки стихийчиков вспыхивали, перемещались, пока наконец не сгруппировались каждый по своему цвету: оранжевые — духи огня; синие, блестевшие как сапфиры, — духи воды; прозрачные как голубая дымка — духи воздуха и зеленые — земли. Ближе всех к Нинке толпились огненные, они-то и стали отвечать на ее вопрос. Их голоса сливались в один, вибрируя словно гул пламени.

— «Ты сплела заклятье» — пели они.

— «Ты приворожила папридоя силой огненной стихии, силой любви, о глупое и невежественное дитя клана. Ты заставила зверя страдать по тебе и мучиться от неразделенного чувства.

— «Ты вплела в наговор силу воздуха» — мерцали прозрачные огоньки. — «И стала нужна ему как воздух. — И как вода» — подхватили сапфировые. — Ибо стал томиться жаждой по тебе, о жестокая девчонка не ведающая что натворила!

— «И силою земли сделала ты наговор вечным, пока шумит лес и зеленеет трава» — осуждающе тянули земляные стихии.

Оглушенная Нинка зажала уши руками. Этого просто не может. Ведь папридой не человек, так не бывает. Или бывает?

Девочка вспомнила все несуразности поведения зверя. Они вполне объяснялись внезапно вспыхнувшей под действием наговора любовью. Ой, что же она наделала. Великий Дух! Что же теперь ей делать? И она задала этот вопрос стихийчикам.

— «Пойти утопиться!» — насмешливо фыркнул ближайший к ней огонек. — А следом за тобой утопится и бедный глупый папридой. И не будет ни каких проблем.

— «А может быть, можно ее расколдовать?» — Нинка опять некстати вспомнила, что ее папридой девочка, Ама. — «Ну в смысле снять приворот?».

— «Такие привороты вечны, дитя» — грустно промолвил крупный зеленый дух земли. — «Они не подвластны действию времени, их нельзя разрушить или снять. Только смерть разлучает связанных ими людей. Прости в твоем случае, человека и зверя.

— «Но я помню, нам рассказывали старшие» — не унималась Нинка — В том клане, который потом весь вымер, Фарси и Марги. Там девочка была, Гризельда; она полюбила мальчика, очень полюбила. Она думала, что навсегда, только она почему-то ему не нравилась. И эта Гризельда так страдала, а потом решила его приворожить. Все у нее получилось, и тот парень, он стал ходить за ней как привязанный. В глаза смотрел, за руку держал, слова всякие хорошие говорил про любовь. Ходил день, два, и три. Сначала Гризельда жутко счастливая была, а потом стало это ее доставать. А тут другой мальчик на нее заглядываться стал. Ну вроде понравилась она ему, сама по себе без приворота. Первому мальчику, приколдованному, это совсем не понравилось. Он сначала ничего, терпел, а потом взял палку и тому по голове, и убил.

— «Старшие поведали вам эту историю, чтобы вы никогда в жизни не пользовались приворотами» — встрял въедливый оранжевый дух огня. — и никогда не ломали жизнь, как свою, так и других. А ты после этого взяла и обрушила любовное колдовство на несчастное животное!

— «Но там дальше говорилось, что вроде можно снять приворот!» — пыталась защититься девочка. — «Ведь когда убийцу хотели изгнать, Мария, ворожея клана, не позволила. Она сказала, что его надо не судить, а лечить. Да я помню, кажется это называется отворот.

— «Как у тебя все легко и просто: полюбила — разлюбила, приворот — отворот» — духи были возмущены. Их огонечки засверкали нестерпимо ярко. — А ты знаешь, что Ама, твой папридой….

Но тут гигантский зверь проснулся, затряс усами и оглушительно чихнул. Стихийчиков разбросало в разные стороны. Пока папридой потягивался и почесывался, Нинка внимательно его разглядывала.

Округлый живот, как пушистый шар на длинных пушистых лапах. И какая-то по детски смешная мохнатая голова, и забавный хвост прутиком. Почему-то девочка думала, что у самки папридоя как и у всякого зверя женского пола, должно быть вымя, но у Амы в самом верху живота выглядывали два соска, совсем похожие на человеческие.

— «Доброе утро!» — прозвучало в голове у девочки. Лучистые глаза Амы искательно заглянули в ее лицо. Нинка попыталась улыбнуться в ответ. Ей придется рассказать Аме все. Рассказать и попросить прощения. Но слова не получались. В голове не рождались нужные мыслеобразы.

— «Что случилось? — ты чем — то не довольна?» — просигналила Ама. Видимо поток эмоций, нахлынувших на девочку, задевал папридоя и без мысленной речи. Тут Нинка решилась. Она объяснит зверю все, но потом; потом, когда все исправит. Она должна ее расколдовать, и тогда она попросит у Амы прощение.

— «Я хочу показать тебе одно место» — послала Нинка папридою слова мысленной речью. — «Тебе там понравится!».

На сосновый бор, притулившийся между звонкой речкой и поганым болотом, девочка натолкнулась еще в детстве. Мелкий серо-желтый песок покрывал сизый ковер сухого ломкого мха. Коричнево-рыжие сосны как человечки склонялись одна к другой. Вроде бы все обыкновенное, но место было совершенно нездешним. Оно не принадлежало этому миру, как, впрочем, и никакому другому. Почему так, Нинка объяснить не могла, но чувствовала она это вполне определенно. Нездешние были покой и отрешенность, даже сам воздух. Сюда никогда не забредали звери и не залетали птицы. Но девочке было здесь хорошо. Поэтому она не поделилась своей находкой ни с кем из клана, но в каждую свободную минутку прибегала сюда посидеть под соснами и тоже стать чуть — чуть другой.

А потом, когда она стала постарше, здесь начали происходить странные вещи. Нинка не засыпала, но как-то отключившись от действительности наслаждалась проведенным здесь временем. И перед ней будто наяву появлялись разные картины. Большую часть их она не понимала, некоторые ее пугали. Но понемногу девочка поняла, что видит кусочки будущей жизни. Так происходило не всегда, но довольно часто.

Вот и теперь Нинка решила, что лучшего места для снятия приворота ей просто не найти. Сначала она попытается посмотреть вперед, в грядущее, а потом, может быть, попробует все исправить.

Нужно было сориентироваться куда идти.

— «Я сейчас полезу на дерево, — передала девочка Аме свои мысли». — Нужно узнать в какую сторону идти.

— «Зачем на дерево?» — удивилась папридой. Покажи, какое место. И в ответ на недоумение Нинки, попыталась объяснить: — Подумай о нем так, чтобы я увидела. Папридои знают…..места.

Девочке не пришлось напрягаться, знакомый образ сухого мха, теплого плотного смолистого воздуха возник в ее голове сам собой.

— «Знаю где, — мгновенно откликнулась Ама. — Туда надо идти? — И Нинка ощутила явную неохоту зверя.

— «Надо, обязательно надо», — ответила девочка и папридой не стала с ней дальше спорить.

Они отправились в путь и вскоре Нинка начала узнавать места, где они шли. До конечной цели их похода было не так уж и долго — к вечеру они должны добраться. Чтобы как-то развеселить загрустившую Аму, девочка попыталась развлечь ее разговором

— «Вы верите в Великого Духа? — спросила Нинка папридоя.

— «Мы знаем только Большого Деда, — тут же откликнулась Ама.

— «А кто это?»

— «Он пришел к папридоям, когда мы были еще зверями, — тут девочка ощутила, что папрдой улыбается. — Он дал нам мысли и научил нас думать.

— «Думать?» — переспросила Нинка.

— «Говорить из головы в голову» — уточнила Ама. — Мы не можем как вы. У нас другой рот, и то что внутри. Тут пушистый гигант наклонился и разинул пасть. За мощными зубами, способными перекусить бревно, развивался раздвоенный язык, переходящий в хрящеватое внутреннее горло.

— «Большой Дед сказал, что делать можно, а что нельзя, — продолжала папридойка. — а потом ушел. Но папридои знают — он видит.

— «А что нельзя делать?» — заинтересовалась Нинка.

— «Нельзя бить больных и маленьких» — важно пояснила Ама. — «Нельзя думать неправду…».

— «Чувствовалось что она выдает истины, которые затвердила еще в детстве».

Когда они пришли к сосновому бору уже стемнело. На небе вступила красная луна. Никогда еще Нинка не видела ее такой огромной. Папридойка настороженно озиралась.

— «Сейчас воды согрею» — просигналила ей Нинка. А ты пока отдохни. Но Ама и не подумала ложиться: напряженная, вытянувшаяся, она замерла как гигантская статуя.

Вода в самодельном котелке из коры железного дерева закипела очень быстро. Девочка протянула руки над паром, чтобы согреться. Невольно взгляд ее упал на бурлящую поверхность воды. Как много пузырей. Один большой все никак не лопался. Его поверхность ширилась, росла и скоро заняла весь котелок. И вдруг Нинка увидела в нем бегущих людей. Все ближе, ближе. Она уже узнает их лица: Гур, Василий, а вот и Мих. Рты раскрыты, они кричат; в руках копья. В воздух взлетают молнии. Девочка уже почти разглядела, в кого они целятся, но тут виденье исчезло. Теперь из котелка на нее смотрело черное страшное лицо из — под черного капюшона. Ведун! Стертые глазницы черепа сверлили тяжелым взглядом. Они искали ее, Нинку, она была в этом уверена. Девочка чувствовала, что у нее нет сил противится, она падает в эти черные злые водовороты чужой воли. А там, в них, поджидало то, что хуже смерти.

Шипя от напряжения Ама мордой опрокинула котелок, и страшное видение исчезло. Нинка упала на мох и закрыла лицо руками. Ее била дрожь. Бежать, надо скорее бежать отсюда. Иначе Ведун найдет их.

Великий Дух! Какой же дурочкой она была, когда думала, что сможет сама освободить Аму от приворота. Нинка ощутила себя маленькой и слабой. Ее сила, ее безопасность — клан. Нужно скорее идти в становище. Там охотники они защитят. И Фатима, их Ворожея. Уж она то наверняка знает, как делают отворот. Они спасут и Аму и Нинку. Все будет хорошо. Дрожь понемногу отпустила девочку. Она погладила морду папридашки рукой еще слабой от пережитого ужаса.

Все будет хорошо! — мысленно сказала она ей и потеряла сознание.

В себя девочка пришла довольно быстро. Ама хлопотала над ней как курица над потерянным и вновь обретенным любимым цыпленком. Но испытанный ею страх не исчез. Он поселился в глубине души как болезнь, ржавчиной разъедая ее. Теперь это была уже не та взрывная, рыжая девченка, вспыхивавшая от любой мелочи. Она начала бояться.

Изменились и их отношения с папридоем. Если раньше Нинка как бы покровительствовала своей мохнатой подружке, то теперь все было наоборот. Животные лучше людей чувствуют неуверенность, порождаемую боязнью. Ама тоже не была исключением. Тем более, что привязанность к девочке делала ее особенно восприимчивой к сменам ее настроения.

Перемену в Нинке папридойка ощущала всей своей шкурой: как зловредные предупреждающие мурашки, делающие волосы колкими и ломкими. И Ама пыталась развеселить Нинку, встряхнуть ее, вырвать из зажатости оцепенения. Но все было бесполезно. Единственным стремлением девочки было вернуться к своему клану. Только там, как ей казалось, подружек ждет надежная защита.

Нежелание папридойки идти к людям было очевидно. Каждый шаг в направлении становища давался ей с трудом. Но она пересиливала себя и шла, потому что так хотела Нинка.

— «Ты не бойся, — в который раз уговаривала Аму девочка. — Никто тебя не обидит. Я все объясню нашим, и тебя не тронут.

Папридойка не верила.

Наконец подружки вступили на охотничью территорию клана. До становища было уже рукой подать. Нинка заметно приободрилась. Еще бы! Тут каждое деревце знакомо, каждый кустик друг. Здесь ей случалось в детстве и в прятки играть, а потом и от строгой Гилви хоронится. Теперь она обрадуется даже ей, даже Варейке-соплюшке!

Шевельнулись ветки и дорогу им заступили охотники.

— «Дим, Гур, Вася!» — возликовала Нинка. — «Мальчики наконец-то я дошла!»

— «Тише, Рыжуха» — оборвали парни ее причитания напряженным шепотом. — «Спугнешь зверя, дурица несмышленая!»

— «Какого зверя? Нинка недоуменно огляделась по сторонам. За время их путешествия девочка совсем отвыкла видеть в Аме жывотное. И сейчас ей даже и на ум не пришло, что охотники имеют в виду именно ее мохнатую подружку.

— «Красного зверя и красную девицу надо брать вовремя, то есть сразу же!» — вдруг вспомнилось Нинке любимое присловье охотников. — это, стало быть, она, Нинка, а красный зверь? Ама?!

Перед ее внутренним взором снова всплыло видение: бегущие охотники с копьями, разинутые в крике рты. Тогда оно и помыслить не могла, что бегут они убивать ее подружку, Аму, которая столько раз вытаскивала Нинку из беды и которая любит ее. Нинке казалось, что она вновь склоняется над котлом и вся эта охотничья сцена происходит не на самом деле, а только отражается в кипящей воде. Потому что те люди, к которым они шли за защитой, теперь убивали Аму. Та даже не сопротивлялась — просто стояла как вкопанная и изо всех сил пыталась спрятать огромную голову в плечи.

— «Нет, не надо! Не смейте» — не своим, диким голосом завопила девчонка. — «Не трогайте ее!» — Она кричала и бежала, пока сильные мужские руки не поймали ее. Как пушинка Нинка отлетела на скользкую черную землю, расползшуюся грязью после недавнего дождика. Тут же вскочила на четвереньки, собираясь броситься опять. Рыжая коса, испачканная и изодранная, болталась как красный хвост.

Такого просто не должно быть. Эти оскаленные морды не могли быть лицами ее соплеменников. Нинка помнила их умиротворенными и добрыми, когда по вечерам весь клан собирался у костра: горел огонь, слушали сказки старших и пели песни. Люди клана — та надежда, помощь от черного ужаса, в которых она так отчаянно нуждалась!

Копья разили без промаха. Еще бы ведь зверь не сопротивлялся. Редкая удача! Охотники даже не сочли нужным прибегать к магическим уловкам, чтобы осилить папридоя. Зачем? Ведь он и так уже стал добычей, уже пойманный, закланный и загнанный гигант, который не делал даже слабой попытки убежать.

Били все. Даже Мих, с которым Нинка дружила с детских лет, и о котором думала, когда плела приворот, под который по несчастной случайности попала Ама.

И что могла она, девчонка, сделать против чуть ли не десятка опытных охотников, сильных мужчин, членов ее клана? Ама умрет, ее мясо будет съедено, а шкуру поделят между собой местные модницы.

Никогда! Ни за что! Нинку подбросило. Руки сами собой взлетели вверх. Ненависть и отчаяние, клокотавшие у самого горла, вдруг стремительно перетекли в руки и сорвались с кончиков пальцев синими обжигающими молниями. Она метала их в охотников, и те корчились и падали. Падали Гур и Дим, Вася и Мих. Ошеломленные помертвелые лица. Нинка не знала, убила ли она их или нет. Не важно. Она сделала выбор.

Нужно увести Аму подальше и как можно скорее. Ясно, что их крики и устроенная иллюминация не могли остаться незамеченными. Сейчас сюда сбежится весь клан, а Нинка не сможет выстоять против всех.

Копья торчали из шкуры папридоя и мешали идти. Девочка принялась вырывать их. Ама глухо стонала.

