Гладилин Анатолий

Улица генералов: Попытка мемуаров

Улица генералов: Попытка мемуаров

От автора

На мой взгляд, каждый нормальный человек способен написать одну книгу — книгу о своей жизни. И если жизнь его была интересна, полна драматических, трагических событий, то может получиться хорошее литературное произведение. Сколько я знал авторов одной книги или авторов одного пронзительного автобиографического рассказа, а дальше — все, что они ни писали, было из рук вон плохо. В советские времена мемуары любили писать золотопогонные военачальники. Естественно, писали не они, писали за них, но они все-таки что-то диктовали машинистке или рассказывали литобработчику. По каким-то своим делам мне нужны были факты из биографии Буденного, я раскрыл его книгу и, помнится, восхитился фразой: «На правом фланге, впритык к моей армии, хорошо сражалась 5-я дивизия под командованием Николая Щорса». Я даже несколько завелся: дескать, соображает ли уважаемый Семен Михалыч, что он рассказывает? И как он мог знать, при тогдашней примитивнейшей связи, когда он плохо контролировал свои эскадроны, что происходит у соседей? Ну, лихой красный конник с унтер-офицерской прямотой просто писал (диктовал, рассказывал) то, что ему приказывали. Например, в его книге не было ни единого слова о 2-й конной армии и ее командарме Миронове. Зато он обязан был упомянуть всех официально признанных героев Гражданской войны.

Между прочим, если уж речь зашла о мемуарах. Однажды я был в квартире у Буденного, в знаменитом правительственном доме на улице Грановского. Квартира, по тогдашним понятиям, показалась огромной, но больше всего меня поразила отдельная комната, в которой стоял только стол, а на нем — пять телефонов. Один из них — красный.

Видимо, все-таки ждал маршал звонка по кремлевской вертушке, чтоб седлать коней на штурм американского империализма.

Спрашивается: ну чего я прицепился к Буденному? Ведь на Западе существует серьезная мемуарная литература, и много можно узнать любопытного, читая воспоминания бывших президентов и бывших премьер-министров. Правда, до сих пор я размышляю над словами маршала Петена, человека очень сложной судьбы. На вопрос, почему он не пишет мемуары, старый маршал ответил: «Я никогда их не буду писать, ибо мне нечего скрывать».

А уж казалось бы… Впрочем, когда есть что скрывать, тогда можно смело брать на вооружение фразу товарища Буденного: «На правом фланге хорошо сражалась…» и далее по тексту.

Итак, повторяю: каждый нормальный человек способен написать книгу о своей жизни. Кроме профессиональных писателей. Ибо писатель, скажем так мягко, не совсем нормальное существо, и в каждую книгу, чему бы она ни была посвящена, он вкладывает часть своей биографии. А если он решится рассказывать лишь о себе любимом, то все равно фантазия уведет его в сторону и он напридумает такое, чего отродясь не бывало, а главное, сам в это поверит. Писатель одновременно живет в двух мирах: реальном и том, который строит в своем воображении. И естественно, что с годами грань между этими мирами стирается.

— Вася, ты же тогда сказал, — говорю я Аксенову…

— Я? Это? Да никогда ничего подобного не говорил! — возмущается Аксенов.

А потом на моем вечере он рассказывает про меня красочную историю и очень удивляется, что я ее не помню.

А я не помню.

Однако все это лирические отступления. И уж не знаю, почему меня занесло в сторону. (Боюсь, что если начну писать мемуары, то меня будет заносить во все стороны.) А хотел я всего-то объяснить, почему я начал книгу с рассказа. Дело в том, что половина моих книг написана от первого лица, и после выхода каждой мне приходилось оправдываться перед близкими людьми — мол, никакой такой истории с женским полом у меня не было, а людям неблизким объяснять, что нет, ребята, не играл я в футбол, не служил в разведке, не награждали меня тайно Золотой звездой Героя Советского Союза, не кончал я жизнь самоубийством и т. д. Последний мой роман, «Тень всадника», вызвал множество вопросов, но тут я нашел универсальную форму ответа: «Посмотрите на меня внимательно. Я похож на короля Швеции маршала Бернадота?» После чего вопросы автоматически отпадали. Так вот, рассказ «Улица генералов» — единственная моя автобиографическая вещь. Там масса точных деталей, и все эпизоды с генералами, и в Москве и в Камышлове, не придуманы, все это было со мной. И главное — интонация, она очень важна для меня. Самое большое количество книг за всю мою жизнь я прочел до пятнадцати лет, в читальном зале Ленинской библиотеки, и тогда мне казалось, что у каждой хорошей книги — своя музыка, я просто слышал мелодию. Когда я отважился сам стать писателем, то поначалу полагал, что мастерство писателя заключается в том, чтоб найти музыку. Потом понял, что писательское мастерство — в другом: в точности деталей, сложности характера и прочее, и прочее. И лишь когда соблюдено все это прочее, непроизвольно возникает музыка. В общем, лишь в «Улице генералов» я нашел мою мелодию.

Все это я говорю, честно глядя в глаза читателю. А читатель меня оборвет: дескать, что вы нам голову морочите, в вашей самой автобиографической вещи герой — профессиональный фотограф и живет в Сан-Франциско. Вы действительно увлекались фотографией?

Отведя глаза в сторону, отвечу, что фотоаппаратом никогда не пользовался, не умею ни наводить, ни нажимать, и в Сан-Франциско был всего два раза, проездом, и почему я все это напридумал, понятия не имею, черт попутал, но тем не менее повторяю: «Улица генералов» — это моя автобиография, рассказ, в котором я нашел наиболее близкую мне мелодию.

Читатель горестно всплеснет руками и задаст риторический вопрос:

— Ну как после того, что вы тут нагородили, можно верить писательским мемуарам?

И будет абсолютно прав. Или абсолютно не прав. Ибо я сам верю тому, что пишу. Перефразируя знаменитые слова Льва Николаевича Толстого, можно сказать: все было так, как должно было быть, даже если было по-другому.

Первая попытка

Улица генералов

Как говаривал древнегреческий классик, рассказ должен быть бесхитростным и правдивым.

Я родился и вырос на улице, где в одном лишь доме жили простые советские граждане. Следом за нашей трехэтажкой во всех остальных зданиях, вроде бы цивильных по виду, размещались военные учреждения, а на другой стороне, занимая весь квартал, возвышался огромный многоэтажный серый сундук. Прислонившись к сундуку, как раз напротив моего дома, выстреливала в небо прямоугольная башня, тогда, наверное, самая высокая в Москве. Многоэтажный сундук и башня были облицованы толстущими плитами гранита. Думаю, что если бы этим гранитом перегородили все дороги на наших западных границах, то не прошли бы танки Гудериана, а плит было достаточно, чтобы вообще закрыть границу наглухо.

Впрочем, возвели сей архитектурный шедевр до моего рождения, а когда я подрос, моим мнением никто не поинтересовался.

К центральному подъезду можно было подняться по гранитной лестнице, по обеим сторонам которой, за гранитными колоннами, возвышались постаменты. На постаменте слева — Ленин. Справа — Сталин. Вот из какого металла их отлили, мне не докладывали. И еще к центральному подъезду вели, с бульвара и с улицы Грицевец, пологие широкие гранитные дороги с гранитным парапетом (в нашем квартале, к великой радости Гудериана, на граните не экономили), и по ним предпочитали топать и служившие в здании офицеры, и обыкновенные прохожие. Эти гранитные Пикадилли, с подъемом и спуском, будут занимать фундаментальное место в моем бесхитростном повествовании.

Естественно, ни на одном доме, и даже у центрального входа, не было вывески, однако все пионеры на улице Маркса — Энгельса и все уркаганы в проходном дворе на Грицевец хорошо знали, что серый гранитный сундук с высоченной башней не что иное, как Генеральный штаб Красной армии.

Тогда хватит темнить, скажут мне, все равно старые москвичи помнят, как называлась эта улица. А я отвечу: «Фиг вам с маслом, я воспитан в советском духе и военных тайн не выдаю». Старые москвичи, конечно, помнят. Да они почти все вымерли. Название улицы генералов менялось трижды. Нынешних москвичей спроси, какие переулки раньше были Грицевец и Маркса — Энгельса, — они и рот разинут. Так что — нет и нет, болтун — находка для шпиона, а враг не дремлет!

…Между прочим, работая долгое время в самом известном вражеском логове, я с удивлением наблюдал, что враг еще как дремлет, и не просто дремлет, а похрапывает со свистом на жирной зарплате. Порой приходилось врага расталкивать, дескать, мистер, протрите глаза, стряхните пыль с ушей, вон что в мире творится! Сенкью вери мач, благодарила вражина и чесала прямиком в кантину на ланч.

В моем солидном возрасте очень трудно сохранить плавность повествования. Выскакивают воспоминания, уводят в сторону. Какие-то мелочи, как колючие кусты, цепляют за ноги. Попробуем пойти напролом по хронологии.

Значит, так. Во время войны нашу улицу с обеих сторон перегородили деревянным забором. В будке стоял часовой и пропускал военных по… (отбрасываем подробности). Штатским проход был запрещен, и я, чтобы попасть в свою школу в Серебряном переулке, делал огромный крюк через улицу Фрунзе или через проходной двор на Грицевец. Война кончилась, но забор остался. К вечеру детвора нашего дома высыпала на улицу (на тот клочок, что остался от улицы) и, стоя цепочкой на тротуаре, развлекалась тем, что смотрела, как из узких ворот между башней и основным зданием выезжали черные машины с генералами. Генералы располагались на заднем сиденье, окна задернуты шторкой, однако ребята постарше безошибочно определяли: «Поехал маршал Бирюзов. Генерал армии Антонов. Маршал Василевский». Авторитетные были ребята, могли и в лоб дать, поэтому мы, те, кто помладше, принимали информацию на веру. А когда все генералы разъезжались, в эти ворота, печатая шаг, возвращалась, черт знает откуда, патрульная рота, причем громко распевала одну и ту же песню, которую мы ни разу по радио не слышали:

Студенточка (раз-два!), заря вечерняя,

Под липами (раз-два!) я поджидал тебя.

Счастливы были мы, наслаждаясь поцелуями [раз-два!),

И, вдыхая аромат ночной, любовался я тобой (раз-два!).

Значительно позже я понял, что пели они запрещенную песню запрещенного эмигранта Петра Лещенко, песни которого, значительно позже, мы покупали на рынке в Коптеве, ибо только там из-под полы продавались самодельные пластинки из рентгеновских пленок… (Опять утопаю в подробностях!)

Правда, в ротном исполнении далее следовал вполне патриотический (к Лещенко отношения не имеющий) куплет:

Пожар войны нас разлучил с тобой,

За Родину пошли герои в бой…

И так далее. Тем не менее, согласитесь, весьма странный дух витал на подходе к Генеральному штабу. Или Политуправление прошляпило идеологическую диверсию? Тянет на размышления, но прём дальше по хронологии.

В один прекрасный день заборы, как по мановению волшебной палочки, исчезли. Взрослые ахнули, но благоразумно отправились по привычным обходным маршрутам. Я же в школу опаздывал и побежал напрямик по гранитному пологому подъему с парапетом. А навстречу шла девочка в школьной форме (коричневое платье, темный фартук, белый воротничок, красный галстук), моего возраста, т. е. лет двенадцати. И я… Да что я! На этажах открылись штабные окна, оттуда свесились лица офицеров. Часовой в центральном подъезде взял винтовку «на караул». Ленин и Сталин из неведомого мне металла повернулись на 180 градусов и провожали зорким взглядом эту девочку (уже с весьма полными бедрами). Даже у «ЗИСа», увозившего из башенных ворот неопознанного генерала, заглох мотор.

Почти ежедневно мы встречались на параллельных курсах у центрального подъезда, и если вожди на постаменте перестали дергаться, то меня каждый раз бросало то в жар (зимой), то в холод (летом).

Необходимое разъяснение. При раздельном обучении танцевальные вечера, с приглашением женских или мужских школ, разрешались лишь старшеклассникам. То есть до девятого класса на знакомство с девочкой нечего было надеяться, ибо огненные скрижали на пионерско-комсомольском небосводе гласили: «Приличные девочки на улице с мальчиками не знакомятся».

У меня прорезались шпионские наклонности. Очень быстро я выяснил, что учится она в пятьдесят седьмой школе на Маркса — Энгельса, живет на бульваре, на последнем этаже пятиэтажки без лифта и к ней надо звонить четыре раза. Откуда-то мне стали известны ее имя, фамилия и номер телефона в их коммунальной квартире.

До девятого класса мы с девочкой не обменялись ни словом, а знаки моего внимания проявлялись в том, что на бульваре, где она гуляла с подругами, я с товарищами следовал за ней тенью, иногда звонил ей в дверь и кубарем скатывался по лестнице, а пару раз, от избытка чувств, засадил из рогатки бумажной пулькой — конечно, не в нее, а в ейную подружку.

И еще такая подробность. Если случайная встреча на бульваре, куда вечером и по воскресеньям вываливала масса народу, могла сорваться по разным причинам (хотя бы из-за дождя), а встреча после школы на параллельных курсах (навигационных, естественно) не стыковалась, потому что у нее (девочки, не встречи) было пять уроков, а у меня шесть или возвращалась она окольным путем в стае подруг (и где ее прикажете ловить?), то в восемь пятнадцать утра расхождение исключалось. Утром каждая секунда на учете, и в школу бегут по гипотенузе. Я лишь загадывал, где сегодня увижу свою красавицу: У спины Ленина или у спины Сталина? И если совпадало, то хорошее настроение не портили даже двойки по русскому письменному. Действительно, что двойка по письменному, когда мы встретились на траверзе Сталина! А это значит, что у нас с девочкой будут и заря вечерняя, и под липами, и аромат ночной — ну, о дальнейшем, о чем пела патрульная рота, я и мечтать не смел. По отношению к моей красавице все эти вольности казались мне кощунством. И еще. В шесть вечера на улицу высыпал табун офицеров. К какому часу они приходили в штаб, я не знал (а знал бы, то не сказал. Договорились: я не выдаю военных секретов). Но в восемь пятнадцать утра на улице никого не было. Только я и моя девочка. И как-то я подумал, что если мне суждено быть великим человеком (что буду — не сомневался, не решил только, в какой области: летчиком, моряком или философом, продолжателем дела Маркса — Энгельса и тех двоих, чьи спины так хорошо изучил), то ведь назовут эту улицу моим именем, а я попрошу назвать улицу в честь девочки — и меня послушаются.

Грандиозным планам помешало случайное обстоятельство. В квартире моего одноклассника, которого в школе презрительно звали «профессором» (очень обидное по тем временам прозвище. А как же иначе? Все мы жили в коммуналках, а у «профессора» отдельная квартира!), было много старых книг, среди них я нашел книгу фотографий. Открыл ее и обалдел. Я же не знал, что существуют книги, в которых только фотографии. Я же не знал, что бывают такие фотографии! Я ведь думал, что фото — это то, что в газетах и в журнале «Смена». Срочно записался в фотокружок при московском Дворце пионеров. Правда, там нас учили не столько фотографировать, сколько проявлять пленку, манипулировать с химическими реактивами в темной комнате при слабом красном свете.

Боюсь, растворится мое повествование в проявителях и закрепителях. Короче, после окончания восьмого класса без троек родители купили мне «ФЭД». Для справки: «ФЭД» не заграничный аппарат, а наш советский шедевр. «ФЭД» — аббревиатура: Феликс Эдмундович Дзержинский. Видимо, в компетентных инстанциях полагали, что фотограф, как и председатель ВЧК, должен выявлять суть человека.

Летом я тренировался на натуре. Вечера просиживал в читалке Ленинской библиотеки, где рылся в каталогах и выуживал весьма нестандартные фотоиздания. С первого сентября начался охотничий сезон. В солнечные дни после уроков я устраивал засады в самых неожиданных для моей девочки закоулках и щелкал ее в упор. Она, если успевала, корчила рожи или отворачивалась. К зиме набралось достаточно снимков, я выбрал десять, на мой взгляд, удачных, положил в конверт и бросил в ее почтовый ящик.

И вот зимнее утро, легкая метель, я несусь без пальто (чтоб произвести впечатление сами понимаете на кого), лишь дикая скорость меня согревает, поэтому встречаемся не за спинами вождей, а на спуске к бульвару. Она впервые поднимает глаза (не взгляд украдкой, как обычно, на долю секунды, нет, меня откровенно рассматривают), и я непроизвольно торможу лаптей.

— Миша, папа сказал, что вас тянет на формализм. Но в снимках что-то есть. Позвоните мне вечером. (Оказывается, знала, как меня зовут, и знала, что я знаю ее телефон.)

Мы расходимся, набирая обороты. Утром каждая секунда на учете. Можете себе представить мое состояние и что я передумал, готовясь к вечернему звонку? Я даже успел подумать, что, возможно, это самый счастливый момент моей жизни и, мол, никто не знает, как сложится дальше. Единственно, о чем я не подумал, просто в голову не пришло, так это то, что обвинения в формализме мне придется слышать довольно часто.

Вообще-то подозреваю, что история про меня и мою Девочку достаточно известна, ибо спустя годы я рассказал ее своему приятелю, тогда модному писателю. Писатель загорелся, сказал, что напишет роман, и действительно написал, правда, все перепутав или сознательно переврав. Роман был напечатан в популярном журнале и имел успех.

На самом деле мое счастье длилось недолго. Ну, была вечеринка на квартире ее подруги. Танцевали. Подруга жила в правительственном доме на улице Грановского. Я должен был догадаться, что моя девочка несколько из другого круга. Не догадался. Встречались на бульваре, да в холод особенно не погуляешь. Пришли долгожданные весенние денечки. Я звоню моей девочке из уличного телефона-автомата (в нашем доме телефонов не было), говорим о пейзажах Поленова. Рядом стоят мои ребята и болтают между собой, употребляя через слово. Ведь лишь один мой товарищ был сыном профессора, все остальные — дворовые хулиганы. Моя девочка прерывает мой монолог очень вежливым тоном:

— Миша, извините, я слышала, как и о чем говорят ваши друзья. Я не хочу больше с вами встречаться и разговаривать. Можете со мной здороваться, но близко не подходите.

Почему я не повесился? Наверно, сдуру надеялся, что буду великим человеком. И когда улицу назовут моим именем, девочка вернется.

После десятого класса все разумные мальчики и девочки подали документы в институты, а я поехал в Уральск поступать в военное училище летчиков-истребителей. Думал — быстренько сяду за штурвал самолета, совершу какие-нибудь подвиги и… В Уральске была жара, пыль и маршировка на плацу. Потом карантин, из которого я сматывался в самоволку и щелкал «ФЭДом» кадры уникального казахско-уральского быта. Что интересно: «ФЭД» не отобрали, а пленки пропали. Исчезли, и всё. Обидно мне стало: старался, строил композицию — и никто моих трудов не увидит. Увидели. На мандатной комиссии товарищ полковник вытащил из моего дела стопку фотографий, мельком глянул на них, потом на меня:

— У вас порядок со здоровьем и с экзаменами. — Закрыл папку. — Вопрос: вы твердо решили быть летчиком?

Умницей оказался товарищ полковник.

Вернувшись в Москву, я узнал, что девочка поступила в Институт иностранных языков, куда простые смертные не попадали. Я это принял к сведению и занялся своими проблемами, а их у меня было навалом. Первое: отказавшись от карьеры военного летчика, я как бы завис в безвоздушном пространстве — ведь двери вузов уже захлопнулись. Второе (звучит совсем экстравагантно): я по уши влюбился в свою будущую жену, которая тоже стала студенткой престижного Бауманского института, и, чтоб как-то ей соответствовать (и деньги зарабатывать), пошел по редакциям устраиваться внештатным фотокором. Повезло. Определили на побегушках в «Московский комсомолец». Но это уже другая история.

Так или иначе, мы больше никогда не пересекались с девочкой на встречных курсах на улице, которая несколько лет в восемь пятнадцать утра только нам с ней принадлежала.

Совершенно случайно увидел ее (улицы, а не девочки; достает меня русский письменный) истинных хозяев.

Выхожу из дома, матерый охотник за фотокадром, на плечах справа и слева висят два редакционных аппарата производства ГДР, в кармане красная корочка «Вечерней Москвы». Наглая рожа, привыкшая, что ответственные лица мне улыбаются в фотообъектив. А недавно мой фоторепортаж, привезенный с Бийской комсомольской стройки, «Огонек» опубликовал на двух полосах. Цветные фото в «Огоньке»! Выше некуда.

Двенадцать дня. Небо сумрачное. А улица сияет. И эту, как бы сказали профессионалы, подсветку дает множество генеральских погон. Мама родная! Клянусь, ни один человек в мире не видел такого количества генералов. Улица буквально запружена генералами. И какие звезды на погонах! Я чуть было не открыл объектив, да внутренний голос предостерег. Иду, значит, по улице к бульвару. А генералы ведут себя как-то странно. Стоят кучками, о чем-то тихо переговариваются. При моем приближении замолкают, глядят на меня кто настороженно, кто испуганно. Испуганный взгляд генералов! Такое бы запечатлеть на пленку! Какой мне выпал шанс. Щелкни я хоть раз, и этот кадр стал бы моей визитной карточкой на всю жизнь на обоих континентах. Не щелкнул… Я же был советским человеком, научился наступать на горло собственной песне. К тому же по генеральским взорам я понял, что пугает их не затесавшийся в их ряды штафирка, а именно аппаратура, висящая на моих плечах.

До позднего вечера вкалывал на съезде передовиков сельского хозяйства, а в голове застыла сияющая картинка, и я пытался понять, что сей дивный сон означает.

Утром открываю «Известия», а там на первой полосе крупным планом информация о Пленуме ЦК КПСС. Пленум рассмотрел организационные вопросы. Тов. Жуков Г.К. выведен из состава Президиума ЦК КПСС. Тов. Жуков Г.К. освобожден от обязанностей министра обороны СССР. Ниже сообщение шрифтом помельче. В Министерстве обороны СССР прошло совещание руководства министерства и Генштаба с участием командующих военными округами. Участники совещания единодушно одобрили решения Пленума ЦК КПСС.

Тогда для меня прояснилась такая не характерная для генералитета реакция. Для них же решение Пленума ЦК как снег на голову. Вышли они в перерыве между заседаниями глотнуть свежего воздуха, переброситься вне прослушиваемых коридоров парой слов с коллегами, чтоб осознать происходящее, и вдруг на улице появляется искусствовед в штатском с фотоаппаратом наготове! Генералам известно, из какого ведомства эти искусствоведы. Вынюхивают, щелкнут компроматную фотку… «Вот тут вы не правы, товарищ маршал авиации, какой может быть на вас компромат?» — «Эх, генерал-полковник, пораскиньте мозгами. Под маршала Жукова Сталин копал, да тронуть не посмел. А тут раз — и в отставку. Причем в момент, когда Георгий Константинович ведет от имени советского правительства переговоры в Югославии с маршалом Тито. Если с Жуковым так, то кому из нас гарантирован завтрашний день?»

Да, попали люди в экстремальную ситуацию.

В нормальной жизни мне пришлось общаться с генералами в танковой дивизии под Камышловом. Крутые ребята!

…Опять заносит в сторону. Попробую рассказать телеграфным стилем.

Экспозиция моих работ в Свердловском доме офицеров Уральского военного округа. (Почему меня туда пригласили? Неисповедимы пути Господни.) Полковник предлагает поехать в его дивизию, сделать фотомонтаж о танкистах. «У вас это получится живо, не по-казенному». Объясняю, как это сложно, сколько потребуется пленки, а главное, мне нужно отдельное помещение. «Обеспечим всем необходимым. Жить будете в доме командующего округом. Если только сам Крейзер не приедет, обещаю, никто вас не побеспокоит». Итак, я (воинское звание: необученный рядовой запаса) живу в апартаментах генерала армии Крейзера. В доме есть еще две квартирки поменьше, но они пустуют. Катаюсь на танке (по пересеченной местности — удовольствие для любителей острых ощущений). На полигоне извожу километры пленки. Вечером проявляю снимки, прикрепляя прищепками к веревочкам, натянутым по всему кабинету…

Все, захлебнулся в подробностях. Того гляди, похвастаешь — дескать, когда монтаж закончил, наклеил на ватман и листы вывесили в гарнизонном клубе, то к ним не пробиться было из-за солдатских спин. Все-таки выпалил. Типическое старческое тщеславие. А ведь что требовалось? Обрисовать сценку в офицерской столовой. Ладно, щелкаю, и птичка вылетает.

Мне сказали: сидеть только вон за тем столиком. Как-то к ужину возвращаюсь с полигона, в солдатских сапогах по голенище в грязи, казенных галифе, поверх рубашки — московский синий свитер. За моим столиком сидят два генерала. Я здороваюсь, присаживаюсь. Официантка принимает заказ. Генералы не какие-нибудь солдафоны, а интеллигентные папаши. Как я понял из их беседы, один по инженерной части, другой… про другого не понял. И беседа за столом такая милая, вежливая. Я, соскучившись по интеллектуальному обществу, тоже словечки вставляю. Потом вдруг замечаю, что разговаривают они исключительно друг с другом, а меня в упор не видят и мой звуковой ряд пропускают мимо ушей. Высший продемонстрировали пилотаж, показали штафирке его место!

После ужина топаем в одном направлении. Генералы останавливаются у боковых дверей, а я, обогнав их, долго вытираю сапоги на крыльце перед входом в апартаменты командующего.

Утром был уверен, что вытолкают меня в шею со всеми моими причиндалами. Не-е-е… Правда, в столовой генералов не видел, но еще два вечера слышал за стенкой их шаги.

Накануне моего отъезда, но, естественно, после того как полковник вручил мне благодарственную грамоту, явился ко мне в апартаменты (как звучит: «ко мне в апартаменты»!) капитан из политотдела. Он и раньше помогал мне и с пленкой, и с ватманом, и даже снимки клеил, однако без энтузиазма, а главное, не советовал («не советую вам снимать этот экипаж, у них плохие показатели»). Теперь же свои «не-советы» он забыл, глаза его излучали полковую мужскую дружбу, а из походного вещмешка извлек бутылку и закуску. (Я восхитился мудростью политотдела. Устроить прощальный ужин необученного рядового запаса с полковником — нонсенс. Капитан — золотая середина.)

…Опять тону в подробностях. Короче. Хорошо посидели. Я задавал вопросы. Вот его ответы:

— Порядок в танковых войсках! У нашей дивизии переходящее красное знамя. Генерал армии Крейзер не немец, а Герой Советского Союза. Генерал-майоры, ну те, с которыми вы ужинали в столовой, даже если б захотели, то не могли приказать нашему полковнику выселить вас из этой резиденции. Они всего лишь инспекторы, а наш на генеральской должности и командует дивизией. Это на ранг выше. Почему наш не генерал? Гм… Очень трудно получить в армии генеральское звание.

После того как открыли вторую бутылку и перешли на «ты»:

— Понимаешь, Миша, Крейзер, конечно, еврей, но самый храбрый еврей Советской армии. Когда Сталин заставил подписывать письмо о переселении евреев, все ваши штатские — академики, артисты, писатели — подписали, а Крейзер, тогда генерал-полковник, не подписал. Крейзер и в этом году послал на нашего представление, ждали положительного ответа с улицы… (я подскочил: капитан назвал мою улицу), а тут в дивизии случилось ЧП. Старлей изнасиловал официантку. Министерство указало, что в дивизии плохо поставлена политвоспитательная работа. Не везет нашему…

В бутылке осталось на донышке.

— Обиднее всего, что дело-то дутое. Старлей полтора года харил (впервые услышал этот глагол) официантку по взаимному согласию. Потом она говорит: «Женись на мне». А у него жена в Ростове. «Раз так, — говорит, — я тебе устрою…» Не везет нашему…

Через год на мой московский адрес пришел конверт со штемпелем полевой почты. На листке одна строчка без подписи: «Миша, поздравляю, наш получил генерала!»

Ну вот, честно доложил все, что знаю, о золотопогонниках. По поводу неисповедимости путей Господних. В годы хрущевской оттепели они действительно были весьма хаотичны, хотя какая-то логика прослеживалась.

Моя персональная выставка в Доме архитектора. Вроде чин-чином: бытовые сценки с сибирских ударных строек, портреты тружеников, пейзажи. Правда, это совсем не те фотографии, что публиковались в центральной прессе, однако не будь тех публикаций, архитекторы вряд ли отважились бы. Народ повалил. Очередь у дверей. Этот, как потом подчеркивали, ажиотаж кому-то очень не понравился. Залпом выстрелили «Комсомольская правда» и «Советская культура». Заголовки статей: «В густом дыму очернительства», «Под музыку западных формалистов». Выставку срочно закрыли по «техническим причинам». Меня бы одного прибили — никто бы пальцем не шевельнул, да рикошетом досталось архитекторам, а они этого не любят и знают, как защититься. Появляется статья в «Литературке». Маститый писатель удивляется, что «Комсомолка» обвиняет в идеологических грехах фотокорреспондента, чьи фотоэтюды сама печатала, и вообще, по мнению маститого, с молодыми надо работать, а не бить их по голове. В «Известиях» народный и заслуженный рекомендуют «Советской культуре» изучать историю отечественной фотографии, ибо имярек находится под влиянием не западных формалистов, а Александра Родченко, бунтаря и основателя революционных традиций. «Комсомолка» в ответ — возмущенное письмо строителей Братской ГЭС. В «Литературке» ехидно спрашивают, когда это строители успели побывать на выставке? Я понимаю, что выставка всего лишь повод для сведения счетов между сильными мира сего, а мне все равно перекроют кислород. Не вернуться ли в Камышлов, ведь полковник (теперь генерал!) предлагал — мол, если прижмут, пересидишь в дивизии, выбью тебе ставку клубного фотографа. Благоразумнее, конечно, залечь на дно в Камышлове, да на кого я в Москве жену и дочь оставлю? Дочка у нас родилась, ей два годика… Вдруг телеграммой вызывают в приемную главного редактора «Известий» Аджубея. Сам Алексей Иванович из кабинета не вышел, летучку проводил, беседовал со мной его помощник. «Слетайте от нас в командировку. Куда? В любую точку Советского Союза». — «О'кей, Сахалин и Курильские острова, сделаю репортаж о рыбаках». — «Прекрасная идея! Сопроводительный текст сможете написать?»

Сопроводительные тексты, несмотря на двойки по русскому письменному, я сочинять научился. Потом, в другой жизни, это мне здорово пригодилось.

Утонул. Да не в Охотском море (море Охотников — так называли его там рыбаки), а в подробностях. Язык чешется. Ладно, азбукой Морзе сообщаю: издали три моих фотоальбома, получил квартиру от Союза журналистов и, для полного счастья, «Запорожец» купил. На «Запорожце» я приехал в Министерство культуры, ввалился в автомобильной куртке в кабинет Фурцевой. (Даже про куртку вспомнил. Ну, словоблудие! Отбиваем морзянку. Точка. Тире.) Екатерина Алексеевна пригласила нескольких, как она сказала, «сердитых молодых людей», у которых были проблемы. (Сейчас про некоторых из них думаешь: «Ну какие у них могли быть проблемы?» Но были. Ладно. Точка. Тире.) Состоялся разговор. Екатерина Алексеевна роняет фразу: «Ребята, если я могу конкретно чем-то помочь, говорите». Доходит очередь до меня. А я уж решил: ничего для себя просить не буду. И объясняю — мол, по заказу театра «Современник» готовлю экспозицию «Красивые женщины столицы». «Можно я вас сфотографирую?» И аппарат из-под куртки достаю. Фурцева кокетливо, по-женски улыбнулась, а потом министерским тоном ответила, что не имеет права, нужно разрешение ЦК.

Позже мне, мудиле, растолковали, что это я не имею права фотографировать таких людей. Список, кому дозволено, утверждается на Секретариате ЦК.

Про будущую экспозицию в «Современнике» вся Москва судачила. Начал я с Марианны и Насти Вертинских. Ия Саввина жутко обиделась, что я ей не позвонил. Королеву театра Вахтангова Юлию Борисову долго уламывать не пришлось. А эта знаменитая, как бы помягче выразиться (ладно, точка, тире), сама меня домой затащила… Не выдаю ни военных, ни девичьих тайн. Однако сделал и ее портрет.

Почему я так хвост распушил? Чтоб вы поняли ситуацию. Я свою девочку с бульвара не забыл. Жила она в том же доме на пятом этаже в коммуналке. И я ей почтительное письмо отправил. Перечислил, чьи фотографии уже готовы. Объяснил, что старые «фэдовские» негативы (которые хранил!) для «Современника» не годятся. Писал, что подъеду в любое удобное ей время, в любое место. Делов-то минут на пятнадцать. Дал номера домашнего и служебного телефонов.

Ну кто из московских чувих упустил бы возможность покрасоваться в такой компании в фойе престижного театра столицы?

Не позвонила. На письмо не ответила. Проигнорировала меня, как генералы под Камышловом. Жаль. Для искусства жаль. Ведь все портреты, выставленные в «Современнике», вошли в каталог, отпечатанный в Финляндии на меловой бумаге. Правда, в Москву ничтожная часть тиража попала, я для себя три экземпляра выцарапал. Основной тираж в загранку отправили, государство на нем валюту заработало. И все равно, осталась бы она в вечности хоть в заграничных тиражах. Обычно красотки вырастают из гадких утят, а она была красивой девочкой в двенадцать, четырнадцать и в восемнадцать лет. Такое в природе не повторится! Впрочем, повторилось. Моя старшая дочь. Мне бы каждый день ее на пленку щелкать, начиная с двухлетнего возраста, а я все по Стране Советов метался, фотографировал рыбаков, передовиков, геологов, зоологов, алкоголиков, трудоголиков, блядей, ведмедей… Когда ж в Москве переводил дыхание, то поглядывал больше в сторону взрослых активных прелестниц, был такой грех.

Весь мой архив, все негативы, заботливо упакованные в чемодане, отобрали на таможне в Шереметьеве, когда мы с женой и дочерью уезжали в эмиграцию. Пытался права качать, дескать, покажите закон, где запрещается, Да я… Они не хамили. Вежливо издевались. «Знаем, вы фигура известная. Именно по вашему поводу есть команда. Ведь вы вели масштабные съемки в расположении танковой дивизии». Какова формулировочка! «К вашему сведению, Т-56, на котором катались в Камышлове, три года как снят с вооружения». В ответ ослепительные улыбки: «Какой вы информированный человек! У нас такой информации нет». — «Так что, вы арестовываете мой архив?» — «Кто это вам сказал? Не арестовываем, а задерживаем для проверки». — «И сколько будете проверять?» — «У нас работы по горло. Несколько дней или неделю». — «У меня самолет через час. Выездная виза завтра кончается». — «Это ваши проблемы. Сообщите новый адрес. Если военных снимков не обнаружим, мы вам архив перешлем».

Переслали? Наивный вопрос. Тетушка Софья Власьевна умудрялась создавать себе врагов на ровном месте.

* * *

«Я вернулся в мой город, знакомый до слез», в октябре 1991 года. Переиздали два моих американских альбома. Качество печати и бумага — I'm sorry, уж отвык от такого, да трогательно было внимание. В Москве, несмотря на пустые полки в продовольственных магазинах, царила эйфория. Все, с кем бы я ни разговаривал, утверждали, что те три решающих дня в августе они провели у Белого дома. Я жил у сестры в «хрущобе», у черта на куличках, и вот туда заявилась телевизионная группа снимать про меня фильм. Я уж много чего наговорил советской прессе, не хотелось повторяться.

— Ребята, давайте честно. Академик я липовый. В Америке полно академий. То, что я тридцать девятый в списке ста лучших американских фотографов, это смешно, это американские забавы, хотя в списке действительно высокие профессионалы. Трудности были в том, что в Америке я начинал с чистого листа. В Союзе я облазил такие дыры, у меня был потрясающий фотоархив, и он пропал на шереметьевской таможне. Я оказался человеком без прошлого. Мою московскую квартиру взял ЖЭК. Даже в этой комнате я не жил, это квартира моей мамы, она получила ее как старый большевик и секретарь наркома Луначарского. Альбомы, которые моя сестра выложила на стол, — поверхностные работы, пропущенные цензурой. Прошлое восстановить невозможно. Единственное, что осталось, — память. Поедем на улицу, где я родился. Родные стены помогут рассказу.

Телевизионщики возликовали. Съемки на натуре всегда оживляют сюжет.

Приехали. Гранитный многоэтажный сундук возвышался как неприступная крепость. Башня сохранила раскраску времен войны. На улице по-прежнему ни одной вывески. Только моего дома нет. На его месте кирпичный шкаф без окон. Из проходной вышли четыре офицера. Мы поднялись по пологой Пикадилли (гранитные плиты шевелились под ногами) к постаментам. Сталин исчез еще при мне. Теперь и Ленина не было. Оператор попросил изобразить. Я застыл на постаменте в позе Вождя. Потом спустились к бульвару. Меня поразило, что он абсолютно безлюден. Глазами нашел знакомый подъезд пятиэтажного дома. Вдруг она покажется в дверях? Режиссер объяснил, что жильцов давно выселили, фасады сохранятся, а внутри все перестроят.

* * *

Коротко о другой жизни не расскажешь. Ну и не будем. Замечу лишь, что я довольно много поездил по белу свету, правда, без того энтузиазма молодости, как в Советском Союзе. Альбомы «Наркоманы Цюриха» и «Одиночество на мысе Горн» принесли мне некоторое количество гривен и некоторую известность на Западном побережье. Я обосновался в «ридном Сан-Фриско» — так называют город мои соседи, балакающие на диковинной смеси украинского, рашен и инглиш. В Сан-Фриско, открытом всем ветрам, с растиражированным видом на Золотой зубной бридж, я почему-то потерял страсть к путешествиям. Специализировался на фотопортретах. В Москву приезжаю по поводу, когда приглашают. Но ни разу не брал с собой фотоаппарат. Исключено. Не хочу вести масштабные съемки в расположении.

В этом году в нескольких залах на Крымском валу устроили мою выставку «Знаменитые русские и американцы». В моей биографии, бесспорно, событие. Как говорится, под занавес.

На выставку пришла моя американская подружка из Сиэтла. В Россию прибыла с мужем, да у мужа переговоры по бизнесу, и у нее свободное время. Погуляли мы с ней в кварталах старой (реставрированной) Москвы и оказались на улице моего детства. Я, как заправский гид, шпарил текст:

— Тут был мой дом. Что сейчас? Дьявол его знает, военные тайны. Здесь стоял Ленин, здесь — Сталин. Эге, что-то новое, повесили мемориальную доску, раньше ни одной не было. И опять обман рабочего класса: этот товарищ работал не в штабе, а в соседней двухэтажке. Мы, мальчишки, несмотря на заборы, шныряли по территории и знали, где какой генерал сидит. Наверно, теперь в том особняке коммерческая структура. Тогда понятно. И название улицы тоже обман. Название трижды меняли. По идее, ей должны дать имя моей девочки. Я ж тебе рассказывал про свою первую любовь. Пойдем на бульвар, покажу ее дом. Вот видишь дореволюционную пятиэтажку с двумя подъездами? Она жила…

И заткнулся. Как будто дыхание прервали. Забыл. При моей-то фотографической зрительной памяти! Забыл, и всё. Забыл, в каком подъезде она жила.

По поводу американской подружки. Чтобы не было двусмыслицы. Признаюсь, одним глазом я, по привычке, смотрю на молодых дам. А другим — на витрину углового бюро в Сан-Фриско, где выставлены каменные и деревянные предметы плюс искусственные венки и прочие соответствующие прибамбасы. И сам не могу понять, кто (что?) больше привлекает мое внимание.

По поводу моей девочки. Она по-прежнему живет в том же пятиэтажном доме на бульваре. Подождите. Помолчите. Я знаю все, что вы скажете о ней и где, а может, на каком, ее надо искать. Повторяю, она живет на пятом этаже в доме на бульваре (если я забыл, в каком подъезде, то она не забыла) и каждый день проходит по улице нашей юности, конечно, уже не в пятьдесят седьмую школу, а по каким-то своим делам. Не уверен, что она одета в коричневую школьную форму или серое пальто эпохи пятидесятых. Она красивая девочка и, естественно, следует моде. Уверен в другом: солдаты при виде ее краснеют и вспоминают зарю вечернюю и свои приключения под липами, а офицеры, гарцующие между зданиями без вывесок, замедляют аллюр и провожают ее орлиными взглядами. Почему же мы до сих пор не встретились? Повторяю, я появляюсь на той улице лишь тогда, когда приезжаю в Москву. А приезжаю в Москву не часто. Словом, по теории вероятности… Словом, согласно всем теориям, она будет проходить по гранитным плитам мимо пустых постаментов, пока я не успокоюсь под гранитной плитой (если дети раскошелятся) гораздо меньших размеров. И тогда девочка исчезнет. И улицу ее именем так и не назовут. А на стенах гранитной громадины разом повесят в несколько рядов мемориальные доски с портретами генералов, которые здесь служили. Генералов тут было много, я их всех однажды видел.

Первая попытка мемуаров

I

До сих пор загадка — почему меня приняли в Литературный институт? По тем временам там был большой конкурс: шестьсот претендентов на тридцать мест. Правда, вступительные экзамены я сдал на отлично, но не они определяли. Главным были результаты творческого конкурса, и еще главнее — наличие у абитуриента трудовой биографии. Считалось, что писатели должны хорошо знать жизнь, а иначе — о чем они напишут? Вместе со мной собеседование проходили тридцатилетний армейский капитан Титаренко и техник-строитель с десятилетним рабочим стажем Емельянов. Им дали зеленую улицу. Со мной разговаривали сурово: мол, что вы знаете о жизни, а если ничего не знаете, то как осмеливаетесь писать? Действительно, мой трудовой опыт был куцый. Я кончил школу год тому назад и уехал добровольцем в Уральск, в военное училище летчиков-истребителей. Ведь все мы были детьми войны, и военная служба представлялась в романтическом ореоле.

До официального зачисления в училище надо было пройти карантин. Нас обрили и заставляли маршировать по плацу и по улицам. Мы бодро маршировали под боевую песню уральского разлива:

Раз зашел я на вокзал,

Чтобы взять билет.

Час я ждал, и два я ждал —

А кассирши нет.

Заглянул тогда я в кассу,

Там была дыра.

Там кассир свою кассиршу…

Бум та-ра-та-та!

И вся рота дружно подхватывала:

Эх, много у нас диковин!

Каждый из нас Бетховен!

Текст привожу специально, ибо дальше речь пойдет о высокой армейской поэзии. Короче, пыль, жара Уральска сбили ореол армейской романтики. К тому же выяснилось, что в Уральске мы будем летать на фанерных самолетах, а на военные самолеты пересядем лишь через два года, и то если повезет, и в другой летной школе. Получалось — пять лет обучения до лейтенантских звездочек. Так ведь за пять лет можно и институт закончить! В общем, в душе моей зашевелились сомнения. Каждый день я писал письма девушке, которая осталась в Москве, и с удивлением отмечал, что сам процесс писания мне нравится.

На мандатной комиссии в Уральске мне объявили, что я подхожу по всем статьям. И вдруг умница-полковник посмотрел на меня и сказал: «К вам только один вопрос. Вы твердо решили быть летчиком?» — «Нет!» — честно ответил я.

Я вернулся в Москву, когда все, кто мог, уже поступили в институты и очень гордились тем, что стали студентами; а я оказался непонятно кем. Девушка, которой я писал письма из Уральска, теперь студентка престижного технического института имени Баумана, сказала, что «нам лучше бы не встречаться». Бамц!.. Я работал в какой-то лаборатории, целый день просиживал за рентгеновской установкой, следил за показаниями приборов (скучища жуткая!), а дома вечерами писал рассказы. Написал аж двенадцать штук и, набравшись нахальства, принес их на конкурс в Литинститут. И видимо, эти рассказы, несмотря на вопиющие недостатки моей трудовой биографии, перевесили чашу весов в мою пользу.

Для справки. Если кто-то, по каким-то причинам, захочет мне кинуть подлянку, то он должен раскопать в архивах Литинститута (надеюсь, их не существует) какой-нибудь из этих рассказов и опубликовать его. Чтоб не сгореть от стыда, мне придется тут же намылить веревку и повеситься.

Итак, в девятнадцать лет я стал самым молодым студентом Литературного института имени Горького при Союзе советских писателей. Через год (или через два, ей-богу, не помню — а еще берусь за мемуары) мой рекорд побила восемнадцатилетняя студентка, которую приняли на поэтическое отделение. Звали ее Белла Ахмадулина.

Не будем задавать глупые вопросы типа: может ли институт или вообще кто-то научить кого-то писать? Но что, бесспорно, было хорошо и полезно в Литинституте — это творческие семинары. Семинары были профильными: семинар поэзии, семинар драматургии, семинар прозы и т. д. Их вели известные или малоизвестные писатели, и на каждом семинаре обсуждался очередной опус кого-нибудь из студентов. Обсуждение было нелицеприятным. Били наотмашь. Фразы типа: «Абсолютная тупая бездарность!» — считались еще дипломатической вежливостью. Словом, Литинститут давал закалку, и после семинарских мордобоев я легко переносил все зуботычины советской литературной критики — а их мне досталось немало.

Но это было потом. А тогда, на первом курсе, дошла наконец и до меня очередь, а я весь курс занимался тем, что уговаривал студентку, ту самую, из Бауманского института, выйти за меня замуж. Студентка согласилась. Однако на семинаре семейные проблемы в расчет не брались. Требовалось представить нечто новое. Я срочно написал рассказ. В результате семинар принял беспрецедентное решение: выгнать Гладилина из института за полную бездарность! Студенты пылали праведным гневом, но руководитель семинара, старый писатель, вдруг смилостивился и предложил: давайте назначим Гладилину испытательный срок, может, за лето он что-нибудь напишет.

Я вышел шатаясь на улицу. Начался дождь. Я шел, ничего не замечая вокруг, а в голове появились первые строчки «Хроники времен Виктора Подгурского». «Хронику» я написал за два месяца, и хоть Валентин Катаев напечатал ее в «Юности» только через год, видимо, сама мысль, что у Гладилина повесть принята в центральном журнале, вызывала в Литинституте оторопь. Во всяком случае, больше никогда на семинарах меня не обсуждали.

…Прямо чертовщина с этими мемуарами. Ставишь цель — рассказать о чем-то, а заводишь речь о себе любимом. Вернемся в Литинститут. На каждом курсе выделялся свой лидер. V нас, на первом, им стал, естественно, капитан Титаренко, развивший бурную общественную Деятельность в парткоме. Второй курс прислушивался к тихому голосу Юры Казакова. Он пока еще не напечатал ни строчки, однако даже на семинарах его, единственного, боялись задевать. На третьем курсе царствовал Евгений Александрович Евтушенко (его уже тогда называли по имени-отчеству). А любимцем четвертого курса — да, как мне кажется, и всего института — был Роберт Рождественский.

Евтушенко и Рождественский резко выделялись на общем фоне. Пределом мечтаний студента Литинститута было — напечатать рассказец или стишок в газете «Московский комсомолец», а Женя и Роберт уже вовсю публиковались в центральной прессе. Они не достигли пока всесоюзной известности, но были литинститутскими знаменитостями, что, согласитесь, не так уж мало. Ведь больше половины студентов Литинститута поначалу считали себя гениями, и лишь мордобои на семинарах постепенно приучали объективно оценивать свои способности. К Евтушенко было разное отношение. Ему завидовали, преклонялись, его ненавидели — но стоп! о Евтушенко можно писать отдельную книгу, и много книг о нем уже написано, а у нас сегодня другой герой.

Тем не менее приведу такую сценку, она врезалась мне в память. Евтушенко, весь в модном, обмотанный ярким длинным шарфом, выговаривает нашему первокурснику, поэту Игорю Федорину, который рядом с двухметровым Евтушенко кажется серенькой мышью: «Тебя похвалили на семинаре за одно стихотворение, и у тебя закружилась голова? (Думаю, что у Федорина закружилась голова потому, что сам Евтушенко соизволил с ним беседовать.) Надо работать каждый день. Надо писать каждый день! Работать и работать! Только тогда из тебя что-нибудь получится».

Золотые слова! У меня к Евтушенко в разные годы было разное отношение, но под этими словами в любой момент готов подписаться.

