Елинек Эльфрида

Предание смерти. Кое-что о спорте

Эльфрида Елинек

Предание смерти

Кое-что о спорте

В пьесе совсем немного авторских указаний, этому я успела научиться. Делайте все, что хотите. Единственное, на чем я настаиваю: греческие хоры, отдельные лица, массы, все, кто будет появляться на сцене, кроме немногих особо оговоренных случаев, должны носить спортивную одежду, тут ведь открываются широкие возможности для спонсоров, не так ли? Хористов, если можно, прошу облачить одинаково, в одежду от Adidas или Nike или как они там называются, Reebok, Рита или Fila или что-нибудь еще в этом роде.

То, чего я жду от хора, заключается в следующем: предводитель (или предводительница) хора должен, (должна) посредством наушников постоянно держать связь со спортивным каналом и сообщать о всех интересных спортивных событиях или новейших, с его (ее) точки зрения, достижениях. Предводитель (или предводительница) подходит к рампе и возвещает о том, что произошло, или пишет то, о чем хочет сообщить, на дощечке, которую поднимает вверх, или же, что обойдется несколько дороже, изъясняется через посредство компьютера или пишущей машинки светящимися надписями. Предводителем или предводительницей хора следует избрать того, кто умеет хорошо импровизировать, предводитель подходит к рампе и сообщает, прерывая спектакль, о новом событии, хор подхватывает сообщение и повторяет его. Тем самым он прерывает действие, которого и без того нет.

Что касается непосредственно сцены, то, возможно, следовало бы поступить следующим образом: разделить ее поперек на две сферы, причем так, чтобы более темная часть возвышалась над нами в виде фрагмента стадиона, с защитной сеткой, разделяющей две группы фанатов и мешающей им сразу же вцепиться друг другу в глотку. По обе стороны сетки, спиной к ней, стоят полицейские в униформе, внимательно наблюдающие за обеими группами, которые хотят добраться друг до друга, напирают, трясут сетку, иногда разрывают ее и т. д. Обе группы — это стаи враждующих фанатов, в сущности, об их схватках и идет речь в этой пьесе, но, возможно, и о вещах совсем иного рода.

Эльфи Электра. Наконец-то все успокоилось. Реки, красные от крови моего отца, снова очистились, или сейчас начнется новая война с мамой? Ну и пусть. Мое внимание уже давно куда больше привлекает то, как ведут себя массы. Столько людей, причем в каждом таится его собственное побуждение к преступлению, ни с того ни с сего, словно удар невидимых часов разрушил что-то в их черепушках и поставил стрелки на воображаемое время, начинают действовать в едином порыве, хватают свои спортивные принадлежности и разбивают вдребезги свои кружки, которые совсем недавно, за накрытым для завтрака столом или в пивной, поднимали, чтобы чокнуться с соседом. Твое здоровье! А теперь зададим ему как следует! Кружки вверх, башку вниз! Под мостом брюхом кверху плывут форели. Иностранные туристы не обращают на них внимания, быть туристом — значит что-то разглядывать, а тут и смотреть-то не на что. Идемте дальше, к следующей достопримечательности! А дохлая рыба пусть себе плывет куда хочет. Дальше, пожалуйста, идемте дальше! Знаете ли вы, что завтра или послезавтра может случиться с рекой, что протекает в непосредственной близости от моего жилища? Что они с ней сделают, эти чудовища? Они хотят с помощью искусственной природности сделать ее непохожей на все другие реки, во всяком случае, непохожей на тех двуногих, что повесили на гвоздь свои галстуки ради того, чтобы напялить на себя спортивную униформу. Для этого им пришлось перво-наперво разрушить свою неповторимую природу. А может, она только после этого проявилась во всей красе? Это делалось для того, чтобы все они могли и в самом деле выглядеть одинаково, все как один. Как солдаты, джинсы, тенниски, бейсболки. Точно так же будет и с несчастной рекой: для предстоящей Олимпиады ее загонят в берега, дадут ей совершенно новое облачение. Хозяева реки сделают из нее естественную искусственность, или, точнее, искусственную естественность. Разумеется, река, когда ей смастерят новое ложе, останется прежней, зловредной, ее нужно будет смирить природоохранными бандажами, которые не пощадят ее суставы, ее сочленения, только тогда она снова сможет стать рекой. Само собой, в новом одеянии она будет течь веселее. Всякий раз должно что-то произойти, только тогда мы прилагаем усилия, чтобы снова образумить реки. По мне, так все и без того идет как надо, я говорю это просто так, впрочем, теперь уже не имеет значения, что я говорю. Эта река вот уже сотню лет течет себе и течет в своем отменно выложенном бетонированном русле, в паводок вода поднимается сантиметров на тридцать, а потом неохотно возвращается на прежний уровень. А теперь они хотят разрыть ее русло, чтобы природа снова могла вступить в свои права, чтобы река, как в прежние времена, снова образовывала излучины, а ее берега мощно всасывали в себя влагу и при этом сохраняли прекрасную форму. Ну, может быть, и не такую прекрасную, но они должны биологически вписываться в окружающий ландшафт. И сильнее чем прежде, всасывать в себя влагу. Я очень этому рада, но есть у меня и возражения. При всасывании будет возникать шум, похожий на вой собак, нет, не такой громкий, любой ребенок, играя, конечно же, этот шум перекроет. Оставшиеся на поле боя теперь заполучили себе последний пока памятник, вокруг которого развернулась ожесточенная борьба, словно сам он — не напоминание о невообразимо жестоких схватках. У многих, в том числе и у меня, найдутся против этого возражения. Кто против кого? Никто больше меня не слушает, потому что я, когда говорю, жалостливо так извиваюсь, словно делаю гимнастические упражнения под новейшую самодельную музыку: богиня, которая, как ни старается, не может разродиться. Присяду-ка я снова на стул. Плевать. Войска уходят, изрубив на куски страну. Последние ползут.

Под землей они лежат совсем рядышком. Более того, иные, что еще и сегодня ведут войны, доходят даже до того, что приписывают тесно прижатым друг к другу былым врагам враждебные чувства, и все только ради того, чтобы самим угрожать мертвецам. «Они никому больше не угрожают, но им-то угрожать можно». То же самое и с этой рекой. Она больше не несет для нас угрозы, потому что она мертва, хотя и находится в постоянном движении, но мы угрожаем ей тем, что у нее и без того имеется: живой, стремительно меняющейся природой! Мы грозим возвратить реке ее природу, но у нее она есть, причем даже в различных программных вариантах. Свою версию я где-то вычитала, у кого-то украла. Некоторым детям просто нельзя дарить подарки. Никто не может подыскать для себя иную природу, чем та, которой он уже наделен. Что умерло, то мертво, папа! Это и тебя касается, тут уж не жди пощады. Нам, живым, не нужны лежащие рядом трупы, мы хотим есть свой пирог, и чтобы при этом никто на нас не смотрел. Сталина и Гитлера убрали, генерал Младич перенес кровоизлияние в мозг и пока еще не знает, будет ли он вообще жить, если то, что здесь говорится, останется неизвестным. Но какое-то время он по-прежнему будет считаться важной персоной. А что произойдет с известным лириком Караджичем, который так же добр, как и мой друг Фреди К., у которого постоянно открыт рот и вздыблены волосы? Вероятно, он тоже сможет выступать значительно реже, а то и совсем не сможет, после того как он сократил численность своего племени, что делать было вовсе ни к чему, и уж тем более сокращать численность других племен, ему так приспичило это дело, что он не мог подождать, пока люди вымрут сами по себе. Ведь все свои упражнения они весьма прилежно проделали еще до того. Ничто не длится вечно, у всего есть конец, только у колбасы их два. Прошу вас, давайте поаплодируем всем этим господам, ибо речь о них пойдет здесь в первый и последний раз, хотя от меня в этом деле можно было ожидать и большего ангажемента! Но я намеренно держусь от него в стороне! Эти аплодисменты я отношу на свой счет, хотя в принципе их скорее всего заслужили они, герои истории, которые сегодня почти полностью забыты, потому что мы уже обзавелись новыми. Минуточку, мне надо еще распаковать их и упрекнуть в тщеславии. Но упрек так и не слетел с моих губ. Я всегда кого-нибудь упрекаю, это мой фирменный знак, но на сей раз, когда я их выпустила из своей клетки, их уже усмирили, этих голых дикарей, передвигающихся на четвереньках. Это я их такими сделала, одна я. Вот так-то!

Долгое обдумывание для меня — то же самое, что обоюдоострый меч в собственном брюхе. Вот сейчас войду в дом и воткну его в себя, чтобы сфотографироваться. Готово. А теперь сниму с плиты горшок с глубоким сочувствием, нет, глубокий горшок с сочувствием и добавлю туда, подмешивая, наших героев, против которых у меня, естественно, имеется масса возражений. Возможно, было бы лучше, если бы о тех, кто сейчас подталкивает мир к войне, рассказали другие. В конце концов, ряд моих героев изрядно поредел — я могла бы это пояснить на примере своего отца: унижение, подавленность. Бесконечные оскорбления. Безответственность. Я больше не выступаю против кого бы то ни было, и уж тем более против моих соседей в Австрии, которые не хотят увеличивать свою численность. Я делаю этот вывод исходя из того, что они закрыли свои границы и только завтра утром откроют их для движения грузовиков — ради своего личного потребления, ну и чавкайте на здоровье, да здравствует опломбированная свинцом свобода!

Скажите, хорошо ли все это охраняется? Мертвые, вон! Живые, входите! Ах, они уже тут? Что ж, тем лучше, в таком случае мы можем закрыть двери своим дыханием. В головах спорт, спорт, только спорт, ничего, кроме спорта! Нас становится все меньше, так как в большинстве своем мы сидим у телевизоров и опоздавших не впускаем. Дирижер мог бы расстроиться перед лицом этих масс, потому что они пришли не к нему, а мы в первую очередь зрители, мы тоже представляем собой сверхкритическую массу, которая противостоит другой массе, тоже довольно критической, но не всегда правой. Но нам некого больше критиковать, так как эти спортсмены, что сейчас выступают, черт бы их побрал, это же сплошной триумф воли и красоты! А я и не знала, что и тело можно окультурить. Жаль только, культуристы теряют при этом чувство глубины. За исключением ныряльщиков. Боже мой, как неглубоки, как поверхностны мои шутки, и сегодня тоже! Они даже не увлажняют мой палец, которым я перелистываю для вас свои самые неудачные страницы. Но ничего. Предоставьте мне делать свое дело! Но не подходите ко мне слишком близко, не пихайтесь, я всегда до такой степени обозлена, что сама с удовольствием пихну кого-нибудь носом в грязь!

Больше нельзя утверждать, будто рост нашей массы и есть причина нападок на нас соседей из-за границы. Они совершенно успокоились после того, как всякая жизнь там из-за экстремальных условий ушла под землю. Земную поверхность в ближайшие годы необходимо снова обустроить так, чтобы человек жил на ней в свое удовольствие. Тонны отходов! Что за люди! Сносится слой за слоем, пока от них ничего не останется. Но даже исчезновение — это спорт высоких достижений, даже наивысших, так как достижения в этом соревновании не поддаются измерению. Даже мой папа больше не находит отклика, хотя его лучшая сторона только вчера была снова прибита к моей черной доске, к моей дурной популярности, причем именно та сторона, которой он всегда к нам обращался. Ну да, чаще всего он был и так спокоен. Что касается нас, мамы и меня, то мы наконец обрели от него покой. Давайте разберемся. Я вопросительно смотрю на мать, так как при всей ярости, присущей моему творчеству, больше не нахожу отклика. Почему? Потому что мы так долго источали покой, что в конце концов заслужили немного беспокойства, говорит она. С чего бы тебе быть такой претенциозной, девочка? Почему, ты вглядываешься в жизнь такими взыскательными глазами? И забываешь при этом о самом главном — о том, чтобы доставлять людям удовольствие!

Куча враждебно настроенных мертвецов, что где-то там валяются, отныне меня совершенно не волнует. Нет, нет, я вообще ни с кем больше не воюю, кроме как, разумеется, с мамой. Я пришла к этому решению раз и навсегда. Она — словно красный лоскут в моей руке. Венская река вон там, внизу, нет, отсюда ее, к сожалению, не видно, уютно уляжется в свое новое мягкое русло, это я вам гарантирую, наконец-то у меня появилось время как следует понаблюдать за ней, для этого мне придется на целых полкилометра отходить от дома. Разве что кто-то отнимет у меня мое элегантное платье, вот тогда мне будет не до шуток! По мне, так пусть река упрет руки в бока и в присущем ей темпе, ничуть не колеблясь, баюкает себя в своей колыбели, которая, раскачиваясь, уже достигла с моей стороны самого дна, опускаться глубже и впрямь больше некуда. Другим рекам так ни за что не раскачаться. Почти вымершие прибрежные растения, вызванные к жизни из кладовой природы и великолепно стилизованные, снова заселят место, где так долго спали, и я как-нибудь в воскресенье схожу на них посмотреть. О господи, работы по устройству больничного ложа для реки еще даже не начинались! Зато обиталище для павших воинов возведено в срок, и журнал «Быть красивее естественно», ах нет, я, естественно, сказала бы «лучше быть естественной», уже напечатал об этом репортаж, который прочтут лишь немногие. Я-то его, само собой, прочту, я женщина со вкусом и ненавижу соперниц, у которых тоже есть вкус. К сожалению, женщин на свете слишком много. Просто ужасно, что я не единственная.

Убитые божьи создания в это же время будут валяться повсюду, из конца в конец земли. Тут мне, в виде исключения, даже возразить нечего. Просто трудно поверить, каким мужественным огнем горят мои щеки, я так обозлена, что могла бы убить вас всех после того, как допишу до конца и останусь без дела. Но если мне придется умереть самой, я взгляну на это иначе. Вас не станут ни обвинять, ни подбирать, ни хоронить, вас, мертвецов, что еще при жизни дрожали, съежившись в углу комнаты, от страха, что нужно уходить из дома, — ну, этого-то мы, в наших кожаных куртках, как раз и не боимся! — нет, вас не станут хоронить, вы будете валяться в поле, пока не превратитесь в удобрение. Извините меня, пожалуйста, надеюсь, это была моя последняя промашка, да собственно, и не моя. Ее допустил кто-то другой. А я всего лишь использовала эту промашку в своей игре, так как щебенка на обочине в этом месте из-за непогоды слегка размягчилась, и мои рельсы немного подмокли, что я не сразу заметила. Без этих рельс я не могу двигаться, колени и большая берцовая кость у меня слишком мягкие. Пока чего-нибудь не случилось, я в целях безопасности повторю это еще и еще раз. Я ведь не дальний берег, и я не совсем водонепроницаема. Никто не избежит неизбежного, поэтому оставим его лежать до прихода врача. Для папы уже слишком поздно, а для меня еще рановато.

Входит женщина лет сорока пяти, с ней молодой спортсмен, они начинают пинать ногами сверток на полу, перебрасываются им, как мячом, бьют клюшками… На свертке появляются пятна крови. Но в дальнейшем, когда его швыряют туда-сюда, он пытается делать обычные, повседневные дела, точнее, обрывки дел, насколько ему позволяют играющие, убирает комнату, что-то ставит на место, читает, смотрит телевизор и т. д. Его лишь на время сбивают с толку, этот человеческий сверток, в промежутках между пинками он ведет себя совершенно нормально.

Что касается женщины, то она, как и Пожилая женщина, что появится позже, одета — это единственное исключение в пьесе — по-мещански элегантно, с претензией на шик. Нормальное, в общем, дело. Она включает телевизор без звука, на экране во время спортивного состязания беснуются толпы болельщиков. В дальнейшем текст произносит мужской голос, все равно кто, а присутствующие на сцене синхронно — или не синхронно — двигают губами. Однако все это можно представить совершенно по-другому. Это лишь одна возможность из многих, мне подходит любая.

Женщина (пиная сверток).

Прошу тебя, сынок, не ходи сегодня на стадион! В виде исключения. Я боюсь, мне что-то подсказывает, что я тебя больше не увижу! Сегодня утром ты поцеловал меня, правда, как и всегда, с неохотой, но при этом ты ощущал свое превосходство надо мной. Каким бы милым ты со мной ни был, я чувствую: ты ускользаешь от меня, тебя вырывают из моих рук. Однако я уже давно нашла пути и средства, как впечатывать себя в тебя, словно бумажку, сплошь исписанную наставлениями об охране юности, хотя ты давно уже вырос и теперь высишься передо мной, как стена, оклеенная рекламой. И вот я стою перед ней в надежде, что меня впустят внутрь, и твои лыжи все время грозят свалиться на меня со шкафа. Как давно это было, когда мы вместе проводили отпуск, катались на лыжах, и ты обижал меня своими замечаниями. Ты и сегодня любишь активную деятельность, но для меня там уже нет места. Надписи на твоих футболках гласят, что ты неутомимый путешественник, каждый шаг которого отслеживают специально сделанные для этого часы. Скоро, встретившись, мы лишь обменяемся рукопожатием. Однажды я вообще ничего о тебе не услышу, потому что с тобой произойдет ужасное несчастье! Молодым динамичным людям по душе скорость! После этой катастрофы меня долго не будет покидать ощущение трагедии. Говорят, за несколько дней до этого ты сказал своим товарищам, перед тем как подняться в лифте, что у тебя уже все готово: лыжи, обувь, крепление. Похоже, ты связывал с этой поездкой большие надежды. Все произошло так быстро, что ты ничего не успел сообразить. С полосы обгона — прямо в смерть. По пути домой на малолитражке с открытым верхом ты влетел в небытие. Обгон стоил тебе жизни. Твой автомобиль лоб в лоб столкнулся с встречным автобусом. Десять пассажиров автобуса получили разного рода травмы, но что стоят их раны в сравнении с твоей смертью! Эта победа над твоим телом станет не событием, о котором быстро забудут, а возвращением обходным путем, через смерть. Так ты сможешь, наконец, надолго закрепиться в лидирующей группе. Ты лежишь, а страна пролетает мимо. Да. Ты и твои друзья. Однажды, парни, вы объездите наконец вдоль и поперек весь мир, и что будете делать потом? Вы потому и работаете в этих ангарах для лыжников, чтобы не остаться незамеченными.

Твои друзья ведут легкомысленную игру, ни о чем не задумываясь, а задуматься стоило бы. Ты теперь молчишь, расплачиваясь незрелостью за зрелость, точно так же привыкли поступать и нации, прежде чем объединиться, а объединяются они для того лишь, чтобы тем яростнее нападать друг на друга. Все это плавно переходит в мое мягкое терпение. Я, к счастью, не агрессивна, и мои подруги тоже. Мы ведем беседы на разные темы и требуем уважения к себе, так называется та скидка, которую мы предоставляем выбранным нами темам. Увенчанные славой писательницы читают нам доклады. Они плещутся в себе, как в ванне, похоже, им там, в себе, приятно и тепло, с их губ слетает немножко пахучей пены. Они вытирают губы. Потом говорят о том, о чем и должны говорить: о мужестве, о печали, о страданиях, о смешении культур. Всегда об одном и том же. Вон та женщина обводит влажным указательным пальцем круг своих читателей и считает, что этого — для спорта — достаточно. Скука, сынок, уже начинает теребить твою колыбель, а ты ведь не лентяй. Ты хочешь выйти из дома, в крайнем случае выгулять собаку. А та, другая ангажированная дама, смотри-ка, дотрагивается до каемки блюда, в котором замешивает тесто, каемка окружает и саму эту даму, кроме того, ее окружают ее подруги — для большего резонанса. Раздается скрипучий звук домашнего очага и домового сверчка. Мы, женщины, большей частью любительницы, но все мы старательно помогаем распространять то, что хочет сказать одна из нас, вот только бы знать, кто именно.

Конечно, даже дилетант может испытывать удовлетворение, если оказывается прав. Твои друзья посмеиваются над тем, что я боюсь тебя потерять. И ты вместе с ними. Но этот первоначально разумный обмен мнениями между вами часто ведет к ожесточенным спорам. Я это знаю. И тем не менее своими колкими замечаниями я пробиваю дыры в вашей защите. По этой причине я не сплю ночами, хотя считаюсь экспертом по части разногласий, которые я, занося в особую тетрадку, стираю сперва со слезами, а потом насухо. Ну почему ты воспринимаешь меня как врага, как это случилось?

Откуда твоя вечная цитрусовая свежесть, от которой у меня захватывает дыхание? Как, от меня самой, из моего кухонного шкафа? Я только хочу знать, где ты проводишь время. Твои друзья по спорту находят меня смешной. Они аплодируют тебе, когда ты меня высмеиваешь. Скоро на людях мне даже нельзя будет посмотреть в твою сторону. Никто же не смотрит туда, где стоит мать. Мать наделяет своего ребенка способностями к тому или иному делу, и в то же время сама лишается этих способностей. Спорт лучше всего воздействует на людей тогда, когда им занимаются публично. Когда фотографии звезд красуются в газетах, выглядывают из-за газетных страниц, которые скрывают их только для того, чтобы еще нагляднее выставить напоказ. Скоро я буду видеть только твои сверкающие сзади пятки, когда ты собираешься изо всей силы пнуть ногой бедный истрепанный мяч, который и подлетел-то к тебе для того, чтобы тебя проведать. Но ему надо двигаться дальше, к игроку средней линии, который как раз свободен, в отличие от тебя, дурачок. Твоя удача там, где тебя нет. Поверь мне!

Раньше, когда ты был маленьким, все было куда приятнее. Я хочу познакомиться с твоими друзьями, но ты мне этого не позволяешь. Я ведь тоже на свой лад героиня, только ты этого не замечаешь, хотя я всегда старалась одеваться как можно красивее. Мы, матери, все героини, одни тихие, другие крикливые. Из оскорбленного самолюбия ты перекрыл общение между нами, словно пробку вставил в раковину, чтобы перекрыть сток воды. Твои друзья должны принадлежать только тебе одному. У меня такое чувство, словно ты уходишь на войну. «Не мучай меня!» — отчаянно кричу я. Я ничуть не сомневаюсь в твоей способности быстро двигаться или стоять на месте и вооружать собой боевые машины, в зависимости от того, что тебе больше по душе. Но ты мельтешишь перед моими глазами, ты — связной, с полевой сумкой через плечо.

А ведь этот отрезок пути можно было бы спокойно пройти пешком. Ты все еще заставляешь меня бегать по дому, если тебе чего-нибудь надо. Но и это случается все реже. У меня такое чувство, словно вырывают что-то из рук, но я готова делать все, только бы ты был счастлив. Ну пожалуйста, живи у меня и дальше и ешь за моим столом! Ложись на кровать в своей прежней комнате, в детской, и засыпай, прижавшись к стене, чтобы я могла считать твои вдохи и выдохи и в такт твоему дыханию соразмерять или запрещать военные конфликты во всем мире, заранее не зная масштабов! К чему мерная рулетка, если я против в принципе? Только для того, что их, как мне кажется, развелось слишком много? Нет уж, хватит, все они, нынешние и грядущие войны, мной отменены, отметены — целиком и полностью. На тебя одного рассчитывала я, малыш, задолго до того, как стали рассчитывать на тебя другие, и мне бы хотелось, чтобы мой расчет оправдался. Тебе же не составляет труда относиться ко мне хорошо, так, как ты относишься к своим товарищам по спорту. Я вся такая покладистая, когда ты, сын, со мной, какая-то сила во мне поднимает меня ввысь, я становлюсь возвышенной, я вся сияю, излучаю приветливость, но едва ты закрываешь за собой дверь, как в меня вселяется чувство утраты, мне кажется, будто тебя у меня украли! Ковер, на котором только что кто-то топтался, лежит теперь пустой, словно внешне спокойное, но постоянно несущее в себе угрозу море. Ты встал перед этой стихией, что в любой момент может причинить нам большой вред, не огнем, но водой, и, как положено, отдал честь: связной на месте! Показалось солнце, но оно ведь светит тебе одному. Тебя нет дома, и солнцу можно снова зайти.

Хор. Зачем вы послали своего сына на войну, которая называется спортом, раз хотите тут же заполучить его обратно? Чтобы исправить ему осанку? Но вы обманываете себя. Взгляните-ка на осанку, которую он обрел благодаря занятиям спортом! Разве она стала лучше? Должно быть, вы думали, что таким образом он, ваш сын, дольше останется с вами, раз у него появилась цель, лежащая вне его самого. Как, мать из этого процесса исключается? Чтобы он мог развивать свои странные, направленные в пустоту наклонности? Это вы подтолкнули его к этому, женщина! Вы, вероятно, уже заметили, что, когда решаешь надеть кеды, которые носил человек со значительно большим размером ноги, например, вот этот американский баскетболист на фотографии, что, это ваш сын? Нет? Вот видите! А вон тот, со штангой на плечах, тоже не ваш сын, не так ли? Вот видите! Вы, значит, уже заметили, что люди кровью, потом и болью подписывают договор, из которого нельзя просто так выйти. Одни по этому договору получают большие деньги, другие раньше или позже платят деньги врачам, чтобы тем, кто пришел к цели уже после того, как хронометрист спрятал часы в чехольчик, можно было вырезать из колена маленький хрящик. Тогда дела у них снова пойдут на поправку.

Вы видите здесь две совершенно бескорыстные команды, которые служат благой цели: команда австрийского радио играет с командой журнала «Мотылек». «Мотылек» побеждает с разгромным счетом. Средний возраст его игроков меньше, и он получает удовольствие от своей молодости, которую ему хотелось бы увековечить. А вы, женщина, останетесь матерью всегда, что бы ни произошло. Почему же вы хотите лишить юность ее радостей? Если вам хочется образовать с сыном вечно улыбающуюся парочку, вам следовало бы купить себе сразу вместо него плюшевого медвежонка. Вы даже не подозреваете, что бывает, когда недотепа вдруг ощущает любовь к самому себе, любовь, которая исключает кого бы то ни было другого, я имею в виду воспитание такой любви, которая прямиком ведет к государству и его великолепию. Разве что вы укоротите и укротите войну и в конце концов окажетесь в совсем другой стране, чем та, из которой вышли со своей заплечной ношей. Славно, что вы со всем этим боретесь! Вам будет больно, если вы сумеете на что-то повлиять. А потому избавляйтесь, наконец, от своего последа, чтобы я мог с ним справиться. И посмотрим, что там у вас получилось. Свой бархатный шлейф можете отбросить, и свой новый костюм с улицы Морг. Смена марки себя не оправдала. Как не оправдало себя и то, что вы родили себе сына. То-то и оно!

На столь короткое время ему вряд ли стоило появляться на свет, этому ваньке-встаньке из Гинцлинга, где бы этот Гинцлинг ни находился, вы, полагаю, об этом узнаете, мама! Всюду сопровождаемый крикливой толпой фанатов, парень клянется: я вернусь. До сего дня он так и не сдержал слова в своем гробу. Но, как говорится, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Подождем. Мать, говорю я вам, что зачато, еще только начато. Мать дает гостю, которого подарил ей отец, приют в своем теле. И таким образом хранит доверенный ей залог любви. Из залога получается предлог, которым она может спекулировать: отец подарил сына Богу, который обязан его беречь. Как, вы считаете, что никто не может быть отцом без матери, лучше быть матерью без отца? Гнать папу прочь? В таком случае взгляните-ка сюда, я покажу вам человека, которого не вскормило темное лоно, не взрастила чудесная материнская ночь, покажу до одури белокурого детинушку, которого впору родить самой богине: Франца Линзера, прямую противоположность комиссару ЕС Францу Фишлеру. Знаете, что о нем говорят? Что он строен, хорошо тренирован и вообще идеалист, в отличие от Фишлера, который мог бы служить образцом чиновника. Или здесь, на следующей странице: Гейл Паллада Афина Диверс. Она уже почти не женщина, ежели спокойно сосчитать ее гормоны. Любой город, в котором она поселяется, может считать себя счастливым, так как в состоянии провести едва ли не первую олимпиаду нового времени — чтобы Гейл Диверс с нашей помощью могла все это устроить. Ну вот, тело уже сформировано, теперь его следует отправить в сауну и обрезать. Как вы объясните молодому человеку, что он должен идти воевать, если он до этого не занимался спортом? Ваш сын нужен! Мы нуждаемся в людях, которые заботятся о своем теле и готовы в любой момент без раздумий отдать Богу душу, как поведал нам Платон, после того как единственный раз в жизни основательно пропотел. А потом годами не мог собраться с мыслями.

До чего же глупы эти мыслители, до чего односторонни и ленивы! И все дело в том, что их умы слишком уж занимает политика или преступность. Хотя хронометраж раз и навсегда лишил нас времени на преступления. Нет, я вижу: в данный момент вы не боретесь! Большинство людей ведут войны за свое освобождение, которое, в свою очередь, приведет к новому движению. Вот увидите! Здесь, например, вы видите господина, представляющего одно из этих движений, которое в данный момент особенно нас интересует, видите, вот он стоит на улице, с мокрой от пота марафонской лентой, с трудом переводя дыхание, как Христос на кресте, когда у него уже не было сил молиться, стоит, и порывистый теплый ветер — фён — застревает в его коротко подстриженных, рыжих, жестких от химической завивки волосах, а толпа рокочет: как, у него новая прическа? Наверное, из-за спорта, да, именно это он хочет нам сказать! Именно это дает понять! Иногда самые ожесточенные враги становились его друзьями, вот что значит благородство! А она делает его моложе, эта новая прическа! Хорошо, что он ее сделал, теперь мы снова верим всему, что бы он ни сказал, потому что в его волосах уже вряд ли найдется место для волнистой завивки, а тем более для сальто с поворотом назад. Он хочет сказать нам еще что-то? Он говорит: смысл занятий спортом заключается в том, что людям ничего не стоит умереть, они ведь, кажется, и без того созданы для быстрого потребления. Он демонстрирует это на собственном примере. Он жертвует собой. Он готов коснуться нас своими кроссовками, даже всем своим телом, только бы не остаться незамеченным. Людям хочется быть современными, он этим пользуется. Свои упаковки они суют в контейнер с мусором, чтобы не суетиться, когда придет желание купить что-то новое, а в доме и так мало места. Свободное место всегда понадобится. В конце концов, когда люди что-то покупали, важнее всего для них была упаковка. Если его предварительно сунуть в холодильник, он покажется еще вкуснее, этот разделенный на поперечные дольки брусок мюслей в виде вождя человечества, которого мы здесь видим, этот шпион, любивший только себя самого, этот балласт, созданный для того, чтобы и мы могли надлежащим образом сдохнуть. Да, мы, народы и их потомки, и все лишенные мужества и материнства. Поэтому они незаметно выспрашивали даже своих лучших друзей. Чтобы те как можно полнее принадлежали им, этим милейшим друзьям человечества.

Трещат кости, рвутся сухожилия, лопаются вены, растягиваются связки, но каким-то образом все же продолжают функционировать. Человеческие тела в спорте напоминают коробки для пиццы или одноразовые стаканчики, вначале они такие красивые, а потом их просто сминают! Но они тем не менее остаются легко моющимися и поддающимися уходу, благодаря современному фиброволокну, которое творец использовал при их создании, особенно при создании вот этого человека, что с заслуживающей проклятия слащавостью поглаживает своими мускульными волокнами наши телеэкраны с той, обратной стороны. Его бы пожарить часок-другой в собственном соку, чтобы и он каждому из нас показался мягче, или нет, здесь кое-что складывается совсем не так: более мягкие волокна, чем у него, еще не изобретены! Но уже завтра, возможно, их изобретут, и тогда их можно будет встретить повсюду.

Они будут дышать еще активнее, чем мы, хотя и мы дышим с удовольствием, но нас, должно быть, еще слишком мало, чтобы вырвать даже волосок с головы чужого человека. Разумеется, хорошо, что этот парень хочет сделать нас тверже, но только не по отношению к нему самому. Такого любителя продефилировать мимо нельзя задерживать. Мы, значит, получили сегодня наши новые волокна, чтобы с их помощью повиснуть на нашем спортивном руководителе. Он еще ребенком взбирался на все подряд и даже упражнялся в актерском мастерстве. Он сам добился незаурядной гибкости своею тела, так как каждый день хорошенько разминался. Да, разминка — это особь статья! Но прежде всего — дополнительная подготовка к состязанию! Надо мысленно проследить весь его ход, быстро определить положительные и отрицательные моменты. Когда этот парень проходит мимо, нам не следует вот так сразу бояться его поцелуев. Мы даже можем, в полном согласии с ревущей толпой, желать их. Но прежде чем оказаться возле нас, он проходит всю дистанцию от начала до конца, чтобы потом не столкнуться с неприятными неожиданностями. Никто не знает лыжню лучше, чем он. Мы летим куда-то, а он встает. Мы еще выковыриваем снег из ушей, а он уже силой духа снова проходит сквозь нас! Правда, это случается только в том случае, если ему удается найти свой дух среди всех этих блаженных духов в пенной воде своей машины для промывки мозгов! Он ведь верил, что дух не скоро ему понадобится. Возможно, он даже засунул его в теннисные носки. Постановка шага, перемена шага, вольные упражнения, выше колени, встряхнуться.