— «Потерпи милая» — шептала Нинка. — «Потерпи, хорошая. Никогда тебя не брошу!».

Она говорила вслух, но папридой понимал ее. Из полу закрытых глаз зверя скатывались крупные слезы. Пошатываясь, она шла за девочкой, из последних сил, тяжело поводя боками.

— «Ама надо идти» — твердила Нинка мысленно. — «Надо идти. Надо».

Но она не отвечала. Девочка не знала, слышит ли ее папридойка, но продолжала посылать ей свои мысли. Она настойчиво протягивала ниточки между их сознаниями, мостила дорогу образами. Связь не должна прерваться, ибо только она удерживала сейчас зверя, не давала упасть в мягкие лапы поджидающей смерти. С отчаянием обреченной Нинка звала свою подружку, уговаривала, теребила. Шаг, еще шаг, еще. А надо идти быстрее, за плечами может быть погоня.

Теперь клан уже никогда не будет заботиться о Нинке, никогда не станет на ее защиту. Она нарушила основное правили: нельзя поднимать руку на своих. Жизнь каждого члена клана священна. Она — основа благополучия всех. Чем больше клан, тем легче добывать пищу, защититься от Ведунов, диких зверей, холода. А она использовала магию, чтобы уничтожить своих. Сколько она убила их сегодня, Нинка не знала.

Теперь она стала изгоем. Ее не будут убивать. К чему отягощать свою совесть кровью человека? Но никто и никогда не станет ей помогать. Она больше не член клана Твердислава. И ни какой другой клан никогда не примет ее под свое покровительство. Никто не даст ей ни пищи, ни крова. Никто не отомстит за ее смерть, и не станет платить за нее долг крови. Клан изверг ее, все люди отвернулись. Она одна на свете, и только раненый полуживой папридой отныне будет ее поддержкой и опорой.

Шаг, еще шаг. Как медленно они идут!

— «Я не могу больше» — прошелестели мысли Амы, слабые, где-то на границе сознания.

— «Соберись» — закричала Нинка. — «Ты должна».

— «Нет» — мысли папридойки стали какими-то отстраненными. — «Я не говорила, но теперь ты должна узнать…У меня внутри маленький…»

Малыш папридой. Так вот о чем хотели рассказать девчонке стихийчики. Великий Дух, какая же она была дура!

Нинка взглянула на папридоя, теперь по-новому, отягченная новым знанием. Конечно, круглый живот ходит из стороны в сторону. И она же слышала как бьется сердце малыша. Она должна была понять! А она потащила Аму за собой к клану! Ведь папридойка же чувствовала, она так не хотела идти.

— «То озеро, оно поможет тебе?» — осторожно просигналила девочка зверю.

— «Я не смогу дойти» — пришел ответ. — «Я умираю».

Меховая гора грузно упала на землю. Тело зверя била крупная дрожь. От хаотичных ударов мощных лап содрогалась земля. Испуганные птицы покидали свои гнезда и взмывали в небо, спасаясь от неведомой опасности. Подслеповатый ежик спешил увести свое семейство подальше. Искалеченные духи поломанных деревьев, жалостно поскуливая, просачивались сквозь листву и таяли в воздухе.

— «А ведь она рожает»— подумала Нинка. От лекарок она часто слышала про роды у женщин и примерно представляла себе этот процесс. Вряд ли папридои так уж сильно отличаются от нас людей. По крайней мере, рожающая женщина должна была вести себя примерно также как сейчас Ама. Правда размеры и масштабы немного другие.

— «Успокойся» — мысленно приказала Нинка своей мохнатой подружке. — «Ты не умираешь, ты просто рожаешь». Будешь так колотится, повредишь малышу.

Папридойка не отвечала, но девочка чувствовала, что ее слова дошли: удары стали реже и тише. Ама успокаивалась.

— «Дыши глубже» — командовала девчонка. — «И молись Большому Деду, чтобы все прошло нормально».

— «При родах у нас молятся Па — и — Пу, матери всех папридоев» — неожиданно пришел ответ.

— «Чудненько, вот и молись ей! Если бы ты была женщиной, я посоветовала бы тебе согнуть ноги в коленях и подтянуть их к груди. А папридойки как рожают?»

— «Не знаю. Это мой первый малыш».

Так Нинка разговаривала со своей страдающей подругой, и смешила ее, и дышала вместе с ней.

— «Ты самая хорошая» — вдруг пришли к девочке мысли папридоя. — «Ты такая смелая и красивая».

Глаза зверя широко распахнулись. Было видно, что мысленная речь дается ей с трудом. — «Я тебя люблю!».

Когда-нибудь я попрошу у тебя прощения, ожесточенно думала девочка, сжимая руками мокрый от крови и грязи мех. И десять, и двадцать раз буду просить, только бы ты простила. Я не хотела причинить тебе это, честное слово. Просто так получилось.

Но папридою она послала совсем другие слова: Я тебя люблю!

И это было правдой.

Временами из пасти папридоя вырывалось сдавленное рычание, и тогда ее хвост начинал ходить вверх-вниз. Наконец отошли воды, и через некоторое время на свет появился мокрый серый комок, размером с неслабую корову. Комок не походил на животное, а скорее напоминал сверток.

Он ведь запутан в плотный пузырь, — догадалась Нинка. Оно знала, что оболочку надо немедленно разорвать, иначе ребенок не сможет дышать и задохнется. Повитухи прокалывали ее ножом. Под рукой у Нинки не было ничего. Помедлив мгновение, она решилась. Опустилась на колени, девочка принялась разрывать неподатливую пленку зубами. Тут пригодились бы зубы кособрюха, — подумалось ей, — не к ночи будь помянут! Но упорство и труд брали свое, дело пошло. Через некоторое время маленький папридойчик, освобожденный от пут, лежал на земле рядом с матерью. Он был беленький и мокренький, тощий хвостик его дрожал, а уши были прижаты к голове. Морду украшал крупный розовый нос с широко развернутыми ноздрями. Такими же младенческими розовыми были и пятки малыша.

Нинка с трудом разогнулась и охнув схватилась за поясницу. Потрогала пальцем зубы. Они оказались на месте, хотя ей показалось, что акушерская деятельность вышибла их. Повернувшись к Аме, она промыслила:

— «У тебя чудный сынок! Посмотри».

Но глаза большого папридоя оставались закрытыми. Нинка тормошила ее, кричала, даже била, но все напрасно. Ама умерла. Ушла к Большому Деду и Па — и — Пу, рассказать про свою короткую и трагичную жизнь.

Девочка обхватила мохнатую шею зверя руками и заплакала. Ама умерла. Все было бессмысленно и ненужно. И зачем теперь она сама, Нинка и ее никчемная жизнь. Только страдание и смерть на ее пути. Зачем все это, зачем?

Что-то теплое толкнуло ее в бок. Малыш папридой тыкался в нее розовым носом, неуклюже раскачиваясь на своих слабеньких лапках.

— «Ма-мма» — мычало животное, — «ма-мма». Нинка повернула к нему мокрое от слез лицо и утонула в полных любви, лучистых глазах маленького папридойчика.

Глеб Снегирев

ОТСТУПИВШИЙСЯ КЛАН

Глава первая

Хорос и Эльза шли по становищу, а все родовичи высыпали из хижин, чтобы их проводить. Ещё бы. Не каждый день Вождь и главная Ворожея отправляются на встречу с Ведунами. Конечно, Ведунов встречали часто и отважно с ними сражались. Но сегодня случай особый — с Ведунами шли не биться, а разговаривать.

Харра бар-Кохба (Хоросом его прозвали за сходство с лесным зверем, живущим под землёй. Хорос не отличается большой силой, но зато это самое умное из всех лесных существ) невысокий, смуглый. Короткие, чёрные как смоль, прямые волосы падают на большой лоб. В чёрных, как угольки в костре, глазах прячется затаённая усмешка. На Хоросе сплетённая из мягколиста рубаха и штаны. Он легко шагает рядом с Эльзой, неся в правой руке верное копьё.

Если бы Великий Исса увидел Эльзу, то даже он был бы поражён её красотой. Длинные золотистые волосы спускаются чуть ниже плеч, ярко голубые глаза сверкают из под закрывающей их чёлки. Высокая и стройная Эльза легко перепрыгивает через завалы в человеческий рост. У неё в руках нет оружия. Находясь в лесу, Эльза в нём не нуждается. Лес и есть её оружие.

Проходя мимо родовичей, Эльза чувствовала напряжение, которое просто витало в воздухе. Переговоры с Ведунами дело серьёзное. Ещё ни один клан не пытался заключить перемирие с нечистью. Эльза не могла опереться на чужой опыт, приходилось рассчитывать только на собственные силы. Даже Учитель не дал им никаких советов, хотя и одобрил саму идею. Эльза знала, как победить Ведуна, но вот как его убедить?

А убедить-то ой как хотелось. Бесконечная война давалась клану тяжело. Ведунам и их приспешникам редко удавалось кого-то ранить, не то, что убить. Но находиться в постоянном напряжении тяжело. Каждую ночь нужно расставлять дозоры, подновлять следящие и защитные заклинания, каждое мгновение ожидаешь сигнала тревоги. Да и в родной лес в одиночку ходить опасно. Глазом не успеешь моргнуть, как набросятся нечистые твари, мелкие и крупные, а может и сам Ведун пожалует. Торговли никакой: чужакам в лесу и так трудно выжить, а Ведунская нечисть делает его совсем гиблым местом. А из своих никого на ярмарку не отправишь — каждый человек на счету.

Великий Дух положил клану быть в лесной чащобе. На круглой поляне расположились несколько десятков хижин, построенных из неошкуренных брёвен, их крыша была выстлана ветвями деревьев. По единственной дороге (да какая уж там дорога — маленькая тропинка. Хорошо хоть удалось траву заговорить вдоль неё, так бы за пару дней заросла) приходил Учитель и редкие гости из соседних кланов. Хоросичам ни тропинки, ни дорожки в лесу не нужны. Первое заклинание, которое изучают малыши, называется «путеводный луч» или «путевучка», как прозвала его ребятня. Стоит его произнести, и даже в самых глухих дебрях можно легко найти дорогу домой. Трава и ветви деревьев сами укажут путь. Ну, а те, кто постарше могут любого лесного жителя расспросить: хоть волшебное существо, хоть обычное животное. Если уж никого не встретишь, можно и от кособрюха кое-что узнать. Правда, мысли у него путанные, он всё больше о корнях сладкохруста да о зарослях сочнотрава думает. Лучше всего, если удастся лесовика встретить. Характер у него, конечно, скверный. Может часами брюзжать, что, мол, ходят тут всякие, траву топчут. Он в лесу каждую веточку знает, уговоришь его — мигом у своей хижины окажешься. Так, что, если уж угораздило заблудиться, до конца жизни, пока не унесёт тебя Летучий Корабль, дразнить будут беспощадно.

Их клан был сформирован, как говорит Учитель, одним из первых. Но Великий Дух в трудах и заботах не углядел за маленьким лесным кланом: парней почти не было. Вернее они были, но все ещё маленькие или подростки. Только четверым было больше шестнадцати лет. И это тоже доставляло трудности в борьбе с Ведунами. Для них подчас крепкий кол из копьероста был страшнее самой могучей магии. А кто будет биться с Ведунами врукопашную, если старших парней можно по пальцам пересчитать? Вот и приходится многим девчонкам браться за оружие. Тем более что далеко не у всех получаются даже самые простые боевые заклинания.

По той же самой причине парни из соседних кланов частенько пытались пробраться к Хоросичам, хоть одним глазком взглянуть на лесных красавиц. Но это дело непростое. Лесовики да лесянки несведущего человека так запутают, в такие буреломы заведут, что век не выберешься. Ну, а если уж ночь застанет в лесу — пропал несостоявшийся ухажёр. Лесная нечисть чужих не любит. Завоют, застонут, заверещат страшными голосами. Если почувствуют, что испугался человек, осмелеют, набросятся всей стаей. А если выдержишь, может и отпустят. Вот только редко кто из пришлых выдерживает.

Несмотря на практически полное отсутствие парней, у родовичей всегда было свежее мясо. Эльза удивлялась, когда слышала рассказы о кланах, которым приходится голодать. Говорили, что охотники неделями бродили по лесам, не встречая ни одного крупного зверя. Эльза никогда не верила таким рассказам, а если её начинали убеждать, даже обижалась, думая, что её пытаются разыграть. Что может быть проще, чем подманить к становищу шерстобрюха или тихоступа? Да с таким делом любой подросток справиться. А лучше всего, когда мимо проходит папридой. Тогда нужен кто-нибудь посноровистее. Покажи папридою бушующий лесной пожар и дело сделано. Ну, конечно, в стан он не забежит (куда уж такую громаду так близко подпускать — все хижины перетопчет), но пока будет вокруг бродить, столько после себя оставит, что клан будет на целый год обеспечен одеждой, лечебными снадобьями, да всего и не перечислишь. Когда нет рядом никого, кто мог бы морок на трусливого папридоя навести Эльза отправляет Гунь, свою летающую змейку. Яд у неё очень сильный, и папридои боятся её до одури, хотя их шкуру не то, что простым колом не пробьёшь, даже железные наконечники, которые есть у других кланов, её не берут.

Одни кланы славились своими мальчишечьими дружинами, другие развивали металлургию, как говорит учитель, а Хоросичи всё больше магией занимались. Особенно ловко они мороки наводили. Некоторым умельцам удавалось так запутать двух живоглотов, что они друг на друга выходили. Вот это была потеха. Стоят, смотрят друг на друга и желудки метают. Кто кого пережелудит. А другие отводили глаза даже Ведуньим прихвостням. Сами Ведуны на такое не попадались, а вот их свита частенько отправлялась прямиком к барагу. Бараг это дерево, сгоревшее от удара молнии и, по соизволению Великого Духа, получившее зачатки разума. Озлобленный на всё живое, бараг не делает разницы между людьми и нечистью одинаково жестоко расправляясь и с теми, и с другими.

И, конечно, почти все в клане умели и любили зачаровывать лесных зверей. Стоит только появиться у кого-нибудь новой летающей, ползающей или бегающей ручной живности, немедленно десятки человек отправляются в лес, раздирая о сучки одежду и ползая в буреломах, лишь бы получить такое же существо. А может, что и поинтереснее встретится. Зачарованные животные передавали сообщения, ловили ядовитых насекомых и даже следили за малышами. А вот в борьбе с Ведунами животные мало чем могли помочь. Их, конечно, использовали, как разведчиков: не будет же Ведун уничтожать каждую живую тварь. Но большего от лесных обитателей добиться не удавалось. Даже свирепые хищники в страхе бросались прочь от идущего по лесу Ведуна — его окружение распугивало всё живое на своём пути.

Увлечение магией было одной из причин, по которым Хоросичи решили заключить перемирие. Зачем только Великий Дух заповедовал кланам биться с Ведунами. Куда интереснее защитить перед учителем сложное волшебство, над которым ты трудился долгие месяцы. Глядишь, и родовичам станет проще жить, а может мир станет чуточку лучше и добрее. Сколько на земле тайн. А в ночном небе? Что такое звёзды? Может быть это сверкающие глаза неведомых существ. Правда, Учитель объяснял, что звёзды это солнца других миров, но, когда его попросили объяснить подробнее, он ответил, что время ещё не пришло. А удивительные истории о таинственных гномах и загадочных эльфах? Да, что там эльфы! В своём лесу несметное количество загадок. Стоит копнуть поглубже, как сразу же натыкаешься на что-то неведомое. Так нет же. Все должны с утра до ночи ставить ловушки, укреплять оборону и ходить в набеги на Ведунов. Ну, кому это нужно? Если они на наши земли не пойдут, то и мы к ним соваться не будем.