Может, любимец всего института — слишком сильно сказано, но о Роберте все отзывались так: «Хороший парень!» Он действительно таким и был. Молчаливый спортсмен, с квадратными плечами и доброй улыбкой, без тени зазнайства, он готов был любого выслушать и по возможности помочь. Никогда не говорил категорическими императивами, всегда с юмором. И рядом с Робертом, ни минуты не спуская с него глаз, «греческая богиня», Алла Киреева, его любовь, его невеста, его жена, его вдова. В Литинституте Алла казалась античной красавицей, правда, фигура уже тогда была полновата. (Ну что я за сволочь, обязательно надо написать какую-нибудь пакость!) Меня сразу потянуло к этой паре, и они меня приняли в свой круг, хотя, повторяю, тогда я был никто и на первом курсе меня собирались выгнать из института за бездарность. Было впечатление, что Алла умнее Роберта и она им незаметно, не педалируя, управляет, сдерживает его слишком широкие порывы, ограждает от ненужных прилипал. Долгое время Алла и Роберт оставались для меня старшими товарищами, и к их мнению я всегда прислушивался.

А время было лихое! Двадцатый съезд партии, роман Дудинцева «Не хлебом единым», венгерская революция… Рушились кумиры, что-то рушилось и в нас самих. После первых оттепельных свобод в литературе стали закручивать гайки, в Литинституте пошла «охота на ведьм». Помню, как-то рано утром я заявился в подвал на улице Воровского, где в маленькой комнатке жили Алла с Робертом. Роберт вышел в коридор хмурый, явно было видно, что вчера у них гости засиделись допоздна. Но я не мог себя сдерживать, я спешил поделиться своим открытием.

— Роба, я не спал всю ночь, извини, думал-думал, но вот, смотри: никакого соцреализма не существует, это же бред собачий!

Роберт терпеливо слушал мою сбивчивую речь, а потом, без тени улыбки, даже с некоторым удивлением, спросил:

— Ты что, только сейчас до этого допер?

* * *

В ноябре 2002 года я был в Москве, и мне позвонил Толя Приставкин и сказал, что будет презентация книги о Роберте, и вообще, неудобно получается: его почти все забыли, а мы все-таки вместе учились с ним в Аитинституте, и поэтому нам обязательно надо прийти. «Где?» — спросил я. «В ресторане Дома архитектора». Я сказал, что обязательно пришел бы на вечер Роберта в любой заводской клуб, но в ресторан — фигу. На следующее утро, явно с подачи Приставкина, мне позвонила Алла Киреева, уж тут отказываться было неудобно. Да и зачем?

II

На тему о загадочной русской душе. К известному постулату «Поэт в России больше, чем поэт» теперь можно добавить: «А презентация книги важнее, чем сама книга». Нынче братья-писатели, за редчайшим исключением (я, например), книг не покупают, а ждут, когда их им подарят коллеги. В своем рабочем поселке Парижский я оторвался от российской действительности, а посему, когда в 2000 году в Москве издали «Тень всадника» (убежден, что это лучшая моя книга), я высокомерно отказался от презентации. Мол, что за глупости, и так купят, и так прочтут. Верно, читательский успех книга имела, но в литературных кругах практически неизвестна. Правда, сейчас в России нет широкого литературного круга. Есть многочисленные малочисленные литературные кружки, которые стараются друг друга не замечать. Где времена, когда мы жадно читали даже не книги, а рукописи, данные нам на пару дней? А где прошлогодний снег? Просматривая в московских газетах, которые доходили до нашего захолустья, подробные отчеты о разного рода презентациях, я недоумевал: «Да что они там, с ума посходили?» Теперь, регулярно приезжая в Москву, я убедился, что такова жизнь. Ни один литературный критик, даже из самого паршивого издания, принципиально не откроет книгу, если вместе с ней ему не поднесут хотя бы рюмку водки и хвост селедки.

До Дома архитектора я был лишь на одной презентации, и тоже с Приставкиным. Ее устраивал наш коллега, член комиссии по помилованию. Литератор, старый зэк и бессребреник, он мог раскошелиться на бутерброды и дешевый портвейн. Однако народу пришло много, было непринужденно и весело.

В Доме архитектора все по-другому. Пока мы втроем (Приставкин был с женой) пробирались по незнакомым коридорам к ресторану, нас дважды останавливали учтивые молодые люди спортивного телосложения и проверяли наши фамилии по списку. В ресторане людей было мало, а столы ломились. Мы подошли к Алле, сказали все необходимые слова, и она вручила нам по книге, с портретом Роберта на обложке, очень хорошо изданной, и по диску с записью его песен. Народ собрался, что называется, избранный. Кроме писателей и поэтов — звезды телевидения и эстрады. Приставкин познакомил меня с человеком, шепнув: «Это сейчас самая модная фигура в Москве». Я почтительно пожал руку доктору Рошалю, тому самому, который выводил детей из театра, захваченного чеченскими боевиками. Потом мы расселись за столики, сгруппировавшись по профессиональному признаку: певцы с композиторами, писатели с поэтами. Тихо звучала магнитофонная запись песен на слова Рождественского, произносились короткие речи. Официанты бесшумно возникали как из-под земли, чтоб сменить тарелки. И многоопытный в таких делах Приставкин повторял: «Молодец, Алла, устроила презентацию высокого класса». А я думал: хорошо-то хорошо, но какая же презентация без Вознесенского? Вознесенский с Зоей Богуславской появились через час, и уж после мне объяснили причину их опоздания. Оказалось, что одновременно и неподалеку, в Доме литераторов, торжественно отмечали 75-летие кинорежиссера Эльдара Рязанова. Вознесенский, как человек светский, должен был отметиться и там, и там.

К чему я все так подробно рассказываю? К тому, что именно на этом вечере я решил, что пора писать мемуары, хотя бы для того, чтобы восстановить историческую картину. Сейчас мало кто помнит поэта Роберта Рождественского, а в шестидесятых наше поколение, как знамя, подняло три имени: Евтушенко, Рождественский, Вознесенский. Позже начали стремительно набирать популярность Окуджава и Высоцкий. Теперь всех их скопом пренебрежительно занесли в разряд так называемой эстрадной поэзии. Ладно, авторская песня — это особая тема. Но разве ребята на поэтических вечерах плясали, делали кульбиты, показывали фокусы? Тем не менее собирали полные залы. Попробуйте нынче собрать…

На последнем таком вечере я присутствовал, как ни странно, уже в Париже. Из Москвы прислали приличную команду во главе с Константином Симоновым. И большой зал, где обычно выступают модные французские певцы, был полон. Правда, публика собралась специфическая. В первых рядах — советское посольство, в центре — студенты и преподаватели факультетов славистики. А на задних рядах тихо сидели эмигранты-диссиденты (чтоб не смущать своим присутствием советских товарищей). Позже Булат Окуджава вспоминал: «Я знал, что Максимов и Гладилин в зале. Я им сам послал приглашение на вечер, но, естественно, никому из делегации не сказал ни слова. И вдруг вижу во втором ряду Виктора Некрасова. Я подумал — неужели я такая сука, что побоюсь к нему подойти? Спустился с эстрады, обнял Некрасова. И посольство сделало вид, что ничего не заметило». Кстати, Окуджаву зал встретил очень радушно, в отличие от Высоцкого, которого французская публика явно не воспринимала. Я чувствовал себя как футбольный болельщик, который увидел за рубежом свой родной «Спартак». Переживал за ребят. Вознесенский, поднаторевший на заграничных выступлениях, прошел хорошо. Роберт — очень достойно (за него я боялся), а вот Евтушенко выглядел карикатурно, хотя выступал точно так же, как двадцать лет тому назад. Однако за двадцать лет время изменилось, и никого уже нельзя было удивить фигой в кармане.

В стране, откуда я уехал, изменился и поэтический горизонт. Звезда Роберта поблекла, зажглись новые имена, зато, по ехидному замечанию Вознесенского, «что ни включишь, даже утюг, сразу слышишь песню на слова Рождественского». Песенный период жизни Роберта совпал с его вхождением в большое литературное начальство. Может, совпадение случайное, может, Роберту просто везло с хорошими композиторами…

…В динамиках ресторана Дома архитектора тихо звучит песня из «Семнадцати мгновений весны» в исполнении Кобзона. Я закрываю глаза и думаю: если б я стал писать мемуары, то главу о Роберте я бы начал так: «В Москве, в подвале старой дворянской усадьбы жила Девочка Алла. Она взрослела, заканчивала школу и каждый день наблюдала, как во двор старой усадьбы, к главному входу, машины с шоферами подвозили больших литературных начальников, знаменитых писателей той эпохи: Александра Фадеева, Алексея Суркова, Константина Симонова. Подвал, где жила девочка Алла, находился в том же дворе, что и правление Союза советских писателей, на улице Воровского, 52. Но подняться когда-нибудь из подвала по лестнице главного входа в светлые залы правления девочке Алле казалось немыслимой мечтой. Потом девочка Алла поступила в Литературный институт и вышла замуж за поэта. Поэт переехал из общежития Литинститута в подвал к Алле, и скоро маленькая комнатка, в которой они жили, стала очень известной в Москве, потому что становился известным муж Аллы. Маленькую комнату в подвале на улице Воровского посещали знаменитые писатели, поэты, артисты, кинорежиссеры. Комната превратилась в культовое место тогдашней Москвы, и Алла поняла, что ее детская мечта может превратиться в реальность. Алла не заставляла поэта делать карьеру, карьера делалась сама собой, на гребне успеха. Она лишь следила за тем, чтобы поэт не делал ложных шагов, могущих помешать карьере».

…Я открываю глаза, и вижу Аллу за дальним столиком ресторана. Нет, не писать мне мемуары, во всяком случае сейчас. Прочтя такое, Алла обидится. Я не имею права ее обижать. Алла была верной подругой Роберта и в годы его славы и делала все возможное и невозможное, чтобы вытащить Роберта из его неизлечимой болезни. После смерти Роберта, после того как его подзабыли, именно благодаря усилиям Аллы продолжают выходить его книги. В семье Рождественских сохранился культ отца, дочери чтут его память и помогают матери. Слава богу, что старшая дочь, Катя, удачно вышла замуж. Теперь ее муж — состоятельный человек, поэтому нет проблем с изданием книг, дисков Роберта, с устройством презентаций по высшему классу. Мне скажут: мол, все вдовы знаменитостей делают все возможное, чтоб сохранилась память об их мужьях. Нет, не все. Ангелина Николаевна Галич после смерти Галича «ушла в глухую несознанку»… А мы опять уходим от темы. Так писать мне мемуары или нет? За соседним столиком сидит старый друг Роберта, друг верный. Но однажды он жестоко избил Роберта. Ну, отмечали чей-то день рождения, много выпили, и Роберт, при всем честном народе, полез под юбку к одной из приглашенных дам. Чего он там искал? И вот другу приказали привести Роберта в чувство. Кто приказал? Ну, об этом я не скажу даже под пытками гестапо. Всё, никаких мемуаров. Ведь если для воспитания подрастающих поколений изображать нас молодых как ангелов, которые ничем таким не занимались, а лишь рассуждали о высоких материях, то все равно и тут будут обиды. Алла в своих воспоминаниях о Роберте утверждает, что Роберт всегда был честен и восхвалял советскую власть, потому что верил в нее и в коммунизм. То есть — не ведал, что творил. У меня другое ощущение от его творчества, после того как оттепель кончилась и наши пути разошлись. Говорить, что Роберту давали указания сверху — смешно. Но Роберт интуитивно чувствовал, чего от него ждут «наверху», и писал соответствующе. И иногда его заносило. Пример? Его стихотворение про русское кладбище под Парижем, в Сен-Женевьев-де-Буа. Помню, в какое бешенство пришел Юрий Петрович Любимов, которого буквально накануне лишили советского гражданства. Повторять то, что сказал Любимов про Роберта, не буду. А дальше довольно быстро началась перестройка, и в разгар ее это же стихотворение появилось в ином варианте, вполне корректном и приличном. Значит, Роберт прекрасно соображал, что делает. Другое дело, что потом он мучился. Ведь если человек всем доволен, богат, знаменит и ездит по заграницам, то вряд ли он будет выбрасываться из окна посольства…

Значит, решено, мемуары не пишем, иначе поцапаемся с Аллой и разругаемся, а вот этого я меньше всего хочу. Алла как бы выстраивает свой памятник Роберту — и это святое дело. У Аллы чудные дочери, и пусть отец будет для них богом…Не помню, то ли в Москве, по телевизору, перед отъездом в эмиграцию, то ли в Париже, в кадрах советской кинохроники, я увидел отрывки из концерта, посвященного Роберту Рождественскому. Певцы исполняли только его песни. Роберт и Алла и их дочери, Катя и Ксения, сидели в директорской ложе. Счастливый момент в жизни счастливой семьи! Естественно, по-человечески понятно, что Алле хочется вспоминать именно это и чтоб отец остался в памяти детей именно таким.

* * *

После ужина в ресторане Дома архитектора шофер доставил Толю и Марину Приставкиных домой, а потом, через всю Москву, повез меня. Адрес он знает. Обычно по вторникам, когда еще работала комиссия по помилованию, последним он завозил меня. Кутузовский проспект засыпан свежим снежком, но машина Приставкина, нынешнего советника президента, с правительственным «маячком» на крыше, легко идет по осевой, и, если кто-то мешается на пути, машина зычно рыкает — и всех как бы сносит направо. «Ну как вам БМВ после „Волги“?» — спрашиваю я шофера. «После „Волги“? — отвечает шофер. — После „Волги“ — это не работа, а отдых». А я ловлю себя на мысли, что мне тоже нравится такая езда. Очень быстро привыкаешь к хорошему.

Когда-то, на каком-то неофициальном междусобойчике, отважные молодые литераторы набросились на Константина Симонова с обвинениями: дескать, вы продавались, служили властям, а мы не продаемся. Симонов усмехнулся и вкрадчиво спросил:

— А вас покупали?

* * *

Несколько слов о самой книге про Роберта, которая называется «Удостоверение личности». В ней много воспоминаний о Роберте, написанных его знаменитыми и не очень знаменитыми друзьями. Много стихов, написанных в разные периоды его жизни (в том числе и мои любимые: «Нет погоды над Диксоном…»). Много фотографий, ранее нигде не появлявшихся (что уже делает книгу историческим документом). Пронзительные до боли — я бы не назвал их воспоминаниями, я бы назвал их «посмертными письмами» — письма Кати и Ксении к своему отцу.

Но самое главное, действительно откровение — это публикация записных книжек Роберта, своего рода дневник, который он вел. Вот маленький отрывок, чтоб было понятно, в каком тоне они написаны: «Поэты — занятный народ. Одному из них при мне передали привет из Свердловска. Не от кого-то конкретно, а вообще. Так и было сказано: вам привет из Свердловска. Поэт, вместо вполне законного вопроса „от кого?“, солидно кивнул головой, закрыл на секунду глаза, потом открыл их и задумчиво, с величаво-усталой грустью произнес: „Да, я знаю… на Урале меня все очень любят“».

Роберт не только издевался над надутыми советскими классиками (было за что). Вот запись, которая начинается так: «Сначала позвонил помощник Очень Важного Лица», — а далее холодно-яростный анализ своего состояния, своего поведения. Финал: «О, как ты кивал во время разговора, стихотворец! Как замечательно ты кивал! Всем, чем мог, кивал! Как ты жаждал отблагодарить за высокую милость! (Раб! Раб! Четырежды — раб! Ну почему?) Такие мы. А может, один я такой. Но до сих пор обидно».

А я бы сказал, что как раз все те деятели литературы и искусства, обласканные советской властью, которые вмиг превратились в диссидентов, все те секретари парткомов, ЦК комсомола и главные редактора газет и журналов, которые гордо себя называют «прорабами перестройки», — вот они и остались такими. А Роберт уже таким не был. Когда-то мальчишкой, в 52-м году, Роберт написал стихи про «убийц в белых халатах». Кончались они так: «В просторный кабинет вошел Лаврентий Палыч Берия…» Слава богу, стихи не были напечатаны. И я бы в своих воспоминаниях о Роберте ни за что бы их не цитировал. Но Роберт в своих дневниках к ним возвращается, чтоб показать — «вот, мол, каким доверчивым идиотом я был». И Алла, которая вроде бы должна блюсти репутацию Роберта, не боится публиковать эту страницу. Это к вопросу о том, как писать мемуары…

Увы, только в этой книге я прочел последние стихи Роберта. Это уже совсем другая поэзия. Рождался поэт высочайшего класса. Смерть помешала. Но и в своей высокой поэзии Роберт оставался ироничным к себе:

А я писал, от радости шалея,

О том, как мудро смотрят с Мавзолея

На нас вожди «особого закала».

(Я мало знал.

И это помогало.)

Я усомниться в вере не пытался.

Стихи прошли.

А стыд за них

остался.

Американское посольство в шестидесятых

I

Однажды Аксенов сказал: «Пусть они койку тебе поставят, ты же тут днюешь и ночуешь». Ну, ночевать, конечно, это слишком. Однако, бывало, часов до двух-трех ночи тут засиживался. Между прочим, в равной степени это относилось и к Аксенову. Где же это «тут»? Есть в Москве, на Садовом кольце, вальяжное здание сталинской постройки. Ну, здание как здание, при нем две милицейские будки. Однако в шестидесятые годы москвичи старались к этому месту не приближаться. Плохая у него была репутация. Рассказывали, например, что нашелся один смельчак, армейский офицер, который решил пройти внутрь здания. У милицейской будки его остановили: «Вы куда, товарищ?» — «Хочу передать письмо американскому президенту». — «Щас», — сказал милиционер, и через секунду из подворотни вышел американец в штатском, который на хорошем русском языке осведомился, что за письмо и почему именно президенту. Офицер четко отрапортовал — мол, обошли в чине, сволочи, справедливости в нашей стране не дождешься, посему жалуюсь вашему президенту… Американец в штатском внимательно выслушал и сказал: «Щас, передадим». Сзади дюжие руки подхватили офицера и мигом затолкали в машину, которая подкатила к тротуару. Говорят, десять лет он получил за измену Родине. А ведь хрущевские были времена, оттепель.

…Теперь представьте себе: вы, простой советский человек, лениво подходите к милицейской будке и небрежно показываете приглашение, где написано, что культурный атташе посольства Соединенных Штатов имеет честь… Милиционер молча возвращает конверт, но смотрит с явным уважением: дескать, раз вы не побоялись явиться в гнездо американского империализма, значит, вам разрешено, значит, вы птица высокого полета, у вас спецзадание. Дальше надо пройти довольно длинный туннель, под зданием, и вы попадаете во двор, где стоит американский морской пехотинец с ружьем. Вот только здесь вы оказываетесь на американской территории.

Я никогда не входил в советскую элиту, но, став смолоду известным писателем, встречался с разными людьми. Меня приглашали Фурцева, редактор «Правды» Сатюков, а на правительственном приеме у посла Югославии я увидел все советские «портреты». Ну и что? Других писателей, с правоверной репутацией, приглашали даже в Кремль, меня — никогда. И в общем, на это мне было плевать. Зато я был вхож в американское посольство, и кажется, это обстоятельство служило для моих коллег предметом зависти. Американское посольство — запретная зона. Почему Гладилину разрешено, а другим — нет? Но парадокс был в том, что никто мне не разрешал, я добился этого права сам. Впрочем, были еще отчаянные головы, преступавшие все запреты. Перечисляю ребят, которые регулярно являлись к американцам: Аксенов, Вознесенский, Евтушенко, Ахмадулина (это из писателей, может, кого-то и забыл) и актив театра «Современник»: Ефремов, Табаков, Кваша, Козаков. Повторяю, может, я кого-то запамятовал, кто-то появлялся эпизодически, кто-то, мелькнув, больше не приходил (например, Окуджава. Я его спросил: «Ты что, не получаешь приглашения?» Он печально улыбнулся: «Мне нельзя. Я член партии»). Но вот те, кого я перечислил, были основной костяк московской интеллигенции, с которыми американцы общались (или, как мне позже объяснил один гэбэшник, «кого американцы разрабатывали»). Естественно, что даже на вражеской территории нас не оставляли без отеческой опеки. От Союза писателей регулярно появлялся кто-то из Иностранной комиссии. Наверно, какой-то чиновник с теми же функциями приходил из Министерства культуры. На приемах, конечно, они держались в тени. Более того, как ни странно звучит, в тени держались американцы. А тон задавали московские знаменитости. Можете себе представить, чтоб молодой Аксенов позволил кому-нибудь оказаться в центре внимания? Разве что Белле, которая за словом никогда в карман не лезла. А попробовали бы остановить разгулявшегося Олега Табакова, когда он начинал кого-то пародировать! Однажды в «особняке на Спасо» (так называлась резиденция посла в Спасо-Песковском переулке) ребята из «Современника» завелись и устроили такой капустник, что все присутствующие, и в первую очередь американцы, валялись на полу от хохота. Полагаю, американцы даже радовались, что с такой компанией чинного приема не получится — все-таки развлечение в скучной дипломатической жизни.

Однако давайте по порядку. Что такое прием в американском посольстве? Я ходил туда без перерыва лет десять; менялись послы, культурные атташе, первые и вторые секретари, но ритуал оставался прежний. Предъявив карточку у входа и легальным образом проникнув в шпионское гнездо империализма, вы подымаетесь на лифте на седьмой-восьмой этаж, где расположены квартиры для высших дипломатических чиновников. Хозяин, ставший уже приятелем, встречает в дверях, хлопает по плечу и сообщает, что сегодня будет новый фильм о Джеймсе Бонде. Квартира у хозяина не особенно шикарная, но дай бог такую каждому бедному еврею. Первым делом вы замечаете знакомые вам лица, значит, вечер покатится по накатанным рельсам. Сначала фильм, потом ужин, который подают служанки (вышколенные советские официантки из обслуги дипкорпуса — разумеется, со звездочками на погонах). Винных напитков — пей не хочу, но наша компания дружно предпочитала джин с тоником. Причем хозяин так организовывал, что всегда кому-то из иностранных гостей (дипломатов, журналистов) оказывалось с вами по дороге. То есть вас отвозили домой на машине, как бы прием ни затягивался, а затягивался он надолго. Может быть, на других приемах и с другим составом американцы предлагали подвыпившим товарищам продать по дешевке советского завода план — не знаю, при сем не присутствовал. С нами же прием превращался в обычные московские посиделки, и разговор шел по принципу: кто кого переострит. Лет двадцать спустя, в Вашингтоне, герой моих теперешних мемуаров, бывший второй секретарь посольства Джон Лодейзен, мне рассказал: «Однажды, после того как вы ушли, горничная, обычно молчаливая, вдруг с таким русским надрывом меня спросила: „Мистер Джон, вы хоть понимаете, кто к вам приходит?!“ Явно была ваша поклонница».

Впрочем, был случай, когда американцы преподнесли нам сюрприз. Опять же на приеме у Джона Лодейзена его жена Пегги и ее подружка Мэри, жена военного атташе, предложили: дескать, ребята, пасхальная ночь, поедем в Новодевичий монастырь на службу.

…Тут напрашивается лирическое отступление, скорее медицинского порядка. Вот я пишу мемуары, то есть документальный рассказ, что было на самом деле, а не выдуманные истории. И странная вещь происходит с памятью. Что ее звали Мэри — готов поклясться, как звали ее мужа, высокого брюнета с гвардейской выправкой — хоть убейте, не помню. И мне кажется, что с появлением Лодейзена из нашей дипкомпании исчез Евтушенко (Ахмадулина исчезла еще раньше, в связи с очередным замужеством). Однако я не смею настаивать, может, просто у меня провал в памяти.

Итак, нам предложили поехать на пасхальную службу, а мы в ответ громко подивились американской неосведомленности. «Ваш муж, Мэри, военный атташе, значит, разведчик, значит, должен хоть немного знать советскую жизнь. Так вот, Новодевичий монастырь уже с утра набит старушками, которые заняли все свободные места, а сейчас вокруг монастыря три милицейских кордона. Это чтоб не было большого скопления народа, а то иностранцы скажут, что советские люди религиозны». Две красивые плутовки (то, что они были красотки, готов подтвердить под присягой) невинно улыбнулись и сказали: давайте попробуем. Мы сели в машины, одну вел Джон, вторую — военный атташе, и помчались к Новодевичьему монастырю. Действительно, три милицейских оцепления — ни зверь не проскочит, ни птица не пролетит. Но американские машины мгновенно пропускали, как только водители предъявляли свои дипломатические паспорта. У стен монастыря мы вышли из машин и, взявшись за руки, проследовали цепочкой через боковой вход в церковь, прямо к алтарю.

Американцам никто не препятствовал, более того, похоже было, что их ждали, чтоб продемонстрировать, что у нас, в Стране Советов, полная свобода для религии. Я человек атеистического воспитания и не знаю церковных названий. Я бы сказал, что мы стояли сбоку, «на сцене», служба шла в двух шагах от нас, а внизу, как в зрительном зале, море людских голов…

Но вернемся к дипломатическим приемам. Кроме встреч в самом посольстве американцы рангом пониже принимали гостей в своих квартирах на Кутузовском проспекте. Был за гостиницей «Украина» специальный квартал, где жили одни только дипломаты из капстран. В этот квартал с улицы не пройдешь, огорожено, у входа дежурит милиционер. Здесь, видимо, действовала другая, чем около посольства, инструкция. Показываешь милиционеру карточку, а он, не скрывая своих чувств, смотрит как на классового врага да еще чего-то бурчит вслед. Пару раз я вступал с ними в полемику.

И наконец, главные приемы устраивались на «Спасо», в резиденции посла. Они могли быть по разным поводам. Приезд американского писателя или музыканта или новый фильм. Несмотря на присутствие чрезвычайного и полномочного (а может, и благодаря ему), в «Спасо» сохранялась домашняя обстановка. Я помню, как сразу после фильма «Корабль дураков» моя жена рыдала буквально на плече у старика Томпсона, чрезвычайного и полномочного, а он, как папочка, ее утешал.

4 июля «Спасо» и подходы к нему преображались. Милиция была безукоризненно вежлива и козыряла всем гостям. Большой прием давался во дворе резиденции, наша компания растворялась в толпе советских правительственных чиновников, а нашим знакомым дипломатам было явно не до нас, они вовсю лебезили перед высокопоставленными гостями. Число гостей зависело от градуса советско-американских отношений. Однажды День независимости совпал с каким-то дипломатическим потеплением, и во дворе на «Спасо» просто яблоку некуда было упасть. Выделялись гости в основном с генеральскими и маршальскими погонами. Было много знакомых лиц из Союза писателей. В людском водовороте я нос к носу столкнулся с Лодейзеном, возбужденным, раскрасневшимся, и он успел мне сказать: «Сегодня мы в фаворе. Видишь, какое столпотворение? Даже из твоего Союза писателей пришел народ».

В ответ я иронически хмыкнул, но Джон уже исчез за генеральскими спинами. Я понимал, что у Джона праздник, и не только у него. Все чиновники посольства рады, что у них такой успех. Большое количество гостей — показатель хорошей работы посольства, значит, это будет замечено в Госдепе.

Так что я остался наедине со своей иронией. А почему иронизировал? Не знаю, как другие советские ведомства, а писательская общественность сегодня на «Спасо» была представлена теми, кто, по моей информации, так или иначе был связан с ГБ.

Впрочем, КГБ давно просится в наше повествование. Американское посольство — и без ГБ? Такого не бывало и не бывает. Покинем гостеприимный двор «Спасо», где нарядная публика гуляет по буфету, и перенесемся в Союз писателей.

II

В начале 57-го года мы с несколькими студентами Литинститута протырились в Дом литераторов и, притаившись в задних рядах, чтоб нас не выгнали, присутствовали на обсуждении романа Дудинцева «Не хлебом единым». Так вот, я собственными ушами слышал, как детская писательница Мария Прилежаева с трибуны в истерике орала Дудинцеву:

— Когда придут американцы, они всех советских писателей повесят, а вас, Дудинцев, наградят!

Нельзя сказать, что так были настроены все московские писатели, отнюдь нет, но такие настроения имели место. Далее, по сравнению с вечностью, проходит совсем немного времени, и после кубинского кризиса Хрущев решает хоть как-то замириться с Кеннеди.

На Политбюро, наверно, он объяснял это так: «Фиг мы уступим американцам по числу ракет и танков! Но давайте кинем им хоть какую-нибудь кость, что-нибудь простенькое. Может, соглашение по культурному сотрудничеству?»

Подписали. Американцам бы успокоиться, а они, мерзавцы, воспользовались, что им приоткрыли дверь, и развернули кипучую деятельность. Не знаю, как обстояло дело в других культурных организациях, а в московской писательской организации вдруг почти половина литераторов получила приглашения в американское посольство. Не скрою, граждане, был в ЦДЛ некоторый момент паники. Но потом советские писатели преодолели минутную растерянность и дали дружный отпор проискам империалистов. У кабинета секретаря по оргвопросам Виктора Николаевича Ильина (он же — генерал КГБ) выросла длинная очередь. Разгневанные писатели двумя пальцам, как жабу, бросали на стол Ильина приглашения в американское посольство и просили их оградить, защитить и т. д. Виктор Николаич ласково улыбался, пожимал товарищам руки и благодарил за бдительность. Не все, конечно, так откровенно демонстрировали свой патриотизм. Некоторые сдуру даже явились на прием, да потом умные люди им шепнули: мол, накроется твоя поездочка за границу или книга. Короче, американское посольство продолжали посещать только несколько юных идиотов (и я в том числе), которые уверовали, что к сталинизму нет возврата и мы идем семимильными шагами к социализму с человеческим лицом.

Чтоб было ясно: советским писателям отнюдь не запрещалось общаться с иностранцами. Пожалуйста, общайтесь, даже, не к ночи будь сказано, с американцами, но в рамках Иностранной комиссии.

Постараюсь кратко рассказать про Иностранную комиссию. В принципе это было гэбэшное заведение. Переводчики из Иностранной комиссии сопровождали советских писателей в поездках за рубеж и обслуживали прогрессивных иностранных писателей в Москве. Конечно, иностранным гостям кое-что показывали и сопровождали по городу. Однако в основном обслуживание заключалось в том, что прогрессивных литераторов щедро кормили обедами и ужинами за казенный счет в ресторане ЦДЛ. Постепенно Иностранная комиссия привыкла, что пить в ЦДЛ — это и есть их главная работа. Ну и среди московских писателей крайне редко случались трезвенники. В общем, на этой почве возникали довольно прочные дружеские отношения. Я подружился с переводчиком с французского Владом Чесноковым. Не знаю, состоял ли он в ГБ. У меня было впечатление, что за рюмку водки он родину не продаст, но за партию в бильярд — несомненно. Однажды Влад мне говорит: «Толя, посиди с нами». Сел я с ним и с Юрой Румянцевым, тоже хорошим парнем из Иностранной комиссии, то есть хорошим алкашом. Сидим, пропускаем по рюмочке, и я им хвастаюсь, что, дескать, регулярно хожу на прием к американцам и вообще, «никого я не боюсь, я на Фурцевой женюсь». Ребята неодобрительно качают головой. «Тебе приглашение американцы присылают на дом?» — «На дом. А что?» — «Скажи им, чтоб посылали на адрес Иностранной комиссии, а мы их будем тебе пересылать». — «А зачем это надо?» — «Затем, что, когда Ильин возьмет тебя за ж…, ты ответишь, что приглашения получаешь не от американцев, а от Иностранной комиссии. Улавливаешь тонкость?» Я, дубина, тонкостей не понимал, и мне объяснили. Иностранная комиссия обязана пересылать приглашения. Разумеется, приглашения не пересылают, если сам адресат от них отказывается. Но тебя все знают, ты такая сволочь, что не откажешься, более того, заложишь комиссию перед американцами. Как? Американцы тебе позвонят и спросят: «Почему, мистер Гладилин, вы не пришли вчера в посольство?» А ты ответишь, что никакого приглашения не получал. Тогда американцы быстренько напишут ноту протеста — мол, Иностранная комиссия срывает культурные соглашения — и пошлют ее в МИД. Дипломатический скандал! А спровоцировать скандал даже Ильин испугается.

Словом, когда Ильин вызвал меня на ковер, я, вооруженный дипломатическими тонкостями, легко от него отбился.

…Напрашивается лирическое отступление. Постараюсь вкратце. Перед отъездом из СССР я написал про Ильина рассказ «Концерт для трубы с оркестром». К рассказу могу добавить, что Ильин был не самым плохим чиновником в Союзе писателей. Особенно это стало ясно после перестройки, когда братцы-литераторы, наконец дорвавшись до власти, передрались, перессорились друг с другом, а главное, разворовали и распродали писательское имущество. Отставной генерал и отставной начальник видел все эти безобразия и как-то, придя в ЦДЛ, заявил: «Ну, теперь моя очередь писать мемуары». Через неделю его насмерть сбила машина.

Возвращаемся к любимым американцам. Всем они были хороши, но через два года службы в Москве их перебрасывали в другую страну. Я задавал им наивные вопросы — дескать, почему? Ведь вы только освоились в Москве, обросли какими-то связями, стали кое в чем разбираться, и тут — привет горячий! Американцы пожимали плечами: таков порядок в Госдепе. Полагаю, что у мудрого Госдепа есть веские основания для такой ротации, но позволю себе последнее лирическое отступление (если будет еще одно, бросаю писать и вешаюсь). Год назад я встречался в Париже с Ильей Левиным, который вернулся из Москвы, отслужив там два года культурным атташе в американском посольстве.

Илья Левин — наш парень, из нашей эмиграции. Я его видел у Аксенова в Вашингтоне. Я говорю Левину: «Наконец американцы сообразили и послали в Москву человека, знающего и понимающего российскую жизнь». Левин, как и те американцы тридцать лет тому назад, пожимает плечами: «Да, в Москве было очень интересно, но мой срок кончился, и у меня новое назначение». — «Куда?» — «В Эритрею». — «Что тебе делать в Эритрее?!» — взревел я. «Эритрея — красивая страна», — дипломатично ответил Левин. Но коммент.

Так вот, из всей той плеяды американских дипломатов мне запомнились двое: Билл Люирс и Джон Лодейзен. В отличие от коллег по посольству, их захватила московская жизнь, они полюбили Москву. Чувствовалось, что они заинтересованы в общении с нами, а не просто отбывают номер. Помню, Билл жутко расстроился, когда узнал, что его переводят в Южную Америку. Я ему сказал: «Билл, я много раз бывал у тебя на приемах. Давай на прощание я тебя приглашу на ужин в ЦДЛ». Билл недоверчиво покачал головой: «Я-то приду, но ты уверен, что тебе это надо?» Что в переводе с дипломатического на нормальный язык означало: ты уверен, что у тебя не будет неприятностей? Поняв намек, я выставил по сто грамм с закуской своим дружкам из Иностранной комиссии и объяснил им ситуацию. «Рисковый ты парень, — сказал Юра Румянцев, — создаешь прецедент. Пока еще ни один американский дипломат в ЦДЛ не захаживал.

Твое счастье, что сейчас со Штатами мир и дружба. Мой тебе совет: пригласи на ужин кого-нибудь еще, кого хочешь, но только чтоб не было, что ты с вражеской агентурой с глазу на глаз. Иначе наши взбесятся».

Я пригласил художника Стаса Красаускаса. Мы втроем хорошо посидели, Билл был растроган, а ко мне потом никто не цеплялся.

Из тех московских американцев, которых я помню, Билл, кажется, единственный, кто удачно продолжил дипломатическую карьеру. Когда я эмигрировал в Париж, мне сообщили, что Билл теперь стал большой шишкой — чрезвычайным и полномочным послом в Венесуэле.

Лодейзен приехал в Москву через несколько ротаций после Билла Люирса. Позвольте мне крайне рискованное сравнение. Когда Рудольф Нуреев впервые вышел на большую сцену, все поняли, что появилась звезда экстра-класса. А ведь Нуреев вышел не на пустую сцену, солисты Кировского балета — это высокая школа, и успеха они добивались не только способностями, но и каторжным трудом. Так вот, по мнению балетных зубров, все сразу увидели, что партнеры Нуреева танцуют хорошо, потому что прошли хорошую школу и хорошо поработали, а Нуреев рожден для танца и танец для него — не работа, а удовольствие. Подчеркиваю: я не сравниваю масштаб дарований, просто хочу, чтоб читатели поняли эффект, произведенный Джоном Лодейзеном. На фоне тренированных, выдрессированных, вежливых дипломатов, добросовестных служак появилась суперзвезда, для которого дипломатическая служба была не службой и уж точно не работой. Танцем! Танцем в свое удовольствие. И как Нуреев, он совершал головокружительные прыжки не потому, что они были итогом тренировки, а потому, что самому было интересно — как высоко он сегодня прыгнет.

Полагаю, что появление необычной «балетной фигуры» было замечено не только друзьями посольства (в Москве люди уже не шарахались от американцев, и Лодейзен стремительно обрастал знакомыми из разных кругов), но и бдительными органами, которые наших восторгов от танцев Лодейзена не разделяли. Наоборот, почему-то он их сильно раздражал. Именно тогда (и я лишь много позже догадался, что это было связано с Лодейзеном) на меня вывели товарища из КГБ. Вывели весьма элегантно (как и почему — это не лирическое отступление, это отдельная глава), и я не мог его послать на… Впрочем, тов. из ГБ был смышлен, откуда он родом — не скрывал, вскользь заметил, что моя «Вечная командировка» — лучшая книга о советском разведчике (научили его, как надо работать с писателями), и вообще жаждал со мной общаться, чтоб (цитирую) я «не наделал глупостей».

Вынужден опять вернуться к медицинским проблемам мемуариста. Когда я пересказываю диалог столетней давности, я не привожу его в точности, а передаю общий смысл, но иногда я четко помню отдельные фразы, отдельные детали. Пример. Тов. из ГБ напросился ко мне домой, заглянул в мою комнату, где над письменным столом висела большая фотография Джона Кеннеди (пусть видит, с кем имеет дело, злорадно подумал я), ни слова не сказал, поиграл в другой комнате в мячик с моей маленькой дочерью, а потом, как бы между прочим, говорит: «Алла, не кидай в папу мячиком, вчера вечером в него кинули мячик, и не очень удачно». Все верно. Вчера У Джона Лодейзена какой-то американец обучал меня бейсболу, кинул мне бейсбольную дыню, а я не поймал… То есть тов. из ГБ не знал, знаю ли я, что каждое мое движение и слово в посольстве фиксируется там, где надо, но на всякий случай меня об этом информировал. Благодаря подсказке тов. из ГБ я потом вычислил, кто докладывает. Мораль сей басни? Две, и довольно неожиданные. Первая: я называю этого парня «тов. из ГБ» не потому, что испытываю активную неприязнь к органам, а потому, что не помню его имени. На лицо, думаю, вспомню, хотя зрительная память у меня отвратная, а вот как звали — хоть убейте. Пусть останется «тов. из ГБ».

Вторая: от ГБ быстро не отвяжешься, поэтому придется читателю ждать окончания истории.

Ill

Меня довольно рано приняли в Союз писателей, и постепенно появилась привычка все свои деловые и неделовые встречи назначать в ЦДЛ. Тогда ЦДЛ в Москве был как Клуб консерваторов для Лондона, и туда рвались все. Например, из-за ЦДЛа со мной сильно подружился оперативник МУРа, он же чемпион Москвы по настольному теннису, Коля Леонов. Дело в том, что в ЦДЛ был лучший в Москве бильярд. Я тоже приглашал Колю из корыстных соображений: в подвале ЦДЛ был зал для пинг-понга, и идеальнее партнера, чем Леонов, нельзя было придумать. Конечно, играть со мной в пинг-понг чемпиону Москвы было скучно, противно и тоскливо, зато он знал, что потом дорвется до своего бильярда. Иногда Леонов являлся прямо с дежурства, отводил меня в укромный угол и вручал мне свое табельное оружие: «На, спрячь в карман и никому не показывай. У меня две партии с Владом Чесноковым. Отыграю и поднимусь к тебе в ресторан». И я сидел с кем-нибудь из своих литературных друзей в ресторане, а карман мне оттягивал пистолет Макарова в кобуре. Кстати, именно за ресторанным столиком Коля Леонов, с моей легкой руки, договорился с Жорой Садовниковым, что они вместе напишут детектив. Писал, конечно, Садовников, а Коля его забрасывал материалом. Получился «Трактир на Пятницкой», опубликованный в «Юности». Когда я уехал, Колю уже некому было проводить в ЦДЛ, и пришлось ему самому срочно писать детективы, чтоб приняли в Союз писателей. В детективном жанре Леонов преуспел, по его книгам снимались фильмы и телесериалы. А началось все с простого желания попасть в ЦДЛ. Судьба.

Тов. из ГБ я тоже приглашал в ЦДЛ. Я чувствовал, что ему и хочется, и колется. Колется потому, что он понимал (или агентура доложила), что я его засвечиваю. Действительно, перед тем как его привести, накануне, я предупредил всех своих цедээльских друзей: «Ребята, завтра со мной будет парень из ГБ, он рвется в наш круг, запомните его». С другой стороны, ЦДЛ притягивал как магнитом. Где еще можно было увидеть столько интересных людей?

В память врезалась такая сцена. Мы сидим с Овидием Горчаковым и Василем Быковым, и разговор идет о том, как показывают войну в кино: мол, немцы падают как подкошенные, а советские солдаты, получив смертельное ранение, делают еще несколько героических шагов вперед. Между тем, после удара пули… И Горчакову, и Быкову известен предмет разговора. Василь Быков прошел всю войну в пехоте, а Горчаков, военный разведчик, был сброшен на горящую Варшаву и получил потом высший польский орден «Виртути милитари». И вдруг я замечаю, что мой тов. из ГБ раскрывает рот, видимо, тоже хочет поделиться знаниями. Я под столом наступаю ему на ногу — дескать, тебе бы лучше помалкивать, и он послушно закрывает рот.

Однажды кто-то из моих литдружков спросил, имея в виду тов. из ГБ: «Зачем он тебе нужен?» Я ответил, согласно модной тогда теории, что к каждому из нас приставлен кто-то из ГБ и лучше знать кто и вести себя соответственно, чем нарваться на неожиданность. (Между прочим, в книге о Роберте Рождественском вдова поэта вспоминает, что они придерживались точно такой теории и что зря они отлучили от своего дома одного подозрительного гостя — к ним тут же приставили другого. А то, что другой из ГБ, они узнали лишь через десять лет.)

В ответ на мои теоретические построения мой многоопытный друг предупредил: «Смотри, Толька, кончится тем, что он тебя употребит». Сказано было, конечно, более резкое слово.

Пока же я видел, что у тов. из ГБ воспитательной работы со мной не получается, не та обстановка. Иногда, правда, он бурчал: «Вот твой Джон Лодейзен…» Я сразу его обрывал: «Джон — прекрасный дипломат. Если б наши дипломаты были бы такими. Ты что-то имеешь против него конкретно? Скажи мне». Наверно, у тов. из ГБ были свои соображения, но делиться ими он со мной не желал.

Между тем за Лодейзеном очень плотно ходили, и об этом я узнавал от него самого. Он тоже не говорил мне ничего конкретного, но периодически сообщал: не дают дышать. Вяжут по рукам, по ногам. Звереют. Произносилось это все с юмористической интонацией. Но как-то раз на приеме у посла он отвел меня в сторону и зашептал (словно боялся, что резиденцию на «Спасо» прослушивают): «Они совсем сошли с ума. Вчера они мне подстроили автокатастрофу, я чудом увернулся от грузовика. А ведь я был в машине с женой и сыном. Они могли их убить».

Может быть, сейчас я невольно сгущаю краски. Тогда же в наших общениях с Джоном преобладали веселье и легкомысленность.

…Был канун старого Нового года. Праздник, традиционно и широко отмечаемый в Москве. А Джон пригласил нас на «Бразильский обед». В одиннадцать вечера все гости стали посматривать на часы и разбегаться. Я уходил последним и почувствовал какое-то неудобство перед гостеприимными хозяевами. Я объяснил Джону и Пегги, почему сегодня все так торопятся, и предложил: «Ребята, едем со мной встречать старый Новый год к Жоре Владимову. Владимов — мой старый друг, писатель, я за него отвечаю. Но, Джон, учти, что за народ у него будет — я понятия не имею. Держи с ними дистанцию. О'кей?» — «О'кей», — с радостью согласился Джон и положил в пакет бутылки. Наше появление у Владимовых вызвало бурю восторга. А возвращались мы по ночной Москве, когда никакой городской транспорт уже не ходил, такси вообще не было, и по середине Кутузовского проспекта двигались толпы подвыпившей публики, которая кидалась прямо под машину Джона, требуя, чтоб он их подвез.

Джон жил не в самом посольстве, а в дипломатическом гетто на Кутузовском проспекте. После той новогодней ночи прошло недели три, я получил от Джона очередное приглашение через Иностранную комиссию и предъявил это приглашение дежурному милиционеру.

— А чего это вы к шпионам ходите? — вдруг строго спросил меня постовой.

Я знал, как ему надо отвечать, и он, смягчив тон, начал оправдываться:

— Да вот, перед вами была парочка. Я им задал тот же вопрос, так они припустились наутек, я чуть не лопнул со смеху.

Поднимаюсь к Лодейзену на лифте и размышляю: кто же из нашей компании мог так испугаться милиционера? Ну пусть не милиционера, а переодетого офицера ГБ.

Но когда я вошел в квартиру Джона, у меня потемнело в глазах: все гости, которых мы видели на празднике у Владимова (за исключением одной пары), почтили Лодейзена своим присутствием. В тот вечер я ничего не сказал Джону, в конце концов он хозяин, его дело, но когда мы виделись с Джоном, как нам казалось, в последний раз, я не утерпел и прочел ему нотацию на тему — какого хрена ты лез на рожон?

…Все шло к отъезду Джона. Джон повторял, что вопрос решен, его переводят сначала в Вашингтон, а куда потом — неизвестно. Пока что я получаю очередное приглашение к Лодейзену, и тут мне звонит домой тов. из ГБ и говорит: «Я тебя прошу, не ходи на прием». Бурная сцена выяснения отношений по телефону. Он меня убедил, сказав, что никогда ничего у меня не просил, а сейчас ему это лично надо. «Ну что тебе стоит пропустить всего один прием?» Я подумал, что, наверно, у человека неприятности по службе, от него требуют конкретных результатов, а результатов нет, и он просит ему помочь, и он вел себя по отношению ко мне всегда корректно, и т. д. и т. п. — масса разумных доводов. Короче, на прием я не пошел, но почему-то кошки скребли на душе. И вздохнул с облегчением, когда получил очередное приглашение, — значит, Джон не обиделся. Правда, приглашение было странным; приглашал к себе советник французского посольства по случаю отъезда второго секретаря американского посольства Джона Лодейзена… Утром, в день приема, вынимаю из почтового ящика «Известия» и читаю большой фельетон про похождения матерого американского шпиона Джона Лодейзена, от которого даже его знакомые отвернулись, перестали с ним общаться, а теперь его высылают из СССР. То, что у них не стыкуется — высылают из Москвы дипломата, которого сами американцы уже отозвали, — это меня не волнует. Волнует другое: тов. из ГБ меня все-таки употребил! Еду в ЦДЛ, усаживаю за столик своих ребят из Иностранной комиссии. Обсуждаю ситуацию. Ситуация скверная. Одно дело — идти на прием к неугодному ГБ дипломату, другое — на прием в честь человека, которого официально объявили шпионом. Я сижу и талдычу: «Пойду на прием обязательно, для меня это дело чести. Но как мне отмахнуться от фельетона?» После долгого раздумья Юра Румянцев меня спрашивает: «Ты читаешь все советские газеты?» — «Нет, конечно, не все». — «Так вот, ты не читал сегодняшних „Известий“, понимаешь?»

Бывают же на свете умные люди!

Словом, поехал я на прием (кроме меня, никто из советских не пришел, и грех мне кого-либо осуждать), пообщался с Джоном, попрощался, и обратно нас с ним по домам отвезли на французской дипмашине.

После отъезда Лодейзена мое общение с американцами практически прекратилось. Почему? На следующем приеме новый второй секретарь посольства как-то пренебрежительно отозвался о Лодейзене — дескать, теперь мы будем избавлены от его эскапад. Я, не обученный дипломатическому этикету, взорвался: мол, это хамство — так отзываться о своем предшественнике, и вообще, все вы в подметки не годитесь Джону. И в дальнейшем, до самой эмиграции, мы с женой приходили к американцам раз в год: 4 июля, на «Спасо».