В идеях поэтов о войне этот лидер Кубка мира сегодня не нуждается, хотя в запасе кое-что еще имеется: Гёте с его неподражаемой манерой говорить о природе, о нескончаемой войне в ней, ибо все началось с метания камней. Стало быть, не станем бросать первый камень в этого парня, который хочет только одного — получить удовольствие. Он так хорош, что должен опуститься на стул, потому что земля не выдержит, если он как можно лучше не распределит свой вес. В знак того, что честен только он один, ему приходится бежать с точно такой же скоростью, какую показывает его хронометр. Его цель — бег. А вот и еще один такой, он не хочет, чтобы тело мешало ему бежать, и живет с ним в ладу на тот случай, если оно ему вдруг срочно понадобится. Нам нужно только тело — и ничего больше! Мы стали такими скромными, пережив распад нашей собственной человеческой массы после жесткого курса похудания, когда все поставили на карту и потеряли почти сотню тысяч, может, даже чуть больше, только для того, чтобы иметь возможность играть дальше, но уже на новом, к счастью, совершенно иначе оборудованном поле. Видите эти проведенные мелом линии, песок, сетку? Там нам покажут, где раки зимуют, чтобы мы могли снова и снова учитывать размеры поля. Видите, вот здесь красная, а вон там желтая звезда, они кое-как, наспех нацарапаны мелом, чтобы различать команды, но стереть их нелегко. А что перепадет из всего этого нам? Пусть каждый выбирает сам. Мы требуем от тела всего, даже невозможного. Как правило, тело не имеет ничего против, когда думают вместе с ним, но чтобы укрыться, лучше подходит кабриолет. Ничего, что у него нет крыши, у тела есть своя. «Golf GTI» — вот форменная одежда этого тела. Форменная и одновременно служебная официально считается единой, вы убедитесь в этом, побывав на любом спортивном празднике полицейских или пожарных.

Да, мама, ваш сын к сегодняшнему дню полностью израсходовал тело и душу, которые получил от вас новенькими, с иголочки, и ему накануне соревнования надо надеть на себя что-то более элегантное. Соревнование — штука вечная, в отличие от жизни, которой вы его одарили, оно продолжается и сегодня. Стоять! Два шага назад! Выйти из строя! Эй, friends! Кому это не по силам, тот слабак. Раз уж ваш сын начал увлекаться спортом, ему понадобятся во множестве запасные органы, которые не может предоставить ему тренер. Тренер ведь тоже не за все в ответе. Тогда на помощь приходит мама — оберегает сына, поручается за него, подписывает справки, отдает ему свою почку, только бы он остался близким человеком и добился успеха. Будьте же, наконец, осторожнее! Ваш план под угрозой! Предоставьте-ка ваши соображения! У любви к себе и самой по себе есть, без сомнения, свои привлекательные черты. Но у кого есть мощные подушки безопасности в сверкающей никелем тачке или новенький «Corvette» вкупе с настоящим револьвером системы «Магнум», тот не станет наслаждаться этими своими преимуществами в одиночку, а отправится в увеселительные заведения Вены. А вы еще удивляетесь, что ваш сын словно по приказу убегает от вас прямиком на пирушку в ресторан, где он сегодня в задней комнате может послушать на партийном собрании современную, но отнюдь не призывающую к сдержанности проповедь. Церковь отныне делает это с помощью джазовой музыки во время мессы. Лидер — с помощью хронометража. Долго это не продлится! Ваш сын убежал бы от вас, следуя любому другому приказу, мама! Даже в том случае, если бы он услышал такой приказ впервые в жизни.

Машинисты от медицины, которых следует принимать во внимание, должно быть, успешно закончили обучение своей профессии. И тренеры тоже. А вам, матери, по меньшей мере следует снова и снова мыть новую душу вашего сына при температуре 30 градусов, тогда она не будет размочаливаться, а ее окрас после тридцатой мойки станет как новенький. Тут нет ничего нового, так моют свежеостриженную шерсть! А сын ваш станет новым? Нет, он закалился под огнем гранат! Ваш сын только тогда становится гармонично сложенным человеком, когда от судьи на старте получает команду: «Приготовиться, внимание, марш!» И вы хотите, чтобы после этого он вас слушался? Камень, что уже брошен и летит, куда легче пристраивается к стенке, которая каждый раз, когда назначают штрафной, прикрывает срамное место рукой. Одновременно с последним словом команды «марш» судья на старте опускает флажок, после чего начинает эстафетный бег и отсчет времени. Если ваш сын вместе со своим камнем добегает до финиша, его время фиксируется двумя хронометрами. Если же он еще и быстренько метнет камень в чью-нибудь башку, судья-хронометрист на это же время остановит часы — любезность со стороны организаторов соревнований. Одновременно ваш мальчик должен сделать устное сообщение, которое судья на финише проверит на соответствие с письменным. Оно должно содержать три, в крайнем случае пять слов и звучать примерно так: «А вот и я».

И вот теперь повсюду валяется время, которое кто-то потерял, и что нам с ним делать? Мама! Не то ли это время, которое кто-то другой потерял из-за вашего сына, когда тот ударил этого другого по голове? Нет, сын, которому адресован упрек и который сам ожидал удара, не знает, куда девались секунды другого. Не знает, где потерял решающие секунды другого. Ну, у нас их тоже нет. Мы представляем себе это так: чем больше всею впихиваешь во время, тем сильнее оно расширяется. Это время каждому принесет что-нибудь, оно ведь еще совсем новое.

Женщина. Ну ладно, ладно, я перестану презирать живое тело и оплакивать мертвое, так как и дальше культивировать презрение означало бы в то же время предавать тело моего сына, благодаря которому душа, что я в него вдохнула, хотя и странствует, но никогда не подсаживается ко мне, ей нельзя даже на мгновение перевести дух. Я пытаюсь вселиться в своего сына. Он срывает со своего тела защитный колпак души и, словно из бутылки, какую бегуны, не останавливаясь ни на мгновение, хватают со стола с освежающими напитками, разбрызгивает себя по полю. Разбрызгивает без пользы для себя, ничем не защищенный. Его тело беспокоит его только тогда, когда он на минутку устраивается для приема пищи. Если так пойдет и дальше, он скоро превратится в юного покойника или во всяком случае окажется в больнице. Что ж, я привыкла жаловаться. Он не знает ни минуты покоя, мой сын, все время шумит. Должно быть, раньше он много страдал, а я не могла избавить его от страданий. Как хотите, но что касается меня, то я всегда работала над тем, чтобы как можно реже соприкасаться с телесностью. Однажды меня и впрямь задело за живое! Это когда меня назвали чопорной клячей. Я тогда как раз записалась на курсы танцев — по причине страстной влюбленности. И зачем только я это сделала? Белье я стягиваю с себя сразу, уже через два дня, жаль только, не могу сдирать и кожу. Даже белью я не даю слишком тесно соприкасаться со мной. Рождение ребенка было для меня очень болезненным соприкосновением с чем-то чужим. Может, поэтому я к нему так привязана? Он — мой единственный сын. Аполлон! Да, — именно он! А теперь? Он хочет стать знаменитым и выражать себя не только в замечательных речах, но и своим телом, этим злом, без которого, похоже, он просто не может обойтись. Как раз я-то ему его и сделала. Потому что у всех других детей оно тоже было. Не надели я его телом, он бы хоть не ныл постоянно, как трудно ему с ним справляться. И почему я не сделала его более крепким. Оно, значит, слишком громоздкое, раз ему хочется его преодолеть.

А потом оно снова встает у него на пути, его тело. Сын, стало быть, не ценит ничего, что получил от меня. Не потому ли он купил себе новый «Фольксваген»? Вместе с медлительностью своего тела он заодно хотел бы избавиться и от матери, которая беспрестанно о нем думает, как этот равномерный олимпийский огонь, которому никак не удается отыскать олимпийский дух, потому что вокруг все еще слишком темно, а юпитеры телевидения еще не установлены. Минуточку, телевидение вот-вот появится!

Да, если бы не было мамы. Зато вот он, ее солнечный бог, он, если ему надо, запросто меняет трассу, свою золотую трассу. Идя возьмем вот этот вид спорта: кто-то встает на носки и сворачивает кому-то шейный позвонок, жертва дергается и хрипит, возможно, на помощь ей придут несколько тысяч, кровь за кровь, а потом они бросят свои мотоциклы на залитом солнцем берегу реки, растянутся на травке, повернув лица к солнцу, позагорают и помчатся дальше, чтобы любоваться новыми местами, а после осмотра, естественно, снова разлягутся под лучами милого моему сердцу солнца. Поразмышляют о том, не смотаться ли им в Доминиканскую республику, но откажутся от этой затеи. Подумают, не съездить ли на Сейшелы, но и эту мысль отбросят. Мой сын любит не только лето, но также зиму, весну и осень! Потом он, мой повелитель, возвращается домой, война пришла к благополучному завершению. Я вообще не приемлю войны и часами убиваю время перед телевизором, чтобы поплакать и пожаловаться. Мне не позволяют хоронить мертвых. Мне можно только смотреть. Такая подлость! Мы женщины. Мы медицинские сестры. Мы совершенно раздавлены этой горой трагедии!

Жертва. Меня заинтересовало, почему эти спортсмены, мои кумиры, хотя и знамениты, но все же не настоящие личности. Они просто ничтожества! Причем еще и потому, что не каждый может быть нашим сыном. Но иной сын, да-да, и ваш тоже, милейшая, мечтает во что бы то ни стало быть одним из них! После вашей передачи мы еще основательно поговорим о них, о наших героях, они любят, чтобы мы на них смотрели, они хотят нам что-то дать, и все же: какими бы свойствами мы их ни наделяли, по его поступкам мы, тем не менее, его, нашего спортсмена, нашего любимца, не узнаем. Для этого нам надо всмотреться в его лицо и по нему прочитать его характер, по крайней мере так быстро выяснится, что и читать там нечего. Газеты, назовем их нашими богами, временно, пока они не проявят себя на деле и не научатся представлять только наше мнение, так вот, газеты создали ему характер, то есть сделали то, что раньше всегда делал отец. Пока мать, эта сторожевая собака, ходила в магазин за продуктами или лаяла из-под забора, чтобы в дом не зашел посторонний и не помешал сыну вовремя убрать свой характер, свои слаломные шесты и свои гантели. Но когда мать вернулась из магазина, на лице сына выступили красные пятна. А вот и она сама, чертова чума! — тут же подумала мать. Но это была всего лишь чересчур широко раскинувшая свои сети рассылка по почте рекламных проспектов. В эти сети может попасться любой и потом недоумевать по поводу подробного отчета о ценах на товары, которые в очередной раз не удалось выиграть.

Сын пристыжен. Так-то. Что пишут газеты, которые любят четкие знаки и яркие краски на спортивной одежде? Они бы с удовольствием каждому, кто валяется на поле битвы, называемой жизнью, словно сбитая кегля, сказали именно то, что тот хочет услышать. Каждый лучше знает, чего ему хочется. Но из этого ничего не получится, так как в этом случае газеты будут в метр толщиной и сломают любой почтовый ящик, если их туда попытаются впихнуть. Пожалуйста, здесь написано то, что кто-то хотел бы иметь и что просто ошарашило другого. Мы еще и сегодня не можем избавиться от чувства ошарашенности. Почему нельзя сделать так, чтобы мы все стали знаменитыми? Да потому, что люди слишком отличаются друг от друга, а отличительных черт на всех не хватает. Кто нас похвалит? Никто, кроме нас самих! Вот вам две отличительные черты на выбор, если вдруг снова начнется война: верность и забывчивость. Получится песня в двухголосой аэродинамической трубе. Кто там так воет? Бинго! У кого есть эти две черты, тот может ставить свой крест там, где он стоял раньше. Тогда можно будет как следует обозреть все то, что мы снова потеряем. И кресты снова окажутся тут как тут. И лидер будет знать, кто где в данный момент находится, даже пролетая мимо на спортивном автомобиле, правда, только до определенного пункта, того самого, где кончается одна страна и начинается другая. С этого пункта он стартует днем и ночью. Поскольку мы никого больше не подпускаем к нашим границам, все мы уже там и отныне можем спокойно подойти к границам наших собственных возможностей. Мы можем даже бросать взгляд за пределы этих возможностей и каждый раз возвращаться туда, где были.

Женщина (пинает Жертву, через некоторое время ложится рядом, втыкает себе в бок штык или нож, который торчит там, покачиваясь, и продолжает говорить). Вы только послушайте! В одном из своих последних диалогов мой сын сказал, что хотел бы овладевать мячом как смерч. Но уже через три секунды он теряет его, отдает сопернику. Могу себе представить, как он разочарован. Сын хочет опередить смерть, примкнув к команде. И становится по-настоящему одиноким, так как мяч летит куда вздумается, не туда, куда его пинают. И может случиться, что матч подойдет к концу, прежде чем успеешь исправить свою ошибку. Потому что ты понадобишься где-нибудь в другом месте, на другом поле. Примерно так произошло со мной, когда я родила сына. Его вдруг не оказалось на месте. И отделать его я смогла только значительно позже. У сына есть свои кумиры. Но я набрасываю на него простыню, словно огромную палатку, чтобы он их не видел! А он, в свою очередь, накрывает одеялом мертвецов, которых сам же и сотворил, чтобы я не увидела их, вернувшись из магазина. Что произошло за время моего отсутствия? Провокация, смена огня, изгнание. Очередное нашествие новой моды, которая устраивает порку старой, это — непременная часть акции возвращения, ставшей сегодня очень выгодной по цене. Я всей душой за мирный диалог, прежде всего в военных делах. Я не стану замалчивать обилие дурных качеств. Я лучше наслажусь ими. Теперь мой сын пинает даже мое мертвое тело, чего я никак не могу одобрить. Специально для этого он надел новые, еще тепленькие, только что изобретенные солнечные очки фирмы «Ray Ban» и сделал себе наиновейшую прическу, которую он, конечно же, не должен был делать. Скоро начнется новая война с совершенно новой модой, жаль, что я потом его уже не увижу, своего сына. Одна газета так долго демонстрировала ему эту прическу, что он выучил ее наизусть. Загляните как-нибудь в сегодняшнюю газету, и вы узнаете своего сына, который предстанет перед вами в совершенно преображенном виде. По джинсам вы его не опознаете, он заимствовал их у миллионов других сыновей.

Вот этот парень, к примеру, отнюдь не промах, написано в газете, а вот тут вы видите его богатство, которое лишний раз говорит в его пользу, но, к сожалению, не уместилось на газетной полосе. Его богатство досталось ему для того, чтобы он в любое время мог его растранжирить. И что он с ним делает? Проматывает! Вот, кстати, и его подруга, писаная красавица, да-да, рядом с ним, потрясающая фигура, фото Б, рядом с «Феррари», авторитетно производящим трубные звуки. На мой взгляд, эта женщина выглядит, как ожившая трубочка с кремом, как пирожное, на котором выросли волосы. Но, может быть, я и не права. На вкус и цвет товарища нет. Он, по крайней мере, признает, что ему очень даже нужен другой человек, который был бы рядом, им, видите ли, слишком быстро овладевает чувство одиночества. Мой сын на по большей части смазанных, нечетких фотографиях так забавно морщит лоб. Он делает вид, будто и из него когда-нибудь выскочит герой. Но следует учиться и брать, и давать. Сын же предпочитает учиться брать. Это же глупо — учиться тому, что и так умеешь! В этом деле я — его сообщница. Один борец хочет теперь по-быстрому привить моему сыны свои привычки, от которых его кое-кто из спортивных журналистов годами пытался отучить. Сын уже давно хочет быть таким, как он, но ему придется жить с этими привычками одному, меня ведь рядом не будет.

Или, взгляните, вот еще одна спортивная знаменитость. Этот спортсмен стал легионером, теперь ему все нипочем, ничего-то он не боится. Летает куда попало, встречается с кем попало. А вот этот, которого я могла бы заполучить себе в сыновья, если бы чуть дольше собирала газетные вырезки, хотя и стал благодаря спорту знаменитым, но, как отпрыск бедных родителей, чем-то напоминает машину. То, что он демонстрирует, производит, если вдуматься, такое грустное впечатление, выглядит так убого, что хочется плакать. Хоть включай телевизор и води утюгом в такт его движениям. Будь на то моя воля, его следовало бы прооперировать, чтобы он лежал в постели и оставил в покое свой спорт. Следовало бы избавить его от этой деятельности, он ведь частенько жалуется, как тяжел его удел: играть, все время играть! На газоне. На песке. На щебне. На гипсе. На бетоне. На собачьем дерьме. Несмотря на все потуги, однажды он просто перестанет верить в себя, хотя именно для этого он ездил в Австралию, где окружил себя великолепным дворцом. Он нуждается в нас, своих машинистах, мы должны продвигать его по жизни. Но скоро он уйдет из наших мыслей, словно лунатик, который не знает, что с ним такое приключилось, ведь он уже не может побеждать. Этот человек может существовать далее за пределами своей жизни, в нескольких газетах и телеканалах, да он, по всему, только там теперь и существует. Да, я вижу: именно здесь он дома, у нас, там, куда сливают о нем информацию! О Господи, я, кажется, зарапортовалась, ну да ничего. Кто стал бы судить о достижениях других, если бы при этом не имелись в виду высшая цель и некий особый смысл? Разве что Бог. На то он и Бог. Но наш спортсмен всякий раз оказывается не тем, кем должен быть. Мы сокрушаемся, глядя на его фотографию. Как жаль, что в последнее время он слишком мало тренировался. Травмы отбросили его далеко назад. Нам бы туда его ни за что не забросить! Мы ведь тоже травмированы тем, что он больше не добивается побед. Мы знаем, что это значит. Герхард! Что с ним? Жив ли он еще? Герхард, где ты? Мы больше не видим его, зато видим его самолет, исчезающий за горизонтом, должно быть, он там, в самолете! Мы подпрыгиваем от радости. Первые кинокамеры уже включены, а он еще даже не приблизился к финишу. Он тоже то, что мы из него сделали: проигравший! Но он все еще в хорошей форме. Просто он выстроил свой дом слишком близко от нашего жилья! Вон из этого мрака — и будем снова счастливы! Вперед! С чего бы этому парню, что обособленно живет в Монако, разъезжать на автомобиле у нас, раз здесь больше нет Золотого австрийского кольца? Нет уж, давай-ка к нам, в наши неудобства, а не только к спортивному журналисту, который знает тебя по детским забавам! Носись на своем авто у нас, а не там, где тебя никто не видит! Утешьте, утешьте меня, такой ужасный конец. Этот парень и сам хотел бы ездить здесь, но по лучшим дорогам, не таким тряским, изношенным повседневной жизнью, какие мы можем ему предложить. Чего стоит одно его богатство! О, кумир наших голубых экранов! Как, он хочет быть необыкновенной личностью и при этом еще и жениться, как и мы, обычные люди? На самых верхушках наших согнутых спин уносим мы его с экрана, перед которым по восемь часов ежедневно пытаемся судорожно удержать на весу наши головы, словно неумелые пловцы над поверхностью воды. Из-за нас он представляет собой нечто вечно сущее и в то же время вечно кажущееся. Этот спортсмен, и тот, и тот, и вон того упакуйте мне тоже! Он не обязан быть приветливым с нами. Но со спортивным журналистом должен выказывать учтивость. Вглядитесь-ка в ваш телеэкран поглубже, до самого дна! Что вы видите? Там играют люди? То-то же!

Мы сделали этих ничтожеств великими, нарушителями спокойствия. Сделали сильными. Мы, обычные люди, не умеющие свыкнуться со своей жизнью. Незаметные хотят стать известными, но известным не по нраву быть незаметными. Ну, я-то, во всяком случае, самая известная среди неизвестных. Я тоже хочу признания! Мы пронзительно кричим себе в уши, в то время как другие играют музыку. Мы, как бы это выразиться, работаем на того или иного великого. Этот великий, в свою очередь, служит своему виду деятельности — игре в мяч, прыжкам, бегу, ударам по мячу, налеганию на весла, гонкам по кругу. У него, великого, мы, другие, научились разрушать и уничтожать. И еще — заковывать в кандалы отцов и сперва ловить в сетку для покупок или накрывать своими грязными простынями матерей, а потом закалывать их. На войне ведь все позволено! А иначе зачем было ее начинать? Спортсмены как солдаты, каждый прячет в трико все самое лучшее, что у него есть. В свою очередь, Олимпия для того и существует, чтобы научить их быть членом сомкнутого строя, частью системы. И как же они входят в нее, великие герои, повелители моря. Мы читаем все об этом парне в строю, с членом в коротких штанишках, но прежде он должен доказать нам, что он и на деле такой, каким кажется! Это фото, по своему освещению строго соответствующее масштабу, все же чуть-чуть недоосвещено. Однако и он — частичка войны, незаменимый и в то же время готовый к использованию, как и вся юность планеты, на смену которой придет старость, и вон она, уже неотвратимо приближается. Вот стоит один из них в подозрительно золоченой обуви, неважно, кто он, он уже проявил себя и может отойти в сторонку. Он не был моим сыном, но и это неважно, мой сын хотел быть точно таким же, как он. А у меня в голове был совсем другой знак: три полоски на ногах, чтобы его можно было узнать после смерти хотя бы по ногам, когда мне покажут эти выковырянные из земли и из теннисных туфель ступни.

Я выпустила свои стрелы и даже не интересуюсь, попали ли они в цель, я попала лишь в свое яйцо, а вот в желток промазала. И тут вдруг меня призывает отечество: дай частицу своего сына и попади ею точно в яблочко! И шагом марш — в землю! Ну, до этого, надеюсь, я еще смогу на него взглянуть!

Сын должен стать соучастником, если отечество окажется в опасности. Ничего не имею против. Свобода и преступление. Если ты проиграл, патриотизм наказывается, так как выиграла другая страна. Там теперь радуются матери. Зато у нас народ несчастен, он потерял счастье в своих сыновьях. Как раскраснелись детские щечки зрителей! Им это доставляет удовольствие! Наконец-то показывают спорт, в котором и я, в моем возрасте, могу принимать участие! Война! Война! Ликование! Радость! Торжество! Только теперь я поняла: победили современные люди! Так как только они, законсервированные в прочной и в то же время податливой синтетике, выжили и не позволили никому пережить себя. Браво! Гип-гип, ура! Почитание других порождает лишь одно маленькое обстоятельство: при этом забываешь о себе самом. Я умею это делать, пожалуй, даже лучше, чем кто-либо другой. Хотя без меня не было бы и моего сына, но он не удался, я вижу это по тому, как он, пошатываясь и хромая, уходит с поля, потянув себе связку. Лучше я обращусь к тем, кто сегодня чувствует себя лучше. Стоит быть и оставаться женщиной, э-э! — если тебе будет позволено родить одного из этих молодцеватых современных десятиборцев.

Жертва (теперь ее пинает молодой мужчина). Могу я дать вам совет? Садитесь так, чтобы он находил длину вашего бедра просто unbelievable.[1]

Она заинтересованно смотрит на молодого мужчину, топчущего ногами Жертву.

Мужчина. Скажите, пожалуйста, почему люди причиняют другим такой вред? Я сам себя не понимаю. Приходит беззащитный человек, хочет посмотреть футбольный матч, накануне вечером он видел на экране телевизора массовое побоище, разрушения, вандализм, тогда как его мать, как бы ловко она сейчас ни заворачивалась в свои мягкие, как ангорская шерсть, писания, принадлежит к светским женщинам, любит мир и музыку Бетховена, о чем каждый день и заводит ему свою песню.

А наш этот незадачливый бедолага решил отдохнуть от деструктивного воздействия всех этих событий на футбольном стадионе, и посмотрите, чем все обернулось! Теперь-то он понимает правоту матери и ценит то, что она вдалбливала в его пустую голову, но поздно, он, к сожалению, уже попал ко мне. Я тот, от кого мать этого парня советовала держаться подальше. Это ужасное, мучительное зрелище, которому, похоже, нет конца. Благодарю за аплодисменты, хотя в этом месте они совсем неуместны! Взгляните-ка сюда, на пошатывающегося, окровавленного великана, что, спотыкаясь, надвигается на меня, посмотрите, что я с ним сотворю. Меня в высшей степени возмущает то, что я делаю! (Пинает.) Думаю, мне не избежать неприятностей и от его матери.

Молодая женщина (пружинисто делает физические упражнения). Бросок в корзину, но, конечно же, снова мимо, как и должно быть… Главное, я играю свою роль, которая доставляет мне радость! О спорте и женщине я могу сказать примерно следующее: женщина должна быть красивой, так как и она, подобно спортсмену, реализует себя исключительно в своем теле. Иначе она не смогла бы оказаться на виду, и никто не увидел бы, как она привлекательна. Пренебрежительно брошенных слов: «Ну, вот и еще одна красотка» чаще всего уже достаточно, не нужно даже телевизора или иллюстрированного журнала, чтобы ее очаровать, эти слова опускаются на нее, потрескивая, разбрызгивая масло для защиты от солнечных ожогов и затемняя небо, словно лебедиными крыльями, в бешеной суматохе перьев и пронзительных криков. Такими словами в их собственном питательном растворе, должно быть, кормит человека пипеткой сам Господь Бог, иначе они бы ничего не стоили. Я в таких случаях чаще всего отвечаю: «Ну вот, и у тебя открылись глаза!», и тут же покров заклятия, наброшенный на робких людей, но ни в коем случае не на меня, слетает. Будь я одной из готовых на все женщин, что говорят со скучающим видом: «Нет, я приду» или, еще лучше, «Возможно, я скоро приду», это означало бы, что мужчины уже победили, независимо от того, является ли говорящая эпиляционисткой или нет, я, во всяком случае, таковой не являюсь. Нет, эпиляция не кожная процедура, а удовольствие от гладко выбритых частей тела.

Далее следует удовольствие от плотно прилегающих трусиков, так плотно, что между телом и этими испытующими взглядами не остается ничего, как между водой и рыбой. Чтобы там ни было, они видят более чем достаточно. Ничего не остается вне их поля зрения. То, что они для себя открывают, и есть моя фигура. Собственно говоря, не будь я привлекательной женщиной, меня безо всяких на то оснований могли бы назвать истерически взвизгивающей неудачницей, но я, по крайней мере, могу выставить себя напоказ! Другим это ну никак не дано! То-то и оно. Но вернемся к спортсмену. Он, как уже было сказано, полностью реализует себя в своем теле, но не имеет никакого представления о себе самом, это право — иметь о себе представление — он отдал другим. Так бывает, когда приходится убивать: ты целиком сконцентрирован на другом, хотя знаешь, что и сам при этом присутствуешь. Приходите, навестите этого спортсмена, когда он выкладывает днем свою ловкость, а вечером забирает ее обратно — пригодится для ночной жизни! Правда, для этого ему придется приложить немало усилий: в отличие от женщины и Бога, спортсмен — всего лишь то, что он делает.

По трамплину для прыжков на лыжах то взбираешься вверх, то слетаешь вниз, словно по залитым светом лестницам в доме. Да, вы видите все в правильном свете, если вообще что-нибудь видите: это человек дня, человек света. Или, возможно, когда-нибудь станет им! Человеком, у которого всего в избытке! Не верьте, если он будет утверждать, что всем обязан самому себе и своему тренеру. Еще больше он обязан нам, но мы-то ему ничем не обязаны.

Я вижу, что все это сказано не совсем удачно, но попробуйте вылепить что-нибудь из комка раскисшей от воды глины! Она и потечет сквозь пальцы от первого же вашего косого взгляда. Слепите из нее хоть что-нибудь сами! Попробуйте вылепить полного сил человека, я так и пытаться не стану. У вас не получится даже голова овчарки! Вылепить змею — и то трудно, она часто рвется посередине.

Вот увидите, какого труда это потребует! Мы — движители движимого и должны принимать во внимание, что движимое может двигаться и само по себе. Есть много прилежных и усердных людей, но не о них сейчас речь. Речь о тех, что лезут вперед. О дневных лунатиках. Иначе не было бы ничего необычного в том, что на них можно смотреть только тогда, когда их куда-то продвигают. Мы уже ждем момента, когда их можно будет убрать. Вот кнопка, а вон там то, что выросло. Сорняк. Нам решать, что убирать!

Даже когда нет солнца, кое-кому становится жарко. Маленькой девочке, почти ребенку, гимнастке. Она открывает для нас гимнастический сезон. В этот момент звонит мобильник, и вам, к сожалению, приходится дать от ворот поворот некой Габи. Чтобы не мешала пялиться в ящик. А у гимнасточек еще и татуировочка на упругой, как мячик, попе, for your eyes only![2] Фривольность нередко ведет к кратковременному кучкованию, оно ограничивается порой всего лишь мимолетным контактом с целью создания благоприятной для преступления ситуации. Группы из двух человек нас не интересуют, но мне-то они в любом случае интересны.

Жертва. Королева, велите ему отказаться от единоборства! Ха-ха, эта глупая корова считает себя королевой только потому, что готова дать отрезать себе грудь, лишь бы попасть на газетные полосы! Только потому, что вбила себе в голову, будто ей позволено говорить от имени других женщин! Ну, мы ей всыпем еще до того, как она оторвется от своего дурацкого гусиного пера, писательница! Она разлетится на мелкие кусочки от собственного крика, эта смешная бодливая коза, хотя нет, лично я смешной ее не нахожу. Надоедливая суматошная курица со своим тупым упрямством. В ней нет ни одной нормально работающей детали! Эту вздорную потаскуху, стоит ей открыть рот, выдает манера говорить! В этой стране немало приличных женщин, которые не дают повода для болтовни о себе. Почему же она только этим и занимается? Она на собственной шкуре узнает, что значит презирать молодых! Презирает, а сама втайне бинтует себе колени, смазывает питательным кремом локти, чтобы покататься на Inline-Skater.[3] Это она может, мегера проклятая! А вид-то у нее какой! Совсем не женский, но женщин она называет сестричками! Неженственная, простите меня, неестественная, чуждая человеческому роду! Это все последствия того, что она согласилась, чтобы хирурги отрезали ей грудь, уменьшили ее в размерах и пришили где-нибудь в другом месте. Но швы-то все равно видны, ха-ха!

Мужчина (пиная Жертву). Госпожа автор, скажите, в конце концов, как можно назвать тех четырех парней, что сегодня ночью, возвращаясь с дискотеки на автомобиле, врезались в грушу на обочине? У меня нет слов, чтобы выразить весь этот ужас. Но и ваши словеса не годятся, кажутся устаревшими. Как, вы этого не знали? Я так и думал! Мысли у вас какие-то недужные, да и сами вы не совсем здоровы.