Об этом Хорос и Эльза недавно рассказали Учителю. Он долго сидел, задумавшись, потирая пальцами лоб, а потом сказал, что Великий Дух разгневается на клан, если они отступят от борьбы с Ведунами. Но неужели Великому Духу угодна эта кровавая война? В конце концов, Учитель согласился, хотя эта идея и вызывала у него большое беспокойство.

В это время Хорос отдавал последние распоряжения. На несколько дней клан покидают Вождь и главная Ворожея, и остальным нужно быть вдвойне осторожными. Вдруг переговоры это только повод, чтобы выманить их подальше, а Ведуны в это время нападут на становище. Но Хорос был уверен в своих воинах. Кряжистые, крепко сбитые они чем-то походили на окружающие становищную поляну могучие крякосавы. А девушки в гибкости могли поспорить с кустами вилохвостки.

Не все хотели замириться с Ведунами. Молодым не терпелось показать свою силу, у других от рук Ведунов погибли друзья и любимые, и они жаждали отмщения. Но раз так решил Вождь, и Учитель поддержал его, возражать никто не осмеливался.

Вождь и Ворожея покинули поляну. Пошли они, конечно, не по дороге. Кто же из уважающих себя Хоросичей пойдёт по проложенной дороге? Это только ходоки из соседних кланов, которые в трёх крякосавах могут заблудиться, по тропинкам ходят. Да ещё Учитель. Но ему ходить по дороге положено по статусу, как он сам говорит. Хорос и Эльза отправились напрямик через лес. Путь предстоял трудный, а когда придут на условленное место, всё станет намного сложнее. С Ведунами говорить, это вам не толстяки выдирать.

Глава вторая

Хорос и Эльза подошли к небольшому водопаду, который находится примерно посередине между владениями клана и землями Ведунов. Небольшая речушка, которая через сотни поприщ по течению впадала в Светлую, срывалась здесь с отвесного выступа, и вновь убегала в лесную чащу. Их уже ждали. Высокий темноволосый мужчина, одетый в тёмно синюю куртку из неизвестного Хоросу материала и такие же брюки. Ни тебе обычного чёрного плаща, ни косы, ни свиты. Стоит себе, камешки речные разглядывает. Нормальный человек, чем-то даже похожий на Учителя. Хорос сначала пришёл в ужас от такой мысли, но, приближаясь к ожидающему их человеку, подумал: «Если Ведуны согласились на переговоры, значит не такие уж они пропащие, может даже похожи на обычных людей. Вот как этот». Но ключ-камень, знак власти вождя, который Хорос, как и многие другие главы кланов, носил в поясе, ощутимо потеплел. На таком большом расстоянии от родной поляны это могло означать одно из двух: либо перед ними очень-очень сильный Ведун, либо большая свора его тварей сидит в засаде. Во второе предположение Хорос не верил. На подходе к месту встречи они с Эльзой обыскали и осмотрели всё вокруг. Начали с простых «зыриков», а закончили такими заклинаниями, что даже бесплотных духов обнаружат, да ёщё поджарят их хорошенько. Чтоб не повадно было. Но место было чистое. Тогда правильной была первая мысль, а это значит, что они должны быть вдвойне осторожны: всем известно, что один сильный Ведун гораздо опаснее десятков своих прихвостней.

: Будь внимательна, он очень силён, — мыслеречь была отличным и при том секретным способом общения.

: А этот Ведун смелый парень, — подумала Эльза. — Вдруг мы сейчас по нему вдарим со всей силы. Даже лужицы, какой, или, на худой конец, пепла не останется. А ведь ты и копьём его в один миг может отправить к Великому Духу. То есть к тому, кто у них Великого Духа заменяет.

Великий Дух сам отказался от власти над Ведунами, но Эльза была уверена, что и у Ведунов должен быть свой Великий Дух.

— Приветствую вас, — голос Ведуна был на удивление приятным. Вряд ли он был способен издавать тот противный смех, с которым Ведуны обычно идут в атаку. Теперь этот человек ещё больше стал напоминать Хоросу Учителя. — Привет тебе, Харра бар-Кохба, по прозвищу Хорос. Привет тебе, Эльза. Рад с вами познакомиться. Меня зовут Луран.

— Приветствуем тебя, Луран. — ответил за них обоих Хорос.

— Перейдём к делу, — сказал Луран. — Полагаю, что ваше присутствие здесь означает предварительное согласие на перемирие. Сейчас я оглашу наши условия. Перемирие заключим на один месяц. В это время ни один… как вы нас называете… ах, да… ни один Ведун не пересечёт границу ваших земель. В то же время ваши люди не имеют права заходить на наши земли, или отправлять отряды на подмогу другим кланам.

— Согласен, — ответил Хорос. — Но мы требуем, чтобы не только Ведуны, но и ваши мерзкие создания не появлялись в наших лесах.

— Конечно. Я это даже специально не оговариваю. Если в течение месяца не произойдёт никаких стычек, предлагаю продлить перемирие ещё на два месяца. Ну, а потом может и мир заключим.

— Мы согласны на эти условия, — подтвердила Эльза. Как будто крякосав свалился с плеч. Столько лет воевать, и договориться о перемирии за пять минут! Ни один другой клан не достигал такого успеха. А в том, что это был успех, Эльза не сомневалась. Главное остановить атаки Ведунов, а как это будет достигнуто не имеет значения. Кланы всю жизнь сражались с Ведунами, но ещё никому не удавалось одержать окончательной победы. Но Эльзу тревожило одно: зачем самим Ведунам перемирие? Вдруг это ловушка и, пока самые сильные воины отсутствуют, Ведуны сожгут всё становище.

— Зачем вам это нужно, — тут же озвучила свои мысли Эльза, — ведь вы постоянно насылали на нас своих отвратительных созданий. Если наступит мир, вы останетесь без дела. Или вы хотите направить все силы на какой-то один клан?

— Нет, Эльза. Мы не собираемся уничтожать кланы по одному. Ты, наверное, никогда не задумывалась, что ваши нападения мешают нам не меньше, чем наши атаки вам. Нам есть, чем заняться, а испытывать новые создания можно и другими способами.

— Отлично, — подвёл черту Хорос. — Я рад, что встретил такого Ведуна как ты, Луран. Через месяц мы встретимся на этом же месте и, надеюсь, продлим перемирие. А теперь мы должны возвращаться. Удачной тебе дороги, Луран.

— Заметьте, впервые люди клана пожелали удачи… э-э… Ведуну. И вам удачи, — произнёс Луран, повернулся и пошёл прочь. Эльза наблюдала за ним, всё ёщё не веря в происходящее. Ведун не только не напал на них (что само по себе уже удивительно), но даже не устроил засады. Но неприятное чувство всё-таки оставалось. Как же там клан? Всё ли в порядке?

Когда Ведун уже почти скрылся из виду, он вдруг остановился и произнёс:

— Не волнуйся, Эльза. Никто не нападёт на твой клан во время вашего отсутствия. И ещё одно, у нас действительно есть аналог Великого Духа.

Эльза не поняла, что означает слово аналог, но смысл сказанного до неё дошёл. Ведун понимает их мыслеречь!

: Конечно, понимаю. И мы даже можем читать ваши мысли. Во всяком случае, некоторые из нас. Ты этого не знала? Ну, что ж, пусть эта информация будет знаком моей доброй воли.

Луран уже давно скрылся, а Эльза всё ещё стояла, поражённая новым открытием. Только большим усилием воли она заставила себя повернуть в сторону родного становища, рассказав по дороге о мысленных переговорах взволнованному и удивлённому Хоросу.

* * *

Уже две седмицы клан жил новой жизнью. Охрану всё ещё выставляли, но нападений не было. Ведуны даже не заходили в лес. Как и было договорено. Конечно, никто полностью нечисти не доверял, но постепенно и в лес стали в одиночку ходить, и малышей подальше от главной поляны отпускать.

В эти дни часто приходил Учитель. Причём он не уходил через несколько часов как раньше, а оставался на два-три дня. Каждый день кто-нибудь защищал перед ним новое заклинание. А дело это, я вам скажу, очень не простое. Учитель проверяет все уравнения, разбирает структуру твоего волшебства. Но самое сложное — это применить чародейство. И не просто применить, а доказать, что ты мастерски им владеешь, что даже в самой тяжёлой ситуации вспомнишь нужные слова и, не приведи Великий Дух, не повредишь сородичам.

Катерина, вторая по силе после Эльзы ворожея клана, попыталась защитить заклинание полёта. Смотреть на это сбежались все жители становища. Она с лёгкостью доказала все формулы и даже поднялась над землёй выше верхушек крякосавов, но Учитель заклинание не принял. Сказал, что полёт не стабилен. Ну, ничего. Через пару дней Катерина полностью освоится и сдаст полёт. Главная ворожея любого другого клана была бы счастлива не то, что защитить такое заклинание, а просто над землёй подняться. Но у Хоросичей сильных магов было много и уже несколько девчонок помладше вслед за Катериной нет-нет, да и отрывались от земли. Правда, после этого обычно слышался треск ломаемых кустов.

Парни, от нечего делать, устроили бой фантомов. Трое старших создали чудовище, похожее на смесь кособрюха и саламандры, а те, что помладше, отправили в бой человекоподобного воина. Шум и грохот стоял по всей поляне, несколько крякосавов загорелось и неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы не появился Хорос и не разогнал их.

Самой Эльзе удалось подружиться с земляным червём. Это единственные из лесных существ, которым Великий Дух даровал человеческую речь. Червь появлялся под вечер, чтобы солнце не жгло его кожу, и беседовал с Эльзой.

— Меня зовут Фархенитрплогс, — представился червь. У него было длинное чёрно-зелёное тело, состоящее из множества сегментов. — Зачем ты меня вызвала? Опять копать?

— Копать? — в голосе Эльзы прозвучало удивление. — Нет, копать ничего не надо. Я вызвала тебя, чтобы поговорить. Интересно же, как вы живёте, о чём думаете. Можно я буду называть тебя просто Фарх?

— Да, можешь. Мне говорили, что речь у людей развита плохо, и они не могут полностью произносить наши имена. Ты спрашиваешь, как мы живём? Для начала я расскажу тебе историю создания мира. Вначале ничего не было, а был только один Великий Червь. И пустота. И решил Великий Червь создать небо. Но в небе ему было неудобно, и создал он землю, и поселился в ней. А потом создал множество разных существ и растения, чтобы преследуемые могли спрятаться от преследователей. А потом Великий Червь создал людей, и единственным среди всех тварей земных дал он им речь, чтобы нам было с кем поболтать. Знаешь, иногда соплеменники очень надоедают. А вы люди странные. Как меня не вызовут, так заставляют что-то рыть или копать. На это я обычно обижаюсь и долго не прихожу на зов. Но ты умнее их Эльза. К тебе я буду приходить каждый вечер.

— Отлично, Фарх. А, что ты думаешь о Ведунах?

— Ведуны? А кто это?

— Ну… как тебе объяснить… это те, кто управляет всякой нечистью.

— Мне очень жаль, Эльза, но я не могу тебе ничего ответить. Нечисть не забирается под землю и её хозяевами мы не интересуемся…

Фарх появлялся каждый день, как и обещал. Он был склонен к философским размышлениям.

Но больше всего времени Эльза и Хорос проводили вместе с Учителем.

— Тебя что-то гложет, Учитель, — сказал ему однажды Хорос. — И это началось после того, как мы заключили перемирие с Ведунами.

— Ты прав, Хорос, — ответил Учитель. Высокий, с широкими плечами Учитель походил не на посланца Великого Духа, а на кулачного бойца. — Я боюсь, что многим не понравится эта идея. Но, чем дольше они не будут об этом знать, тем лучше.

— Но ведь мы поступили правильно, — горячился Хорос. — Конечно, сам Великий Дух заповедовал нам сражаться с ведунами, но, живя с ними в мире, каждый из нас сможет дождаться Летучего Корабля и, тогда уж мы ответим перед ним за все наши дела.

— Да, да… конечно, — в последнее время Учитель был погружён в свои мысли и часто не обращал внимания на своих воспитанников.

Глава третья

— Я тут случайно узнал о странных вещах, которые происходят в доверенном вам клане. Почему вы допустили это бессмысленное перемирие между кланом и Ведунами?

Задавший вопрос мужчина был среднего возраста, крепкой комплекции, волосы были по-военному коротко подстрижены, во взгляде видна сталь, а в голосе чувствовалась привычка повелевать. Он обращался к высокому ещё молодому человеку в сером учительском плаще.

— Это была их идея, ваше превосходительство, и я не стал мешать.

— Вы забыли заповедь Великого Духа? Беспощадная война с Ведунами. Вы хотите сорвать Проект?

— Ваше превосходительство, лидеры клана, Хорос и Эльза, уже достаточно смышлёные, чтобы понять бессмысленность этой борьбы. Я решил пойти на эксперимент. И он даёт превосходные результаты: уровень магического мастерства возрос, несмотря на отсутствие битв с Ведунами.

— Вы собираетесь оспорить выводы теоретиков? Почему вы не доложили о начале столь рискованного эксперимента?

— Я не посчитал это событие настолько важным, чтобы докладывать о нём Вашему превосходительству.

— Не валяйте дурака, Иван. Вы всё прекрасно осознавали. За это я могу отстранить вас от участия в Проекте.

— Ваше превосходительство, я прикладываю все усилия для успешного выполнения своей работы. Я решил, что умение договориться с врагом может пригодиться моим воспитанникам в будущем. Ваше превосходительство, я прошу у вас разрешения продолжить…

— Не разрешаю! Я начинаю думать о том, что вам слишком рано доверили целый клан. Требую немедленного прекращения эксперимента.

— Ваше превосходительство, это станет возможным, только если забрать Хороса и Эльзу на Летучем Корабле раньше срока. Мне кажется, что они уже готовы. Иначе я не смогу объяснить, почему я изменил своё решение.

— Это ваши проблемы, Иван, и ради вас я не собираюсь разрушать сложившуюся легенду, и посылать Летучий Корабль раньше времени.

— Ваше превосходительство, дайте хотя бы пару недель. Я уверен, результаты вас удивят.

— Хмм… продлить… результаты… хмм.… О вашем эксперименте ещё кто-нибудь знает?

— Нет, ваше превосходительство.

— Ну, что ж. Даю вам ровно двадцать один день. Докладывать будете лично мне. Через два дня на третий. Присваиваю операции гриф «совершенно секретно». Если его высокопревосходительство узнает о наших с вами делишках, вас отправят воевать с Шутниками, а меня.… Не будем об этом. Выполняйте приказ!

— Есть, ваше превосходительство.

Как только за Иваном закрылась дверь, его превосходительство начал действовать.

— Оператор? Задержать Разлогова Ивана на семь дней. Под благовидным предлогом. Придумаете что-нибудь.

— Есть, ваше превосходительство.

— Начальника шестого отделения мне, быстро.

— Одну секунду, ваше превосходительство.

«Я тебе покажу, как у меня за спиной эксперименты ставить. А я поставлю свой эксперимент. Проверим, насколько твои воспитанники готовы к неожиданностям».