И еще такая деталь: с отъездом Джона от меня отстал и тов. из ГБ.

История кончилась?

Когда из Вены, по дороге в Париж, я, с женой и дочерью, приехал в Мюнхен, на вокзале нас встречал начальник русской службы радио «Свобода» Джон Лодейзен. И потом долгие годы мы с Лодейзеном общались, что называется, по работе. Не помню, что он мне рассказывал о причинах своего ухода из Госдепа. Я видел, что Джон сильно изменился. Потух внутренний огонь. Я как-то сравнивал Лодейзена с Нуреевым. Теперь представьте себе, что стало бы с Нуреевым, если бы его назначили начальником какого-нибудь мясомолочного управления? Впрочем, о работе на «Свободе» мной уже написано в книге про «скотину Пелла».

А вот о чем я не писал. В 1985 году меня из Парижа послали в командировку в Нью-Йорк и Вашингтон проверять работу русских редакций «Свободы». Видимо, это был пик моей карьеры в качестве американского чиновника. Джон тогда был шефом вашингтонского бюро. Принял он меня хорошо, однако я почувствовал, что ему не нравится, что я как бы над ним, выступаю в роли ревизора. Чтоб сгладить углы, я пригласил его на ланч и объяснил, что настоящая работа у меня была в Нью-Йорке, а Вашингтон для меня — чисто туристская поездка, никаких претензий к Джону нет. Джон оттаял, и мы с удовольствием начали вспоминать нашу жизнь в Москве. И тут я спросил: «Джон, почему ГБ к тебе так цеплялось, чем ты их разозлил?» После минутной паузы Джон сказал:

— Условно говоря, работа американских дипломатов в Москве была ограничена двадцатью шагами. Восемнадцать шагов не возбранялись, девятнадцатый не рекомендовался, двадцатый — на грани фола. А мой посол верил в меня, и иногда он меня просил: «Джон, сделай двадцать первый шаг, посмотрим на их реакцию». Они, ну ты знаешь кто, реагировали молниеносно и очень жестко. Но мой посол в меня верил и говорил: «Джон, сделай двадцать второй шаг»…

Слова «мой посол» Лодейзен произносил с явной ностальгией.

Хроника времен

Я уже говорил, что когда писатель пишет пером книгу или печатает на машинке, но что-то художественное, и пусть это будет очень автобиографическое, он все равно что-то придумывает, его сознание или подсознание обязательно куда-то уводит в сторону от того, что было с ним на самом деле. И это нормально. В то же время, когда писатель — нормальный писатель — рассказывает про себя, как в данном случае, — такое интервью самому себе, то наоборот, он старается быть как можно ближе к истине, как можно ближе к тому, что было. То есть ничего не выдумывает.

Часть I

Один из мифов про шестидесятников, причем миф устоявшийся, растиражированный, заключается в том, что у нас была очень легкая юность, молодость, что мы очень много печатались, купались в славе, в деньгах и так далее, и так далее.

У меня есть письмо Довлатова, которое можно напечатать и полностью, но я процитирую только то место, где он объясняет, почему в эмиграции молодые, задиристые начинают меня царапать:

«Они самоутверждаются. Их отношение к Вам подкрашено социальным чувством. Огрубленно — содержание этого чувства таково: „Ты, Гладилин, знаменитость. С Евтушенко выпивал. Кучу денег зарабатывал. Жил с актрисами и балеринами. Сиял и блаженствовал. А мы копошились в говне. За это мы тебе покажем“. Я не из Риги, я из Ленинграда (кто-то остроумно назвал Ленинград столицей русской привинции). Но и я так думаю. Или — почти так. И ненавижу себя за эти чувства.

Поразительно, что и Бродский, фигура огромная, тоже этим затронут. Достаточно увидеть его с Аксеновым.

Все те же комплексы. Чувство мальчика без штанов по отношению к мальчику в штанах, хотя, казалось бы, Иосиф так знаменит, так прекрасен… А подобреть не может».

Миф о шестидесятниках рожден завистью. Зависть — плохое чувство. Однако сейчас, после стольких прожитых лет, понимаешь, что эта зависть закономерна. Нам действительно исключительно повезло. Мы оказались в нужное время в нужном месте. Да, наша литературная юность в общем была счастливой. Но все это достигалось колоссальным трудом, массой нервов. Поймите, мы не печатались, мы пробивались. Каждую книгу надо было пробивать.

Вот первая книжка, самая первая проза нашего поколения, «Хроника времен Виктора Подгурского». Я был студентом Литинститута, учился на первом курсе и занимался в основном тем, что ухаживал за моей будущей женой и старался на ней жениться, что было совсем не просто. Ее отец, прекрасный детский писатель Яков Моисеевич Тайц, мне говорил: «Толя, поймите, если вы хотите жениться на Маше, то все-таки должна быть какая-то ответственность. А кто вы? Что вы? Что вы умеете делать? Ну, вы будете говорить, что вы верите в себя, что вы молодой гений, но поймите, это должно где-то в чем-то проявиться. Возьмите, например, шахматиста Бориса Спасского. Он в ваши годы уже чемпион СССР, гроссмейстер. Понятно, что он гений. А кто вы?» А действительно, кто был я? Студент первого курса с крошечной, микроскопической стипендией. Всё. Кстати, между прочим, сейчас, встречаясь в Париже с Борисом Васильевичем Спасским, я рассказываю, как еще в юности его ставили мне в пример.

Но это отступление. Так вот, продолжаю. Я уже говорил, что такое Литинститут и какие были семинары. И повторяю еще, что на семинарах мы били друг друга всем, чем можно, включая ногами, и выражения типа «вонючая безграмотная бездарность» были просто еще нежным цветком, можно сказать, почти признанием каких-то твоих способностей. Писал и о том, чем завершился для меня разбор на одном семинаре. Привычка к битью, конечно, была, но единодушное мнение, что надо выгнать Гладилина из института за бездарность, все-таки на меня подействовало. Помню, я вышел из Литинститута, сначала шел по тротуару, потом по бульвару, начинал накрапывать дождь, а у меня в голове точно пошли первые строчки «Хроники времен Виктора Подгурского». Через два месяца книга была окончена, и я отнес ее в журнал «Юность», который действительно печатал тогда довольно молодых авторов. В те времена сорокалетние считались почти молодыми ребятами. До меня там печатали сорокалетних, а мне было двадцать лет. И как-то так получилось, что с места в карьер «Хронику» не отбросили, как обычно отбрасывали во всех толстых журналах рукописи молодых, а сказали, что, «наверное, будем печатать, но надо, конечно, работать, надо редактировать» и так далее…

В журнале, который тогда редактировал Валентин Петрович Катаев, работала прекрасная женщина, заведующая отделом прозы Мэри Лазаревна Озерова. Она очень много сделала не только для меня, но и для Толи Кузнецова, и для Аксенова, и для Амлинского, для Бори Балтера, вообще для всех прозаиков, кто печатался в этом журнале. Она очень бережно относилась к авторам, умела сразу угадать талант и знала, как пробивать рукопись. И вот она медленно-медленно меня пробивала. Она понимала, что если будет хоть одно отрицательное мнение — всё, повесть зарежут.

Вообще, совершенно никак нельзя было надеяться, что прозу двадцатилетнего парня, мальчишки, можно напечатать. Тем более что у меня она было совсем не ура-патриотическая, я рассказывал потом, что меня заставило написать «Хронику». Когда я видел на киноэкране выпускников школ, которые радостно идут по Красной площади и поют про счастливое детство… Вот школа кончилась, теперь институт, так все хорошо… Мне хотелось взять пулемет и стрелять. Не в людей, а в экран просто. Потому что я понимал, что это все ложь, все было на самом деле не так. И когда я писал «Хронику», я не ставил никаких сверхлитературных задач, никаких. Мне хотелось рассказать, как на самом деле мы живем, вот мы, молодежь, вот мы, ребята, мы, которые кончили школу и вместо института получили по морде. И рассказать тем языком, каким говорила молодежь. Собственно говоря, это, на мой взгляд, и все достоинства «Хроники». У нее не было весомых для того времени козырей — ни ура-патриотизма, ни рассказов о стройке коммунизма, или еще чего-то в таком духе.

Поэтому «Хронику» пробивали, «Хроника» лежала в редакции год.

Но что интересно: в Литинституте меня больше не трогали, потому что для них было просто каким-то потрясением, что книгу их студента взяли в толстый журнал — еще не напечатали, но взяли. Все знали, что она лежит, что она не отброшена, как обычно, а лежит. И меня перестали трогать.

Мэри Лазаревна долго и осторожно двигала «Хронику». Там была идея молодой «Юности», то есть специального номера журнала, где будут только молодые, никому не известные авторы. Тогда решили — вот туда и вставим «Хронику» как главное произведение этого выпуска. По-моему, автором этой идеи был поэт Валентин Берестов, и он составлял эти списки, хороший получался номер, из совсем молодых ребят. Таких, каким был тогда тридцатилетний Берестов. Ну, в общем, из этой затеи ничего не вышло. Где-то наверху сказали: «Нет, этого нам не надо». Набор молодежной «Юности» рассыпали, но «Хроника» оставалась в редакции, и Мэри ждала своего часа. В конечном итоге она нашла, как ей казалось, удобный момент и подсунула рукопись Катаеву. Причем указав, что повесть прошла всю редакцию, все редколлегии, у всех только положительные мнения. А я заходил после институтских занятий в редакцию как на работу и спрашивал у Мэри, какие новости, хотя спрашивать было бессмысленно, все это двигалось как-то очень медленно. И ко мне привыкли: шляется какой-то парень, со всеми здоровается вежливо — ну, пускай шляется, пускай заходит. И вдруг Мэри мне говорит: «Толя, вашу повесть прочла дочь Катаева Женя и сказала: „Папа, это надо печатать, это гениальная вещь“. Теперь Катаев будет читать».

И вот обычный мой рейд в редакцию, без каких-либо надежд. Рутина. Смотрю, там как-то все поменялось. Во всяком случае, при моем появлении все высунулись из кабинетов и провожают меня взглядами. Я захожу к Мэри. Она говорит: «Толя, Катаев сказал, что под конец он даже всплакнул. Ну, он с юмором говорил, но сказал, что он даже вытер слезы. Сказал, что прекрасная вещь и вас будут печатать в девятом номере». И действительно, в сентябрьском номере 56-го года, мне как раз исполнился двадцать один год, вышла «Хроника времен Виктора Подгурского» в журнале «Юность». Тираж «Юности» был тогда, по-моему, 100 или 150 тысяч экземпляров.

Прямо скажем, такого общественного резонанса, как мои следующие вещи, или как первая повесть Анатолия Кузнецова, или «Коллеги» Аксенова, «Хроника» не получила. По-моему, всего было две рецензии на нее — в «Московском комсомольце» и в «Комсомолке». Такие сдержанные положительные рецензии, не более. Ну, появилась «Хроника» и появилась. Мне стали приходить на Литературный институт письма от читателей. Ну, приходят — я считал, что это вроде бы нормально. Но мне не передавали те письма, которые приходили в «Юность», а в редакцию приходило очень много писем, в том числе от таких людей (мне потом их назвали), как министр культуры Михайлов, актрисы Рина Зеленая, Фаина Раневская. Мне не передавали по той простой причине, что считали, что я слишком молодой, что я зазнаюсь, если узнаю, каким успехом пользуется «Хроника»… Хотя я обращал внимание, что в метро обязательно один или два человека читают мою повесть. Ну мало ли что? Читают и читают…

Потом было какое-то общее собрание в институте, и вдруг кто-то из студентов сказал: «Вы не заметили, что у нас есть такой студент, Анатолий Гладилин, который получает писем больше, чем все остальные студенты института вместе взятые?» А на адрес Литинститута если приходили письма, то они обычно лежали на отдельном столе. И все студенты, приходя на занятия, смотрели, есть тебе письмо или нет. И вот после «Хроники» каждый день писем мне приходило больше, чем всем остальным студентам. А им писали, естественно, не читатели, им писали родственники, любимые девушки, товарищи по армии — тут можно фантазировать.

Короче, говоря сегодняшним сленгом, я ничего еще не просек. Но однажды меня вдруг пригласили выступить с писательской бригадой в каком-то студенческом клубе. Я сначала подумал — зачем мне это? Но мне сказали, что заплатят 15 рублей. Для бедного студента — большие деньги. У нас стипендия была 22 рубля. И я поехал в этот клуб. Писательская бригада села в президиум, а я решил, что мне нечего делать на сцене, я сяду вместе со студентами. Ну, вызовут выступать — выйду. Сижу, смотрю, все как обычно: на сцене кто-то говорит, а студенты слушают вполуха, читают книжку или журнал или кроссворды решают. Потом объявляют: «А теперь выступит Анатолий Гладилин, автор…» Не успели даже сказать, автор чего, — зал вдруг встал и начал аплодировать. Бросили книжки, кроссворды, а я еще не вышел на сцену. Стал я что-то говорить, нес, наверное, какую-нибудь ахинею, но принимали каждое слово буквально на ура, была какая-то такая реакция зала, для меня совершенно неожиданная и фантастическая, что после этого я понял: да, видимо, моя «Хроника» имеет успех.

И еще по поводу денег. Заплатили мне за «Хронику» по самой низшей ставке. То есть в два раза меньше, чем обычным авторам. Опять же из принципа, что зазнаюсь. То есть вели воспитательную работу. А я, можно сказать, глава молодой семьи, мне деньги нужны. И за книгу, которая потом была издана, через два года, в «Советском писателе», тоже заплатили по самой низшей ставке из того же принципа — дескать, молодой, и нечего его баловать.

Письма от читателей, которые я получал за «Хронику», я хранил в большом-большом мешке. Через двадцать лет, когда я уехал в эмиграцию, мешок остался на квартире у мамы, где жила моя сестра. А тогда, после моей первой речуги в студенческом клубе, я еще год с охотцей выступал перед читателями и уже предвидел реакцию зала. Однажды я даже расстроился, потому что один, как мне показалось, очень серьезный молодой человек сказал: «Вы знаете что, Толя: обидно, но я никогда больше не буду читать ваши книги, потому что такую вещь, как „Хроника“, вы больше не напишете, лучше такой книги написать невозможно. Так что, извините, больше я вас читать не буду». Вот так вот.

Между прочим, с «Хроникой» мне действительно очень сильно повезло. «Хроника» была опубликована в сентябре, а два месяца спустя, после венгерских событий, вряд ли ее вообще бы напечатали. И еще повезло в том смысле, что на нее, я повторяю, практически не было откликов, потому что так называемая серьезная критика ее просто не заметила. И не было поэтому такого разгрома, какой учинили роману, который тоже имел очень большой читательский успех и «успех» у критики — «Не хлебом единым» Дудинцева.

…Я протырился тогда с двумя студентами на обсуждение Дудинцева в Союзе писателей. Там было все, естественно, подготовлено, штатные критики громили Дудинцева, а писатели сидели тихо, и только мы, трое студентов, подавали какие-то насмешливые реплики и даже пытались свистеть. И к нам оборачивались тихие писатели и шептали: «Шумите, шумите…» Потому что зал тогда был маленький, так называемый Дубовый зал, и все из президиума просматривалось, а мы, студенты, могли себе вроде бы что-то позволить. Потом первый секретарь Союза писателей Алексей Сурков долго сокрушался, что вот на обсуждение Дудинцева прорвалась какая-то окололитературная публика, которая хотела сорвать это обсуждение. А окололитературная публика была — ваш покорный слуга и еще два студента Литинститута.

Помню, как вдруг в зал, там, где президиум, из боковой двери вошел Константин Симонов. Зал ахнул: «Симонов! Симонов!» Потому что Симонов, тогдашний редактор «Нового мира», который напечатал «Не хлебом единым», был олицетворением прогресса, вообще смелости. Симонову сразу дали слово. И Симонов, который до этого все-таки защищал Дудинцева, начал говорить так: «Чем недоволен Дудинцев? Роман его напечатали. Ему заплатили гонорар. Даже книжка отдельная будет. Ну не таким тиражом, на который он рассчитывал, но все-таки будет. Почему он недоволен, что такое? Да, его критикуют. Критику надо принимать правильно. Значит, ошибся Дудинцев». Вот в таком плане.

После этого на трибуну вылез очень любимый потом мною человек, Володя Дудинцев, который просто стоял и плакал и не мог двух слов связать. Он ожидал, что его будут громить, но он не ожидал удара в спину от Симонова. И он что-то такое говорил, примерно так: «Симонов, ну он же мне как отец родной, ну почему же он так меня…» Он был совершенно раздавлен.

Изменилась обстановка в Союзе писателей. Изменилась атмосфера и в «Юности». И Катаев, любимый мой Валентин Петрович, тогда делал карьеру литчиновника, и я помню его доклад от лица московской писательской организации, по-моему, это был уже 58-й год: всё в духе, всё как надо. Он громил тогда сборник «Литературная Москва». И я думаю, этот Катаев «Хронику» бы не напечатал. Во всяком случае, он не принял вторую мою книгу, «Бригантина поднимает паруса». Между прочим, успехом «Хроники», грубо говоря, я не насладился, потому что мне говорили: «Ну подумаешь, первую-то книгу может написать любой дурак, а вот попробуй напиши вторую, тогда мы поймем, какой ты писатель». «Бригантина» у меня не получалась, но я старался, несколько раз ее переписывал… Мэри Лазаревна тоже старалась и, применяя ту же тактику, что и с «Хроникой», собирала положительные рецензии, но нужное количество так и не набрала. Я написал «Бригантину», вернувшись с одной из алтайских строек, и написал то, что увидел, как было на самом деле. «Бригантину» я считаю чисто художественно слабой книгой, но тот заряд достоверности, который я в нее вложил, очень чувствовался, и это вызывало отрицательную реакцию со стороны редколлегии. Я уж не говорю, что в «Советском писателе» «Бригантину» отрецензировали просто в форме доноса. Я не шучу — доноса чистой воды. Видимо, сказывалась инерция сталинских времен, когда вот такие внутренние рецензии пересылались куда надо и за писателем ночью приходили.

К чему я это все рассказываю? К тому, что у меня все остановилось, никакого продвижения вперед. И я задумал уйти из Литературного института. Тем более что там тоже стала поганая обстановка, началась «охота на ведьм», изгоняли студентов буквально за одно стихотворение, которое обсуждали на семинаре, и изгоняли уже не потому, что стихотворение плохое, а потому, что оно казалось антисоветским. В общем, на четвертом курсе я решил — а ну их всех к черту, дай-ка я пойду куда-нибудь в плавание матросом (то, что сделал потом Георгий Владимов). Хотелось, конечно, в какие-то дальние Аргентины…

Где-то к весне я сдал экстерном экзамены за четвертый курс, оставался пятый, это при том, что по академическим дисциплинам я был отличник, это мне легко давалось, а дипломную работу мне не надо было защищать, потому что у меня была повесть, опубликованная в центральном журнале — а это гарантированная «пятерка». В этом отношении я опередил даже Евгения Александровича Евтушенко и Роберта Рождественского, которые тоже уже печатались в центральных журналах и газетах, но больших публикаций у них еще не было. Словом, протяни я руку (ну да, некоторое усилие) — и диплом у меня в кармане. Но я гордо решил, что не нужен мне Литинститут и его диплом, а поеду-ка я куда-нибудь в интересное путешествие. Нам же тогда вдалбливали, что надо изучать жизнь, — и я ездил по Сибири, был в командировках, почему бы теперь не ознакомиться с заграничной суровой действительностью? Выглядит жутко смешно. Вроде бы взрослый человек, известный писатель, а мышление на уровне детского сада. Я же понятия не имел, что значит оформляться за границу, никогда с этим не сталкивался! Правда, я надеялся, что у меня есть какой-то блат — дядя моей жены был в Литве министром. Вот через Литву как-то всё устроят.

Меня предупредили, что понадобится характеристика с места работы или учебы. Я пришел к институтскому секретарю комитета комсомола. Он мрачно спросил: «Зачем?» Я честно объяснил, мол, так и так. «Дадим», — заверил секретарь. И тут Литературный институт свел со мной счеты. Мне выдали характеристику, подписанную «треугольником», по которой… в общем, это был волчий билет. Это был настоящий волчий билет. «Политически неактивен, увиливал от общественной работы, высказывал на семинарах сомнительные идеи…» С такой характеристикой, конечно, ночным сторожем или дворником меня бы взяли, но не выше.

И вот я приехал в Вильнюс. Машин (Маша — это моя жена) дядька посмотрел характеристику, усмехнулся и спросил: «Толя, за что они тебя так сильно любят?»

Что ж, сижу я в Вильнюсе и не знаю, что делать. Вильнюс, конечно, красивый город, я хожу по улицам, жду: может быть, дядька хоть на какой-то рыболовный сейнер меня впихнет для плавания в прибрежных водах? Я же обещал жене, что буду зарабатывать деньги, хватит жить на стипендию. Потому что, я повторяю, деньги за «Хронику» были очень маленькие и очень быстро испарились.

И вдруг мне звонят из Москвы и говорят: «Толя, а не хочешь ли ты пойти в „Московский комсомолец“ работать заведующим отделом литературы и искусства?»

Я долго потом всем рассказывал, что, если бы меня лет через пять назначили министром культуры СССР, я бы не был так ошарашен, как вот этим предложением работы в «Московском комсомольце». Готовился палубы на сейнере мыть, а тут — заведующим отделом. И каким! Ведь «Московский комсомолец» был не только живой, популярной газетой, в отличие от остального газетного официоза. Это было единственное место, где печатали молодых. Студенты Литинститута паслись в редакции «Комсомольца», ибо опубликовать там подборку своих стихов или рассказ казалось не голубой мечтой, а вполне реальной перспективой. В литературе продолжался зажим, предпочитали комсомольских активистов, а я постараюсь хоть на небольшой площади «МК» изменить ситуацию и привлечь тех авторов, которых действительно считаю интересными. Ну и кроме того, чего скрывать, это было для меня неожиданным реваншем. Литинститут меня чуть было не похоронил заживо, а теперь, господа-товарищи, посмотрим. Естественно, я ни секунды не колебался и сказал: да, согласен.

Впоследствии я понял, почему выбрали мою кандидатуру. Все-таки была хрущевская оттепель. Прошел виток заморозков, и началось какое-то таяние льда. Делали ставку на молодых. И у меня было три козыря. Первый: повесть в центральном журнале, счастливо избежавшая публичной порки. Второй: родители, старые большевики, не репрессированные. Значит, я вроде бы свой. Третий: по анкете я русский, Анатолий Тихонович. То, что это имеет значение, я осознал через полгода, когда главный редактор мне вскользь заметил: «Толя, обрати внимание на твою литературную колонку. Там что-то много еврейских фамилий».

И вот я прихожу в «Московский комсомолец», первый раз в эту редакцию явился. Иду по коридору, читаю таблички на дверях: «Отдел комсомольской жизни», «Отдел рабочей молодежи», «Отдел информации». По телефону мне толком не объяснили, к кому и куда надо идти. Вижу табличку: «Отдел литературы и искусства». Наверно, сюда. Осторожно стучу в дверь. Слышу за дверью гул голосов, и на стук не реагируют. Открываю дверь, вхожу. В кабинете четыре стола, несколько стульев, а набилось человек двадцать. Сидят даже на столах, кричат, перебивают друг друга. Клубы табачного дыма. Я наметанным глазом определяю: поэты. Стою в дверях и не знаю, что делать. Наконец кто-то меня замечает и по-барски так спрашивает: «Ну что, стихи принес?» — «Да нет», — отвечаю. «А чего тогда приперся?» А на мне дешевое пальто горохового цвета, я же бедный студент (впрочем, когда появились деньги, я остался равнодушен к одежде). Ну, они и приняли меня за «чайника», много тогда по Редакциям «чайников» шлялось. Кто-то кричит: «Тогда давай спляши!» Еще подобные реплики. Нарастает хохот. Я в полной растерянности, не нахожу нужных слов, наконец просто от отчаяния говорю: «Я Анатолий Гладилин».

И сразу мертвая тишина. Оказывается, они уже знали, кто назначен новым начальником. И так вот они его встретили.

Официально я приступил к работе через три дня и первым делом разогнал эту запорожскую вольницу. Сорокалетний поэт, который вел в отделе литературу, поначалу надулся, а потом быстро понял, что так ему самому стало легче. Я никаких америк не открывал, мой принцип — чтоб не мешали друг другу работать. Значит, никаких сборищ, с авторами беседуете индивидуально и вполголоса. Нас было трое штатных сотрудников и четверо постоянных внештатников, которые вкалывали не меньше нашего. Я следил лишь за тем, чтоб моя команда между собой не цапалась (с этим были сложности) и чтоб статьи внештатников печатались в первую очередь, ибо только гонорары возмещали им отсутствие зарплаты. А для поэтов я устроил клуб — вечером, раз в две недели, когда все редактора и журналисты уходили домой. Пожалуйста, митингуйте хоть до двенадцати ночи, пока вас не выгонит уборщица.

Все материалы отдела шли в набор за моей подписью, но сначала они попадали в корректуру, корректура правила красным карандашом, и я с ужасом убедился, сколько грамматических ошибок я пропускаю.

Вообще, мне многому надо было учиться. Кроме литературы я хорошо знал классическую музыку, а вот кино и театр — на уровне среднего московского интеллигента. Тут мои подшефные профессионалы мне здорово помогали: Света Бахметьева регулярно водила на просмотры в Дом кино, а Вера Максимова — по театрам.

Я так подробно рассказываю о «Московском комсомольце», потому что работа там была важным этапом в моей жизни, позволила мне поближе разглядеть партийную и комсомольскую верхушку, немного понять механизм ее власти. Например, я присутствовал на закрытой встрече Московского горкома партии с руководителями творческих союзов и был поражен хамством и грубостью тогдашнего первого секретаря горкома (не помню его фамилии). Любопытно, что этот товарищ куда-то быстро исчез, а на его место назначили Петра Демичева, который хоть и не блистал умом, но говорил бархатным голосом, подчеркивая свое уважение к аудитории. Явно менялся стиль руководства, хотя рецидивы сталинизма оставались. Чего стоила речь первого секретаря ЦК ВЛКСМ тов. Семичастного, в которой он сравнивал Бориса Пастернака со свиньей, а зал бурно аплодировал. Это был какой-то очередной съезд комсомола. На сцене восседал весь президиум ЦК КПСС, а ваш покорный слуга с гостевым билетом на галерку нагло протырился аж в десятый ряд партера и лицезрел вождей, можно сказать, в упор. Зрелище было занимательное. В конце концов я решил, что это селекционный отбор страшных казенных рыл. Только два человека в президиуме вели себя нормально, на буйство комсомольских делегатов почти не реагировали, сидели рядышком, о чем-то тихо переговаривались, да и лица их мне понравились. Сейчас вы упадете от моего откровения: это были… Брежнев и Фурцева.

Однажды главный редактор, Михаил Алексеевич Борисов, сказал: «Завтра поезжай на Старую площадь, в обком партии. Там тебе всё объяснят». И с не свойственной ему просительной интонацией добавил: «Постарайся, Толя». Я прихожу в указанный на пропуске кабинет, меня сажают за пустой стол, дают пачку бумаги, ручку и говорят: «Скоро День советской молодежи. Надо составить приветствие от Московского обкома партии. В нем должно быть то-то и то-то. А вы, молодой писатель, постарайтесь, чтоб получилось красочно». Я честно пыхтел целый день, написал два варианта, которые были моментально забракованы. Больше меня из обкома партии не тревожили.

По поводу просительной интонации главного редактора. Он был типичный номенклатурщик (после «Московского комсомольца» ушел на повышение — директором спорткомплекса «Лужники»), средненький редактор, но совсем не глупый администратор. Несмотря на свойственный тогдашнему комсомольскому руководству антисемитизм, держал на должности ответственного секретаря человека с шокирующей фамилией Шляхтерман. Почему? Со Шляхтерманом он был спокоен — тот ни малейшей идеологической ошибки не допустит.

По традиции каждый зав. отделом должен был по очереди писать передовицы. Никто не отказывался, ибо за них хорошо платили плюс какие-то выигрышные очки начисляли в отделе кадров. Юра Изюмов, зав. отделом рабочей молодежи, давал мне наглядные уроки: «Для передовой статьи необходимы три вещи — подшивка старых газет, ножницы и клей. В старых газетах находишь нужные фразы, вырезаешь их и наклеиваешь в определенном порядке. Всё».

Но я не мог такого себе позволить, я начинал писать и… застревал на половине первой фразы. Борисов довольно скоро убедился, что я абсолютно не способен писать официоз. Однако по поводу меня звонили из обкома, и он старался угодить начальству…

Я проработал в «Московском комсомольце» полтора года. И ни одной передовицы не осилил. Зато мне удавались критические статьи. Кажется, в истории советской журналистики не было ни одного фельетона про МХАТ. Кроме моего. МХАТ поставил пьесу о жизни современной молодежи. Не помню ни названия, ни ее автора. Я написал ехидную разгромную рецензию. И Борисов ее напечатал. Шляхтерман бегал по коридору и стонал: «Какая же это рецензия? Это фельетон! Разве можно так нападать на МХАТ, храм театрального искусства?» А Борисов победно усмехался: дескать, подумаешь, храм. Вот мы какие смелые!

Явно с подачи Борисова меня пригласили в горком комсомола на просмотр студенческого спектакля. В маленьком зале актеров было в три раза больше, чем зрителей. Студенты уныло продекламировали текст, видимо, догадываясь, что их ожидает. Я решил поломать заготовленный сценарий и первым взял слово. Говорил примерно так: «Ребята, вы думаете, что вас сейчас начнут ругать за пессимизм, мрачный взгляд на жизнь и прочее. Ваша беда в том, что вы неоригинальны. Вам кажется, что до вас никто не рассказывал про несчастную любовь, про неотвратимость судьбы? Эти темы были очень модны и в мировой, и в русской литературе. Вы когда-нибудь читали Метерлинка или Надсона? Ну да, в школе этих авторов не проходили, так пойдите в библиотеку, возьмите их книги. Надо больше читать. Если бы вы знали, что про это сто раз написано, у вас бы и спектакль получился другим».

Взоры присутствующих обратились на человека с волевым комсомольским профилем. Секретарь горкома комсомола помолчал, а потом выдал установочное резюме: «Да, спектакль слабый. Но задача комсомола — помогать молодежи исправлять свои ошибки. Надо, ребята, побольше читать, повышать свой культурный уровень, открыть глаза на современную жизнь. Тогда у вас появится оптимизм».

Впоследствии этот секретарь горкома, Юрий Николаевич Верченко, не единожды вызывал меня к себе для беседы и спрашивал: «Толя, а что вы думаете о таком-то кинофильме? А как вам понравилась премьера в таком-то театре? Много говорят об этой книге. Вы считаете ее плохой? Почему?» Внимательно выслушивал, ничего не записывал, но потом в его докладах на пленумах мелькали мои формулировки. Естественно, без указания источника.

Как видите, я входил в систему, и работа в «Московском комсомольце» мне нравилась. Тем более что в газете произошла смена поколений. «Старики» потянулись за бывшим главным редактором в «Московскую правду» — там зарплата выше и привилегии партийной номенклатуры, а «Комсомолец» делали молодые. Литсотрудники — недавние выпускники университетов, заведующие отделами — тридцатилетние ребята, авторы — совсем юные создания и созданьица с московского факультета журналистики. В общем, атмосфера в газете была неформальная. На планерках все хохмили, и Борисову, чтоб поддерживать серьезность комсомольской печати, иногда приходилось рявкать. Легко догадаться, что в молодежном коллективе легко возникали и уж совсем не уставные отношения… Я вспоминаю «Московский комсомолец» как веселое время. Я был типичным шестидесятником, то есть искренне верил в светлое будущее. В том смысле, что рано или поздно, попортив нам, конечно, немного крови, старые пердуны исчезнут, а наше поколение, придя к власти, все построит по-другому. Словом, мерещился некий социализм с человеческим лицом, хотя до этого термина никто тогда не додумался.

Итак, мне двадцать три года, я зав. отделом в газете, со всеми хорошие отношения, и чувствую, что сверху ко мне присматриваются. Какая карьера передо мной открывалась! Оставалось лишь вступить в партию и научиться писать фразы типа «Весь советский народ с огромным подъемом и энтузиазмом встречает…» Кого? Чего? Извините. Не умею.

На розовый автопортрет необходимо срочно поставить кляксу. Шибко умным получаюсь. А разве не делал глупостей? Пример. Тетка лет сорока пяти (тогда женщины в таком возрасте мне казались древними старухами) приносит статью про Щепкинское театральное училище при Малом театре. Статья резкая, а я не любитель пресных статей. К тому же в ней рассказывается о напряженной обстановке в училище, а это наша тема. Интересуюсь в отделе, мол, откуда тетка к нам свалилась? Мне объясняют, что она автор прежнего зава Лёни Чернецкого и что он ей доверял. Чернецкий теперь в «Литгазете», и о нем даже Борисов отзывался с почтением. Какой-то червь сомнения меня гложет — уж слишком резко, похоже на сведение счетов. Но хоть позвонил бы Лёне в «Литгазету», посоветовался… Нет, недрогнувшей рукой подписываю статью в набор, ее с ходу публикуют, на летучке наш отдел хвалят, мы герои.

И вдруг на пороге нашего кабинета появляется народная артистка СССР Вера Николаевна Пашенная, которая не только одна из корифеев Малого театра, но и директор этого самого Щепкинского училища. Она смотрит на нас и говорит: «Ой, какие вы молодые! Я теперь понимаю, почему вас обманули». Я успел Вере Максимовой, нашему спецу по театру, которая, конечно, хорошо знала Пашенную, шепнуть: «Верка, сажай ее на свое место, слушай внимательно то, что она говорит, смотри на нее влюбленными глазами и молчи. Всё. Больше ничего». В общем, Вера Николаевна Пашенная высказала все, что она думает про нашу статью: что все неправильно, училище очень хорошее, а автор статьи — интриганка. Между прочим, как все обстояло на самом деле, я так и не понял, да это уже и не имело значения. Меня поразило несоответствие причины и следствия. Городская комсомольская газета напечатала критическую статью. Ну и что? А народная артистка СССР В.Н.Пашенная не поленилась, приехала в редакцию, чтоб выяснить с нами отношения и парировать критический выпад. Мы по молодости и глупости не понимали, какое острое оружие у нас в руках. А народная артистка, умудренная жизненным опытом, знала, что после таких кавалерийских наскоков летят головы и страдают люди. Статейка в молодежной газете может пройти незаметно, а может, наоборот, послужить началом серьезной кампании, и никогда не известно, как все обернется.

Это было для меня уроком. Позже, работая в «Комсомольской правде», я поехал в Ростов-на-Дону разбираться с местным Театром юного зрителя. Оттуда в газету поступил тревожный сигнал. Я сидел в Ростове неделю, а когда вернулся в Москву, редактор отдела, потирая ладони, спросил: «Дашь им по зубам?» Я объяснил, что в театре напряженка, нет правых и виноватых, а есть конфликт поколений и, на мой взгляд, любое вмешательство извне ухудшит ситуацию. «Тебя же послали в командировку, ты обязан что-то привезти», — настаивал редактор. Я ответил, что не буду раздувать тлеющие угли. «Ну-ну», — сказал редактор, и я понял, что дни мои в «Комсомолке» сочтены.

Уходя из «Московского комсомольца», я сделал все, чтоб на мое место посадили Веру Максимову, хотя будущий писатель и автор «Юности» Володя Амлинский очень рвался в завы. Не умаляя таланта Амлинского, я верил больше Максимовой как журналистке и администратору и, кажется, не ошибся. Вообще, случайное совпадение или нет, но при мне в «Комсомольце» начали публиковаться будущие «начальники» российской культуры. Костю Щербакова я сделал постоянным внештатником и напечатал первые рецензии Жени Сидорова. Потом Щербаков стал зав. отделом литературы и искусства в «МК», затем на этом посту его сменил Сидоров. Во время перестройки Женя Сидоров заимел большой вес и при Ельцине стал министром культуры, а Костя Щербаков — его замом.

«Комсомолка» в разы превосходила «МК» по количеству штата, но из «Комсомольца» вышли не менее интересные журналисты. Володя Кривошеев и Эдик Графов прославились в «Известиях». Леша Флеровский, став главным редактором «Комсомольца», преобразил газету, но ему сломал хребет тогдашний первый секретарь ЦК ВЛКСМ тов. Павлов. Любопытна карьера моего приятеля по «Комсомольцу» Юры Изюмова, которого, кстати, Эдик Графов на дух не переносил. Умные люди уходили из «МК» только на повышение, и Юра Изюмов, дождавшись своего часа, перешел в «Пионерскую правду» замом главного редактора. После «Комсомольца», где наши кабинеты были рядом и мы ежедневно заглядывали друг к другу «на огонек», я как-то случайно пересекся с ним — и не узнал. Всегда рассудительный, сдержанный, спокойный, Юра Изюмов сыпал антисемитскими фразами и, как мне показалось, исподтишка наблюдал, какой это произведет эффект. Я понял, что это маска, что ему так надо, но не понял для чего. Позже разнеслась весть: первый секретарь Московского горкома партии, член Политбюро ЦК КПСС тов. Гришин (известный даже в партийных кругах как жуткий юдофоб) взял Юрия Петровича Изюмова к себе помощником. Прослужив необходимое количество лет в горкоме, Юра Изюмов спланировал под крылышко «первого еврея» Советского Союза Александра Борисовича Маковского в качестве зам. главного редактора «Литгазеты».

А когда я уже был в Париже, советский перебежчик передал мне список чинов КГБ, работающих в литературе. Об этой истории я расскажу особо, а сейчас замечу, что список я спрятал в стол, ибо мне показалось, что это «деза». В частности, сомнение у меня вызвал Ю.П.Изюмов, фигурировавший в списке как генерал-майор ГБ. Правда, перебежчик мне объяснил, что есть секретный указ, согласно которому всем помощникам членов Политбюро ЦК КПСС автоматически присваивается звание генералов госбезопасности.

Что ж, те, кому это интересно, пусть выясняют, а я сижу перед микрофоном, диктую текст и думаю о другом: живы ли эти люди, о которых рассказываю? Ведь в Москву я стал регулярно наведываться последние шесть лет по своим литературным делам, и увидеться мне удалось лишь с Эдиком Графовым, дай ему Бог здоровья, впрочем, как и всем, о ком у меня сохранились добрые воспоминания…

По привычке я свернул в сторону и заплутал огородами. Давайте вернемся в осень 1958 года. Итак, я уже месяцев шесть работаю зав. отделом «МК» и чувствую себя весьма уверенно в этой должности. В «Юности» опубликовали мой рассказ «Идущий впереди», который вроде бы всем понравился. «Советский писатель» издал «Хронику» тиражом всего тридцать тысяч. Тоненькая книжка как сквозь землю провалилась. (В Советском Союзе было издано десять моих книг, и ни одну из них я не видел в магазине на полке. Они исчезали в первый же день продажи.) Никакого эффекта.

Никакого? Мой редактор в издательстве Эля Мороз звонит мне в «МК» и сообщает, что она вставила «Бригантину» в план 1959 года. «Как так? — удивляюсь я. — Вы же ее зарезали!» — «Ты имеешь в виду эту рецензию-донос? — капризно тянет Эля. — Она куда-то затерялась. Никто ее не может найти. Ты очень сожалеешь? А план 59-го года утвержден. Приезжай подписывать договор».

Очевидно, какая-то информация наверх просочилась. Меня вдруг вызывают в «Комсомолку» и говорят: «Ну-ка, покажи свою „Бригантину“». Выбирают из рукописи отрывок и печатают на половине газетной страницы.

Публикация в «Комсомольской правде» — это уже серьезно. Отрывок в «Комсомолке» появился в воскресном номере. А в понедельник утром меня требует к себе Борисов и чуть ли не матом орет: «Толя, ты чего с нами в прятки играешь? „Комсомолке“ даешь, а нам свою повесть не показываешь?» Я объясняю, мол, «Бригантина» — большая вещь, никак в газету не влезет. «Ну и что? Будем печатать с продолжением». Он ее еще не читал, но решение принял. И действительно, «Бригантину» «Московский комсомолец» печатал в течение месяца в каждом номере по какому-то отрывку, а потом это все перепечатывали дальневосточные и сибирские областные комсомольские газеты, и некоторые даже платили. То есть за каждый номер газеты мне начислялся гонорар плюс зарплата, так что впервые в жизни у меня появились деньги. Очень кстати, потому что Маша уже ушла в декретный отпуск.

И вот ситуация. После широкой публикации в комсомольской прессе меня вроде бы официально признали как писателя. Опять же вот-вот должно произойти радостное событие, вот-вот должен родиться ребенок, а я прихожу к главному редактору и говорю: «Михаил Алексеевич, увольняйте меня с работы». Он подскочил: «Толя, что случилось? Что такое?» Я говорю: «Понимаете, я не могу работать, у меня в голове сидит новая книга, я должен ее написать. Я умру, если ее не напишу, понимаете?» Все-таки работа в газете брала много сил, как правило, я засиживался в кабинете где-то до десяти вечера, уж до девяти точно. Какая там книга? Я говорю: «Увольняйте меня». Он спрашивает: «А сколько тебе надо, чтобы написать новую книжку?» — «Ну, вы знаете, месяц. За месяц я ее точно напишу». Был уверен, что напишу очень быстро. Она была у меня вся в голове. Он говорит: «Толь, мы же не звери тут сидим. Конечно, возьми отпуск и спокойно поезжай куда-нибудь».

Я тогда поехал в первый раз в зимние Дубулты, я еще никогда не был в Домах творчества. Я сидел в пустынном доме — летом туда набивалась масса народу, а зимой практически никого — и писал первую свою настоящую вещь, которая называется «Дым в глаза». Я написал ее за двадцать пять дней и вернулся благополучно в газету, а повесть сдал в «Юность». Мэри Озерова заставила меня дописать еще одну главу, развить линию положительного героя «для равновесия» и положила рукопись на стол Катаеву. В этот раз Валентин Петрович очень быстро ее прочел, вызвал меня к себе и сказал: «Из этого можно сделать хорошую сказочку на двадцать страниц. Я понимаю, что вы со мной не согласны, но переубеждать меня бессмысленно. Сделайте из этой повести сказку на двадцать страниц, и я ее напечатаю. Потому что я считаю — вот так нужно, вот так должно быть. А ваши формалистические фокусы…»

Действительно, по тем временам повесть была вызывающе формалистической, чисто по форме интересной. Недаром до сих пор даже молодые писатели меня спрашивают про «Дым в глаза», потому что, как любая проза, она устаревает, какие-то формальные приемы, открытые там, используются другими, но 8 советской литературе они появились впервые в «Дыме в глаза». Поэтому Катаеву в ответ говорю: «Валентин Петрович, вот вы не хотите меня слушать, тогда объясните, почему вы свою вещь „Время, вперед!“ начали так, что первая глава временно пропускается, почему вы сделали такой фокус, тоже формалистический?» Он начал мне объяснять, как он строил «Время, вперед!»: книга у него двигалась по часовой стрелке, каждая глава была как новое деление на часах… В общем, вскрыл структуру своей повести. Тогда я ему начал объяснять построение «Дыма в глаза»…

Это был редчайший случай, когда Катаев беседовал с автором не как главный редактор, а как писатель с писателем. Писатель огромного таланта, литературную ткань он ощущал прекрасно, и он меня услышал. Повторяю, Катаев был разным в разные периоды, тогда он, видимо, чувствовал потепление в воздухе — оттепель возвращалась. И он сказал: «Толя, как ни странно, но вы меня убедили. Будем печатать ваш „Дым в глаза“».

И что я сделал на радостях? Под общее недоумение, ахи и вздохи ушел из «Московского комсомольца»! Куда?

Мой друг уехал в Магадан. Снимите шляпу, снимите шляпу.

Уехал сам, уехал сам, не по этапу, не по этапу.

Этой песни Высоцкого еще не было. А я мог бы сказать: «Она про меня». И самое смешное — все бы поверили. При том вранье, которое сейчас встречаешь в мемуарах, это показалось бы безобидным преувеличением.

Может, мне наскучил «Комсомолец»? Наоборот, все больше нравился. Нравилось ходить по тетрам и в Дом кино. Нравилось быть начальником. Нравилось, что все хорошенькие выпускницы журфака делают вокруг меня круги. Почувствовал, что прикипаю к креслу, что начинает заманивать номенклатурная карьера и что сейчас у меня хватит решимости послать все это к черту, а через год — кто знает…

Борисову сказал, что писателю надо ездить по стране, изучать жизнь. «Куда? — спросил Борисов. — Куда летишь? Мы даем тебе командировку». Ну, раз они такие добренькие, я назвал самую отдаленную географическую точку, которая пришла в голову, — Магадан.

Устроил прощальный банкет в «Метрополе» для моих редакционных друзей и на следующее утро сел в самолет. До Магадана добирался более суток. Самолеты тогда двигались так: два часа летели, час заправлялись в аэропорту. После Иркутска, когда самолет повернул на север, я увидел вершины Яблоневого хребта, а под крылом, в «зеленом море тайги», не нашел ни единого человеческого жилья.

«Вставал на пути Магадан, столица Колымского края». Со всеми соответствующими ассоциациями. Но я же не по этапу. Плюс знаю, как система функционирует. В обкоме предъявляю командировочную бумагу и свою красную ксиву зава «Московского комсомольца», которую Борисов мне оставил. Сразу мне бронируют номер в гостинице. Высокий обкомовский чин интересуется, чем мы обязаны такой чести, — не каждый день к ним прилетает корреспондент столичной газеты. А когда понял, что я не расследую какой-нибудь скандальный факт, а прибыл с самыми мирными намерениями, то позвонил в совнархоз.

В те годы все громкоговорители на площадях и радио-точки в поездах и парикмахерских изрыгали песню Эдика Иодковского: «Мы пришли чуть свет, друг за другом вслед, нам вручил путевки комсомольский комитет, едем мы, друзья, в дальние края, станем новоселами и ты и я!» И в совнархозе заверили, что организуют мне поездку к комсомольцам-добровольцам, которых много понаехало.

Пока они соображали, я бродил по этажам и знакомился с обитателями кабинетов. Совсем другая публика, чем в обкомах и горкомах. Крепкие хозяйственные мужики. Явно давно на Севере, явно привыкшие к командным должностям. Ну да, поток вольнонаемных хлынул сюда после 56-го года, привлеченный большим северным коэффициентом. А кем они раньше командовали? Ответ напрашивался, да я не спрашивал. Впрочем, однажды сделал намек. Дескать, хочу прокатиться по Колымской трассе, но Пал Петров Александров (с ударением на последнем слоге — так его уважительно величали в Совнархозе) усмехнулся: «Не осталось лагерей на Колыме. А вы полетите в Певек, оттуда вас на попутных тракторах доставят в глубь Чукотки, на прииск Комсомольский». Я присвистнул. В такую глубинку забраться и не мечтал!

Вообще Пал Петров Александров откровенно показывал, что газетчиков он в гробу видал и никакого трепета перед прессой не испытывает. Лишь когда я ему объяснил свой план: работать как простой рабочий, жить в общежитии, а не в домах у начальства, никто не должен знать, что я из газеты, я студент, приехал на заработки, — лишь тогда Пал Петров смягчил тон: «Вот это дело. Так, пожалуй, вы поймете, что к чему. А то ходят денек, черкают в блокнотик, а потом пишут всякую ерунду».

На прииске «Комсомольский» поселили меня в будке. Будкой назывался маленький деревянный домик, с печкой и двумя двухъярусными койками. Умывальник и другие удобства на улице. В каждой будке проживало четверо работяг. Я догадался, что руководству прииска сообщили, кто я такой, ибо меня зачислили в лучшую бригаду. В конце концов я даже попал в список передовиков, потому что наша бригада первой выполнила план, мы первые намыли золото. По графику надо было работать на промприборе двенадцать часов, после — двадцать четыре часа отдыха, потом опять двенадцать часов. То есть чередовались дневные и ночные смены. На промприборе мы каждый раз менялись местами. Адским местом была работа под бункером, когда лопатой накладываешь тяжелую жидкую массу земли на ленту транспортера. Двенадцать часов подряд с короткими перекурами. Кто хочет знать подробности, пусть читают мой рассказ «Ночная смена». Это отдельная глава из моей повести «Песни золотого прииска». Повесть я написал через полгода, а там, на прииске, честно говоря, «певцом» был неважным. И хоть попал в список передовиков, недолго музыка играла. Я физически не выдерживал такой нагрузки. С промприбора я перешел на более легкую для себя работу — молотобойцем в кузницу.