Жертва (несмотря на пинки, продолжает развивать свою мысль). Спорт! Спорт — это собрание несовершеннолетних, которое, воплотившись в семидесяти тысячах лиц, обрушивается потом на миллионы, что сидят дома у телевизоров. В понедельник утром они бредут на работу, словно побитые собаки. Каждую субботу и воскресенье я буквально влюблен в свою комнату, ту, где появляются мои герои, причем точно в указанное время, хотя, казалось бы, от героев можно ожидать всяких неожиданностей. По крайней мере, спортивное обозрение начинается секунда в секунду. Вопрос, когда выпустят на дистанцию бегунов, волнует только водопроводный кран и руку на нем, владеющую этой невидимой стихией — временем. Мне больше по душе сила, что делает наше общество таким загнивающим. Я не могу ждать, пока меня вот так, как сейчас, подхватит и смоет другой волной или даже настоящим потопом! Мне нравится спорт. В спорте всегда что-нибудь случается! Госпожа автор, я вижу, вы снова берете на себя смелость говорить от моего имени. Я изобличаю вас с одной стороны, чтобы вы могли вступиться за меня — с другой. Чтобы вы не сели рядом, я быстро подвинусь на другой конец скамейки. Вы ведь всегда на стороне жертв. Разве в этом светофоре, который, словно дарохранительницу, вы повесили перед своим сердцем у всех на виду, не загорается красный свет? Мне, как и моим противникам, горит зеленый! Могу я перейти на ту сторону? Или все еще нет? Там много разных людей, и я непременно хочу к ним! На свой страх и риск. Завтра они будут уже где-нибудь в другом месте, а я предстану перед Страшным судом по делу о своем убийстве, предстану, к сожалению, невидимым и безголосым, жертвой: мои убийцы швырнули меня наземь, потом подняли и приволокли сюда, чтобы сфотографировать. Завтра здесь все будет выглядеть иначе, только я на фото останусь неизменным и неподвижным. Куда мы катимся, если даже простой деревенский жандарм становится кем-то, за кого нам приходится переживать только потому, что он стартует на Олимпиаде в биатлоне, или в беге на длинную дистанцию, или застрелил из служебного пистолета жену и двоих детей? Сегодня моя очередь стать объектом переживаний. В том числе и групповых, но в этом случае по сниженному тарифу. Ближние поднимают ко мне свои вооруженные контактными линзами глаза, чтобы потом обрушить их на меня, ой, больно! Если это и есть современные массы, то я в ужасе от их безмерного количества. И вот, как видите, валяюсь, к несчастью, тут за пределами вашего ящика, но с этим уж ничего не поделаешь. Я знаю, вы бы с удовольствием написали об этом и закончили книгу рассказом обо мне. С чего бы вдруг камера не хочет на мне задержаться? Именно сейчас, когда все так интересно! Завтра я появлюсь в вашем ящике, в крайнем случае появится всего лишь моя фотография, к сожалению неважная, снимался на паспорт. Но меня уже не будет на этом свете. Снимок в газете понравился бы мне больше, правда, на нем будут видны только очерченные мелом контуры моего тела. Я спешно отправляюсь в путь, чтобы успеть на это фото! Вот он я: вместе со своим автомобилем врезался в стену дома и застыл в невозможной позе. Итак, сейчас или никогда! Ваш выход, будьте добры! Ваш пинок, прошу вас! Или мне выбрать другой, более скандальный способ умереть? Я все еще в раздумье. Свет юпитеров ослепляет меня, человека, который завтра станет героем, но ничего с этого не получит. Герои ведь думают, что только они и есть на белом свете! При этом за ними наблюдают миллионы глаз подрастающего поколения, еще не наделенного чувством собственного достоинства. Но оно, это чувство, растет с каждой минутой, пока мы сами не обложим себя окровавленной жестью, чтобы испечься, словно картофель в печке, в своем заново выкрашенном и разрисованном под участника ралли автомобиле.

Но героям еще только предстоит совершить для нас, вместо нас, свои подвиги. Мы, в конце концов, просто обязаны научиться тому же. С другой стороны, я остаюсь непримиримым врагом героев до тех пор, пока сам не стану таким, как они. Я парю над ними, как орел над утренней газетой, черной от траурных рамок. Вот и сегодня снова множество погибших! Ужасно!

Женщина. Минуточку! Успокойтесь, пожалуйста! Сегодня снова настал мой черед осуждать убийц. Я готова в любой момент освистать их и объявить вне закона. Я всегда освещаю их своим внутренним светом, я — маяк, который очень даже приятным образом передает свой свет дальше, но чаще всего, естественно, видит только самого себя! Я испытываю ужасные страдания из-за того, что все время происходит у нас! Я собираю вокруг себя всех глубоко сочувствующих, чтобы, наконец, не чувствовать себя одинокой. Я хочу быть на стороне добрых, это моя глубочайшая потребность. Человеческая потребность. Я хочу сообщать и высказывать свое суждение о том, что происходит. И боюсь опоздать, поэтому стараюсь заранее рассказать вам о темной стороне этого ужасного механизма. И считаю мертвых. Я делю их на группы, по сотне в каждой. Это мое призвание и моя профессия. Я — автор. Бросающиеся в глаза приметы безликой массы суть внушаемость — только я почему-то ничего не могу ей внушить! — легковерие — только мне она почему-то не верит! — избыток хороших и плохих чувств — вот только меня она терпеть не может! Я лишь повторяю эти приметы, их уже назвал до меня другой человек. Ну, к этой массе я не принадлежу однозначно, но, возможно, к какой-нибудь другой, которая тоже постоянно чем-то озабочена, и, следует полагать, чем-то другим. Тысячи людей только того и ждут, чтобы снова обидеть меня, правда, сейчас они даже не смотрят в мою сторону. Униформа нерешительных, шорты, которые вы носите, в принципе удобны и практичны, куртку вы перекидываете через руку, чтобы в нужный момент отбросить ее и освободить себе обе руки! Я могу без устали издеваться над вашей неподобающей одеждой, в этом деле я мастак. Но ваши страдания интересуют меня еще больше. Скажите, где же ваши приличные, подобающие качества, которые, если они меня заинтересуют, я могла бы описать с особым тщанием? Уже завтра я, возможно, не смогу их описать, так как поддамся другому, более сильному желанию — написать что-нибудь о себе самой. О себе я, к несчастью, не знаю пока ничего. Надо подождать, покуда мой образ появится на экране.

А вы тем временем направляйтесь-ка вон туда, там произойдет событие, в результате которого вы лишитесь жизни, но которое не вызовет большого общественного резонанса. Однако оно натолкнет меня на мысль показать вам свою новую летнюю коллекцию ужасов, в ней первое место занимает езда на мотоцикле, за ней следуют лодочные гонки по бурным горным рекам и еще две-три гонки, от которых вы получите огромное удовольствие. Ну и получайте, а я тем временем займусь собой.

Жертва. Нет, вы только посмотрите! Этот громила не стал дожидаться, чем закончится матч, ведь не исключено, что победила бы его команда, так нет же, он сразу набросился на меня! Странно, на нем точно такая же спортивная одежда, как и на мне, можете убедиться! У нас одинаковые кроссовки! Такие вещи вы замечаете сразу, госпожа писательница! Зачем же тогда воевать? Хотя… война уже была делом решенным. Правда, что касается плотности, продолжительности, а также эстетических и атлетических категорий этой войны, то за последние пятьдесят лет, что пришлись на мою сознательную жизнь не в полном объеме, похоже, они в корне изменились. Одно только остается неизменным: желание смерти. Для женщин это просто ужасно, они умирают сами, не хочу останавливаться на этом подробнее или прибегать к помощи ящика, в котором я тоже с удовольствием появился бы на фоне мерцающих голубых огоньков. Ящик останется включенным весь вечер, передачи будут в девятнадцать ноль-ноль и в девятнадцать тридцать. Ну, теперь-то мне это ни к чему, хотя приятного туг мало. Я и раньше был противником, принципиальным противником войны. Даже не присматриваясь к ней пристальнее, я уже был против. Но теперь, когда увидел ее не на фото, а испытал на собственной шкуре, она нравится мне еще меньше, даже когда я прищуриваю глаза, чтобы в них что-нибудь не влетело. Просто ужасно, сколько людей ежедневно находят свою погибель! В глазах своих убийц я вижу признаки начинающегося безумия, не хватает только, чтобы они в следующий раз, когда меня, по всей видимости, уже не будет среди участников, лишили жизни своих жен и детей и таким вот образом избавились от них на время отпуска. Разве это не прекрасная и важная тема для вас, госпожа писательница?

Мужчина (пиная Жертву). Мой механизм торможения заклинило, на меня действуют групповые динамические силы, как вы написали в своей книге, очень, кстати, сдержанно, что меня удивляет. Обычно вы утрируете, не зная меры. Ваша книга сердито поглядывает на меня между строк; ведь это я начал драку безо всякого на то повода. Вы думаете, меня тревожит, каким я предстану под вашим пером? Убийство — дело не всегда приятное, скажу я вам. Мыслители, которые так радостно приветствуют нас, сидя перед экранами телевизоров, а по выходным порой и сами выбегают на поле в забавном облачении футболистов, к сожалению, искренне удивляются, когда на подступах к дому навстречу им летит ярчайшее из светил — солнце, что совсем необязательно означает войну. Да, война ведется всегда только днем, чтобы противники могли видеть себя в зеркале, не считая перерыва на обед, когда люди глотают друг друга, не пережевывая. Один из них заходит в ресторан, в красивое здание дружбы с орущей толпой, что возвращается со стадиона, и пытается плотнее закрыть окна и двери, чтобы, по крайней мере, защититься от шума и гама, но в то же время и самому кое-что увидеть, а потом удивляется, что окна вдруг стали совсем прозрачными, так что теперь ясно виден и он сам. А как же иначе? В конце концов, он сам этого хотел!

Нельзя наглухо отгораживаться от людей, это вредно для здоровья. Неужели он вообразил, что толпа ждала его, хотела увидеть именно его? Что в нем такого интересного? Неудивительно, что толпа клокочет от ярости! Именно так называемые мыслители чаще всего враждебно относятся к толпе. Они гибнут от немоты, а у меня все еще такое чудесное настроение, что хочется кричать! Ох уж эти мне мыслители! Не оборачивайтесь, да-да, вы, я вас имею в виду! За вами никто не стоит, вы это еще раньше заметили, разве нет? Я не могу убедить вас в обратном, в том, как это замечательно — принадлежать к победителям, получить их признание, использовать престижный шанс, который представляют тебе победители. Даже если льстить им, не зная меры, лебезить и подхалимничать перед ними, этими мыслителями, что путаются под ногами своих кумиров, так как вместо книги об искусстве игры ногами они обзавелись пособием по искусству вообще, э-э!.. их, этих нерешительных и осторожных типов, никак нельзя заставить уважать нашу силу, силу разрастающейся и все подчиняющей себе толпы. Вы видели хоть однажды мыслителя, который стал бы героем? Вы, возможно, хотели бы провести с ним вечер, но он в окружении женщин устраивает свою судьбу, которую опять-таки придется носить в своем чреве другим. Когда надо, они пользуются аппаратом селекции. Но когда коса находит на камень, под нашими сапогами почему-то всегда оказываются другие, и мы будем топтать их до тех пор, пока они не начнут спрашивать себя, кому принадлежат эти сапоги.

Нам! Нам, дорогие вы наши, не вам! Нам! Они хранятся у нас дома! И уже слишком поздно. Судьба других людей мыслителям чужда. Ох и удивятся же они, когда с опозданием обнаружат, что эти другие вдруг исчезли. Если бы речь шла об одной-единственной мысли! Тогда и оправдываться не бы стоило. Оправдание они получили бы в качестве рекламного подарка. Они навыдумывают всякой всячины, а потом спокойно перебирают варианты возможных санкций и лет этак через пятьдесят-семьдесят все еще будут осыпать нас упреками. Да, они десятилетиями будут упрекать нас за то, что сами же и выдумали, а мы согласились делать! Так было всегда. Мы первые, кому надо покаяться в том, что они нам навязали. В старой маскировочной одежде мы сгрудились перед выставленными ими заграждениями, которые они слишком уж охотно убирают. Вот с треском ломается первое заграждение, рвется в клочья предостережение. Очень хорошо! Но и мыслители лопаются от своих мыслей, которые они добровольно в себя напихали, словно мясной фарш в колбасную оболочку, они, наши дорогие мысленосители, лопаются еще до того, как основательно поразмышляют над вопросом, кому бы еще протянуть свою мирную, по-женски красивую руку помощи, и сегодня, и завтра. Вот она, мысль! Уже на подходе! И другие тянутся следом! Только в какую вот посудину прикажете их собирать?

С моих губ слетают эти и другие сентенции, словно богини в боевых доспехах. Им, мыслителям, это нравится, теперь они научились даже опережать свои мысли! Зато мы можем брать себе в жены известных певиц! Наши жены и впрямь красивее, чем у них. Я это понял, когда увидел вас, госпожа писательница! Вы хоть знаете, как выглядите? Мы просто не можем без приказов, поэтому им, этим колоссам духа на глиняных ногах, что нынче вновь разглагольствуют на каждом углу и подпиливают ножки стульев сильных мира сего, поэтому им, говорю я, приходится вылезать из своих постелей, одеваться, выступать на радио, жечь глаголом сердца, готовить бомбу замедленного действия, вспышку эпидемии! Ночью, вечером, утром нас будят их скрипучие шаги, им ведь сперва нужно натянуть на себя свое оружие, свои трескучие слова, которые производят такой шум, что невозможно заснуть. Даже их сны сопровождаются шумом и гамом. Шум нарастает, пока не затрещат, лопаясь, стадионы, пока из них, словно из артезианских колодцев, не зафонтанирует кровь. Сколько парней, связанных неразрывными узами, собирается на стадионах, чтобы развлечься! Тысячи! Лавина людей! Почему они прут туда, куда их никто не гонит? Потому что попасть на стадионы не стоит никакого труда? Потому что дорогу указывают рекламные щиты? Нерешительные остаются в прошлом. Робкие тоже.

Надо считаться с энергией неупорядоченной толпы, толпа тоже хочет иметь свои звездные часы, ей не по нраву аполитичность и разобщенность. Такие вот часы, какие сейчас вы переживаете со мной, я имею в виду вас, коллега. Нет, не со мной! Мыслители всегда будут обособляться и при этом чувствовать свое превосходство, даже когда смотрят матч команд второй лиги. Будут ужасно переживать, а потом подолгу просиживать в кафе «Лес ужасов». Мы для них безликая масса, ничтожные людишки. И это при том, что мы уже давно демонстрируем им свое значение, не дожидаясь, когда они дойдут до этого своим умом. Мы решительно идем навстречу, никуда им от нас не деться! Мы научим этих мыслителей-тугодумов, что ходят в магазины с кредитными карточками, думать так, как надо, а не так, как им хочется.

Жертва (прерывая). Не Крёлль ли это приближается к нам на своем авто? Разве все мы не сидим в одном автобусе, в который, как нередко бывает на его победной дистанции, он сейчас врежется? Разве, имея самый лучший стартовый номер, он не долбанет нас на полном ходу? Неужто мы все еще целы и невредимы? Увы, мы ведь возникли перед ним из ничего. Он не виноват. Он просто не мог нас видеть.

Мы, мыслители, не сумели дописать даже свои книги о футболе. Не закончили двадцатитомную историю футбола. Мы любим смотреть гонки «Формулы 1», а сами даже не удосужились получить водительские права. Стоит ли удивляться, если мчащийся с превышением скорости автомобиль раздробит нам головы? Мы, бедолаги, так ничему и не научимся, уверяю вас. В общественном транспорте мы боимся ездить без билета. Боимся опозориться.

Мужчина (отталкивает Жертву и пинает ее). Ох уже эти мне мыслители! Демонстрируют свои мускулы, только когда читают доклады с кафедры или говорят со сцены в микрофон, там перед ними нет оппонентов, так как зрительный зал предусмотрительно затемнен. Чтобы их свет сиял еще ярче! И вот миллионы уже незримо следуют их методично навязываемым или брошенным вскользь указаниям. Поэты и те пешки, что принесены им в жертву, мыслители, у которых поэты заимствуют свои идеи, нас даже вряд ли узнают, когда в блеске собственной значимости попадут к нам в руки. Но перед телевизором, готовые смотреть что попало, они в восторге подбрасывают вверх пивные бутылки. А убивать снова приходится нам. Что ж, когда-нибудь придет и их черед! Само собой, мы возьмемся за них в последнюю очередь, ведь им надо еще обо всем написать, настойчиво предостерегая людей от исходящей от нас угрозы. Потом мы уберем и их, сделаем сальто с поворотом назад и ногами активируем у них первобытный инстинкт доверия к силе. Они ведь все еще стоят у нас за спиной, эти подстрекатели, готовые при малейшей опасности дать деру. Но мы перекроем выход, если им вздумается ускользнуть от нас на лыжах. Если уж погибать, то всем вместе! Мы никому не позволим спуститься с горы на канате! Никому не дадим сбежать с альпийского курорта! Они врут — будем врать и мы. Если вы начнете меня расспрашивать, я отвечу вам вашими же словами, выдавая их за свои. Их, наших заступников, что молятся за нас от нашего и божьего имени, тут уже не будет. Аминь! Они пока торжествуют, но скоро им станет не до того. К тому же они еще и ленивы. Как-то уж слишком быстро все произошло — и вот один уже валяется на земле. Что-то уж слишком быстро он начал завираться. Не тот ли это тип, который поучал меня, что мне следует делать, а чего стыдиться?

Не помню, как все началось. Совсем недавно я плыл в толпе, раздвигая ее, как Иисус воду, локтями и бедрами. Когда я, не торопясь, раскинув в стороны руки, продвигался вперед стилем брасс, мне вдруг показалось, будто и меня распяли. Но то, что меня сдерживало, нет, не крест, конечно, с каждой минутой ощутимо ослабевало.

Откуда-то сверху падают кости голени, у ног скелета стоят спортивные туфли разных фирм и разного размера, они валятся, и ими начинают играть в футбол.

Другой преступник. Для убийства людей, что я сейчас и продемонстрирую на конкретных примерах, важно, чтобы, как бы это выразиться, сам я был не здесь, а где-нибудь в другом месте. Позвольте, я коротко расскажу о своей жутковатой серии побед: чувствуешь себя так, словно сидишь в распределительном помещении трансформаторной подстанции: один взмах руки, один толчок ноги — и целые кварталы выведены из игры. Лишены жизненных соков! Мне вдруг захотелось использовать свой шанс на социальное самоутверждение, и я раз и навсегда отрекся от ценностей нашего общества, которые, надо сказать, ни для кого не представляют особой ценности. Что это вы так размахались руками, женщина, вспомнили о своих давно устаревших писательских воззрениях? Из какого заведения вас выпустили? Где формировались ваши драгоценные ценности? Посмотрим, имеет ли смысл отпирать вашу дверь. Нет, лучше оставим ее запертой. Вы преподносите мне то, о чем уже много лет талдычат газеты и что я никак не могу усвоить. Это не мои ценности. Мне они ни к чему. Оставьте их себе! Мне нужны совсем другие. Причем отнюдь не устойчивые. Вы ведь тоже неустойчивы, как писательница и как чья-то жена, вы уже почти выбрались из них, но пока не добрались до той самой канатной дороги. Только суньте туда свою жирную задницу — сразу увидите, что будет! Вы списанное за негодностью существо, вцепившееся в самопишущую ручку. Позвоните в офис картеля и попросите рассказать что-нибудь о конкурентах. И выберите себе ремесло, которое даст вам хоть какой-то шанс. Иначе вы скорее покатитесь вниз, чем взберетесь на вершину!

Еще и сегодня, спустя годы после первого тяжелого ранения, когда я чудом остался жив, эта работа доставляет мне особое удовольствие. Я никогда не устаю от нее и готов смириться даже с наказанием и другими неприятными сторонами своего ремесла. Вам отсюда слышно, о чем обычно болтают ангажированные художницы? Ну, я-то их не ангажировал! Я договорился с совсем другими людьми! Откуда доносится этот рев воинственных амазонок? Это вы их наняли? Их рев даже меня обратил бы в бегство, не знай я, кто его издает. Его издает одна-единственная дама, а именно вы! Вы считаете себя сиреной, но вас никто не слушает! Да и кто станет слушать такую, как вы! Или вы ждете, что из-за вас кого-то привяжут к мачте? Хотите вместе с другими запускать бумажного змея и музицировать, но умеете ли вы издавать звуки?

Вы, значит, явились собственной персоной. Ладно, я все вам покажу, смотрите, звуки идут отсюда. Слетают с ваших недовольных, мечтательных губ! Ну что у вас за вид? Взгляните хотя бы на мою подругу, она выглядит куда лучше! Да, моложе на тридцать лет, это кое-что значит. Искусство повествования, не покидай писательницу, что-то должно же у нее остаться, у этой общественной обвинительницы, ежегодно избираемой для этой роли всего одним человеком.

Внимание, я продолжаю, впишите и мою особу в плаху, которую держите на коленях в надежде, что кто-нибудь, наконец, положит на нее свою голову: я письмо для щели, в которую пытаюсь протиснуться. Я пеленка для штангиста, на случай, если во время работы от его мраморного фасада что-нибудь отвалится. Вероятно, под давлением, которое на меня оказывают, я становлюсь сентиментальным. Или мне только кажется? Моя война закончится благополучно; если на войне и бывает благополучие, то это благополучие моих товарищей, их пожирают колеса, словно пустые участки дороги, словно еще не пройденные километры, словно скамейки с табличкой, запрещающей некоторым лицам на них садиться. Случайно так вышло, что на них и впрямь никто не садился.

Преступление — тоже работа, большинство людей об этом забывает, не забывают только те, кого мы нанимаем. Мы им потому и платим, чтобы они ценили нашу работу и прославляли ее. Они придают нам вес! Без них мы не стоили бы и половины того, что стоим. Они основали новый Интернационал чувствительных, они еще и сегодня превосходно умеют жаловаться, у них то и дело берут интервью. Итак, преступление совершается, все преисполнены воинственной решимости, которая выражается то в одном, то в другом проступке, я, во всяком случае, на этот раз опередил всех! Нельзя, чтобы меня опережали другие, за кого я буду потом переживать. В конце концов, не пристало мне прятаться за спины товарищей. Я не из тех, кто вовремя смывается. Спортсмены любят себя, только когда побеждают. Какая задница снова отняла у нас волю? Это была воля к власти, она бы нам еще понадобилась! А эта жопа оставила нам только волю к раскаянию и покаянию — чтобы все, кому вздумается, могли злобно поглядывать в нашу сторону. Мы лишь на мгновение оставили все без присмотра, и видели бы вы, как бросилась туда госпожа писательница! Еще немного — и пошла бы она трепать языком. Она забралась бы на любое кладбище автомобилей, чтобы увидеть, не валяются ли там обломки, обрывки волос, грязные сиденья со следами огня. Ох и подняла бы она тогда вой! А вот и никем не замеченная воля к победе, бери не хочу. Обнаружь ее эта гадюка ядовитая, она бы ее тут же схватила! Но эта мастерица драть горло забывает: наша сила в том, что проходит она столь же быстро, как и время. Не в нашей власти заставить идола, которого боготворим, выслушать нас. Даже втыкая нож в теннисистку, истекаем кровью не мы. Важно не участие, важна победа. За исключением случая, когда пробил ваш последний час.

Жертва (ее толкают и пинают, но она продолжает делать повседневную работу: что-то чистит и ставит на место, что-то убирает и т. п.). Послушайте, вы, от чьих рук я погибаю, разве не чувство товарищества объединяет вас в вашей банде? В одиночку вы, я думаю, были бы полицейским, но вашей жене и в голову не пришло бы смотреть, как меня избивают, топчут и рвут на части. Ваша жена никогда бы не вышла с вами на люди нормально одетой, но с кнутом в руке! Она ни за что бы не преступила рамки приличий. Но постойте, я вижу, что она именно это и делает. Это ведь чисто мужское ремесло, разве нет? И все же она решается подойти, хотя, чтобы добраться до чисто дамского ремесла, ей следовало бы обойти эту бойню. Во всяком случае, результат бойни впечатляет: уничтожено десять процентов населения! Лучше бы эта благообразная дамочка употребила свой огнедышащий порыв и зажгла нам газ, хотя его можно нюхать из тюбика, не зажигая. На ее огне каши не сваришь. Нас, жертв, не щадят, нашими костьми усеивают землю. На нас пока не обращают внимания, но скоро обратят: эта дама напишет о нас, не имея даже представления, кто мы такие. Лучше бы ей самой стать преступницей! Преступники делают свое дело молча, им не до болтовни. Я не имел возможности стать преступником, но их работа — наверняка верх блаженства!

Действовать сообща, особенно в опасной ситуации? Слепо доверять друг другу? Может быть, это ярко выраженный идеализм? Прежде чем вы меня окончательно прикончите, позвольте выдвинуть тезис: вы можете существовать и действовать только в команде, примерно так же, как и полиция, которая лет этак через шестьдесят-семьдесят возьмется за вас, — представьте себе полицейских в женской одежде, с оружием, выдаваемым гражданским лицам, и с тремя черными полосками на обуви, как у всех штатских. Или как те же пожарные, что все еще верят в свое дело, далее если оно сводится к усмирению случайно вспыхнувшего бунта — вспучивания в шланге? Упругим шланг делает только вода. Моя кровь вряд ли заставит его функционировать как надо, сосуды сразу сделаются непроницаемыми. Пилить ножом не имеет смысла, надо сразу колоть. Вы, когда стали членом этой шайки, должно быть исполнили свою детскую мечту? И она до сих пор не утратила для вас своего очарования? Ах, если бы и мне стать чьим-нибудь сообщником! Тогда подельник мог бы вникнуть в мою проблему, вытащить из меня смерть и отбросить ее как можно дальше! Но так, чтобы вы могли ее найти, когда понадобится. Вот тогда я с удовольствием встал бы на вашу сторону, поверьте!

Чаша весов элегантно склоняется, но не в мою, а в вашу сторону. Тут уж ничего не поделаешь. История вынесет свой приговор, промолвит его бранными словами, резкими и точными, как удары кнута, содрогаясь от холода, который все еще будет господствовать на земле. Как и сегодня. Он, холод, возьмет на себя право назвать то, что вы со мной делаете, ваши пинки и удары, «господством». «Господство», «господа» — красивые слова! Что вы так за них уцепились, немедленно верните их мне! Их звуки, словно шум далекого моря, касаются моего слуха, но перелетают через меня и мчатся дальше. Эти слова ни разу не настигали меня, потому, видимо, что меня просто не было дома. О вас я могу сказать следующее: раз вы, судя по всему, не в состоянии подготовить свое тело для спорта, вы, вместо спорта, делаете то, что приходит вам в голову, отделываете мое тело, уже наполовину размятое вашими пинками, и обрезаете неповторимую, любовно сплетенную судьбой нить моей надежды! В магазине национальной одежды уже с нетерпением ждут меня, ждут новой партии товара. Ждут моего товарного знака, он пришит в потайном месте, вы, конечно же, его не заметили, когда отправляли меня в небытие. Ну да ничего. Никто вас за это не осудит. Да, вы забыли указать отправителя. Что ж, возможно, художники, мастера слова, что уже спешат сюда, не захотят иметь с вами дело. Вы, дорогой убийца, не что иное, как брешь, в которую потоком вливается небытие, и пока вы с сияющими от восторга глазами плаваете от газеты к газете, откуда ни возьмись появляется вокальная группа со своими наспех состряпанными опусами и пронзительными, как у дверного замка, звуками музыкальных инструментов. Она-то, эта группа, и обуздает ваш аппетит! Но вот часы бьют тринадцать! Ну и пусть себе бьют, зато теперь вы можете вступить в любое другое сообщество.

Не верю я и в то, что вы будете в чем-то раскаиваться. Позавчера один парень, катаясь на лыжах, разбился насмерть, но уже после обеда его товарищи снова поднимались по канатке в гору: надо же использовать свой отпуск до конца. Точно такие истории случались и прежде. Группа просто не замечала потери. Само собой, их, как и вас, прежде всего интересует, настоящие ли эти бугры, эти холмы, эти, как мы говорим, тортики под туго облегающей тенниской, или они все же поддельные, естественна ли вон та выпуклость в джинсах, или туда засунули бутылку из-под колы. Чтобы узнать правду, достаточно задать один стандартный вопрос, который до сих пор всегда приводил к должному эффекту. После него в любом случае все становится ясно. Таким чаще всего и бывает начало. В спорте мы имеем дело с массовым феноменом, под воздействием которого люди ведут себя не так, как обычно. Под влиянием спорта они вдруг начинают разбираться в его тонкостях, это превращается в манию. Как вы считаете, это смягчающее или отягчающее обстоятельство? Позвоните нам или напишите! Но будет лучше, если вы этого не сделаете. Вообще-то ваше мнение нас не интересует. К тому же лично я уже не смогу услышать ваши слабые голоса. Но ответственная редакторша после окончания передачи будет еще по крайней мере два часа принимать ваши звонки. Пока трубка не выскользнет у нее из рук и не свалится на пол. Напряжение, которое вы испытываете, убивая меня, для моего тела означает угнетение и уничтожение. И наоборот: будь вы профессиональным спортсменом, это угнетение вы почувствовали бы на собственной шкуре. Вот тогда вы наконец успокоились бы.

К сожалению, вы для меня нечто вроде исторического придорожного столба. Я слишком поздно вас заметил и слишком быстро отправился дальше. Прошу вас, расскажите о своих ощущениях, а потом прочтите о моих! К сожалению, я слишком поздно понял, что вы страдаете от недостатка эмоций. Отсюда ваше чувство неполноценности. Вместо того чтобы решительно перекрыть дорогу туда, где вам нечего делать, к моему черепу и моим почкам, к моей грудной клетке и моему животу, который я затянул после еды ремнем, эти ваши изъяны, похоже, лишь подстегивают вас. Вам бы честно признаться, что ваша истинная мотивация — желание стать главарем банды, так нет же… О господи! Вы словно нехотя набрасываете на меня горящий ковер, тьма кромешная, пуповину, которая нас связывает, вы тянете себе за спину, моя ночная рубашка с пятнами крови элегантно топорщится. Вам подавай только ваше удовольствие и вашу работу. Для меня же ваша работа — убийство, уж поверьте. Я для вас всего лишь доказательство того, что вы хорошо делаете свое дело. Похоже, вы находите успокоение только в глубине моего тела. Вы проникаете в меня, вместо того чтобы приняться за себя самого, ого, я вижу, как заметно ослабевает контакт между вами и вашими сообщниками, должно быть, ваши коллеги по ремеслу отваливают, заметив, что именно ваш контакт с моим телом послужит позже надежным доказательством в уголовном деле.

Ваша беременная жена или деревенская подружка, не важно, все еще прыгает вокруг и украшает свою первобытную пещеру цветными фонариками и гравюрами, чтобы подстегнуть вас еще больше и усилить натиск на меня. И впрямь все получается как нельзя лучше! Или вы другого мнения? Я все еще думаю, ну почему я не догадался обо всем по вашей физиономии, когда вы посмотрели на меня так, будто между нами есть какая-то связь. В вашем взгляде были отчужденность и симпатия. Просто я слишком поздно и слишком медленно отреагировал. Я далее представить себе не мог, что такое возможно. Что вы сжались в кулак, превратились в женщину, убивающую своего мужа, в мужчину, стреляющего в свою жену, в женщину, запихивающую своего ребенка в ящик и затыкающую отверстия в крышке, чтобы со временем он задохнулся в собственном дерьме. Но, опять же, осмотрительность и спокойствие подобает иметь Богу, а не смертному.

Едва вы сблизились со мной, контакт между нами стал улетучиваться с быстротой молнии. В то же время я заметил, как стремительно нарастает ваше отвращение ко мне, человеку постороннему. С чего бы это? Пожарную часть, то есть учреждение, которое не сравнишь с живым организмом, нельзя обойти, как нельзя обойти полицию или службу спасения. Но меня-то вы могли обойти без труда, неужели это не пришло вам в голову? Всего шажок в сторону, и вы бы прошли мимо, я бы для вас просто не существовал. Такое происходит с каждым из нас постоянно, в течение всей жизни. Я оказался бы у вас за спиной, вам пришлось бы замедлить шаг и резко повернуть назад. Еще немного, и вы спросили бы меня, который час. Но времена изменились. Теперь вы хотите во что бы то ни стало обзавестись новой кухней, выбирай любую! Когда дикие животные начинают жить в своих тесных квартирах-клетках, словно пчелы в улье, это штука отнюдь не безобидная. Все могла бы решить одна секунда — секунда между здесь и там, между сейчас и никогда! Увы! Ее-то и не хватило! Еще секунда-другая — и завеса над нашей почти непостижимой связью на мгновение поднялась бы. Не хватило одного шага между слишком мало и слишком много.

Зато хватило нескольких ударов, отмеренных вашим сердцем самому себе, прежде чем оно обратилось ко мне, чтобы, словно управляемое невидимым передатчиком, настроиться на нужное время и упрямо двигаться дальше. Ни один мускул не дрогнул на вашем лице, должно быть, на это у вас просто не нашлось времени, вас торопили ваши часы, которые вы носите со времен конфирмации, ведь вы еще совсем ребенок! Внутренне вы все теснее сближались со своей группой, а внешне все больше отдалялись от меня. Свое оружие — бутылку с отбитым донышком, дубинку, бейсбольную биту вы, вероятно, уж не знаю каким образом, стащили у блюстителей порядка, ах да, разумеется, вы теперь сами намерены наводить порядок, вот почему вы нарядились в этот костюм и сделали себе эту прическу! Хотели так искромсать мне лицо, чтобы мои ближайшие родственники узнали меня только по одежде. И что вы этим доказали?

Мне своевременно удалили пломбированные зубы, выбили из челюстей особым ударом, за то, видно, что были не из чистого золота. Вы специально для этого подобрали себе костюм. Самая ценная его принадлежность — сапоги с забавными оковками на носках. На вашей тенниске красуются надписи, сделанные огромными буквами, чтобы ошеломить того, кто на вас смотрит, хотя люди в известных ситуациях делаются отнюдь не свободнее, а скорее вжимают голову в плечи. Жаль, что все это вы потратили именно на меня. Поступи вы так с кем-нибудь другим, я бы понял, но со мной?! Кто я, собственно, такой? Я отношусь не к избранным, а скорее к отбракованным, я был таким еще до того, как попал к вам в лапы. Кстати, я вас хорошо понимаю, я ведь тоже не лишен тщеславия.

ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ ОТЧЕТ

На сцене вспыхивает сияющий ореол святости. В нем — своего рода изображение Девы Марии с телом Христа: на стуле сидит другая женщина в старомодном нижнем белье, в комбинации, в ортопедической обуви и т. п. Она держит на коленях мертвое тело своего сына Христа, которого в этой пьесе зовут Анди. На покойнике только трусики культуриста. Но его можно одеть и как младенца-грудничка. Эту роль может играть и женщина, так как Анди должен походить на бесполое существо. В глубине ярко освещенная фотография Арнольда Шварценеггера. Можно также проецировать на экран короткие отрывки из фильмов с его участием. Перед женщиной с сыном на коленях лежат траурные венки с лентами, уже полусгнившие. Монолог Анди женщина то и дело прерывает одними и теми же словами: «Алло, кто говорит? Алло, кто говорит?» При желании оба больших монолога можно давать вперебивку.

Пожилая женщина (ей примерно 65 лет, на ней старомодное нижнее белье, на коленях у нее Анди). Алло кто говорит что нового.

Раз уж вы обращаетесь ко мне в таком доверительном тоне, мне остается только натянуть на свой голос коньки и без промедления въехать в вас! Что-то вы вдруг присмирели. Нет, вы не ошиблись: то, что так послушно витает в непосредственной близости от меня, да-да, то, что вечно задерживается, и вы начинаете верить, что оно вообще не придет, — это и есть смерть. У меня она выступает в виде богатства, в виде дарующего блаженство труда; у других — в виде бездеятельности. Ну, разве мне не повезло? Я тружусь беспрестанно. Как электрический ток: он кажется нам чем-то необычным, но вот он приводит в действие бытовые приборы — и мы воспринимаем его как нечто очень близкое и понятное. Если я не убиваю, то размышляю об умерщвлении или тренируюсь на самых простых предметах. Я убиваю, это та работа, которую я произвожу. Другие работают, чтобы поддерживать в форме свое тело, посредством еды или спорта, никогда посредством того и другого вместе. Чтобы исправить то, что не поддается исправлению с помощью одежды. Да, жизненные силы все еще есть, но они уже не переходят в силу духа. Ничего, кроме смерти, я вокруг себя не терплю, только ее, всепожирающую смерть, которая вычищает все кругом лучше самой трудолюбивой домохозяйки. Я не могу просто повесить своего Алоиса на бельевую веревку и ждать, когда он сам приведет себя в форму. У него ведь уже не осталось никаких желаний. Я, как женщина, больше даю, чем беру, а беру я, если не намечается ничего другого, — жизнь. Я выравниваю то, что другие имеют в избытке: природу. Природе подавай исключения из правил, но в конечном счете все должно проходить один и тот же путь. Большинство женщин раздают жизнь как чаевые, просто швыряют ее, как жетоны на ломберный стол. Или как куриный корм на поле битвы. Я же играю лучше! Правда, не в казино, где уже много лет постоянный клиент. Там я проигрываю, когда отдаю все. До чего неумело я играю! Но я выигрываю, когда отбираю. Большинство женщин считают, что умеют кое-что расточать. Они растрачивают все, вытряхивают из себя, оставляют за спиной. А потом на ушах у них снова повисает лапша. Правда, уже почти готовая к употреблению. Этих глупых баб интересует только жизнь. Пустая трата времени и саморасточительство. Каждый человек когда-нибудь начинает воспринимать свое тело как помеху. Тогда прихожу я. Отбирая жизнь, я отвоевываю пространство. Они кричат и зовут маму, мои милые старички, не понимая, что уже находятся на пути к ней. Бегут с распростертыми объятиями навстречу кому-то, например мне, стараются как можно скорее добраться до меня. Бросаются мне на грудь, украшают реку смерти, словно роскошно убранные пароходы, но капитан на этом пароходе только я и никто больше! Да, этим пароходом командую только я. Желанная профессия, увиденная глазами женщины. Должно быть, они любят свои страдания, мои ребятки. Мать всегда радуется движениям своего малыша, но если движение исходит от нуждающегося в уходе, это требует работы, работы и еще раз работы. Кто будет ее делать? Как они жаждут моих объятий, эти замечательные парни! Но я-то совсем не такая.

И все же, все же. Теперь я понимаю: я именно такая. Потому что продемонстрировала силу, о которой другие не догадывались. Вот если бы я могла стать своей собственной женой! Это единственное состояние, когда притязания другого тела, особенно уже превратившегося в развалину, не вызывали бы во мне дикой ярости. Тогда я стала бы работать только на себя, радовалась бы каждому дню. Готовила бы пищу. Да, моя специальность — слабые, больные, дряхлые. Чтобы убрать их с лица земли, я должна быть как можно ближе к месту событий, то есть к тому или иному телу, которым хочу заняться. Но приближаться ко мне не смеет никто. Вблизи себя я терплю только себя самое, свой импозантный образ, который я хочу передать другим и одновременно сохранить для себя. Мне, как женщине, надо бы настраиваться на чужие образы, позволять себя беспрерывно описывать и при этом вести себя спокойно. Но это не по мне. Меня пришлось бы вакцинировать образами, которым я никогда не смогла бы соответствовать. Признаю свое поражение. Лучше я буду отбирать. Моей болезни, имя которой женщина, никак из меня не вырваться! Потому что я ей этого не позволю. Я в дикой ярости оттого, что у меня самой отнюдь не безупречная идентичность, и раз уж она бестелесна, мне приходится разрушать другие тела, прежде всего слабые, дряхлые, но обязательно наделенные собственным разумом, я избавляю их от старости и страданий только в том случае, если они мне доверятся. Я женщина и одновременно ее противоположность, я одна имею право смотреть, причем мой взгляд должен быть направлен только на меня самое. Чужой взгляд, что смерит меня, и не чувствуя себя в полной безопасности, я решительно отвергаю. Чтобы избавить свою идентичность от последнего изъяна, я сегодня же помещу в газете объявление: отныне я не буду бродить по миру со своим зеркалом. Я сама стану зеркалом, которое будет показывать мне мое лицо. И я сама буду решать, смотреть мне на него или нет. Каждый раз, когда я кого-нибудь отправляю на тот свет, я как бы рождаюсь заново. Я хорошо себя знаю и только тогда бываю уверенной в себе, когда устраняю других, тех, что считают, будто подошла их очередь предстать передо мной. Вот этого я не допускаю! Эти господа ценят меня, но не им решать, когда мне появляться. Я каждый день гуляю в парке возле казино и жду, не подбросит ли мне случай кое-что в виде маленькой пули прямо в сердце. Но чаще всего я исключаю любую случайность. Никто не должен принимать решение за меня. Никаких помощников! Деньги для того и существуют, чтобы их проигрывать. Женщины для того и существуют, чтобы иметь что проигрывать. Вот так. И больше никаких инстанций, которые бы меня контролировали.

Так как женщина измеряется, во-первых, мужчиной, а во-вторых, любой другой женщиной, мне приходится стирать с лица земли все вокруг, чтобы не быть измеряемой другими, чтобы самой стать мерой всего. Кроме того, я и себя измеряю своей собственной мерой. Это значит: меня не устраивает никто, кроме меня самой! Тех, кто не довольствуется только собой — их называют вдовами — нужно безжалостно устранять, им нужно искать новые взгляды, как ищут грибы в лесу. Да, я профессиональная вдова. Мой первый муж тоже умер с моей помощью. Второго, смертельно больного, я на всю ночь заперла в комнате с открытым окном, а потом посадила в ванну. Я отказываюсь каждый раз быть другой, не такой, какая есть, поэтому мне плевать на желания других. Что я могу сказать по поводу смерти Пихлера? Я должна была просто убрать этого человека, как и всех других людей. Я должна их ликвидировать. У меня руки чешутся. Объявление уже в почтовом ящике. Одинокая. Добросердечная. Любит копаться в огороде. Водит автомобиль. С удовольствием занимается домашним хозяйством. Иногда встретишь и другое, но все же домашнее хозяйство прежде всего, разве нет? Кончиками пальцев я прикасаюсь к своей блестящей кофте из чистой синтетики, к своим вставным зубам, к своим очкам, наконец, к своей шестимесячной завивке, похоже, более податливой, чем я. Да, я вдова самой себя, поскольку не выношу рядом с собой никого другого. Я женщина, которая долго скрывала свою ранимость, но теперь решила говорить правду в глаза, чтобы каждый мог увидеть нанесенную мне рану Прямо в лицо. Теперь мне плевать на всё и на всех, теперь я забочусь только о себе самой, ведь никто другой обо мне не позаботится. Но я еще не до конца себя знаю! Тут один говорит, что готов сделать для меня все.

Мне-то что, раз готов, так пусть и делает. Они говорят, какой я должна бы быть: иллюзией, мечтой. Чем-то таким, чего в действительности не бывает. По крайней мере, деньги не должны лежать мертвым грузом. Есть еще приемные племянники, хотя лично я свою кандидатуру в эту приемную комиссию не выставляла. Они полагают, что имеют на что-то право! Стоят передо мной и оскорбляют меня и моего нотариуса! Обвиняют меня! Люди отказывают мне в поддержке, но моя память мне не изменяет. А тут еще какая-то монашка с претензиями на наследство, это же надо! Монашка! Она ведь и так ни в чем не нуждается! Пылая, как только что разожженный костер, я спускаюсь к своему Алоису, который умрет двадцать первого ноября из-за меня и моих помощников, Анафранила и Эвглюкона. Это лекарства. Я поджигаю себя своим же огнем, взметаюсь высоким пламенем. Бумага, в которую я завернула этих господ, с шипением сгорает, а мои белые циркулярные пилы — нет, мои циркулирующие по кругу глаза уже ищут поверх моей жертвы следующего одинокого мужчину. Чтобы разжечь новый пожар. И сразу швырнуть в огонь пожарное ведро. Вода в нем — это я сама, на разговорном языке — бензин. Материя, применимая в самых разных целях, что не торопятся признавать, особенно когда ей, бедняжке, приходится, вопреки собственной веселой природе, с натужным воем приводить в движение наши грузовики. Так она, эта материя, по ошибке, ненамеренно попадает не туда, куда надо.

Я то разжигаю огонь, то затаптываю его как мне вздумается. Но я могу придать своему лицу милое выражение и откусить от пирога, который ни с кем не собираюсь делить. Я могу напустить на себя чопорный вид, меня можно показывать где хотите, хотя выросла я в самом что ни на есть непритязательном окружении. Я ни на шаг не отхожу от избранной мной жертвы. Мое окружение всегда признавало во мне свою, но не ту, какой я была на самом деле. Я сама сформировала себя. Женское тело должно нравиться, это требует работы. Что до меня, то к моим изъянам надо добавить еще и болезнь тазобедренного сустава, но это уже за пределами общей суммы. Без бедра я была бы в не до конца собранном виде, вы не находите? А сейчас я проверю, в порядке ли моя нога, ведь с деревянной ногой меня никто не возьмет. Притом что брать должна именно я! Победительнице достается все! Меня все ждут, но вместо того чтобы прибыть в виде пакета, я открываюсь и проглатываю покупателя. Я ненасытна, как вода, которая принимает в свои объятия пассажира, этого вечного безбилетника. Я в ванной долго не задерживаюсь. Вода не должна быть слишком теплой, и ее не должно быть слишком много. Я всегда смотрю, чтобы пробка находилась под рукой и ее в любой момент можно было выдернуть.

Предание смерти — дело в своем роде единственное, в отличие от работы над собственным телом, которая у женщины никогда не кончается. Общество ждет от меня признания. Ни хрена они не узнают об убийстве. И моего признания тоже не дождутся. У него нарушилось кровообращение. Как только он весь посинел, я поняла, что ему кранты. Никто не поддержит меня, поэтому мне самой надо держаться на высоте, чтобы они до меня не дотянулись. Было время, когда мера красоты человека определялась исключительно убийством, так как разглядывать живого человека не имело смысла: так быстро он исчезал из поля зрения. Человек прежних времен, изображенный таким могущественным, часто сдувался, едва выйдя за пределы фабрики. Это к вопросу о сверхчеловеке, который, как и следовало ожидать, вымер. Иное дело сегодня, сегодня мерой, весом и ценой всего является тело. Но мы больше не знаем, какой мерой мерить. Сегодня о несовершенном теле можно сказать, что каждый сам несет за это ответственность. Избавляйтесь от него как можно скорее! Или позвоните мне, если имеете наличные средства или недвижимость. Да-да, позвоните мне еще во время отправления! Я сама отправлю каждого из вас. Вы только позвоните! Слабые, несовершенные могут радоваться, что у них есть некто вроде меня, при условии, если вы способны заплатить. Разумеется мне. Я смотрю на своего парня и вижу: ой, он же мертв. Ничего не поделаешь. Если тело хилое, старое или больное, бремя доказательств лежит на нем самом, если ему позволено его иметь. Я снимаю с тебя это бремя, Алоис!

Потом ты еще будешь меня благодарить! Я мать, которая берет и никогда не дает. Да, моя первая заповедь: не отдавай то, что имеешь! Я снижаю процент содержания сахара в крови и комнатную температуру, пока они не встанут передо мной на колени. Алло, кто говорит? Да, доктор. Я должна сообщить вам печальную новость. Старый придурок вдруг оказался без тела! И куда я его засунула? Под конец он, вероятно, понял, что чувствует женщина, когда на карту поставлен вкус, к сожалению, не свой собственный. Он умер у меня на глазах! Все его тело было полно дерьма, оно-то и засорило слив. Я спустила дерьмо в ванне с помощью прокачки. Я была водяной невестой своего парня. Бестелесной и подавляющей. К счастью, он ничего не проглотил. Иначе участковый врач сказал бы: ага, в легких вода. Алоис просто лежал в ванне. Никто не заявил о своих правах на него, хотя нет, было дело, но позже, когда я одна сделала всю грязную работу. Я вообще человек честный, хотя нет, скорее шумный. Я воздействую своим видом, и люди не замечают, как воздействует и завораживает мой язык. Я просто обворожительная женщина. Я орудую своим голосом. Алоис наконец успокоился и почил. Человек может предъявлять права лишь до тех пор, пока его тело, представляющее дух, умеет жестикулировать. Иначе дух из тела провалится в штаны. Дерьмо! Здесь заявляет о себе тело, которое должно быть очень сильным, быстрым и ловким! Я добиваюсь того, что все тела вокруг вдруг умолкают. Здесь выражает себя человек, но у него это получается уже не так хорошо, как раньше. У него не осталось сил, чтобы выдавить что-то из тюбика. Или все же осталось?

Все происходит само собой? Стоило ему лечь в постель, как он оказывался в дерьме. Что поделаешь, мне каждый раз приходилось его мыть в ванне. В ванне он и умер. Тут ни прибавить, ни убавить. А он еще и грозил мне: я тебе покажу, я тебе покажу! Скажите на милость, что он такое мне покажет, чертяка несчастный? Я невиновна, а когда за тобой нет вины, ты можешь быть свободной. Это была самая обычная смерть. Хотя, впрочем… Скажите мне, какие мысли сейчас приходят вам в голову? Видите ли, все свойства Алоиса давно уже незаметно исчезли за занавесом, тем самым, перед которым склоняются другие, чьи фото нам хорошо известны. Благодаря мне вы теперь знаете и Алоиса, хотя и посмертно. Вот именно, только теперь все стало ясно, яснее, чем при жизни Алоиса. Все, что могло бы его представить: банковский счет, маленький дом с садом. Это все, что после смерти придает этому телу какой-то вес. А сейчас выходит и сам Алоис, так как он поверил, будто ваши аплодисменты предназначались исключительно ему. Минуточку, я вижу, теперь он благодаря мне и впрямь стал знаменитостью! Я этого не ожидала! Они толпятся вокруг него! Ну, и вокруг меня тоже. Они прикасаются ко мне, хотя я их об этом не просила. Сколько воды и воздуха пришлось мне потребить, чтобы Алоис наконец перестал дышать! Сколько яда и вредных веществ я потребила, чтобы не могли дышать все другие! В сравнении с этим уличное движение — ничто, а оно ведь требует гигантских расходов.

Я убиваю едой на колесах, я убиваю водой на полозьях! Убийство — мой любимый спорт, в нем пот смешивается с кровью и экскрементами. Позже я, вероятно, займусь другими видами спорта, такими, в которых можно остаться чистой. Но пока еще я врезаюсь в других, как торпеда. Раз уж в гольфе, в парусном спорте, в теннисе соприкосновение с другим телом стало совершенно ненужным, я занимаюсь своим любимым спортом — убийством, проникая внутрь чужого тела. Я плаваю в нем как рыба. Чужое тело обтекает меня, как вода, в которой я плескаюсь. Я терпеть не могу, когда ко мне прикасаются, и все же чужое тело обхватывает меня, словно вторая кожа. Прижимается ко мне. И я обхватываю его.

Вы в хорошем настроении, доктор? Сестра Жозефина уже испустила дух? Ну да плевать я на нее хотела. Сберегательных книжек нигде не оказалось. Не знаю, куда он их запрятал. Но помню, как он мне сказал: Мэди, ты увидишь, сколько приходится на твою долю. Ну и где же она, эта доля? Этот подлец взял и подох, а я, значит, ищи. Но я их все равно найду. В феврале ситуация с наследством прояснится. Что ж, Герта, подождем, чайку попьем. Если что меня и беспокоит, так это сберегательная книжка, ты же знаешь. Я не скрываю, что сняла деньги и передала ему. В приемной врача полно больных. Омерзительно. Я вхожу, но они не видят, что я их самодержавная властительница, что они — мои гости. Не узнают меня. Не целуют мне руку. У меня самый обычный вид, но я после своего триумфа возвращаюсь к себе в сопровождении фруктовых деревьев и зданий. Ну ладно, я, возможно, и похожа немножко на других женщин, на первый, поверхностный взгляд, но я все же отличаюсь от них, как день отличается от ночи. Я — своя собственная мера и свое мероприятие. Кого, кто моложе семидесяти, заинтересует именно мое тело? Они предпочитают разглядывать девиц в бикини. До последнего мгновения! Ну, они народ терпеливый! Я же правлю свой суд сама. Но из-за меня никто не должен голодать, чтобы влезть в свою одежду, когда настанет лето и придет пора окончательного раздевания. Судить об этом я предоставляю газетам, которые делают вид, будто ко всем относятся дружески, но, конечно же, далеко не все могут появиться на их страницах.

Скоро моя очередь! А пока я в хорошем настроении снова возвращаюсь со своих встреч с людьми, которых я — и это исключительно моя заслуга — в этой жизни никогда больше не встречу. Возвращаюсь туда, откуда вышла. Но теперь я на пару сотен тысяч богаче. Скоро, когда свет проектора будет направлен на меня и я часами буду греться в его лучах, все будут смотреть на меня. Я субъект и объект в одном, стрелка и часы, то, что показывают, и воплощение скупости, которое раздает себя обеими руками. Безо всякой пользы. И все же я несу ответственность за то, чтобы не соответствовать никакому образу, а самой стать образом, фотографией в иллюстрированном в журнале. Глянцевой. Цветной. Гламурной. Парадокс! Другие могут сколько угодно оживлять собой журнальные страницы, но образом женщины им не стать никогда! Их никогда не будут снимать так часто, как меня. Извините. К сожалению, мне пора возвращаться. Что меня там ждет? Крохотная темная комнатка. Прежде чем войти, я задую последний огонек жизни, ибо при свете вижу границы своих возможностей. Этого я не выношу. Тогда бы я просто не смогла заснуть!

Анди. Послушайте! Едва я дал выгравировать в своем теле иероглифы спорта, как спорт тут же начал пожирать изнутри мое тело, своего хозяина, да-да, именно его, хранящего добрую память о родном доме. Спорт сделал из меня человека, на бегу отсчитывающего метры, которые, словно ковер, расстилались передо мной, уводя в неизвестность. Там я сейчас и оказался. Известно мне было всегда лишь одно: финиш, цель. И где она теперь, эта цель? Я ее почти не вижу. Сплошной туман. Во мне все вызывает боль! Родные высокогорные луга давно уж мне надоели. Я вырос среди них и был счастлив, но оставаться там вечно — не для меня. Так ничего не добьешься. Скука невыносимая. Чувство довольства, что сформировалось во мне за многие часы труда, вдруг превратилось в злобного пса и погнало меня из тихого домика. Прощай, родина! И где я теперь? Первым делом мне, конечно же, надо было разрушить это довольство собой. Я медленно, как жидкость в сосуде — а я и был своим собственным сосудом — поднимался до самых краев. А потом как-то незаметно перерос самого себя. Кто бы мог подумать, что я, бедный крестьянский паренек, смогу это сделать? Я отдал себя в распоряжение своего кумира — Арни. Он считал меня своим сыном и своим учеником. Но строить себя по его образцу мне пришлось самому. Теперь Арни может сохранить лицо. Он может представить себя миру человеком, который сам себя сделал. Но что делать мне? Хотя… мой Арни раньше очень естественно изображал искусственного человека. Это был иностранец, которого произвели на свет на фабрике. Естественно, на сверхчеловеческой фабрике по производству неестественных вещей. Я сам, естественно, всегда оставался естественным. Какая мне от этого польза? Мы, нормальные бессмертные, тоже решаем сами, кому быть нам чужим, а кому стать нашим богом.

Я всегда все делал сам, в отличие от Арни, этого удивительного человека, что так нравится мне. Расправившись с другими, он отдает себя по частям. Чем больше он говорит о своей маме, тем менее очевидно, что он произошел именно от нее. Но он, черт возьми, имел успех! Чем больше он богатеет, тем лучше становится. Не то, что я. Он сперва разозлится, а потом опять добр с нами. Бог да и только, по-другому назвать его я не могу. Молния, сверкающая в его собственном лбу, крайняя грань, с которой человек еще может спрыгнуть и не разбиться о собственный балкон, который он сверху принял за две груди. По меньшей мере два метра вниз и полметра вширь, вот и вся глубина. Значит, только вниз! Есть еще и горы, они для того и существуют, чтобы на них взбираться. Только успех мог до такой степени изменить моего Арни. Подумать только, что мог бы сделать успех из меня! Я ведь куда более послушен и пластичен! Чтобы стать сильнее, я готов был следовать всякому указанию.

Зло лишено свойств, оно как рабочий среди миллионов себе подобных. Оно просто творится, без цели, без желания, без чего бы то ни было. Напротив, у добра, у морали свой собственный, неповторимый тон. Мой кумир Арни уже простирает крылья и готовится к высокому полету, сверху он может считать своей собственностью любые виды. Теперь ему уже не надо быть злым! Он почти обрел свое лицо! Он то и дело терся крыльями о свой образ, и когда он и его образ впрыгивали друг в друга, раздавался скрипучий, как у сверчка, звук. Словно раскалившаяся автошина трется о другую такую же шину. Да, такой звук производят и образы, снимки, если их потереть друг о друга. Скоро они смогут делать это и без посторонней помощи. Но мы все еще пялимся на них, вдохновляем их, пока наши глаза не нальются кровью. Стекло перед телевизором лопается от ярости. Если я пытался сделать что-то подобное, тут же раздавался сердитый, насмешливый голос матери. Она вечно недовольна. То слишком рано, то слишком быстро, то слишком медленно. Я слишком похож на себя и очень мало на других. Она постоянно делает мне замечания. Стань другим! Марш! Притом что она вовсе не моя мать. Эта женщина меня не любит! Не любит того, кого произвела на свет, хочет чего-то большего, все время требует чего-то большего. Она хочет, чтобы ее единственный принадлежал всем! Как Арни. Да уж, такого единственного, как он, не удержать при себе никому. Но я думаю, моей маме он бы понравился. Что ж, чего хотела, то и получила!

Стоп, теперь мне понятно, что я оказался внизу и стал корнями Арни! Но они не смогли его удержать, однажды он вырвался из матушки-земли. Могу ли я считать землю и своей собственной матушкой? Сейчас я с ней и в ней. Я вижу инстинкты! Верные ли они? Арни показывает их мне, только мне он позволяет увидеть эти непосредственные побуждения плоти. Свою гордую осанку он получил после тридцатилетнего пребывания на любимой земле в качестве дара за верность! Я пытаюсь ему подражать, мои корни наконец тоже оказались в этой сочной земле, но почему я не могу снова вырвать их из нее? Меня ввели в заблуждение! Я по пояс торчу в своем гробу и пытаюсь из него выбраться. Кручусь и верчусь до посинения. Все напрасно. Смерть — вот единственная возможность мужчины заявить о себе. Пропитанные злобой представления о жизни, вражда, война. У женщин все наоборот: материнство. Но почему эти матери хотят иметь других сыновей, не таких, как они сами? Как я ни сучу ногами, как ни потею, я давно застрял в матушке-земле, застрял в тот самый момент, когда, как Одиссей, решил отправиться в путешествие по чужим краям. В сущности, мне так и не удалось избавиться от своих убогих представлений о родине.

Так как ни одна женщина не ждала меня годами в кругу поклонников, мне пришлось повсюду таскать за собой в качестве провианта свою подругу. Мы поженились только тогда, когда она стала чемпионкой мира. Да, и она тоже, после многолетних упорных тренировок! Но и это не помогло. Я так и не нашел в ней стимула к тому, чтобы стать неукротимо буйным.

Где бы я ни был, меня всегда, словно девочку из сказки, накрывал колокольный звон тоски по родине. Почему мужчина должен уходить из дома? Это удалось только одному-единственному, моему Арни: быть любимым и все же уйти. Правда, я, как и он, тоже привязан к своим славным родителям, к кусочку земли и маленькому домику в горах. Я тянусь за ним, за терминатором, он назначает очень много встреч. Где только он не выступает! О, если бы я мог делать то же самое! Но я должен лежать здесь, под землей. Его тело — это его униформа. Его собственный знак, который означает: ничто. Ничто, противостоящее тому, что сделано.

Ну а я должен был превратиться в консервы. Мне пришлось расплачиваться собственным телом. Тем, с которым, не ведая стыда, выступал перед общественностью, И вот теперь я мертв. Только потому, что несколько месяцев подряд не следил за своим питанием. Я тоже мог располагать людей к себе, но не так, как думают. Втайне от всех я натянул на себя свою возмужалость. Проследил, чтобы никто за мной не подсматривал! Каждый имеет право утаивать свои желания. Но я себя не жалел. Моя печень, мои почки постепенно износились и трепетали во мне, словно занавеси. И что я теперь имею? Успокоился и лежу, завернутый в саван мной же самим навязанной мужественности, что может письменно удостоверить любой врач. Мы мастерим мужчину из пяти субстанций, было написано в учебном плане по созданию сверхчеловека. И вот ты учишься и учишься, но вперед не продвигаешься. Своей матери я выдаю последний акт любви, который я ей задолжал, так как она никогда не была мной довольна. Акт преданности тех, кто остался без матери, кто сам сформировал себя и сам всего добился. Да, мы узнаём друг друга, когда после долгого отсутствия возвращаемся к матери из чужих краев. Моя мама только тогда будет довольна, когда я стану другим, то есть, собственно говоря, никем. Вот, смотрите, чего она добилась, она получает меня в награду за свои старания, но меня другого, не того, кого произвела на свет! Вон там мой кошелек, мои ключи, моя чековая книжка, моя штормовка, в рукава которой уже никогда не попадут мои руки. Я давно проявил себя. Да, меня продвигали, но об этом в некрологе ни слова. От женщины ведь не дождешься ничего определенного, все должно в корне измениться, прежде чем она кого-то усыновит. Да вдобавок еще и эта штирийская гроза с громом и молнией! Черт их всех подери!

Жажда успеха угнездилась в моем теле, причем так основательно, что оно жить не может без новых достижений. Успех заперт в нем на замок, а ключ выброшен! Так было со мной при жизни. А теперь я ушел от себя, чтобы остаться, уснуть вечным сном. Ну да, я хотел бы стать таким, как Арни, но как это сделать? Он-то еще жив! Меня же, к сожалению, нет среди живых, но я желаю ему оставаться там, где он находится, или мелькать на экранах. Что только не выделывает он сегодня на экранах ваших телевизоров! Супер! Прыгает из самолета без парашюта! Как будто воздух — это его дом! Я же всегда только дома чувствовал себя как дома. Он, мой кумир, делает на экране вид, будто мы близки друг другу, но он врет! Точно так же он поступает с миллионами других! Он делает вид, будто я могу делать то же самое, что и он. Но у меня много других дел. Я должен стать лучше, чем он. Должен! Должен!

Да, я знаю Арни, будто он часть меня, будто он — это я. Когда я вижу его на своем красивом постере, который повесил у себя в гробу, я пытливо всматриваюсь в его черты, выбирая момент, когда на него наехать. И я наезжаю! В бешеном темпе, под гору. Я — свой собственный палатный врач. Его необыкновенно большой венок я специально пристроил сверху, он грязными каплями медленно стекает в меня, и я содрогаюсь всей своей несчастной душой. Такое первоначально не планировалось! К сожалению, я не так уж и похож на Арни, но теперь это не имеет значения. Кто же смотрит на лицо? А здесь, под землей, меня никто больше не увидит. Я напряженно работаю, но всякий раз слишком рано одергиваю себя, еще до того, как успеваю перейти границу дозволенного. Арни же закутывается в мое тело, будто оно — это он сам, да к тому же еще и что-то на нем пишет! Он каждый день пишет мне, на сколько фраз, секунд, минут ему удалось меня опередить. Я наизусть знаю его письма, знаю еще до того, как он их напишет. Но он не Иисус, который каждый день попадается мне на глаза в нашей квартире. Поэтому я могу сравнивать. О Господи, мой бог не Иисус, мой бог — Арни! Не тот Бог, которого вы, вероятно, имеете в виду, когда в гневе произносите: О Господи! Мускульная масса не нарастает сама по себе, даже если фармацевты вас в этом уверяли. Бог не имеет с вашим телом ничего общего. Теперь я это знаю, так как сам снова превращаюсь в ничто. Но Арни я все еще могу разглядывать, на картинке в моей голове, кости которой ухмыляются, словно вместо Арни они увидели мой собственный лик. Лицом к лицу, крупным планом. Проверено то и другое — никакого сравнения! Я хотел бы снова стать ребенком, чтобы по крайней мере заслужить то внимание, которое мне тогда уделяли. Чтобы старательно выполнять домашние задания по своему телу. Учитель был здесь и снова ушел.

Я не раздумывая купил себе новые спортивные туфли, идеально подходящие для бега и прыжков, для передвижений великих спортсменов. Но и они, эти туфли, которые рекламируют по всему миру, не сделают меня другим. В лучшем случае они смогут представить меня в приличном виде. Что я только что сказал? Мускулы говорят об упорных тренировках, а не о природных данных? Это не совсем верно, я своими мускулами обязан не только упорным тренировкам. Я на пару сотен шагов превзошел себя, а потом снова к себе вернулся, но не нашел входа. Должно быть, его чем-нибудь засыпало.

Из глубины взываю своим зычным голосом: я здесь! Я ваш милый Анд и, белокурые локоны которого так восхищали родственников! Анди зовут Арни, когда он перестает быть Арни. Я, я, я, иными словами: это я. Нет. Это был я. Послушайте! Я всегда заботился о своем здоровье, потреблял здоровую пищу, спортсмены питаются экологически чистыми продуктами, но у представителей силовых видов все наоборот. Что бы ты ни принимал, все во вред. Ты останавливаешься и строишь себя, а потом входишь в себя и замечаешь, что все снова развалилось, все, что ты пристраивал за счет последних сбережений. Мансарды. Балконы. Декоративный фронтон. Штукатурка. Я бы с удовольствием принял этот последний привет терминатора, венок на свой гроб. Ах, если бы мне хоть разок выбраться наверх! Но надо ждать, пока венок не просочится в землю, мне за воротник. Ах, только бы они его не выбросили, венок моего кумира!

Да, моему Арни даже пришлось похудеть, чтобы влезть в свой смокинг. А я еще не добился того, чтобы получить право опять одеться. Неистовый врач — общественность — еще не сказал своего решительного слова: «Можете снова одеться». Я был вынужден и дальше вырастать из своей одежды, вместо того чтобы врастать в нее.