— Начальник шестого отделения на связи ваше…

— Что это за дела у вас творятся…

… Иван ни на секунду не поверил в неожиданную перемену в своём начальнике и сразу догадался, что произойдёт. Только бы успеть предупредить Хороса.

Но он не успел.

* * *

Несколько сотен мерзких тварей направлялись прямиком к становищу. Сплющенные, на восьми коротких ногах, они очень напоминали гигантских пауков. Обросшие чёрной шерстью, с множеством острых крюков на лапах. Глаз не было видно, но пауки легко обходили все препятствия. При движении они издавали слабое жужжание, как будто их ноги двигались с помощью моторчиков. Твари возвышались над землёй примерно на высоту в четыре локтя.

Спасибо Хоросу, который не разрешил снять дозоры, даже после двух месяцев мира. Но пауков заметили только перед самой поляной, и никто толком не успел подготовиться к обороне. Твари двигались неспешно, но стоило им засечь цель, как они огромными прыжками бросились на испуганных людей. Пауки просто падали на тех, кто оказался ближе всех к ним, и давили их своим весом. В воздухе засверкали молнии и огненные шары — родовичи начали ещё разрозненно оборонятся. Из жвал пауков выплёскивалась жидкость, которая при попадании на кожу разъедала плоть до костей. Несколько парней и самых искусных в обращении с оружием девушек атаковали тварей. Колья распарывали шкуру чудовищ, но дальше скользили, как будто по камню или металлу. Стрелы, пущенные из мощных луков, застревали в шерсти. Ни капли крови не вылилось из ран. Лапы пауков ломали надёжные колья, сделанные из копьероста, как соломинки. Над становищем стояло жужжание паучьих лап и крики раненых.

Но Хоросичи уже собрали все силы и нанесли ответный удар. Несколько тварей исчезли в огромной яме, когда земля разверзлась под ними. Эльза направляла ударные заклинания: теперь они не рассыпались в разные стороны, а обрушились на одну тварь. Шкура сползла с паука, обнажив сверкающий каркас. Казалось, что заклинания не причиняют ему никакого ощутимого вреда, но тут тварь не выдержала магического напора и взорвалась, раскидывая во все стороны раскалённые осколки. Затем ещё одна и ещё. Над взорвавшимися пауками поднимался мерзко пахнущий чёрный дым, оседавший копотью на листьях и траве. Сразу несколько боевых фантомов возникли перед созданиями Ведунов и ринулись в бой. Светящиеся воины в два человеческих роста без устали разили врага. Огромные брёвна, заготовленные специально на такой случай, поднимались в воздух и обрушивались на пауков. В руках Хороса возник переливающийся водяной бич. Вода струилась в нём, удерживаемая сложнейшими заклинаниями. На мгновение можно было рассмотреть взбешённых водяных духов, разозлённых тем, что их вырвали из привычной среды. Хорос знал, что теперь все окружающие становище ручьи высохнут на несколько дней, а духи надолго обидятся. Но зато водяной бич с лёгкостью рассекал металлические тела пауков. Из земли с грохотом поднялся Каменный Голем — любимое боевое заклинание Катерины. Огромный, сплошь состоящий из валунов, каждый из которых был размером с небольшую хижину, он двигался медленно, зато каждым ударом могучих кулаков давил сразу несколько тварей. Травницы вытаскивали раненных из первых рядов и сразу же начинали бормотать над ними исцеляющие заговоры.

Как будто наземных тварей было недостаточно, с неба защитников атаковали летающие создания Ведунов. Странная смесь насекомого и птицы. Не больше локтя в длину они были очень проворными и на большой скорости врезались в тела людей. Эльзе удалось накрыть становище магической сетью. Задевая её края, летающие твари вспыхивали, и огненным дождём сыпались на землю, поджигая хижины. Даже малыши, которые должны были спрятаться, помогали обороняться. Они создавали вокруг полунасекомых-полуптиц пузыри с непроницаемыми стенками и направляли их в стволы деревьев.

Бой длился несколько часов. Фантомы уже давно испарились, от Голема осталась только груда камней, из рук Хороса исчез водяной бич. На такие мощные заклинания сил уже не хватало. Обходились обычными молниями да файерболами.

Победа далась очень нелегко. Когда взорвалась последняя паукообразная тварь, на ногах оставалось не более двух десятков родовичей. Остальные лежали на земле: некоторые отдали битве все силы и не могли подняться, многие были ранены или убиты. Большинство хижин сгорело.

Несмотря на пылающую в душе ярость (проклятые Ведуны нарушили таки перемирие) месть пришлось отложить на несколько дней. Похоронили убитых, привели в порядок становище, кое-как соорудив временное жильё. Два дня убирали то, что осталось от пауков. Из их останков выливалась чёрная маслянистая жидкость, которая отравляла почву, так что приходилось быть очень аккуратными.

Через четыре дня после нападения пришёл Учитель. Как обычно, он пришёл по дороге и замер, когда увидел то, что осталось от становища. Все бросили свои дела и окружили его и наперебой стали рассказывать о случившемся несчастье. Учитель слушал молча, только пальцы его время от времени сжимались в кулаки, а когда он узнал, что почти треть родовичей убиты или ранены, из глаз у него полились слёзы.

— Учитель, мы должны отомстить, — Всегда спокойный Хорос чуть ли не кричал. — Луран подло обманул нас, хотя чего ещё было ожидать от Ведуна, — последнее слово Хорос произнёс с такой ненавистью, что Учитель отшатнулся.

— Луран не виноват. Он сдержал своё слово… но другим Ведунам очень не понравилось это перемирие. На его место прислали другого.

— Мне всё равно, с какими Ведунами сражаться. Мы выжжем дотла их гадкие норы!

— Не справитесь вы одни…. Ни один клан не справится…. Но я помогу вам. Я пойду вместе с вами.

Эти слова поразили всех. На несколько секунд повисло удивлённое молчание.

— Ты б-будешь сражаться вместе с нами, Учитель? — Хорос был настолько удивлён, что начал заикаться. — А как же заповеди? Ведь ты можешь только советовать нам.

— Я отрину все прежние заветы. У меня не остаётся выбора. Остановить я вас не смогу. Если вы пойдёте без меня, то все погибните, я это знаю. Но вы мне слишком дороги. Поэтому я иду с вами.

Торжествующий крик пронёсся над становищем, и эхо ещё долго отражалось от окружающих поляну деревьев.

Глава четвёртая

Отборный отряд воинов во главе с Учителем пересёк границу владений Ведунов через четыре дня. По дороге им попались несколько сторожевых постов. Их уничтожали молниеносно, не давая противнику возможности предупредить о своём появлении основные силы. В отряд выбирали не самых ловких и выносливых и, даже, не самых искусных в боевых заклинаниях. Брали тех, кто обладал наибольшими резервами магической силы. Поэтому, наравне с Хоросом и старшими парнями и девушками, в отряде были и двенадцатилетние подростки, которые уже обладали достаточным запасом силы, но ещё не умели ее как следует использовать. От них это и не требовалось. Проводником силы стал Учитель. Он накапливал магическую мощь всех родовичей и выплёскивал её в одном могучем ударе. Обычно, вражеские посты замечали издалека, и Учитель уничтожал их молнией, вкладывая в неё силу своих воспитанников. Он специально не использовал сложные заклинания, которые оставляют после себя заметные следы. Самые простые заклинания оказались самыми эффективными. Ведь разрушительной мощи в них было достаточно, и ни один, даже очень могущественный маг, не смог бы сказать ничего определённого о тех, кто уничтожил посты.

Никем не замеченные подобрались Хоросичи к главному городу Ведунов. А в том, что это был город, при том достаточно большой, сомневаться не приходилось. Множество одноэтажных домиков протянулись на несколько поприщ в обе стороны от родовичей, которые притаились в ближайшем от границы города овраге. Между домами ходили, ползали и прыгали созданья Ведунов. Кого там только не было: человекообразные и похожие на ходячие деревья; с двумя, тремя, четырьмя и так далее ногами и вообще безногие. Но самих Ведунов в обычных для них длинных чёрных плащах видно не было.

Хоросичи не стали рассматривать город во всех подробностях. Они не для этого пришли. Объединив усилия, они направили всю свою силу Учителю. А он, на этот раз, ударил самым мощным своим заклинанием. Теперь не от кого таиться, надо уничтожить нечисть раньше, чем она успеет опомниться.

Не одна, а сотни молний ударили с небес. Там, где они касались земли, не оставалось ничего, кроме кучи золы. Но дома Ведунов не горели, а медленно плавились, растекаясь бесформенными лужами. Бродящие по улицам чудовища заверещали и бросились в разные стороны, топча друг друга. Молнии прошлись от одного конца города до другого, разделив его на две части широкой полосой выжженной земли. После этого Учитель направил всё уничтожающий поток, льющийся с неба, на левую от него часть поселения Ведунов. Там прозвучало несколько взрывов, и столбы пламени поднялись высоко над землёй. А в правой части города Ведуны смогли организовать слабое сопротивление. Над домами поднялся бледно голубой купол, закрывший их от молний. В месте соприкосновения двух сил возникали огромные воздушные воронки, и разлетались искры.

Но барьер, поставленный Ведунами, долго не продержался. То ли сил им не хватило, то ли времени на подготовку заклинания. Поначалу через купол пробивались одиночные молнии. Затем в нём появились большие прорехи, куда попадали уже несколько молний. А потом купол мгновенно исчез. Видимо одна из молний накрыла таки логово Ведунов…

К тому времени, когда действие заклинания закончилось, город обратился в дымящиеся руины. Лишь отдельные, чудом уцелевшие дома, возвышались над кучами пепла. Хоросичи не стали преследовать разбежавшихся в разные стороны тварей. Они и так добились успеха. Ни один клан не мог похвастаться уничтожением сколько-нибудь значительных поселений Ведунов. Правда, ни в одном клане Учитель ещё не ходил в набег вместе со своими воспитанниками.

* * *

— Ваше превосходительство, срочное сообщение.

— Я слушаю.

— В секторе расположения клана Хороса полностью уничтожено большое поселение Ведунов.

— Отлично. Вот какие результаты даёт правильно спланированная диверсия. Неожиданное нападение во время перемирия так их разозлило, что они достигли невероятных результатов: стали первым кланом, которому удалось одержать серьёзную победу над Ведунами.

— Так точно, ваше превосходительство, но их возглавил Иван Разлогов. Он самолично повёл их в битву.

— Что!? Почему сразу не доложили?

— Ваше прево…

— Молчать! И чему вас только учат в Академии?

— Виноват, ваше превосходительство. Сведения только что получены со спутника.

— Информацию засекретить. Всех начальников отделений ко мне через пятнадцать минут.

— Есть, ваше превосходительство.

«Как он посмел нарушить Кодекс!? Как посмел встать во главе набега? А всё из-за чего? Из-за небольшого нападения. Клан получил хороший урок, а Разлогов всё испортил. Он должен быть наказан. И не просто наказан, а…». Когда начальники отделений собрались в его кабинете, его превосходительство так и не решил, как же наказать Ивана Разлогова. Быстро введя их в курс дела, он предложил высказываться.

— Но это неслыханно. Как он мог…

— Оставьте свои эмоции при себе. Мне нужны конкретные предложения.

— Его нужно немедленно доставить сюда для разбирательства.

— Да, но теперь он так просто не вернётся. За ним нужно посылать штурмовую группу.

— Если мы пошлём штурмовую группу, то, как мы потом объясним её появление членам клана?

— Тогда нужно отправить за ним Учителей. Всё логично. Несколько Учителей приходят забрать своего коллегу, предавшегося Ведунам. После такого объяснения с кланом можно будет работать дальше. В крайнем случае, придётся отправить самых старших в другие кланы.

— Ну, что ж. Так и сделаем. После того, что произошло, Разлогов опасен. Так что в группе будет тридцать Учителей. На всякий случай. Да и произвести впечатление на членов клана не помешает. И ещё одно. Мы не будем возвращать Разлогова, а проведём показательную казнь на месте. Возникнет легенда об Учителе-отступнике. Полагаю, что она пригодится в воспитательной работе.

Глава пятая

Когда Учитель и ходившие в поход Хоросичи приближались к становищу, всё жители, как обычно, высыпали из новоотстроенных хижин, чтобы их встретить. Раздались радостные крики, начались расспросы. Детвора бегала вокруг вернувшихся воинов. Отряд заметили уже давно и успели приготовить торжественную встречу.

Хижины украсили лесными цветами. С помощью простенького заклинания развесили, где только возможно светящиеся красным светом шары, изображающие фонарики. На свободном месте выставили и накрыли столы.

Но прежде чем начинать праздник Эльза, оставшаяся присматривать за раненными и восстанавливать порядок в становище, сообщила Учителю и Хоросу о проделанной работе.

— Удалось уговорить земляных червей и других подземных обитателей закопать или утащить подальше то, что осталось от пауков. Вылившийся из них яд сильно отравил землю, но я надеюсь, что нам удастся очистить её. С водными духами я тоже поговорила. Они сильно обиделись на тебя, Хорос, но я смогла уговорить их остаться с нами в дружеских отношениях.

— Отлично, — похвалил её Учитель. — Я бы очень хотел остаться на праздник, но мне нужно идти.

— Как, ведь ты уничтожил Ведунов! Ты помог нам в трудную минуту, а мы не сможем выразить тебе свою благодарность.

— Я не мог поступить иначе. И я знаю, что вы благодарны мне. Но я должен покинуть вас. Я пошёл наперекор инструкциям и Кодексу. Надеюсь, что моё отсутствие продлится не долго. Если же я не вернусь, то вам пришлют другого Учителя.

— Нам не нужен другой Учитель, — горячо воскликнул Хорос.

— Не волнуйся, Хорос, — спокойно сказал Учитель. — Тебя и Эльзу скоро заберут Летучие Корабли, и вы предстанете перед Великим Духом. Может быть, мы встретимся вновь в его покоях. А теперь я ухожу. Боюсь, как бы не было слишком поздно.

Учитель опасался не зря. Не успел он сделать и полдюжины шагов в сторону дороги, как тридцать Учителей вышли из леса, полностью окружив становище. Все Учители были в обычных серых плащах. Застывшее на их лицах суровое выражение заставило родовичей попятиться и сбиться в плотную группу.

Над поляной раздался мощный голос:

— Иван Разлогов. Именем его высокопревосходительства приказываю вас немедленно сдаться вашим бывшим товарищам. Вы обвиняетесь в грубом нарушении Кодекса, ставящем под угрозу весь Проект…. Клан Харры бар-Кохбы и Эльзы. Ваш бывший Учитель нарушил священные заповеди Великого Духа. Великий Исса решил, что за это преступление отступник заслуживает смерти. Мы исполним повеление Великого Иссы немедленно.

: Что они говорят, Учитель, — мысленный голос Эльзы дрожал от страха. — Разве Великий Дух карает смертью за уничтожение Ведунов?

: Я знал, что этим всё закончится, но не думал, что они явятся прямо сюда. Эльза, Хорос, отведите родовичей подальше и не вмешивайтесь. Что бы ни случилось.

: Но, Учитель, они собираются тебя казнить, — голос Хороса дрожал не от страха, а от ярости. — Мы не сможем стоять в стороне и смотреть, как они тебя убивают.

: Вы не сможете меня защитить. Ваши возможности ничтожны. Вас сметут в один момент. Я приказываю вам не вмешиваться.

: Мы не можем оставить тебя, Учитель. Даже если нам суждено погибнуть, мы погибнем с честью. Представ перед Великим Духом я смело посмотрю ему в глаза.