Проработав на прииске и сполна вкусив экзотики, я вернулся в Магадан. Там жил на квартире редактора областной комсомольской газеты Володи Севрука. У него я отстирался, обсушился, познакомился с местной интеллигенцией. С самим Севруком — чудные отношения. Лет через десять он появился в Москве как инструктор или зав. сектором ЦК КПСС. Мы с ним пару раз пересеклись, и опять без проблем. А в Париже, когда со мной было уже не опасно встречаться, Василь Быков рассказал, как Севрук душил его и Адамовича в Белоруссии. И при первом моем визите в Москву журналисты «Известий» мне жаловались на интриги Севрука. Оказывается, во время путча Севрука назначили главным в газету, да путч сразу испекся, и коллектив «Известий» дружно проголосовал за Игоря Голембиовского. Я слушал и разводил руками: «Ребята, я вам верю, но клянусь — хороший был парень».

От «хорошего парня» я полетел тогда в Петропавловск-на-Камчатке. На какие деньги? Так ведь заработал на прииске. Однако в Петропавловске почувствовал, что весь свой трудовой энтузиазм я оставил под бункером пром-прибора и лучше мне просто полюбоваться пейзажами. Прихожу в управление пароходства, предъявляю начальству свои ксивы и объясняю, что хочу немного поплавать, чтоб написать очерк о моряках. Это, говорят, пожалуйста, мы с превеликим удовольствием, послезавтра уходит сухогруз в Находку, и если маршрут вас устраивает, мы сейчас свяжемся с помполитом корабля. Прибегает «помпа», глаза сияют счастьем: «Вы из „Комсомольской правды“?» (для них что «Комсомолка», что «Комсомолец» — один черт), вцепляется мне в рукав и ведет на корабль, в персональную офицерскую каюту. И пока сухогруз не отчалил, не отпускает меня на берег, боится, что конкуренты с других пароходов переманят. И вот сбылась мечта идиота: прошелся я по морям, по волнам, да не в какой-нибудь мелководной Балтике (помните, как в Вильнюсе рвался драить палубу на сейнере?), а вдоль знаменитой Курильской гряды, и пейзажей насмотрелся фантастических…

Вернулся я в Москву, обогащенный массой географических впечатлений. Но Москва бьет с мыска (любимая поговорка в магаданском совнархозе). Я ожидал увидеть готовый номер «Юности» с моей повестью, а в редакции журнала мне показывают верстку «Дыма в глаза», которую завернула цензура. Каждая строчка, или почти каждая, подчеркнута разными цветными карандашами, частокол вопросительных знаков. Не верстка, а абстрактная картина неизвестного художника!

Забегая вперед, скажу: дивные дела творились в хрущевскую оттепель. Катаев с цензурой не спорил, бессмысленно. Он снял из верстки несколько фраз и через три месяца тихо поставил «Дым в глаза» в декабрьский номер «Юности». И цензура пропустила повесть без единого замечания.

Но это было впереди, и кто знал, что так получится? А пока получалось, что уехал я в Магадан королем, а вернулся к разбитому корыту. Место мое в «Комсомольце» занято, публикация в «Юности» накрылась медным тазом, а новая проза про золотые прииски с ходу не вытанцовывается.

И поперся я в ЦК комсомола. А там сидит свежеиспеченный зав. отделом Юрий Николаевич Верченко, старый знакомый. Он мне говорит: «Ответственную должность я вам предложить не могу, но в „Комсомольскую правду“ литсотрудником?» Я подумал: вот и прекрасно, опять газета.

Увы, на мой взгляд, прекрасного в «Комсомолке» было маловато. По сравнению с веселыми нравами в «МК» — холодная, официальная атмосфера. Дисциплина. В отделе культуры два начальника — зав. Толя Елкин (с которым мы, правда, подружились на почве вечерних внерабочих посиделок за бутылкой) и редактор Чивилихин, будущий мой идейный враг в Союзе писателей. А сколько начальства в главной редакции! И еще в «Комсомолке» наблюдался упадок духа, связанный с тем, что Аджубей перешел в «Известия», прихватив с собой самых сильных журналистов. Сменивший его на посту главного Юра Воронов был симпатичным, но робким. Что объяснимо. Смелые выпады «Комсомолке» позволялись, пока ею правил зять Хрущева.

С другой стороны, грех было жаловаться. Встретили меня приветливо и чуть ли не сразу попросили: «Вы писатель, покажите класс, сделайте нам образцовую передовицу». Полагаете, что я высокомерно отказался? Как же, ведь первое мое выступление в газете в качестве штатного сотрудника! Цельный день пыхтел как паровоз, дымил как сухогруз — и ни хрена, наскреб на полстраницы какого-то рвотного текста. Специально пришли из секретариата посмотреть. Вздохнули. Не умеет человек, что с него взять?

И вот уже пару недель я сижу тихонько за столом, делаю то, что умею, то есть правлю статьи и сдаю их на подпись Елкину или Чивилихину. И вдруг врывается в отдел кто-то взмыленный и кричит: «Гладилина срочно к главному редактору! Быстро! Бегом!» Я рысцой в кабинет главного. Воронов просто передает мне трубку телефона и шепчет: «Из ЦК комсомола». И я слушаю начальственный баритон: «С вами говорит секретарь ЦК комсомола Лен Карпинский. Мы с вами не знакомы, Толя, но я вас поздравляю, вы написали гениальную вещь, „Дым в глаза“». Где еще и когда можно было вообразить, что секретарь комсомола звонит литсотруднику и поздравляет его с удачной прозой? Какие времена наступили! Впрочем, тот же самый Лен Карпинский, бесспорно светлая личность, спустя полгода, когда я уже не работал в «Комсомолке», пришел на писательское собрание и ругал меня за повесть «Песни золотого прииска», опубликованную в подотчетном ЦК ВЛКСМ журнале «Молодая гвардия».

Опять времена изменились? Большой соблазн все свалить на коварное время. Да, в хрущевскую оттепель всех нас сильно качало, однако в данном случае была конкретная подоплека. Я, что называется, попал под поезд. Как только журнал с моей повестью появился в продаже, было экстренно созвано бюро обкома партии Магадана, и решение Магаданского обкома партии послали в ЦК ВЛКСМ. ЦК комсомола согласился с мнением Магаданского обкома и принял соответствующее постановление. Поэтому мой бывший товарищ по «Комсомолке», Толя Елкин, позвонил мне поздно вечером домой и сдавленным голосом (я понимаю, что он рисковал) сказал: «Толь, ничего не могу сделать. Я тянул, как только мог, — ничего не могу сделать, извини». На следующий день я покупаю «Комсомольскую правду», и там большая статья моего дружка под заголовком «В плену очернительства» (или «В кривом зеркале…», я сейчас не помню). В статье толково разъясняют, как я оклеветал рабочий класс, как посмеялся над бригадой коммунистического труда, исказил жизнь, не понял, не разобрался… Словом, полновесная погромная статья.

А на дворе 60-й год. Из-за острова на стрежень выплывает тов. Аксенов с «Коллегами». Во всех интеллигентных домах крутятся бобины магнитофонов с песнями Окуджавы. Стремительно взлетел Вознесенский, Женя и Роберт не просто печатаются — гуляют по страницам газет и журналов. Все заметили Ахмадулину и Юнну Мориц. Что касается прозы, то и здесь появляются новые яркие имена: Войнович, Владимов, Балтер, Конецкий, Георгий Семенов, Илья Крупник — всех не перечислишь. Впечатление, будто прорвало плотину. А ваш покорный слуга сидит в холерном карантине: на мне же висит постановление ЦК ВЛКСМ! Не могу сказать, что со свету сживают: на ура приняли в Союз писателей (раньше, чем по мне вдарила «Комсомолка»), в феврале 1961 года даже пустили во Францию с группой литераторов. Но двери журналов и издательств для меня наглухо закрыты. Вот такая была ситуация.

«Песни золотого прииска» так и остались в единственной журнальной публикации. Позже из повести выдрали «Ночную смену» и включили как рассказ в одну из моих книг. И совсем маленькую главку, которая получилась как стихотворение в прозе, — «Летят гуси» — долгое время, во всяком случае до моего отъезда в эмиграцию, читал с эстрады артист Вахтанговского театра Василий Лановой.

Думаю, из карантина меня вытащил «Звездный билет» тов. Аксенова, напечатанный в «Юности» летом 1961 года. Повесть имела не только оглушительный успех, но и феноменальный общественный резонанс. Раньше советская критика послушно исполняла команду — ругать или хвалить. Со «Звездным билетом» все перемешалось. В одном номере «Литгазеты» разгромная статья, в следующем — панегирик! Роберт Рождественский пишет стихи: «Да, мальчики!» Ему отвечает стихами Николай Грибачев: «Нет, мальчики!» И полемике не видно конца.

Наверху почесались и доперли: дело не в отдельных писателях, пришло новое поколение. Ну, а среднее управленческое звено, которое всегда держало нос по ветру, почувствовало «что-то непонятное в воздухе» (А.Галич) и решило избегать резких движений.

Кроме того, как всегда бывает в литературе, многое зависело от личных отношений, вкусов и характеров главных редакторов. Несгибаемый сталинец, главный в «Октябре», Всеволод Кочетов с усмешкой сказал Володе Максимову: «Ваши либералы в штаны наклали, боятся вас печатать, а я не боюсь». И не только напечатал повесть Максимова в журнале, но даже ввел его в редколлегию.

Твардовский на километр не подпускал к «Новому миру» Ахмадулину, Вознесенского, Евтушенко, Окуджаву, Рождественского. Это можно объяснить профессиональной ревностью — по популярности с нашими поэтами никто не мог сравниться. То есть тут прослеживается какая-то логика. Но однажды мы пришли к Твардовскому втроем — Юра Казаков, Аксенов и я, — пришли, естественно, не с пустыми руками. Твардовский с ходу опубликовал два рассказа Аксенова — «На полпути к луне» и «Завтраки 43-го года». Почему меня отбросил — это я прекрасно понимал, но почему он не взял рассказы Казакова, вот этого я не понимаю до сих пор.

Между прочим, у меня был шанс возникнуть на страницах «Нового мира» с «Вечной командировкой». Ее очень хотели напечатать в журнале два зама Твардовского — Дементьев и Кондратович, но они мне объяснили, что Твардовский все формальные поиски на дух не переносит. Надо подождать, пока Твардовский уйдет в отпуск, и тогда они всунут повесть в ближайший номер.

Твардовский в отпуск ушел. Но на день задержался с отъездом. Внутренний цензор, который блюл «Новый мир» от идеологических ошибок, — ответственный секретарь Борис Германович Закс (да, факт остается фактом, у каждого главного был свой «еврей при губернаторе») увидел, что какая-то вещь Гладилина идет в набор, взял рукопись на ночь домой, прочел и утром позвонил Твардовскому. Просто наябедничал! Твардовский приказал: «До моего возвращения не печатать!» То есть не трогать, не посылать в набор. А когда вернулся, прочел… Потом мне показали на первой странице его резолюцию: «Запад-запад, поиски-поиски, где же находки?» Всё. Повесть зарезана.

«Вечную командировку» издали отдельной книгой в 1962 году, и осенью того же года на знаменитом пленуме московской писательской организации, посвященном молодой литературе, мою повесть обильно цитировал и очень хвалил основной докладчик пленума Александр Борщаговский.

Я перечитываю чудом сохранившуюся у меня «Литгазету» за 29 сентября 1962 года. Крупный заголовок на всю первую полосу — «Разговор о творчестве молодых». Далее: «Младое, незнакомое» — вступительное слово председателя правления московской писательской организации Степана Щипачева. «Кровная связь поколений» — под таким заголовком излагаются тезисы доклада

Александра Борщаговского. «Пишите о главном, хозяева мира!» — это сокращенный вариант доклада Ярослава Смелякова о молодой поэзии. Теперь видно невооруженным глазом, как тщательно готовился пленум, как осторожно выверялись позиции, чтоб, с одной стороны, «не дразнить гусей», а с другой — бить наверняка. И явно пленум готовили не только писатели, которые хотели избежать ошибок «Литературной Москвы» 1957 года, чувствуется рука товарищей из ЦК КПСС. Шла сложная политическая игра, которую нельзя было озвучить, но удалось перенести на литературное поле. Например, впервые «заехали в морду» ранее неприкасаемому Николаю Грибачеву, секретарю Союза писателей СССР, члену ЦК и прочее, и прочее. Ежу понятно, что поэт Грибачев — лишь мишень, за которой прячутся его высокие покровители в Президиуме ЦК КПСС. Принципиальный вопрос: можно ли доверять нашей литературной молодежи? Конечно, у них имеются отдельные промахи, вокруг них ненужная шумиха, однако в целом — молодежь наша, советская, их герои — духовные наследники Павки Корчагина, и вообще, товарищи, кто это там отрицает кровную связь поколений? Кто? В общем, на пленуме говорят о прозаиках и поэтах, а партийный аппарат в ознобе. Там умеют читать между строк и догадываются, что надвигается партийная чистка, смена поколений, придут другие хозяева мира. Не случайно сразу после пленума молодых писателей стали зазывать в большие кабинеты. Я был У Фурцевой, у главного редактора «Правды» Сатюкова, а Евтушенко обежал с десяток. Руководящие товарищи нам мило улыбались, говорили бодрые слова и с тревогой вглядывались в наши лица…

Еще один образец политкорректной эквилибристики. Цитата из вступительной речи на пленуме С.Щипачева: «Поднялось новое поколение: „племя младое, незнакомое“. Громко заявили о себе Анатолий Кузнецов, Анатолий Гладилин, Евгений Евтушенко, Георгий Владимов, Роберт Рождественский, Юлиан Семенов, Эдуард Шим, Владимир Цыбин, Анатолий Поперечный, Василий Аксенов, Андрей Вознесенский, Светлана Евсеева, Белла Ахмадулина, Римма Казакова, Юрий Панкратов, Николай Анциферов, Владимир Фирсов, Новелла Матвеева и многие другие. Писатели этого поколения все решительнее завоевывают страницы толстых журналов, о них много пишут, говорят, спорят…»

Странный порядок имен. Ну почему хотя бы не по алфавиту? «Громко заявил о себе» тихий алкаш Анциферов, которого никто не читал? Булат Окуджава и Юрий Казаков в разряде «других», а Войнович не упомянут, видимо, потому, что кто-то в сельхозотделе на Старой площади может воспринять его сербскую фамилию как еврейскую? На самом деле все продумано и взвешено. Степан Щипачев как бы подводит итог еще не произнесенных докладов. Вот сейчас Борщаговский и Смеляков докажут, что московские молодые писатели — это не интеллигентные хлюпики, не рефлексирующие типы, а здоровые русские ребята, которые пишут про насущные проблемы нашего героического рабочего класса и которые поддерживают «мужественный курс партии на последовательное восстановление ленинских норм партийной и общественной жизни»…

Не могу не привести цитату из доклада Смелякова. Тогда, в зале, я не обратил на эти слова должного внимания. Ныне прочел и подпрыгнул. Ярослав Смеляков о Роберте Рождественском: «Мне представляется принципиально важным для нашей поэзии его стихотворение о Роберте Эйхе, напечатанное в „Известиях“. В числе других дел наша поэзия должна заняться художественной реабилитацией трагически погибших руководителей и работников нашей страны». Каково! Почти открытым текстом: дескать, молодой поэт показывает вам пример, старые пердуны, и делает то, что пока не осмеливаются делать, но обязаны делать партийные пропагандисты.

Вообще в докладах, написанных в добротном партийном стиле, содержалось множество шифровок, которые знающие товарищи моментально разгадывали. Я не особо был силен по части ребусов, но запомнил два эпизода.

После Борщаговского объявили антракт. Публика высыпала в фойе. Константин Михайлович Симонов взял под руки Аксенова и меня и стал театрально прогуливаться по живому коридору, а куча фотографов «блицевала» нашу троицу в назидание потомству…

После Смелякова — опять антракт, наши ребята держатся вместе, настроение приподнятое, облюбовали диван, где сидят Белла, Андрей, Вася. А это что за старикан, который пристроился сбоку и радостно подхихикивает, когда мы все смеемся? Не верю собственным глазам — сам Николай Васильевич Лесючевский, директор издательства «Советский писатель»! Это про него в стихотворении Вознесенского «Левый крайний»:

Правый край встает заслоном,

Он сипит как сто сифонов,

Ста медалями увенчан,

Стольким ноги изувечил…

На следующий день, когда начались прения, языки совсем развязались. А чего стесняться? «Ура, мы ломим, гнутся шведы». Молодые хором твердили: «Всё, процесс не обратим». Даже Боря Балтер, уж, казалось бы, стреляный волк, войну окончил в чине майора, знал жизнь, и тот уверенно повторял: «Им обратно не повернуть».

И действительно — новое дуновение оттепели. Лед стремительно таял. Вечера поэзии в Политехническом, когда наряды милиции сдерживали напор желающих попасть в зал. И как апогей — одиннадцатый номер «Нового мира», с Солженицыным и американскими очерками Виктора Некрасова. Причем в «Правде» восторженная рецензия на «Ивана Денисовича» появилась раньше, чем «Новый мир» поступил в продажу, а умные люди говорили, мол, еще неизвестно, какая вещь острее — Солженицына или Некрасова.

А у меня и во время пленума в ЦДЛ было ощущение нереальности происходящего — этого не может быть, потому что не может быть! И я, признаюсь, косился на двери: вот-вот они откроются, войдут товарищи в штатском и всех нас арестуют.

Увы, мои опасения быстро подтвердились. Ушлые партаппаратчики тоже сообразили, что процесс может стать необратимым, и организовали искусную провокацию в Манеже. Знали, как натравить «нашего Никиту Сергеевича» на молодежь. («Процесс пошел!» — Горбачев.) Но в обратную сторону.

Так же по нотам разыграли провокацию на мартовской встрече партии и правительства с интеллигенцией в 1963 году. Ванда Василевская передала жалобу поляков, дескать, некоторые советские писатели своими высказываниями подрывают построение социализма в Польше. «Кто?» — сурово спросил Хрущев. Ванда Василевская изобразила невинную девочку: «Я бы не хотела называть фамилии». — «Кто? — в бешенстве взревел Хрущев. — Имена!» Ванда Василевская, опустив глазки: «Вознесенский и Аксенов». Вася потом рассказывал, что его больше всего поразила реакция зала: зал с ликованием наблюдал публичную порку, которую Хрущев устроил ему, Вознесенскому и попавшему под горячую руку художнику Голицыну.

Манеж и мартовская встреча в Кремле послужили началом погрома творческой молодежи в живописи, литературе и кино. Почти полгода официальная пресса с завидным постоянством ругала молодых. Досталось и вашему покорному слуге, однако особо изощренно били Эрнста Неизвестного, кинорежиссера Марлена Хуциева («Застава Ильича»), Аксенова, Вознесенского, Евтушенко. Но это был еще и сигнал заинтересованным лицам: мол, дорогие товарищи, не беспокойтесь, оттепель кончилась, смены поколений в руководстве не предвидится, скорее всего сменим кое-кого в руководстве. Дорогие товарищи поняли сигнал правильно. Последним, кто это понял, был Хрущев.

Опять забегаю немного вперед, а тогда, в марте, несмотря на ужас происходящего, я вдруг подумал: «Как же нам с Васей сказочно повезло! Мы успели проскочить!» Успели. В январском номере «Юности» вышли аксеновские «Апельсины из Марокко», а в февральском — моя повесть «Первый день Нового года». История, как ее печатали, — особая новелла, да важно другое: наши книги опубликованы в журнале тиражом в шестьсот тысяч экземпляров! Если каждый номер «Юности» зачитывался до дыр, то сколько же у нас появилось читателей? А потяни редакция еще месяц, весь мартовский тираж «Юности» пошел бы под нож.

Как современного писателя, то есть как писателя, которому позволено писать на актуальные, волнующие современников темы, меня закрыли зимой 1966 года, после романа «История одной компании». Роман опубликовала «Юность» осенью 65-го года в двух номерах, и поначалу критика встретила его благодушно. И впрямь, там не к чему было придраться, совершенно голубой роман (правда, не в сегодняшнем смысле этого прилагательного), никакой антисоветчины, просто прощание с моей молодостью, с моим поколением, которое повзрослело, и юношеская романтика, бескорыстие уступили место приземленным, но более доходным устремлениям — впрочем, не у всех, не у всех… Ну и конечно, я там себе позволил несколько формальных безобидных фокусов.

В это время репетировалась моя пьеса в Вахтанговском театре, а по «Истории одной компании» меня срочно просили написать сценарий. Я написал сценарий для «Мосфильма», сценарий был принят — и тут доклад первого секретаря ЦК ВЛКСМ товарища Павлова на съезде комсомола, где он говорит, что все у нас хорошо, но вот только воспитанию советской молодежи мешают происки американского империализма и книги Анатолия Гладилина. И несколько цитат из «Истории одной компании». Всё. Этого было достаточно, чтобы, естественно, ни сценарий, ни пьеса не увидели свет. «История одной компании» была напечатана отдельной книгой лишь через десять лет, а как современный писатель я перестал существовать. И мне рассказывали, что когда на читательских конференциях редактора «Юности» Бориса Николаевича Полевого спрашивали: а почему вы не печатаете Гладилина? — Полевой разводил руками и говорил: «Ну что вы хотите, он рано начал, рано кончил. Он исписался, он ничего не пишет». А у меня стол пух от новых рассказов, новых вещей.

Потом было два исторических романа, которые вышли в серии «Пламенные революционеры», куда бросилась вся хорошая проза, потому что оказалось, что в «Политиздате» можно издавать какие-то интересные вещи. Но это уже другая история. А после доклада Павлова (это еще совпало с моей подписью в защиту Синявского и Даниэля — мы письмо написали с Аксеновым и Владимовым, которое подписала практически вся наша молодая генерация, последнее совместное выступление) меня вызвали в ЦК КПСС и сказали буквально следующее: «Анатолий Тихонович, давайте будем откровенны: каждая ваша книга вызывает, мягко выражаясь, полемику. Может, хватит? Наш вам совет: займитесь переводами». Я, человек гордый, ответил: «Вы знаете, я сам решаю, как мне зарабатывать на хлеб, обойдусь без советов ЦК». Но тем не менее были в моей биографии и переводы. Как это делалось? Давался подстрочник, из него надо было сделать что-то удобоваримое. Пришлось заниматься и другим черным писательским ремеслом — внутренними рецензиями и так далее.

А в заключение этой истории хочу рассказать, как незадолго до отъезда в эмиграцию, у Андрея Дмитриевича Сахарова, я встретил бывшего ответственного секретаря «Нового мира» Бориса Закса. И очень удивился: «Борис Германович, вот не думал вас увидеть среди диссидентов». Он пожал плечами: «Ну Толя, что вы хотите, жизнь такая». Потом я узнал, что его дочь вышла замуж за известного диссидента и он вместе с семьей переехал в Америку, где, конечно, ему нечего было делать.

Уже в эмиграции, приехав как-то из Парижа в нью-йоркское бюро «Свободы», я спросил тамошних ребят: «Вы хоть одно интервью сделали с Заксом?» — потому что знал, что он живет где-то недалеко от Нью-Йорка. Они говорят: «Нет, он как-то так… Может, он и не согласится». Я говорю: «Что значит — не согласится? Найдите мне его координаты». Нашли. Я позвонил Борису Германовичу, взял магнитофон, приехал к нему домой, и мы с удовольствием вспомнили литературные баталии давно минувших дней. Он интересно рассказывал про внутренние дела в «Новом мире», расстановку сил, ну и прочие любопытные подробности. А потом робко спросил: «Толя, а мне заплатят?» Я сказал: «Борис Германович, конечно, вам заплатят, интервью — это работа, и если будет задержка с деньгами — звоните мне в парижскую контору».

Часть II

Ловлю себя на том, что очень хочется рассказать про литературных сволочей. Причем не про тех, кто явился в литературу уже готовым подлецом — ну, с них какой спрос? («О слово точное — подонок». — Ахмадулина), — а про тех, кто прошел сложную (или не очень) эволюцию от хорошего человека до сволочи. Или наоборот: был сволочью, а сейчас кричит (бывает, что искренне), дескать, страдал за правду. Психология этой эволюции (не стоит все сваливать только на советскую власть) — предмет, интересный для наблюдения. И для читателей. («А из зала мне кричат: давай подробности!» — А.Галич.)

И еще тянет поведать подробнее о своих подвигах. Типа: кому заехал в морду. Или, наоборот, кому не заехал, что, оказывается, было гораздо труднее. И не для теперешнего модного пиара, а по принципу, который исповедовал герой моего старого рассказа «Идущий впереди», Лева Меньшиков: «Себя не похвалишь, так сидишь как оплеванный».

Однако оставим эти удовольствия для другой книги. Если успею. Или для другой жизни. В которую не верю.

А пока предлагаю три маленькие новеллы.

СОВЕТСКАЯ СКАЗКА

Первая новелла, как и положено по жанру, посвящена Новелле. Новелле Матвеевой. Время действия — короткий период, когда я работал в «Комсомольской правде», конец 59-го — начало 60-го года.

…Вдруг вызывают весь отдел литературы и искусства к главному редактору и говорят: «Для вас есть срочное задание. Лен Карпинский требует, чтобы нашли замечательную, как он считает, поэтессу. Случайно в ЦК комсомола попали ее стихи. Секретарь ЦК не поленился, прочел. Дело за вами. Действуйте». И уже не таким директивным тоном: мол, загвоздка в том, что имя поэтессы известно, а фамилия на рукописи смазана: Матвеевская, Матвеева или еще какой-то вариант от Матвея. И адреса нет. Карпинскому сказали, что она живет где-то в районе Монина. Но точной уверенности нет. Может, в другом районе Подмосковья. Итак, кто едет на поиски?

Ну, естественно, вызываюсь я, как самый авантюрный товарищ, и зав. отделом Толя Елкин. Всё. Остальные очень загружены работой. Правда, в коридоре, узнав, куда, вернее, в какое никуда мы едем, к нам присоединился зав. отделом науки, уже тогда легендарный человек в «Комсомолке», Миша… Внешне я его хорошо помню — большой, толстый, легкий на подъем. А фамилию забыл. Мог бы спросить у моего старого приятеля Ярослава Голованова, который работал у Миши литсотрудником, но его тоже давно нет в живых… Помню, однако, что без Мишиной хватки и предприимчивости мы бы с этим делом не справились.

Короче, дали нам машину, и мы поехали в районный центр Монино. Миша командует шоферу: «В райком партии». Оказывается, он еще из редакции позвонил первому секретарю райкома. Пока мы сидели у первого секретаря и беседовали о высоких материях (с первым секретарем только про это и можно), ему на стол кладут бумажку. Он ее прочел и говорит: «Если бы не редкое имя Новелла, то и милиция ничего бы не смогла. Они ничего не гарантируют, но попробуйте походить по улицам вот этих трех поселков».

Мы поехали в ближний, ходим по улицам, спрашиваем. Без результата. Поехали в следующий, он недалеко (все-таки наводка была неплохая). Мальчишки на снегу у школы играют в футбол. Мы остановили их игру и спрашиваем: «Случайно не знаете вот такой девушки, ее зовут Новелла Матвеевская или Матвеева?» Они хором закричали: «А, цыганка, цыганка, вон там она!»

Мы зашли в здание барачного типа, постучали в дверь, которую мальчишки нам указали. Тишина. Потом тонкий женский голос: «Входите, дверь не заперта». Мы зашли и застыли. От удивления и потому что негде было повернуться. Это была не квартира и даже не комната, а какое-то складское помещение размером с московскую малогабаритную кухню. На склад похоже, потому что забито какими-то тюфяками. При слабом дневном свете из крошечного окошка мы не сразу различили контуры женщины, которая лежала в пальто на матраце, поверх этих тюфяков. В комнате было холодно, как на улице. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидел на полу ведро воды (вода подернута пленкой льда), деревянный столик, а на нем чайник и электроплитку. С потолка свисала лампочка без абажура. Но она не горела. Хозяева явно экономили электричество.

Мы спросили: «Вы Новелла Матвеева?» — «Да», — ответила тонким голосом женщина неопределенных лет. «Вы писали стихи?» — «Да, я пишу стихи». Мы говорим: «Мы из „Комсомольской правды“, собирайтесь, поехали к нам в редакцию». Мы сразу поняли, что ее надо перво-наперво увозить из этой ледяной берлоги. Женщина неопределенных лет, в пальто, закутанная в платки, поднялась, щелкнула выключателем. И при свете оказалась совсем молодой девушкой, правда, лицо бледное, опухшее. Она сказала: «Только я записку маме напишу. А вы меня обратно привезете?» — «Конечно, привезем. Но возьмите с собой ваши стихи». Она вытащила из-под тюфяков толстую тетрадку: «Мои стихи всегда при мне». Новелла, видимо, никогда не ездила в машине, ее укачивало. Несколько раз мы останавливались, выводили Новеллу на снег. Ее выворачивало… Тем не менее до «Комсомольской правды» мы ее довезли.

В газете на пятом или шестом этаже была специальная квартира для собкоров или важных иногородних гостей. Туда Новеллу и поселили. Наши девки (так мы любя называли наших журналисток, секретарш, машинисток — все-таки в «Комсомолке» работали в основном молодые женщины) тут же взяли над Новеллой шефство — кормили ее, обхаживали, привели врача. А когда обнаружили, пардон, что на Новелле нет нижнего белья и она даже не знает, что это такое, — ахнули, собрали деньги, побежали в галантерею и купили ей несколько смен самого необходимого. Мы тем временем заставили машбюро срочно распечатать всю ее тетрадь и уже потом, обложившись машинописными листками, резали их и клеили. Стихов у Новеллы было много, но почти в каждом соседствовали замечательные строчки и откровенная графомания. Графоманию мы с Елкиным жестоко вырезали, монтировали хорошие куски и стихи подбирали так, чтоб всего было в меру — лирики, природы, исторических экскурсов, — словом, делали все, чтоб подборка хоть как-то соответствовала профилю «Комсомольской правды». Елкин лучше меня понимал, что указание Карпинского — большой козырь, но ведь всегда найдутся охотники угробить стихи Матвеевой за безыдейность и ущербность. Елкин сочинил Новелле соответствующую биографию. Нельзя было писать, что Новелла — домработница в семье военного, что у нее нет даже четырехлетнего образования (нонсенс при обязательной восьмилетней школе!). У Елкина Матвеева работала в колхозе пастушкой, школу оставила по болезни, но читала много книг, а уроки на дому ей давала мама, сама школьная учительница (что абсолютно соответствовало истине).

Краткое отступление, совсем не лирическое. Через полгода Толя Елкин разнес меня в пух и прах за «Песни золотого прииска». И на других хороших писателей он насочинял пакостные рецензии. Репутация Елкина в литературном мире была ужасающей. Тем не менее у нас с ним сохранились ровные отношения. И определялись они не количеством вместе выпитого. Просто я знал, что Елкин — добрый бесхребетный человек и, если его выгонят из газеты, он сопьется и пропадет. Поэтому он держался за службу зубами. Ему приказывали ругать — он ругал. Ему приказывали хвалить — он хвалил, причем с удовольствием. Вот для Новеллы Матвеевой он сделал благо, постарался от всей души. Много подобных елкиных работало тогда в журналистике и в литературе. Время было такое.

Вернемся в декабрь 1959 года. В какой-то день появилась «Комсомольская правда», где одна страница была посвящена Новелле Матвеевой. Целая полоса стихов с краткой редакционной врезкой! Редчайшее событие в газетной практике.

Что это означало? Во-первых, Новелле заплатили по максимуму. Для нее и мамы — огромные деньги. (Во второй раз, когда я приехал за Новеллой, она мне показала бумагу, где было аккуратно перечислено, как и на что они потратили деньги. Лишь на самое необходимое. Без всяких глупостей. Я сказал: «Новелла, уберите бумагу. Я не фининспектор, чтоб вас проверять. Это ваши деньги».)

Во-вторых, нужный общественный резонанс. Девушка-пастушка, то есть из народных низов, пишет стихи. И какие! Агитпроп поддержал инициативу газеты и дал команду: повторить! Я привез Новеллу в редакцию, и уже редактированием ее стихов занимались в кабинете главного. Без меня.

После второй публикации судьба Новеллы была решена. Ее зачислили в Литинститут без всяких экзаменов, закрыв глаза на отсутствие аттестата зрелости (для тех, кто не знает: документа, подтверждающего завершение образования в школе-десятилетке). И конечно, ей предоставили комнату в общежитии института.

Остальное известно. Песни Новеллы Матвеевой завоевали популярность. А мне чисто по-человечески интересно: помнит ли Новелла тот сумрачный зимний день, когда в ее промозглую конуру ввалились трое незнакомых мужиков и сказали: «Мы из „Комсомольской правды“. Едем».

Настоящая советская сказка. Красивее не бывает.

СКАНДАЛ В ГОСТИНИЦЕ «СОВЕТСКАЯ»

Вторая новелла — про Марину Влади. Сразу предупреждаю, это было до ее романа с Высоцким, а у меня никакого романа с ней не было. Мне просто очень льстило, что Марина Влади со мной дружит, ну а ей, видимо, требовалось, чтобы около нее были какие-то люди, которые смотрят с обожанием, как-то ей помогают, развлекают ее и так далее. В то время проходили ее первые съемки в Советском Союзе, и она мне передала, что режиссер Сергей Юткевич ей сказал: «Марина, здесь у ваших ног и лучшая проза, и лучшая поэзия, что вы еще хотите?» Марина, надо сказать, была безумно популярна. Я не знаю, как во Франции (когда я приехал во Францию, она уже, конечно, была совсем не та, какой была в юности, — как и все мы совсем не те), но в Советском Союзе после «Колдуньи» это было что-то феноменальное. В Колдунью в ее исполнении влюбились все, под нее одевались, под нее носили прическу… И когда мы с Мариной где-то появлялись, я же видел, какой ажиотаж вокруг начинался. Мне рассказывали: когда я впервые привел ее в ЦДЛ, по ЦДЛу пронеслось: «Посмотрите, в Пестром зале сидит Гладилин в своем старом свитере, а рядом с ним Марина Влади!» А я специально вместо модных костюмов надевал черные застиранные свитера. Потом, кстати, именно черные свитера вошли в моду.

…Хочется выругаться. Ну при чем тут черные свитера? Ведь речь идет не обо мне, а о Марине. Ладно, продолжаю.

С Мариной мы ходили не только по ресторанам. Я привел ее в гости к Грише Горину (тогда совсем не знаменитому), ибо Гриша обещал накормить настоящим грузинским ужином, к моим друзьям-физикам, и Марине всюду нравилось. Однажды летом я повез Марину к ее детям, которые были в подмосковном пионерлагере, а на обратном пути мы заехали в Переделкино, на дачу к Катаеву, причем без приглашения. Но Валентин Петрович, увидев Марину, засуетился, развел костер, сразу набежал народ, появился сам Евгений Александрович… В тот день я возил Марину на допотопном родительском «Москвиче» (еще в «Московском комсомольце» на первые серьезные деньги я купил машину своим родителям), и вот в самый разгар веселья я заявил, что уже ночь, а я должен вернуть машину маме. Извините, ребята, я Марину увожу. Евтушенко завопил: «Никогда не оставлю Марину Влади наедине с Гладилиным. Еду с вами!» Завалились мы втроем к моей маме, которая, как вы понимаете, гостей не ждала. Спиртного в ее доме отродясь не водилось, и она напоила нас чаем. Марина была в восторге и потом часто мне повторяла: «Какая у тебя замечательная мама».

Аксенов был тоже «шармирован» Мариной, она с ним тоже куда-то ходила, но не так часто, как со мной. Во всяком случае, когда она прилетала в Москву, она мне звонила первому и говорила: «Толя, я прилетела, давай что-нибудь придумаем». И я, как правило, бросал все и что-нибудь придумывал.

Очередное отступление. Однако любопытная «мысля» пришла именно сейчас, когда пишу эти строки. Тогда у меня сильно осложнилась семейная жизнь. Я уже начал жить, что называется, на два дома. И у Марины были телефоны обоих домов. И она, меня разыскивая, звонила то туда, то сюда. А по телефонам отвечали разные женские голоса. Любая московская дама, обладай она такой информацией, как Марина, задала бы мне хотя бы пару вопросов. Но Марина вопросов не задавала, и я ей ничего не рассказывал.

Вопрос по существу она задала нам с Васей, когда мы сидели где-то втроем. Хорошо сидели. В хорошем месте. И смотрели на Марину влюбленными глазами. И Марина сказала: «Толя и Вася, если бы вы знали, как мне хорошо с вами. Только я одно не могу понять. Почему вы оба такие антисоветчики? Вы живете в таком прекрасном мире социализма и все время его критикуете! Что вам не нравится в Советском Союзе?»

И завелась. Мол, вы не представляете себе, какая жуткая жизнь в мире капитализма. И приводила массу подробностей. Я запомнил лишь одну: во Франции можно заработать деньги, если их тебе вручают в конверте под столом, а так все обязательно съедят налоги.

Ну, нам хватило ума не спорить о политике с красивой женщиной. Мы подождали, пока Марина успокоится, и перевели разговор на другие темы. Вечер закончился очень мило.

* * *

Ее съемки были на «Мосфильме», и я тоже тогда работал на «Мосфильме», точнее, не на «Мосфильме», а в организации, которая помещалась в здании «Мосфильма», — я был старшим редактором сатирического журнала «Фитиль». Поэтому довольно часто мы вместе ехали с «Мосфильма» в ее гостиницу — а она жила в гостинице «Советская». Как-то раз мы договорились, что я после работы к ней подъеду, а она приедет раньше, когда съемки кончатся. Я к ней поднимаюсь в номер, и она говорит: «Толь, ты знаешь, давай сегодня никуда не пойдем. Я понимаю, что ты меня все время водишь по каким-то интересным местам, но сегодня я устала. Давай спустимся в ресторан и тихо поужинаем». Я говорю: «Давай». — «Я даже переодеваться не буду, вот как приехала с „Мосфильма“ в брючном костюме, так и пойдем». Я говорю: «Давай». Мы спускаемся (думаю, весь персонал гостиницы знал, что у них живет Марина Влади), идем в ресторан, нам преграждает путь швейцар и сурово говорит: «В брюках нельзя». Марина шалеет. Я говорю: «Немедленно метрдотеля». — «Метрдотель вам не поможет, в брюках нельзя». Я повторяю: «Немедленно метрдотеля». Ну, я знаю, как с ними разговаривать. Зовут метрдотеля. Выходит метрдотель, мрачно смотрит на Марину и рубит: «В брюках нельзя». Я говорю: «А вы знаете кто…» — «Да, прекрасно знаю Марину Влади. В брюках нельзя. В брюках в ресторан нельзя». Я тогда вынимаю свое удостоверение старшего редактора сатирического кино-журнала «Фитиль», которым бессменно руководил товарищ Михалков. А Михалков был очень хитрый товарищ, он сделал такие удостоверения своим работникам, в которых было написано, что обладатель сего удостоверения имеет право на то и на это, входить куда угодно, заниматься расследованием — в общем, все права, кроме одного — права расстрела на месте. Я показываю ему вот это свое удостоверение. Он читает его, меняет тон, отводит меня в сторону и говорит: «Ну, я понимаю, что Марина, вы что, думаете, мы ее не знаем? Но поймите, сегодня вышло постановление Моссовета — в брюках запрещено в ресторан. Через месяц, как у нас бывает, все забудут про это постановление, но сегодня первый день, вы понимаете? Да меня тут же с работы снимут! Ну уговорите Марину подняться, переодеться. Мы с удовольствием ее обслужим».

Мы поднялись на лифте в ее номер, и я повторил Марине слова метрдотеля. С Мариной была истерика, просто дикая истерика. Правда, она не каталась по полу, но орала: «Как ты можешь жить в этом фашистском государстве? Фашистские законы! Фашистские запреты!» Поливала советскую власть со страшной силой. Что не помешало ей оставаться в Обществе франко-советской дружбы. Впрочем, думаю, что и тут все не так просто. Убежден, что жизнь с Высоцким ей на многое раскрыла глаза. И Марина справедливо полагала: сам факт, что Высоцкий женат не на какой-то иностранке, пусть и знаменитой, а на сопредседателе Общества франко-советской дружбы, помогает ему получать в Москве заграничный паспорт. И мне кажется, что у Марины на всю жизнь сохранилась дружеская приязнь к «этим сумасшедшим русским» (так назывался французский документальный фильм о русских актерах, художниках и поэтах).

…Из Вашингтона в панике звонит Аксенов: «У Андрея Тарковского рак. Он в крайне тяжелом состоянии. Свяжись с Мариной Влади, пусть она скажет своему профессору Шварценбергу, чтоб тот положил Тарковского к себе в клинику». Позвонил Жора Владимов из Германии: «У тебя же с Мариной были особые отношения (вот она, людская молва!) — уговори ее помочь Тарковскому». Звонили из Швеции, Израиля и Нью-Йорка: «Вся надежда на лучшего онколога мира, профессора Шварценберга. Найди Марину!»

Несколько дней подряд телефон Марины тупо отзывался длинными гудками. Наконец поздно вечером ответил незнакомый низкий мужской голос: «Марина в отъезде. Если что-то срочное, могу ей передать». Я представился, сказал, что да, срочно, сказал, что говорю от имени всей русской эмиграции, изложил просьбу. На том конце провода терпеливо выслушали мою не очень складную французскую тираду, и низкий мужской голос произнес: «Я профессор Леон Шварценберг. Месье Тарковский находится у меня в госпитале. Делаем все возможное».

СОВСЕМ ЗАБЫТЫЙ СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ

Студенческий контингент Литературного института можно было разделить на две категории. Приблизительно, конечно. Это гении, признанные и непризнанные, которые вели себя соответственно гениям, всячески старались обратить на себя внимание, — и бездарности, которые очень быстро поняли, что они бездарности, и заняли воинственную позицию на идеологическом фронте. Они разоблачали, выискивали идеологических врагов, они вели правильную линию, то есть тоже делали карьеру, как говорится, набирали очки на будущее. Между этими двумя категориями особняком стоял Юра Казаков. Он мало говорил, только все чувствовали его внимательный, такой пронизывающий взгляд, и около него все время было какое-то силовое поле. Особое место было подтверждено на семинарах его рассказами, и Казакова не трогали ни гении, ни бездарности.

Кроме этих двух категорий были еще и нормальные люди. На моем курсе я могу перечислить нормальных людей, которые вели себя как нормальные люди: Галка Арбузова, Толя Приставкин, Толя Кузнецов, Герман Флоров, Леня Завальнюк. На один курс пять нормальных людей — это совсем не плохо. Извините, может, еще кто-нибудь был, но я забыл.

И так получилось, что в сентябре 1956 года вышла моя «Хроника времен Виктора Подгурского», а в 57-м году, опять же в центральных журналах, опубликовались двое студентов Литинститута. Юра Казаков, который был на курс старше меня, напечатал два рассказа в журнале «Молодая гвардия», а повесть Толи Кузнецова «Продолжение легенды» печатали в «Юности». У меня ощущение, что рассказы Казакова были сразу замечены маститыми литераторами. А в прессе появилась одна даже не рецензия, а такая наглая, кислая, свысока, заметка. Помню формулировку: «Журнал „Молодая гвардия“ поторопился опубликовать рассказы Юрия Казакова, который…», и там еще буквально несколько фраз. И всё. Хотя, повторяю, литературный мир заметил эти рассказы. А вот «Продолжение легенды» получило очень широкий общественный резонанс. Понимаете, я не хочу сказать, что у Кузнецова не было читательского успеха. Был читательский успех. Но главное — был большой общественный резонанс. «Продолжение легенды» собрало необыкновенное количество положительных рецензий. Потому что наконец советская власть получила то, что она хотела получить от писателей нашего поколения. Она получила рассказ о стройках коммунизма, о том, как молодой человек приехал на эти стройки и как ему сначала было трудно, а потом он добился трудовых успехов. Это было то, что надо. Причем, повторяю, написал это не какой-то старпер, который с трудом нашел бы на карте, где эта Братская ГЭС, или Ангарская ГЭС, или еще… Толя Кузнецов писал от лица участника событий, он знал материал, сам работал на стройке.

Летом 56-го года студентам Литинститута рекомендовали поехать куда-то в Сибирь, на «великие стройки коммунизма», причем за казенный счет — оплачивали плацкартный билет, давали какие-то командировочные, в общем, какие-то денежки. И многие этим воспользовались, в том числе ваш покорный слуга, который выбрал не великую, а рядовую алтайскую стройку, после чего была написана «Бригантина поднимает паруса». Правда, мне удалось в «Бригантине» избежать того, чего не смог избежать Толя Кузнецов. Я там про трудовые подвиги не писал, никакого положительного конца в «Бригантине» нет.

Но Кузнецов копнул глубже. Он работал все лето, он испытал все прелести великих строек на собственной шкуре. А я в Бийске не работал, жил сначала в рабочем общежитии, потом проехал на попутных грузовиках весь Чуйский тракт до монгольской границы — была про Чуйский тракт популярная песня, вернулся на стройку как корреспондент местной комсомольской газеты. То есть в глазах работяг вел себя подозрительно. Какое же ко мне доверие? Опыт Толи Кузнецова меня научил, что нельзя смешивать жанры. Или ты живешь, как все, и ничем не выделяешься, или ты журналист, тогда веди себя соответственно. Между прочим, во всех своих командировках я был корреспондентом от какой-нибудь газеты или журнала, никогда не называл себя писателем. А на золотых приисках учел ошибки своей алтайской командировки.

Опять о себе, любимом. А ведь рассказываю о Кузнецове. Так вот, первая часть «Продолжения легенды» по тем временам была написана превосходно. Достоверен кошмарный рабочий быт. Помню, герой Кузнецова мечтает съесть яблоко. Он с Украины (как и сам автор), он привык к фруктам, а тогда в Сибири фруктов не было, в рабочей столовой кормили кашами. Но постепенно на великой стройке все как-то сглаживается и начинаются трудовые подвиги. Я не очень уверен, что в рукописи у Кузнецова все было именно так. Может, редакция «Юности» заставила его переписать вторую часть и выйти на оптимистический финал. Похоже, что в редакции постарались, надо было сделать то, чего от них ждали, им тоже хотелось отличиться, чтоб родной ЦК партии их похвалил. (Да, нельзя забывать и контекст: 57-й год! Громят альманах «Литературная Москва», громят московскую писательскую организацию. Волна холодов после венгерских событий.)

Короче. Анатолий Кузнецов, нормальный парень, всего на шесть лет старше меня, привыкший жить на нищенскую стипендию и считать каждую копейку, вдруг оказался в центре пропагандистского водоворота. Каждый день в какой-нибудь газете он фигурирует как пример для подражания. («Меня газетчик прославлял». — Пушкин.) А самое главное, на него свалились большие деньги. «Продолжение легенды» напечатала «Роман-газета», а там были головокружительные гонорары. Аванс от киностудии, аванс от «Юности» под новую, еще не написанную вещь, договор с издательством по высшей ставке…

Ранний Кузнецов жил в студенческом общежитии, а когда стал богатым, снял комнату на улице Горького, тогда это делалось довольно просто. Я бывал в этой комнате, и как-то раз он мне признался: в книгах он прочел про черную икру и мечтал когда-нибудь ее отведать. И вдруг на него свалились деньги! Толя пошел в «Елисеевский» и купил двухкилограммовую банку. Я помню, как они выглядели — большие такие жестяные банки, с синей круглой наклейкой. Их можно было спокойно купить, потому что стоила черная икра, конечно, не так, как сейчас, но все равно какая-то фантастическая сумма. И если маленькие баночки разбирали, то большие все-таки редко кому были по карману. А Толя ее купил. Пришел домой, в эту комнату на Горького, запер дверь изнутри, достал большую ложку и — сбылась его мечта — начал есть черную икру ложкой. Я не помню и боюсь фантазировать, что он сделал с остатками икры, но дальше вопрос с мечтой был для него закрыт. Больше он никогда в жизни к черной икре не притрагивался.