Я был и остался бедным крестьянским парнем. Изобилию я противопоставляю свой дефицит. Но это никого не интересует. Однако и этот дефицит однажды придет в движение, он ждет, что из меня выйдет, когда я окончательно утону в себе! Этого не добьешься с помощью тренировок. Я всегда восхищался природой, ну, теперь-то у меня есть для этого возможность. Я смотрю на нее, так сказать, изнутри, с ее неприятной стороны, откуда она показывается только мертвым. Червяки уже вооружаются приборами. Сегодня они залезут даже ко мне в карман! Раньше все было иначе. Что-то от меня еще остается жить, даже если это всего лишь фото. Помогите! Я держу в руках лоскуты своего тела! Я буду изо всех сил выбираться отсюда, пока не расползусь во все стороны, как только что родившиеся змеи из своего гнезда. Пока сам не превращусь в жидкость. Печень уже распалась, почек нет, остались только мускулы, но под ними все стало текучим. Ни на что не годным! Мама!

Когда тело не может удержаться в своих границах, оно просто выходит из берегов. Почему ты не дала мне другое тело, мама? К несчастью, я расплылся, как река в наводнение. Я все время становился не старше, а крупнее! Достигнув таких огромных размеров, я мог вообразить о себе невесть что!

Я Андреас из Туфтень, добрый день. Теперь, когда я мертв, мне себя немножко жалко. Я так долго и так старательно работал над собой, и вот на тебе! Ну да, меня уже слегка стесняло то, что мне приходилось раздеваться перед столькими людьми, которые смотрели на меня снизу вверх, а потом и сверху вниз. Некоторых я приводил в умиление. Но я к этому не стремился. Мое смущение перед столькими людьми… такое чувство, будто подаешь им не пальто, а самого себя: влезайте, пожалуйста. Они бы и рады, да не попадают в рукава. Как я дошел до этого? Тут, собственно, попадаешь в положение женщины, потому что, будучи профессионалом, все время должен раздеваться!

Не исключено, что это мешает стать мужчиной. Оно сидит в моем желудке, словно противотанковая мина-тарелка: ты проглатываешь тарелку вместе с содержимым вместо того, чтобы облизать ее и передать маме: вымой, пожалуйста. Я и впрямь много чего наглотался. Тестовирона, параболана, галотестина и т. п. И стал производить впечатление по-детски простодушного человека. Между отцом и женщинами есть потайная комнатушка, и туда попадает сын. Вот так и я втянулся в это дело, я, вечный сын, громко зовущий маму. Но ее никогда не было на месте. Она следила за моей карьерой издали, погруженная в свое недовольство, свои обиды. И издали исходила криком — вместе со мной.

Арни кричать не надо. Тем охотнее он разглагольствует, ему всегда есть что сказать нам приятным голосом, который выдает в нем жителя Штирии. Конечно же, он обращается только ко мне и ни к кому другому. Он заставляет меня работать, а потом опять гонит прочь, под грубошерстное сукно австрийской почвы, под фетр австрийской шляпы. Арни подарил мне этот набор комплектующих элементов, и мне надо что-то из них соорудить. После моей смерти меня следовало вскрыть, так написано в рекомендациях по употреблению.

Наше маленькое хозяйство там, на родине, никогда не приносило достаточно средств к существованию, но зачем же было вслед за ним отказываться и от своего здоровья? Глупость с моей стороны.

Теперь меня уже не изменить. С другой стороны, именно здоровье было у меня на первом месте. Как и у каждого спортсмена. Главное не есть ничего плохого, нечистого. В результате я, ребенок-великан, хотел засунуть в карман всего Арни, и только в последний момент обнаружил, что у меня и карманов-то нет. На мне не осталось даже последней рубашки. Я гол и мертв! Я создал прочный свой оплот, и теперь в одиночку осаждаю себя. Я, несчастный Анди, доистязал себя до того, что теперь надо мной стоит лишь убогий столбик с распятием. Все обычное меня не устраивало. Я стал массивом, чтобы взбираться на себя же. Я так и не дожил до того, чтобы надеть по-настоящему красивый костюм, как мой кумир. Я сам был своим костюмом, своим единственным плащом, своей защитой и своим зонтом: я сам сделал свое тело, и когда оно мне подошло, надел его.

Я пытаюсь, но у меня никак не получается описать себя, как описывают одежду, держа ее перед глазами. А я теперь очень далеко! Смысл моей жизни состоял в том, чтобы помешать возвращению к себе. Сперва нужно выйти из берегов, а потом возвратиться в них. Вернуться назад, к маме. Это ж надо: я думал, что эта коробка с химическими препаратами поможет мне выстроить себя заново. Но получилось наоборот: они меня окончательно разрушили. Должно быть, я делал что-то не так. Оно и неудивительно: варкой и жаркой всегда занималась мама. Она панировала мои бедные кости. Возможно, я слишком налегал на десерт, который подавали вечному малышу? От маминого пирога с орехами я просто не мог оторваться. Гнев налегает на меня внезапно, как буря. Гонит прочь. Меня, с моими сначала кудрявыми, а потом коротко подстриженными волосами, которые никак не удавалось сделать мягче. Волосами деревенского паренька. У меня по-летнему румяные щеки, щеки ребенка, и этому ребенку из густой листвы деревьев явилось видение. И это видение он принимает так близко к сердцу, будто оно исходит от живого человека. Человеку нужны примеры, не те, что дают ему плохие родители, а те, которые выбирает он сам. Или живущий в нем фантом, который так долго является в человеческом обличье, что начинаешь его бояться.

Я всегда пристально вглядывался в этого призрака, в этого колосса, что, пошатываясь, поднимался во мне, чтобы тут же снова опуститься из страха перед людьми. Мне ни разу не удалось точно, в срок, подготовиться к чемпионату мира. Каждый раз кто-то вклинивался в подготовку, вклинивались двое, а именно первый и второй. Поэтому я сам прежде времени положил этому конец, так и не став взрослым. Я, сын. Теперь они там, дома, каждый день думают обо мне. Почему музыкант играет на своем инструменте, хотя он мог бы этого не делать? Так и я каждый раз играл на своем теле. И вконец израсходовал себя, когда однажды открыл наконец упаковку. Я сам, по собственной глупости, растратил себя. Превратился в мешок с мусором. В пустое место. Хотя внешне казался крепким. Я так и остался ребенком, которому слишком рано улыбнулась удача. С глазами, просительно устремленными на репортера, который должен был написать обо мне что-то хорошее. А теперь меня никто не видит здесь, под землей. Я был благодарен и добр, да, это я могу о себе сказать. Жаль, что я умер, не правда ли? Я был спокойным деревом, которому не хватило совсем немножко, чтобы стать дубом, но в моей кроне все же было несколько весьма острых шипов. Правда, кололи они только меня самого. Как усики овса. Потрогали бы вы меня тогда: твердая, как бетон, телесная масса! А теперь, в гробу, меня едят другие. Однажды мне посчастливилось во плоти, нет, благодаря своей плоти, появиться даже на первой полосе газет. Для меня это значило больше, чем если бы я получил золотую медаль чемпиона мира. Такое вполне могло бы быть. Но теперь прочь от меня! Уходите! Мой портрет имел большую притягательную силу? Так сопротивляйтесь ей! В этой стране свято место, что не заполняет собой спортсмен, не бывает пусто. Такая она жадная, эта страна! Сперва они выставляют спортсмена на балконе и орут как бешеные, а потом забывают о нем. Поэтому многие пытаются уехать из Австрии, чтобы в ней оставалось больше пустых мест. Но при этом остаются там, где были, эти спортсмены, не знаю, они почему-то не могут оторваться от этой страны. Они остаются, чтобы терпеливо пялиться на свои собственные изображения, которые давно уже принадлежат фирмам-спонсорам. Почему на снимках всегда другие, а не ты сам? Нам, которым нет числа, хочется взлететь на крыльях, но приходится уступать место другим. И сидеть дома. Мне, крепкому и надежному мускулистому жителю гор. Я прочно сижу в альпийском седле, которое заполнил собой, чтобы выехать из себя. Первоначальное увлечение спортом превратилось у меня во всепожирающую страсть — страсть пожирать себя самого, а потом пристраивать что-то снаружи вроде громадных альпийских ящиков для цветов перед нашими домами, чистенькими, как исправительные колонии. Да еще и получившими призы за стерильность. В этих домах можно отдохнуть от проведенных в крепком сне ночей.

Арни привлекал меня тем, что посвящал мне свое время, но он никогда не отдавал мне это время целиком. Это был железный человек, но ему каждый раз, когда я протягивал к нему руки, удавалось ускользнуть, просочиться сквозь пальцы. Лично я полагаю, что мной нельзя так просто разбрасываться. Поэтому я от него не ушел. Выступал до последнего. Деньги для ремонта своего тела доставались мне все труднее. Ремонт — это ведь обновление? Даже пейзаж пару раз в году обновляется, но никуда не отправляется. Остается с нами. Я теперь тоже остаюсь с вами, среди вас. Да, я остаюсь среди вас, но не так, как вы думаете. Я убиваю каждый взгляд, направленный на меня. На добродушного деревенского парня, увальня, уже совершенно разложившегося изнутри. Но вы, снаружи, этого не видите. Так радуйтесь! Я остаюсь вечным претендентом на первое место, даже после смерти, я остаюсь, как это принято говорить, нашей надеждой. Может быть, я воскресну! Раз смог Иисус, почему бы и мне не сделать то же самое! Надо лишь упорно тренироваться. Мое видение взрывает изображение, мое изображение, но этот взрыв не откроет мне реального положения вещей, он откроет залы, в которых висят изображения. Их становится все больше и больше. Застывших в разных позах. Я ведущий и ведомый в одном лице. До тех пор, пока остаюсь мертвецом! Я вышел из своего камня, из своей человеческой массы, превзошедшей всякую человеческую меру, а потом снова вошел в себя. Стал своей собственной статуей. Спортсменом-силовиком в позе танцовщицы из кабаре, но на этом моя женственность закончилась.

Женщина никогда не позволит ни одному снимку говорить приятные для нее вещи, разве что на этом снимке будет не она, а другая женщина. Не происходит ли так потому, что вот эта кандидатка и вон та, другая, не являют собой образ женщины, хотя отчаянно хотели бы им быть? Они изо всех сил держатся за мерную ленту, но кто-то вырывает ее у них из рук. Она им не нужна. Их ведь всегда меряют другой мерой. Даже мертвый я не хотел бы быть одной из них.

Зато, хотя я и мерялся, соревновался с другими, я знал свою меру в лицо! Ее, мою меру, звали Арни, и перед смертью я ее почти достиг! Почти. Мужчины. Весовая категория А. Теперь все это уже в прошлом, вес тоже, но категория у меня была. В этом ни у кого не может быть сомнений. Отсюда, из меня, человека-банка, в который было так много вложено, но все вложения не дали прибыли, хорошие виды на смерть, она — моя победа и моя заноза. Смерть, где ты? Ах да, ты уже здесь! Сейчас, когда я вижу твой образ, мне ясно: это я сам! Ура! Я и есть смерть, по крайней мере смерть выглядит совсем как я, вы не находите? Теперь мне понятно: я все время ждал самого себя. Я не могу вытащить из себя эту занозу, иначе вслед за ней полезет все тело. Я внятно объяснил буре, где она должна улечься, ибо когда наконец она разразится, меня уже не будет. Надеюсь, однако, что мое тело сможет достойно меня представить.

Свет в нише гаснет, изображение Девы Марии

с телом

Христа исчезает. Появляются женщина помоложе,

несущая

свою грудь за спиной, как рюкзак,

и молодой спортсмен.

Спортсмен защищается от приставаний

женщины.

Женщина. Ах ты, мой неукротимый, можно, я поприветствую тебя поцелуем? И скажу, что теперь ты мой? Я с трудом несу свой собственный груз. Ну, искусство там, ношение одежды еще куда ни шло. Это все пустяки. Женщины более мягкие, чем я, умеют лучше делать то, что я хотела бы делать с тобой. Их неясный облик не знает страданий, он неразрушим. Иное дело я. Вот вызывающе дерзкое упражнение, во время которого люди будут заглядывать мне через плечо, любопытствуя, что это я заношу в свою тетрадку. Правда это все равно никого не интересует. Ну да ладно, я снова перехожу на «вы»!

Кстати, вы смотрите не туда, куда следует, и видите, конечно же, мою грудь, уже далеко не такую, какой она была в молодости. А перед этим вы заглядывали в мою тетрадку, сегодня я для разнообразия взяла с крупным рисунком, она — неотъемлемая принадлежность моего меча, это я заметила только сейчас, когда, пыхтя от напряжения, попыталась вытащить его из себя. Меч-кладенец, причем та модель, рукоятка которой годится и для других домашних приборов, к примеру для метелки, смахивать пыль. Вы на это не обратили внимания, разве не так? Понимаю. Взгляните-ка на то платье в цветном иллюстрированном журнале, оно заменяет мне добрые отношения с повседневностью, нет, смотрите сюда! Поскольку перед вами уже нет моей груди, то вы смотрите прямо мне в сердце, которое рвут на части мои горячие руки, смотрите, какая щель, я ведь вам говорила, как глубоко она уходит! Это платье я бы с удовольствием купила. У меня осталось только мое сердце, это платье очень ему подошло бы. Мое сердце еще молодо, оно исходит жаром, хотя сама я стала старше и спокойнее. Надеюсь, платье будет меня молодить. Не волнуйтесь, я часто открываю грудь, но не для вас, а для себя самой. Что это вы отскочили? Вам не следует меня бояться!

Спортсмен. Твой образ сидит во мне прочно, как грани в алмазах. Пожалуй, я возьму и открою тетрадь, раз ты этого непременно хочешь. Но я вижу там не тебя, а другую, вовсе не похожую на тебя и одетую совсем не так. В сущности, я должен был бы в каждом изображении видеть только тебя. Лучше я подожду, пока ты не покажешь мне свою грудь, совершенно обнаженную, иначе я ее не узнаю, и, бедный я, бедный, не бросишь на пол свое лоно. Где все это произойдет? Я просто спрашиваю. Потому что пока не знаю. Я жду, когда ты за волосы, нет, волосы тут ни при чем, ты не настолько смела, чтобы нести свои волосы на рукоятке через всю улицу к парикмахеру… Сам я готов встретить любого, кто придет, но не вижу, чтобы ты шла навстречу, к сожалению. Может, ты подходишь сзади, подкрадываешься незаметно? Ну и пусть. Твой образ уже расплывается, так как ты не похожа ни на одну из тех, что прыгают, пляшут, аплодируют, заполоняют своими вечерами экраны телевизоров. А когда вытаскивают их обратно, вид у них такой, будто они сами побывали на экранах. Причем как звезды, а не как товар массового потребления.

Что ж, тебе, вероятно, не остается ничего другого, как жадно склониться к самой себе. Я, во всяком случае, смотреть на тебя не буду и любить тебя тоже не буду, хотя ты, по всей видимости, не исключаешь этой возможности. Ты никогда не сможешь, как моя мама в детстве, взять меня за подбородок и причитать: сжалься, сжалься надо мной! Ты слишком заносчива, чтобы о чем-нибудь меня просить.

Женщина. Прошу тебя, не смотри все время по сторонам. У нас праздник. Ты здесь. Я тоже. Я все еще соревнуюсь с девушками этой страны в веселых упражнениях. Они дефилируют мимо в блеске своей молодости, в топиках и леггинсах, в трусиках с гигиеническими прокладками, в широченных ниспадающих пуловерах, под которыми голая кожа. Я стыдливо опускаю глаза, мне больше нечем привлечь тебя. При этом я не смотрю на тебя, единственного. Ты не замечаешь, что я не смотрю на тебя, так как смотришь в ящик, перед которым можешь часами просиживать в одиночестве. А если я все же скошу на тебя взгляд, спотыкаясь о частокол подкрашенных тушью ресниц, тебя давно уже нет на месте, ты смотришь трансляцию другой игры. Ты широко распахиваешь окна в мир, но видишь только экран, который не отражает твое лицо, там всегда чье-то другое. Над лугами проносятся мячи, когда разгорается утро, я воображаю, что склоняюсь тебе на грудь, и падаю в пустоту, потому что в приливе нежности слишком далеко высунулась из окна. Скажите, где тут остановка, где пульт дистанционного управления? Остановка на вахте, нет, в шахте, которую я вырыла в своей груди, чтобы потом в нее рухнуть. Ты ведь теперь там? Ты, стало быть, тот молодой человек, которого я для себя выбрала, хотя ты даже не увидел меня в этом твердом, как сталь, образе, насквозь пропитанном несколькими килограммами юности и прочно, так, что не вздохнуть, упакованном в клочок растягиваемой шерсти весом менее пяти грамм.

Послушай: недавно меня поразила болезнь под названием вискоза, правда, на снимке этого еще не видно. Или все же видно? От этой болезни я как-нибудь избавлюсь, принимая высококачественное лекарственное средство — витамины из хлопка и стриженой шерсти. Но ничто не является только средством, все — цель. И тут моя мягкая, как шелк, льстивая потребность в ласке с треском валится на пол. Я хватаю твою руку своими железными когтями, что раньше тоже были руками, когда во мне еще жила женщина. Но ты это не сразу замечаешь. Моя вялая грудь съехала назад, за спину, они смеются надо мной, высмеивают меня. Теперь и ты смеешься вместе с ними, сперва непроизвольно, а потом совершенно отвязно. Кто я такая? Передо мной инструмент, кажется, это кинжал, я подставляю ему свою незашнурованную фантазиями грудь, должен же он, наконец, пленить меня! Но у меня ничего не получается, грудь тем временем сдвинулась за спину. Там нет решетки, и не написано, где выход. Поэтому она остается пока со мной, моя горячая грудь, в ней я еще долго буду держать себя в тепле, а заодно и тебя, если позволишь. Прошу, помоги мне! Так! Так! Так! Еще раз! Теперь хорошо.

Спортсмен. Да успокоишься ты, наконец?! Из тебя так и лезет, как бесконечная колбаска дерьма, твой закон, лезет беспрерывно, сдохнуть можно, неудивительно, что я ушел, не обращая на тебя внимания. Ты глупая старая корова! Неженственная! Неестественная! Чуждая всему человеческому роду! Не понятная, как в кино, а какая-то двусмысленная. Информация без приемника. Сообщение, не подогнанное предварительно к картинке. Все не так не так не так!

Женщина. Кажется, моя смерть и впрямь есть нечто реальное. Я падаю, отличное упражнение для того, чтобы снова подняться… В конце концов мои вершины все это время так и оставались недосягаемыми, потому что ты со мной, реально существующим женским прибором, мало тренировался. Ты наверняка подыскал себе другую энергетическую установку. Я втайне окутывала себя целым облаком духов, но даже если бы ты ткнулся в меня лицом как в неубранную вовремя лестницу, то, думаю, и тогда бы меня не заметил. Я гордо умолкаю. Есть тип образованных людей, которые откровенно ненавидят свое окружение. И говорят об этом прямо, с легкостью, которая меня ошеломляет, хотя я тоже отношусь скорее к людям начитанным, чем к тем, на кого заглядываются. Нет, рассматривать меня не имеет смысла. Зато я одна из тех, кто в эти пятьдесят послевоенных лет чувствовали себя обязанными быть предельно искренними в том, что говорят и видят, о чем спрашивают. В благодарность за это я правлю миром из своего кресла перед телевизором. В то же время я сожалею о том, что сделала, так как никто ко мне не прислушивается, все предпочитают смотреть бессмысленные спортивные передачи.

Как могло случиться, что я все больше горжусь собой и в то же время каждодневно впитываю в себя корм для глаз — всех этих телеведущих, экспертов, комментаторов. Безо всякой пользы. Я не могу ничего изменить, однако втянута в эту тайную войну со всем, что живет и находит отражение на экране. Именно потому, что я во всем этом не участвую, а в лучшем случае прихожу и ухожу, сажусь в кресло и встаю с него, причем никто этого не замечает. Ты видишь во мне воплощенное презрение, которое бьет по мне же, ты можешь обнаружить его, это презрение, даже в моей расположенной в зеленом районе, но закрытой для посетителей квартире. Там я не нуждаюсь в других людях, потому что каждый вечер ко мне приходят миллионы, к счастью, уменьшенные в размерах. Но тебя это не интересует. Я первое слово своей матери, а ты последнее слово своего отца. Я — мастерица по запутыванию вещей, в охотку обвиняющая саму себя.

Спортсмен. Так выражайся яснее!

Женщина (яростно). Сейчас я обвиняю себя в том, что сделали твои отцы. А сделали они следующее: где бы они ни появлялись, они расстреливали, убивали, жгли. Попытайся я сделать то же самое, это в лучшем случае закончилось бы самоубийством, неудавшимся, ибо в качестве лезвия бритвы я бы, разумеется, использовала свое чувство. Ничего другого под рукой у меня чаще всего не бывает. О господи! Оно слишком мягкое, это чувство! Возьму другое, наклею на него кожу и волосы, но тогда оно не будет похоже на человеческое. Разве это я? Как прекрасен все-таки мой гнев! Я каждый день до отвала кормлю его сухим кормом. Размочу в слезах — и он готов к употреблению. Но к нему не притрагивается даже собака. Я всматриваюсь в даль, пока не настрою изображение на резкость: сильный пол вошел в твоих отцов и вышел из них. Победители забрали их жилища и съели пищу, выросшую на наших полях, запихнули, стало быть, себе в рот плоды. Иначе не скажешь… А потом они, победители, пошли к солдатским гробам, где, словно обезумев, выли женщины, и весьма грубо поволокли их к себе в постель. Что ж, им хорошо было спать! Я говорю это, и говорю неохотно, но мы живем во времена языковых штампов, и я вношу свой немалый вклад. И все же то, что я говорю, — правда!

Телевидение, сказавшее мне об этом раньше всех, всегда приходит ко мне первым, в конце концов, оно не может творить чудеса! Для меня важно открыть окно в мир, и мир является мне в этом приборе, где случайно хранится и мое сердце. Телевидение — склеп моего сердца. На этот неф я могу поставить парус, чтобы наконец приблизить к себе даль, ибо сама никогда не стану к ней приближаться. Никто меня не слушает. Все мне верят. Никто мне не верит. Мне постепенно надоедает быть злой, хотя каждый день я вижу много зла. Мне никогда не надоест жаловаться на свое окружение, я охотно обременяю себя жалобами, так что даже моя грудь, которая всегда обременяла меня, сдвинулась мне за спину, потому что впереди, в бесконечных жалобных вздохах, ей просто не нашлось места. Сам видишь. Я бы с удовольствием погрузилась в теплую повседневность, но еще охотнее ввязалась бы в нескончаемую, отнюдь не тайную войну со всем, что живет на земле. По одной причине; потому что очень многое, включая меня, уже лишено жизни.

Видите ли, оно лишь делает вид, что живет, но стоит нажать на стоп-кадр — и все застывает. Природа может быть представлена только так, как предусмотрел оператор натурных съемок, как универсум. Но природа — это далеко не все!

Как ужасно, я снова чего-то не выношу, я разделена надвое, разорвана, разрезана пополам, я страдаю. Этими словами я кратко описала состояние лучших людей, к которым отношу и себя. Я взяла на себя роль одержимой и часами орала на всех, и они никак на это не реагировали, потому что, как и я, сидели перед своими ящиками, но видели в них нечто совсем другое. Я дам вытянуть из себя целую серию. Ужасно, что произошло тогда в Югославии, но теперь все позади. Люди выходят на улицу. Один человек убил свою жену за то, что она заснула перед телевизором.

Спортсмен. Одобряю. Я так здоров и крепок, что могу не бояться каких-то там картинок. Конкуренции с этой стороны не опасаюсь. Я и сам часто появляюсь на экране, могу себе это позволить. Я проникаю в тебя, а потом выбираюсь обратно, став на один горячий луч беднее. Я, например, знаю одну женщину, которая все время повторяет: великолепно, восхитительно, удивительно, замечательно! Она — самое мерзкое существо из всех. Однажды женщины решили не рожать больше детей мужского пола, чтобы мужчины не смогли потом стать неподкупными свидетелями того, что они, женщины, не сумели сделать. Вместо груди вы охотнее таскали бы на себе свою вину, как это делаем мы. Но это вам никогда не удастся! Не имеет значения, что ты прикрепила груди к своей спине, хотела равномернее распределить их тяжесть, чтобы еще ниже опустить голову. Вероятно, по причине старой вины за нашу войну, вины, утратившей за давностью силу. Но у тебя наверняка имеются и другие вины, жаль, что ты упрятала их в домашнем хозяйстве.

Как? Ты по-прежнему опускаешь голову и делаешь вид, будто ты всезнающая Кассандра? Точишь свой язычок и думаешь, что говоришь то, что от тебя хотят услышать?

Вам, женщинам, без этой вины, которую вы повесили нам на шею, пришлось бы самим чистить хлев от навоза, стоя по щиколотки в дерьме, ощупью отыскивая в себе животное, чтобы забить его и приготовить что-нибудь вкусное для своих семей. Вам мало готовить еду на кухне, когда нечего бросить на сковородку. Твое возбуждение просто ужасно, оно отнюдь не делает тебя привлекательнее. Лучше бы на тебе процветали приветливость и живость. В конце концов, впереди у тебя достаточно места, чтобы как следует разглядеть свои чувства. А если они исчезнут из поля твоего восприятия, ты можешь притянуть их обратно за поводок, это такой возвратный механизм, ты о нем уже знаешь, собаке он тоже известен, с его помощью ты сможешь разворачивать свои чувства или сворачивать их, смотря по обстоятельствам.

Женщина. Человек не выносит даже умеренных страданий. Неудивительно, что ты испытываешь ко мне отвращение! Ты не хочешь, чтобы я публично явила свое миролюбие. Тебе подавай противников, только они доставляют тебе удовольствие. Каждую ночь я лежу перед телевизором и выхолащиваю изображение своими слезами. А вот и ты появился на экране! Моя кровать наполняется отполированными до блеска кинжалами, они впиваются в меня, с чего бы это я выразилась так цветисто? В том не было никакой нужды, ты ведь чуть раньше воспроизвел все это на экране, по которому длинной вереницей тянулись плачущие, увешанные ключами женщины, члены-корреспонденты этого ужасного времени, не умеющие как следует его описать. А я все это комментировала. Но сейчас там появились другие, похоже хорватки, своего рода элита, они оплакивают свои утраченные территории, и наши симпатии на их стороне. Я эксперт в этой области, и в той тоже. А сейчас вы видите надомниц, они хотят купить новую кухонную плиту, но не находят подходящей. Я, по-видимому, не должна на это сетовать. А, собственно, почему бы и нет? Во мне живут такие же чувства, как в них или в тебе. Как-никак я ведь тоже женщина! Завтра во второй половине дня и потом каждую среду в восемнадцать тридцать повторение передачи о моем сознании. Как женщина я заслуживаю, чтобы меня повторяли чаще, чем раньше.

Мы здесь участвуем в чем-то вроде пьесы из другой пьесы, а та, в свою очередь, тоже часть какой-то пьесы. Что ты хотел бы услышать? Другую пьесу? Хотел бы рассеяться? Увидеть свадьбу, о которой мечтает женщина? Почувствовать вкус, который у женщины уже есть? Увидеть победителей, которые тоже хотели бы обладать женщинами? Короче, там одна из женщин решилась пырнуть ножом своего мужа в сердце, в место, для этого совсем не предназначенное. Вот так. Тут появляется бог войны собственной персоной, еще раз насилует женщину, потому что муж уже мертв и сам сделать это не в состоянии. А поэт собирает в кучу всех этих убийц и загоняет в звучные стихи «Одиссеи», он щекочет нас своими ножами до тех пор, пока мы не начнем умирать от смеха. Говорить говорить говорить говорить, ни одну ночь женщина не может провести, оторвавшись от говорения.

Спортсмен. Пожалуй, я могу себе представить, что они, женщины, когда-нибудь начнут нам мстить. Даже скромные особы постоянно находят новые способы терзать своих противников до крови. К чему тогда это страшное возбуждение, ответь мне, драная ты коза? Я просто не в силах взять в толк, с какой стати ты на этой своей высоте раздуваешься как парус на воде, а потом, как тот же парус, тут же сникаешь перед первым буем-ревуном, и даже падаешь на колени перед серийным убийцей женщин. Главное, чтобы он казался искренним и причитал во все горло. Ну, тебе-то, конечно, тоже очень важно, чтобы тебя замечали еще издали, ради этого ты готова, если понадобится, даже дать убить себя. Ладно, убийца у нас уже есть, прошу, возьмись теперь за этого надомника. Его тариф тебе известен. Иначе он прикончит еще одну! Что ты все лопочешь без остановки? Почему ты все время чего-то боишься, ведь причина для страха давно стоит перед тобой и нагло ухмыляется тебе в лицо. Куда-то засунула свои очки? Сама не знаешь, чего боишься? Почему кричишь? Боишься, что ковер в твоей квартире вдруг поднимется, уйдет и прихватит с собой всю обстановку? Просто невероятно, на что решаются люди только для того, чтобы заинтересовать собой свое окружение.

Женщина. Они свободны, бери любую. Ты какую хочешь? Ну да, ту, что в лучшем случае преподнесет тебе подходящий оборот речи! Я говорю куда содержательнее. Сейчас она моет свои кисточки для макияжа, она ждет от них наибольшей точности. Уже поздно, но и я сегодня хочу выглядеть молодой и нахальной. И с помощью одежды продемонстрировать любовь к своему телу. Когда я вхожу, никто не обращает на меня внимания. Почему я все время отступаю и оглядываюсь, чтобы окинуть всех укоряющим взором? Я слишком поверхностно обхожусь со всеми, поднимаюсь на скалы, словно они из ваты. Ничего они мне не сделают. Я разберусь с этой ситуацией, но ей не удастся мне навредить, ибо история легкой походкой проходит мимо нас всех. Хвастливо звучит, но это правда. Проходит мимо преступников и жертв.

Одна я изобрела социальное обеспечение для жертв ради того, чтобы история наконец обратила внимание на меня и на то, что я говорю. Я так восхищена своим изобретением, что не в состоянии говорить ни о чем другом. Я изобрела жертвенную бомбу, кстати, единственное оружие, изобретенное женщиной, потом на меня обрушился град насмешек за то, что я так и не сумела направить эту бомбу на разумную цель. А теперь, ко всему прочему, я изобретаю еще и жертвенный бонус, который у входа на выставку оружия немецкого вермахта вырвет у меня из рук служитель, чтобы я могла первой войти туда и рассказать перед камерой о своих слабых впечатлениях. При этом я с самого начала настроена радикально! Ты абсолютно прав! Промахи, ложные оценки, шаблонные образы врага, искаженное представление о реальности — решительно все побуждает меня к тому, чтобы давать слово только жертвам. Больше я ничего не скажу. Благодарю вас за аплодисменты! Если хотите аплодировать и дальше, я могу сделать так, чтобы на женщину вроде меня набросились на сцене по меньшей мере тридцать собак. Что, нехило? Разве такое вам не понравится?

Спортсмен. Итак, мне вообще не нужна грудь, мне нужна задница! Она для меня важнее! Моя мужская душа клонится к тебе и в страхе отшатывается, устрашение — это существенный элемент политики, затем я ухожу. Нечего мне тут разглагольствовать. Для этого у меня есть ты и твоя патентованная искаженная реальность, оно тебе нужно, чтобы вызывать симпатию. Вы, женщины, большое делаете малым, а малое большим, это на вас похоже!

Женщина. Женское государство, в котором не слышно ни одного мужского голоса. Это государство состоит из женщин, сейчас я назову нескольких их них: Клавдия, Наоми, Елена, Амбер, Бригитта и Сузи.

Спортсмен. Где находится это государство? Я незамедлительно отправлюсь туда и наймусь рабочим на фабрику по производству людей. Я бы делал их лучше! Я бы позволил укрыть себя вечной полночью. Я, вечный юноша, сразу отдал бы себя в распоряжение этих женщин! Я хочу вот эту и вон ту тоже! Ах, какая женщина! Я никогда не смог бы ее возненавидеть! Зато как бы она меня отделала!

Женщина. Могу тебя заверить, у мегамоделей ты с самого начала не имел бы никаких шансов. Но ты в любое время можешь иметь меня, я свободна как птица. Почему же ты меня не хочешь? Уходишь от меня, улетаешь, как пчелиный рой из улья? Мечтаешь о другой? Кто тогда в ярости убивал мертвецов, обиженно спрашиваю я тебя. Уж точно не я! Но уже одно то, что я об этом спрашиваю, делает меня привлекательнее, не так ли? Как может женщина натянуть лук, если ей мешают собственные груди? Попробуй, выдай мне этот секрет. Знаешь, что я сделала, я сперва оторвала себе правую грудь, а потом и левую, которую я отрывала прямо по намеченной линии, выкройку я заранее вырвала из журнала, здорово, правда? А теперь отложу ненадолго в сторону свою ручную работу, хочу немного отдохнуть. Открою холодильник. Мне опять станет плохо, когда я начну сосать ледяную сосульку, но у нас там есть еще ваниль и земляника. Я все испортила, испортила самой собой. Прежде чем я закончу шитье, мне придется провести еще одну ночь наедине с собой. Скукота.