: Если мы отступим, значит мы забыли всё, чему ты нас учил, — добавила Эльза. — Значит мы зря прожили жизнь.

Мощный голос ещё что-то кричал, когда Хорос обратился к клану.

: Родовичи. Эти люди пришли, чтобы казнить у нас на глазах нашего Учителя. Неужели мы позволим сделать это?

* * *

— Второй вызывает первого.

— Первый на связи. Докладывайте.

— Ваше превосходительство, возникли непредвиденные проблемы. Члены клана не захотели отречься от Разлогова и собираются его защищать.

— Ну, что ж. После всего, что они увидели, мы не можем отступить. Очень жаль. Придётся уничтожить их вместе с Иваном. Придумаем сказку о том, как целый клан перешёл на сторону Ведунов, а Учители во главе с Великим Иссой его покарали.

— Вождь клана активизировал Ключ-Камень. Его нужно немедленно отключить.

— Оператор? Вы слышали? Немедленно выполняйте.

— Разрешите высказать предложение.

— Разрешаю.

— Раз свидетелей всё равно не останется, прошу выслать штурмовую группу. В этом клане очень хорошо развита магия, и нам придётся повозиться, прежде чем мы их уничтожим.

— В этой операции резерв не предусмотрен. Тридцать Учителей могут легко справится с Иваном и самым умелым в обращении с магией кланом. Приступайте к выполнению боевой задачи. Немедленно.

— Есть, ваше превосходительство.

* * *

Ключ-Камень пылал в руках Хороса, но он даже не замечал этого. Он собирал всю мощь клана и передавал её Учителю, также как делал это во время атаки на город Ведунов. Но сейчас Хоросу было на много легче. Он стоял на родной поляне, и Ключ-Камень увеличивал силу клана во много раз.

Учители, стоявшие вдоль всей границы поляны одновременно вскинули руки, и становище оказалось внутри потока сверкающего белого света. Затем десятки лучей потянулись от этого кольца к стоящим в центре людям. Это было похоже на колесо с раскалёнными добела спицами.

Когда Учители атаковали в первый раз, Хорос даже ничего не почувствовал. Он ожидал, что от их удара небо обрушится на становище и погребёт под осколками непокорных родовичей. Но ничего особенного не произошло. Он накрыл клан магическим куполом и увидел, как лучи заструились по нему, не в силах проникнуть внутрь. Ему, даже, показалось, что и без помощи Учителя он смог бы отбить такое слабое нападение.

: А я тебе пока и не помогаю, — вдруг раздался в голове у Хороса голос Учителя. — Первая атака никогда не бывает мощной. Они пытаются понять, на что мы способны. Но будь осторожен. Как только почувствуешь, что натиск усиливается, сразу же передавай энергию… то есть силу мне.

И вскоре Хорос действительно ощутил, что давление на купол нарастает, и тут же выполнил приказ Учителя. Как же это было просто отдавать всю силу клана Учителю и наблюдать за его действиями.

За несколько оставшихся до смерти часов Хорос узнал о магии и о её использовании больше, чем за всю свою жизнь. Учитель мастерски отбивал все атаки. Он не принимал удары на купол, поставленный Хоросом, а отклонял их в землю. Магические разряды выбрасывали целые пласты и, вскоре после начала битвы, Хоросичей окружил земляной вал высотой в человеческий рост. Прозрачный вначале купол стал темно-лиловым, по нему пробегали рубиновые и изумрудные всполохи. Но родовичи отлично видели поле боя как бы с высоты птичьего полёта: сила Ключ-Камня открыла им невиданные возможности.

Иван понимал, что, уйдя в глухую оборону, они неизбежно проиграют. Рано или поздно силы родовичей закончатся. Иван не питал никаких иллюзий по поводу своих шансов на победу, но он собирался прихватить несколько Учителей с собой в могилу.

Притворившись, что даже и не помышляет о нападении, Иван неожиданно направил всю энергию на одного из Учителей. Не ожидавший такого поворота событий Учитель не успел поставить защиту и мгновенно превратился в горку пепла. Воспользовавшись замешательством, возникшим среди Учителей, Иван хлестнул энергией вдоль обода сверкающего колеса и уничтожил ещё двоих. Но Учители опомнились и закрылись магическими щитами, зато их атаки стали намного слабее. Иван удовлетворённо улыбнулся и опять занял глухую оборону. До следующего удобного случая.

Кто-то из Хоросичей создал обычного боевого фантома и отправил его в атаку. Но не успел фантом выйти из-под защитного купола, как сверкающие лучи Учителей разорвали его на куски.

Хорос чувствовал, что силы родовичей на исходе. Многие уже лежали на земле, и он знал, что некоторые погибли, полностью отдав свою силу.

* * *

— Первый, Первый. На связи Второй. Срочное сообщение.

— Первый на связи.

— Несём потери. Ключ-Камень до сих пор не отключён. Повторяю: до сих пор не отключён.

— Оператор?! В чём дело?

— Виноват, ваше превосходительство, но отключить Ключ-Камень невозможно. Он использует собственный источник энергии. Возможно, Иван Разлогов как-то перенастроил…

— Меня не интересуют ваши мысли. Потери меня тоже не интересуют, Второй. Вы в любом случае должны выполнить задание. Отбой.

* * *

Всего два десятка родовичей продолжали сопротивление, когда в голове Хороса вновь зазвучал голос Учителя.

: Я тут надумал сделать небольшую вылазку. Сможешь удерживать купол полминуты без моей помощи?

: Сила Ключ-Камня слабеет, но я постараюсь.

: Тогда, как только я взмахну рукой, убери купол на мгновение, чтобы я смог выйти наружу.

: Хорошо.

Иван подошёл к границе купола. Волосы у него на голове встали дыбом от струящейся перед ним энергии. Учитель взмахнул рукой, и купол исчез. Хоросичей обдало нестерпимым жаром, на коже сразу же вздулись и лопнули волдыри. Но щит был восстановлен, и магические лучи Учителей вновь заскользили по его гладкой поверхности. Хоросу показалось, что на его плечи обрушился кулак Каменного Голема. А может и оба кулака сразу. Могучие удары Учителей на куски разрывали защитные заклинания Хороса, и ему едва удавалось возводить новую защиту, как её тут же сносил очередной удар. Он чувствовал, что полминуты не продержаться. Может и двадцать секунд не продержится.

Ивану хватило одной секунды, чтобы перепрыгнуть земляной вал. Поставив щит от вырывающихся из сверкающего кольца лучей, он что есть силы побежал к ближайшему Учителю. Его фигуру едва можно было разглядеть среди бурлящего белого света. Подбежав вплотную, Иван резко ударил в окружённую сияющим нимбом голову. Слабый хруст невозможно было различить в том грохоте, шипении и треске, что стояли над поляной. А Иван уже бежал к следующему звену цепи. Он отлично знал, что при использовании подобных, можно сказать, глобальных заклинаний, тело человека становится очень уязвимым. И хотел воспользоваться этим знанием максимально эффективно. Ему удалось вывести из строя ещё трёх Учителей, прежде чем по нему нанесли ответный удар. Иван упал на колени, придавленный невероятной тяжестью. А колени начали постепенно погружаться в землю, ставшую невероятно мягкой и податливой.

«Вот, что значит «вбить в землю по уши», — пронеслось в голове у Ивана. «Только меня вобьют по самую макушку, а потом ещё и холм сверху навалят».

Учители забыли про Хоросичей, направив всю свою мощь на бывшего товарища. Вокруг Хороса и Эльзы оставалось меньше десятка родовичей. Остальные лежали плотной кучей вокруг них, некоторые слабо постанывали. Магический заслон рухнул — сил на его поддержание больше не осталось.

Вокруг шеи Эльзы обвилась её ручная летающая змейка Гунь. Эльза сняла её и отдала мысленный приказ.

Гунь сорвалась с места и устремилась к сверкающему мареву. Её крылья вспыхнули, когда она преодолевала сияющий барьер, но последним броском змейка достигла цели. Раздался слабый вскрик, и одним Учителем стало меньше.

Хорос подумал, что они больше ничем не смогут помочь Учителю, когда в его голове всплыла идея.

— Эльза, нужно использовать заклинание «перемещение», чтобы спасти Учителя, — Хоросу приходилось кричать, чтобы его слова можно было разобрать в грохоте сражения. Мыслеречь он не использовал — нужно было экономить даже самые крохотные щепотки волшебства.

— Но ведь я ещё не защитила его.

— Придётся рискнуть. Правда, я не уверен, что силы Ключ-Камня хватит на это заклинание. По-моему, он почти истратил всю свою силу. Я не знаю, что произойдёт, если я воспользуюсь им на полную мощь. Но мы рискнём дважды. Другого выхода у нас нет. Ты готова?

Иван погрузился в землю по пояс, когда всё вокруг исчезло. Вокруг была абсолютная темнота. Иван решил, что это конец. Его защиту пробили каким-то хитрым заклинанием, и он мгновенно умер. Но через несколько минут (а может часов) Иван увидел вокруг себя голубое сияние и… рухнул в воду. Полузахлебнувшийся, ничего не понимающий Иван вынырнул на поверхность. Вдали маячила тонкая полоска берега. Отложив раздумья о том, что с ним произошло до лучших времён, Иван направил все свои усилия на борьбу с волнами.

Хорос не знал, что произойдёт, если он превысит допустимую мощность Ключ-Камня. И никто не знал, потому что никто не мог предположить, что такое может случиться.

Произошёл взрыв.

* * *

— Третий вызывает первого.

— Первый слушает.

— Задание выполнено, ваше превосходительство. Иван Разлогов уничтожен. Вместе с ним погиб весь клан Харры бар-Кохбы.

— Почему на связь не вышел Второй?

— Второй умер от укуса ядовитой змеи.

— Что? Что, чёрт возьми, у вас происходит? Какой змеи? Оператор, дайте изображение.

На месте бывшего становища клана Хороса зияла огромная воронка с обугленными краями. Взрывная волна вырвала могучие крякосавы из земли. На поляну медленно опускались хлопья пепла, как будто рядом извергался вулкан. Чёрная, выжженная земля простиралась на многие километры. Вдалеке бушевали лесные пожары. Несколько десятков человек в когда-то серых, а теперь чёрных плащах, стояли по периметру воронки.

— Ну, вы и разошлись…. Коротко доложите о потерях.

— Разлогов Иван убил семь человек. Ещё трое не успели закрыться от огня и ударной волны при взрыве. Четверо контужены. Это чёрный день для нас, ваше превосходительство.

— Да, пожалуй, что так. По возвращению напишите подробный рапорт. Всех участников операции представят к наградам.

Заключение

Борьба клана Хороса и Эльзы закончилась, а борьба бывшего Учителя, прозванного впоследствии Чёрным Иваном, только начиналась. Третий даже не подозревал, каким чёрным оказался для них тот день. После первой же диверсии Чёрного Ивана, всех, кто принимал участие в нападение на лесной клан, разжаловали в рядовые и отправили воевать с Шутниками.

Алексей Коломыцев

РУССКИЙ МЕЧ. НАЧАЛО ПУТИ

За окном электрички смеркалось. Солнце, обласкивая розовым лучем оставляемый им до утра мир, медленно уползало за вершины деревьев. Под мерный перестук колес, выбивавших одним им ведомый ритм, так хорошо и уютно было дремать. Прикрыв глаза и понадежней пристроив видавший виды рюкзак у ног не побережешься, так и спереть могут, я блаженно прикрыл глаза и вытянул уставшие топать по лесу ноги. В голове крутились разные мысли. Но главная была о нем. О моем нежданном сокровище. О моем роке и моем обереге. О Русском Мече.

За долгие годы, которые я был его хранителем, я понял одну простую, как фрукт заморский апельсин, истину. Мы с мечем неразлучны. И не разделимы. Мы две половинки одной сущности. Пришедших в мир в тяжкую годину немирья на земле Русской и ставших ее надеждой и опорой. Я и Меч. Меч и Я. Меч без хранителя был просто очень могучей диковинкой, не более. Так же как и я без Меча был просто очень могучим ведуном и волшебником на Руси. Но вместе мы представляли грозную силу для любого, кто отважится творить беззаконие, поправ древнюю Правду и совесть человеческую. Но сейчас нас разделила сила, преодолеть которую мне еще только было суждено. А для начала надо было найти Меч и вернуть его в схрон.

Под аккомпанемент колес и своих мыслей я задремал. И во сне ко мне пришли картины прошлого. Того прошлого, которое было уже не изменить. Вначале я увидел себя. Тогда еще молодого выученика у нашего волхва.

Как всегда, воспоминания пришли незваными.

* * *

Мой наставник умирал. Не от старости, нет. И не от ран. Он умирал от того, что передал мне все свои знания, и теперь двух ведающих истину быть просто не могло. Таков исконный порядок. Молодые побеги приходят на смену старым лесным великанам. Но он уходил из мира живых не так, как это делают простые дети Сварога. Он истаивал. Растворялся в окружающем его пространстве, для того, чтобы бесплотным духом ступить в Ирий к престолу Отца.

Я уже давно заметил, что черты лица моего наставника стали истончаться, как сосульки под светом яркого весеннего солнца. В то же время стало понятно, что мое обучение мое обучение подходит к концу. Но я не был рад этому. Потому что пришлый сирота, без крова и родни, каким пригрел меня старый Боян, слишком хорошо помнил неловкую, но от этого такую дорогую стариковскую любовь. И мне было ужасно тяжело сознавать, что единственный близкий человек уходит из земной жизни. Я знал, что дорога моего наставника лежит в пресветлый Ирий, но сердце мое полнилось печалью. Сказать по чести, Боян всю жизнь прожил бобылем, отдав предпочтение служению силам, стоящим у Истоков. Ведь это был его путь. Ведь боги каждого ведут своей дорогой. И потому, когда я, голодный и ободранный, вышел из лесу к избушке волхва, тот был удивлен. Но, похоже, для него это не было неожиданностью. Дело в том, что малыш, пришедший к его порогу просто не должен был выжить, пробираясь через топи и буреломы. Но раз выбрался, значит, лесные хозяева привели его к этому дому. И видать, не с проста. А коли так, то и к людям выводить мальца не стоит. Тем более, что старец уже давно подыскивал себе приемника, но все без особого толку. Не чувствовал он в тех, кого подвергал испытаниям, искры, Богами изначально людям дарованной. Тут же было все по-иному. Малец так и лучился предначальным. И старый волхв понял: вот он и пришел, его лучший и единственный ученик.

Голодный и оборванный малыш, меж тем, стоял и смотрел на него ясными, как весеннее небо глазами. И судя по всему, нимало не боялся грозного кудесника, которого на лесной тропке сторонились матерые беры, а хозяева лесов, полей и холмов так и вовсе принимали его, как родного. Малышу было не более лет четырех от роду. Только полно, рождались ли такие дети? Доступным только ему, старому ведуну, зрением, Боян видел в мальце предназначение. Огромное и непомерное бремя, которое малыш понесет на своих плечах, когда вырастет. Он давно ждал именно этого ребенка. В котором соединится неукротимость Перуна и кротость Ярилы. Этому ребенку было суждено стать заступником земли Русской. Этот ребенок был ой как ко времени. Ибо близились дни куда как тяжкие.