Еще я почему-то хорошо запомнил такой эпизод. Сидим мы на квартире моего школьного товарища Лёни, смотрим уныло на люстру, которая висит у него в комнате (а это коммунальная квартира, люстра осталась от дореволюционных хозяев), и думаем: хорошо бы ее загнать, этих денег, наверно, хватит, чтобы пойти в кафе, выпить по стакану розового портвейна. Лёня — студент технического вуза, у нас в карманах звенят пятаки. Мои гонорары за «Хронику» давно забыты, наверно, они мне просто приснились. Сидим, значит, с Лёней, скучаем, гадаем: сколько же может стоить эта люстра? А оказалось, между прочим, что она из настоящего хрусталя. И когда он спустя много лет ее продал, то получил довольно солидные деньги…

В коридоре звонит телефон, соседи зовут Лёню, он возвращается в комнату и говорит: «Это тебя». Очень странно, кто бы мог знать, что я у Лёни? Только моя жена Маша. Но звонит не Маша, а — явно с ее подачи — звонит Толя Кузнецов, который приехал из Киева: «Ребята, пойдем в кабак. Пойдем в „Метрополь“. Есть деньги, давайте гулять». Мы мечтали о стакане розового портвейна, а тут нас в «Метрополь» приглашают! Мы там очень хорошо погуляли. Вышли, и Толя говорит: «Ребята, достаньте мне блядь какую-нибудь». — «Толь, ты знаешь, я не по этой части, тут я ничего не знаю».

Действительно, я был не по этой части. Романы с девушками у меня, конечно, были, потом их стало даже многовато, но то всегда было или увлечение, или любовь. Модный сейчас секс за деньги? Думаю, что, если бы хоть раз мне пришлось это делать, я запрезирал бы себя на всю жизнь. А Лёнька, как человек более информированный, показал в сторону метро «Площадь Революции»: «Иди на Плешку, они там кучкуются. Учти, они все страшные. Для очень подвыпивших командировочных». Кузнецов туда потопал, а чем там у него закончилось, он мне не рассказывал.

К чему такие подробности? К тому, что за исключением двух этих эскапад, к литературе отношения не имеющих, Кузнецов остался нормальным, хорошим парнем, не потерял головы, не надулся, а главное, понял механизм своего успеха и повторять «Продолжение легенды» не захотел. И когда в 60-м году «Юность» напечатала «Коллег», получивших схожий с кузнецовским большой читательский и общественный резонанс — сплошь положительные рецензии! — мы с Кузнецовым затащили Аксенова в какой-то пустой редакционный кабинет, заперли дверь и прочли Васе лекцию: мол, дорогой друг, мы, конечно, рады за тебя, но если тебя так сильно хвалят, значит, ты что-то не то написал.

Между тем шальные деньги за «Продолжение легенды» у Кузнецова давно иссякли, он опять переселился в общежитие Литинститута, и остро вставал вопрос, как и где жить дальше. Аксенов и я, худо-бедно, имели какой-то свой кусок жилплощади в коммунальных квартиpax, а Кузнецов был иногородним, и в любой момент его могли вытурить из общежития. Кузнецов знал провинцию лучше нас с Васей и потому не желал покидать Москву, но московской писательской организации было не до него, и она не торопилась принимать Толю в Союз писателей (чистая формальность: нет второй книги!). Конечно, Кузнецов мог устроиться куда-нибудь в газету или журнал (литсотрудником его бы взяли), однако после громкой славы, связанной с «Продолжением легенды», он считал этот вариант явно ниже своего достоинства.

И тут подвалили к нему солидные представители из Тулы и сказали: «Анатолий Васильевич, давайте приезжайте в Тулу. Во-первых, нам нужна сильная тульская писательская организация. Во-вторых, мы вам сразу дадим квартиру. Примем в Союз писателей. Мы сделаем так, чтобы у вас было все хорошо с работой, материально мы вас обеспечим». Причем подвалили к нему не из органов, органы на него вышли потом. Это было по партийной линии. И Кузнецов не устоял. А честно говоря, кто бы в его положении не соблазнился? В Москве все вилами по воде писано. Я был у него в Туле. Он получил хорошую трехкомнатную квартиру в новом доме, построенном для местной номенклатуры, и нашли ему приработок, не помню какой, но деньги какие-то у него появились. Если захотят писателя подкармливать, то всегда найдут как. Однако сама атмосфера провинциальной организации (не хочу обидеть никого, но, по-моему, тульская организация не блистала писательскими талантами), сама эта атмосфера серости, провинциализма, она, конечно, на Толю очень давила. Он, когда вырывался в Москву, старался не жаловаться, но это чувствовалось. Причем в Туле он был первым парнем на деревне, мог бы сделать административную карьеру, а он забился в уголок и тихо-тихо писал роман «Бабий Яр». Подозреваю, что, если бы тульские коллеги узнали, над чем он работает, они бы устроили партийную разборку, но Толя свой роман не афишировал, и тульская общественность прочла «Бабий Яр», когда его опубликовала «Юность». Им оставалось лишь поздравлять дорогого Анатолия Васильевича с успехом, а успех был феерический. Я считаю «Бабий Яр» первой настоящей книгой Кузнецова, хотя он плакался, что роман в журнале здорово порезали. (Так всех нас резали в «Юности»!) Тем не менее жизнь в Туле Кузнецова деформировала, и какие-то странности у него появились.

Я приезжал к нему несколько раз и как-то завернул, возвращаясь из Крыма, на «Запорожце» первого выпуска. (Уже во Франции я написал рассказ «„Запорожец“ на мокром шоссе», вот про эти «Запорожцы», которые переворачивались, пройдя первую тысячу километров, а после второй тысячи рассылались на части.) Так вот, на этом «Запорожце» я чесал из Крыма и дочесал до Тулы за один день! Поверьте, тогда это был автомобильный подвиг. Я приехал совершенно измочаленный, еле-еле добрался до Кузнецова, а он под это дело — Гладилин приехал — собрал писателей, те пришли с женами, и начался загул. И Толя, не так уж много выпив, мне говорит: «Между прочим, у нас принято и женами меняться. Смотри, кто тебе понравится, можно и мою Ирку, не церемонься…» Мне показалось это пьяной ахинеей, и я ответил: «Толь, ты знаешь, я ехал четырнадцать часов за рулем „Запорожца“, я сейчас в трупном состоянии, поэтому закрой меня где-нибудь в комнате, чтобы никто ко мне не входил, я просто валюсь от усталости». Но на следующий день я вспомнил эти разговоры и несколько озадачился. Интересные у них развлечения в тульской писательской организации…

Прошло много-много времени. Когда Кузнецов появлялся в Москве, мы всегда встречались. Да, он съездил во Францию, и Франция произвела на него колоссальное впечатление, тем более что он тайком сбегал на стриптиз. И еще он опубликовал в «Новом мире» рассказ «Артист миманса». Замечательный рассказ, от первого до последнего слова.

Весной 69-го года Толя Кузнецов приезжает в Москву с новой женой, попроще, чем была его первая интеллигентная жена Ирина, но вполне милой девочкой, моложе и со всеми формами. Мы где-то сидим, и он расспрашивает меня про жизнь. Дескать, тебя же закрыли, ты совсем без денег? Я говорю: «Да, с одной стороны, меня закрыли, но, с другой стороны, как раз сейчас в материальном положении все в порядке, потому что Сергей Михалков взял меня старшим редактором в киножурнал „Фитиль“». Михалков сказал: «С тобой просто не умели работать, а вот я тебя научу, как вообще надо жить». И я говорю Кузнецову: «А мне эта работа нравится, потому что, понимаешь, я живу в советском государстве, выбираю сатирические сюжеты, которые высмеивают это государство, и еще за это получаю деньги». Я был главным по игровым сюжетам. То есть общался со всей сатирой и юмором Советского Союза. «Фитиль» платил хороший гонорар, поэтому к моему столу выстраивалась очередь из наших ведущих сатириков. Кузнецов внимательно слушает и потом сообщает: «Я придумал новый роман. Новый роман „Ленин в Лондоне“. Там же у них был съезд партийный, и под это дело „Юность“ выбила мне командировку в Лондон». Я говорю: «Ну, Толя, ты молодец, вот это сообразил». Он не скрывал, что после Парижа ему опять хочется за границу. Вроде бы его и не закрывали, где-то там в Болгарии он побывал, а вот на «проклятый капзапад» его не пускают… На этом мы расстаемся. Он должен лететь в Лондон, а я — в Тикси. В Тикси меня интересуют полярные станции. Толя уехал в Лондон, я оформляю себе командировку, причем командировку мне делают от Союза писателей и подписывает ее Михалков как главный в московском правлении ССП…

Тут как раз место вставить о «Фитиле» и Михалкове. Михалков был хорош тем, что не мешал работать. Он редко в редакции появлялся, по особым случаям. Делали «Фитиль» другие люди, и делали неплохо. А Михалков возникал тогда, когда нужно было или пробить какой-то очень острый сюжет, или защитить его. Тут он со всей своей орденоносной мощью вставал и если считал, что этот сюжет надо защитить, то и защищал. Ну вот, оформляю я командировку, а главный режиссер киножурнала «Фитиль» Столбов мне говорит: «Толь, ты не можешь ехать в Тикси, мы тебя не пустим».

Я отвечаю: «О чем разговор? Мне командировку от Союза писателей подписал Михалков». Столбов повторяет: «Поедешь — мы вынуждены будем тебя уволить». Я гадаю: или это вопрос принципа, или он просто сошел с ума. А я уже настроился ехать, это все-таки не Крым, это Тикси, довольно серьезная поездка, и когда я еще соберусь на Север? Я говорю: «Знаете, идите вы все на… Я еду». — «Ну смотри, — говорит Столбов, — я тебя предупредил». Я лечу в Тикси, провожу там время на полярной станции и собираю то, что профессионалы называют «фактурой». Без этой фактуры я бы не смог написать «Прогноз на завтра». Возвращаюсь, приезжаю в «Фитиль», мне говорят: «Толя, ты уволен. Тебе полагается последняя зарплата и еще потиражные за сюжет, который запустили в производство. И это всё».

Я пытаюсь найти Михалкова, Михалкова нет — на работе не появляется, домашние телефоны не отвечают… Я понимаю, что поезд ушел, и у меня интерес скорее теоретический. Какое-то странное несоответствие. Один и тот же человек подписал мне командировку, причем опять же, повторяю, не на курорт, а на север Сибири — такие поездки Союз писателей всегда поощрял, — и тот же человек за то, что я поехал в эту командировку, подписывает приказ о моем увольнении. Но Михалков как сквозь землю провалился. Ну, хрен с ним! В конце концов, мне не привыкать к жизни вольного художника (волка ноги кормят). Я плюнул на все и с юной девушкой Ирой уехал в Пярну.

Вынужден плутать огородами. Рассказывая о Марине Влади, я упомянул, что у меня тогда возникли семейные проблемы и я уже жил на два дома. Так вот, девушка Ира — это и есть мой второй дом. И пока я контролирую ситуацию, но чувствую, что скоро она выйдет из-под контроля. Все подробности — в «Прогнозе на завтра». Можно подумать, что я свою жизнь специально так строил, чтоб собирать материал для новых книг. И вправду, не попади я в эту лично-семейную ситуацию — на разрыв, мне бы в голову не пришло писать «Прогноз на завтра». Но если так называемую производственную фактуру я собирал в Тикси с удовольствием, то свою лично-семейную ситуацию я даже врагу не пожелаю. Однако все это меня ждало в будущем.

А пока мы с Ирой в Пярну, загораем на пляже, купаемся в море, счастливы и развлекаемся. Развлекаемся в основном тем, что слушаем по «Спидоле» Би-би-си. В Пярну вообще зарубежные «голоса» легко ловятся, а мы предпочитаем Би-би-си, ибо англичане по нескольку раз в день прокручивают интервью с Анатолием Кузнецовым, который попросил политубежища в Лондоне. Сенсация! Кузнецов — первый действительно широко известный советский писатель, который остался на Западе. И он объясняет, почему выбрал свободу. Советский Союз — полицейское государство, в советской литературе торжествуют бездарности и т. д. Мне это малоинтересно, ибо по сути это повторение наших с ним разговоров. Но когда он признается, что зарывал рукописи в лесу, ибо боялся, что их арестуют, и мечтал сконструировать подводную лодку на одного человека, чтоб переплыть в Швецию, — тут я понимаю, что не все знал о моем старом товарище. А вот и момент, когда я просто прилипаю к «Спидоле».

Анатолий Максимович Гольдберг, самый популярный в СССР журналист Би-би-си, спрашивает Кузнецова: «Вы говорите, что советскому писателю невозможно выехать в капстраны, если он хоть в какой-то степени не сотрудничает с КГБ. А как же вы получили свою командировку в Лондон?» Кузнецов: «А мне пришлось сотрудничать. Я могу рассказать всю правду. Конечно, это был очень хороший повод — книга о Ленине, и поэтому меня пустили в Лондон. Но меня бы не пустили, если бы не было ходатайства органов. А ко мне пришли и сказали: „Хочешь ездить — давай с нами сотрудничать*. И у меня не было выхода. Со мной говорили вежливо, но я понимал, что если я откажусь, то мне и в Туле житья не будет. А товарищи из органов говорят: „Ты согласился с нами сотрудничать, тогда дай нам какую-то информацию. Мы знаем, что ты бываешь в Москве, там у тебя есть дружки, такой-то, такой-то, нам интересны их настроения и чем они занимаются“. Потому что чем заняты тульские коллеги, местные органы и так прекрасно знали. И тогда, — говорит Кузнецов, — я придумал совершенно фантастическую вещь. Я сказал, что вот затевается тайный журнал, который будут делать Олег Ефремов, Аркадий Райкин, Евгений Евтушенко, Василий Аксенов и Анатолий Гладилин. Вот такой тайный литературный антисоветский журнал, который они хотят сделать рукописно и подпольно распространять. Я перечислил имена, что называется, от фонаря. И если литераторов еще как-то можно было объединить, то при чем тут Райкин, при чем

Олег Ефремов? Дескать, хотите информацию — вот вам информация! Но я не думал, что у них нет чувства юмора. А у них нет чувства юмора, они приняли эту информацию всерьез. И я знаю, мне сказали, что у людей, про которых я написал, у них какие-то неприятности. Во всяком случае, я знаю, что Гладилина уволили из „Фитиля“, а Аксенова и Евтушенко вывели из редколлегии „Юности““.

Тут-то я и понял, что со мной произошло. И потом мне в „Фитиле“ рассказали, у меня остались там, как говорится, свои информаторы, что, когда пришла команда уволить Гладилина, они искали повод. А как уволить на ровном месте? К моей работе никаких претензий, наоборот, очень расширил круг авторов. А тут я сам нарываюсь. И вроде бы честно меня предупреждали, дали намек, мол, не езжай в командировку, ты себя подставляешь, а я сказал: „А ну вас на фиг, мне подписали, я еду“. Ну и всё.

* * *

Сейчас может кому-то показаться, что Анатолий Кузнецов был истерическим типом или несколько сошел с ума. Но тогда никто не мог предположить, что откроется выезд по еврейской линии. Более того: что советское правительство будет торговать евреями, как нефтью, получая от этой торговли, правда, не финансовую, но весомую дипломатическую выгоду. Мне известны факты, когда на важных переговорах с американцами советские товарищи откровенно и цинично намекали: подпишите это соглашение, и мы тут же выпустим большую партию евреев. Советский Союз был закрыт на замок надежней, чем самая лучшая тюрьма. А узники тюрем мечтают о побеге, выискивая фантастические варианты. Вариант, выбранный Кузнецовым, был в то время единственным реальным. Так что, честное слово, я на него не обиделся, тем более когда услышал по Би-би-си, как на него насели тульские гэбэшники.

Я не говорил об этом с Евтушенко, а с Васей говорил. Конечно, ему было чуть-чуть обидно, что его вывели из редколлегии, ведь „Юность“ мы еще по привычке считали своим журналом, но главное, его поразил сам донос. Я пытался объяснить поведение Кузнецова: „Он нарочно им подсунул развесистую клюкву, а эти приняли всерьез“. Вася жестко отметал мои доводы: „Пойми, если такой человек, как Анатолий Кузнецов, наш товарищ, начинает сотрудничать с органами, начинает стучать на нас, то что же ты хочешь от других?“

Аксенов был очень расстроен.

Через семь лет, когда я уезжал в эмиграцию (по еврейской линии, дамы и господа; не понял только, существо какого пола прислало вызов из Израиля), пришла к нам Надя, вторая жена Кузнецова, с которой он последний раз приезжал в Москву. И она мне буквально исповедовалась, как ГБ заставила ее давать компрометирующие Толю показания, писать возмущенные письма в газеты. Между прочим, она родила от Кузнецова сына, но и это ее не спасло: выгнали из тульской кузнецовской квартиры, переселили на Украину. В общем, хлебнула она лиха. И все повторяла: „Ты, наверное, увидишь Толю, расскажи ему про нас“.

В Вене мне предложили исследовательский отдел „Свободы“ в Мюнхене. Я отказался. А парижское бюро мне понравилось, и я стал активно выступать по радио. Кузнецов работал в лондонском бюро „Свободы“ и, естественно, читал мои тексты (все, что шло в эфир, распечатывалось в Мюнхене и рассылалось по филиалам).

В конце концов он мне позвонил домой, на парижскую квартиру, и мы с ним долго-долго, очень спокойно говорили, и я передал ему все, о чем просила Надя. И добавил от себя: уж тебе точно не надо на нее обижаться, статьи в советской прессе ей продиктовала ГБ, и что ей сейчас очень плохо и у нее на руках твой ребенок. Потом мы побеседовали на редакционные темы, и, когда вроде бы все обсудили, он так помолчал и вдруг выдал: „Толька, ты знаешь, а я думал, что ты не будешь со мной разговаривать“. То есть все эти годы у него было чувство вины. Я сказал: „Ну перестань, о чем ты говоришь…“ И мы перезванивались. Наш общий друг, который тогда был заведующим лондонским бюро „Свободы“, Лёня Владимиров (потом его назначили главным редактором в Мюнхен), много рассказывал про Кузнецова и хвалил его работу. А я Кузнецова спросил: „Ты что-нибудь пишешь?“ — „Да нет, ты сам знаешь, работа такая, что времени нет писать совершенно. Как на писателе я на себе поставил крест. Вечером дома смотрю телевизор. Телевидение здесь интересное“.

Пока Толя Кузнецов был жив, я дважды приезжал в Лондон, но так получилось, что я ни разу к нему не пришел. Не то что к нему — я ни разу не заходил в лондонское бюро, были какие-то личные дела. Кузнецов ворчал по телефону, а я обещал, что в следующий раз зайду обязательно. Но так мы и не увиделись. Потом, естественно, мне подробно рассказали, как он умер. В Лондоне убили болгарина Маркова (знаменитый укол зонтиком!), а у нас укололи зонтиком болгарина Костова, который сидел через кабинет от меня. Но Костов был уже к этому готов, и, когда на улице почувствовал укол в спину, он сразу сказал жене: „Немедленно вызывай такси — и в госпиталь!“ И таким образом спасся. А Толя Кузнецов лежал в это время в госпитале, у него были проблемы с сердцем. Лёня Владимиров меня давно просил: „Поговори с Кузнецовым, скажи, чтоб он меньше курил. Он много работает, курит как паровоз, так невозможно. И он как-то отяжелел…“ В госпитале Кузнецов узнал про убийство Маркова и про покушение на Костова. Он, видимо, решил, что идет охота на всех журналистов „Свободы“, жутко испугался, сбежал из госпиталя и стал прятаться. В общем, это было явно ненормальное поведение, вызванное паникой. Его подобрали в беспамятстве где-то на улице, привезли в госпиталь, подлечили, и кажется, все вошло в норму. Он опять работал, купил дом, молодая жена родила ему дочку. Полный порядок. Однако, думаю, этот стресс, паника и побег из госпиталя не прошли бесследно. Через несколько недель после рождения ребенка он вернулся с работы с пачкой советских газет, которые в бюро не успевал прочесть и всегда читал дома. И когда жена заглянула в его комнату, он лежал на диване мертвый, с газетой в руках. Сердечный удар. Мгновенная смерть…

Что еще? В парижском бюро мы сделали специальную передачу, посвященную Кузнецову. И нам прислали из его архива два новых рассказа. Оказывается, Толя Кузнецов все-таки писал прозу. Наш звукорежиссер, актер из Ленинграда Анатолий Шагинян, прочел их по радио. Это были хорошие рассказы, так что Кузнецов просто прибеднялся. Не знаю, изданы ли эти рассказы в России. Не знаю, есть ли вообще книги Анатолия Кузнецова в российских магазинах — я не видел ни одной. А в рассказах, которые мы передали по радио, я запомнил такую деталь. Рассказывает бывший спортсмен. Он сидит в лагере за попытку побега из Советского Союза. Он прекрасный пловец и думал, что ночью где-то в районе Батуми сможет доплыть до Турции. Он, конечно, доплыл бы, но его засекли и выслали пограничный катер, который, естественно, его догнал. И вот катер с ним равняется, сбавляет ход, и тут, по идее, должны раздаться вопли всех этих гэбэшников, пограничников — мол, сволочь, враг народа, стой, стрелять будем! Что-нибудь в таком роде. Но вместо этого он слышит борта чуть ли не сочувственные слова: „Хорошо плывешь, красивый стиль“.

Отличная литературная находка для тех, кто понимает.»

Как я уходил из Союза писателей

После того как меня закрыли как писателя, пишущего на современные темы, я написал и издал два больших исторических романа в серии «Пламенные революционеры», в «Политиздате». «Евангелие от Робеспьера» вышло в 1970 году и имело какой-то совершенно особый успех у читателей. Даже критика, та критика, которая ко мне относилась ну не враждебно (та, которая враждебно, так и оставалась враждебной), а та, которая не принимала меня всерьез, тут изменила тон и сказала, что вот, наконец, Гладилин начал писать серьезные вещи. А у читателей была одна реакция: они подходили ко мне за автографом с широко раскрытыми глазами и шепотом спрашивали: «Как пропустили?» После этого в 1974 году вышла вторая книга, «Сны Шлиссельбургской крепости», о народнике Мышкине. В том же году издали наконец, через десять лет, «Историю одной компании», включив в книгу несколько рассказов, которые раньше я не мог нигде пристроить, — хороший получился сборник в издательстве «Советский писатель». И даже в издательстве «Детская литература» выпустили мою приключенческую повесть «Секрет Жени Сидорова». Между прочим, ее отдали на рецензию моему товарищу Жене Сидорову, а повесть называлась «Спираль Жени Сидорова». Я говорю: «Вот про тебя написано». Но он там нашел пародию на Пушкина и сократил текст. И посоветовал моей редакторше не дразнить гусей, убрать слово «спираль», потому что подумают, дескать, какая-то насмешка над марксизмом. И название лучше изменить на «Секрет Жени Сидорова». Как говорится, кинул мне подлянку, товарищ называется.

Через сто лет, когда Женя Сидоров приехал в Париж как посол России при ЮНЕСКО и приглашал мое семейство к себе на приемы, мы с ним здорово веселились, вспоминая историю этой повести.

Но сейчас важно подчеркнуть, что к концу 75-го года вроде все у меня наладилось. Три повести в один год! По советским меркам — очень неплохо. Более того, меня назначили членом жилищной комиссии и выдали ордер на новую трехкомнатную квартиру. Кажется, живи и радуйся жизни! (По поводу квартир, чтоб все было ясно. Ордер на трехкомнатную квартиру я сдал перед отъездом в секретариат московской писательской организации, а что касается моей двухкомнатной квартиры, которую я получил от Союза писателей и в которой прожил четырнадцать лет, то я проследил, чтоб она досталась вдове драматурга, как и было решено на жилищной комиссии. Теперь, когда я появляюсь в Москве, я чувствую себя бомжем…)

Прежде чем объяснить причины моего отъезда из Советского Союза, хочу заметить, что как бы ни были весомы эти чертовы причины, дело, видимо, не только в них, Дело, видимо, в моем характере. Нечто подобное со мной уже происходило. Например, когда я отказался от весьма перспективной журналистской номенклатурной карьеры и из кресла завотделом «Московского комсомольца» приземлился рабочим под бункер промприбора на золотом прииске Чукотки. Но тогда у меня была какая-то страховка: «Юность» обещала опубликовать «Дым в глаза», и я знал, что меня примут в Союз писателей. А в 76-м году, когда я покидал СССР, я попадал в совершенно не известное мне пространство, и никто мне ничего не обещал. Правда, Аксенов дал адреса нескольких профессоров славистики в американских университетах. Но это всё. И на моих руках семнадцатилетняя дочь Алла, не успевшая получить аттестат зрелости, и жена Маша с очень хрупким здоровьем. Помнится, в самолете, летевшем в Вену, я сказал себе: «Забудь, что ты в России был популярным писателем. Здесь тебя никто не знает, здесь и местные литераторы не живут на гонорары. Придется начинать с нуля, придется искать работу».

И был момент, который я четко описал в книге «Меня убил скотина Пелл»: «В Москве еще чувствовалась зима, а Вена встретила зелеными деревьями и аккуратно подстриженной травой. Подкатили трап. Стюардессы и летчики выстроились у выхода из самолета, на их лицах не было ни тени осуждения или сочувствия, они просто с любопытством смотрели на людей, которым разрешено. Дикий ужас охватил Говорова, ему захотелось отпрыгнуть от трапа и забиться в глубину салона, за креслами родного Аэрофлота. Это длилось мгновение, но это было, и никогда Говоров об этом не рассказывал». Итак, причины. Думаю, все началось с «Прогноза на завтра». Я сдал рукопись в «Юность», оттуда она стала путешествовать по другим московским редакциям. Все вздыхали, делали мне комплименты, но говорили, что это абсолютно непроходимая вещь. Не семейная ситуация, рассказанная в книге, смущала редакторов (главный персонаж разрывается между юной, энергичной девушкой и больной женой — классический любовный треугольник, ничего страшного), скорее их пугала страшноватая картина советского быта «от Москвы до самых до окраин» (Лебедев-Кумач?). А меня угнетала сама семейная ситуация, которая усугублялась и уже мной не контролировалась. И вероятно, подсознательно я искал выход из этой ситуации. А пока даже официантки в ЦДЛ привыкли к тому, что у Гладилина две жены и Маша в основном сидит дома, а с Ирой он часто появляется в писательском клубе.

Радикальный выход напрашивался. Но кто мог вообразить (уж точно не я), что через какое-то количество лет я разверну кипучую деятельность, мобилизую французские газеты и телевидение, подключу французских парламентариев, президента Миттерана, премьер-министра Ширака и добьюсь того, что в те годы казалось невозможным, — вытащу в Париж Иру и нашу маленькую дочь Лизу?

Продолжаю о причинах. «Прогноз на завтра» гулял по редакциям, и в конце концов рукопись утекла за границу и была опубликована во Франкфурте-на-Майне, в очень враждебном Советскому Союзу издательстве «Посев». Это 1972 год. Нельзя забывать, что еще шесть лет тому назад Синявский и Даниэль за публикацию своих книг на Западе получили соответственно семь и пять лет лагерей. Однако суд над Синявским и Даниэлем (и в первую очередь их мужественное поведение на суде) имел такой нехороший для Софьи Власьевны резонанс, что наша дамочка изменила тактику и заставляла угрозами и посулами проштрафившихся писателей писать покаянные письма в газеты. Но неблагодарные литераторы продолжали наглеть, публикации на Западе отвергнутых в СССР рукописей участились, а сами авторы посылали в газеты отписки — дескать, сожалею, что моя незавершенная и недоработанная книга издана без моего разрешения. Точку поставил Солженицын. Он тоже написал письмо. Но какое! Просил советские организации защитить его книгу от плохих переводов на иностранные языки. Советская пресса ему ответила возмущенными статьями, но ни один волос из бороды Александра Исаича не выпал.

И когда меня вызвал на Старую площадь зам. завотделом культуры ЦК партии Альберт Беляев, я шел к нему спокойно, я понимал, что будет торг. Альберт Беляев (будущий главный редактор газеты «Советская культура» в годы перестройки и б-а-а-льшой демократ!) в семидесятых делал себе карьеру в ЦК КПСС. Это был жесткий аппаратчик из породы бульдогов. Скажешь неосторожное слово — он сразу вцепится. Так что его острые зубы я испытал на своей шкуре. И в ответ на какой-то его укус я крикнул: «Что вы мне жить не даете? Ведь я занимаюсь только литературой и историей. Я же не лезу в политику!» Он открыл рот и застыл. Наверно, таких слов в его кабинете, где все клялись в своей любви к Софье Власьевне, еще никто не произносил. В общем, мы заключили мирное соглашение. Я пишу письмо в «Литгазету», а он мне обещает: а) «Прогноз на завтра» в «Советском писателе», б) благожелательное отношение к моему новому роману «Сны Шлиссельбургской крепости» (рукопись недавно сдана в редакцию «Пламенных революционеров»), в) поддержку моего однотомника в Гослите (договор со мной издательство заключило, а с книгой тянуло). То есть три книги стояли на кону!

Повторяю. Я боролся за каждую свою книгу. И это не был вопрос престижа или денег (хотя, конечно, в какой-то момент — да), я воспринимал свою работу как миссию. В те времена любая хорошая правдивая книга становилась событием, и не только в литературном мире.

Забегая вперед, скажу: «Прогноз на завтра» был переведен на немецкий и итальянский. Ну и что? А если бы он был издан в СССР, то получил бы совсем другой отзвук. Из Парижа по конфиденциальным каналам я посылал сигналы литературным друзьям в Москву. Дескать, ребята, если у вас есть возможность издать хоть какую-то свою книгу в Союзе — сидите тихо. Действенность книги в России и на Западе несоизмерима.

Вернемся в 1972 год прошлого тысячелетия. В аналогичном положении оказался Булат Окуджава. Сборник его стихов издал «Посев». Не знаю, что ему обещали, но он тоже согласился писать письмо в «Литгазету». Мы встретились, договорились об общей тональности писем и условились, что нюансы отшлифуем по телефону. Мы перезванивались, обсуждали и корректировали фразы, а трубка резонировала так, как будто все прослушки ГБ подключили к нашим телефонам.

Между прочим, писать такие, казалось бы, простые тексты крайне трудно. Может занести. Меня чуть было не занесло, но Маша, которая перепечатывала письмо в двадцатый раз, живо прореагировала: «Толя, опомнись!» Получилось коротко: мол, книга была написана для советского читателя и поэтому должна быть в первую очередь издана в Советском Союзе. У Булата примерно такой же текст. От политических выпадов в адрес издательства (на которые нас подталкивали) мы воздержались. И Булат сказал: «Я не хочу ехать в „Литгазету“. Отвези наши письма, но если там захотят что-то исправлять или добавлять — сразу забирай письма и возвращайся домой».

Почему-то в «Литгазете» знали о моем приезде. Не успел я появиться, как меня повели к товарищу Маковскому. Я вручил ему два листа и сказал: «Александр Борисович, одно условие: не меняйте ни буквы, ни запятой. Иначе мы снимаем наши письма». Александр Борисович всплеснул руками: «Анатолий Тихонович, да за кого вы нас принимаете? Да вы что, да мы никогда, да мы вообще ни одного слова, мы уважаем авторов, особенно вас и Булата Шалвовича». И действительно, «Литгазета» напечатала оба письма без единой поправки. Но рядом с ними была опубликована большая-большая редакционная статья о том, как провокаторы на Западе используют советских писателей в своих антисоветских целях и прочее, и прочее, и прочее. И так как это было сверстано все вместе, то создавалось впечатление, что мы с Булатом, естественно, были в курсе этой статьи и как бы с ней солидарны. Мы понятия не имели, какая будет разыграна комбинация. То есть, грубо говоря, нас с Булатом сделали.

А что касается обещаний… «Сны Шлиссельбургской крепости» правили по очереди три редактора. Роман вышел в весьма покореженном виде. «Советский писатель» впрямь взялся издавать «Прогноз на завтра». Но сразу потребовал внести такие кардинальные изменения, что я наотрез отказался.

Увы, я привык к тому, что все мои книги, изданные в Союзе, редактура корежила. Я плакал, рыдал, но соглашался на правку, ибо мне удавалось отстоять главное. В случае с «Прогнозом на завтра» было по-другому. Из книги целенаправленно вынимали самое интересное. И это еще одна из причин моего отъезда: я не желал стать невольным убийцей. Ведь на самом деле, за исключением Лесючевского и Карповой, главных в «Советском писателе», мне везло на редакторов. Мои редакторы были милые люди и любили мои книги. Они корежили книги, искренне желая мне добра. Происходило примерно так: «Толя, это цензура не пропустит. Не хочешь вычеркивать? Перепиши. Получилось плохо, опять дразнишь гусей. Давай сделаем так. Не хочешь? Тогда забирай рукопись из редакции, клади ее себе под ж… и сиди на ней всю жизнь, если это доставляет тебе удовольствие. Давай еще раз попробуем. Смотри, теперь приемлемо».

Когда такое происходит единожды — надо терпеть. Но это продолжалось двадцать лет, и с какого-то момента я стал всерьез опасаться, что не выдержу и в приступе ярости со всего размаху раскрою стулом голову редактора (редакторши). А зачем убивать хорошего человека?

«Прогнозом на завтра» персонально занималась главный редактор издательства Валентина Михайловна Карпова (в писательских кругах фигурирующая под кличкой «Большая сука»). И когда я твердо сказал «нет», она, кажется, вздохнула с облегчением: «Вы сами сняли свою повесть. Я так и передам. Но ваша книга стоит в плане. Найдите, чем заменить „Прогноз“. Впрочем, теперь с вами будет заниматься отдел прозы».

А в отделе прозы ко мне относились… читай выше… Я им предложил как замену «Историю одной компании». Они прочли и завопили: «Как можно было десять лет ее не издавать? Такая чистая, прозрачная вещь! А Павлов — дурак». (Павлов к тому времени из ЦК комсомола скатился на скромную должность главного советского физкультурника, и его можно было свободно шпынять.) Очевидно, этот вопль — мол, вместо идеологической диверсии будем издавать чистую вещь — Карпова услышала и выпустила меня из своего поля зрения. Я этим воспользовался и вставил в книгу несколько «непроходимых» рассказов. Последняя везуха.

В Гослитиздате мне заплатили стопроцентный гонорар за однотомник, но книгу издавать отказались.

Я понял, что моя литературная жизнь в Советском Союзе закончена. Рукописи, которые скопились в моем столе, просто нельзя было показывать в редакциях. Двери «Пламенных революционеров» тоже захлопнулись, ибо хитрые писатели (и я в том числе) разобрали интересных зарубежных и исторических персонажей и в списке, утвержденном ЦК, остались лишь партийные функционеры позднего советского периода. Писать о них означало повторять официальную пропаганду, ложь и умолчания.

И я понял, что надо уезжать. Сейчас у меня хватит сил и решимости начать новую жизнь на «проклятом Западе», а года через два…

Как ни странно, я не боялся умереть с голоду в Москве. V меня складывалось впечатление, что наверху решили: дескать, после всех запретов и проработок Гладилин взялся за ум, усвоил правила игры, и его можно использовать. Ей-богу, я был уверен, что, если бы я даже ничего не писал (особенно если бы совершенно прекратил писать), меня бы постепенно начали двигать по административной лестнице. Более того, если бы я сидел тихо в президиумах и надувал щеки, то в конце концов получил бы какой-нибудь журнал. Вот ввели же в жилищную комиссию и дали ордер на трехкомнатную квартиру…

Еще одно обстоятельство подстегнуло меня. После того как вышли «Сны Шлиссельбургской крепости», мне позвонил Виктор Николаевич Ильин, фигура известная. О нем я уже рассказывал, так что не будем повторяться. Итак, звонит Ильин, секретарь по оргвопросам московской писательской организации, и говорит: «Вас хочет видеть Сергей Сергеевич Смирнов». А Сергей Сергеевич Смирнов, автор «Брестской крепости», — уважаемый человек, первый секретарь Московского отделения Союза писателей. Я прихожу в его кабинет, там сидит и Ильин. Обычно в этот кабинет писателей вызывали, чтобы пропесочить, а тут Смирнов чуть ли не в любви ко мне объясняется. Он, мол, всю ночь читал мою книгу, совершенно потрясающая книга, в общем, выдал мне массу комплиментов за «Сны Шлиссельбургской крепости». А потом Сергей Сергеевич говорит: «Толя, мы перед вами виноваты. Я знаю, что вы пишете много, знаю, что современные вещи у вас не печатаются. Но поймите, вот не с кем сейчас в ЦК разговаривать. Нет человека, который там решает, понимаете? Подождите немного, как только появится человек, который решает, я специально поеду, я буду говорить о вас, у вас все будет хорошо». Ну, раз начальство так обласкало, то даже суровый Ильин разулыбался. Я выхожу из кабинета в приподнятом настроении — доброе слово и кошке приятно. Ильин меня провожает, обнимает в дверях и шепчет на ухо: «Толя, рукописи все небось уже за границу переслал?» Я отвечаю: «Виктор Николаевич, о чем вы говорите, какие рукописи?» Я и раньше догадывался, что, конечно, ему известно, что я дружу с Сахаровым, что я бываю у Сахарова, и вообще, вся разработка на меня у него есть.

Однако после разговора со Смирновым я отменяю все планы, сижу тихо, занимаюсь литературной текучкой. Увы, вместо хороших новостей приходят плохие: Сергей Сергеевич тяжело заболевает, он при смерти. Я понимаю: все, ждать больше нечего, надо уезжать.

* * *

13 января 1976 года мы с Ирой отпраздновали в ЦДЛ. Старый Новый год в Доме литераторов отмечался по-особому, всегда набивалось много народу. Наш с Ирой столик оброс гостями, все веселились, а я после долгого перерыва увидел Марину Влади. Она уже была, естественно, с Высоцким. Я подошел к ним, их столик, разумеется, в центре внимания, что называется, пользуется спросом, но они меня долго не отпускали. Марина повторяла: «Куда ты пропал?», а Высоцкий сказал: «Вот тебе телефон, по которому всегда можно меня поймать.

Никому не сообщай этот номер». Была обстановка какого-то всеобщего братания. И я не стал объяснять, что с завтрашнего дня со мной лучше вообще не общаться, особенно по телефону.

14 января я являюсь в Союз писателей, иду в кабинет Сергея Сергеевича Смирнова, где теперь сидит Ильин. А Ильин сидит не один, с ним Саша Рекемчук, мой старый приятель, который ныне исполняет обязанности первого секретаря. Они меня встречают чуть ли не с радостью: «А, Толя, весело вчера погуляли?» Рекемчук пальцем грозит: «Опять за старые штучки?» На Марину, что ли, намекает? Я в ответ улыбаюсь и не могу произнести заранее приготовленные фразы. Не ожидал, что это так мне будет тяжело. Ведь я любил Союз писателей, когда-то был там самым молодым, и разное у меня связано с Союзом, и плохое и хорошее, однако хорошего больше. Наконец я выдавливаю из себя: «Ребята, я решил уехать из страны. Я ухожу из Союза писателей».

Ильин меняется в лице, что-то говорит, но его перебивает Рекемчук:

— Ни слова! Виктор Николаевич, вы ничего не слыхали. А ты, Толя, иди отсюда. Завтра придешь, мы с тобой поговорим. А сегодня ни слова. Мы ничего не знаем, мы ничего не слыхали. Завтра придешь, поговорим.

Наверно, Рекемчук подумал, что я вчера или перепил, или обиделся на кого-то и вот, на горячую голову…

На следующий день прихожу в тот же кабинет. В кабинете Ильин и… Катаев. Тоже, между прочим, секретарь московской писательской организации. Ильин надевает галоши, пальто и на цыпочках покидает кабинет, плотно закрывая за собой дверь. И Валентин Петрович начинает так: «Толя, должен признаться, я никогда ни для кого ничего хорошего не делал. Но для вас сделаю всё». Я обалдел — это не было кокетством с его стороны. И он знал, что я знаю, сколько хорошего он сделал для многих, в том числе и для меня. Видимо, он сильно расстроился… Он повторял буквально слова Сергея Сергеевича Смирнова: дескать, мы перед вами виноваты. И далее: «Вы хотите поехать за границу — вы поедете, у вас будет советский паспорт, пожалуйста. Мы издадим все ваши новые книги, мы переиздадим старые. У вас все будет хорошо. Только не делайте никаких заявлений иностранным корреспондентам, сидите тихо. Поручите все мне. Ладно?» Я говорю: «Конечно, Валентин Петрович, давайте так». И на этом мы расстаемся, а внизу, в Пестром зале, ждут меня ребята, уже слух разнесся, что Гладилин уезжает… Я рассказываю ребятам, какие мне поставили условия. Аксенов за это ухватился: «Толька, это прекрасно, очень важно, чтобы ты выехал за границу с советским паспортом. Это будет прецедент. Ты откроешь дорогу другим…»

Удивительна была магия советского паспорта! Потом, будучи корреспондентом, так сказать, вражеской радиостанции, я брал интервью у людей, которые эмигрировали с советским паспортом, тот же Аксенов с ним выехал, и все они верили, что советский паспорт у них не отберут. А ведь у всех отобрали. Тут много любопытного можно порассказать, но мы уйдем в сторону.

Раз мы с Катаевым договорились, я сижу тихо, никого не трогаю и по примеру кота Бегемота починяю примус. Я знал, что у Катаева какой-то ход в ЦК, что на самом верху кто-то его очень любит. Через две недели Валентин Петрович мне звонит и по телефону (а то, что мой телефон прослушивается, всем понятно) говорит открытым текстом такие слова: «Толя, они сволочи, они суки. Они ничего не хотят. Поэтому вы совершенно свободны от всех обещаний, которые вы мне дали. Мы с Эстер (его женой) были бы очень рады, если бы вы с Машей приехали к нам на ужин».

Что мы, естественно, и сделали. А когда я пришел в Союз писателей, со мной разговаривал уже Рекемчук — и в иной тональности. И я понимал, что он так говорит не потому, что плохо ко мне относится, а потому, что секретарь, что выполняет определенную миссию, что по-другому не может. Он говорил: «Ну, Толь, ну ты знаешь, у нас никаких претензий к тебе нет. Но если ты решил уехать, нам придется тебя исключить из Союза писателей, потому что такова практика. Кстати, у тебя жена еврейка, вот давай по еврейской линии». То есть никакого советского паспорта, поступила другая команда — еврейская линия. Но чтоб оформить документы в ОВИР по еврейской линии, у меня должна быть характеристика из Союза советских писателей и должны меня официально исключить из Союза. И я прихожу на это исключение, в знаменитую комнату парткома, где уже разыгрывалось позорное судилище, когда выгоняли из Союза Александра Галича, Володю Максимова, Лидию Корнеевну Чуковскую. Прихожу готовый к бою…

Все происходит наоборот. Во-первых, все, кто могли, не явились. Нет Катаева, нет Володи Амлинского… А те, кто пришли, сидят смиренно и стараются на меня не смотреть. И даже такие просоветские зубры, которые должны были обличительные речи произносить, как, например, Михаил Алексеев, бормочут какие-то общие слова: «Ну что же, ну, мы вынуждены исключить Гладилина из Союза писателей… Он куда хочет, во Францию? Ну, нету же во Франции Союза советских писателей, поэтому мы его исключаем». Вот и всё. И никаких проработок, никаких нравоучений. А ведет заседание Рекемчук, и ведет в мягких тонах.

Может, они боялись, что я пойду на обострение? Но раз все тихо и спокойно, я рассуждаю на литературные темы, а они слушают. В каком-то контексте я упомянул Феликса Кузнецова, который присутствовал на заседании, но рта не открывал. Он потом выскочил за мной в коридор и спросил: «Толька, а зачем ты меня упомянул?» Я говорю: «Феликс, ну что ты испугался? Я назвал тебя известным литературным критиком, и всё». Он подумал и сказал: «Ну тогда ладно». И убежал в партком. А я, признаться, никак не мог представить, что в скором времени Феликс станет главным в московской писательской организации, и наломает столько дров, и «прославится» гнусной кампанией против авторов альманаха «Метрополь». Ей-богу, такого я от него не ожидал… А пока мы сидим в комнате парткома, у всех какое-то траурное настроение, и я говорю: «Ребята, зачем вы устраиваете похороны? Жизнь длинная, может, мы все еще и увидимся?» И вдруг Саша Рекемчук, мой защитник, мой старый товарищ, мой давнишний приятель, вскакивает, лицо багровее, и начинает орать: «Вы слышите, что говорит Гладилин — „мы еще увидимся“? Значит, он думает, что советской власти не будет? Вы понимаете, что это речь врага!» Черт знает что понес! Сдали у человека нервы, в самый последний момент наложил в штаны. Но я не обиделся, я же ко всему был готов…

Через пятнадцать лет, в октябре 1991 года, я официально вернулся в Москву, поездка проходила под патронатом «Известий», и меня очень хорошо встречали: каждый день интервью в газетах, на радио, на телевидении, мой вечер в Большом зале ЦДЛ, который вели Вознесенский, Окуджава, Арканов, Веня Смехов… Я потом долго не приезжал в Россию, ибо понимал, что таких встреч больше не будет и пусть у меня останется в памяти дружественная, родная Москва. А тогда, в 91-м, мне, конечно, хотелось подойти к Рекемчуку в Доме литераторов и сказать: «Саша, а ведь я оказался прав, вот мы увиделись». Я не подошел и не стал говорить эти слова, потому что мало ли кто и когда наделал глупостей, и зачем их сейчас вспоминать.

* * *

Разрешение на выезд пришло быстро, а на сборы дали всего две недели. Началась предотъездная суматоха. Все, что люди не брали с собой в самолет, надо было заранее упаковать, привезти на таможню, там все вскрывали, просматривали и затем отправляли «малой скоростью». Чего только люди с собой не везли! Горы ящиков, чемоданов, мебель, холодильники… На таможне сплошные вопли. Я сказал «люди» — пардон, ошибся. В глазах таможенников — жиды пархатые, да еще изменники Родины, какие они люди? Поэтому и отношение соответствующее. Но со мной разговаривали вежливо. Объяснили, что книги с автографами не пропустят, есть распоряжение Совета министров. Что делать? Или везите их обратно в Москву, или сами вырезайте страницы с автографами, вот вам бритвочка. Я сидел на таможне и под бдительным присмотром вырезал первые страницы книг и прятал их в портфель. Потом они проверили (но, как я и предполагал, проверили книги моих сверстников, на книги старых писателей — Эренбурга, Катаева — даже не взглянули), помогли запаковать, а через полгода я благополучно получил эти ящики в Париже.

Вырванные страницы с автографами я запечатал в большой конверт и отнес своим друзьям-правозащитникам. Товарищи диссиденты меня заверили, что у них в американском посольстве надежный канал, по которому они пересылают пачки разных бумаг. Будь спок, ты все получишь кружным путем, через Штаты. В том, что они отнесли конверт в посольство, а посольство отослало в Вашингтон, — у меня нет сомнений. А в Вашингтоне конверт должен был вскрыть какой-нибудь советолог, и он, может, решил, что бумажкам грош цена, и выбросил их в мусорную корзину. А может, наоборот, догадался, что со временем эта коллекция приобретет цену — в буквальном смысле этого слова. Однако это область догадок. Меня было легко найти: одиннадцать лет на американской службе. Будем считать, что листки с автографами затерялись на почте…

А на московской таможне в Шереметьеве произошел любопытный эпизод. По их правилам, после завершения багажной эпопеи я должен был показать все свои таможенные декларации какому-то чину. Суровый, но довольно молодой еще таможенник смотрит бумаги и спрашивает: «Вы что, однофамилец?» Я говорю: «Что значит — однофамилец?» Он подумал. «Ага, — говорит, — вы тот самый. В вашем багаже только книги. И это всё?» Я отвечаю: «Вспомните Маяковского: „Мне и рубля не накопили строчки“». Он шлепнул на декларациях печать, вернул их мне и мрачно так говорит: «А вы-то зачем уезжаете? Вы зачем уезжаете? Вы понимаете, что таких людей у нас становится все меньше и меньше?» Вот такой был диалог, правда, с глазу на глаз. Это могла быть его личная инициатива, мог быть разыгранный спектакль, тут все может быть, я тоже немножечко в таких делах понимаю, но дать оценку, что это было, — не могу.