Спортсмен. Спасибо, Все эти женщины, Клавдия, Синди, Амбер, без сисек нравятся мне даже больше, чем ты со своими двумя! Только бы не являлись мне богини, своими собачьими взглядами доводящие меня до безумия! Этого мне еще не хватало. Но меня преследует фото, а это не так уж и неприятно. На фото обычно главное — внешний вид.

Женщина. Тише, молчи о том, что было. Не раздалось ни звука, когда лук, ликуя, выпал из ослабевшей от ужаса руки жрицы! Мне с этим никогда бы не справиться! Он упал, большой, золотой, имперский, ударился о мраморные ступени, трижды продребезжал в унисон с гулом колоколов и молча, словно смерть, улегся у ее ног. Затем на нее надели корону. Попытайся я сделать то же самое, все тут же отвернулись бы от меня.

Спортсмен. Что? Женщин, что окружают тебя, обворовали, как обворовывали храмы? В них не было больше окон, чтобы посмотреть, что там внутри? Вот им груди подошли бы куда лучше, чем тебе! Жаль, они их потеряли, потому что так тебе захотелось! Потому что у тебя их больше не было или они у тебя маленькие и темные, а я таких женщин не люблю. Ну да ладно. Главное чтобы Клавдия выглядела так, как выглядит сейчас. У нее просто нечего склеивать и ремонтировать, включая челюсть, она такой красивой формы, и из нее не каплет! Прямо существо с другой планеты.

Женщина. Что бы ты сказал, если бы они, те, что обзывают меня сучкой, швырнули меня на пол, связали, как вяжут снопы, и отправили на родину, ту самую, на которую я им только что указала?

Спортсмен. Можно ли тебя еще спасти? Хочешь придавить их своим гневом? Заказать гору посуды для борьбы с недостатками, чтобы по ней стучали во время еды? Как при кормежке в тюрьме, когда не можешь отправить обратно то, что тебе не понравилось. Нет, тебя не спасти. До чего монотонной ты стала, обнажив свои чувства, вот уже тридцать лет я слышу, как ты бубнишь одно и то же. Ты, нечувственно обнажившаяся! Я показываю тебе свой котелок с разными вкусностями, но ты только и знаешь, что осыпать других женщин упреками!

Женщина. Я бы с удовольствием поварилась в этом котелке. Я прикусываю верхнюю губу, чтобы она не помогала мне, когда я говорю и кусаюсь. Мой опущенный кулак судорожно сжимается, я что-то говорю и тут же забываю о сказанном, но одно я знаю точно: и думать не смей, что я стану обращать на тебя внимание!

Женщина. Если то, что я сделала, так легко может быть уничтожено, я прекращаю производство. Я уже прекратила его и раньше времени ушла на пенсию. Даже по моим губам видно, каких усилий мне стоит улучшить их контуры. Губная помада легко теряется в моих губах и не находит дорогу домой. Ты тренируешься, тренируешься, а тебя нигде не выставляют, так не может продолжаться. Значит, нужно выставляться самой и предостерегающе пророчествовать, как Кассандра, давно превратившаяся в вещь. В убегающий образ. В продукт, не желающий двигаться. Давняя мечта мужчин: быть бессмертными, вечными! Этого легко достичь, будучи образом, изображением. Я бы тоже с удовольствием помечтала об этом, ведь не всегда приятно смотреть, что происходит с ребенком, едва он встанет на ноги. Я только что снова прочитала кое-что об этом, и чувствую себя совершенно уничтоженной. Неуверенность и страх давно уже стали товаром. Супер! Я своевременно обеспечила себе монополию на это дело и теперь раз за разом создаю уже испытанные вещи, они позволяют мне быть о себе высокого мнения, так как по форме, величине и чувству ответственности, — впрочем, последнее мне ни к чему, приклейте его к стеклу своего автомобиля, — они унифицированы, куплены и проглочены. (Осторожно приближается к Жертве.) Типичная история. Очевидно, мои коллеги-женщины применяли при сооружении своих выступающих частей замкнутый цикл с использованием отходов, не овладев как следует технологией. Иное дело я. Но если бы им удалось заменить плохо функционирующие детали, с технической точки зрения не было бы причины для смерти. Что мне делать в этом случае? О чем говорить соло, без своей испытанной команды? Нам, женщинам, лучше бы сделать над собой усилие и научиться жить в согласии с природой! А мы предпочитаем улучшать свою природу с помощью операций.

Да, вы чуть раньше задали мне вопрос, и я на него отвечаю: смерть — не аутентичный знак существования, это всего лишь устаревшая эволюционная стратегия. Но она охотно используется и сегодня. Мне это непонятно, потому что я создаю и создаю, правда, не рабочие места. История — это поле битвы, а не родильный дом, пусть даже и приспособленный для безболезненных родов. Вон там могилы, давайте лучше осмотрим их завтра, к тому времени к ним добавится еще несколько! Сперва мне надо их осмотреть, потом я спою о них свою песнь. Я всегда буду у могил раньше вас. Вездесущность вместо всемогущества! Наши сыновья станут мертвыми телами, наши дочери будут выходить к нам бледные, как бумажные салфетки, потому что на них не обратили внимания на конкурсе моделей. Может быть, к счастью. Если ты выступаешь обнаженной или, как в случае с мужчинами, фигурируешь на экране мертвым, тебя не должно быть ни в каком другом месте. Мертвых нам вряд ли будет недоставать, а вот мертвых звезд — будет, так как наши приемники принимали их не один, а миллионы раз. Это вам не какой-нибудь торжественный прием!

И в самом деле, у кого теперь дома нет своего приемника? Отныне я больше не дома, поэтому меня не изнасилует чувство, ввалившись в дверь. (Она смотрит на культуристские позы, которые демонстрирует Анди, потом на «the walk» на экране, в рассеянности снимает со спины свою грудь, вытягивает перед собой, словно блузу, и обрабатывает кинжалом.)

Жертва (обращаясь к Убийце, стягивая у него с ноги спортивные туфли и примеряя их себе, чему Убийца, естественно, сопротивляется). Боюсь, когда вы, неостриженный и небритый, снова окажетесь дома, бесчеловечность будет легко сменяться у вас чувствительностью. Вы вряд ли сможете согласовать свой поступок с корыстолюбием, но то, что вы со мной сделали, можно проделать и во вполне нормальных условиях. Разве вас не охватывает острое чувство гнева при мысли о разрушении природы, особенно когда вы всей семьей на грузовике, заполненном нечистой совестью, выезжаете на пикник? Там вам кое-что бросается в глаза, не так ли? А когда смотрите на меня, вы ничего не замечаете? Вы, верно, думаете, будто запас накопленного мной опыта так велик, что вам ничего не стоит немножко его у меня отсечь и таким образом мотивировать меня к большей активности, ибо, по-вашему, моя главная наклонность — лень? Только потому, что я слишком поздно среагировал на вас, точнее, совсем не среагировал. Вы поступили правильно, что остались со своей группой. Теперь, когда я умираю, не вызывает сомнений, что никакая другая группа не предложила бы вам такого соблазна. Let’s have a party!

Громила. Вы, ко всему прочему, наверное, любите и своих ближайших родственников?

Жертва. Нет, своих родственников я не люблю.

Два пожилых, слегка располневших теннисиста,

Ахилл и Гектор,

в клубной форме, играют в теннис; непомерно

большими ракетками

они разыгрывают так называемую

«интермедию».

(Попеременно.)

Ахилл. К своему удовольствию, я пережил новый кризис в нашем руководстве. Да что кризис, возникают даже новые страны. Но я-то, я буду всегда. Извините, я измазал кровью весь ваш ковер! Испытываю сильную боль. Я ранен, но не нахожу ошибки в том, как вел переговоры. Я вел их так, словно в кармане у меня были целые страны.

Гектор. Отлично вас понимаю. Способность переживать других может стать истинной страстью. Мы испытываем это раз за разом. Взбирающийся на крышу жестянщик может вам подтвердить, что человеку, который не помышляет о смерти, приходят в голову самые обыкновенные мысли — помыть машину, например, или закупить на неделю продуктов.

Ахилл. Да, только близость смерти приносит мне удовлетворение. Поэтому я и стал воином. Я всегда нарочно не обращал внимания на дорожные знаки. Мной двигало не желание умереть в любую минуту, а желание выжить, его, это желание, нужно всякий раз обновлять, как чек на парковку. Показывай простой листок — и устраивайся со своими новыми приобретениями, а потом и со следующими. Квази как со Штази.[4] А дальше устраивай поездки на плавучие острова, для групповых посещений можно по сниженным тарифам. Это в любом случае лучше, чем священные соревнования девственниц под руководством замужних женщин, черт бы их побрал! Я легко увлекаюсь, как вы, вероятно, догадались, но вам надо бы внимательнее следить за мячом.

Гектор. Ага. Занимаясь спортом, вы сильнее чувствуете, что нужно договариваться с партнером? Вы стали функционером, чтобы не охотиться в одиночку? Зачем быть нелюбимым из тщеславия? Зачем делать подлости из любви? Когда ускользаешь от чужих лап, даже если это лапы финансового управления, возникает ощущение удачи, оно стремительно, как порыв ветра, проносится под уже поднятой для удара рукой, похожей на ветку дерева. К примеру, на прошедшее Рождество я часами бегал вокруг плахи, лишь бы не положить на нее голову. И в самый последний момент решил все же не убивать жену и детей. Ох уж эти женщины! Согласен, нам, нормальным мужикам, легче, чем женщинам, им просто не дано выносить человеческие устремления за пределы повседневности и целесообразности. И вот эти страхолюдины стоят вокруг на персидском ковре и пялятся на нас, словно мы — и не мы вовсе, а наши офисы: чистые, неисписанные листы, в которые они заглядывают. Именно они хотят нас исписать или прочитать то, что на нас написано.

Смотрите, шлагбаум уже опускается! Скорее проезжайте, чтобы вас не прихватило при приближении поезда! Такие события ясно говорят о том, что душа прикреплена к телу как листок к ветке. От этого тела просто невозможно избавиться! Избавиться от этого тела легче легкого! Когда-нибудь нашим мировоззрением станет женская модель. Точно так же формируем себя и мы, функционеры, — ничего не делая, но процветая и преуспевая.

И безо всякого там зигфридова листка.[5] Нам ранимость ни к чему.

Ахилл. Президент палаты вызвал меня вчера по ничтожному поводу. Я пристально смотрел ему в лицо, держа ракетку, нет, биту наготове, в специальной сумке. Я прекрасно отдавал себе отчет в грозящей мне опасности и в любой момент, если понадобится, готов был вытащить измазанную кровью биту.

Гектор. А я просто смотрел в окно, когда этот гад пытался меня запугать. Такты вальса я всегда воспринимал как вызов, на который придется отвечать. На балу промышленности и торговой палаты. Нет, мышление — это не средство познания. Это скорее спорт, он внутренне поднимает нас и… и… увы, отбрасывает в борозду нашего бытия, на парковку безымянных, где за небольшое вознаграждение нас могут предать земле. Чтобы на следующий день нам не пришлось снова искать место для парковки. Из нас ничего не вырастет, хотя в документах возник беспорядок. Начало всякой жизни. Из нас растут только распоряжения. И тем не менее. Первобытные люди обретаются в беспорядке, хотя и неохотно, они бы без колебаний поменялись с нами, будь у них такая возможность. Но у них нет выбора, они не поддаются культивированию. Они бродят по саваннам, но свои передвижения не называют спортом, даже если эти передвижения носят массовый характер. Их кости валяются по обочинам. Мы, напротив, создаем порядок, трудясь до пота и неся издержки. А когда дела отпускают нас, мы тут же спешим в фитнес-клуб, где нас опять-таки мнут и выжимают наши соки. Наши тела, как танки, после душа осаждают женщин. Хотят прокатиться по их узким улочкам, хотя там нет даже велодорожек. Нет, спорт приличным делом не назовешь. Он вытащил нас не из бытия, а из наших офисов. Почему? Потому что как раз там мы находились! Или вытаскивал нас оттуда не спорт? Может, мысли? Но от мыслей какая польза? Движение — вещь куда более полезная!

Ахилл. Да не напрягайтесь вы так! Принудительное членство в палате, из которой нет выхода, в сущности, спит в глубине каждого человека. Мы хотим, чтобы все было именно так, а не иначе! Нами руководит положение дел.

Гектор. Ни один из нас не отправится добровольно на природу, разве что захочет немного поплавать, повоевать в Персидском заливе или впрячься пристяжной к троянскому коню. Мы уважаемые лица, остаемся только мы. Мы, а не писатели! Мы! Мы! Мы! Ибо все, что мы делаем, хотя и похоже на выполненную работу, таковой не является. По мне, так лучше теннис, пиво и пробежки в парке.

Ахилл. Внимание! Важно важно важно! Да. Мы возвышаемся над людьми. Все в белом. У каждого на груди к тренировочной куртке пришпилен герб. Как только мы незаметным движением показываем другим людям свой ранг, свою власть и свой вес, они тут же торопятся предложить нам диету. Но мы ни от чего не отказываемся. Мы играем и будем играть дальше!

Гектор. Мы живем от победы к победе, мы сыгрались друг с другом. Внимание, важное сообщение! Сегодня клубный вечер, закрытое общество, в качестве гарнира сплошь люди, сами по себе вовсе не закрытые, готовые с удовольствием кое-что проглотить, небрежно приготовленный шницель, бесхозную жареную печень, осиротевший картофельный салат. Бесчисленное количество полулитровых графинов местного красного вина. Из людей, которые предлагают нам себя, уже вытащены пробки. Они полагают, что могут пропустить через свои легкие весь свежий воздух, который мы зарезервировали для себя. Вот если бы мы допустили их к себе еще до того, как они задумали бунтовать! Тогда, возможно, они отказались бы дышать добровольно, и нам осталось бы больше воздуха. А теперь нам придется уезжать в длительный отпуск, туда, где можно подышать чистым воздухом.

Любому, кто одерживает победу, достается все человеческое поле, все те, что отдают нам свои посевы и занимаются ремеслами. Потому-то нам и понадобилось это членство в клубе, которое мы давно задумали. Таким образом мы мешаем людям со стороны оказывать на нас влияние. Вот как я это объясняю: принудительное членство означает, что одни банкротятся за нас, а другие против. Им нечего бояться. Когда такое было, чтобы все жили одинаково?

Ахилл. Да, то, что раньше делали отдельные люди, сегодня мы приписываем только нашей организации, которая поддерживает каждого отдельного человека. Внимание, сейчас последует важное сообщение! Сегодня заседание закончится бескровно. Оставьте свои слова дома, сегодня они могут спокойно поиграть с детьми, чтобы и те научились разговаривать как господа. Головы сегодня не полетят. Когда летят головы, наши дети непременно хотят при этом присутствовать! Сегодня мы будем мягкими, как новорожденные, мы и чувствовать будем себя такими. Там, где раньше бурлили страсти, теперь, как цветы, расцветут сердца, расцветут еще до того, как наступит весна. Скажите, госпожа автор, почему вы так агрессивны? Мы ведь вам ничего не сделали. Что это вы так нахохлились? Мы очень любим ходить в театр. И нас не интересует то, что вы говорите. Что бы мы ни делали, это всего лишь невинный поцелуй. Безобидный. Даже коту мы позволяем весело играть под подошвами ваших ног! Мы могли бы заказать вам, чтобы вы его раздавили и за это получили от нас поощрение. Мы могли бы выдать вам пособие. Но мы, в конце концов, не военачальники. Каждому человеку невыносимо умирать в одиночку. Мы все это знаем. Почему же вы все время нам об этом твердите? Мы специально построили строгую сауну, где каждый день, на групповых тренировках, учимся дисциплине в вопросах цены. И еще тренируемся с тяжестями, которые вы, госпожа автор, давно уже хотите на нас возложить. Палата для этого очень даже подходит, более просторное помещение нам ни к чему. Мы бы просто не знали, что с ним делать. Бегом мы занимаемся на природе, а притиркой — в стиральной машине. Так мы переживаем своих врагов, откуда бы они ни являлись.

Гектор. Оружие властителя — право распоряжаться жизнью и смертью. Наше право даже не в том, член ты чего-нибудь или нет, ибо все мы обязаны иметь членство. Неважно, в чем, пусть даже в своей собственной жизни. Это издавна приводило к чередованию чудовищно кровавых войн, известных истории, мы отлично все устроили, не правда ли? Мой труп уже трижды проносили через внешние городские ворота! Другие отступают в сторону, чтобы слегка освежиться перед воскресением плоти. У нас тут шампунь и уход в одном! Правда, времени почти не осталось. Эго ведь отличное изобретение — то, что людям больше не надо сеять свои жизни на полях истории, а вместо этого, ничем не рискуя, доверять их нам. Мы, во всяком случае, не собираемся вместо них умирать. Со мной, правда, это случилось, но то была ошибка в моей ужасной войне с нашим президентом. Такое больше не повторится!

Есть множество людей, которые живут себе и живут, и кровь не сочится у них изо рта и не стекает с рук. Вы же лживо утверждаете нечто прямо противоположное, вы, женщина с размалеванным лицом! Вы, женщины, когда-то дали нам этот знак жизни, но забыли приложить руководство по применению. Очень на вас похоже! Мы побеждаем смерть значительно лучше вас! Когда мы спорим о времени закрытия магазина, никто из наших сотрудников от нас не убегает. Наоборот, к нам приходят все новые и новые кадры. Продавщицы валятся с ног от усталости. Иногда в их работе требуется больше мужества, чем при выполнении неординарных заданий. Такая уж у них жизнь, она просто бурлит в закусочной универмага. Вы вспоминаете об этом, только когда чувствуете жажду! Тогда вы к ним заглядываете! Своих собак мы выгуливаем на поводке, они у нас браво справляют нужду прямо в сточную канаву. Они ни на кого не нападают! Да не кричите вы так! Раз вы забрались в густой ельник, под тяжело нависшие над вами ветви, то уж не для того, чтобы спрятаться от наших собак. Если вы постоянно публично заявляете, что именно мы владельцы порвавших вас овчарок, то делаете это под свою собственную ответственность. Да-да, не отпирайтесь. Как раз то, что вы забрались в ельник, и подтверждает, что вы Елинек. С оленьими рожками! Неудивительно, что вы так боитесь собак! Мы же вообще не предъявляем к вам никаких претензий!

Ахилл. Вы соорудили целый лес, чтобы не видно было нас, бешеных, чтобы видели только вас, авторшу! Пожалуй, вы поступаете правильно, требуя плату за вход в ваш зоопарк. Люди платят за то, чтобы увидеть вашу отмеченную тонким вкусом холодность, ваш утонченный протест. И то, как маленькие подковки до тех пор выцарапывают на этом протесте свои следы, пока невинность снега не уходит в прошлое. Что ж, раз люди хотят за это платить, пусть платят! Но вы хотите заразить нас своим светом и заодно поджечь всю страну, а это уже совсем не спорт! Вы хотите, чтобы вас непрерывно освещали рекламные прожекторы. Но тогда ваш собственный свет оказывается ненужным. Люди спасаются бегством, услышав ваш голос, на котором я не хочу здесь останавливаться подробнее. Я не жду ваших предостережений, лучше подожду, когда люди сами во всем разберутся, а тем временем я и мои товарищи обделаем свои темные делишки под теми же ветками ельника, куда забрались и вы. Мы слишком поздно заметили, что вы там затаились и записываете все на листке, где перечислено, что следует купить. И вот теперь вы не можете разобрать свой собственный почерк! Ничего, что Бог вынес смертный приговор всем живущим на земле людям. Он приложил к этому несколько меньше усилий, чем вы. К сожалению, ваши потуги направлены в противоположную сторону, но и они указывают на то, что и ваше место среди них, приговоренных. Вот вы ребенком спешите в школу, и на зебре вас сбивает автомобиль. Потом вы стали старше и захотели во что бы то ни стало быть в центре внимания.

Гектор. Пусть это привидение, эта восставшая из гроба убирается отсюда! Высшее приложение сил — это собственное предприятие, когда люди растрачивают себя и других. Мы этим не занимаемся. Миллионы погибших, настигнутых инфарктом, раком, инсультом! Бог ты мой, как опасна жизнь, даже когда об этом не говоришь! Эта опасность безумно возрастает еще и оттого, что, в конечном счете, производятся все новые и новые люди. Да, смерть скосила меня, но своей очереди ждут новые, их просят немедленно покинуть это заведение, а они не уходят!

Ахилл. Каждому новичку мы заглядываем в лицо, чтобы под маской жадности, озабоченности, жалоб на плохой хозяйственный год увидеть, что он представляет собой на самом деле. Нас интересуют крепкие экземпляры, а не бедолаги, что вечно чего-то ищут. Подход тут универсальный: несчастные, легко поддающиеся обману создания терпят крах, и мы выпускаем их из своих загребущих пальцев: пусть падают. Мы не возвращаем их туда, откуда они пришли, они и так достаточно натерпелись. Предназначенное им место на полках супермаркета остается пустым. Его тут же заполняет другой конкурент из ЕС, тот, что поставляет более дешевый товар. Нет даже намека на высоких господ, правивших миром. Не можешь платить — банкрот! В сфере продовольственных товаров, прежде всего в торговле птицей, опять начались чудовищные битвы. Кто-то снова перегнул палку, да так, что концы стукнулись лбами.

Гектор. Наверно, не имеет смысла выходить к сетке? Все жертвы и так давно пали и снова восстали, пружинисто вскочили на ноги. Правда, на этот раз на поле брака. Только в этом единственном в своем роде патентованном нравственном заведении они чувствуют себя как дома. Пьеса для двоих, в которой они всегда оказываются в убытке. Ибо маленькие фигурки их жен сегодня, как и прежде, каждый день до десяти вечера держат дверцы своих сердец открытыми. Мы помечаем их духами новой марки, позволить себе что-нибудь попроще мы не можем. Надо, чтобы молодчики отыскали своих собак, самое позднее, когда они, эти собаки, захотят обнюхать трупы.

Ахилл. Никому и в голову не приходит сопротивляться — безнадежное занятие. Чаще всего мы говорим что-нибудь очень простенькое. Но, произнесенное с большой высоты, оно звучит совсем по-другому. Как у исполнителя тирольских песен с переливами, которого со сложенными на груди руками бросили в яму для навозной жижи, ту, что рядом с хлевом музыкантов.

Гектор. Наши жертвы кучей валяются в непосредственной близости от нас, нам ничего не стоит переступить через них, направляясь в раздевалку. А потом попариться в сауне, принять душ, переодеться.

Ахилл. Наши жертвы вовсе не обязаны выходить против нас лично, им достаточно назначить срок, когда они могут быть раздавлены.

Гектор. Для родственников владельца фирмы банкротство нередко связано с ощутимыми неприятностями. Они так наседают на него, хоть умирай. Чего только не приходится ликвидировать под замахнувшимися для удара руками наших членов! Мы умело связываем эти руки шерстяными нитками. Но нити судьбы не уложены, как следует, а вконец запутаны.

Ахилл. Кто не преуспевает в бизнесе, тот не справляется и с собственной жизнью. Чем могущественнее человек, тем опаснее он в гневе, когда вдруг потерпит крах. Но и этот гнев остается без последствий. Иное дело смерть, ее мрак вызывает подозрение, так как не видишь, что за ним скрывается. Души мертвых, которые, к счастью, устраиваются не у нас, а где-то в другом месте, надо полагать более прохладном, чтобы не так вонять, когда придет пора возвращаться, так вот, они требуют от оставшихся в живых во много крат больше того, что потратили сами. Правда, мы получим к ним доступ, только когда услышим звонок тележки с мороженым, что раз в неделю подъезжает к нашему дому. Двадцать четыре шиллинга за пачку замороженных творожных комков, (ну, этот творог хотя бы никогда не числился среди живых!), пятьдесят шесть за аппетитный пирожок под названием «Ёжик», он, во всяком случае, был когда-то живым. По мне, так оба одинаковы. Миллионы мертвых все как один — непредставимы. Скромного столбика поднимающегося изо рта и бесследно исчезающего воздуха нам недостаточно, мы жадно высматриваем приближение Судного дня. Глупые покойники хотят иметь весь этот памятник только для себя! Лично я против.

Гектор. Вы только посмотрите, как небрежно свисает с вашего плеча лук! Ракетку вы держите совсем не в той руке, автомобильные ключи предоставляют вам доступ к совершенно новой системе вооружения, предназначенной для устрашения. На то, что это устрашение зависит от количества квитков с требованием заплатить штраф, вы давно уже не обращаете внимания.

Ахилл. Вы уже шантажировали бизнес-даму, подкупали прокурора, допрашивали писателя? Имеет ли отношение ваше время — время робкого сочинителя статеек — к газете нашего прошлого? О господи, с вашего языка снова сорвалось необдуманное высказывание. Как, с вашего языка и вдруг сорвалось необдуманное высказывание? Может, хотите взять его обратно? Что вы наделали? Вы не замолчали. Вы что, знаете нас? Поэтому не умолкаете. Может, хотите присесть? Вы не умолкаете. Вы просто не можете молчать!

Гектор. Спасибо за эту игру! Наши брюки и спортивные свитеры не зря громоздятся штабелем высотой с Олимп. Есть ли такие краски, которыми можно было бы выкрасить волосы в черный цвет, чтобы выглядеть моложе? Наша игра подошла к концу. Я больше не отвечаю на ваши вопросы. Но и молчать не собираюсь.

Теннисисты уходят.

Женщина (она наблюдала за игрой, а теперь снова пытается пристроить за спиной свою истыканную кинжалом грудь-рюкзак). Я сейчас увидела нечто ужасное, чего никогда не забуду. Несмотря на свои ошибки, я, тем не менее, пытаюсь думать о чем-нибудь приятном и радостном. Я не хочу судить односторонне! Признаю: акт дарения людей, даже если хочешь подарить всего лишь самого себя, вживую или в виде забавного номера на телеэкране, требует напряжения, которое мы без раздумий готовы себе подарить. Вот так. Я лью воду на мозг модератора, получается очень даже вкусный сок. Напряжение означает также, правда, для другого комментатора, убийство, глумление, нападение на соседнее племя и, с оговоркой, что мы говорим впустую, игру в сквош. Видит ли наша жертва, кто ему причиняет боль? (Пинает Жертву, смотрит, пинает еще раз.) Нет, не думаю, что теперь она что-то видит.

Спортсмен. Ты терзаешь и мучаешь человека, который и без того лежит на земле. Вот почему ты не стала ни медицинской сестрой, ни врачом, ни адвокатом, ни писательницей! Если бы ты хоть на мгновение остановилась и пригляделась к своей жертве, ты бы увидела, что твои действия самым естественным и непосредственным образом вписались в ее тело. А теперь можешь топать за раздачей, я хочу сказать, за удачей, а вдруг повезет — не осудят. Твои сообщники давно разбежались кто куда, вроде их тут и не было. (Отталкивает женщину в сторону, пинает Жертву сам.) Нередко, правда не в этот раз, ты теряешь чувство меры, когда изображаешь сцену с большим скоплением людей. Проходите! Не задерживайтесь! Кто знает, как распространяется зараза, как происходит внушение?

Кто знает, почему тянет следовать за кем-нибудь? Почему многие жизненные ситуации так непривлекательны? Регрессивные воздействия, деструктивные тенденции, все это видят многие, те, что боятся нас, как накатывающейся на них приливной волны. Мы же значительно безобиднее, чем вы думаете! Нам просто хочется где-нибудь в чем-нибудь поучаствовать! Лишь бы не оставаться в одиночестве! И потом, это же неправда, что убивать труднее, если мы знали своих жертв раньше. Я каждый раз сам удивляюсь: спонтанное преступление нашей маленькой банды может в любой момент возникнуть из-за пустяка. Искра, колокольный звон, косой взгляд на взлохмаченные волосы, кажущаяся нерешительной поза сидящего человека, чересчур обстоятельное отсчитывание мелочи у кассы продовольственного магазина, у стойки пивной, на бензозаправке. Н-да, о каждом человеке можно что-нибудь такое вообразить, а тут вдруг он и сам возникает собственной персоной! И что теперь с ним делать? Мы ведь на него не рассчитывали. Не позволять же ему стоять перед нами, даже не склонив головы!

Сидит себе человек уже битый час, сидит просто так, улыбается, доволен жизнью, заваривает себе чаек, делает бутерброд, булькает вино в стакане, и в следующий момент мы говорим, а почему бы нам, собственно, не прикончить этого бездомного по прозвищу «профессор»? Сказано — сделано. После этого уже ничего не бывает. Наивысшая точка пройдена! Так мы отвлекаем молодежь от телевизора. Мы активируем ее, заставляем взглянуть на себя издали. Самим попасть в телевизор, это что-нибудь да значит! Нас ничто не остановит. Каждый из нас ведет себя как обычный зритель, только мы злее, потому что нас много. У каждого в отдельности более чем достаточно причин для злости. Но поскольку мы вместе во много раз сильнее, чем ты думаешь, авторша, мы и вваливаемся вместе в последние известия, чтобы, после прогноза погоды, предстать, рука в руке, перед судом зрителей. Там-то уж нас не станут заносить в записную книжку. Ну да ладно, давайте забираться дальше, в чащу чужого тела. Наконец-то своими головами мы составим аршинные заголовки. В сущности, каждый человек довольно добродушен, если он один. Совсем как тот добряк, что, например, вот сейчас открывает окно и выбрасывает в него весь мусор в образе своего заместителя» телевизора. Или как тот, что в этот момент проходит внизу. Или как тот, кому ветер с поля дует прямо в лицо. Ты что, не веришь мне? Со мной уже случалось то и другое, разница огромная! Говорю тебе: даже пожарник, горящий желанием помочь, видит в пожаре, который он должен потушить, всего лишь объект атаки.

Другой спортсмен (пинает). Когда мы выбегаем на поле, мне кажется, что внутри нас что-то щелкает и выключается. Взлетает вверх целый лес зелено-белых флажков, словно собираясь обрушиться на наши тела-крепости, в которых мы спрятали свои души. Кто сказал, что мы бесполезны, как те собаки, которых десять лет назад раздавили в лепешки автомобильные шины? Когда мы лупим по мячу, то оставляем своих друзей далеко позади, в золотой дымке. Мы слышим, как откуда-то издали доносится их рев, среди них нет ни одного человека, которого бы мы не знали, с которым бы не встречались воскресными вечерами на мокрой от дождя площадке на окраине города. А благодаря почтовым открыткам фанатов мы знакомимся также и с людьми, с которыми сами очень хотели бы познакомиться. Они должны быть такими же знаменитыми, как и мы сами. Поэтому нам не остается ничего другого, как самим добиваться известности. Кого мы все еще не знаем, того зовем сюда, на край этой ямы, и знакомимся с ним здесь. А потом рассказываем обо всем, что узнали. Мы, мальчишки из городских предместий, не скрываем своей бедности, когда становимся знаменитыми. Мы нежно любим и защищаем своих родных, но точно также любим и защищаем товарищей — наших заводил. Но когда-нибудь один из нас выделяется из группы и подписывает договор. На смену ему не приходит никто, мы остаемся в прежнем составе. Почему так выходит, что нам приходится жить, не попадая на первые страницы газет, как тот, что подписал договор с «Интером» из Милана? Будем ли и мы когда-нибудь стоять, так широко расставив ноги, чтобы по крайней мере наши бедра, и без того до безобразия толстые, никогда не смогли бы познакомиться друг с другом?

Другой (пинает). Люди бывают податливые и неподатливые. Первые тут же, не задумываясь, начинают действовать вместе с нами, вторые не поддаются нашему давлению, замыкаются в себе и упрямо настаивают на своих собственных наблюдениях. Они видели пожарника, бросавшего факел на цветущие города. Тем самым он сознательно и намеренно, вместе со своими сообщниками, нарушал свои профессиональные обязанности, и всей его группе предъявили обвинение в неприкрытой провокации. Контроллеры решили группу дисквалифицировать, а судья это решение утвердил.

Еще один (подходит и тоже пинает Жертву. Он чуть отодвигается в сторону, один за другим подходят очередные участники и пинают мимоходом, небрежно, как бы неосознанно, их движение то вдруг усиливается, то снова становится спокойнее). Люди в своих лигах, в своих союзах просто не знают, что нельзя верить наблюдениям, если они сделаны в группе. Ну да ничего, для этого у них есть судья. Можно ли верить тому, что многие не выносят, когда их считают отличными от других и, тем более, не совсем полноценными в сравнении с прочими? Они тут же бросаются в драку и демонстрируют свою ловкость на ком-нибудь другом, который потом придет со своими проблемами к врачам. Вот так они готовятся к скучному вечеру в трактире.