* * *

Так я стал обучаться у Бояна, молва о котором гуляла по всем окрестным городам и весям. Да и в богатую и чопорную Византию нет-нет, да и долетали слухи о могучем чародее язычников. А старому волхву, казалось, не было особого дела до того, что знают о нем аж за морями. Он жил в мире с природой и людьми, издревле живущими окрест. И учил так же жить своего ученика, имя которому нарек Всеслав, ибо славен он должен был стать своими поступками. А ученик впитывал древние знания, как сухое лыко впитывает воду. Старик не мог на него нарадоваться.

Шли годы, и вскоре Всеслава стали жаловать ленные духи и всякое зверье. А домовые и прочие овинники, так те и вовсе в парнишке души не чаяли. И порой проказничали с ним на пару. То лягушек в молоко подбросят склочной большухе на ближнем погосте. То проезжего купца в лес заманят, да водят его кругами, пока тот в голос не взмолится да не начнет расшалившуюся нечисть потчевать бранным словом. Но шалости все были безобидные. Коль был от них какой убыток, то Всеслав его прибытком оборачивал. Молоко пролито было, так он мог с гуменником договориться, и назавтра корова вдвое против вчерашнего молока давала. А коли кони у купца запалились, так лешие да кикиморы им под копыта тропку нужную кидали, и прибывал купец к месту дней на пару раньше.

Но не только шалить мог юный Всеслав. Пришли однажды люди к Бояну просить заступничества. В Дальне Веси волколак появился. Уж откуда и принесла его нелегкая, и не знал никто. Может, пришлый, а может из своих кто. Тут-то старик и решил проверить ученика. Отправил его с ходоками. Те малость пороптали, но перечить не стали. Знать, так оно и надобно, если мудрый волхв юнца безусого с ними посылает. А юнец устроил на злыдня натурально облаву. Вот только за загонщиков у него лешие были, а омутником было упокоено тело страшного чудовища. И обернулся Всеслав, всего то, от вечерней зари до вторых петухов. А Боян приглядывал за ним, дух свой бесплотный на свободу отпустив, да крепко накрепко ему заповедовал мальчонке помочь, коли беда стрясется. Но ученик все сам управил, да при том в лучшем виде. Вот только охотой увлекся настолько, что духа, его опекающего, не заметил. За что и получил посохом поперек спины, когда вернулся. В назидание.

* * *

Отчетливо вспомнился момент передачи Меча. Не самого Меча, а того сокровенного знания, коим обладал мой учитель. В мир пришло лето, сокрушив притязания жестокой Мораны, которые именовались зимой. Боян уже давно дал понять, что у меня свой путь под этим небом. Путь, выбранный для меня Богами. И легким он не будет. Но такова воля Сварога. И противиться ей грех смертный. Но я и не думал этого делать. То, чтопредначертано исполнить — исполнить должно. Я давно это понял, и потому несильно удивился, когда Боян велел мне собираться в дорогу: взять с собой припасов на два дня, и к рассвету быть на готове. Куда идти и зачем — не объяснил. Сказал только, что если я тот, за кого он меня принял, то я сам найду заветную тропку, а мои товарищи, лешие да овинники, помогут. И я душой почувствовал, что это начало моего пути. Пути, начертанного Богами для смертного человека.

С рассветом Боян вывел меня за околицу и указал путь, предупредив, что у меня лишь двое суток на все про все. Если, мол, я не обернусь в этот срок, то обратно могу даже не возвращаться. Пользы от меня уже не будет. То есть, коров лечить да подгулявшим парубкам переломанные кости вправлять я, конечно, смогу. Но вот предназначенного мне не выполню. А второго такого, как я, можно и вовсе не дождаться. А время близится. Озадачив меня таким напутствием, учитель повернулся, и, больше ни слова не сказав, пошел в дом. Как всегда, прямой, как стрела, и уверенный, как удар меча в руках бывалого витязя.

Сказать по правде, от такого напутствия хотелось взвыть, подняв лицо к серому рассветному небу, и вопросить Богов и духов, за нами незримо приглядывающих: Что делать-то, мудрые? Вразумите! Но не стал я просить у Богов вразумления. Коль угодно им, чтоб я стал вершителем их воли, так сами, куда следует, выведут. А нет, так и не мне их судить за это. Но я видел, что мой наставник волнуется чуть ли не более меня. И я понимал это волнение. Простительно мне, если не справлюсь с испытанием. Молод еще, да и на роду, видать, не то написано. А вот ему ошибиться во мне было признанию себя бессильным равно. Но и мне не исполнить предначертанного было невозможно. Я уже давно понял, о какой угрозе говорил Боян. Догадался. Да и домовые с амбарниками и банниками уж не раз остерегали меня. Говорили, что в селениях стали появляться странные волхвы. На постоялых дворах браги не пили и по долгу не задержи вались. А сразу шли к старосте или князю, и начинали призывать отречься от Богов, которым еще пращуры наши хвалы возносили, и с которыми вместе первый кузнец злую Морану-Смерть одолел да Змея в Исподний мир сверг. От богов, мир наш сотворивших и порядок в этом мире поддерживающих. От исконно нашего отречься! Вот только, обычно, были такие гости биты да из горниц под смех и прибаутки в одном исподнем выставлены. Но и поруганные, и осмеянные черноризцы не спешили покидать негостеприимные веси, начинали по площадям да корчмам басни про своего Распятого Христа плести. И то какой он добрый и справедливый. Мудрый да жалостливый, и как всем хорошо будет жить с новым богом в душе, завет прародительский отринув. Чудеса всякие именем его творили. То хлеба приумножат, то посохи в змей обратят. Только, баюны наши-то, басни поскладнее плетут, а ведуны да колдуны и не таких чудес сотворить могли. А вот однако не ходили они с нашими богами в чужие заветы. И не призывали соседей отречься от Правды прародительской во имя правды соседской. А черноризники не унимались. И биты бывали, и собаками травлены, и гнали их, подолы своих черных одежд подобравших, под смех девок да веселое гиканье парней до ближайшего перекрестка. А там дорогу указывали, пониже спины приложив, для верности. А потом собирались и недоуменно качали головами: Как такое может быть, чтоб один бог да за всем миром сразу приглядеть успел? Вон, у Сварога, поди, помощников сколько. И семарглы, и духи разные помельче, да и то не со всем справиться может. Иной раз, и нам, смертным, помогать приходится жителям Ирия. А первый кузнец так и вовсе Перуна из Чернобогова плена вызволил.

С такими мыслями я пустился в путь в тот день. Куда идти и что искать, я не знал. Но тропка сама легла мне под ноги и, мягко виляя меду пней и деревьев, указала мне путь. Я поблагодарил старого лешего, хозяина светлого бора, прилегающего к нашему дому. Не думая о том, куда ведет меня эта тропинка, я решил следовать воли Богов и не отказываться от помощи духов стихий. Раньше они меня не подводили, касалось ли дело чего-то серьезного или простых проказ.

Размышляя о том, куда и за чем послал меня наставник, я не заметил, как закончилось краснолесье и начался настоящий, густой лес. В этом лесу хозяйничал уже другой леший, старый и угрюмый, но и он, судя по всему, не решился препятствовать воли Богов. Хотя он часто показывал свой склочный нрав раньше, но теперь не стал меня морочить: тропка также струилась у меня под ногами. Судя по всему, она должна была привести прямо к месту. Так и случилось. Я неутомимо отшагал почти весь день через чернолесье, перепрыгивая через поваленные стволы и переходя овраги. И вот чернолесье кончилось. Внезапно. Как будто кто-то отрезал его ножом. Я вышел на поляну, казавшуюся такой неуместной в этом лесу.

А на поляне было капище Перуна. Статный воин с секирой высился под сенью векового дуба в центре круга, обозначенного девятью кострами. И вырезан он был, как и положено, из цельного дубового ствола. Глаза Бога грозы смотрели сурово и строго, ни дать ни взять на припозднившегося с торжища сына смотрел отец. Перед резным идолом стоял белый алатырь — камень. А на нем лежал меч. Нет, не изукрашенное сокровище изукрашенное горящими самоцветами. Простой меч, и, кажется, даже железный. С рукоятью, обвитой сыромятным ремешком. Кожа была потертой, как будто служил этот клинок верой и правдой многим поколениям своих хозяев. И не было на мече ни одного пятнышка ржи. Клинок был чист и светел, как будто гуляла в нем яркая Перунова молния. Меч притягивал взгляд. Притягивал и не опускал. Казалось, говорило доброе прародительское оружие: «Возьми меня в руки. Возьми и владей. Во вечные времена защищай отчие земли». И я взял бы меч, но пройти к нему не было возможности. Потому что вокруг поляны, по внешней границе незримого круга, толпились навьи. Ничьи предки. И их взгляды тоже были устремлены к мечу. И помыслами стремились они к нему же. Но не могли переступить священный круг, образованный кострами, не могли вступить под сень Перунова дуба. Но я тоже не мог пройти, не потревожив беспутных душ. А они, переваливаясь с ноги на ногу, страшно вихляясь истлевшими телами, волей Чернобога вернувшиеся к жизни, вершили свой страшный хоровод вокруг заветной поляны. То и дело один из них отделялся от сборища и пытался преодолеть защитный круг. Но только касался он невидимой преграды, как тут же кубарем откатывался назад, взвизгивая, как побитая собака. Но, коль вывела меня тропа к этому капищу и его мечу, то и мне надо было исполнять волю Сынов Неба. Скинув мешок с припасом наземь, я достал железныйнож и обвел себя кругом, так, чтобы и мешок попал в его черту. Известно же, что выходцы из Исподнего мира боятся честного железа, видно, в память о том, как кузней Кий угощал Морану — Смерть своим молотом. Сев в круге, я достал из-под рубахи оберег — громовое колесо со спицами, загнутыми посолонь, сжал его правой рукой и обратился к воину, стоящему на поляне:

— Перуне, господине! По воле твоей пришел я сюда! Выполнять начертанное мне от рождения! Но ты видишь, господине, жители Исподней страны чинят мне препятствие! Преодолеть его я не в силах, не подвергнув себя смертельной опасности. Прошу тебя, Повелитель Грома Небесного, окажи мне помощь и поддержку. Твоему потомку, пришедшему на Твой зов!

И тот час же, услышав мои молитвы, небо глухо пророкотало громом, как бы подтверждая, что я услышан. Блеснули сполохи небесной молнии, и снова пророкотал гром, в раскатах которого слышался голос:

— Чего ждешь, ученик волхва? Ступай и возьми меч! А я покажу тебе его силу! Поднявшись в полный рост, я отряхнул штаны и рубаху, и ступил за границы начертанного ножом круга. Ступил и обмер: навьи, все, сколько их ни было на поляне обернулись ко мне. Жуть и холод сквозили в их глазах. Тела, местами из которых проглядывали костяки, жутко шелестели при каждом шаге. Мертвецы молча и страшно двинулись на меня. Одной рукой я вцепился в громовое колесо, которое потеплело уже от моей ладони, другой вытащил нож и припустил бегом, петляя и подныривая под тянущиеся ко мне со всех сторон руки, к капищу. Последние шаги я преодолевал уже отбиваясь от насевших на меня навий. Ничьи предки не собирались пропускать меня к тому, чего сами не могли взять. Но и уступить человеку, полному жизни и теплой крови они не могли.!Ибо такова была воля Чернобога и злой Мораны: «Добыть Меч, не дать его потомкам Сварога». Не могли они, лишенные жизни и разума, противиться ей. Рады бы, да таково было их посмертие. Извернувшись как угорь и полоснув по протянутой ко мне страшной, распухшей и черной руке мертвеца, видно утопленника, я рыбкой бросился через невидимую черту, отделяющую меч от беспутных душ. Повинуясь звериному инстинкту, я прикрыл голову руками, ожидая удара о твердое. Но невидимая сила, по-отечески заботливая, подхватила меня и увлекла за собой, как полноводная река, уносящая древесный ствол. Увлекла, перевернула и поставила на ноги перед самым алтарем. В небе снова громыхнуло, и молния, упав сверху, обтекла резной лик Перуна, уходя в землю. Мертвые, так и оставшиеся у границ незримого круга, взвыли. В их вое слышалась неведомая человеку боль и злоба. Еще бы, пропустить человека в капище, путь в которое им был заказан. А резной Перунов столб шевельнулся, и из него ко мне шагнул воин, который был там изображен. Высокого роста, с непокорными черными волосами, как будто растрепанными порывом сильного ветра. В простой льняной рубахе, которая мало что не трещала на широченной груди. На шее воина ярко блестела, как будто кусочек молнии извивался змейкой, серебряная витая гривна. В руках воин сжимал Золотую Секиру, лезвие которой было, как новое, хотя не раз крушило вражьи шлемы вместе с черепами, и гуляло по непокорному загривку змея Волоса. Глаза, синие-синие, как чистое небо в солнечный полдень, как промоина в черных грозовых тучах, как синяя, нестерпимая сердцевина костра, смотрели на меня. Со вздохом облегчения я опустился на правое колено, прижав правую же руку к сердцу.

— Здравствуй, господине!

— И тебе здравствуй, Всеслав-чародей. Вот и пришел ты исполнять предначертанное. Тут начнется твой путь. Путь длинный и тернистый. На этом пути тебя будет ждать все, что положено смертному: любовь и ненависть, дружба и предательство, смерть и жизнь. Но будет и то, что простым смертным неподвластно. Готов ли ты принять эту ношу? Ибо непомерна она, и не раз вспомнишь ты этот день недобрым словом.

— Я готов, Сварожич! Что надобно делать? Укажи!

— Молод ты и горяч, Всеслав, которого нарекут Полоцким. Встань, отрок, ибо с этого момента ты становишься моим побратимом. Братом по оружию, которым надлежит защитить тебе землю Русскую от всякого зла, в ущерб ей творимого. Возьми меч, ибо он предназначен тебе, а ты — ему. Этот меч не раз брали в руки славные витязи. Брали и побеждали. А победив, возвращали на место. Потому как должен он был дождаться своего часа и своего хранителя.

Запомни, в мече этом сокрыта вся сила Руси. В него вложена душа родного края. Сам Сварог, Отец Небесный, в незапамятные времена отковал его вместе с первым кузнецом Кием. На вид он неказист, и не один витязь из княжьей свиты на него не взглянет. Да и простой ополченец положится на простой топор, чем на этот меч. Но ты помни, что, взяв его в руки, ты, Всеслав, обретешь помощь и поддержку всей земли Русской, а с ней наше заступничество. Но не дай ему пропасть или погибнуть! Голос Перуна зарокотал, подобно грому:

— Потому как погибнет с ним и земля Русская! И мы уж не в силах будем помочь. А Чернобог одержит верх, и наступит Ночь-ночей, в которой даже боги будут ничто без поддержки людей, чистых сердцем и твердых духом! Не допусти этого, Всеслав! Если чувствуешь, что тяжела эта ноша, то лучше не берись!

— Я смогу, Перун Сварожич! Ибо нет большей чести для воина, чем быть твоим побратимом! И нет большей чести для Твоего побратима, чем защитить отчий край от опасности! Я беру Меч! Клянусь своей честью оберегать Русь! И когда я это сказал, Перун достал засопожный нож и разрезал себе ладонь. А потом протянул нож мне, рукояткой вперед, в знак доверия. Я взял оружие Бога Грозы и сделал надрез на правой ладони. А затем мы с Перуном смешали кровь, как и подобает воинам и побратимам, скрепляя родство. Я почувствовал, как по моим жилам, вместе с капелькой крови сына неба разлилась неимоверная сила. Сила, которой достанет для того, чтобы перевернуть Исподний мир, а змея Волоса, ухватив за хвост, закинуть на Девятое Небо. Меня как будто пронизали молнии. Каждую косточку, каждую жилку в теле наполнили они. И заструившись, ушли в Мать Сыру Землю.