Я уехал после смерти мамы, члена партии с 1919 года. Пока она была жива, я никак, конечно, не смог бы это сделать, у нее был бы удар. Она до конца своих дней все-таки верила в какие-то коммунистические идеалы. А я, полный дурак, пытался с ней еще спорить, в чем-то ее переубеждать, и в ответ она начинала плакать. До сих пор мне стыдно.

Сестру мою не тронули. Она была незаменимой лаборанткой в поликлинике Академии наук. А с братом, который работал ответственным секретарем радиостанции «Юность», они круто расправились — выгнали и его, и его жену с работы. Валерия все в редакции любили, он шел на повышение. А когда выгнали с работы, у него начались серьезные мытарства. И именно в результате травли, которую ему устроили в Радиокомитете, и в результате этих мытарств тяжело заболела и умерла его жена. Валерий, что называется, «качал права», он дошел до самого Лапина, тогдашнего председателя Комитета по радиовещанию и телевидению. Лапин его принял. Валерий спросил Лапина: «Почему меня выгоняют? Чем я виноват? Это брат уехал, у брата своя жизнь. А я тут при чем?» На что Лапин многозначительно прищурился и сказал: «Но вы же его провожали в Шереметьево». То есть уже сам факт, что мой родной брат поехал меня провожать, был в их глазах, может, не уголовным преступлением, но во всяком случае поступком, который не прощался.

Много-много раз я прилетал в Вену с магнитофоном на плече, встречал видных диссидентов, писателей, художников, музыкантов, которые эмигрировали из СССР, делал с ними первые интервью. И все они рассказывали, как уезжали, и каждый отъезд был весьма драматичным, с довольно тяжелыми последствиями для близких, для тех, кто оставался на родине. И, собирая эти рассказы, я пытался понять логику поведения Софьи Власьевны. Ну да, повторяю, простых еврейцев Софья Власьевна за людей не считала. Но элитарных представителей советской культуры? Зачем им-то пакостить? Команда сверху или местная самодеятельность?

Аксенова я встречал в парижском аэропорту Орли. Аксенов прилетел со всем семейством. Сам в порядке, сразу дал интервью французскому и американскому телевидению. Молодые тоже в порядке, маленький Ванечка весело прыгает. А Майю, жену Аксенова, трясет. Я посадил их в свою машину и повез на квартиру, которую им приготовили французы. Вижу, Майю продолжает трясти. Я пытаюсь ее успокоить, дескать, все уже позади, а Вася говорит: «Не трогай ее. Над ней так поиздевались в Шереметьеве. Устроили ей личный досмотр. Понимаешь, что это такое?»

Для справки. До замужества с Аксеновым Майя была женой Романа Кармена. Кармен знал, что у него неизлечимая болезнь, знал, что у Майи любовь с Аксеновым, и попросил Майю, пока он, Кармен, жив, не оставлять его. Майя сидела у постели Кармена до его последнего вздоха, кормила, поила лекарствами.

Сколько лет они прожили с Карменом, я не спрашивал, но она была вхожа на самый верх советского общества. Кармен дружил с Брежневым, и Майя приезжала с мужем на дачу к Леониду Ильичу.

Конечно, в 1980 году Брежнев уже был в маразме, но все-таки не до такой степени, чтобы приказать устроить личный досмотр бывшей жене Романа Кармена. Не хочется в это верить.

Подробности из прошлого

Честно предупреждаю: ни детективных историй, ни советов, как сохранить здоровье, вы здесь не найдете. Сие предназначено для тех чудаков, которые почему-то желают заглянуть в прошлое, хотя вокруг все нормальные люди энергично несутся в будущее по фривеям Лос-Анджелеса.

Итак, получил я как-то статью автора «Панорамы» Владимира Батшева, опубликованную в Москве, в журнале «Литературные новости». Статью просил переслать сам Батшев. В ней подробно разбираются две мои книги, и для начала несколько цитат:

«Наш класс вместо занятий читал все шесть уроков „Первый день Нового года“. В классе оказалось четыре экземпляра журнала „Юность“ (№ 2 за 1963 год), и за шесть часов все 30 человек повесть прочли. За прошедшие тридцать лет, думаю, не было такого ажиотажа ни с одним другим произведением Анатолия Гладилина, изданным в Москве».

Далее Батшев замечает, что уже тогда его насторожило одно место в повести, приводит его и сам себя спрашивает: «…не упругая, как сжатая пружина, проза Гладилина, а цитата из какой-то обличительной речи-доноса. Откуда? Почему? И главное, в устах героя, художника-авангардиста?» «…Потом, когда шла чистка библиотек от книг писателей-эмигрантов, все умные люди заранее „зачитывали“ эти книги, предпочитая платить штраф в пятикратном размере, нежели отдавать книги огню, я „зачитал“ книгу Гладилина, где наряду с рассказами оказалась повесть „Первый день Нового года“. Цитированный выше фрагмент стоял на месте, хотя в книге его можно было бы убрать».

Теперь для справки. Все писатели, плохие или хорошие, если они пишут искренне (а не по заказу, что в советское время происходило довольно часто), любят свои книги. И очень не любят, когда их ругают. Я — не исключение из правил, однако в данном случае (речь идет о «Первом дне Нового года») я абсолютно согласен с критикой Владимира Батшева. И пусть Батшев далее обвиняет меня в кокетстве с властями, но раз в повести есть страницы, позволяющие так думать, — он прав.

Как же я дошел до жизни такой и за сколько сребреников меня купили?

В январе 1962 года я уехал в писательский Дом творчества «Дубулты» и за месяц написал книгу «Человек эпохи Москвошвея». Заголовок был взят из Мандельштама, строчки которого приводились в эпиграфе: «Я ваш, я человек эпохи Москвошвея, смотрите, как на мне топорщится пиджак». (Немыслимый сейчас для меня темп! Нынче вот уже третий год сижу за книгой, работаю каждый день, а конца-краю не видно.)

…Заснеженное Рижское взморье, сосны, ветер, кромка льда, свинцовые волны. Выйдешь на берег — ни одного человека! В деревянном флигеле, где я жил, кроме меня на первом этаже расположилась компания писательских детей восемнадцатилетнего возраста. Иногда они шумели. Как-то я сказал их заводиле, девочке с раскосыми глазами в пол-лица: «Пожалуйста, ребята, чуть потише». Девочка мне презрительно что-то ответила. Тогда мне было двадцать шесть лет, и я, наверно, им казался занудливым стариком. Через два года, узнав, что именно я писал в Дубултах, эта девочка подошла ко мне в ЦДЛ и извинилась. Потом девочка уехала из России и гастролировала по западным столицам со своим мужем, европейской знаменитостью. Она давно умерла. Зачем я все это вспоминаю? Риторический вопрос…

И еще я помню такой эпизод, объяснение которому до сих пор не могу найти. Я работал с утра до позднего вечера. В какой-то день, к полуночи, я дописал последнюю страницу и лег спать. В три часа ночи в моей маленькой комнатке с грохотом распахнулось окно. Сильный порыв ветра? Я зажег свет, закрыл ставни. Мне надо было выйти в коридор, но я не обнаружил одного ботинка. Я осмотрел все углы, заглянул под кровать — нет ботинка, исчез! Утром, когда я проснулся, ботинок стоял на месте. Мистика заключалась в том, что повесть была навеяна смертью моего отца. В книге главы чередовались: отец — сын. И книжному герою я придал многие черты биографии своего отца. В Гражданскую войну, во время кавалерийской атаки, под его лошадью разорвался снаряд, и отцу ампутировали левую ногу. Вы догадываетесь, какие у меня возникли мысли после «ночного визита»?

Еще несколько слов о книге. В уста моего молодого героя я вкладывал все, что думал. То есть я увлекся публицистикой, и публицистику я писал наотмашь: «Мы росли идиотами, мы верили газетам, но даже газеты не могли врать одно и то же». Герой был художник и, естественно, не оставлял камня на камне от соцреализма. Теперь бы его рассуждения показались наивными, но не забывайте — 62-й год только начинался. И мне было решительно плевать, напечатают книгу или нет.

Поправка. В процессе работы мне и вправду было решительно плевать, напечатают или нет. Но когда книга была готова, тут, сами понимаете, я задумался. Наверно, мне хотелось, чтобы она увидела свет. Из-за отца. Раньше я только догадывался, а теперь окончательно убедился, что отец был более способным человеком, чем я. Судите сами: крестьянский парнишка, с образованием четырехклассным церковно-приходской школы, после страшного ранения он закончил рабфак, университет, обладал удивительной памятью, работоспособностью, дослужился до замнаркома, потом, обидевшись на кого-то, бросил партийную карьеру и до конца жизни работал по своей основной специальности — адвокатом. Вы скажете, дескать, знаем, благодаря чему в те времена делали карьеру… Хорошо, в этом вопросе я избегаю полемики и расскажу лишь такую сценку. В 85-м году я по командировке приехал в Вашингтон. Прихожу в вашингтонское бюро радио «Свобода». Незнакомая женщина, увидев меня в коридоре, всплескивает руками и говорит: «Не может быть! Одно лицо! Вы сын Тихона Илларионовича Гладилина?» И час она мне рассказывает, каким замечательным человеком был мой отец. Женщина эта оказалась Диной Каминской, известной правозащитницей и московским адвокатом.

Извините за отступление от основного текста. Впрочем, никогда не знаешь, что получится интереснее. Короче, отнес я повесть в журнал «Юность», и там, как ни странно, ее решили печатать. Но прежде, чем дать на чтение Борису Полевому, внесли некоторые правки, и в первую очередь потребовали изменить название и убрать эпиграф. Иначе, мол, Полевой сразу озвереет: ведь Мандельштам был еще запрещен. Я согласился. Жалко названия, однако повесть важнее. И потом, я думал, что Полевой все равно ее зарежет. Опять чудеса! Повесть Полевому понравилась. Конфиденциально мне объяснили, в чем дело. У правоверного литературно-гэ-бэшного редактора «Юности» были какие-то свои счеты с руководством Академии художеств. И вот моими руками он вознамерился залепить им по роже. Ну, и оттепель еще стояла на дворе, и никто толком не понимал, куда все повернется. (Помнится — очередное отступление! — совершенно неожиданно группу молодых писателей пригласила к себе Фурцева. В кабинет к министру культуры я явился в промасленной шоферской куртке. Ничего, Фурцеву это не шокировало — милостиво улыбалась.) Да, забыл отметить: перед подписанием рукописи в набор Полевой по ней тоже прошелся. «Старик, — сказал Борис Николаич, — не надо дразнить гусей. Вы ударились в политику. Зачем? Сгладим углы». Что делать? Ведь я не ждал не гадал, что повесть опубликуют, а тут — последняя инстанция. Велик соблазн!

Наступил ноябрь 1962 года, и Твардовский гордо прогуливался по ЦДА, держа 11-й номер «Нового мира», и все говорили: мол, еще не ясно, какая вещь острее — «Один день Ивана Денисовича» Солженицына или «По обе стороны океана» Виктора Некрасова. И вдруг — выставка в Манеже, Хрущев топает ногами на наших лучших художников, обзывая их «пидарасами»…

«Юность» проявляет трогательную заботу. Достают мне бесплатную путевку в Дом творчества «Ялта» — дескать, уезжай от греха подальше, не мозоль глаза в Москве. Я сижу в Ялте, пишу новую книгу — «Частная жизнь капитана „Летучего голландца“» (кстати, нигде и никогда не опубликованную). В конце декабря получаю телеграмму на красном бланке — «Правительственная»: вызывают в ЦК партии на совещание молодых писателей. Звоню в «Юность», там крик: «Ни в коем случае не приезжай, знаем твой язык, — что-нибудь ляпнешь на совещании, и цензура снимет повесть». Я остался в Ялте. С тех пор меня ни на какие встречи на высшем уровне не приглашали.

Сижу в Ялте. Звоню каждый день в редакцию. Меня успокаивают: «Всё в порядке, первый номер журнала с „Апельсинами из Марокко“ Аксенова уже в продаже, ты твердо стоишь во втором, февральском». И все-таки что-то я заподозрил, купил билет на самолет, прибежал в «Юность». В кабинетах пусто. Куда все подевались? Иду в кабинет главного. На большом столе разложены гранки моей повести, и вся редакция, во главе с Борисом Николаевичем, что-то лихорадочно вычеркивает и вписывает. Увидели меня. Немая сцена. «Не ждали»…

Не помню подробностей. Кажется, меня вытолкали из кабинета. И к гранкам не дали притронуться. Аргументировали так: журнал горит, срывается график. «Ты не понимаешь, какая обстановка, лишь испортишь все дело!» Я предлагал передвинуть повесть в третий номер, чтоб я смог прочесть все их художества. Ответили: «В третьем номере повесть не выйдет».

Между прочим, поразительное чутье. Действительно, после встречи партии и правительства с творческой интеллигенцией 6 и 7 марта даже отпечатанный тираж журнала с моей повестью пустили бы под нож.

О том, как отреагировали читатели на «Первый день Нового года», Владимир Батшев рассказал в своей статье. Официальная пресса реагировала иначе. Правда, мне было далеко до Аксенова, Вознесенского, Хуциева и Евтушенко — их советские газеты клеймили в каждом номере. Но меня тоже не забывали.

Минул год. Хрущевская оттепель выдохлась. Тем не менее у Хрущева была своя логика, вернее, отсутствие таковой. Опять началось какое-то шевеление в верхах, и в редакции «Юности» мне посоветовали: «Напиши письмо в ЦК». Я написал. Ни ответа ни привета. Вдруг звонит мне Лесючевский. Кто такой Лесючевский?

Нынче никто его не помнит, а тогда он был самый могущественный человек в литературном мире — директор издательства «Советский писатель». Прозаики и поэты годами добивались у него приема. Так вот, сам Лесючевский мне звонит и предлагает приехать к нему домой. Приезжаю. В непринужденной домашней обстановке (весьма скромной) Лесючевский ласково сообщает: мол, прочел «Первый день Нового года» и, несмотря на суровую критику, решил издать книгу.

Конечно, над журнальным вариантом надо сильно поработать, однако он, Лесючевский, будет лично моим редактором. Я ушам своим не верю. С чего вдруг такая честь? Раздается телефонный звонок. Лесючевский берет трубку, слушает и передает ее мне. В трубке незнакомый голос: «Анатолий Тихонович? Это из отдела культуры ЦК партии. У вас какие-то проблемы с книгой?»

…Ну убейте меня, не могу без отступлений! Первые мои повести — «Хроника времен Виктора Подгурского» и «Бригантина поднимает паруса» — тоже редактировали в «Юности». И редакторам, в частности Мэри Озеровой, Гагику Саркасянцу, Анатолию Алексину, я благодарен. Они меня учили азам писательской профессии. Первой своей настоящей книгой я считаю «Дым в глаза». Начиная с нее, ни одна моя рукопись ни в какой редактуре не нуждалась. Увы, все мои книги, изданные в СССР, были искалечены редактурой и цензурой. Полагаю, что мне везло на редакторов («Дым в глаза» редактировал Валентин Катаев), ибо они искренне желали мне добра и делали свою «черную работу» для того, чтобы книга увидела свет. Я шел на компромиссы, когда удавалось в книге сохранить главное, ради чего она была написана. Когда не удавалось, я отказывался от издания. Пример: «Прогноз на завтра», опубликованный не в России, а в Германии, в 1972 году. С редакторами типа Лесючевского я столкнулся лишь однажды в жизни.

…Маленькую повесть в четыре с половиной печатных листа Лесючевский редактировал целый год, а встречались мы раз в неделю. Я привозил свой вариант, Лесючевский его смотрел и говорил: «Не пройдет. Я не вмешиваюсь в ваше творчество, но сделайте так, чтоб было проходимо». Через неделю опять: «Не пройдет. Перепишите еще раз». На двадцатый раз я переставал воспринимать свой текст, я его попросту ненавидел. «Что ж, — пожимал плечами Лесючевский, — оставим эту страницу в журнальном варианте». И тогда журнальный вариант мне казался меньшим злом, ведь я помнил, как восторженно приняли «Первый день Нового года».

Лесючевский свое слово сдержал. «Советский писатель» выпустил мою книгу. Микроскопическим тиражом. Я даже не получил потиражных. Но и мне был урок: впредь не лезть в советские издательства с открытым забралом. И когда в 1970 году в «Политиздате» вышло «Евангелие от Робеспьера», то высшей для меня наградой были вопросы ошарашенных читателей: «Как пропустили?»

Парадоксы Валентина Катаева

Сто десять лет тому назад, 28 января 1897 года, в Одессе родился Валентин Петрович Катаев. Будущий классик советской литературы успел повоевать с немцами в Первой мировой, заслужил два Георгиевских креста, был ранен. Далее его жизнь пошла удивительно благополучно, что даже странно, учитывая непредвиденные и непредсказуемые выкрутасы XX века. Он умер в конце 1986 года, чуть-чуть не дожив до своего девяностолетия — признанный мастер прозы, лауреат Государственной премии СССР, Герой Соцтруда, три ордена Ленина, орден Октябрьской Революции и прочее, и прочее. Яркий представитель молодой одесской литературной школы (вместе с Багрицким, Олешей, Славиным), а потом фельетонист московской железнодорожной газеты «Гудок» (в созвездии с Булгаковым, Ильфом и Олешей), он первым из гудковцев пробил свои пьесы в престижном МХАТе («Растратчики», «Квадратура круга»). Это ему в голову пришла гениальная идея объединить в соавторы своего брата Евгения Петрова с Ильей Ильфом и подсказать им сюжет «Двенадцати стульев». Индустриальный роман-хроника «Время, вперед!» (1933 год), написанный с явным энтузиазмом — это чувствуется и сейчас по прочтении, — стал, как мне кажется, для Катаева своеобразной охранной грамотой. Певцу сталинских пятилеток простили все его формальные изыски и зачислили в высший эшелон советской литературной номенклатуры. «Белеет парус одинокий», детская классика, появился в 1936 году, накануне «большого террора». У Катаева и дальше случались взлеты, например мой любимый военный рассказ «Отче наш», но в основном автор скользил по ниспадающей линии толстых патриотических повестей — «Я сын трудового народа», «За власть Советов», «Хуторок в степи» — перечислять скучно.

Что еще? Конечно, журнал «Юность», созданный в 1955 году, в котором Катаев широко и целеустремленно печатал бунтарей хрущевской оттепели — Аксенова, Ахмадулину, Вознесенского, Евтушенко, Анатолия Кузнецова, Окуджаву, Рождественского, Юнну Мориц, да и вашего покорного слугу. «Юность» имела несомненный читательский успех, ее тираж превысил тираж всех остальных московских журналов вместе взятых, и на этой волне Катаев возмечтал о большем: взять в свои руки ключевой печатный орган Союза писателей — «Литературную газету». Ему обещали, вопрос был решен, в 1962 году он покидает «Юность», но — интриги или выпал не тот расклад? Короче, в последний момент секретариат ЦК партии Катаева главным в «ЛГ» не утвердил. Катаев жутко обиделся, в «Юность» не вернулся, уехал в заграничную командировку, перенес там тяжелейшую операцию, а затем заперся у себя на даче, в Переделкине.

В году 63-м зав. прозой «Юности» Мэри Озерова сказала мне и Аксенову: «Катаев чувствует себя забытым и обиженным. Вы бы навестили старика, ему будет приятно». Мы отправились в Переделкино. Катаевская дача показалась нам заброшенной и печальной: забор полуобвалился, свет в одном окне. Мы вошли. Эстер, жена Катаева, нянчила внучку. Но нашему приезду очень обрадовались. Катаев сразу спустился из своего кабинета. Эстер зажгла все лампы, накрыла стол, и мы за милой беседой, коньячком и закусоном прекрасно провели вечер. Катаев выглядел бодро, острил, пил, не отставая от нас. Под занавес Эстер предложила: «Валя, прочти ребятам несколько страниц из твоей новой книги». Катаев пишет новую книгу! А мы-то думали… «Валентин Петрович!» — взмолились мы. Катаев не заставил себя упрашивать, сбегал наверх, принес рукописные страницы и почитал что-то о старике, который долго моет разноцветные бутылки в переделкинском пруду. Выслушав, мы сказали соответствующие слова и заспешили к последней электричке. До станции шли молча. И лишь на перроне переглянулись. «Да, — протянул Аксенов, — по-моему, Валентин Петрович малость сбрендил». — «Впал в маразм», — подхватил я. И в вагоне мы рассуждали о типичной судьбе советского классика: дескать, все они — авторы одной-двух хороших книг, а уж годам к шестидесяти им писать нечего или пишут бред собачий.

Через пару лет, когда появился журнальный вариант «Святого колодца», мы нашли там старика, моющего бутылки, и другие абзацы, ранее прочитанные Катаевым, но все это высветилось, причудливо перемешалось, выстроилось в ассоциативную прозу. Катаев возродился, как феникс из пепла, но в другом качестве — основоположника «мовизма», мастера слова, мэтра русской литературы. И дальше все, что он писал, — «Трава забвения», «Кубик», «Алмазный мой венец», «Волшебный рог Оберона», включая последний рассказ, напечатанный в «Новом мире», перед его смертью (к стыду своему, забыл название), — все это была литература другого уровня. По густоте сравнений и метафор, по красочности и точности деталей он не уступал Набокову. Набокова, кстати сказать, Катаев не любил, но думаю, это была «нелюбовь-ревность», как не терпит сильный волк-вожак волка-соперника в своей стае, на своей территории (в данном случае — в русской прозе). Других соперников он рядом с собой не видел. Встретившись со мной в Париже, Юрий Нагибин пожаловался: «Твой (!!! — А.Г.) Катаев мне сказал: „Вы все, теперешние прозаики, на одно лицо. Ваши книги не различить“». Разумеется, зря он обидел Нагибина, хорошего, самобытного писателя. Впрочем, с высоты Катаева, может, и действительно различить было трудно…

Что же произошло с Катаевым, почему такой резкий перелом в его творческой судьбе? Катаев мне много рассказывал, как он работает — пишет каждый день, перышком, для вдохновения читает стихи, например Пушкина, Мандельштама, готовую рукопись обязательно переписывает еще раз, — но никогда не говорил про этот свой поворотный момент. Осторожно, мы вступаем в область догадок. Мне кажется, причиной была та операция, которую Катаев перенес после своего ухода из «Юности». Ведь у него была на операционном столе клиническая смерть. И вот, оправившись, Катаев понял, что и он может умереть, что общественная и редакторская карьера — это пустое, что надо торопиться реализовать свой потенциал. По инерции он еще написал проходную вещь — «Маленькая железная дверь в стене», но упорно искал иной стиль, а главное, иную точку отсчета. Он нашел и то и другое в «Святом колодце» и уж больше себе не изменял. Что такое «Святой колодец»? Это взгляд на жизнь после смерти. И последующие книги Катаева — обращение к прошлому, которого уже нет, или выяснение отношений с теми, кто давно уже умер. То есть между автором и его героями — четкая граница, непреодолимая река Стикс, по которой разве что взад-вперед разъезжает Харон на своей лодочке.

Как написал бы сам Катаев:

«Хотелось бы верить…»

Ибо практически невозможно враз отказаться от сорокапятилетней привычки быть советским писателем.

Поэтому в каждой книге — срывы. То его бросает в политику — неожиданные славословия революции, пинок Хрущеву или Троцкому (зачем? — инерция), то начинает сводить счеты с каким-нибудь Сергеем Михалковым. Между прочим, страницы про Михалкова (человек-дятел в «Святом колодце») написаны блестяще, но сейчас воспринимаются как капустник.

Когда Катаева ввели в секретариат московской писательской организации, я спросил: «Валентин Петрович, зачем вам это надо?» — «Толя, — ответил Катаев, — посмотрите: на даче забор обвалился, уголь не привозят, и потом, они обещали, что будут крайне редко меня трогать…»

Уголь, забор — как это по-житейски понятно! Забор починили, уголь привезли, и Катаев регулярно приезжал на заседания секретариата.

Приехал он и тогда, когда я решил эмигрировать (я уже рассказывал об этом выше). Согласно процедуре, я подал заявление в секретариат. Мне сказали прийти через два дня. В кабинете — Катаев и Ильин, генерал ГБ, секретарь по оргвопросам. Ильин на цыпочках вышел из кабинета.

— Толя, — сказал Катаев (цитирую слово в слово), — я старый человек. Увы, я никому никогда ничего хорошего не сделал. Для вас я сделаю всё.

Я знал, что Катаев вхож на «самый верх». Мы договорились о «правилах поведения». Он мне позвонил через неделю: «Толя, они ничего не хотят. Им на все плевать. Вы свободны от всех обязательств, можете поступать как угодно». И в его голосе чувствовалось неприкрытое раздражение на них. Они не посчитались с ним, Героем Соцтруда, лауреатом, живым классиком. Ведь он соблюдал все правила игры, а они на него положили.

Это была все та же инерция. Как трудно выйти из шкуры советского писателя!

В Париже он мне позвонил, попросил приехать к нему в гостиницу. В роскошном «Конкорд-Лафайетте» по коридору, где был номер Катаева, шастали смутно знакомые советские рожи. Я спросил: «Валентин Петрович, у вас не будет неприятностей? Может, поедем в какое-нибудь нейтральное место?» Катаев отмахнулся: «Толя, в моем возрасте еще чего-то бояться…» Эстер спала, отвернувшись к стене от света лампы, а мы говорили с Катаевым до утра. Потом мне передали, что Катаева все же вызывали и указали ему — дескать, негоже встречаться с предателем и отщепенцем, который к тому же клевещет по «Свободе». Он приезжал в Париж еще несколько раз, но уж никогда мне не звонил. Я понимал — значит, так надо. Изредка заходя в советский книжный магазин «Глоб», я просматривал новые катаевские сборники. Как ни странно, фраза в «Святом колодце»: «Хуже меня пишет только один человек в мире — это мой друг, великий Анатолий Гладилин, мовист № 1» — сохранялась.

(Вынужденное отступление. В свое время эта фраза, как и провозглашенная Катаевым школа «мовизма», вызвала сумятицу в литературных кругах. Катаеву приходилось возвращаться в своих книгах к этому термину, пояснять, что он имел в виду. Цитирую абзац из интервью Катаева болгарской газете: «Джон Апдайк сказал мне, что он тоже считает себя „мовистом“, и спросил, на какое место я его ставлю. Я отвечал: „Первый мовист — Гладилин, второй — я, третий — Аксенов, а вы, Апдайк, лишь на четвертом“». На самом деле, естественно, Катаев считал себя первым. Повторяю: соперников себе он не видел. Это была игра, поза, из того же разряда, что и фраза «Я никому никогда ничего хорошего не сделал». Делал — и скольким он помогал!)

Из десятитомного собрания сочинений Катаева моя фамилия исчезла. Я все понял. Я ведь тоже в Москве был в шкуре советского писателя. Если писателю ставят условие: или снимите фамилию, или не будет полного собрания, — то выбора нет.

Катаев бы написал, после отступа и с новой строчки:

«Кому это сейчас интересно?»

Тогда интересно вот что. Опубликованный в «Новом мире» «Алмазный мой венец» вызвал, мягко говоря, недовольство прогрессивной российской интеллигенции. До Парижа доходили слухи: Москва возмущена! Как посмел благополучный Катаев поставить себя рядом с мучеником Мандельштамом, почему в своей книге так запанибратски общается с великими Пастернаком, Маяковским, Есениным, Булгаковым?! В советской прессе появились ядовито-кислые рецензии. Парадокс: классика отечественной литературы защищала только «Свобода» в лице вашего покорного слуги. Я доказывал, что Катаев вспоминает о своей молодости, а в его молодости существовала другая «табель о рангах». Это был один литературный круг, со сложными взаимоотношениями: любви, ненависти, признания, ревности — и знаменитого фельетониста «Старика Саббакина» (псевдоним Катаева) в Москве побаивались за его острый, насмешливый язык и дружбы с ним искали. В «Алмазном венце» есть эпизод. Автор приводит Мандельштама к Крупской, чтоб дать ему подработать на «агитках». Им удается получить аванс под стихи, разоблачающие кулачество, но Мандельштам жестоко критикует варианты Катаева и в конце концов создает свой шедевр:

Кулак Пахом,

чтоб не платить налога,

Наложницу себе завел!

Ну разве мог Катаев это выдумать? А вот он описывает потасовку Пастернака и Есенина, с разбитыми в кровь носами, перед кабинетом редактора Вронского. Нам, восторженным почитателям кумиров, это кажется святотатством. Но в той запутанной и непростой жизни именно так и было. Лишь время потом воздвигает пьедесталы, и гении застывают в величественных позах — в парке Монсо…

Кстати, «о птичках». Воспользуюсь случаем и расскажу одну историю, имеющую некоторое отношение к смещению времен.

В октябре 1965 года, после публикации в «Юности» моего романа «История одной компании», я устроил банкет для редакции в ресторане Дома кино. И не потому, что получил кучу денег, а потому, что догадывался: мой новый роман ничего, кроме синяков и шишек, «Юности» не принесет. Приглашенные начинают собираться в зале, оживленный гул голосов… Вдруг возникает Евтушенко — тогдашний член редколлегии «Юности» — и трагическим шепотом (какой он великолепный актер!) мне сообщает: «Толя, я привел с собой Бродского. Его только что выпустили из ссылки. Он умирает с голоду. Разреши ему тут посидеть и поесть». Я сказал — ради бога, никаких проблем. «А Полевой не будет возражать?» — спросил Евтушенко, испытующе глядя на меня. Я сказал, что на банкете я хозяин и мои гости — это мои гости. Я поздоровался с Бродским, посадил его рядом с Евтушенко, и дальше он как-то выпал из поля моего зрения. Ибо для гостей, надеюсь, банкет был праздником, а для меня — мероприятием: по традиции, я должен был произнести тост, развернутый и проникновенный, за каждого человека в редакции, начиная с главных — Полевого и Преображенского — и кончая секретаршей-машинисткой, чтоб никто не обиделся, — не меньше двадцати спичей. Как написал бы Катаев:

«Сколько было выпито, сколько было выпито!»

Через много-много лет запоздалый отклик на этот банкет я услышал от Эллендеи Проффер, американской издательницы Бродского: «Бродский мне рассказывал, что однажды случайно оказался с тобой за одним столом и ты вел себя очень странно. Предлагал выпить то за Полевого, то за Преображенского…»

Что называется, поэтическое видение мира.

Думаю, еще через много лет поклонники Бродского, а его сейчас в России обожествляют, с возмущением воскликнут: «Гладилин претендует, что сидел за одним столом с самим Бродским!»

Однако вернемся к Катаеву. «Новый мир» продолжал регулярно публиковать новые повести Катаева, которые в Москве уже не вызывали такой агрессивной реакции, как «Алмазный мой венец», а скажем так — кисло-сладкую улыбку (хотя, помнится, после «Уже написан Вертер» страсти опять разгорелись). И каждый раз рупор империализма «Свобода» одобрительно отзывалась о советском классике. Но теперь, чтоб избежать упрека в субъективности, я приглашал к микрофону Некрасова, и мы вместе анализировали творчество Катаева. Некрасов был более строг к его политическим эскападам — дескать, уважаемый Валентин Петрович, я тоже, как и вы, состоял в партии, верил в революцию и советскую власть, все же сколько лет прошло, пора бы что-нибудь понять! И каждую нашу «Беседу у микрофона» мы, не сговариваясь, заканчивали так: «Катаев в первую очередь Мастер. Давайте сначала научимся писать, как он, а уж потом будем критиковать».

Иногда я думал: имеем ли мы вообще право трогать Катаева? Он — чудом уцелевший осколок иной эпохи, со своей системой ценностей, и ему отказаться от этого — означало отказаться от собственной жизни. Ведь большинство его друзей, его современников — гордость нашей литературы, — как и Катаев, приняли революцию, участвовали, как говорится, в процессе, ну а потом, ну а потом… Как написал бы сам Катаев, после отступа, с новой строчки, цитируя автора двухтысячелетней давности:

«Не судите, да не судимы будете!»

В конце 89-го года, в разгар перестройки, я на неделю приехал в Москву. Поездка была неофициальной, я старался нигде не появляться, но Паша Катаев, сын Валентина Петровича, убедил меня, что я должен, просто обязан навестить Эстер. Переделкинская дача с развалившимся забором, куда я когда-то, как в роскошную барскую усадьбу, привозил молодежные компании во главе то с Булатом Окуджавой, то с Мариной Влади, а Катаев разжигал на лужайке костер и веселился вместе с нами, — так вот, теперь эта дача показалась мне убогой и невзрачной. И не было хозяина… А в остальном — Эстер по-прежнему нянчила маленькую девочку (правнучку) и радушно пригласила за стол. О чем можно поговорить за полчаса, когда не виделись столько лет? Катаев бы написал:

«О пустяках, о пустяках…»

В порядке информации, что ли, я сообщил, что откликался на каждую катаевскую книгу, садился к микрофону…

— Знаете, Толя, — ответила Эстер, — когда объявлялась ваша передача, посвященная ему, Валя вечером отключал телефон, закрывал на ключ дверь, зашторивал окна, и мы слушали радио.

В гостях у Эренбурга

В своей книге «Люди, годы, жизнь», ставшей в шестидесятые годы не только очень известной, но, скажем так, событийной, Илья Эренбург написал: «Не так давно один молодой писатель, тридцать второго года рождения, меня спросил: „Илья Григорьевич, а почему вас не посадили в 37-м году?“»

Если б не закончился век книги, длившейся и так четыре столетия, если бы литература продолжала интересовать людей, как раньше (и если б не растаял прошлогодний снег), то наверняка нашелся бы литературовед с наклонностями Шерлока Холмса, который решился бы установить, кто именно задал уважаемому мэтру такой вопрос, а заодно на материалах этого расследования опубликовать статью в толстом журнале и защитить кандидатскую или докторскую. Писали же умные люди в былые годы диссертации на тему: «Игра междометий и предлогов в поэзии N…», и ничего, получали ученые степени.

В данном случае нашему Шерлоку Холмсу предстояла бы действительно тяжелая и кропотливая работа: найти свидетелей события, о котором, естественно, нигде в газетах не писали, и в мемуарах оно тоже не отражено. Последние годы своей жизни Илья Григорьевич, кроме заграничных поездок по делам защиты мира и обязательных сидений в президиуме на писательских съездах, с собратьями по перу старался не общаться, жил как затворник у себя на даче и отдавал все силы писанию книги «Люди, годы, жизнь», видимо, понимая, что времени у него осталось немного. Но если наш литературовед обладал бы действительно талантом Шерлока Холмса, то он бы раскопал (может быть, в записях личной секретарши Эренбурга), что осенью 1961 года на дачу по приглашению Ильи Григорьевича приехали четверо молодых писателей: Василий Аксенов, Анатолий Гладилин, Юрий Казаков, Эдуард Шим — и Эренбург с ними провел почти полдня и угощал ужином. Дальше определить имя — дело техники. Юрий Казаков — 29-го года рождения, про Шима точно не помню, но он возраста Казакова, Гладилин родился в 35-м году, значит, молодой писатель, задавший провокационный вопрос, — Аксенов. Статья вызвала бы некий ажиотаж в литературных кругах, литературовед получил бы заслуженную степень, и чудовищная ошибка навечно осталась бы в анналах истории.

Дело в том, что Илья Эренбург, как добросовестный мемуарист, наверняка заглянул в писательский справочник, дабы установить год рождения своих собеседников, а потом малость запамятовал и приписал мне возраст Аксенова. Ибо, дамы и господа, Василий Павлович Аксенов в молодости бывал дерзок, однако приличия, особенно с уважаемыми людьми, всегда соблюдал. А такой наглый вопрос мог задать Эренбургу только ваш покорный слуга.

Тут, по идее, мне надо сразу приступить к рассказу о нашей встрече с Эренбургом, однако — фигу, в нашей стране нормальные герои всегда идут в обход, а я обычно — и в обход, и огородами. Так что наберитесь терпения.

Вот я упомянул писательский справочник. Что это такое? После того как Максим Горький создал Союз советских писателей, думаю, именно тогда появился первый вариант этого справочника, в котором по алфавиту давалась краткая справка на каждого члена Союза: фамилия, имя, отчество, национальность, год рождения, адрес местожительства, жанр, в котором писатель работает, телефон служебный и домашний. Я никогда первый вариант справочника в руках не держал, но полагаю, что книжонка была весьма тощей, а если посмотреть внимательно на адреса, то получалось, что писатели жили в основном в Москве, Ленинграде и Киеве.

Сталина такое положение дел вполне устраивало («Нэ-ту у мэня других писатэлей»), А вот Хрущева — нет. После венгерской революции, инициатором которой был будапештский Клуб писателей имени Кошута, Никита Сергеевич испугался: вдруг нечто подобное произойдет в Москве! Тем более что московские писатели кое-какие вольности уже себе напозволяли. И вот в противовес Москве срочно был создан Российский союз писателей. А в каждой области — свой областной писательский союз. А может, Никита, поняв, что не в силах перегнать Америку по мясу и молоку, решил перегнать ее по количеству писателей. Если в Москве или Ленинграде надо было издать как минимум две книги и лишь тогда с тобой начинали разговаривать в приемной комиссии, то в областях и союзных республиках принимали в Союз писателей за стихотворение, опубликованное в районной газете. Сейчас звучит как анекдот, но это чистой воды правда: не я один читал доклад председателя тульской писательской организации, в котором тот хвастался успехами: дескать, до революции в Тульской области жил один писатель, а ныне — двадцать шесть. Правда, докладчик не уточнял, что дореволюционный сирота-писатель проживал в Ясной Поляне…

Короче, справочник Союза писателей СССР, изданный в 1961 году, был солидным томом, в котором насчитывалось не меньше 10 тысяч писательского поголовья.

И вот однажды мы с Юрой Казаковым сидим в гостях у Эдика Шима и играем в игру, в которую потом играли многие писатели. Но клянусь, что я первый ее изобрел, и именно в тот вечер. Каждый из играющих по очереди называл страницу писательского справочника, и ему зачитывали фамилии писателей на этой странице. Например: Абдурамбеков, Абдул-оглы, Аджирашвили, Андреев, Андроников — всего на странице девять фамилий, не больше. Если вы хоть что-то знали про перечисленных писателей (не читали, об этом даже не шла речь), но хоть с чем-то эта фамилия смыкалась, например, случайно могли определить республику, в которой писатель живет, то вам зачислялось очко… На данной странице всем нам было гарантировано одно очко, ибо Андроников — это, естественно, Ираклий, известный литературовед, лермонтовед, с которым мы были лично знакомы. Я попытал счастья с Андреевым, назвав его наугад Михаилом, но не попал. Так мы играли, веселились, а в конце концов выиграл Шим, набрав большее количество очков, ибо ему подфартило: выпала страница, на которой мирно уживались Симонов, Смирнов, Соболев, Софронов и… забыл, — словом, пять очков на одной странице.

Мы с Казаковым были в гостях у Шима уже несколько раз, и Юру, как мне кажется, привлекали великолепные разносолы (грибочки, огурцы и прочее), которые Эдик Шим сам готовил и выставлял на стол вместе с холодной водочкой в графинчике, а меня — скорее жена Шима, красавица Лена Добронравова, актриса Вахтанговского театра. Но думаю, было и другое: мы с Казаковым еще не вылезли из коммуналок, а тут нас принимали в великолепной квартире в доме сталинской постройки, доставшейся Лене по наследству от отца, народного артиста СССР Бориса Добронравова. Кстати, Лена, а заодно и Эдик Шим в наследство получили еще и «Победу» с шофером.

Все было хорошо у Шима, включая фамильный семейный сервиз. Хорошо, но скучно. Шим и Казаков по природе были молчуны, из них лишнего слова не выдавишь, Лена тоже выжидала, слегка поигрывая глазками. Я старался, как мог веселить публику, однако это тоже было не мое амплуа и быстро надоедало. А тут, благодаря придуманной игре со справочником, вечер прошел прекрасно, все были довольны, и я на радостях (плюс размягченный хорошей закуской и водочкой) вслух предложил Казакову: «Юра, давай возьмем с собой к Эренбургу Эдика». Казаков кивнул головой в знак согласия, Лена бросила на меня благодарный взгляд, Эдик смущенно залепетал — мол, его не приглашали, но я сказал, что Эренбург приглашал Казакова, Аксенова и меня и еще кого-нибудь по нашему усмотрению, так что все будет в порядке. Провожаемые радушными хозяевами, мы с Юрой спустились вниз, но когда остались одни, улыбка сползла с лица Казакова и он холодно меня спросил: «При чем тут Шим?»

Здесь требуется объяснение о негласной табели о рангах, установившейся в писательском мире. Конечно, существовала официальная табель, которая начиналась, разумеется, с М.Шолохова, потом шел секретариат Союза писателей СССР, потом редакторы главных журналов (по меткому выражению жены Вадима Кожевникова, советского классика и редактора «Знамени», «писатель без должности — это не писатель»), далее Герои Соцтруда и под конец, для проформы, несколько действительно хороших литераторов из старшего поколения. Для нас, пришедших в литературу совсем недавно, это был глупый официоз, и говорить о нем всерьез, а тем более стремиться туда попасть, нам было бы стыдно. Нас, которых впоследствии назвали шестидесятниками, поначалу было немного, и мы в свой круг принимали далеко не каждого. Рождественский, Евтушенко, Казаков, Ахмадулина, Толя Кузнецов — мы знали друг друга еще по Литинституту, прошли суровую школу семинаров, где разве что не было мордобоя, поэтому никакие критические разносы в советской прессе нас уже не пугали. Более того, статья в газете, где тебя обвиняли в идеологических ошибках, как бы подымала на ступеньку выше или, скажем по-другому, вешала на грудь орденскую ленточку. В этот круг стремительно ворвался Андрей Вознесенский, а потом и Булат Окуджава.

Аксенов, опубликовав свою первую повесть «Коллеги» в журнале «Юность», стал очень популярен. В газетах ему пели хвалебные оды. Мы с Толей Кузнецовым пригласили Аксенова на откровенный разговор, нашли пустой кабинет в редакции «Юности», заперлись и прочли ему строгую лекцию на тему — дескать, если тебя так сильно хвалят, значит, ты что-то не то написал. Вася насупился и молчал. Мог бы обидеться. Но не обиделся. А потом, через год, летом 61-го, вышел «Звездный билет». Тут уже все поняли, кто пришел в литературу. Я думаю, нас еще какое-то звериное чутье на талант объединяло. Поэтому Жора Владимов и Володя Войнович были зачислены в «свои» с первых же публикаций в «Новом мире», а вот Юлик Семенов, который был тоже весьма популярен, публиковал книгу за книгой, с которым все пили водку и как бы дружили, так никогда в наш круг и не вошел.

Конечно, среди нас были и свои разборки (помнится, Евтушенко и Вознесенский постоянно втихаря выясняли между собой отношения: кто про кого что и когда сказал). Однако главенствовал дух товарищества, и друг другу мы не скупились говорить хорошие слова: «старичок, ты написал прекрасный рассказ», «старик, твои последние стихи гениальны» и т. д. Наверно, это не соответствовало истине, но говорилось искренне. Мы действительно гордились друг другом.

Эдик Шим в наш круг не входил. Хороший парень, опубликовал сборник рассказов, зарабатывал неплохо на радио разными детскими пьесами, опять же — гостеприимный дом и красивая жена и прочее, и прочее. И все же Казаков был прав: кто он такой, Эдик Шим, чтобы везти его к Эренбургу? Я, по мнению Казакова, проявил непростительную мягкотелость. И хотя Юра знал, что именно я через секретаря Эренбурга, организовал нашу поездку, он приготовился объявить мне «выговор с вынесением». Но у меня был припасен козырь.

— Юра, а ты не подумал, как мы будем добираться на дачу к Илье Григорьевичу? Черт его знает, где этот Новый Иерусалим и как туда ехать! А у Эдика машина с шофером. И мы как раз все в ней помещаемся.

— Ну-ну, — сказал Казаков, — пожалуй… Между прочим, Шим замечательно готовит маринованные грибы.

* * *

Время, как обычно, расставляет свои акценты, и через призму времени сейчас все кажется несколько иным. Например, ныне в приличной компании считается плохим тоном говорить о Евтушенко. Я сам с ним тридцать лет как не разговариваю. Однако поверьте мне, в нашей молодости Евгений Александрович был, может, не самым талантливым, но самой яркой фигурой в литературе. С Аксеновым мы ни разу в жизни не дискутировали на тему: кто из нас лучше пишет. Юра Казаков работал в жанре традиционной русской прозы, так что не было оснований для сравнений. Но мы, трое прозаиков, считавшие себя первыми, тем не менее знали, что в Ленинграде есть Борис Вахтин, не напечатавший ни строчки, но написавший потрясающую повесть «Летчик Тютчев и другие». Вообще в литературе довольно часто все происходит не по логике. Борис Вахтин (кстати, сын Веры Пановой) как писатель не состоялся, и это дико жаль, зато возник Андрей Битов, без которого теперь невозможно представить шестидесятые годы, но которого в шестидесятые годы еще не было и который явно прилежно учился на прозе Бориса Вахтина. В список шестидесятников, кроме Битова, по праву включили Искандера, Максимова, Балтера (я говорю только о прозе), но почему-то забыли такого хорошего писателя, как Анатолий Приставкин. По поводу Приставкина Владимов сказал: «Ему надо было написать „Ночевала тучка золотая“, чтоб перейти в другую весовую категорию».

О превратностях литературных судеб можно говорить до бесконечности, но так мы никогда не сдвинемся с места и никогда не доедем до Эренбурга. А между тем шофер Эдика Шима остановил «Победу» в арбатском переулке, чтоб заправиться бензином, мы вышли из машины, чтобы покурить, и поэт Валентин Берестов, прогуливавший свою собаку, увидев нас, застыл и воскликнул: «Какая проза!»

* * *

Итак, приехали в дачный поселок Новый Иерусалим. Фиг бы мы сами нашли дачу Эренбурга — Эдиков шофер нашел. Эренбург встретил нас на крыльце и провел в большую комнату, явно служившую столовой. В ней мы и проведи весь день, до вечера. Присутствовала жена Ильи Григорьевича, потом появилась какая-то женщина, которая молча сервировала стол: сухое вино и салат из крабов. Откровенно говоря, мы привыкли к другому застолью. Позже я понял, что Эренбург приучал нас к западному образу жизни. Когда я оказался во Франции, то сам убедился: местные аборигены обычно выставляют на стол сухое вино (а другого во Франции не бывает) и какое-нибудь одно блюдо. Всё. Точка. И это не признак хозяйского скупердяйства, а наоборот, утонченный, почти аристократический прием.

…Эренбург смотрел на нас с любопытством. Для него мы были «племя младое, незнакомое». А мы сами знали Эренбурга? Как ни странно, тоже не очень. Мы с Аксеновым, как отпетые модернисты, ценили раннюю прозу Эренбурга — «Хулио Хуренито», «Тринадцать трубок» и т. д. А его советский период и отмеченный Сталинской премией военный роман «Буря» у нас особого энтузиазма не вызывали. Когда Эренбург упомянул «Бурю», в глазах у Казакова зажглись иронические огоньки: он такого рода литературу вообще за прозу не считал. Но уже были напечатаны и, естественно, прочитаны нами первые две части новой (и как оказалось, последней) книги Эренбурга «Люди, годы, жизнь». Книга, повторяю, уже имела широкий резонанс и взволновала общественность, но ее как прозу мало кто воспринимал — скорее публицистика, мемуары. И множество интересной информации — нам, молодым, ранее не ведомой. И множество умолчаний, недоговоренностей. Мы понимали, что Эренбургу, несмотря на его авторитет, писать всю правду не позволяли и цензура старалась и бдила, однако нас интересовали как раз эти умолчания и недоговоренности. Эренбург был человеком высокой европейской культуры, со сливками мировой культурной элиты на дружеской ноге. Его связывали с ней и молодые годы в парижской богеме, и гражданская война в Испании, где отметились все прогрессисты. Видимо, Эренбург ожидал, что мы будем расспрашивать об этих светочах, ибо лишь он один мог рассказать о них со всей полнотой, но тут мы его разочаровали: кажется, ни одного вопроса на эту тему с нашей стороны не последовало. Почему? Во-первых, для нас это были лишь газетные имена. Скажем, ни одной выставки Пикассо в Москве не проводили, а заграничных прозаиков и поэтов переводили крайне выборочно, в основном те книги, где авторы пели хвалу первому государству рабочих и крестьян. Во-вторых, раз эти прозаики и поэты участвовали во всех комитетах в защиту мира, антивоенных и антиколониальных конгрессах, они точно попадали под определение товарища Ленина «полезные идиоты», поскольку советская пропаганда и спецслужбы умело использовали их в своих целях.