Снова подходит и пинает женщина. Записанный на пленку голос повторяет: «Расстояние до моей жертвы определено тем, что мне этот человек персонально неизвестен».

Второй. Я, однако, думаю, что ты, в сущности, не знаешь в лицо даже нас, свою группу. Ты знаешь только, что мы никогда не выступим против тебя, потому что тобой прирастает наша группа, что немаловажно для нашего самоощущения. Даже в природе ничего не происходит без жестокости. Даже бумажные справки действуют на нас, как удар дубины. Вдруг, ни с того ни с сего, к нам впрыгивает огонь, неуклюжий, неповоротливый, обнимает нас на нашем балконе, как хорошо удобренное растение, как ласковое животное, как новую мебель, охватывает приготовленное на гриле блюдо. Или возьмем дождь, он тоже налетает на многих, протягивает свои струйки-ручки, чтобы они не дрожали, так как ему пора приступить в своему главному делу. Победитель тот, кто погреб под собой целую деревню. Проигравший тот, кто проспал в этом гробу момент, когда нужно было проснуться и как можно скорее выскочить из своего дома.

Первый. Того, что ты сказал, мне недостаточно. Ты все время забываешь, что мы действуем группой. Я вижу большую разницу между человеком, который сам по себе, и тем, что примыкает к многим, к бесчисленному количеству других. Одумайся, наконец, вломись в мои неудобные удобства, я их еще не прибрал, этим обычно занимается моя жена, сядь и задумайся над тем, что бы ты почувствовал, если бы то, что мы сделали с этим парнем, кто-нибудь проделал с твоим собственным сыном, ты ведь каждое субботнее утро проводишь с ним на газоне, тренируешь его, учишь обращаться с мячом. А ближе к вечеру присоединяешься к нам и, словно впавший в задумчивость пес, начинаешь дергаться и бегать по краю футбольного поля, поля твоего сознания, о господи! Мне бы не надо этого говорить, я повторял это уже много раз! Итак, что ты будешь делать, когда служба спасения принесет твоего залитого кровью сына к тебе домой, но им никто не откроет, так как ты в это время торчишь на футболе? Я снова не смог удержаться и проболтался об этом мирном проекте, да-да, о новом, с непроницаемым пластиковым вкладышем внутри! Я просто не могу молчать! Я начинаю понимать, почему вдруг вполне миролюбивый человек становится жестоким. У которой из двух форм проявления одной и той же вещи больше веса? Быть миролюбивым просто смешно. Кому это надо? Как все это началось? Почему во мне возникли угрызения совести, когда я прочитал в газете об одном ужасном происшествии, но при следующем происшествии они куда-то испарились? Я встряхиваю совесть и раз, и два, но нет, никакого движения. Кто мне ее испортил? Пусть немедленно объявится. Должно быть, мне надо было чуть сильнее давить на тюбик. Я не вижу другого пути к тому, чтобы обо мне упоминали.

И куда только я сунул свой драгоценный гаечный ключ, то есть я хотел сказать, гаечный ключ по затягиванию ценностей? Как мало о нас знают! Кстати, порка значит сегодня даже больше, чем значила в прежние времена: она — спорт исключительно для тех, кто считает себя господами. Похоже, прошли те времена, когда можно было, занимаясь более утонченными видами спорта, не прикасаться к сопернику, чтобы не замарать рук. Особым видом тогда было даже предательство. Вы только взгляните на мои новенькие часы «Ролекс»! Мне наплевать, что с ними будет! Они врезались мне в кожу, я тоже держусь за них, затягиваю ремень и произвожу настоящие чудеса по превращению плоти. Этот человек уже никогда не будет выглядеть так, как выглядел раньше. Я бы его тоже не узнал. До чего же он изменился! Утром он слопал свое воскресное жаркое, а теперь мы слова не можем сказать об этом парне из Нижней Австрии, из Крефельда, из Гельзенкирхена, которого мы так отделали, что мать родная не узнает. Откуда же нам его знать, если его даже собственная мать не знает? Он попытался от нас ускользнуть. Этого ему не следовало делать. На его месте даже мы ни за что бы не сдвинулись с места.

Мы, стало быть, продемонстрировали на нем новейшее представление о жестокости. Мы ведь и сами родом из провинции и знаем, как говорить с людьми, которым только телевизор может хоть что-то сказать. Мы, в любом случае, можем держать язык за зубами, телевизор этого не может. Мы имеем право говорить, точно так же, как и этот ящик. Когда этот парень сказал «прошу вас, не надо», после того как мы выбили из его рук банку с пивом и вместо нее воткнули в него пивную бутылку, с отбитым горлышком, мы, не сговариваясь, сочли его слова случайной оговоркой и увидели в этом злой умысел.

Отпусти мы его — и он тут же призвал бы на помощь своих собутыльников. А две стаи, которые собрали бы вокруг себя множество людей, столкнувшись, создали бы не просто критическую, а воинственную ситуацию. Накопившаяся в нас энергия без проблем вырвалась бы наружу, никакой электростанции не пришлось бы разогревать заинтересованных людей до точки кипения и создавать из этого настоящую проблему. Но теперь надо быть начеку, чтобы в дело не вмешались женщины! Тогда начнется война. Без предупреждения. Она просто войдет в нашу жизнь. Дружеская поддержка, взаимопомощь, чувство товарищества, лояльность, солидарность, понимание проблем и задач другого — вот что от нас требуется! Но мы об этом каждый раз забываем! К счастью, этот другой попался нам до того, как мы попались ему. Скорее, друзья, смываемся! Те, на стадионе, хлопают и ревут вот уже десять минут! Сейчас обернутся к нам! Давай, делаем ноги! Люблю я эти вылазки.

Другой. Стоит мне произнести «Югославия», и я вижу, как туда лезут все, кому не лень. Будь ее властители поблизости, я бы ничего не сказал. Но вам, дамы и господа, скажу: ни одно племя не чувствовало себя преступником, для меня это факт, не вызывающий сомнений. Хотя каждое их преступление — это насмешка над их собственным правом, над международным правом и над любой вне-правовой оценкой. А почему? Потому что каждое племя верило в свою правоту, а раз так, то оно в принципе не допускало мысли, что совершает нечто противоправное. Вот так и происходит, что голый аффект прикрывается от дождя непромокаемой пленкой правдивости. Ну а потом дождь кончается так же внезапно, как он начал массировать кожу головы. И что нам делать теперь с нашей доброй глупой кожей? Если мы ее сожгли, то вполне может быть, что нам придется тянуть ее за собой, как обвисший парашют. Простите. Ах, только бы в нужный момент испортилась погода! Тогда судья по согласованию с экспертами ООН смог бы распорядиться о прекращении.

Таким образом, если бы стояла очень плохая погода, способная повлиять на результат войны, то дело можно было бы перенести на другой день. Нечистая мировая совесть идет куда угодно, в горную или в болотистую местность, и тщательно фиксирует промежуточные результаты, которые, однако, никак не сказываются на конечном итоге. Женщины всего мира завели тем временем свой собственный счет и обвиняют без разбора себя и других, вместо того чтобы издать том с новыми, вымышленными от А до Я историями. Но зачем утруждать себя? Кто-нибудь нам скажет, что делать.

А признайтесь-ка, ангажированные женщины, усиленные разведгруппой художниц, которые одновременно образуют и арьергард, зачем вы выбрались из чащобы собственных тел и так по-дурацки маршируете здесь, к сожалению, как всегда, в ложном направлении? Двигаетесь на нас, вместо того, чтобы топать от нас? Издали нам было бы легче терпеть ваше присутствие, и ваш громкий визг не так терзал бы наши уши. Ваши вручную изготовленные, лихорадочно состряпанные листовки, что каждый день дюжинами влетают в наш дом, словно настоящие газетные утки, мы все равно читать не будем, хотя они и сделаны с расчетом на то, чтобы нам понравиться. Из бумаги, не наносящей ущерба окружающей среде, той самой, для которой мертвое дерево раз за разом вырывается из своей могилы! От чего они хотят нас удержать? Почему вы думаете, что можете загрязнять наши улицы транспарантами, возвещающими о ваших мелких домашних делишках? Политика — это ведь не ваша кухня! Политика — это нечто большее, чем вся ваша квартира! Чем весь ваш дом!

Как, вы вовсе никуда не маршируете? И транспаранты не ваших рук дело? А тысячи со звоном разлетевшихся на мелкие осколки оконных стекол? Говорите, не вы их разбили, а буря? И вы сами не заметили, какая? Ладно. Давайте позвоним в контору по страхованию домашнего имущества, хотя много они не дадут. Давайте почитаем вашу книгу, из которой тоже не много выудим. Да и что вообще случилось? Я не рассмотрел как следует, так как мой компьютер был включен на быстрое изображение событий. В конце концов, он, вместе со своим другом, видеорекордером, хочет ежедневно в девятнадцать тридцать заниматься аэробикой.

Вот так. Время, стало быть, тоже хочет быть в курсе всего, что происходит. Сначала ужасы, которые несет с собой оружие, вой собак, скулеж раненых, война собственной персоной, а вот и вы, женщины, по крайней мере на этой гарантированно подлинной фотографии, жуткие, истекающие кровью фигуры! А вокруг бродят мужчины, желая добровольно сдаться на милость победителей, женщин. Но что я вижу: женщины настораживаются, в страхе торопятся куда-то, испуганно оглядываются, зовут на помощь, стучат в двери, но им не открывают. Ну да ничего. Вы, мужчины, тоже ведь влезаете к ним без предупреждения, чтобы их голоса, если они вообще раздадутся, звучали угнетенно и робко. Скажите, почему никто из участников сегодня не подавлен? Надо немедленно найти подавленного, чтобы он мог предстать перед мировой прессой, требуя защиты.

Ну да ничего. Не знаю, не знаю. Я вообще придерживаюсь совершенно иного мнения. Тем не менее никто ко мне не прислушивается. Я объект для насмешек, мне никто даже руки не протянет. Но я не позволю даже волоска увидеть на своей голове, иначе мне придется тут же основать новую религию, так как старая перестанет меня устраивать. Возможно, на сей раз я осную такую, при которой не теряешь сразу свое лицо, когда показываешь его своему начальнику. Только этого мне и не хватало, чтобы мой шеф узнавал меня в лицо!

А они тем временем в стране, за которую я так заступалась, давно продолжают жить так, как будто ничего и не было. И вот теперь пришла моя очередь, потому что я несколько раз, возможно даже чересчур часто, высказывала нечто дерзкое, надеюсь, не слишком громко? Ведь моих слов так никто и не услышал! Но меня в любом случае нужно как следует наказать за мои высказывания. Ах, как далеко сегодня отошли мы, женщины, от услужливой материнской готовности идти на уступки своим детям! Посмотрите, с каким визгом и воем набрасываются они на транспорт с гуманитарной помощью, предназначенной для совсем других матерей, чем те, у которых достаточно платков, чтобы покрыть голову, и кофт, чтобы прикрыть тело. Неприятная картина! Еще одно фото, спасибо, сейчас я покажу его всем, кто без этого фото увидел бы меня в лучшем случае сзади!

Эти волосы под платком не причесаны, как и мои, эти кофты, в отличие, разумеется, от моих, давно вышли из моды. Деревья обрамляют аллею, но они не стройнее этих женщин. Они вцепились в мешок муки, схватили картонный ящик с порошком какао, коробку с женскими трусами и прилагают все усилия к тому, чтобы никто другой не завладел предметами этой единовременной помощи. Они напоминают другим матерям о том, как много их сыновей умерли за свободу, потому что боролись они за эту муку, за какао, шоколад и принадлежности дамского туалета. В пыльной обуви уходят они с места раздачи. Но их вой будет еще долгие годы стоять над этой местностью. Прекрасно пасть на поле боя, но, если возможно, желательно пасть от руки противника. А не наложив на себя трепещущую руку.

Только матери имеют право наложить руки, если сын оказался трусом. Мать — это бог, наказывать дано только ей. Отца, к сожалению, никогда не бывает дома. Я призываю ад в свидетели, что видела на экране нечто ужасное, кто мог бы послать мне это изображение? А потом я заметила еще кое-что, оно было таким же жутким. Ну да ничего. Кровь все смоет.

Другой. Вы только представьте себе, чему мы научились у наших матерей, у этих организаций, которые, как вы уже сказали, ведут себя как бог, нет, они даже больше, чем бог: они более католики, чем папа римский, внушительнее, чем весь город. Их сын значит для них так много, что все остальное отодвигается на задний план и блекнет, как темная лестничная площадка, которая каждый день поглощает сына вместе с его спортивной сумкой. Надо думать, кто-то выкрутил матовую лампочку! И вставил вместо нее более яркую. Лампочку Вильямса. Так будем и мы спокойно крепить связь с нашей маленькой, но звучной детской группой, мы, озорники с ямочками на щеках, их забавы ради кто-то сделал, ткнув прямо в кожу горящей сигаретой.

В следующем году мы уже пойдем в школу! Потом мы как-нибудь, с трясущимися руками, выдержим приемный экзамен в группу игры на цитре, которую создали специально для нас. И для дорогой тети Эльфи, которая как будто хотела запретить нам делать все то, ради чего и была создана группа. В глубине зала наши матери уже аплодируют, как видите, аплодируют немножко ревниво, мы подходим к фортепьяно и неловко кланяемся. Наше коллективное отношение к этому концерту было хуже некуда. Именно отсюда, с нашего преступного отклонения от нормы, и начинает развиваться наше отношение к убийству. Здание нашего социального обеспечения нерешительно поднимается со своей собачьей подстилки, на которой многим из нас уже пришлось оставить свои волосы, оно растет, да, оно растет все быстрее! Как заросли сорняка, что возникли не сами по себе, их кто-то посеял, да-да, их сплела и пустила в рост наша милая мамочка. Никто не может помешать сорнякам расти. Их можно только вырвать, по-другому не получится. Или, что еще проще, засушить. Пусть высохнут, как наша авторша. Но все же нельзя сказать, что она плохо выглядит.

Ужас распространяется вокруг, охватывает всех, кого захочет. Каждый из нас хватает по моей команде за руку ту, что произвела нас на свет, руку женщины, у которой были совершенно в не правовые представления о норме, а она передала их своему сыну, своему единственному и неповторимому, тому, что выжженным с помощью собственного жира или силикона клеймом засел в своей мамочке, у которой еще слезятся глаза от чистки лука. Хотя сегодня эти нормы вообще не имеют больше никакой цены, их по старой привычке все еще называют ценностями. Да, как и в прошлом году, они еще есть, подходящие для этого случая карточки. Своевременно запаситесь хотя бы одной! Она ведь дешевле почтовой, без письма! Ну вот, вы киваете головой: женщины и матери против войны! Только здесь, у меня, вы можете наконец отвести душу сегодня вечером! А потом, крепко привязанные к вашим рукам, закрыв уши пестрыми шерстяными наушниками, чтобы не подхватить воспаление, мы, дергаясь и спотыкаясь, уберемся прочь. Собаки при этом могут присутствовать в качестве свидетелей и оставаться в придорожной канаве рядом со своими хозяйчиками. Позже произведшим нас на свет женщинам разрешается бесплатно поплакать, говоря о своеобразии отечественных манер и нравов, этим же своеобразием и порожденных. Но мы к тому времени уже будем мертвы и ничего не услышим. Аплодисменты! Преждевременные аплодисменты! Несмотря ни на что: спасибо.

В принципе, нашим отцам нечего сказать. Возможно, они могли бы сообщить о том, как совершалось преступление, но научились этому мы у мамы, так как у папочки, как всегда, не было времени. Как раз в это время он, в поисках собственной идентичности, сидит в своем бюро, заново изобретая, среди прочего, и нашу историю. Этот темноволосый мужчина с патентованным отпугивающим воздействием, которое он запатентовал только для того, чтобы узнать, что оно производилось уже миллионы раз. Да, ему пришлось узнать, что этот патент уже давно выдан. Так что отойди в сторонку, папочка! Мама, оставайся со мной!

Вот так, теперь ты можешь одна давить на рычаг, мама, сидя на его коротком плече. Можешь подбрасывать нас вверх. Как в детстве на качелях. Ого, вот это сила, такой у женщины мы давно не видели, браво! Только зазеваешься, и она раздавит тебя одной рукой. Отцу остается только отвлекать от нее противника, не то она разберется и с ним. Взаимодействия не получается. Отец носится в хлопотах, но правит теперь мать. Она ведь давно уже получила водительские права.

Другой. Взгляни-ка вон туда! Там наша жертва обращается ко мне с вопросом, она делает это так, будто имеет право предложить нам некий симбиоз, в котором мы давно уже отказали своим близким, отказали с тех пор, как сами расставили по полкам в своих детских комнатах игрушечные, собираемые из кубиков деревни фирмы «Лего», так вот, моя жертва спрашивает меня, сколько времени на моих часах, не настало ли уже и ее, жертвы, время? На это я могу сказать одно: ваше время кончилось, как только вы тронулись с места. Да-да, это время пришло, вы не можете повернуть его вспять, даже если это, как явствует из достоверных источников, порочное время.

Другой. Итак, теперь начинается мое время! Мне есть что ему предложить. Это время для людей моего склада. Я взял во временное пользование кассету, из которой видно, на что это время способно, и как в годы войны его можно включать и выключать с помощью агрегата аварийного питания. Подождите до следующих выходных! Больше я в данный момент ничего не знаю. Спасибо, что выслушали меня, когда я издал вопль победителя. Скорее всего, другой такой возможности у меня больше не будет.

Другой. Я, стало быть, не слышал, чтобы тот человек спрашивал еще о чем-то. А вы как считаете? Во всяком случае, вы, как члены группы, научились заменять отца и мать. Заменить мать — процедура болезненная, так как мы все же предпочитаем быть мужчинами! Это значит быть предельно честными, по крайней мере, в своем кругу. Теперь говорят, что наша жертва якобы сама предложила себя нам, когда обратилась с вопросом, кому принадлежит это выморочное время и почему оно так возвеличилось, что в нем стали важны даже спортсмены. Все эти годы мы не отмечали дни рождения времени, и теперь оно, разумеется, мстит нам. Тем временем современники научились надлежащим, приличествующим этой эпохе образом разминаться и разогреваться, прежде чем начинать гонку. Не можем же мы из-за какой-то жертвы, ну да, той, что в канаве, рядом с собакой, не можем же мы взять да и отказаться от того, чему так долго обучались! Или фото — подделка? Нет, должно быть, все верно! Эта мышца стала такой красивой и выпуклой, уж теперь-то мы ее не порвем, в крайнем случае разогреем и растянем, чтобы она нам подошла. Наконец-то для этого у нас нашлось время, оно подошло нам с первого раза. Оно одно среди всех этих хлопушек-болтушек каждый раз заполняется снова, хотя давно уже, парочку раз слишком уж громко треснув, разорвалось напрочь.

Другой. Я плотно окутываю лицо своим дыханием, чтобы не простыть и не пропустить тренировку. Бодро вскидываю ноги и верчу головой. И пока не могу представить себе, как это подействует. Жертва, о которой шла речь выше, увидела нас и сразу же приготовилась бежать, это похоже на поведение отщепенцев, что отваливают из группы. Но решиться — еще не значит добиться. Это не та смелость, что города берет. Возможно, жертва подумала, что можно избежать смерти, установив с нами личный контакт, вы как думаете? К черту жертву, стряхнем ее с себя, как стряхивают перхоть! Давай бутылку, открывай пачку!

Как, наша жертва — женщина? А мы и не заметили! А если и заметили, то слишком поздно! Эта мертвая крестьянка в цветастом рабочем халате и была моей жертвой? Нет! Не может быть! Такая жертва недостойна меня. Зачем же я — все еще пинаю голову этой женщины своими боевыми сапогами? Ни к чему все это! Она ведь уже мертвая! Ясно же, что я уже ничего не могу причинить этому истекающему кровью пугалу. Хоть убей, не могу понять, на что она надеялась, вступая со мной в единоборство. Придется ненадолго опустить со лба на глаза свои не совсем настоящие очки фирмы «Ray Ban», чтобы увидеть, кого это я пинаю. А вдруг она притворяется, эта женщина, и даже после смерти вопьется зубами в мою ногу, она у меня и так болит. Эта женщина готова сожрать даже бьющую ее руку!

Другой. В конце концов, мы представляем культуру движения, когда жалуемся на тяготы жизни и всей тяжестью этих тягот, нет-нет, не всей сразу, обрушиваемся на одних, чтобы потом сразу же пожаловаться на других. Чтобы слиться воедино со всеми этими плавлеными сырками, что бьют в нос из тысяч, из миллионов выброшенных носков. Отвращение, которое мы чувствуем к себе извне, естественно, лишь укрепляет наши контакты изнутри. Движения, возникающие у других, мы пытаемся подавить. Любовники показывают друг другу свои фигуры, мы показываем другим, кто в доме хозяин. Ну и где тут разница? По крайней мере одно возражение уже стучится в нашу дверь: когда вандализм и бесчеловечность входят в привычку, то, возможно, не найдется места даже для нас, соседей.

Простите, что я сейчас попыталась быть доброй. Я только что вышла из антикварного магазина, где запаслась старыми ценностями — новых мне нигде не удалось найти, они везде сразу же расходятся. Рядом был ювелирный магазин, и я запаслась украшениями, неподалеку находился магазин зонтиков, там я купила себе зонтик. В лавке изделий ручной работы я приобрела плед. Нет, выставку вермахта, против открытия которой я отчаянно протестовала и безуспешно добиваюсь ее закрытия, вы найдете на другой стороне улицы!

Другой. Разве и в самом деле есть люди, которые хотели бы заполучить обратно своих дорогих покойников? Эта баба воет все время, что сегодня нет больше ценностей. Да вот же они! Следуйте за мной! Яма на месте, я позабочусь, чтобы вы в нее упали! Хоть убей, не знаю, куда сегодня подевались ценные марки. Вчера у меня еще было несколько, в этом я совершенно уверен. Мой дорогой! Сейчас я наклею одну из них на вас, и вы тут же исчезнете!

Разве та молодая женщина, которую я недавно бросил в реку с бетонным кольцом на шее, сама по себе имеет хоть какую-то ценность? Не думаю. Разве какую-то ценность представляла собой золотая цепь с бриллиантом в форме обрамленного венком сердечка, которую я пытался тайком вывезти из Швейцарии? О, я этого не знал! Вы только следуйте за мной! Что? Там все еще осталось несколько женщин, не желающих оторваться от смертельно бледных уст своих мертвых мужей? Просто уму непостижимо! Следуйте за мной, не за ними! Откуда мы их возьмем, этих мертвецов? Выроем из могил? Об этом не может быть и речи. Пусть этим занимаются другие. Лучше мы послушаем музыку, которая бьет по нашим стылым ушам, как осколки шрапнели. Эта музыка поднимает наш дух. Эта музыка способна оживить мертвых. Но мы этого не хотим, а то они возьмут да и потребуют устроить свою собственную выставку! Кого мы еще недолюбливаем, так это всяких непосвященных, посторонних, которые еще не нашли места для своих могил, не знают, чем укрыться, от кого защититься и в какую музыку закутаться.

Другой. Да нет же да нет же да нет же! Мы страшно любим именно непосвященных! Само собой, мы приближаемся к ним с некоторой робостью. В комнате, где стоит наш телевизор, висит записка: пожалуйста, соблюдайте полную тишину! Ладно, будем соблюдать. Не нарушают они, значит, и мы не станем. И курить не будем, хотя давно ужас как хочется. Ладно, чего уж там. Но вот этот непосвященный все-таки курит. Отлично, тогда закурим и мы!

Другой. Этот негодяй за одну ночь в одиночку расколошматил шестнадцать автомобилей, и теперь страховщики не желают платить! В нашей новой легковушке будет больше места, чем было в старой, которую мы продали вместе с очками резервиста в бардачке. Надеюсь, мы вовремя выберемся из этого новехонького, горящего или плавающего в реке самолета или из тлеющей перлоно-вой ночной рубашки. Может быть, о нас сообщают что-нибудь интересное! Не знаете? Если понадобится, все мы станем непосвященными. Но где тогда окажется наша освященная внутренняя сущность, согревающий нас теплый мех? Зимой ведь без него не обойтись!

Когда возникает какое-нибудь движение, которое побуждает нас к действию, мы в любом случае без боязни в него вольемся. Потому что любим двигаться. Мы только и делаем, что ждем подходящего момента! И наши тела тоже ждут. Мы в любой момент готовы привести в движение и что-нибудь более крупное, сегодня, к примеру, мы сделали это с шикарным подносом, уставленным нарезкой, ветчиной, сыром и колбасой, его только что прикатили из кухни. Видели ли вы что-нибудь более роскошное, если не считать вашего собственного тела?

Другой. Вдруг сказалось, что наша группа по большей части состоит из инакомыслящих и отщепенцев! Непосвященных, то есть! Раньше нам не позволяли ими быть, поэтому мы стали ими теперь, причем основательно. Мы все должны стать отщепенцами, все без исключения! Мы выбрали в каталоге именно эту модель, так как действительность сквозь нее мы видим такой, какой хотим, — ограниченной. Модель совсем недорогая. Вы и сами можете смастерить ее! Задурманьте себе мозги, закройте чем-нибудь глаза, можно даже бревном вместо соринки или куском картона, картон тоже сгодится, только не слишком брызгайтесь слюной, когда будете ораторствовать. Если хотите унизить как следует свою жертву, обесценить ее, введите свою карточку вот в эту щель. Можете даже ввести туда свой член, если под рукой нет ничего стоящего, только поторопитесь, контролер уже стоит у двери, и вас от него отделяет лишь дуновение святого духа!

Другой. Нужны еще какие-нибудь советы? Вот кредитная карточка для путешествий, я выторговал ее вон в том киоске, легко и просто. Говорят, Иисус Христос выгнал торговцев из храма. Но и я без труда делал покупки, не платя наличными.

Другой. Я думаю, на следующем этапе наши преступления будут совершаться так, что нарушением нормы уже станет не убийство и уничтожение людей, мы, случайно будучи гражданами распавшейся Югославии или какой-нибудь другой ужасной страны, и так прикончили почти всех. В известных обстоятельствах, когда они, эти обстоятельства, вдруг утрачивают устойчивость, люди заходят очень далеко. Аж до самой Африки. А мы где сейчас находимся? Не зашли ли и мы слишком далеко? Вовсе нет, мы в стороне, мы посторонние, неважно, где мы были до этого. Что это сегодня утром положили нам перед дверью, кое-как завернутое в газету? Оно еще шевелится! С него что-то капает! Неужели у кого-то проснулась совесть, и он перевел эту газету, которую мы с трудом разгладили, чтобы прочитать о своих долгах, на наш почтовый адрес, хотя мы никого об этом не просили? Во всяком случае, приятно после затянувшегося коллекционирования собрать в одну кучу столько совести.

Другой. Нет, я читаю: новая модель совести еще не поступила в продажу. Может, лучше купить старую, не дожидаясь, когда окончательно раскупят этот жалкий, весьма смутный товар? Ну, разумеется! Потому-то нам его и не доставляют. Давайте лучше купим книгу госпожи авторши, говорит торговля разумом. Н-да, как только я представляю себе совесть в образе этой женщины, меня, признаюсь честно, так и тянет сказать: лучше я обойдусь безо всякой совести! Мы способны на многое! Нас не остановить и не запугать. Мы делаем все, что в наших силах, как та фирма, что все еще подмешивает сахар в детский чай, хотя она давно уже проиграла судебный процесс.

Другой. С колокольни раньше открывался прекрасный вид, но мы первым делом взорвали колокольню, взорвали новейшим эстетическим методом! А заодно и соседние дома. И теперь чувствуем себя какими-то одинокими. Поэтому мы уединяемся в нашей группе, поскольку других групп просто нет: мы основательно очистили окрестности и от истощенных, и от мародерствующих групп. Для меня почти невыносимо, что и мои противники носят шикарную прическу под названием «война в Персидском заливе» и сапоги совсем не великодушных детей большого города, ну да, эти ботинки на шнуровке с металлическими колпачками! Нет, я вижу, наши противники носят спортивную обувь предпочитаемой ими марки Nike. Итак. Сначала это были далекие от политики коллективные правонарушения.

Летали бутылки, банки, шляпы, шапки, руки, падали тела, наши сердца облегало тепло. Звучали рождественские песни, хотя Рождество еще не наступило. Кто собственными руками убил или задушил шесть человек? Еще год тому назад я ответил бы: никто. Сегодня я знаю: многие из нас, правда, большинство — это убийцы за письменным столом, готовые лучше заснуть, чем приступить к исполнению обязанностей за этим своим столом и набрать нужный телефонный номер, поставить требуемую подпись или написать протестное стихотворение. Вполне вероятно, что уже нынешним вечером никто не сможет уличить нас в том, что мы ничего не сделали. Дайте нам еще годик, и мы с легкостью и безо всяких там убеждений и ценностных понятий тоже не сделаем абсолютно ничего! Точнее, не сможем ничего сделать. Но, к сожалению, попытка заставить себя ничего не делать слишком рано прерывается впусканием света и воздуха и поеданием иностранных консервов, которые, слава богy, могут снова у нас появляться. Сегодня все выглядит так, будто мы что-то потеряли, потому что другие стали сильнее, но тут уж ничего не поделаешь. Приходится оставлять все как есть, стол с кучей бумаг на нем мне все равно не поднять. При этом я бы приберегла все громоздящиеся на нем слова на более позднее время, когда снова наступит мир. Но тогда, возможно, они уже никого не будут интересовать.

Другой. Да, нас убрали с поля, прежде чем изнурительные упражнения превратились в счастье овладения мастерством. К сожалению. Но не к моему. Я просто не умею владеть собой.

Женщина. Сегодня, когда видишь, как они, молодые, отираются без дела около забегаловок или торчат в винных погребках, уже трудно себе представить, что преступники прежних лет, то есть преступники завтрашнего дня, тоже были молодыми, будут молодыми, будут вспоминать, что когда-то были молодыми. Мои глаза все еще оскорбляют эти baggy-pants, которые в такой форме в Нью-Йорке не носят уже пять лет. И все же! Именно сейчас они к месту! Forever young! Это так легко забывается! Сначала они учились убивать, потом наступил момент овладения мастерством! Skateboards! Inline-Skaters! Snowboards! Snoubizz!

Кто всем этим не овладел, пусть идет под душ, даже если он еще совсем не вспотел. Или пусть ползает целый день на коленях по своей комнате в поисках контактных линз: ему все равно никогда не научиться налаживать контакты с людьми! О чем это я уже не раз говорила? Ах да, далеко не безразлично, где и в какое время ты окажешься молодым. И вот эти молодые люди вынудили меня окончательно сложить оружие, хотя я все еще чувствую себя довольно молодой; теперь они кучкуются снова, эти юноши, которых я, как мне казалось, честно завоевала, завоевала их симпатии с помощью жидкости для подцветки волос и вонючего снимателя морщин, собираясь платить в рассрочку. Но королевой амазонок благодаря этому я отнюдь не стала! Эти молодые люди пленили меня по праву сильнейшего, однако освободили меня из плена безо всяких условий, потому что я была женщиной из прошлого. Некоторые все еще приходят посмеяться надо мной, но с собой не берут, не берут меня даже себе в голову, что, по законам войны, они должны были бы делать. Я жду. Я испытываю крайнюю степень унижения из-за того, что они постоянно ускользают от меня, все еще острозубой старой воительницы. Они все настойчивее стараются держаться от меня подальше. Ничто во мне не удерживает их, ничто не может их удержать, и это притом, что я, зануда-запруда, способна перекрыть дорогу кому угодно. Я — оружие самозащиты. Вот они приближаются. Никто не замечает меня, даже когда уже поздно, когда они уже попались мне на зубок. Не замечают, хоть ты умри!

Другой. Поскольку вы никогда не вникаете глубоко в суть дела, расскажу, как все было. Этот юноша ищет подпитку для своего зрения, так как жертвы сегодня стали до того крохотными, что практически вообще не имеет смысла производить их на свет. Их надо класть под линзу или зажигательное стекло, чтобы они казались крупнее, прежде чем сгорят от прикосновения с нами. От них вообще никакой пользы. Надо насладиться каждым мгновением езды, гонки, скольжения, прежде чем оно, это мгновение, станет машинизированной рутиной. Сперва мы ждем, как бесцельно повисшие качели, потом легкая дрожь, раскачивание, мы подбрасываем друг друга вверх, и вот, наконец, чувствуем: нам все можно! Восхитительно! Молоды молоды молоды! Мы! Высоко занеслись — шестом не достанешь! Возможно, именно в этом причина, почему мы сделали то, чего не должны были бы делать? Как вы считаете? Имена наших противников вам наверняка мало что скажут, они у этих жиреющих, набирающих вес юношей повсюду одинаковы.