А Бог Грозы смотрел на меня и улыбался. Синие глаза его лучились искорками, которые только что прыгали по всему моему телу. И такими же искорками играла грозная секира в руках Бога. Искры силы, которая породнила меня с Небожителями.

— Теперь ступай, возьми Меч. Возьми и береги его, — сказал грозный Бог. — Когда тебе будет трудно, я приду на помощь. И если будет совсем тяжко — зови на помощь Отца моего, Сварога и мы все вместе с выручим тебя.

Сказал и исчез. Только гром пророкотал мне на прощание. А я подошел к алатырь-камню и взялся за рукоять меча. И тогда в небе прогрохотало еще раз, и молния, как будто соскользнув с ветвей дуба, заструилась к алтарю, обвила его сверкающей спиралью и стекла по мечу мне в руки. Я поднял Меч, засиявший, как грозовые сполохи, множество молний вырвалось из его клинка, испепеляя столпившуюся у препоны нежить.

Как попал к дому моего наставника, даже и не помню. Но то, что не ногами пришел, это точно. Какая-то сила подхватила меня и понесла. Я даже и моргнуть не успел, как уже стоял у порога, перед домом человека, заменившего мне мать-отца. Стоял и сжимал в руке Русский Меч, хранителем которого мне выпало стать. И то, сказать по правде, не жалел я о выбранной доле. Несмотря на свой малый возраст. Семнадцати весен от роду, отрок ранее срока ставший мужчиной и взваливший на свои плечи ношу, от которой не каждый витязь на ногах устоит. За такими размышлениями меня и застал мой учитель, вышедший из дому по какой-то своей нужде. Застал и был удивлен едва ли не больше, чем в первый раз меня увидев. Окинул меня странным каким-то взглядом и спросил:

— Вернулся уже, аль передумал за судьбой своей идти? Или мешок заплечный на меч выменял да решил в кром к князю податься ратником?

Сказал и хитро прищурился.

Так всегда у него бывало, когда хотел меня к действию какому сподвигнуть или чтоб я рассказал ему что-либо сокровенное, за семью печатями в душе укрытое.

— Ты же час тому как ушел? Передумал?

А сам на меч смотрит и синие глаза веселыми искорками играют. Тогда я и заметил, что глаза его на глаза Перуна похожи. А если и подумать как следует, то какими еще могут быть очи у детей Бога Грозы? Черными, что ли? И тогда я все рассказал Бояну. Потому как, нужен был мне совет человека, жизнь повидавшего и со всяким лихом привыкшим в одиночку справляться. Выслушал он меня и посоветовал единственно дельное, что могло быть. Схоронить меч, но так, чтоб всегда его можно было достать быстро. И жить себе жизнью простого волхва. Помогать людям да Правду прародительскую блюсти. И никому, ни одной живой душе не говорить о том, что мне судьбой уготовано. Ибо если узнают враги земли Русской о сокровище, которое способно землю отцов и прадедов оберечь одним своим присутствием, то придется мне бежать и таиться всю мою жизнь. Так я и поступил. А учитель мой вскоре покинул мир живых и отправился в пресветлый Ирий.

* * *

Воспоминания тесной чередой проходили перед моим внутренним взором. И, как и прежде, после каждого перерождения, я вспоминал вехи своей жизни. Жизни Всеслава чародея, заступника земли славянской. Первого ведуна и волшебника. Хранителя Меча. А мгновения все проплывали и проплывали. Сквозь сладкую дрему я слышал разговоры соседей в электричке, мерный стук колес на стыках рельс и голос диктора, объявляющий станции. Сознание было, как будто окутано пеленой воспоминаний. Я знал, что эти воспоминания приходят единственно для того, чтобы, вновь переродившись, подобно вечно юному Яриле, я не забыл данных обетов и не простил обид, нанесенных мне и бережно хранимой мной Родине. Погружаясь в сон дальше и дальше, я думал о предательстве, с которым не раз сталкивался на своем Пути.

* * *

Был самый конец зимы, и по-весеннему пригревшее Солнце — Золотой Щит Богов — подтопило снег на прогалинах, а лед реки Немиги за нашими спинами и вовсе стал опасным. Потемнел и напитался влагой. Перейти реку по льду, как задумывалось поначалу, было занятием самоубийственным и даже безумным. Не удержит тонкий лед, без малого, пятнадцать сотен ратников и конных витязей. В бронях и с оружием на тонком льду, мы были обречены. Я и воевода Мстан Тужирич надеялись увести войско на другой берег, который был крут преизрядно. Проводники, из местных охотников, знали тайные тропы, которыми можно было взобраться на отвесный берег. Взобраться и укрепиться. И там уж достойным отпором встретить превосходящее, мало не в семеро, войско целовавших крест под водительством трех братьев Ярославичей. Но Судьбе было угодно повернуть все по-другому, и спастись, или просто принять смерть, достойную внуков Сварога, нам, похоже, было не суждено. А сулилось нам умереть под копытами быстрой конницы, на манер Византийской, длинными копьями вооруженной. Полечь костьми, разменяв свои жизни на малую толику вражьего войска.

Ратники, измотанные переходом, но не сломленные, стояли за нашими спинами и готовились подороже продать свои жизни. В иных местах уже запели Песнь Смерти. Грузными камнями слова ее падали наземь. И, казалось, что из этих слов воины, обреченные на смерть и знавшие, что не будет им достойного погребения, складывали себе курганы. Так, слыхал я, еще при жизни поступали цари Египетские. Строили себе величественные усыпальницы, а после смерти упокаивались под их темными сводами. За моей спиной слышен был негромкий говор. Я знал говоривших. Один — кузнец, мастер каких еще поискать, ковавший в самом Киеве, второй — его младший сын, отрок четырнадцати лет отроду.

Отец был могуч. Длинные руки его, привыкшие к жару горна и тяжести молота, бугрились чудовищными мышцами, тугими, как смоленные канаты на пристани. Плечи, не про всякую дверь, были покрыты кольчугой, некогда доставшейся еще от деда, ни разу не подводившей мастера в боях. Щита кузнец не носил, а бился огромным молотом на саженной рукояти. Я видел, как ударами этого молота кузнец сносил вершников вместе с конями. И те разлетались в стороны подобно камешкам из-под конских копыт. Звали кузнеца Тур Звенятич. Прозывали его Буй Тур.

Сын же его, Замятня Турич, хоть и был молод, но силой обещал со временем превзойти батюшку. По молодости лет был он высок и гибок. И пока еще только неукротимый огонь в глазах делал похожим его на отца. Лицом же молодой воин был в красавицу мать, сгоревшую вместе с двумя дочерьми и средним сыном в доме, где застала их толпа, ведомая черноризными братиями. Младшего сына отец впервые тогда на торг с собой взял, так и выжили. А старший сын давно уж предал прародительскую веру и был проклят отцом до седьмого колена. Может быть, сулила им Судьба сойтись сегодня под светом Ока Богов грудь в грудь, не на жизнь, а насмерть. А может, и нет. Как знать? И теперь мстили. Люто, и не зная жалости, бились отец с сыном плечо к плечу. И на их счету были уже десятки поверженных в яростных схватках. Казалось, на кузнеца и его сына сходил дух неистового первого кузнеца — Кия, — который вел их в бою и оберегал для какого-то свершения. Таких, как эти отец и сын было множество в нашем войске. Но те, кто стоял против нас, были отдохнувшие и сытые воины новой веры, как проказа заполонившей славянские земли. И бились они не менее яростно, защищая Белого Христа, чем те, чьей долей было сложить головы за веру, пращурами заповеданную.

Из леса показались первые вершники авангарда Ярославичей. Не хоронясь и не боясь стрел (их у нас уже давно не было), сплошным потоком выезжали они на узкую, в перестрел шириной, прибрежную кромку. Выезжали и останавливались, не торопясь кидаться в бой. Они пришли побеждать и не рвались умирать попусту. Впереди войска, как и положено князьям, знавшим себе цену, показались братья Ярославичи. Справные войны, в былые времена с такими бы не погнушался пировать за одним столом в княжьей гриднице. Но с врагом не за столами дубовыми пировать потребно, а звенеть мечами на пиру щитов, как говорят норманнские сказители — скальды.

А вслед за братьями, с хоругвями и песнопениями, появились священники Христа. Фанатики, решившие привести к спасению людей, если не словом пламенным, так хоть сталью холодной. Вышли и встали позади князей, перекрыв путь вершникам. Как бы говоря своим присутствием: Придите в лоно нашей веры, и мы заступим вас от лютой сечи и от смерти. Наш Бог, имя которому Любовь, не чета вашим идолам, в кострах очищающим горящих. Смотрел я на это, и думы становились одна мрачнее другой. Понимал, что погибнем все. Если я не сделаю того, чего делать был не должен. Если не отдам Меч, в котором теплилась сила Перуновых молний. Сняв Меч с пояса, я обернулся к кузнецу и его сыну:

— Отойдемте в сторону, чтоб нас не увидели, кому не следует. — И легонько тронул своего коня поводьями. Углубившись в ряды нашего войска шагов на дюжину, я спешился и протянул Меч младшему из двоих кузнецов. Протянул, и сказал:

— Дай мне свой.

Турич удивленно посмотрел на отца, а тот молча кивнул: делай мол, что велено. Замятня отстегнул свой меч, разваливший не одну голову, и протянул мне с великим почтением. С таким же почтением он принял мой Меч.

— Запомните, что скажу. Запомните и сделайте именно так, чего бы вам это не стоило. Иначе ждут нас поистине черные дни. Возьмите этот Меч и сохраните его. А настанет время, я приду за ним. Ибо он есть главная ценность земли Русской. Теперь пойдемте. Не стоит задерживаться.

— Выполним, Всеслав, как велишь! — Гулко пророкотал в ответ Буй — Тур. — Сами не сможем, так детям своим заповедуем. А сын его лишь молча кивнул льняной головой, не сводя с меня синих, как небо, глаз.

Когда я вернулся на свое место, впереди потрепанных сотен воеводы Мстана, сам он был уже там и молча оглядывал место предстоящего сражения. Оглядывал и в глазах его я не видел ничего, что сулило бы добро. Знал старый опытный воин, что предстоит сложить тут головы нам всем, если не произойдет чуда. А я, ставший причиной невиданного сопротивления, с которым не сталкивались служители веры Христовой, Всеслав — чародей, собирался свершить это чудо. И спасти тем самым людей, возлагавших на меня многие надежды.

— О чем, думаешь, Тужирич? Никак, помирать сегодня собрался? — Спросил я подъезжая.

— Помирать, говоришь, чародей? Да я еще тебя пережить собрался. — Сумрачно произнес воевода.

— Эх, Мстан, не одну чашу лиха мы с тобой выхлебали, и ни разу я не видел тебя в таком настроении.

— Эка невидаль. Настроение! Вон посмотри, перед нами настроение стоит стройными рядами. Под хоругвями своими, Волос их побери!

Воевода досадливо сплюнул под ноги. Он всегда бился пешим, не признавая верхового боя. Вот и сейчас стоял он, твердо попирая промерзшую за зиму землю короткими крепкими ногами в сапогах из оленьей кожи. И я видел, что готов он ринуться в бой и сложить голову хоть сейчас. Во славу Перуна и Сварожичей. Я спешился и шлепнул коня по крупу ладонью в боевой рукавице. Умное животное, повинуясь молчаливому приказу, отошло в сторону. Мстан в недоумении уставился на меня.

— Знаю я, воевода, что не нужно им все наше войско. Я один нужен. Потребно им, чтоб я пришел и поцеловал крест на глазах у многих. И тогда смогут сказать они, что проиграли мы свою битву, а Боги наши пали под напором воинств Белого Христа. И может статься, не станут вас истреблять безжалостно. Зачем? Без главного смутьяна вы к ним сами скоро притечете и крест целовать будете, на верность присягая.

— Уж не собрался ли ты им на милость сдаться? — Изумлению воеводы не было придела. — Они ж тебя сразу в куски рвать начнут! Меч твой чародейский тебе там не поможет. Там, посмотри только, иноков вон какая тьма. Не совладать тебе с ними. Ох, не совладать, Всеслав. Не дури, давай вместе смерть примем. Рука об руку, как сражались весь этот год. Так, что б перед Богами не совестно было!

— О том, чтоб помереть достойно, это я уже думал. Только не могу я себе позволить головы сложить и людям погибнуть дать. Ты — воевода, тебе и положено о смерти достойной думать. Ты с рождения об этом только и мечтал, Мстан Тужирич. А у меня другое предназначение. Я людей сберечь должен. И сам выжить. Так-то, воевода. Апо тому и не отговаривай даже, я все решил уже. Пойду я. Выторгую вам свободу. Сразу же меня вешать ни кто не будет, в лесу то. В Киев повезут. А там уж, при большом стечении народа, меня либо с веревкой познакомят, как татя беззаконного, либо на костер отправят, праведность мою проверить. Так ведь и до Киева путь неблизкий. А в дороге много чего случиться может, — заключил я. — А потому, воевода, не тужи и не печалься. Смерть геройскую отложи до более удачного времени. А я смерти не страшусь, Мстан Тужирич. Я ведь к ней сам с детства готов, не хуже тебя. Но людей всяко выводить надо. Ты их и выведешь. А я пока пойду, договорюсь, что ли.

Мстан вздохнул, тяжко, как будто навалили на него неподъемный камень. Вздохнул, сплюнул на истоптанный снег под ногами, который стал уже раскисать в мерзкую жижу, и угрюмо молвил:

— Ладно, ступай уж, коль сам все решил. Только вот сгинуть не моги даже. А коль что не так пойдет, ты хоть знак дай. А мы уж тебя вызволять будем. Сил у нас недостаточно, сам знаю, но не сила в бранном поле помогает, а доблесть. Ступай, выторговывай свободу. Только помни, не будет нам радости, если ты там голову свою сложишь. Иди, Сварог да пребудет с тобой!

И я пошел, пристегнув меч, который мне дал юный Замятня, и снимая на ходу боевые рукавицы. Биться сегодня я ни с кем не собирался. Сегодня я буду выторговывать мир для своих соратников. Тяжкий труд, да и не поручится никто, за то, что не положат нас тут всех, даже если я им дам себя скрутить по рукам и ногам. Надо все дело так повернуть, чтоб и я жив остался, и войско наше не сгинуло, что б Ярославичи решили, будто на их стороне победа. Про Меч-то Русский они знали, как пить дать. Вот его мы и предложим в качестве откупа. Тольке не Русский Меч, а меч Турича, который при ноге в ножнах у меня висел и ждал своего часа, дабы сослужить последнюю службу. За спиной у меня воины в недоумении переглядывалось и чесали в затылках. Спину просто жгло от их взглядов, вопрошающих: «Что делает, куда идет? Сгинет ведь!»

Я шел молча, как на плаху, и даже не думал о том, что буду говорить и делать. Угодно Богам, так помогут, а нет — так, видать, такой у них побратим, что и заступничать за него не стоит.