А вообще, зачем мы поехали к Эренбургу? Хотя когда мы втроем (Казаков, Аксенов и я) появились в кабинете Твардовского, сменившего Симонова на посту редактора «Нового мира», ежу было понятно, зачем мы приперлись. Поездка к Эренбургу даже отдаленных издательских выгод не сулила, скорее то была дань уважения человеку, который умудрился держаться в стороне от этого бедлама в Союзе писателей. А там был тот еще бедлам — одна травля Пастернака чего стоила! Многие новоявленные либералы замарали в ней свои имена. Эренбург же редко выступал в печати, а если выступал, то всегда по делу, вызывая вой и негодование сталинских литературных соколов и «черной сотни», которую привел в российскую писательскую организацию Леонид Соболев. Нельзя забывать, что хрущевская оттепель перемежалась такими вьюгами, что мороз по коже продирал.

Итак, дань уважения смелому, независимому человеку… Плюс (и нечего прикидываться дурачками) поездка к Эренбургу повышала наш собственный престиж. Но было еще другое и, пожалуй, главное: мы хотели собственными глазами, вблизи посмотреть на эту странную, загадочную фигуру в советской литературе. Ибо, дамы и господа, Илья Григорьевич Эренбург, еврей, интеллигент, эрудит, вызывающий зубовный скрежет у партийной литературной номенклатуры, ездил по заграницам больше, чем все остальные писательские руководители, председательствовал на международных конгрессах, возглавлял комитеты людей доброй воли в Париже и в Стокгольме, и у Сталина к Эренбургу было особое отношение, а наш Никита Сергеич, не упускавший случая показать писателям «кузькину мать», здоровался с Ильей Григорьевичем за руку. Что же это за чудо природы такое? Можно было строить разного рода догадки, но мы знали одно: бесплатных завтраков не бывает.

Однако когда мы пытались очень вежливо и осторожно коснуться этой скользкой темы, Илья Григорьич легко и элегантно переводил разговор на другие рельсы. Вот тогда я не выдержал и задал хамский вопрос:

— Илья Григорьевич, а как так получилось, что вас не посадили в тридцать седьмом году?

Тут большой соблазн дать ремарку, типа — «Эренбург дернулся, усмехнулся, сверкнул глазами»… Ничего этого я не помню. Вообще, я давно заметил, что у меня память выборочная. Какие-то вещи совершенно стираются, какие-то вещи запечатлеваются, как на кинопленке. В данном случае первый раз за время всего нашего разговора в беседу вступила жена Эренбурга, и они вместе с Ильей Григорьевичем начали вспоминать, как каждую ночь ждали звонка в дверь. И даже когда уже сидели в международном купе поезда, увозившего их через Финляндию и Швецию во Францию, они были в диком напряжении, пока не пересекли советско-финскую границу. А уж потом, когда поезд покатил по заснеженной финской земле, их охватила какая-то безумная радость. Они хохотали, обнимались, открыли бутылку вина. И Эренбург повторял: «В Москве не было никакой логики. Все решал случай. Это как бросать монетку: мог выпасть орел, а могла и решка».

Дальше, кажется, заговорили на чисто литературные темы, и я успел подкинуть любимую мою тогда идейку, что, дескать, после изобретения кинематографа писателям нельзя писать по-старому, надо искать новые формы, иначе кино съест литературу. (Каким я был тогда умным! Все предвидел. Правда, литературу съело не кино, а телевидение.) Тут Эренбург посмотрел на меня внимательно и ответил как будто совершенно невпопад:

— Ну вы понимаете, все тогда решал случай! Все в любой день, в одну минуту могло повернуться по-другому. Впрочем, и сейчас многое зависит от случайностей. Но конечно, не так, как тогда. Хотите, я расскажу вам историю издания моей книги «Французские тетради»?

Тут я понял, что своим вопросом в лоб я задел Эренбурга за живое. И что он на меня обиделся. Но это уже из области психоанализа, на который сейчас нет места. А последующая новелла Эренбурга о «Французских тетрадях» была замечательна. Я запомнил ее почти дословно и далее идет не мой рассказ, а рассказ Эренбурга, я лишь пересказываю его от третьего лица.

1958 год. Разгром московской писательской организации. Дуют свирепые холодные ветры. Леонид Соболев и его шайка торжествуют. Московские писатели каются на трибунах за сборник «Литературная Москва». Эренбург, по каким-то своим причинам, опять впал в немилость, и очень резко по нему прошлась «Литературная газета». В издательстве «Советский писатель» уже год лежит новая книга Эренбурга «Французские тетради». И несмотря на все попытки благосклонных к Эренбургу редакторов, директор издательства Николай Лесючевский категорически отказывается ее печатать.

(Нам не надо было объяснять, кто такой бессменный и могущественный хозяин «Советского писателя» Николай Лесючевский. Какая это сволочь, мы уже почувствовали на собственной шкуре.)

А тут по случаю какого-то праздника прием в Кремле, на который традиционно приглашаются маршалы, министры, ученые и видные представители литературы и искусства. Эренбург приходит на прием, ибо он с давних пор в этом номенклатурном списке. Когда руководители партии и правительства изрядно выпили и закусили, «наш Никита Сергеич», веселенький и довольный, начинает общаться с гостями. За Хрущевым неотступно следует дружное Политбюро. Вдруг Хрущев замечает Эренбурга, быстрым шагом отрывается от товарищей по партии, подходит к Эренбургу, пожимает руку. Они стоят вдвоем, о чем-то разговаривают. Прием продолжается, все пьют и закусывают, но ушлый народ зафиксировал: Хрущев с Эренбургом беседуют о чем-то наедине. Прием продолжается, все пьют и закусывают. Хрущев и Эренбург стоят как бы в сторонке и вот уже пять минут о чем-то говорят. Прием продолжается. Все пьют и закусывают. Однако наблюдается некоторое смятение в рядах членов Политбюро: Хрущев с Эренбургом говорит уже пятнадцать минут. Наконец надвигается мощная волна маршалов, и Хрущев опять доступен для общения с простым людом…

Прием в Кремле был в пятницу вечером. Утром во вторник на даче у Эренбурга звонит телефон. Сам товарищ Лесючевский вежливо интересуется, хочет ли Илья Григорьич посмотреть гранки «Французских тетрадей». Эренбург удивляется: «Как, разве рукопись отправлена в набор?» — «Она уже набрана», — отвечает Лесючевский. «Спасибо, я немедленно еду в издательство», — говорит Эренбург. «Зачем вам себя утруждать? — ласково говорит Лесючевский. — Я вам прямо сейчас отправляю гранки на машине с курьером».

— Короче, — подытожил свой рассказ Эренбург, — ни одна моя книга не издавалась в такой рекордный срок.

Пауза. Аксенов задает вопрос, который у всех нас вертится на языке:

— Илья Григорьевич, а нам можно узнать, о чем вы говорили с Хрущевым?

Эренбург улыбается:

— Не поверите, но разговор шел на медицинские темы: мы обсуждали, как каждый из нас ощущает наступление старости.

Когда мы откланивались и благодарили Эренбурга за внимание, за хлеб и за соль, за прекрасный вечер, Илья Григорьевич подарил нам свои книги: разные. Мне достались «Французские тетради», где на первой странице Эренбург начеркал (я знаю, что у меня отвратный почерк, но у Эренбурга еще хуже):

«Анатолию Гладилину на добрую память и с чувством солидарности в деле барьеров классической литературы. И.Эренбург. 1961 год».

Просто воспоминания

А. Д. Сахаров

Кажется, я впервые пришел в дом Сахарова на улицу Чкалова зимой 1975 года. У меня после долгого перерыва вышла книга, я позвонил Люсе Боннэр и сказал, что хочу подарить книгу Сахарову. Люся ответила просто: «Конечно, Толя, приходи». Я стал бывать у Сахарова каждую неделю. По четвергам там устраивали вроде «вечера открытых дверей» — приходи кто хочет. Приходили в основном просители, ходоки со всего Советского Союза, все искали у Сахарова защиту. Но собирались и известные диссиденты, друзья Сахарова. В зависимости от дня в маленькой двухкомнатной квартирке набивалось от десяти до тридцати человек. И как ни странно, никто не чувствовал неудобства — мол, сидим на голове друг у друга, и все потому, что в доме витал дух хозяина — радушного, спокойного, очень доброжелательного человека. Появлялись иногда те, кого называют «чайники», то есть приходили явно не по адресу, им бы в ЖЭК обращаться, в районную милицию, а не к Сахарову. И я как-то не выдержал и сказал: «Андрей Дмитриевич, мне очень жалко вашего времени, вы используйте как-то нас, свое ближайшее окружение. Давайте сначала мы будем беседовать с теми, кто приходит, и если мы увидим, что вы действительно сможете помочь, то тогда…» Сахаров мне возразил мягко, но решительно: «Толя, как вы не понимаете, если люди приходят ко мне, значит, я им нужен, как же я могу им отказать!»

Вот в этом был весь Сахаров. Для него не существовало больших или маленьких проблем, больших или маленьких людей, больших или маленьких бед. Он был готов помочь всем. И тем самым Сахаров учил нас подлинному демократизму. Я уже сказал, что у Сахарова собирались знаменитые диссиденты. Потом почти всех я встречал на Западе, где они оказывались чаще всего не по своей воле. Это были люди яркие, с сильными характерами, и на Западе этот характер проявился, может быть, и не с лучшей стороны, — но при Сахарове они все были другие (один лишь Андрей Амальрик артачился): при сахаровской терпимости, при сахаровском внимании к человеку невозможно было самому быть нетерпимым, не уважать иное мнение, размежевываться, как это потом произошло в эмиграции, на разные «партии». В этом с виду очень мягком человеке ощущалось удивительное упорство. Я помню похороны его друга, Григория Подъяпольского. На кладбище явилось много посторонних людей, а точнее, людей из определенного ведомства. У них был четко отрепетированный сценарий — сделать все, чтобы Сахарову не дать слова. И вот где-то на подходе к могиле Сахаров спокойно обошел людей, загородивших собой проход, и заговорил. И даже эти люди, специально сюда созванные, не смогли ему помешать. А старались…

В то же время я не могу сказать, что сахаровская квартира жила по принципу «подпольный обком действует». Несмотря на то что тучи над Сахаровым сгущались, сохранялась какая-то товарищеская атмосфера студенческих посиделок, звучала нота оптимизма, поэтому так весело отметили день рождения Сахарова весной 75-го года, весело встречали Люсю Боннэр, когда она вернулась из Осло с Нобелевской премией. Кстати, тогда в аэропорту Шереметьево нас буквально атаковала армия уборщиц, которым надо было «срочно очистить помещение». Помещение очистили, и я заметил на полу дамскую сумочку, потерянную кем-то впопыхах. Я поднял ее, и это была сумочка, оброненная Люсей Боннэр, с золотой нобелевской медалью, предназначенной для Сахарова. Таня, дочь Люси, расхохоталась: «Это в лучших традициях нашей семьи…»

Когда я уезжал в эмиграцию, в 76-м году, я не думал, что осмелятся тронуть сахаровское окружение — настолько, казалось, люди были защищены мировой славой Сахарова. Но отправили в ссылку и самого Андрея Дмитриевича. Тогда мы по всем зарубежным «голосам» кричали, что его убивают, и это, поверьте мне, не было гиперболой. В 1989 году я увидел Сахарова в Париже, на торжественном заседании во дворце Шайо, посвященном юбилею принятия Декларации прав человека. И я поразился, как изменился Сахаров, как он сдал физически! Действительно, голодовки, больницы, издевательства, травля — разве это проходит бесследно?! В Париже я успел с ним только поздороваться, к нему неудобно было приближаться — десятки фото- и телекорреспондентов расстреливали его в упор «блицами». Будучи в Москве, я позвонил ему и услышал знакомый голос. «А это Толя Гладилин, — сказал Сахаров Люсе, — и звонит явно из Москвы. А мы только что с самолета». Я спросил, как его здоровье. Андрей Дмитриевич весело хмыкнул: «А вот о здоровье говорить не будем, но считайте, что всё нормально». Мы условились, что обязательно скоро увидимся — или в Париже, или в Москве. Не пришлось…

На равных с Гомером

Осенью 1974 года я сидел в Доме творчества «Переделкино» и писал откровенно антисоветскую повесть. Сижу, значит, пишу, вдруг без стука распахивается дверь. На пороге — писатель Женя Добровольский, мрачно на меня смотрит и вопрошает: «Пишешь, значит? И думаешь так проработать до вечера?» Вопрос в данном контексте звучал двусмысленно, однако Женя свой парень. Женя выдержал паузу и залпом выстрелил: «Гена Шпаликов повесился…»

Я, естественно, отбросил все бумаги и побежал за Добровольским к той старой даче, где снимал комнату Гена Шпаликов. У крыльца толпились писатели, отдыхающие в Доме творчества, зеваки, шныряли взад-вперед представители администрации. Пока у крыльца обсуждали, что, как и почему, а в комнате Гены Шпаликова врачи заполняли необходимые формуляры, прогрессивная писательская общественность быстренько сообразила и проявила инициативу. А именно: скинулись, кто сколько мог, и послали делегацию в ближайший магазин. И из ближайшего магазина приволокли водку, сырки, огурчики, вареную колбаску — словом, все необходимое для того, чтоб оставшийся вечер в теплой товарищеской обстановке посвятить памяти покойного.

Замечательный человек был Гена Шпаликов! Какие песни сочинял, какие сценарии! Что-то тут неладно, товарищи. Шпаликов только что заключил договор с «Мосфильмом». Вот если б не заключил, тогда бы мы поняли, почему повесился! А просто довела человека Софья Власьевна, то есть советская власть, неужели непонятно?

Словом, все было готово, и все были готовы. Страстные, проникновенные речи уже рвались из груди. Мешало лишь одно обстоятельство. А именно то, что осталось от дорогого и, как теперь выяснилось, всеми любимого человека. Точнее, его труп. Никто не знал, что с ним делать. Тело Гены Шпаликова лежало на полу литфондовского «рафика». Врачи сказали, что это не их забота — доставлять покойников в морг, — и уехали. Администрация Дома творчества сказала, что ее рабочее время кончилось и с нее достаточно того, что она предоставила «рафик». Шофер категорически отказывался ехать один в морг. Дескать, милиция остановит, у меня труп в кузове — что я им скажу? Часть прогрессивной писательской общественности опускала очи долу, бормоча, что вообще-то администрация Литфонда манкирует своими обязанностями. А другая часть прогрессивной писательской общественности отводила глаза в сторону, видимо, любуясь осенними красотами переделкинского леса.

Гриша Горин сел в кузов «рафика». Писательская общественность разом оживилась: «Ну, Горину-то привычно, он бывший врач „скорой помощи“». Я посмотрел на две фигуры в кузове — одну сидящую, другую лежащую — и сказал: «Гриша, я тоже с тобой поеду. Вдвоем будет веселее».

Ей-богу, так и сказал: «веселее».

Часа два мы пробирались через все московские пробки к моргу на задворках проспекта Мира. В морге на стене красовался плакат: «Сделаем Москву образцовым социалистическим городом!» Я потянулся к носилкам и невольно отдернул руку: носилки были в чем-то темном и липком.

«А у нас все такие», — мстительно улыбаясь, заметила служащая морга.

На носилках мы с Гришей перенесли Гену Шпаликова внутрь помещения и отправились в обратный путь. И всю дорогу Горин мне рассказывал, что, наверное, у него судьба такая — сопровождать покойников, ибо когда он, Горин, поблизости, то все почему-то не звонят в «скорую помощь», а бегут к нему; вон, когда Борис Балтер умер, жена кричала: «Гриша, спаси!», а что он мог сделать, Балтер был уже мертв.

Признаться, странно было узнавать такие подробности из жизни первого юмориста страны.

Литература как школа. Старшеклассники снисходительно взирают на возню первоклашек. Арканов и Горин, ребята моего поколения, один — чуть старше, другой — младше, казались мне в шестидесятые годы зеленой молодежью, тем более что публиковались они тогда в основном на 16-й полосе «Литгазеты», а кто ж относится всерьез к советским сатирикам? Позже, когда мы сравнялись в этой дурацкой табели о рангах и подружились, Горин очень смешно изображал меня в роли «старшеклассника»: «Появляется Толяныч (он меня называл Толянычем, я его — Гырой), ни на кого не смотрит, спрашивает только: „Аксенов пришел?“ — и прямиком направляется в ресторан». М-да, по мне — всё не так, и обычно я прямиком направлялся к столу пинг-понга, а Гыра играл в соседней комнате на бильярде. Но опыт показывает, что сатирикам виднее…

Кстати, замечательное свойство человеческой памяти: выделять какие-то эпизоды, связанные с другим человеком, и считать, что они так же важны для его биографии. Я, например, хорошо помню, как мы с Гориным и с Женей, женой Арканова, ехали три дня в Ялту на «Москвиче», взятом мною напрокат. Помню, как уговорил Марину Влади, по которой тогда вся Москва сходила с ума, прийти в настоящий русский дом и отведать настоящей русской еды и привел Марину в гости к Григорию Израилевичу Горину. Помню, как отмечал свой день рождения в 1968 году, когда я работал старшим редактором сатирического киножурнала «Фитиль» и у меня дома, естественно, собрался весь цвет советской сатиры. Цвет угрюмо сидел за столом, и каждый слушал по своему транзистору — кто «Свободу», кто — «Голос Америки», кто — Би-би-си, кто — «Немецкую волну». Иногда Гыра спохватывался и говорил: «Ребята, день рождения Толяныча, давайте выпьем за него». Ребята вымученно улыбались, выпивали и вместо закуски опять прикладывались к транзисторам, слушая репортаж «голосов» о том, как советские танки в ответ на просьбу чехословацких трудящихся вошли в Прагу.

Но это, повторяю, вехи моей жизни.

15 июня 2000 года российское телевидение и радио начинали свои программы новостей с сообщения о смерти известнейшего драматурга, писателя Григория Горина. И лишь потом следовала информация, что президент России Владимир Путин принял… а в Чечне бандитские формирования… и так далее — обычно главные события в жизни страны. Мне позвонили из студии «Радио России», и я налепетал на пленку жалкие слова, посвященные памяти Григория Израилевича. Редакторша меня поблагодарила и вежливо осведомилась: «Анатолий Тихоныч, а как нам вас подавать?» Подтекст вопроса: Григория Горина знает вся Россия, а вы кто такой?

…Попробую, ради приличия, хоть на пару абзацев — если получится — перестать рассуждать на тему «Я и Горин», то есть не примазываться к великим, а пересказать какие-то важные моменты его биографии.

Писать смешные рассказы — детская болезнь. Со временем она проходит. Арканов постепенно перешел на грустную ироническую прозу. А Горин занялся диверсионной деятельностью в драматургии. Почему диверсионной? То есть сначала он, как нормальный советский человек, написал (вместе с Аркановым) комедию на так называемую современную тему, и комедия была поставлена в Театре Сатиры. Можете себе представить, сколько комиссий из разных инстанций побывало на репетициях! На премьеру в модный театр пришли иностранные «коры» и углядели, гады, то, что пропустили бдительные цензоры, и радостно трезвонили про это в западной прессе. Разумеется, тут же в театр явились товарищи откуда надо и, несмотря на стенания авторов и главного режиссера Плучека, недрогнувшей рукой вырезали из пьесы все живое, все, что еще трепыхалось. Видимо, тогда Горин для себя решил: «А на хрена?» То есть зачем лезть на рожон в современность, где простреливается каждый сантиметр, когда можно делать то же самое, и гораздо интереснее, на вольных просторах Истории. И так возникли «…Забыть Герострата!», «Тиль», «Тот самый Мюнхгаузен»… Перечислять дальше? Ответственные товарищи, призванные бдить, тщать и не пущать, кожей, конечно, чувствовали крамолу, но как запретить спектакль? Ведь это, граждане, мировая классика! А Горин что — он лишь инсценировщик… Позже, в перестроечной «Литгазете», я прочел фразу (понимайте ее как знаете): «Горин с Гомером разговаривает на равных». А мы с женой впервые увидели «Поминальную молитву» в «Ленкоме» в ноябре 1991 года. И кто виноват — Шолом-Алейхем, Горин, Марк Захаров, Евгений Леонов? — но моя жена как начала реветь в середине спектакля, так и не переставала до закрытия занавеса.

После спектакля мы пришли к Горину домой (он тогда жил напротив ВТО). Я надеялся, что мы с Гырой поболтаем за рюмочкой, вспомним молодые годы. Рюмочка, конечно, была, однако Гыра настоял, чтоб мы посмотрели видеофильм, посвященный Андрею Миронову. Явно для него, для Горина, это было важной вехой его жизни. А я про себя как-то автоматически отметил, что Горин сопровождал похоронный кортеж от Риги, где умер Миронов, до Москвы…

Апрель 2000 года я провел в Москве и почти каждый день говорил с Гориным по телефону. Я был на его «Королевских играх» в «Ленкоме», после спектакля мы должны были увидеться. Но он не приехал в театр. Поздно вечером позвонил мне домой, объяснил, что заболела Люба, жена, он замотался с врачами. Договорились, что обязательно увидимся на тусовке в «Общей газете». Но тут уже я не смог приехать, ибо почувствовал, что не выдерживаю московских темпов и мне, увы, не по силам принимать крепкие спиртные напитки в количестве, обязательном для подобных мероприятий. Тупо отправился домой, тупо проглядел телевизионные новости, рано залег спать.

Утром позвонил Гыре, извинился, спросил, как он справляется с московской жизнью.

— Мы в Москве натренированы, — со смехом ответил Горин, — не теряем спортивной формы, а ты в Париже разленился. Вот только воздух в Москве отвратный. Сидишь по три часа в пробках, дышишь разной гадостью.

Я вспомнил, что был когда-то «старшеклассником», и прочел ему нотацию — дескать, почему тебе, Гыра, не ездить на общем транспорте, на метро? Я, например, освоил и автобусы, и электрички. Горин объяснил мне, как несмышленышу:

— Толяныч, у меня же рыло телевизионное (так и сказал — рыло), мне ж нельзя в общественный транспорт, в вагоне меня сразу узнают, начинают приставать с разговорами, предлагают выйти на ближайшей станции, чтобы выпить у киоска за приятное знакомство, и очень обижаются, когда я отказываюсь.

Короче, мы с ним порешили, что в следующий раз, когда я приеду в Москву, мы непременно найдем время, чтобы где-нибудь тихо посидеть и вдоволь поболтать. И спокойненько все и всех обсудить. Ну и, конечно, немного выпить. И пойти к бабам…

Казаков в Абрамцеве

Три последних года жизни в Союзе я снимал на все лето дачу в Абрамцеве. Точнее, в академическом поселке, который, если идти прямиком через лес, в трех километрах от железнодорожной станции. Не знаю, как сейчас а тогда поселок не был огорожен забором и шоссейная ветка упиралась в него, как в тупик. Поселок стоял на взгорье, и в нем было сорок с чем-то однотипных дач расположенных по кругу. Ни магазина, ни клуба, ничего такого, что могло бы привлечь посторонних. Поселок был построен при Сталине, строили его пленные немцы поэтому качество жилья было отменное, плюс каждой даче принадлежал один гектар земли. Дачным участком хозяева распоряжались по-разному. Например, на copoк первой даче половина участка была пущена под натуральное хозяйство, а когда я жил на девятой даче, то мой товарищ Жора Садовников умудрялся собирать на участке белые грибы. Все дачи принадлежали только академикам, продавать дачи запрещалось, и нуждающиеся вдовы академиков или их дети сдавали дачи приличной публике, в основном писателям. Здесь снимали дачи прозаик Георгий Семенов, драматург Саша Хмелик, сатирик Аркадий Хайт, а Юре Казакову Абрамцево так понравилось, что он в конце концов совершил невозможное: при ходатайстве секретариата Союза писателе ухитрился купить там дачу.

К этому времени все, что Казаков написал, опубликовали и переиздали, а заработал он деньги на переводах казахского классика Нурпеисова.

Сначала я обрадовался такому соседству, потом увидел, что он избегает общения, вернее общается, но без особой охоты. А ведь ко мне приезжали гости из Москвы — Аксенов, Максимов — люди, которые раньше были Казакову интересны. Я подумал, что Казаков много работает и не хочет отвлекаться. Тогда понятно, тем более что никаких гостей я на его участке никогда не замечал. «Что ты пишешь?» — спросил я его. «Пишу рассказ про своего маленького сына, — ответил Казаков. — Пишу и плачу». Через год он повторил мне свой ответ слово в слово, и больше я его о литературной работе не спрашивал.

Складывалось впечатление, что Казаков ушел в «глухую несознанку», или своего рода внутреннюю эмиграцию. Что тому было причиной — не знаю. Про политику мы с ним не разговаривали, а если он сам заводил разговор о литературе, то всегда на одну и ту же тему: в таком-то журнале ждут его рассказов, в издательстве — повесть, в альманахе — очерков. И в этом не было ни тени бахвальства: Казакова давно признали как мастера русской прозы, знатока народной жизни, и у писателя с такой репутацией цензура старалась не замечать острых углов. В общем, на Казакова был большой спрос. А он почти не выезжал в Москву, разошелся с женой, крайне редко видел любимого сына. У Казакова в гараже стоял «Москвич», не самая плохая по тем временам машина, но он мне признался, что боится ездить на «Москвиче» даже до ближайшего магазина — тормоза отказывают. Ну что тут можно сказать? У всех советских машин всегда что-то отказывало, но водители как-то выкручивались, находили механиков в каких-нибудь государственных гаражах, совали им в карман мятые бумажки, и рабочий класс творил чудеса. Видимо, Казакову в принципе не нужна была машина, не нужен был лишний повод вылезать с дачи.

Что он там делал, как проводил время — для меня загадка. Казаков бывал у меня в гостях, когда мы устраивали застолье по случаю «московского десанта». Я у него — ни разу. Вернее, однажды я зашел к нему по какому-то срочному делу. Стучу в дверь. Никто не реагирует. Открываю дверь, громко спрашиваю, есть ли кто живой. Отвечает голос с кухни. Иду на кухню и вижу такую картину. Семейство Казакова обедает. Обед на кухне — исконная привычка советских людей. Меня удивило, как они обедают. Мать Казакова сидит за большим столом, Юра — за маленьким, а отец — где-то с краю, перед тумбочкой. Причем все сидят спиной друг к другу и молча хлебают ложкой из своей тарелки.

До меня и раньше доходили слухи, что в доме Казакова верховодит мать, что она третирует отца, что это она вытурила с дачи Юрину жену и сына.

Я долго не верил. Юра — крепкий мужик, знаменитый писатель, к тому же на его деньги куплена дача, на его деньги все кормятся — как им можно командовать?

Юра не приглашал меня в гости, но по своему дачному участку водил охотно, с гордостью показывая какие-то особые плодовые кусты. Участок был ухожен, но кто занимался садовыми работами — мне неведомо. Как-то я его спрашиваю:

— Юра, у тебя есть коса?

— Замечательная коса, острая, как бритва.

— Юра, одолжи мне косу на час. Ты же видел, девятая дача вся заросла. Я хочу хоть дорожку расчистить.

— А ты не порежешься?

— Юра, мой отец из калужских крестьян.

Он направился почему-то не к сараю, а в дом. Вернулся. (Тут можно нафантазировать, дескать, на меня не смотрел, лицо в красных пятнах и т. д. Ничего такого я не помню. Помню, что он был очень смущен.)

— Толь, мама не разрешает. Она говорит, ты сломаешь косу.

Последнее лето перед отъездом из Союза я жил опять на сорок первой даче, в дальнем от Казакова краю поселка. Делал прогулки по основному кругу. Чтобы пройти мимо дачи Казакова, надо было свернуть на боковое шоссе, которое через триста-четыреста метров снова выводило на основной круг. Но я не сворачивал, ибо стало глупо скрывать от себя очевидное. А очевидным было то, что, когда бы я ни встречал Казакова (разве что в семь утра? но в семь утра и он, и я еще спали), он всегда был выпивши. Не пьяным, не шатался, не валялся в кустах — выпивши. И если днем он разговаривал вполне разумно, то к вечеру нес околесицу. И вот такого Казакова я просто не хотел видеть. Наверно, чистый эгоизм. Я знал, что уеду, и пусть в моей памяти сохранится тот Казаков, которого я любил: умный, немногословный, с цепким, проницательным взглядом.

«Наведу бинокль на солнце — оно мрачно-красное и, срезанное наполовину горизонтом, похоже на громадную каплю раскаленного жидкого металла. Капнула капля, расплылась по морю, дрожит и потихоньку тонет, окутываясь красными облаками» (Казаков. «Северный дневник»).

Отправился я как-то к полудню в магазин, что у железнодорожной станции. Там стандартный набор: консервы «Завтрак туриста», соленая килька, водка Александровского завода с голубоватой нефтяной пленкой, розовый портвейн, спички, хлеб. Но народу всегда полно — дачник понаехал, всем нужна какая-то мелочь. Вижу у прилавка затылок Казакова. Я притаился за спинами, и Юра меня не заметил. Очередь рассосалась на удивление быстро. Я отоварился и потопал по тропинке через лес, к академическому поселку. И скоро впереди замаячила спина Казакова. Я думал, что, пока отстою в магазине, он далеко уйдет, а он шел не торопясь, нес в авоське две бутылки портвейна, а третью держал в руке и через каждые сто метров отпивал из горла. И хоть я видел только его спину, чувствовалось по походке, что Юра в хорошем настроении. Увы, я не умею ходить медленно и, как ни тормозил лаптей, постепенно его догонял. Юра услышал шаги, обернулся, остановился. На лице его читалась некоторая внутренняя борьба, но когда я с ним поравнялся, он широким жестом протянул мне бутылку:

— Хочешь выпить?

Честное слово, я оценил его щедрость, а Юра откровенно обрадовался, когда я отказался. Естественно, отказался я в дипломатической манере: дескать, Юра, с тобой всегда рад, но ты же знаешь, что я пью в одиннадцать вечера свою рюмку водки под хвост селедки. Вот тогда и заходи. Мы двинулись дальше, веселые и довольные друг другом, и Юра регулярно прикладывался к бутылке, и обсуждали мы на трезвую голову важную для мужиков тему: кто как пьет. Согласились, что хуже всех Володе Максимову, У него хронические запои. Я начал рассказывать, что теперь у Максимова в Париже журнал «Континент», передавал какие-то известные мне подробности эмигрантской литературной жизни. Но Юра как-то потерял интерес к разговору, шел отвернувшись. Зато сразу оживился, услышав, что, по моим сведениям, запои у Максимова продолжаются. Видимо, Казаков давно решил про себя, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется — как в математике. Условились: как-нибудь вечерком обязательно у кого-то посидим, спокойно выпьем и поговорим. На асфальтовом кругу Абрамцева мы попрощались, не понимая еще, что это наша последняя встреча.

Роковое 15 декабря Александра Галича

— Саша, мне привезли из Москвы кассету с новыми песнями Булата. Одна — потрясающая!

И я спел своим противным голосом «Батальное полотно».

— Очень хорошо, — сказал Галич и как-то боком пошел к выходу из парижского бюро радио «Свобода».

Я смотрел ему вслед и чувствовал: Галич обиделся. Не надо было мне этого делать…

Крайне редко рождаются люди с божественным даром великого артиста, певца, поэта. Еще реже они этот дар реализуют. Однако когда все это совпадает и благодарный зал смеется, плачет и провожает своего любимца шквалом аплодисментов, между ними устанавливается неразрывная связь: публика не может жить без своего артиста, а артист — без публики. Ну, представьте себе, что в самый разгар своей блистательной карьеры Майя Плисецкая чем-то разгневала советскую власть и в каком-то высоком кабинете ей говорят: «Гражданка Плисецкая! Мы вас не арестовываем, не ссылаем, более того — пожалуйста, танцуйте, но только в своей квартире». Милостивое решение, особенно в сравнении с другими несчастными судьбами. И что? По Майе Плисецкой можно было бы сразу заказывать панихиду. Примерно так произошло с Галичем. Примерно — потому что в миллионах малогабаритных квартир продолжали крутиться магнитофоны с записями его песен, но прямая связь со средой, откуда он черпал вдохновение, прервалась. «Мы пивком переложили, съели сельдь, закусили это дело косхалвой» — ни один гениальный поэт не мог бы такого сочинить вне родных стен.

Люди, получившие народное признание, дорожили им. Да, приходилось приспосабливаться к советской власти. В ту эпоху теперешние знаменитые сатирики (не в упрек им будет сказано) писали вполне невинные тексты для Аркадия Райкина, хоть и умудрялись все-таки запрятывать в реплики «фигу», ибо Райкину было больше позволено. Лишь Галич осмеливался открыто выступать с политической сатирой, и власти вынуждены были это терпеть. Естественно, морщились, ворчали, но не хотели ссориться с популярнейшим драматургом и киносценаристом. Дескать, ладно, пусть поет в академгородках. Убежден, что даже партаппаратчики среднего звена, запершись дома на семь замков, втихаря включали магнитофон с пленками Галича.

А может, у этой терпимости властей имелось иное объяснение. Уже потом, когда мы с Галичем оказались за бугром, мне передавали мнение, ходившее в кулуарах московского Союза писателей: мол, Максимов, Некрасов, Сахаров — это диссиденты, но Саша Галич, какой он, к черту, диссидент! Так вот, узнав Галича получше в эмиграции, я вынужден согласиться с этим мнением. Понимаю, как это звучит теперь, когда бывшие партаппаратчики, комсомольские вожди и высокие чины ГБ бьют себя в грудь и хвастаются: «У нас была боевая молодость, мы были диссидентами». Повторяю, рискуя вызвать свист и возмущение: диссидентом Галич не был. Он был своим в Союзе писателей, таким литературным барином, любителем жить на широкую ногу, иметь деньги в кармане, радоваться популярности, и ссориться с советской властью он совсем не хотел. После перестройки Олег Табаков привез в Париж спектакль по запрещенной пьесе Галича «Матросская тишина». Я смотрел и тер глаза, пытаясь найти в пьесе хоть какую-то крамолу — никакой крамолой, никакой политической дерзостью не пахло. А то, что пьесу когда-то запретили, так это Софья Власьевна сделала, как обычно, по глупости.

Но все менялось, когда Александр Аркадьевич начинал писать свою очередную песню. Уточняю фразу: «Лишь Галич осмеливался открыто выступать с политической сатирой». По моему разумению, он не осмеливался, он просто не мог с собой ничего поделать — впечатление, будто песни диктовались ему свыше. Он забывал, какое время на дворе, и видел только свою аудиторию, жадно ему внимающую. У Галича есть такие строки: «Я выбираю свободу быть просто самим собой». Думаю, что не он выбирал, а его песня не позволяла наступать себе на горло.

Увы, такая нештатная ситуация в Стране Советов не могла долго продолжаться. Грянул гром.

История известная. Повторяю ее специально для тех, кто ностальгически вздыхает по Союзу писателей — кормильцу.

Случилась свадьба в доме члена Политбюро тов. Полянского. Раздухарившаяся молодежь (дети номенклатуры ощущали себя более раскованными, чем их простые сверстники) крутила кассеты с Галичем. На беду, папаша не успел окончательно упиться и при первых куплетах мгновенно протрезвел. На следующий день позвонил в МК партии: «Виктор Васильич, почему ты в московской писательской организации держишь антисоветчика?» Заметьте, это не акция КГБ, не постановление ЦК партии — один член Политбюро сообщает другому свое мнение.

Товарищ Гришин тут же позвонил на улицу Воровского, и через неделю секретариат московских писателей исключил Галича из Союза. Для справки: никто из прогрессивного писательского начальства (а были и такие) не отважился вымолвить слово в защиту своего коллеги. Послабления Галичу разом кончились. Пьесы исчезли с афиш. Заработок — ноль целых хрен десятых. Отныне гражданину Галичу запрещалось высовывать нос за пределы своей квартиры. Чтоб не повеситься, оставался один путь — эмиграция…

Трудно заподозрить Галича в зависти к Окуджаве или к набравшему тогда особую популярность и силу Высоцкому. Галич знал, что он — один из трех великих бардов России. Но когда в бюро радио «Свобода» я спел Галичу новую песню Булата, то невольно насыпал соли на открытую рану. Ведь Окуджава и Высоцкий не потеряли связи со своими почитателями, со своей аудиторией, а Галич чувствовал себя почти как в безвоздушном пространстве. Конечно, он ездил «по заграницам», выступал. Концерт в Нью-Йорке, концерт в Израиле… Зал ломился, рыдал, ревел от восторга. Но на второй концерт публики не набиралось — русская эмиграция тогда была еще жиденькая. Выступал он на фестивалях Италии и Франции. Французы и итальянцы тоже усердно хлопали, но Галич с грустью мне признавался, что русским и иностранцам всегда нравятся разные куплеты. И впрямь, разве можно в переводе понять игру слов: «У папаши у ее пайки цековские, а по праздникам кино с Целиковскою»?

Не берусь судить на все сто процентов, однако мне кажется, что и на радио «Свобода» Галич пошел не из-за своего диссидентства, а потому, что в Норвегии, куда его торжественно пригласили, гарантировав материальный достаток, было тоскливо и скучно: два с половиной слависта — вот и вся русская аудитория. А «Свобода» — это все-таки возможность общаться, хоть через вой и визг заглушек, со своими слушателями. Галич переехал в Мюнхен. Сначала его встретили на ура (еще бы, впервые на радио появился знаменитый поэт и авторитетный литератор), но эйфория продолжалась недолго, ибо местные борцы с советской властью окрысились. Разумеется, американцы тоже дали промашку, пригласив Галича на высокооплачиваемую должность начальника отдела культуры. У Галича было масса достоинств, он был талантлив в слове, в мелодии, в жесте, в умении очаровывать женщин, в манере одеваться — и имел лишь один недостаток: не умел и не хотел исполнять работу чиновника. Мюнхенские защитники прав человека взвыли — дескать, Галич ничего не делает, лишь поет по радио свои песенки, а вон какую зарплату получает! Вообще, тогдашний штат «Свободы» американцы собирали с бору по сосенке, из Израиля и второй эмиграции. Превалировали непрофессионалы, гении из подворотен и графоманы с большим комплексом неполноценности. И почти у всех у них были проблемы с великим русским языком. И они бы, пожалуй, загрызли Галича, если б ему не патронировал директор «Свободы» Рональдс, влюбленный в его песни.

Я с этой публикой познакомился позднее, когда уже штатным парижским чиновником стал приезжать в Мюнхен. А познакомившись, пришел в ужас. И предложил тогдашнему начальнику русского отдела, Фрэнку Стару, немедленно уволить половину, а я, мол, из Нью-Йорка привезу современную команду журналистов и литераторов, недавних выходцев из России, трудяг и бессребреников. Помнится, Фрэнк посмотрел на меня белыми глазами и сказал: «Толя, отличная идея. Но сначала возьми автомат и перестреляй половину штата. По немецким законам я их уволить не могу». И что любопытно: скоро уволили Фрэнка, уволили других американцев, которые хоть как-то разбирались в советских делах, потом начались сокращения филиалов радио в других странах, увольнения талантливых и самостоятельно мыслящих журналистов, а вот эта публика чудесным образом пережила все передряги, переезды, переформирования на «Свободе» и вещает до сих пор или, выйдя благополучно на пенсию, пишет мемуары о том, как, мол, они любили Галича. Простите за вынужденное лирическое отступление…

Когда Галича перевели в Париж, он оказался в привычной литературной обстановке. В парижском бюро «Свободы» собирались (и работали!) Виктор Некрасов, Владимир Максимов, Андрей Синявский, Ефим Эткинд, ваш покорный слуга — впору было организовывать парижское отделение Союза писателей. Мудрый начальник бюро англичанин Виктор Ризер (впоследствии уволенный) заходил в кабинет Галича на цыпочках и службой его не утруждал. Галич оценил обстановку, после обеда в бюро не появлялся. Сидел дома, говорил, что пишет прозу. Но когда он делал запись своей получасовой программы, все бюро, включая секретаршу, бухгалтера, журналистов из венгерской и польской редакций, приходило в студию и благоговейно слушало рассказ Галича, который всегда заканчивался песней.

Такая деталь: о прямом эфире тогда, естественно, никто и не мечтал. Перед тем как сесть к микрофону, надо было показать свой текст редактору, получить одобрение Ризера, а потом пленку тщательно чистил наш техник-звукорежиссер, вырезая все оговорки, повторения, кашель, хмыканье и т. д. А Галич заходил в студию без единого листка бумаги, говорил как по писаному, и наш звукорежиссер Толя Шагинян разводил руками — ни ошибок, ни повторений, никакой чистки.

Галич проработал в парижском бюро меньше года. Потом десять лет я сидел в его кабинете и всем вновь прибывшим объяснял: «Это кабинет Галича».

В Париж приехал только что выпущенный из тюрьмы Буковский. Вся наша парижская эмиграция собралась на квартире у Ниссенов — эмигрантов первой еще волны, привечавших все последующие (одной квартиры хватило, чтобы собрать всех!). Застолье вперемешку с политикой. Все-таки первая наша победа! Раскачали общественное мнение Запада, Запад поднажал — и… «обменяли хулигана на Луиса Корвалана». Максимов успел вкатить выговор Ростроповичу (Слава, добрая душа, отозвался хорошо о ком-то из советских), но тут Некрасов предложил: «Пускай Саша споет». Галич взял гитару. Как долго он пел, я не помню. Помню только, что такого прекрасного вечера, такой эйфории в моей парижской жизни больше не было.

15 декабря 1977 года, в обед, Александр Аркадьевич поспешил домой. Накануне из Италии он привез новую музыкальную установку, не терпелось ее наладить и попробовать. Жена Галича, Ангелина Николаевна, вернувшись с рынка, нашла мужа лежащим на полу и держащим в руке провода, включенные в электрическую цепь. Он был уже мертв.

Каждая радиопередача Галича на «Свободе» начиналась позывными — первой фразой из его песни «Когда я вернусь». «Когда я вернусь, засвистят в феврале соловьи — тот старый мотив, тот давнишний, забытый, запетый. И я упаду, побежденный своею победой…» Галич не вернулся. Победно вернулись его песни.

…Читая ежедневно свежие советские газеты, я с Удивлением отмечал, что даже мертвый Галич не дает им покоя. Разумеется, его смерть газеты встретили ликующими воплями — мол, так предателю и надо! Потом начала прорезаться другая версия: дескать, Галича убило ЦРУ, и полковники ЦРУ — Рональдс, Ризер и Райлис (был еще такой благодушный старичок в смежной редакции) составили против Галича заговор. Приводились леденящие душу подробности. Особенно усердствовали «Известия» и «Неделя» — ежегодно в день смерти Галича повторяли эту версию.

Вернувшись в Москву после августа 1991 года, я зашел в редакцию «Известий» и спросил у знакомых журналистов: «В чем была причина такой озлобленности против Галича?»

Однако это уже другая тема.

Беседа у микрофона

Позвонили из «Литгазеты», попросили рассказать о Некрасове. Сколько я писал о нем и рассказывал! Да и в моей уже упоминавшейся книге про «скотину Пелла», где почти все действующие лица зашифрованы, один Некрасов выступает под собственным именем — «Виктор Платонович», и все, что связано с ним, не придумано — все так и было в жизни.

Кто теперь читает книги? Кто их помнит?

Ладно, решил я, напомнить о Некрасове — святое дело. К тому же по общей сумме времени он говорил со мной больше, чем с любым другим, самым близким ему человеком. Так получилось. Правда, это называлось «Беседы у микрофона».

И вот я робко подымаюсь на Олимп, где Некрасов восседает в окружении своих поклонников и поклонниц, старых друзей, пришедших его навестить из этого и иного миров. К нему обращаются по-разному, в зависимости от прежних отношений: Вика, Виктор Платонович, господин Некрасов, товарищ капитан… Я рад, что он вознесен так высоко (по праву!), что вокруг него столько народу (а как могло быть иначе!), что присутствуют коллеги-литераторы, тоже написавшие о нем мемуары. Еще бы — он всеобщий любимец. Я вижу знакомые и не знакомые мне лица, вижу французского посла, Твардовского и Солженицына, которым я не имел чести быть представленным… М-да, в такой компании как-то даже неловко возникать. Вдруг Некрасов замечает меня, поспешно встает, идет ко мне, идет за мной… Что такое? Я ведь и рта не успел раскрыть! С ужасом понимаю: это уже что-то вроде условного рефлекса. Ведь в последние девять лет своей жизни Некрасов привык к тому, что я врываюсь к нему в кабинет парижского бюро «Свободы» с перекошенной рожей, грозно смотрю на часы и произношу одну и ту же фразу:

— Все, Вика, кончай трепаться, пошли работать.

Мы сидим в студии звукозаписи. Зажглась красная лампочка. Толя Шагинян за стеклом дает знак рукой — «Поехали!», и первым делом мы оба закуриваем (курить в студии строжайше запрещено правилами пожарной безопасности, да Вика кладет на правила, а я пользуюсь возможностью). Потом Маша наденет наушники и отпечатает с магнитофона текст беседы, я отредактирую, Шагинян порежет пленку, выкинем все лишнее, включая наши неизбежные «беканья» и «меканья», и мы пошлем готовую передачу… Предупреждаю, Вика, сегодня у нас не обычная беседа. Рассказ пойдет о тебе. Мне бы, главное, не повторять то, что уже писал. Сегодня, увы, тебе придется не говорить, а слушать. Но если меня будет заносить — поправляй. Зачтет ли бухгалтерия? Будь спок. Небесная зачтет. С бухгалтерских дел и начнем.

В ноябре 85-го года в журнале «Крокодил» появился большой памфлет А.Балакирева «Полное превращение», посвященный в основном Максимову и мне. «Презренно их существование! — восклицал автор. — Жалок и бесславен будет их закат. Для доказательства обратимся к судьбе Виктора Некрасова». Далее, извините, вынужден процитировать последний абзац: «Он гораздо старше вышеназванных проходимцев. На Запад потянулся на седьмом десятке. Ах, как самозабвенно он заходился у микрофона „Свободы*. Некрасову так нравилось на Западе. О, эти океанские пляжи! О, комфортабельные тюрьмы! И как же отблагодарил благословенный Запад своего панегириста? По всем классическим законам. Когда у Некрасова иссяк запас антисоветского красноречия, он тут же получил официальное уведомление, что в его услугах больше не нуждаются. И вот семидесятилетний старик выброшен на улицу с пенсией, которая по нынешним временам во Франции в два раза ниже официального уровня бедности. Где вы теперь, Виктор Платонович? На каких шикарных пляжах собираете объедки? В какую комфортабельную тюрьму в зимнюю стужу вас пустят погреться?“

Так вот, приведу некоторые технические подробности. В рамках парижского бюджета нашим постоянным внештатникам полагалось четыре передачи в месяц. В сумме гонораров это соответствовало СМИГу, официальной минимальной зарплате французских рабочих и служащих. Однако Некрасову мы выбили десять передач в месяц, которые оплачивались по высшей ставке.

— Скажи, кто это „мы“?

— „Мы“ — это журналисты русской редакции: Семен Мирский, Фатима Салказанова и ваш покорный слуга.

— Для объективности надо указать, что Мюнхен все время пытался сокращать бюджет. В других редакциях увольняли внештатников. Обязательно расскажи про Сережу Довлатова.

— О'кей. Но это будет вставная новелла. Значит, звонит мне как-то Эллендеа Проффер, из Анн-Арбора: „Толя, в Нью-Йорке уволили Довлатова. Сделай что-нибудь“. Я сразу позвонил в Мюнхен — с тогдашним американским начальством еще можно было разговаривать, — и через полчаса Довлатова восстановили на работе.