Женщина. Возможно, причина именно в том, что все повсюду делали одно и то же. Они не надевали фартуки, как мы, не готовили пищу, не мылись, как мы, не вытирались, у них вечно пыль за ушами. И они никогда не унижались, чего не было, того не было. Да им это и не нужно было, к сожалению, они чересчур важничали, их просто нельзя было не заметить, когда они подступали к вам, своим противникам, но, разумеется, так и не могли одержать над вами верх.

Я возмущенно поднимаюсь со своего места. Меня знобит, я натягиваю на себя эту страну, словно куртку. Как приятно, что в ней больше нет колючей проволоки! Ну, возьмите же у меня мой каталог ценностей, я уже не могу удержать его в руках! Такого рода каталоги тоже стали сегодня слишком уж важными и вескими, неудивительно, что именно такие воображалы, как я, берут это дело в свои руки. Они вдребезги разбивают людям пороги, эти прежние булавки, превратившиеся в увесистые кирпичи. Я считаю, что электрические приборы и мелкую электронику они действительно могут выволочь из этих фолиантов и перетащить на запасной склад. Мы ведь живем при полном тоталитарном господстве микропроцессоров, я хотела сказать, микропроцессов.

Что-то прижимается к руке молодого парня, это голова кошки, он тут же отшвыривает ее к стене, потом в его руке оказывается джойстик, манипулятор, по крайней мере, ему подчиняется и без промедления открывает новый мир, который он, этот парень, и хотел получить к своему дню рождения. Правда, в мире, когда он установился, уже ничего нельзя изменить. Новой игры в этом аппарате нет. Макропроцессы в следующей книге, в следующем зале. Подробнее об условиях применения индивидуального насилия вам расскажут в кассе, там вы в любое время получите любую справку, причем бесплатно; коллективные происшествия только в главной кассе на втором этаже.

Мне вообще-то было совсем не трудно написать все это, но сейчас я бы с удовольствием избавилась от написанного.

Моралиста от других людей отличает то, что сегодня его занимает одно, завтра другое, но он нигде не находит признаков будущего, таящегося во мгле ответа. Ах, я дура, вероятно, ответ лежит в воде, в полной темноте.

Из-под пола вылезает ныряльщик, нет, вылезают несколько ныряльщиков. Они тащат за собой упирающуюся Эльфи Электру, возможно, даже запутавшуюся в сетях. Поскольку она для них слишком тяжела и слишком яростно сопротивляется, они оставляют ее в покое.

Аплодисменты! Аплодисменты! Отлично. Спасибо, можете больше не хлопать, с меня хватит.

Ныряльщик. Я покинул медленно плывущее судно, на небе не было ни одного плачущего облака бессмертия, и что я вижу теперь на этом зеленом лугу? Пятно? Женщины, в сущности, изначально похотливы — от них исходит неслыханная претенциозность, которая меня беспрерывно раздражает. Лучше уж я подожду, пока не появится та, которую я ищу. Никто не вспоминает о своем рождении, поэтому женщины так мало популярны. Слабый пол! Но даже они сегодня занимаются самыми разными видами спорта!

К примеру, моя сестра Эльфи Электра из Брегенца (Он дергает за сверток, в котором кто-то барахтается.) Я позволил ей ненадолго посидеть здесь. Ее проблема в том, что она, по-видимому, видит только то, что таит в себе какую-то тайну. Она переворачивает каждый камень, так как хочет непременно найти под ним змеиное гнездо. Ее спорт в том и заключается, чтобы ничто тайное не оставалось на своем месте. Но то, что она самыми разными способами раскапывает; и без того всегда было на виду. С какой стати она воображает, будто все это увидела только она одна? Но ведь она стала размышлять об этом лишь после того, как тайное стало явным для всех. И теперь она чванится на глазах у всех, встает на дыбы, просто смешно, нужна она нам, как прошлогодний снег. У меня есть дела поважнее. У нас, у молодых. Нас много, мы лучшее, что есть на свете! Мы — люди будущего! Не знаю, что с нами будет, ага, теперь я вижу, что… нет, вижу пока смутно, но примерно представляю: забудьте про индивидуальность, вливайтесь в массу, чтобы отбивать один и тот же такт вплоть до того момента, пока нам не отобьют почки. Главное, мы не торопимся стареть. Куда ни посмотри, везде увидишь таких, как мы, стало быть, совсем не таких, как вы или Электра Эльфи! Она всегда слишком серьезно все воспринимает. Она израсходовала все свои стрелы, но так ни в кого и не попала. Ей подавай одни противоречия, ни о чем другом она и слушать не хочет, но свое лоно она не открывает, так как одну себя считает самой прекрасной на свете. Она не родила ребенка. Она проклята, ее лоно зашито. Давай, солнце, закатывайся! Раскинься, сеть! Расслабьтесь, веревки!

Так много молодых людей, и ни один не представляет собой загадки. Мы есть — и все тут! Но нас, как всегда, вроде как и не было. У нас детское начало и недетский, не подлежащий отмене конец. Кто это сказал? Нет, мы никогда не кончимся, или все же, да, мы закончим, когда захотим, и на том, на ком захотим, а сейчас возьмем и прикончим вас. Ночью от наших рук никто не умирает в одиночку. Заодно покончим и с вами. Мы молоды, мы молоды. Ура! Мы попали под свое собственное влияние и не прислушиваемся к тому, что нам нашептывают другие. Почему бы нам не брать пример с высших существ, то есть с самих себя? Или с природы, которая еще выше, чем мы, она, если захочет, с наслаждением расплющит рухнувшей скалой любого. Перед ней капитулируем даже мы. К природе мы относимся исключительно хорошо.

Она ведь и от нас раньше времени очищает землю. Ничего не поделаешь. Нам всегда хочется открывать нечто новое! Одну часть нашего тела скрывают брюки. Другую охраняет страх. Так точно, вы правы, в нас есть нечто влекущее. Лично я не назвал бы это тоской по чему-либо, но спустя некоторое время мы замечаем, что нас опять влечет в обувной магазин, нет, это влечение никак нельзя недооценивать. Я покупаю вот эти ботинки, и вон те тоже. Эти слова я произношу очень часто, они словно прилипли ко мне. В зависимости от желания и марки, от радиуса поворота и турбо. Бензин беру супер или супер-нормальный. Женщины тоже хотят что-то сказать? В таком случае всего хорошего! Город принадлежит нам! Страны покачивают бедрами в такт нашей музыке, разогреваются, разогреваются еще сильнее, это знают в любом спортивном союзе полицейских или пожарников. Мы всякий раз разжигаем себя перед тем, как идти на дело, потом тушим пожар, который сами в себе и разожгли, а после этого поджигаем что-нибудь еще, в другом месте.

Первый. Да, когда становится по-настоящему горячо, мы сразу бросаемся тушить. Это надо изменить. Каждый из нас может все, никто не может ничего.

Эльфи Электра (теперь уже сама, добровольно въезжает на своем новеньком горном велосипеде, хотя вид у нее несколько потрепанный, говорит на ходу, задыхаясь). Извините, я, к сожалению, не могу слезть с велосипеда, не устроив изрядной суматохи. Поэтому скажу коротко: моя мамочка похоронила отца, как собаку, кое-как зарыла в землю, перед этим она снова вырыла его, хотя в этом не было никакой необходимости, и в зубах оттащила вонючий труп в сумасшедший дом. Ну да, сперва в частный приют, где в одной комнате спали двенадцать человек, владельцы этого приюта, который, собственно, был самым обычным домом для одной семьи, правда, с десятью кроватями в каждой комнате, гм, бац! в совершенстве овладели искусством встречать, принимать и быстренько избавляться от клиентов. Зато какая дисциплина! Черт побери! Курить в спальне запрещается. За завтраком разговаривать с соседом по столу не разрешается.

С разговорчивой партнершей трахаться — ни-ни. Выходить на прогулку в хорошую погоду не положено. В приют проворно принимают идиотов, из приюта медленно увозят невесомый товар, невесомее пустоты. Туда-то и доставили мы, мама и я, очередной человеческий товар. Папу! Он кончает свои дни не в ванне, он ведь не король, он умирает на больничной койке. Бедный папочка! Как случилось, что ты можешь жить, оставаясь невидимым? Поразительно! Сюда бы более известную особу, чем я, о, у меня уже есть такая, это я сама! Ты еще раскаешься, мама, чтобы не пришлось раскаиваться мне. На людях ты так участливо о нем говорила, а потом скоренько запихивала его в кое-как сколоченную нами клетку для кроликов. Чтобы он, наконец, перестал что-то лепетать и хныкать. Его надо убрать, по-другому не получается! Давай-ка позвоним сестре Йемене, пусть хоть немножко поможет с похоронами! Будь у мамы велосипед, она добралась бы туда быстрее. Сегодня она уже слишком стара для велосипеда. А раньше гоняла очень даже прилично. Многие катались с ней, выезжали на прогулки, но так и не отделались от ее злосчастных сексуальных пристрастий.

Ненавидела сестру, ненавидела отчима, ненавидела своячениц! Одно жулье! Значит, бежать от них подальше. В горы, в Венецию, на Большой венецианский склон, нет, он слишком высокий для велосипеда. Она разделала, расчленила папу, как кролика за то, что у него был один изъян. Лучше бы он погиб на войне, но его не взяли в армию, на почве так и не выясненного до конца расового происхождения. Но еще и сегодня община продает эту почву, эти земельные участки, отцы общины до сих пор видят в этих участках нечто зловещее и предпочитают селить на них как можно больше людей. Чтобы потом было с кого спросить, когда снова встанет вопрос о почве. Ну, это я опять сильно преувеличиваю. Но послушайте сами, что говорит бургомистр! Все вокруг должно стать приветливее, светлее и возвышеннее, тогда и мы будем приветливее, светлее и возвышеннее.

Луч света, входи и садись! А ведь для папы, как мужчины, был проложен такой замечательный путь! Его могила могла бы стать таким же утешением, как и выздоровление Ники Лауда, помните, как мы все за него переживали!

Мой папа был король, а умер такой жалкой смертью. Ему бы, укрощенному, спокойно лежать под моим письменным столом, а вместо этого я, его убийца, сижу здесь и так молочу по клавишам, что кровь брызжет из-под ногтей! Правда, крупинку истины я все же нашла. Это ты убил маму, братец, признавайся! Возможно, я тоже в этом участвовала, ну и что. Никто так и не узнал, что тут произошло. Итак, я, сонный, ленивый грудничок, насосавшийся материнского молока, лежу у груди мамы, я была и остаюсь ребенком, с зубами или без зубов. Людям мои зубы не нравятся, но я старая и опытная кусака, мне они еще нужны, я имею в виду зубы, ну, и люди, разумеется, тоже. Я не могу без публики! Мама, значит, положила папу в больницу, а рядом с ним пристроила и его рассудок, словно внутренности курицы, и теперь я должна до конца дней своих жить в ее доме с ней вместе. Я и пачка моих мозгов в морозилке. Может быть, мама наделает из них кубиков и швырнет их в стакан, чтобы мы, две ошпаренные бабы, наконец выяснили свои отношения. Неудивительно, что я никак не могу оттаять!

Самой судьбе было угодно, чтобы папа превратился в идиота, а теперь мама хочет лежать с ним в одной могиле, уже давно оплаченной на сто лет вперед! Мертвецов тоже можно покупать. Разве убийство спорт? Я полагаю, нужно видеть разницу: не всегда! Разве бог враг? Я полагаю, нужно видеть разницу: не всегда! Разве смерть всего лишь сон, чтобы люди и под землей могли совокупляться? Я полагаю, нужно видеть разницу: не всегда! Я лишь хочу сказать, что тело моего отца всю жизнь находилось в миллиметре от стального лезвия моей матери. Но ничего так и не произошло. Далее я хочу сказать, что я все время что-то говорю, вы же сами слышите, но у меня такое впечатление, будто я обращаюсь к спящим. (Пошатываясь, уезжает на велосипеде.)

Другой громила (будто ничего не произошло). Они наблюдают за нами даже на улице, с помощью видеокамер, чтобы мы не собирались вместе в публичных местах. А этой можно свободно ходить там, где ей захочется!

Под стадионом они даже вылепили из глины камеры для заключенных! Чтобы не возить нас куда-нибудь подальше. Мы на видеокамеры ноль внимания. Но они нас, тем не менее, видят. Они выбирают для нас стадион посовременнее, чтобы охрана могла высосать из нас всю кровь. Мы цепляемся за камни, с трудом переводим дыхание, наши бока, как осы, жалят всех вокруг, но все усилия оказываются бесполезными. Нас пинают и топчут; даже если мы где-нибудь спрячемся.

Первый (пинает его). Мы маскируем наши действия, говоря, что идет война. Я всего себя отдаю борьбе. Не пропускаю ни одной схватки. Как раньше бог хотел заполучить мою душу, так и я теперь жажду жертв! (Обращаясь к своей Жертве.) Отдайте мне свое тело, чтобы я мог снова превратить спорт, который раньше был культовым действием, в скромное, но все же достаточно интересное культуристское представление. Которое, я говорю это просто так, наобум, могло бы многим кое-что принести. При условии, что мы их заинтересуем. Да наверняка заинтересуем! Иначе вы не включали бы ваш аппарат. Красное пятно на вашем ковре, то, что перед телевизором, где вы на прошлой неделе пролили вино, скоро поблекнет на солнце, которое вы в изобилии каждый день впускаете к себе в комнату. А меня, своего убийцу, вы хотите оставить за дверью? Вы еще живы, но уже кормите меня! Голубые блики на оконных стеклах доказывают, что вы включили телевизор, свисток судьи! Еще одно доказательство — то, что на улицах в определенные часы совсем мало людей. Другой причины, почему на улицах так мало людей, я не вижу.

Здесь (показывает на Жертву) вы видите частичку духа, она умирает и вытекает из уголков рта вместе со слюной, а у ее владельца в это время еще дергаются ноги и голова, как у замечтавшегося пса. Блевотина с шипением вылетает из него, окружает его, валяющегося на земле, теплым, нешироким валом. Это ему было нужно? Да, нужно! Он просто не мог без этого обойтись, как и каждый не может обойтись без других. Возможно, позже он снова будет жить в ладу с ними, с немецкими народными песнями. Следующая передача из Южной Африки, да, даже оттуда! Другой радуется, но он все же недоволен. Он выскальзывает из своей руки, как х…, когда пописаешь. Но рука остается сухой. Зато глаза у всех на мокром месте. Вина смывается, это ведь один из современных писсуаров, вода в нем начинает литься, едва отойдешь, и при этом орошает тебя легкой музыкой. Никто не заразится и не разразится проклятием. Никто не свалится с ног. Без повиновения нет командира, отдающего приказы: бег рысцой, бег задом наперед, бег боком, бег с подтягиванием пяток к ягодицам, колени выше, перейти на шаг, делая круговые движения плечами, бег рысцой, шире шаг, колени поднимать энергичнее, садиться на пятки энергичнее, короткие пробежки, пятки к ягодицам, переходим на шаг, положить ногу на скамейку (перед собой), положить ногу на скамейку (в сторону), круговые движения плечами, круговые движения верхней частью туловища, закончить упражнения, быстро обдумать их положительные и отрицательные стороны. После бега и ходьбы мысленно подготовиться к соревнованиям, удлиненная программа. К сожалению, не всегда удается продемонстрировать истинные возможности команды. Причина: слишком велико нервное напряжение.

Другой. Ты считаешь, нашей жертве следует вывернуть перед нами свое тело, как Дед Мороз выворачивает мешок с подарками? Но это ей все равно не поможет. Мы руководствуемся только ситуацией, в которой оказались. Мы показываем руки: они чисты. Итак, слушайте: у меня тоже есть мать, но мне и в голову не придет расчленять ее ножом и потом выставлять ее голову в витрине магазинчика, где она торговала бельем. В надежде, что мать, может быть, еще и споет мне, ее убийце, песню, которая, как многое в ней, придется мне не по нраву. Аккомпанировать ей на этот раз буду не я, а CD-плеер. Как, она и впрямь спела бы, если бы могла? И это была бы песнь мести, пронзительная песнь смерти? В ней говорилось бы о том, что нельзя убивать кровных родственников, что слепых нужно переводить через дорогу и что нужно слегка вытягиваться и потягиваться, когда тебя начнут отмывать в пожарной части, куда ты, после нескольких попыток, наконец попадешь? Этой песни я не знаю. И CD-плеера у меня нет.

Я придерживаюсь мнения, что люди не должны ходить поодиночке. Нам больше не нужны объединительные идеи, не нужны эмоции, не нужны планы! Нам достаточно безмолвного, как в пантомиме, жеста, немого взгляда, легкого движения руки — и, как это часто бывает, мы с невероятной быстротой, хотя нас не связывают какие-либо общие интересы, пинаем, толкаем, а потом смываемся, причем так стремительно, что наши достижения в спринте никто не станет отрицать. Я думаю, слепым все равно, когда выходить из дома, днем или ночью. Я вырву тебе глаз, разве не говорил так твой папа, Эльфи? Ну да ничего! Столпившиеся вокруг нас быстро сообразили, что мы их убийцы, уже подъезжают грузовики, чтобы сопровождать их вниз. Они окончательно исключены из наших веселых праздников, эти 80 тысяч, вцепившихся в сползающий горный склон, чтобы послушать плохонький концерт, который сам по себе не состоялся бы. Мы, густой осадок этой страны, идем навстречу друг другу и, как всегда, рассчитываем на встречную предупредительность. Чтобы не попасть под колеса наших преступных деяний, все эти люди убегают, их рвет по дороге к грузовикам, они становятся неаппетитными, но и сами не получают никакой еды. Всевышнему не нужда наша еда, он пожирает нас!

Но мы его все же не боимся. Пусть наши церкви стоят в деревнях, ни о чем не тревожась. Наши жертвы боятся нас, хотя видят, что мы за люди. Они считают нас кровожадными. Помилуйте, к чему все это, ведь мы, когда все произошло, были уже в другом месте, так мы ответим, когда нас спросят через год или лет через пятьдесят. Мы гоняемся за ними, набрасываемся на них, стираем их с экранов телевизоров. А потом все вместе оказываемся в другом месте. Да, мы были совсем в другом месте, к тому же свою жертву мы не считали человеком. Она, правда, выглядела, как человек, но просто не могла им быть, иначе бы мы ее так не разделали! Вы слышали эти крики? Жалобы на то, что человек погибает от детских рук, вы это слышали? Должно быть, темнота случайно окутала дом жертвы, и его теперь не видно? Не видно и нас, мы сделали свое преступное дело, мы подобны горной львице, что в ярости рыщет по дубовой роще, уничтожая все живое.

Все мы всего лишь люди! Мы разбрызгиваемся, как пенки под половником, как брызжет слюной полковник, подчиняясь приказу свыше, ибо мы не позволяем себя помешивать, и уж тем более бить! Бить мы предпочитаем сами! Наши успехи зависят от возраста, чем ты моложе, тем большего можешь добиться. Время для нас — это вызов, требование жить как можно веселее. Быть веселым ничего не стоит. Мы смотрим в глаза людям, которым выворачиваем назад руки, смотрим молча, ищем три исходные точки, обеспечивающие нашу собственную безопасность, а потом отрываемся в свое удовольствие, потому что нам, качкам с вздутыми мускулами, за это все равно ничего не будет. Мы избегаем дорог, на которые нас толкают. Это может стать своего рода таинством. Или ритуалом! Священным превращением жизни в смерть. Но Бог имел в виду нечто прямо противоположное, а именно то, что его призовут к жизни после смерти. Что ж, теперь он знает, что из этого ничего не выходит. Вот смотри: у человека течет кровь из ран, которые мы ему нанесли, он испытывает страшную боль, он сам откровенно признавался мне в этом в редкие минуты, когда ему становилось легче. Но с некоторых пор он уже не говорит ничего. Во всяком случае, с того момента, когда мы испытали на нем свой последний, проверенный на практике прием. Высокий прыжок! Мощный удар в заключительной фазе! Нет, эта фраза мне, к сожалению, не удалась. А если бы и удалась, то сочинил бы ее кто-нибудь другой. Остальное годится.

Другой. Но нельзя же человека избавить от его изъяна! Вспомни о целибате католической церкви! Кто готов принять обет безбрачия? Пожалуй, только гомосексуалисты! Если эти бедолаги, правда, стоящие во главе своих общин, чего-то не могут делать, они наделяют своей неспособностью и бога. Своего бога. Это вызывает в них восхищение, правда, не у их бога, личные достижения которого, если внимательнее присмотреться к его представителям в подержанных «Хондах» и «Мицубиси», сильно ужались. Много успехов, мало понта! Да и с чего бы это представителю чего-то требовать? Он не требовать должен, а давать! Как можно успешно представлять того, кто прибит гвоздями к своему собственному фитнес-снаряду? Нелегкое это дело. Вот мои аргументы: вопреки всему есть люди, у которых нет ничего, кроме их религии, но это «ничего» или «ничто» все же лучше, чем нечто, что существует, но ничего не значит. Видите ли, прямая противоположность этому — спорт, музыка и религия! Они нечто значат! Мы тоже что-то значим, но что? Да все равно что. Мы целиком встаем на одну точку зрения, а потом сворачиваем на другую. Мы смотрим футбольный матч, потом смотрим бег на сто метров у мужчин, потом бег на двести метров, тоже у мужчин, я полагаю, женщины эту дистанцию не бегают, или? Ах да, простите, спасибо за подсказку, ну, разумеется, что могут мужчины, то могут и женщины. Стоит только назвать Диверс, Отги, Торренс. Я думаю, они в состоянии прихватить и увлечь за собой даже самого Господа Бога, если он не очень прочно пришуруплен к своему снаряду.

Другой. К сожалению, сегодня мы должны бороться с секундами, а не со вкусом партнера, который нас не выбирал. Катаетесь ли вы верхом на бурях? Скорее нет? Но вы, госпожа авторша, давно уже на чем-то катаетесь. На чем? Бросьте это дело! Оставьте его мне! В спортивных состязаниях мы чаще всего участвуем не собственной персоной. Даже если выступаем мы сами, другие делают это лучше нас. Поэтому мы позволяем другим бороться вместо нас на экранах телевизоров. Спорт — ничто, это мое глубокое убеждение. Но он существует и делает людей злыми, потому что большинство из них обречено сидеть перед своими ящиками в бездействии, с которым они хотели бы так или иначе покончить, разумеется, силой. Иначе ничего не выйдет.

Мы входим в дома, выходим из них. Ничто появляется среди нас незаметнее, чем разум, разум все еще много болтает, как я, но ничего нам не сообщает, как и я вам. Его прикончат раньше, чем он успеет что-то высказать. Он кланяется и показывает, как бы все было, если бы ему позволили выступить на льду в одиночном катании. Он вышел на финишную прямую в группе других спортсменов, и только фотофиниш покажет, чья грудь коснулась ленточки первой.

Эльфи Электра (ненадолго высовывается снизу, ее пинают, и она опять исчезает). Но не моя, свою я куда-то засунула, не помню, куда. Я ее уже давно не видела. Никак не могу найти! Иной уже и не чувствует, что падает. Нам бы надо спокойнее на это реагировать. Или?

Первый (не обращая на нее внимания, говорит другому). Ты считаешь, они, эти ничтожества, преподносят в качестве жертв самих себя? И в этом их высшее достижение? Не знаю, не знаю… Мы можем предложить больше. Мы, во всяком случае, предлагаем в качестве жертвы настоящего человека. Это мы умеем делать. Когда тут и там слышны стоны, это наша работа. Ну и что? Надеюсь, когда-нибудь делать людей станет веселее, чем то, что мы делаем. Чем их уделывать! Всевышний судия все равно отнимает у нас каждого, кого бы мы ни произвели на свет. У него нет критериев отбора. Но мы-то все еще можем подать кассационную жалобу или произвести нового человека. Боюсь только, он тоже будет ужасно страдать от оскорбленного самолюбия. Что бы такое вживить в него против этой болезни?

Другой. Честолюбие — самый сильный инстинкт человека. Прежде чем сказать что-то, мы просто таем у себя на языке. Нас злит, если нас никто не слушает. Мы не избегаем друг друга, для этого мы должны бы быть очень разными, только разные по складу люди пытаются дать оценку другим. Выяснить, кто сильнее, кто быстрее. А мы все на одну колодку. Один за всех. Мы даже не привязаны к человеческим телам. Мы увлекаем их за собой, когда мчимся на своих скейтбордах или взбираемся наверх, а потом скатываемся вниз на своих горных велосипедах. Поэтому мы заранее отвязываемся от людей, а потом бросаемся в белую пропасть. В то время как автобусы, словно акулы, плывут по нашим улицам, выплевывая кровавые ошметки.

Первый. Если колеса наших опасных снарядов начинают вдруг крутиться с сумасшедшей скоростью, словно шаловливые собаки, и, скользя, подпрыгивая и вертясь в воздухе, создают новую ситуацию, когда нужно вызывать горных спасателей, чтобы из этой ситуации выйти, это еще абсолютно ничего не значит. В том, разумеется, случае, если выходить из нее нет желания! Иногда оно у нас пропадает. За Бога ведь тоже говорит его снаряд, без креста за спиной его, возможно, никто бы и не узнал. Это мог бы быть любой длинноволосый молодой человек, не успевший сделать из своей растительности на голове прическу «конский хвост».

Другой. Просто удивительно, как долго наша жертва сопротивлялась смерти, вы тоже обратили на это внимание? А мы, как черные вороны, нависли над ней, над тенью, умеющей так пронзительно кричать! И что это ей дало? Она не смогла взять нас с собой!

Другой (вонзает в сверток нож, сверток перестает шевелиться). Спокойно, это тебя не касается!

Первый. Ну, теперь-то его уже можно было и не колоть. Ему ведь, когда он нас увидел, было с самого начала ясно, что он не в кругу друзей.

Первый. Когда мне исполнилось тридцать три, как Иисусу, я перестал считать годы. В семьдесят пять я перестану быть молодым, перестану расти и мечтать, перестану бояться того, на что я способен. Я довольно высоко ценю свои угрозы, так как знаю: однажды любой может стать жертвой, а иной и не раз. Поэтому я сейчас затаился, чтобы меня не заметили. Сегодня я замечаю растение у дороги, животное в кустах, жужжащее насекомое на оконном стекле, но при этом надеюсь, что завтра сам останусь незамеченным! Сегодня я представляю собой нечто незначительное, но из незначительного может вырасти значительное, расхожий пример: гусеница и бабочка. Или большая партия, выросшая из маленькой свободы.

Авторша (хромая, с разочарованным видом снова появляется на сцене. Ее роль может взять на себя Эльфи Электра). Я тоже способствовала убийству своего отца. Об этом я хочу напомнить вам именно сейчас, когда мы уютно устроились наедине. Прошу вас, по крайней мере, дайте мне высказаться.

Смотрите, вот мой ботинок без ноги, вот его сумка, в которой нет бога, его вода, в которую никто не окунается. Куда запропастилась эта нога? Ах да, вот же она, получила задание вернуться ко мне и теперь топчет меня. Пинает. А иначе как ей пустить корни без старого тюфяка, которому она раньше принадлежала? Когда я пинаю, я имею в виду себя. Я все еще здесь. У меня уже язык не поворачивается, а я все говорю! Папа, где то слово, которое я только что нашла, а теперь снова потеряла? Временами ты говорил, как еврей. Тебя не боялись, я хочу сказать, я боялась не тебя, а того, что ты не, что ты ни, что ты ничего не говорил. Иногда целыми неделями. То есть я испытывала страх перед тем, что не, а не перед тем, что да. Затаиться и не говорить. Очень многим это удавалось, удастся и тебе! Да, случалось, что ты меня слегка отшлепывал, но и доныне, когда я возвращаюсь домой, тебя там нет. И дома тоже нет. За твоей спиной горят деревни. Папа, сейчас тебе надо бы появиться и упрекнуть меня. Но ты ведь на меня не в обиде? Ты был здесь, а я тебя не видела. Где теперь я, тебя там нет. Пожалуйста, вот твой последний комплект белья из сумасшедшего дома. Я позаботилась, чтобы его выстирали, значит, твое убийство теперь ничем не докажешь: смотри протокол обследования! От тебя как человека не осталось следов, но остались следы твоего убийства, вот, полюбуйся. Ты оставил след в виде слова, которое ничего не в состоянии сделать. Оно просто лежит на сгнившей коже. Откинуться назад ты не можешь, Земля, как почти все набивки, слишком плотно спрессована. Я тут ни при чем. Но зато эта простыня — самый чистый предмет во всем доме. Папа, тебя убили не в ссоре, почему же ты остановился как вкопанный? Почему не убежал? Бежать-то ты бежал, но не убегал. Бежал прямиком в мой город обманов, в котором я осталась. С тех пор мои слова бьют, как твои руки, когда ты задавал мне взбучку.

Я словно выливаю себя в стакан и предлагаю первому встречному, поэтому-то меня и сторонятся. Находиться вблизи меня небезопасно, потому что быть вблизи меня — значит быть вблизи тебя, папа. И не за что меня благодарить. Где я, там виноватые остаются жить, рядом со мной с ними ничего не случается. Я, правда, единственная, кто находится вблизи меня. Ты представить себе не можешь, до чего люди здесь меня стесняются! Они думают, что я воображаю себя Иисусом Христом, так как я не даю им покоя, хотя сама давно уже мертва. В том-то и фокус, что Христос умер, но когда его меньше всего ждешь, он появляется и засовывает людей, вроде тебя, в мешок. Он топит их, как котят. Они считают, что мне давно уже пора в тот самый дом, где был ты. Я такая смешная, смешная, смешная. Большинство отступается от меня, прежде чем обнаружит меня там, где лежит моя коротенькая ночная рубашка. Они давно наблюдают за тем, как я одной рукой отдаю себя, а другой забираю обратно. Им на это наплевать, но иногда они не прочь поглазеть. Они смеются! Они хохочут! Ты даже не представляешь! Конечно, мир из-за этого не рухнет. Папа, ты все жаловался и жаловался на свой костюм, собственно, костюмом там и не пахло, синяя куртка и серые брюки. Чтобы пить кровь, надо и одеться соответственно: сапоги, рейтузы и злобная немецкая овчарка в придачу.

Сосед слышит от соседа, что я тебя прикончила, папа, и говорит он только одно: ну, теперь он обрел покой, ему хорошо, возможно, даже лучше, чем если бы мы попрыгали с ним в танце. А мы бы попрыгали, если бы знали, что он здесь. Он наверняка радуется, что теперь ему не надо быть вблизи вас. Разве не так, папа? Ха-ха. Куда запропастилось мое право на то, чтобы ты еще жил? Вот это — не мое! Оно говорит, что тот, кто не достиг пятидесяти, не заслуживает покоя. Иначе будут нарушены наши требования к покойникам. Во всяком случае, тебе тогда было почти семьдесят, папа.

Вам не попадалось на глаза мое право? То, что вот там выбежало из штанин, это не ты и не я, это кровь в ботинке. Ботинок ничейный, я зову твою ногу, прошу, давай over and out! Я не хочу, чтобы это произошло. Чтобы мой папа оказался в свертке. Я хочу, чтобы он оттуда выбрался, хотя его там нет. Я сделаю самую красивую мину, закрою глаза и начну стонать, как при поцелуе, хотя ко мне давно уже никто не прикасался, ибо учатся люди только тогда, когда стонут. И вам приходится все это слушать. Мне очень жаль. Я признаюсь не из страха перед наказанием, хотя я очень боязлива, но кто сегодня мог бы меня наказать? Другие, тут же, рядом с нами, убивают десятки людей, и никто их за это не наказывает. Я вижу, вам давно уже хочется разразиться аплодисментами, вас удерживают только мои пронзительные крики. Мой рев перекрывает шум толпы. Вы давно уже требуете тишины, но я все еще хочу, чтобы меня услышали все. Папа, ты был богом, но не стал за меня бороться. Богу ни к чему напрягаться. Говорю это, чтобы вы знали. Кто умер, тому нет возврата. А теперь хватит болтать. Поразмыслим минутку над моими словами, но потом, когда все кончится и станет тихо-тихо, и незачем поднимать шум.

Моя благодарность, среди прочих, Герберту Егеру («Макропреступность»).

Примечания

1

Невероятной (англ.).

2

Здесь только для вас одного! (англ.).

3

Роликовых коньках (англ.).

4

Тайная полиция в бывшей ГДР. (Прим. перев.)

5

Имеется в виду уязвимое место на теле могучего рыцаря Зигфрида, героя «Песни о Нибелунгах.

Content

Елинек Эльфрида Предание смерти. Кое-что о спорте

Эльфрида Елинек Предание смерти Кое-что о спорте

Примечания