От войска, ставшего для нас непреодолимой преградой, отделился вершник и неспешной рысью направил коня в мою сторону. Одной рукой он придерживал повод, а другую молодецки упер в бок, показывая свою стать да сноровку. Да и правду молвить, хорош он был. Статен и могуч. И надо ж было такому случиться, что был это тот самый старший сын кузнеца, при рождении нареченный Жданом, ибо долго кузнец с красавицей женой не могли обрадоваться рождению первенца. А как вырос, отправился к Ярославичам в кром и стал там справным гриднем. Сейчас водил десяток Всеволодовых ближников. И доверял ему молодой князь, едва ли ни как себе самому. Вот и сейчас отправил его навстречу чародею, коего почитал злейшим врагом Белого Христа. Знал, что не примет опрометчивого решения молодой гридень. А коли будет ему какая угроза, мной измышляемая, так и оборонить он себя сможет. А там уж лучники подмогут: утыкают супостата стрелами, как ежа иголками. Ждан меж тем приблизился и остановил коня движением колен в аршине от меня.

— Кто таков, и чего надобно? — спросил он.

— Что, не видишь? Вера новая глаза застила? Не можешь узнать бунтаря и супостата, за голову которого щедрая награда князьями назначена? Всеслав я. Всеслав Полоцкий. И хочу с твоими князьями говорить, а не с их прислужниками. Может и разумен ты, Ждан, но не ты решаешь здесь быть бою или по домам разойтись. Передай старшему, что я, Всеслав, говорить с ним желаю. А я пока тут подожду. Ступай. Да предай, пусть один приходит, без этих, воинов Христовых. С ними мне говорить не о чем. К лицу молодого война прихлынула кровь, и глаза его недобро прищурились, как будто прицеливаясь. Но он совладал с собой, за что и был любим князем. Тронув коня коленями, он молча развернулся и отправился к своим. Я знал, что не стоило злить справного гридня, но делал это нарочно. Человек, яростью охваченный, легче управляется. А мне ой как пригодиться подручный, ох и пригодится!

Я тем временем вознес молитву к Сарогу и его сыновьям. Как обычно, я не просил помощи. Я давно привык не дергать побратимов и их отца попусту. Я просто рассказывал им, что происходит. Говорил с ними, как с равными. И не боялся непонимания, не боялся накликать гнев. Ведь они сами привели меня под свою руку. И указали мне Путь. Значит, я могу говорить с ними и советоваться, как если бы они были тут, рядом, на земной тверди. Стояли и внимательно слушали. И готовы были подсказать верное решение. Или просто не осудить за неверное. Вот и сейчас, я рассказывал все, что произошло с нами. Со мной и войском — малой толикой того большого народа, который поднялся на сопротивление новому Богу, навязываемому князьями и иноземными сподвижниками. Народа, в единый момент забывшего распри и ответившего на посягательство всем миром. Вот только поздно ответившего, как всегда, впрочем. Я рассказывал о том, как нас били превосходящие силы Ярославичей и его ближних. Как мы били из засидок и ухоронок. Огрызаясь и отступая, мы несли огромные потери. Туго было с припасами, с оружием, с людьми.

Зато уж те, которые были с нами, те, кто не убежал и не спрятался, один стоил десятка. Потому что бились они за обычаи и веру, предками нам испокон заповеданную. И хоть становилось нас с каждой стычкой меньше и меньше, но силы духовные и отвага наша не иссякала. Вот только иссякали силы телесные. А как без того? Отдыха у нас хорошего не было очень давно. Да и с продовольствием было нелегко. В зимнюю пору оставалось только охотой жить. Но охотой в зиму, без заготовленного припаса, и двоих человек не прокормить. А поди-ка, прокорми, без малого, пятнадцать сотен человек. Которым не только нужно было бежать и хорониться, а надо было еще и супротивника окоротить. Все это я рассказывал стоя, подняв глаза к по-весеннему светлому небу. А оно смотрело на меня, синее-синее, как глаза Сварожичей. И я знал, что слышат меня. Слышат и внемлют. Ну а если не помогут, знать у Богов свой бой идет, куда как более тяжкий, чем тот, что у нас тут затевался. Если погибнем мы, простые смертные, то это еще пол беды. Но если сгинут те, кто из начала времен смотрел за славянами, то и жить будет не за чем. Останется только прийти и поцеловать крест, на виду у честного народа, принимая присягу на верность Белому Богу.!Хотя тут как: люди без своих Богов просто пена, и Боги без тех, кто на земле им помогает, — тоже просто громкие имена. Нет под ласковым светом солнца ничего, что не было бы взаимосвязано. Так мне еще старый Боян говорил. Состарилось дерево и пало в Мать сыру землю, окруженное сотнями молодых ростков.!И стало вновь плодоносной землей, которая растит и питает молодые побеги. Так говорил мне мой старый учитель. И он был прав. Он всегда был прав, потому что с ним говорили Боги и духи всего сущего. Порой я жалел о том, что он ушел.

От таких моих размышлений, в которые перетекло мое общение с Богами, меня оторвал звон сбруи приближающего вершника. Я отвел глаза от Отца Неба и посмотрел перед собой. Ко мне приближался сам Изяслав Ярославович. И куда как хорош он был. Светел челом, широк плечами и взором грозен. И так невыносимо грустно стало от того, что такой вождь не на нашей стороне. Потому как люди шли за ним охотно и умирали с улыбкой на устах. Потому и новую веру люди его принимали охотно. Ведь куда вождь, туда и дружина. И вот, за старшим приняли нового Бога и младшие братья. А вслед за ними и их дружина. А за дружиной расползлась зараза по всей земле Русской. Затмевая умы и искореняя старых Богов. Изяслав сокочил с коня, не доезжая до меня шагов пяти, и пешим ходом / подошел ко мне, выказывая тем свое уважение противнику. Стоя на земле, он был на голову выше меня, и для своих воинов уже был победителем. Потому как с ним был Белый Христос, а со мной, по их убеждению, не было силы богов. Ведь для них я стал язычником, хотя их отцам я помогал, не прося платы, и Боги, и духи слушали меня. Слушали и не обделяли своей помощью тех, за кого я просил. А нынче я стал страшным пугалом для детей и врагом для отцов. Но, кем бы меня ни считали в Христовом воинстве, со мной была дарованная Перуном сила. Но сейчас со мной не было Меча. И я не мог рассчитывать на его силу. Однако мои противники не знали об этом. Я воспользуюсь их неведением, чтобы подороже продать себя. Обменять себя и Меч на свободу моих соратников, на то, чтобы не увидеть их в цепях пригнанных на княжеский двор.

— Приветствую тебя, Всеслав — чародей, чародей и волшебник земли Русской. С чем пожаловал? — первым начал разговор молодой князь.

— Я пришел торговаться, княже. Хочу людям своим свободу выторговать, а себе — жизнь. Тебе известно, князь, что загнанная в угол мышь на медведя бросится. А перед тобой не мыши, — указал я за спину. — И драться они будут до последнего вздоха. Тебе известно, что с нами Перунова сила и благословение Макоши — Матери сущего. Терять моим воинам нечего. Они пришли сюда в надежде на спасение, но коли нет выбора — они будут драться яростно. И много твоих гридней поляжет в этом бою. Хоть и погибнем мы все, но и тебе эта победа дорого станет. Вот и думай, князь, что для тебя важнее: победить любой ценой или главного смутьяна в вашу веру обернуть, а за ним, глядишь, и его соратники веру Белого Бога примут. Думай князь. А я пока подожду. Или тебе посоветоваться с кем надо? Слыхал я, что у тебя советник из чернорзицев завелся.

— Не юродствуй, чародей! Не к лицу тебе это! А посоветоваться и впрямь надо. Жди тут.

— Как скажешь, княже. Я подожду, не привыкать. — Невесело улыбнулся я в ответ.

Изяслав, прямой, как стрела, развернулся и легкой походкой, привыкшего ко всякой распутице человека, зашагал к своим. Пешком, не садясь в седло. А конь, выученный и преданный, получше иных собак, пошел следом. Догнал и ткнулся тому князю в плече, покрытое, как рыбьей чешуей, яркими на солнце, узорами кольчатой рубахи. Князь даже не стал брать повод в руки, ведь рядом было не прирученное животное, а верный боевой товарищ, оскорблять которого, лишний раз дергая за покрытую серебряными бляшками уздечку, вовсе не хотелось.

Я стоял и наблюдал, как Изяслав приблизился к своим соратникам, как спешились младшие братья, как подошел чернорзный патриарх, в окладистой белой бороде и с ясным взором человека, верившего в своих Богов так, что не задумываясь готов был сложить за них голову. Однако, поверх черного одеяния Христового слуги, была одета кольчуга не из последних, к поясу был пристегнут меч, а в руке он держал глухой датский шлем. И ясный взор его недобро, ох не добро, уперся в меня на мгновение. И не понравился мне этот взгляд. Ну, просто до смерти как не понравился. Была в нем и любовь, которую дарил Белый Христос, и кротость, и смирение по отношению к братьям во Христе. Но для врагов веры, к которым этот добрый пастырь меня без сомнения причислял, в этом взгляде было только одно — смерть: «Умри, нехристь. Или ты, или я. И уж всяко лучше, чтоб не я». Ну что ж, воин Христов, припомню я тебе этот взгляд, ой припомню! А пока я подожду. И даже не буду слушать то, что, как они думают, я не могу услышать. Я и так знал наперед все, о чем они говорили. В живых нас оставят только тогда, когда я покорно голову склоню да сам Меч в руки воинам-монахам отдам. Ну что ж, коль такова цена, то я ее уплачу. И отдам простой меч, но не Меч Перуном подаренный. А пока они разбираться будут да в заблуждениях своих упорствовать, я помогу им прибывать в них подольше, как можно дольше, пока истинный хранитель Руси уйдет в надежное место, уносимый бережными руками тех, кому я его поручил. А там уж я как-либо извернусь. А Боги мне подсобят, коли смогут. Если не смогут, так я и сам вывернусь.

Пока я думал так, ко мне приблизились двое: черноризный брат и кметь, из ближней стражи Ярославичей. И тот, и другой одеты были как на рать. Только по долгому подолу черного одеяния, выглядывающему из-под кольчуги, можно было определить, кто из них кто.

— Отстегни меч и ступай с нами, Всеслав — чародей. Меч передай брату Михаилу. А все остальное оставь при себе. Вреда тебе никто чинить не будет. Князь на то свое слово дал. А княжье слово крепче камня, сам знаешь.

— Как не знать, знаю. — усмехнулся я. — Коль князь слово дал, то только князь его обратно и заберет. С этими словами я отстегнул ножны от пояса, и быстро перевязав устье ножен к рукояти специально приготовленным сыромятным ремешком, передал меч брату Михаилу.

— Мне в перед идти, или как?

— Вместе пойдем, не вести же тебя как татя, ночи крадущегося. — ответил кметь. — Князь не велел тебе вреда чинить.

И я пошел с ними, чувствуя всем телом торжество Михаила, решившего, что у него самое дорогое сокровище земли Русской. Дурак. Так и отдал я его вам. Пока я жив, не бывать тому. А потом я помню, как навалились на меня, выкручивая руки и затыкая рот. Как я сопротивлялся, правда, только для вида. Даже не покалечил никого, а мог не только покалечить. Мог и к праотцам отправить. Но не стал. Думал, меня и меча им будет достаточно. Да не тут то было.

Помню, как избитого и связанного, бросили меня на дно саней, а с берега, от которого отдалялись сани, раздавался звон мечей и стоны умирающих. Еще бы, что значит слово, данное язычнику, как величали нас Христовы Воины. Тем более, что слово дал один Ярославич, а полки в бой двинул другой, не дрогнув душой ни на минуту, обрекая смерти сотни своих соотечественников. Помню дорогу в Киев, и как смотрели на меня, прикованного внутри железной клетки, люди. В одних весях — с сочувствием и скорбью, в других — с нескрываемой злобой и ненавистью.

Помню поруб во дворе княжьего крома. И как ко мне каждый день приходили священники Белого Христа. То с проповедями и уговорами, то с угрозами посмертной Гиены Огненной. Помню, что не было там ни домовых, ни банников, ни овинников, только образа с ликом святых в углу. Видать, и правда, силен был их Бог, что одного его лика не могли перенести хранители. А когда они поняли, что не тот меч попал им в руки, что провел я их на мякине, то прекратились и уговоры, и угрозы. И тогда я впервые умер. Первый, но далеко не последний раз. Но этот я запомнил навсегда. Потому что, в костре, который сложили для меня из смоленых еловых стволов на Вечевой Площади, умирать было очень больно и страшно. Но Сварожичи не дали мне сгинуть, как и обещали. Меня возродили вновь около Полоцка, чтобы я продолжил свое служение. И наградили меня воспоминаниями, которые приходили каждый раз в минуты покоя после нового возрождения. Приходили, наполняя мое сердце яростью и жилы силой, для того, чтоб не забыл, нанесенных земле, которую я взялся защищать, обид. Чтоб помнил все свои победы и поражения. Чтобы мог жить и побеждать.

* * *

Глухо лязгнув колесами, электричка остановилась на перроне вокзала. Народ густым потоком, наступая на ноги и толкаясь локтями, ринулся к выходу. Так, как будто стоять тут составу всего пол минуты. Разноцветным потоком выметнулись из дверей, и тут же превратились в единую, серую массу, безвольно шагающую по плиткам перрона к турникетам выхода. Да, не изменились люди за последние сорок лет, что я просидел в лесной глуши, ни на грам. Как были озлобленные да жестокие, такие и поныне землю топчут. А что делать с ними, коль забыты прочно прародительские заповеди, коих было неизмеримо больше, чем десять. Но не мне решать, что с ними делать и как наставлять на путь истинный. Для этого они все почти в церкви Христовы ходят да поклонами лбы расшибают. Я должен выручать Меч, а все остальное — пока не важно. Я чувствовал его, как биение второго сердца в груди, как теплый свет Солнца, пробивающийся через закрытые веки. И я встал и пошел на этот свет, не забыв прихватить свой рюкзак. Я должен был выручить Меч, как не единожды выручал он меня. Ведь за многие годы мы стали единым целым, неразрывно связанным друг с другом. Меч — значит Всеслав. Всеслав — значит Меч. Всеслав Полоцкий, первый волшебник и чародей Руси с давних времен.

Заступник ее и защитник.

Примечания

1

Ник Перумов «Черное Копье», с. 455.

2

Дж. Р.Р.Толкиен «Сильмариллион».

3

Ник Перумов «Черное Копье», с. 498.

4

Дж. Р.Р.Толкиен «Сильмариллион».

5

Ник Перумов «Черное Копье», с. 665.

6

Ник Перумов «Черное Копье», с. 656.

7

Ник Перумов «Черное Копье», с. 657.

8

Дж. Р.Р.Толкиен «Сильмариллион».

Content

Галанина Юлия и др Мельин и другие места

Миры Ника Перумова Мельин и другие места

Юлия Галанина РАДУГА ЗЕМНАЯ

Роман Савков ТИРДИ

Александр Pay РОЖДЕНИЕ ИМПЕРИИ

Игорь Горностаев БАШНЯ ИЗ ГОРНОГО ХРУСТАЛЯ

Иван Баширов РЕКВИЕМ

Елена Балова ПУТЬ КОЛЬЦЕНОСЦЕВ

Наталья Маркелова ВЛАСТЕЛИН

Андрей Замешаев СТРАСТИ ОЛМЕРОВЫ

Д. Локхард ШЕПОТ СУДЬБЫ

Дмитрий Жаворонкин АКТ ВЕРЫ

Лариса Чурбанова НИНКИН ПАПРИДОЙ

Глеб Снегирев ОТСТУПИВШИЙСЯ КЛАН

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Заключение

Алексей Коломыцев РУССКИЙ МЕЧ. НАЧАЛО ПУТИ

Примечания