В 85-м году меня послали в командировку в Америку, с целью пересмотреть авторский актив вашингтонского и нью-йоркского бюро. Довлатов мне так обрисовал ситуацию: „В Нью-Йорке полно гуманитариев. „Новое русское слово“ платит копейки, поэтому все рвутся на „Свободу“. Юра Гендлер (шеф русской редакции в Нью-Йорке) не злодей, но увольняет людей по первому хрюканью чиновников из Мюнхена, предпочитает давать работу тем, кто пьет с ним водку. И вообще, если б в Нью-Йорке объявили: дескать, тот, кто убьет Гладилина, займет его место, — я б за вашу жизнь, Толя, не дал бы ни цента“.

— Я с Гендлером тоже пил водку. Хороший парень.

— Милейший, но абсолютный бесхребетник. „Чего изволите“. И потом, к тебе иное отношение, ты — Некрасов, знаменитость и из другой епархии. А я спрашиваю его: „Юра, почему ты не пускаешь на „Свободу“ Вайля и Гениса? Ведь они лучшие литературные критики в русской эмиграции!“ — „Я не пускаю? — с ангельской улыбкой удивляется тот. — Да они сами не хотят работать, они ни разу ко мне не приходили“. Я повторяю ангельскую улыбку Гендлера: „Юра, вчера Вайль и Генис пришли в номер моей гостиницы, и мы говорили весь вечер. Они хотят работать. Завтра утром они придут к тебе в бюро“… Однако возвращаюсь к теме нашей беседы. В Париже мы своих внештатников оформили по всем правилам французского законодательства. По чьему-либо капризу их уволить было невозможно.

— Расскажи о нашем бюро. Приятно вспомнить.

— А о парижском злодее, который портил тебе жизнь, вспоминать не хочешь? Кто? Догадайся.

Итак, Некрасов приезжал в бюро по поводу и без повода. Бюро ему одновременно заменяло Дом литераторов и библиотеку. Мы выписывали все советские центральные журналы и газеты, включая „Красную звезду“ — специально для Вики. Подозреваю, что Вика был рад возможности сбежать из дому, пообщаться с людьми. В бюро его встречали с распростертыми объятиями. Шагинян заваривал чай, Маша часами слушала некрасовские истории о Соколове-Микитове, о театральной студии в Киеве, о последних заграничных поездках, обменивались впечатлениями о прочитанных книгах и так далее. Сема и Фатима любили разговоры с Некрасовым о политике. Некрасов заводился и забывал о времени. Никто не решался прерывать Некрасова — не дай бог, Вика обидится! А между тем около шагиняновской студии уже дежурил венгр или поляк, которым надо было записывать передачи, Мирский и Салказанова „горели“ со своими корреспонденциями: их отправлять через час, а готово всего несколько абзацев… Тогда в дверях и возникал „парижский злодей“: „Вика, — говорил я зверским голосом, — кончай трепаться. Пошли работать!“ Я знал, что десять статей в месяц Вика никогда не напишет, ведь от него ждали не двухстраничных корреспонденций — откликов на тему дня или пересказа информации французской прессы, — нет, требовался добротный некрасовский текст на девять минут. Я по себе чувствовал, что при таком темпе выдыхаешься, все труднее находить новые темы, а Некрасов был старше меня на двадцать четыре года. Плюс он „втихаря“ еще умудрялся работать над своими книгами. Или его приглашали выступать в другие страны, что тоже занимало время. А я поклялся Вике (после того как Максимов уволил его из „Континента“), что заработок у него будет стабильный, не опустится ниже максимума, выбитого у мюнхенской бухгалтерии. (Теперь это можно воспринимать как интуитивно подготовленный ответ памфлету Балакирева в „Крокодиле“, хотя публикация в „Крокодиле“ появилась много много позже. Просто раз и навсегда я для себя решил: пока я на радио, у Некрасова не будет никаких материальных проблем.) Благие намерения прекрасны. Вопрос — как их превратить в реальность? Вот тут и выручали „Беседы у микрофона“. Каждая беседа у микрофона Некрасову засчитывалась как очередная статья, и статью он писал неделю, а „беседу“ мы с ним делали минут за двадцать. Улавливаете разницу? Короче, я старался, чтоб у Некрасова было как можно больше таких бесед. И основная наша работа заключалась в том, что мы с Некрасовым обговаривали темы.

Конечно, советские газеты, литературная и культурная жизнь в СССР и во Франции нам подбрасывали сюжеты. Иногда тема всплывала неожиданно, например, какая-нибудь кадровая перестановка в советских верхах. „Вика, давай подумаем, чем это вызвано“. — „Да я знал этого человека, он из окружения Щербицкого“. Так, слово за слово, что-то выстраивалось. И я говорил: „Про то, как вы бегали в магазин за водкой, ты расскажешь отдельно Шагиняну, а вот о партийном собрании будет интересно нашим радиослушателям“. Вообще, Некрасов был уникальным рассказчиком, и при его энциклопедических знаниях — от архитектуры до филателии (пропускаю остальные буквы алфавита) — я мог бы услышать и для себя много полезного. Но в силу специфики радио наши разговоры носили утилитарный характер, и, когда Некрасов, допустим, увлекался воспоминаниями о своей юности в Киеве (какой бы это был бесценный материал сейчас!), я его обрывал: „Вика, ближе к телу“, ибо, повторяю, искал ему конкретную тему. И еще такая деталь: пока наша работа не кончалась, пока Некрасов не записался в студии (со мной или прочитать свой текст) — никакого пивка в кафе.

— Зануда. Комиссар по трезвости.

— Вика, ты думаешь, мне было приятно следить, что называется, за твоей нравственностью? Не от хорошей жизни. Ты помнишь, когда это началось?

Миллион лет тому назад нас пригласили выступить на торжественном заседании Баварской академии, посвященном русской литературе. Мы с Некрасовым поехали в Мюнхен, взяли отдельное купе и вечером, естественно, несколько себе напозволяли. Меня, конечно, предупреждали, что у Некрасова бывают запои, но как и когда они начинаются, я не знал. Уважаемый классик, в почтенном возрасте, мне даже неудобно, стыдно считать, сколько рюмок он пьет…

Из гостиницы нас повезли на банкет, который устроил в честь академии министр культуры Баварии. Я смотрю: час дня, а Вика уже веселенький. Со мной ему не сидится, отправился гулять по столикам. Вон знакомый, еще знакомый… Со всеми он обнимается, целуется, всем лестно выпить с Некрасовым по бокалу вина. Но все потом закусывают, жратвы навалом, а Некрасов бродит от столика к столику, и все больше его шатает. Когда же он пошел на министра культуры (не к министру, а на министра) обниматься и целоваться, а министр, испуганно улыбаясь, попятился, я спикировал коршуном, в последний момент изменив траекторию Викиного движения. Получилось, будто двое русских, крепко взявшись за руки, решили выйти из зала подышать воздухом. С русскими такое бывает.

Спрашивается: какого черта я высунулся? Мы в свободном обществе, каждый имеет право и так далее… Сработал советский рефлекс? Может быть. Виноват. Но почему-то мне не хотелось, чтоб потом кто-то из немцев пробрюзжал — мол, видел автора „В окопах Сталинграда“ пьяного, как „руссише швайн“.

Привез Некрасова на такси в гостиницу, замечаю в его номере под кроватью полупустую бутылку коньяка.

Я говорю: „Вика, что тебе принести? Я все куплю, гуляй-веселись, только оставайся в комнате. Я тебя тревожить не буду и обещаю — никто не войдет. Но и ты мне обещай: завтра вечером перед заседанием приведешь себя в порядок. Толкнешь речугу, а после ныряй в „глухую не-сознанку““. Он на меня как-то осмысленно глянул: „Будет сделано“.

— Хоть бы кто-нибудь из моих мемуаристов пропустил рассказ про пьяного Некрасова!

— Вика, я не про это. Я видел людей в запое — Юру Казакова, Максимова — жуткое зрелище! Уж какой Максимов был волевой — заметь, я выбираю слова, об ушедших или — или… Он обладал мощным силовым полем, под его дудку плясали высокопоставленные антисоветские товарищи. После перестройки, когда открыли границы, я с некоторым злорадством подумал: „Теперь попляшут и советские господа“. Так вот, и Максимова запой скашивал, как пулеметная очередь. На моей памяти лишь один человек во время запоя смог встать на ноги — Некрасов! Для тех, кто понимает, это — подвиг.

Словом, когда на следующий день, вечером, я постучал в его номер, Вика был свежевыбрит, в костюме, почти в норме. Скажем так, чуть размягчен. И мы просидели несколько часов в президиуме, Некрасов благодушно улыбался (правда, я шипел ему в ухо: „Вика, не вставай, не лезь обниматься“), а главное, произнес проникновенную речь, начав ее так: „За что я вас люблю, немцы…“ Растроганный зал плакал. После торжественный части — коктейль, все бросились к Вике, герою дня, но я уже успел созвониться с Парижем и действовал согласно инструкциям, полученным от домашних Некрасова: „Ни грамма! И сразу „у койку“!“

…А теперь, под занавес, другая история на тему: кто и где читает книги. Осенью 1994 года я прилетел в Лос-Анджелес по приглашению русской газеты „Панорама“, которая издается в Калифорнии. Первое мое выступление собрало полный зал. Саша Половец, главный редактор „Панорамы“, предупреждает: „Толя, у нас особая публика. Это не московская аудитория. Расскажи что-нибудь легкое, литературные анекдоты — кто, кого, каким способом…“ Я встаю и говорю в зал: „Хочу прочесть главу из моей книги, главу, которая называется „Последний год жизни Некрасова““. У Половца — обморочные глаза. Я читаю, четырнадцать страниц книжного текста. В зале мертвая тишина. В Сан-Диего я решил повторить номер. Однако, для страховки, выбрал смешной сюжетный рассказ. Оглушительный провал. Через пять минут в зале — кашель, громкие разговоры. Не хотят слушать. Прав Половец: специфическая публика. Но после провала ко мне подходили и спрашивали: у вас есть книга про Виктора Некрасова, где бы ее достать? То есть про Некрасова они хотели бы слушать, про Некрасова они хотели читать.

Из Лос-Анджелеса я прилетел в Вашингтон, и там мне показали материалы расследования комиссией американского Конгресса деятельности директоров радиостанций „Свобода“ и „Свободная Европа“ — Пелла и компании. Слушай, Вика, это нас с тобой касается. Мы с тобой знали, что Пелл — скотина, свою книгу я так и назвал: „Меня убил скотина Пелл“, но выяснилось, что, закрывая парижское бюро и увольняя журналистов из других редакций, они — Пелл и компания — свою зарплату под шумок сделали выше, чем у президента Соединенных Штатов! (Шагинян, вырежи реплику Некрасова, Цензура не пропустит…) Я уже говорил и опять повторяю: „Слава богу, что эти пакости произошли после твоей смерти“.

Всё, Виктор Платонович, спасибо за беседу. Шагинян машет руками: кончается пленка. (А у газеты нет больше места на странице.) Можешь смело гулять. Спуститься в кафе? Извини, Вика, я должен диктовать жене Маше статью. В следующий раз обязательно опрокинем по рюмочке…

Вика уходит, и я вдруг понимаю, что следующего раза не будет. Вика вернулся на свой Олимп, где годы текут вспять, и там превратится в того Некрасова, каким я увидел его в первый раз, когда студентом Литературного института протырился на пленум московской писательской организации. Обсуждалась проза „Нового мира“. В центре внимания была повесть Виктора Некрасова „В родном городе“. Повесть критиковали записные ораторы, но собрание знало: такая критика — предвестник новой славы: в ту эпоху громко раскритикованные книги вызывали особый читательский интерес. После собрания Некрасов, провожаемый почтительными взглядами, спускается в вестибюль. Проходит в двух шагах от меня. Молодой, коротко, по-военному стриженный, черные усики, ироничные глаза. Небрежно роняет своему спутнику: „Подумаешь, покритиковали, ведь не убили“. Вот таким молодым, ироничным, уверенным в себе он останется на Олимпе, а может, наденет форму армейского капитана, как на той фотографии, что он подарил Маше. И там, на Олимпе, около Некрасова всегда будут друзья, поклонники или бойцы его батальона с той фотографии. Пожалуй, явятся и генералы из Главполитуправления Советской армии, те, что пытались запретить его фильм „Солдаты“ — дескать, неправильно показана война. А Некрасов бросит им фразу, которую тогда в ярости крикнул на обсуждении фильма: „Не знаю, господа генералы, как вы драпали от немцев, может, на „виллисах“, а мы, пехота, драпали пехом!“ В общем, сквозь толпу у подножия его Олимпа мне уже не пробиться. Тот, молодой Некрасов, с черными усиками и ироничными глазами, наверно меня и не узнает. А если заметит, подумает: „Что за тип там суетится? Небось когда-то я с ним выпил сто грамм“…

Прежде чем привести тот отрывок из книги про „скотину Пелла“, который под условным названием „Последний год жизни Некрасова“ я прочел читателям в Лос-Анджелесе, я хочу сказать несколько слов про саму книгу. Итак, называется она „Меня убил скотина Пелл“, издана в Москве в 1991 году (после путча) издательством „Слово“ большим тиражом. Переиздана в Москве издательством „Олимп“ через десять лет. Когда издательство „Вагриус“ предложило мне срочно засесть за мемуары, то Саша Кабаков посоветовал: „Не морочь себе голову, возьми что-нибудь интересное из твоей жизни в Союзе, а потом приложи целиком „Скотину Пелла“. Все равно про вашу парижскую эмиграцию лучше никто не напишет“. Лучше — может быть. Точнее — вряд ли. Ибо когда я начал „Скотину Пелла“, то решил: не буду ничего придумывать, напишу, как было на самом деле, ведь никто в СССР не знает, как мы жили и работали, а у нас все было — и победы, и поражения, и геройские поступки, и подлые интриги. И были еще (особенно в первые годы эмиграции) общая солидарность и понимание того, что мы не в изгнании — мы в послании. За длинным долларом поехали в Америку, а в Париже собралась политическая эмиграция. В Москве наши друзья вздыхали: „Почему в эмиграции все перессорились?“ Я им отвечал: „Хочу посмотреть, какими вы будете дружными, когда станете свободными людьми“.

Однако вернемся к „Скотине“. На всякий случай, чтоб не придирались к мелочам, я всем, кроме Некрасова и Аксенова, изменил имена. Например, Володю Максимова я назвал Львом Самсоновым (кстати, это его подлинное имя), а его журнал „Континент“ — „Вселенной“.

В статье „Беседа у микрофона“, опубликованной в „Литературной газете“, которую вы только что прочли перечислены те, кто работал со мной в парижском бюро радио „Свобода“. Но в книге Толя Шагинян стал Толей Шафрановым, Сема Мирский — Борей Савельевым, а Фатима Салказанова вообще исчезла. Я понимал, что вольно или невольно буду сводить счеты, и вот из этой игры я поспешил ее вывести.

Да, имеется, конечно, еще одно реально действующее лицо: мистер Юджин Пелл, восьмой или девятый на моем веку (их меняли чаще, чем перчатки) директор радио „Свобода“ и „Свободная Европа“. Я его видел один раз в жизни, когда вновь назначенный директор, согласно ритуалу, приехал знакомиться с парижским бюро. После чего ко мне заглянул Мирский и спросил, пойду ли я на ланч с Пеллом. Я ответил:

— Сема, по-моему, он дурак. Ты иди, пожалуй, а про меня скажи, что пишу срочную корреспонденцию.

Остается главный герой, который ведет повествование, — бывший советский писатель, журналист „Свободы“ — Андрей Говоров. Уж как я его ни темнил, перевернул ему всю семейную жизнь — а все кричат: „это автобиография“. С одной стороны, вроде бы — да. Говоров делает то, что я делал на радио, и линия его поведения та же. А с другой стороны — я не Говоров. Говоров становится безработным и кончает жизнь самоубийством. Задачей моей книги было показать, как на благополучном Западе человек ломается, когда его лишают любимой работы. Я прошел через это психологическое потрясение и решил, что его надо обязательно зафиксировать в литературе, рассказать со всеми подробностями. Но сам-то я ни секунды не чувствовал себя безработным. На другой день после моего официального увольнения я пришел в бюро, записал с Шагиняном скрипт и с готовой кассетой уехал в Кельн на Немецкую волну». Девять лет я работал на немцев, с которыми были прекрасные отношения, как парижский корреспондент-внештатник, одновременно посылал статьи в калифорнийскую «Панораму», три года регулярно сотрудничал с «Московскими новостями». Но однажды утром я проснулся и лежал неподвижно часа два, и перед моими глазами, от первой до последней строчки, прошел мой новый роман «Тень всадника». Я понял, что пора кончать с журналистскими глупостями и садиться за книгу. «Тень всадника» я писал пять лет.

Извините за лирическое отступление. Вернемся к Виктору Платоновичу. Отрывок (с сокращениями) из «Скотины Пелла».

Впрочем, он даже рад был, что Вика остается в Париже. Ведь теперь каждый номер «Нового мира», «Знамени», «Дружбы народов» и других толстых советских журналов приносил сенсацию. Печатались «Белые одежды» Дудинцева, «Ночевала тучка золотая» Приставкина, рассказы Битова, ожидались «Дети Арбата» Рыбакова. Если раньше Говоров требовал, чтоб ему как главному куратору (или чтецу, как хотите) советской прессы добавляли молоко за вредность, то нынче журналы рвали из рук, за ними выстраивались очереди. Если Говоров не успевал первым распечатать конверт с «Огоньком» и припрятать журнал в стол, то «Огонек» бесследно исчезал, испарялся в воздухе. Концов не найдешь, хоть полицию с разыскными собаками вызывай. И это «Огонек», который при Софронове можно было заставить читать разве что по приговору народного суда. Пришлось Говорову завести железный ящик, складывать туда журналы и запирать на ключ.

Обозревать, комментировать советские журналы стало одним удовольствием, и Вика был идеальным партнером для таких бесед.

Как и следовало ожидать, многие на Радио, особенно авторы из парижской «Вселенной», встретили горбачевскую перестройку в штыки, считая ее обманом, надувательством и пылью в глаза доверчивому Западу. Виктор Платонович и Говоров заняли иную позицию: если в экономике мало надежд на положительные сдвиги, то в искусстве, особенно в литературе, результаты налицо, число ранее недозволенных, невозможных публикаций растет как снежная лавина, поэтому перестройку надо всячески поддерживать и приветствовать. В Гамбурге у них был союзник Сережа, зав. культурной редакцией. Говоров и Сережа старались заказывать рецензии тем авторам, чье мнение они могли предсказать заранее. Самые интересные вещи предлагались Вике. Так постепенно менялась политика Радио.

Однажды Толя с мрачным видом заглянул к Говорову:

— Андрей, пойди послушай, что Платоныч натворил.

Говоров утром подписал скрипт Вики «Обзор прозы „Нового мира“». Все было в порядке. Наверно, у Шафранова очередной приступ усердия, когда Толя начинал вырезать малейшие паузы, крошечные запинки. Цель — доказать, как он горит на работе. Но для горения Толе требовался зритель, иначе кто же оценит! Говоров вздохнул и пошел в студию.

Прослушав пленку, он понял, что дело швах. Вика читал с трудом, не выговаривал слова, голос срывался. Толя прав: в таком виде передачу нельзя пускать в эфир.

— Мы отдыхали, я поил его чаем, он перечитывал фразы… — Толя словно оправдывался. — Я думал, что вытянем… Но сам видишь…

Говоров вспомнил, что утром Вика показался ему больным: глаза слезились, много кашлял. Но раз Вика ничего не сказал, Говоров решил, что это от перекура.

— А не съездил ли Вика втихаря «в Гонолулу»?

«Съездить в Гонолулу» означало, что Виктор Платонович позволил себе маленький запойчик. Лет пять назад Вика был в отключке, а из Гамбурга потребовали его передачи. Тогда в редакции кто-то предложил: давай скажем, что Платоныч уехал в Гонолулу? С тех пор этот термин прижился…

Шафранов отрицательно покачал головой:

— Уверен, что нет. Ведь врачи категорически запретили ему пить.

— И курить тоже.

— Но Вика сегодня мне похвастался, что идет на побитие мирового рекорда: полтора года на сухом законе.

— А пиво?

— Пивом, конечно, иногда балуется.

Говоров набрал номер Вики. Трубку подняла Галя, жена В.П.

— Андрюша, я как раз собиралась тебе звонить. Уговори Вику вызвать врача. Несколько дней он какой-то не такой. Меня он посылает, а тебя послушается. Он прилег. Если не спит — позову.

— Ну что, начальничек, — спросил Вика бодрым голосом, — Галя тебя накрутила?

— Нет, невинный вопрос: ты случайно вчера не погулял по пиву?

— Комиссару по трезвости товарищу Говорову отвечаю: к сожалению, не гулял. Пил, как последняя сука, минеральную воду. А давно надо бы пропустить сто грамм с прицепом, потому что ты из меня пьешь кровь стаканами, загнал старика, заставляешь работать и работать.

— Заставляю зарабатывать деньги, — машинально ответил Говоров. Его поразило, как во время их разговора — буквально несколько фраз сказано — утончился Викин голос, перешел в срывающийся фальцет, тот, который был слышен на пленке. — Викочка, на этот раз я прошу тебя не работать. Сегодня ты плохо читал. Не волнуйся, мы зачтем этот скрипт в зарплату. Возьми бюллетень. Придешь через неделю — перечитаешь. Отдохни, Вика.

Наверно, Говоров пережал. Вика почувствовал, что его жалеют, взбеленился и, оперируя одним и тем же, к сожалению, совершенно непечатным глаголом, сказал, что врачей он в рот, в нос, в глаз, и Радио, если им недовольны, он в рот, в нос и в глаз, бюллетень он тоже в рот, в нос и в глаз, и если Говоров попробует отдать обещанные ему книги на рецензию кому-нибудь другому, то он и Говорова в рот, в нос и в глаз.

— Вика, ты сначала реши, кто ты — Зоя Космодемьянская или Александр Матросов?

— Почему? — заинтересовался Вика.

— Потому что ты одновременно хочешь ходить босиком по снегу и закрывать грудью пулеметы. Не беспокойся, в жизни всегда есть место подвигу.

Говоров удачно сменил тон, и разговор наладился. Вика сказал, что он просто немного устал. Вот и прекрасно, завтра по почте я пришлю тебе журналы и свежие газеты. Сиди, читай, выбирай темы. Только вызови врача, тогда ты ничего не потеряешь в зарплате. Смотри телевизор и радуйся жизни. Когда придешь в бюро, мы спустимся в кафе, и я ставлю пиво. Зажмешь, сказал Вика. Клянусь, ответил Говоров, вот тебе крест на пузе.

Вика не пришел ни через неделю, ни через месяц. Больше никогда он не появлялся в бюро.

В хорошем застолье у Говорова была любимая новелла про Виктора Платоновича.

В.П. приезжает в Женеву к друзьям — писать книгу. Друзья, швейцарцы русского происхождения, выделяют В.П. самую большую комнату, приносят утром горячие круассаны, подают кофе, ходят на цырлах, не смеют дышать — писатель работает. Условия лучше, чем в любом советском Доме творчества. В.П. с вдохновением отмахивает страниц пятьдесят. Однажды за ужином В.П. распивает с хозяином бутылку вина. Хозяин в восторге: В.П. такой прекрасный собеседник, знает кучу смешных историй! Утром В.П. исчезает из квартиры и появляется лишь вечером, пошатываясь, но еще бодрый. Серия рассказов продолжается, правда, хозяин только успевает открывать бутылки с пивом. На третий день энтузиазм хозяев улетучивается. В.П. в мрачном настроении лежит на кровати, ничего не ест, потягивает из горлышка бутылку коньяка. Хозяйка в панике звонит в Париж жене В.П. Галя дает категорическое указание — убрать из квартиры все спиртное. Напрасно В.П. шарит по буфету и холодильнику — там лишь молоко, соки, лимонад и прочая мерзость. Тогда В.П. нетвердыми шагами направляется прямиком в ванную. Очистить ванную комнату швейцарцам в голову не пришло! Методично В.П. опустошает запасы райских напитков: одеколон, туалетную воду, лосьон, духи, лак для ногтей. Потом в прекрасном расположении духа садится к телефону и, пользуясь автоматической связью, обзванивает пол-Москвы. Особенно оживленно происходит разговор с Юликом Кимом. После обмена новостями и объяснениями во взаимной любви (у В.П. это звучало так: «Умираю, соскучился по тебе, засранец») В.П. упрашивает Кима спеть несколько новых, а потом несколько старых его песен. Ким поет. В.П. на другом конце провода подпевает. В соседней комнате хозяйка третий раз стаскивает хозяина с табуретки, ибо тот уже намастырил петлю и упорно пытается повеситься: после такого телефонного счета не только семейный бюджет — Швейцарский банк лопнет!

И что вы думаете, спрашивал Говоров, швейцарцы, которые готовы удавиться за каждый свой твердый франк, рассорились с В.П., отказали ему от дома? Куда там! Остались лучшими друзьями, зовут к себе, ждут не дождутся, когда В.П. снова осчастливит их своим посещением!

Гости (когда-то у Говоровых было много гостей) обычно сползали под стол, а Вика, участник подобных сборищ, жмурился и невозмутимо повторял:

— Про лак для ногтей — перебор, это, Андрюха, твоя чистая писательская фантазия.

Может, фантазия, хотя Сима Маркиш, преподававший в Женевском университете, клялся, что так оно и было, и подозревал, что В.П. употреблял лак не в состоянии беспамятства, запойной горячки — нет, это был акт протеста или злостного хулиганства: дескать, раз вы так со мной — то и я так, и не смейте мне запрещать, меня спасать, беречь мое здоровье — сам разберусь, давно вышел из пеленок.

Вика всегда удивлял Говорова полной свободой своего поведения. Казалось, в характере Вики вообще отсутствует понятие «должен», которое давило на Говорова и определяло его поступки. Вика делал то, что хотел (тогда, когда это ему было удобно), писал то, что хотел (и писал много, легко, не мучаясь), встречался с теми, с кем хотел встречаться (для него не существовало обязаловки: мол, иначе люди обидятся. Обидятся — черт с ними!). Весь ритуал ответных визитов, ответных звонков, необходимых присутствий Вика откровенно презирал. И ему не только прощали то, что никогда бы не простили другим, его все, за исключением активных подонков с больным самолюбием, любили. Видимо, люди чувствовали, что в тот момент, когда Вика с ними, это не вежливость, не отбывание номера, нет, они ему действительно интересны. Вика не суетился, не налаживал связи, не устраивал жизнь, но у него была квартира в Женеве (тех самых швейцарцев), куда он мог приезжать, запереться и работать, вилла на Лазурном берегу (принадлежавшая бывшему французскому послу, но всегда в распоряжении Вики); за Вику хлопотали доброхоты, устраивали ему выступления в Америке, поездки за моря и океаны; когда Вика болел или путешествовал «в Гонолулу» (в последнее время все реже и реже), вокруг него сама собой сплачивалась команда спасателей, у Вики был свой госпиталь (около Нанси), свой личный русский врач…

Вот этот врач и позвонил Говорову через пару недель после того, как Вика лег к нему в больницу на обследование.

Мы сделали все, сказал врач, все возможное и невозможное, мы будем его лечить, проведем курс интенсивного облучения, но будьте готовы к тому, что это может случиться в любой день, лично я даю ему срок не больше трех месяцев.

— Он паникер, — ответил Савельев. — Он и мне звонил, всему Парижу раззвонил. Ты был еще в Москве, когда здесь врачи приговорили Вику к смерти. А он выкарабкался. Я верю в Платоныча. Он выберется и на этот раз.

— На что он будет жить? — спросил Говоров. — Я не уверен, что он в скором времени сможет работать.

— А вот теперь мы запустим твой вариант, который ты давно предлагал. Сделаем Вику консультантом с постоянной зарплатой. Солдат спит, служба идет.

— Ты думаешь, в Гамбурге поймут? — усомнился Говоров.

— Я думаю, что только такие вещи американцы и понимают.

Раньше Говоров плутал в лабиринтах Ванв, теперь маршрут был освоен наизусть. И ритуал тоже. В девять вечера Говоров подъезжал к многоэтажному корпусу, где жил В.П. От дальней, освещенной высокими уличными фонарями двери отделялась фигура, и Кира спешила навстречу, чтобы взять Вику под руку. Мелкими шажками, то нагоняя свои тени, то обгоняемые ими, Кира с Викой приближались к машине. Тем временем Говоров как бы надевал маску: деловая озабоченность? да! дружелюбие? естественно! внимательность? конечно! — но никакого болезненного сочувствия Вика не должен был заметить на его лице. Говоров не должен был подниматься за Викой в его квартиру («Сцены у постели не будет», — раз и навсегда отрезал В.П.), не должен был помогать Вике пересечь двор («Я до Парижа сам добираюсь, не инвалид»), однако от Кириной поддержки Вика не отказывался. Кира сразу находила какие-то ничего не значащие, но ласковые слова, и на заднее сиденье они забирались, как два воркующих голубка. «На порт Версаль, шеф», — говорил Вика, как давал приказ таксисту, и они колесили по темным парижским пригородам, пока не врывались в огни Версальских ворот, и тут, у кафе с прыгающими разноцветными лампочками, Говоров тормозил, Кира осторожно выводила Вику из машины, а Говоров рулил дальше в поисках стоянки.

Припарковавшись, Говоров не торопился в кафе, делал круг по ближайшим переулкам, якобы, как он объяснял Вике, проветрить голову, — на самом деле проверял, прочно ли прикипела маска. Ведь недавно Говоров чуть не сморозил глупость, с его языка чуть не сорвалась фраза: «Скоро на этом кафе вывесят мемориальную доску», — в последний миг он спохватился, проглотил слова, даже покраснел. Впрочем, Говорова особенно и не ждали. Вика явно предпочитал общество Киры, она была для него идеальной собеседницей, все старые байки про Корнейчука и Соколова-Микитова выслушивались с неподдельным вниманием, они ее искренне развлекали.

При появлении Говорова Вика заказывал еще пива. Официанта В.П. вызывал несколько по-барски (в Париже официанты отвыкли от такого обращения), но молодой испанец (или бразилец), нисколько не обижаясь, отвечал колкими шуточками, взамен получал такие же — и с официантом у Вики был свой, особый контакт, официант как должное принимал манеру поведения В.П.

Говоров извлекал из чемоданчика свежую советскую прессу. Разговор переходил на профессиональные рельсы. Теперь Говоров чувствовал себя в своей тарелке: будто, как раньше, они сидят в редакции и совместно намечают для Вики темы дальнейших выступлений по Радио. «Это я никому не отдам, оставляю за тобой, как сможешь — сделаешь два скрипта». И тут не было игры или притворства ни с чьей стороны. В.П. был уверен, что, как соберется с силами, напишет, а Говоров — что рано или поздно получит этот материал. Кончалась публикация «Детей Арбата», В.П. с нетерпением ждал последних номеров «Дружбы народов». Как только журнал приходил в редакцию, Говоров прочитывал его за вечер и на следующий день сам доставлял Вике или передавал через Савельева или Шафранова, тоже встречавшихся с В.П. в том же кафе. О романе Рыбакова спорил и в редакции, и отголоски этой дискуссии вспыхивали за столиком у Версальских ворот. В который раз мнения Говорова и В.П. совпадали: роман написан так себе, но образ Сталина очень интересный, особенно для советского читателя, в этом и основная ценность «Детей Арбата». Ну, Савельев и Шафранов — максималисты, требуют от советского писателя невозможного, но мы-то с тобой были советскими писателями, помним всю обстановочку. А никто из «Вселенной» не прорезался, сам Лева Самсонов голос не возвысил? Прорезались. Но я сказал, что «Дети Арбата» за тобой. Товарищ Самсонов, разумеется, свой руководящий голос возвысил. Четко выразился в том духе, что Рыбаков написал роман по заказу КГБ, дескать, у них теперь такая установка. Даже ко всему привыкший Боря принес мне его скрипт несколько потрясенный. Я выбросил его в корзинку. За что люблю Леву, так это за постоянство. С ним никаких неожиданностей. Я о Рыбакове сделал беседу с Мишей Геллером. Он против романа, но он профессор-историк; у него серьезные аргументы. Побил он тебя? Не думаю, в конце концов, у нас свободная трибуна. Вот приступлю к работе, и мы вернемся к этой теме.

И, обсуждая так редакционные дела, Говоров все больше убеждал себя, что, конечно, врач — паникер, вышел же Вика из больницы, вон как у него прекрасно работает голова! Ну да, слабость, но это от облучения, курс скоро кончится, Вика выкарабкается, иначе быть не может, иначе это нелепость, глупость, бред собачий!

Иногда вдруг голос Вики срывался, на глазах выступали слезы. Вика вытирал лицо платком, закуривал, круто матерился.

— Извините, ребята. Мучают меня врачи. Говорят, осталось месяц терпеть. Потом заживу как человек.

И тогда Говоров думал, что если советские товарищи увидят В.П. в таком состоянии, то кто-нибудь непременно напишет: мол, плакал В.П. от тоски по родине, затюканный нищетой и эмиграцией. Неужели не поймут, что слезы — от боли, от физической немощи, от того, что тело твое перестает тебе подчиняться? Но мысль, что Вика мог плакать в предчувствии смерти, Говоров начисто отметал; не знал В.П. диагноза своей болезни и был уверен, что проживет до ста лет.

А если знал, да только вида никому не показывал?

Упрямо, вопреки всем медицинским рекомендациям, просиживал В.П. почти каждый вечер в кафе у Версальских ворот. Потом это место ему надоело, устроил себе вечернюю резиденцию в кафе на Монпарнасской площади. Чаще всего на свиданку к В.П. приезжали молодые ребята, Сережа и Женя. В.П. нравилось, что ребята общаются с ним запросто, без подобострастия и сюсюканья, принимают за своего. Не забывали В.П. Савельев и Шафранов. Бывали там и его старые друзья из Москвы. А вот из «Вселенной» никто ни разу не появился.

Плотно опекал В.П. его приемный сын Витя. Привозил в кафе и отвозил домой. Возникал в середине вечера и, как бы проверяя, шутил:

— Ну что, старый Мазай разболтался в сарае?

Исчезал куда-то, возвращался к одиннадцати, заказывал себе пива, смотрел на часы:

— Напозволяли себе, Платоныч, ох, напозволяли. Ладно, погуляли, и хватит.

В.П. соглашался, не капризничал. Он и впрямь уставал к этому времени. Витя вел его к машине, слегка поддерживая плечом.

Это то, чему свидетель был Говоров. Наверно, так происходило и в другие вечера.

Две новости выпали в один день. Гамбург, после письма Бориса Савельева и бесчисленных переговоров с Парижем, утвердил для В.П. должность консультанта. Говоров присутствовал при последнем разговоре, когда все уж было подписано и Борис благодарил какого-то высокопоставленного американца за чуткость и внимание к больному русскому писателю. Как бы между прочим Борис сказал:

— Вы же понимаете, в сущности это формальность, на несколько месяцев…

Говорова неприятно кольнули эти слова, но потом он решил, что Борис прав, с американцами так и надо, пусть думают, что дешево отделались. Теперь В.П. получит зарплату за все месяцы болезни, а дальше будет потихоньку, не напрягаясь, что-нибудь пописывать или комментировать. Раз ставку выбили — ее не отберут. Вика прошел Сталинград, тяжелое ранение в Польше, две серьезнейшие операции, где ему пророчили смертельный исход. Вика везунок, у него железный организм. Он подмигнет и покажет фигу врачам, а гамбургская бухгалтерия может повеситься от тоски и перерасхода фондов.

Такую добрую весть надо было соответственно привезти, а не отделаться будничным телефонным звонком. Кто поедет на встречу к В.П.? Говоров вызвался, однако почувствовал, что Борис, несмотря на домашний детский сад (у него тогда было трое, четвертый намечался), очень хочет отметиться сам. Что ж, Говоров не настаивал, Савельев заслужил, он же больше всех хлопотал.

Под это дело Борис смылся рано из бюро, а Говоров сидел до шести вечера, потом, чтоб не застревать в пробках, оставил машину в гараже и пошел гулять в район Елисейских Полей. Прогулка затянулась. Говорову порядочно надоел его двенадцатый арондис-ман, по которому он маршировал ежедневно, а тут новые улицы, совсем другой Париж, праздничный, туристский. Вернувшись в гараж, Говоров подумал, что можно бы подъехать к кафе на Монпарнасе, Савельев туда уже прибыл, в конце концов, Говоров никому не помешает, и Вика обрадуется, но, вздохнув, отмел такой вариант: Боря решит, что он хочет примазаться к чужим лаврам, возникнет напряженка в отношениях, не надо. Когда в лавке два хозяина, требовалось быть чутким и деликатным, чтобы не переступать границы. Бюрократические тонкости, которым Говоров научился.

Кира встретила его странным, долгим взглядом. Говоров всполошился. Что случилось? Он не любил, когда Кира задавала ему загадки.

— Ты победил, Говоров, — со значением в голосе сказала Кира, — звонила Москва. Алена и Лизка получили разрешение.

Необходимое пояснение: жена Говорова Кира сообщила, что его дочь от первого брака Алена и внучка Говорова Айза вроде бы не получили визу на выезд из СССР. За их выезд Говоров боролся четыре года, поставив на уши французскую прессу, парламент, правительство. Эта новость и связанные с ней события выбили Говорова из привычной колеи на две недели, но к Виктору Платоновичу это отношения не имеет, а посему пропускаем страницу.

Однажды вечером Кира предложила:

— Давай подъедем на Монпарнас.

— Ты уверена, что он в кафе? Может, позвонить домой, проверить?

— Не надо. Если не застанем, будет у тебя повод для прогулки.

Говоров подумал, что за все это время он ни разу не вспомнил про Вику.

…Все столики внизу были заняты, к стойкам прилипла публика. Они поднялись по лестнице в верхний зал. Пустыня, освещенная блеклым светом ламп с красными пластмассовыми абажурами. И лишь в углу, спиной к ним, сидел человек в старой, выцветшей ковбойке. Знакомый, коротко остриженный затылок. Человек читал «Литературную газету». На их шаги человек обернулся. У него было совершенно мертвое лицо.

— Ребята, — сказал Вика. — Вы приехали? Вы приехали! Отвернитесь, я сейчас вставлю зубной протез, приведу себя в порядок.

Они позвали официанта, что-то заказали, начались тары-бары-растабары. Потом, сославшись на головную боль, Говоров отлучился на минут двадцать сделать круг по улицам. На самом деле ему нужно было время — осознать очевидную истину: это не только возможно, это неотвратимо. И еще он понял, что не хочет видеть Вику таким, пусть навечно в его памяти В.П. останется прежним. Говоров понимал, что этой мыслью ни с кем не поделишься, выглядит не очень красиво, и постарался загнать ее куда-то под ворох первейших дел и обязанностей, что крутились в его голове.

Вернувшись, он увидел, что у Вики оживленные глаза и вообще, кажется, все нормально. Говоров малодушно поспешил отогнать мрачные предчувствия. Мало ли что померещилось? Вечер катился по привычному кругу. К одиннадцати возник улыбающийся Витя. Расставались с шутками. Договорились почаще встречаться.

Алене пришло разрешение, датированное тем днем, когда был первый звонок. Все завертелось. Надо было срочно искать квартиру для девочек. Алена взяла билет на самолет на шестое сентября. Кира заказала две студии в роскошной резиденции на набережной в Ментоне. Решили, что поедут все вместе.

Все налаживалось в этом лучшем из миров, и то, что Вику опять положили в больницу на обследование, показалось всем разумным и естественным: поближе к врачам — так спокойнее.

Первого сентября, листая советские газеты, Говоров обнаружил в «Московских новостях» статью писателя Вячеслава Кондратьева. Кондратьев писал, что книги В.П. входят в золотой фонд советской военной литературы, и надеялся на их скорейшее переиздание в Союзе.

В кабинете Говорова собралась вся русская редакция. Газета переходила из рук в руки. Праздник! Впервые с момента эмиграции В.П. о нем хорошо отозвалась советская пресса. Говоров сделал одобрительный комментарий к статье Кондратьева и послал корреспонденцию по телефону в Гамбург — пойдет в сегодняшней программе. Кто отвезет «Московские новости» в больницу к Вике? Толя Шафранов вызвался поехать сразу после работы.

Говоров чувствовал, что надо бы ему самому, ведь он не был у Вики с того вечера…

— Поздравь Вику, — сказал Говоров Шафранову, — и передай от меня, что я замотался, но обязательно навещу его на днях.

Утром Шафранов рассказывал, как радовался Вика, даже заплакал. Просил его не забывать, привозить побольше советских журналов и какого-нибудь легкого чтива. Желательно Сименона.

На следующий день, третьего сентября, Вика умер. Последние слова он успел сказать сыну:

— У меня ощущение, что я ударился мордой об пол.

В русскую церковь на улицу Дарю Говоров приходил только на панихиды и похороны. Ему были неведомы торжественные обряды свадеб, Пасхи или Рождества, когда храм сиял, кругом улыбающиеся лица, радостный хор голосов упруго бил в высокие своды, изображающие голубые с золотом небеса, откуда, наверно, кто-то же благосклонно помахивал ручкой. Нет, Говоров привык, что в церкви его встречали легкие, скрывающиеся в полумраке огоньки свечей, скорбные фигуры стариков и строгие лики с икон, провожающие очередных. Обычно Говоров находил Вику, и они с ним старались держаться в задних рядах, чтоб не маячить, когда остальные, при определенных словах заупокойной молитвы, опускались на колени. Вот тут особенно проявлялась их какая-то внутренняя связь: сочувствуя горю, разделяя его, они не подчинялись форме, не отвешивали притворные поклоны — может, это был их внутренний протест против тех, кто, едва успев пересечь государственную границу, с афишируемым рвением приняли крещение, бросились в религию, как вступали в партию. Или демонстративная верность тому нелепому и нехитрому ритуалу в Союзе писателей, в котором они столько раз участвовали, провожая в последний путь своих друзей? А может, В.П. вообще предпочитал простой обряд своих военных лет — маленький холмик земли, куда воткнут фанерный щиток с красной звездой, и винтовочный залп в воздух? Может быть, может быть. Они никогда не обсуждали этих проблем, однако Говоров помнил, как на панихиде по Галичу — не на похоронах, а через год, — когда привалило много народу, словно на престижный светский раут, и в центре, в почтительном полукруге публики Ангелина Галич, вся в черном, на коленях, неистово крестилась и била поклоны, Вика мрачно буркнул в ухо Говорову: «Ну зачем этот театр?»

И вот теперь панихида по Вике!

Как всегда, проникновенно и грустно пел церковный хор. («Какой хор? — подправил бы Вика. — Несколько божьих одуванчиков и этот, как он называется, дьячок?») Были: вся Викина семья, русский отдел Радио, несколько человек из русской парижской газеты, актер Лева Круглый с женой, художники Заборов и Целков, Синявские, супруги Ниссены, на квартире которых когда-то, на заре своей парижской жизни, останавливались Галич, В.П., Марамзин, Говоров… Не густо. («Предварительная пристрелка, разведка боем, — иронически хмыкнул бы Вика, — полный парад-алле будет на похоронах».) Грузный Лева Самсонов с крупной седой головой — за последние годы совсем стал седой! — не выпячивался. «Нас мало, и нас все меньше, и, самое главное, все мы врозь» — вспомнилась строчка из рок-оперы Вознесенского. Кстати, В.П. совсем не был в восторге от этого спектакля: «Слишком много шума и звона, а я поклонник Станиславского». Говорову, напротив, рок-опера нравилась… Когда-нибудь придет и его черед. Здесь? С церковным отпеванием? А куда денешься? («Или ты закажешь духовой оркестр, — ехидно заметил бы Вика, — и грузовик с черно-красным полотнищем на бортах?»)

Нет, это невозможно, подумал Говоров, никакого отношения к В.П. это не имеет. Вика сейчас сидит где-ни-будь в кафе, потягивает пиво, потешается над нами, дураками, — вон как ловко он всех разыграл… А вообще, есть над чем посмеяться. Самсонов собирается толкать на похоронах речугу! Где совесть у человека? Выгнал

В.П. из «Вселенной», пытался испортить ему жизнь на Радио, а теперь рвется в лучшие друзья! А что мне делать, не устраивать же свару на паперти? Понимаю, у семьи, у Гали и Вити, сложные отношения с Самсоновым. И они хотят русское кладбище. Престиж! Но ведь это обязательное подселение в «чужую могилу»! Вика говорил, что в случае чего предпочел бы около дома, на Ванв… Конечно, решает семья. Ты в этом не участвуешь. Тогда все публичные представления без меня. Ты не придешь на похороны, и таким образом для тебя Вика не умер. Сидит в кафе у Версальских ворот, уехал в Женеву, в Австралию, скоро вернется. Будем ждать.

Надо лишь предупредить Витю, объяснив тем, что завтра приезжают девочки и заказана квартира в Ментоне. Витя поймет. Разумеется, в русском Париже пойдут разговоры, особенно возмутятся во «Вселенной» — вон, дескать, каков лучший друг… Но Говоров полагал, что если для чего-то и нужны колокольни, то именно для того, чтоб с них плевать на общественное мнение.

Теперь я часто приезжаю в Москву, и иногда, на радио или в газетах, мне задают ехидный вопрос:

— Анатолий Тихонович, вы довольны своей работой на «вражеском» радио? Ведь вы развалили «империю зла». Вы ожидали награды?

— Меня наградили.

— Чем? Американским орденом? Большой денежной премией?

— Одной фразой.

— Какой? И кто ее сказал?

— У Виктора Некрасова было много друзей. В Америке, в Израиле, в Европе. Оказавшись в Париже, они приходили к нему в гости. Некрасов их встречал хлебосольно, а они, пока много не выпили, с беспокойством его расспрашивали, дескать, Витя, как и на что ты живешь? Ведь возраст, и трудно работать, и американцы, говорят, опять сокращают бюджет? Витя смеялся и повторял им одну и ту же фразу: «Пока Толя Гладилин сидит в Париже, я и моя семья могут жить спокойно».

Так вот, для меня эти слова — высшая награда. Выше всех орденов и премий.

Туман в Анн-Арборе

Я опять обращаюсь к своей книге «Меня убил скотина Пелл». В приводимом ниже отрывке рассказывается об американском издательстве «Ардис», которое на свой страх и риск создали американские слависты — супруги Эллендеа и Карл Профферы. В самые темные, беспросветные годы «холодной войны» Профферы издавали всю запрещенную в СССР прозу и поэзию (Мандельштам, Ахматова, Цветаева, Булгаков, Ходасевич, Платонов, Зощенко — вот такой ряд). Причем политика их абсолютно не волновала. Критерий был один — высокий литературный уровень. Карл и Эллендеа печатали не только классику, они помогали и нашей эмиграции так называемой третьей волны. Василий Аксенов, Саша Соколов, Юз Алешковский, Лев Копелев, ваш покорный слуга — вот авторы «Ардиса». Без них издательская судьба — а следовательно, и известность — Иосифа Бродского и Сергея Довлатова тоже была бы совершенно иной. Именно они выпустили в свет три первых знаменитых сборника Бродского, по их инициативе книги были переведены на английский.

Каждый лауреат Нобелевской премии по литературе имеет право пригласить на торжественную церемонию одного из своих издателей. Бродский пригласил Эллендею (Карла в то время уже не было в живых).

В рассказе «Туман в Анн-Арборе» моя реальная встреча с Эллендеей дана в романтической дымке. Говоров, мой герой-протагонист, так сказать alter ego, называет Эллендею Хозяйкой и — напомню, что это все-таки художественное произведение — разбавляет историю выдуманными подробностями, на которые так падки сволочи-писатели.

Со стороны, наверно, все выглядело интригующе и даже заманчиво. В аэропорту Детройта меня ждала высокая, красивая и молодая американка в шубе из какого-то дорогого зверя. Мы поцеловались и пошли к ее машине. Несмотря на то что руки мои были заняты чемоданами, я старался не горбиться, ступать уверенно, словом, соответствовать ситуации и мировым стандартам: деловой, скажем даже, несколько преуспевающий мужчина в командировке, приятная встреча…

Я надеялся, что по дороге увижу — для коллекции — и небоскребы Детройта или (что там у них есть?) хоть какой-то светящийся силуэт центра, но мы сразу свернули на хайвей и поехали прочь от города. Огни остались в аэропорту. Казалось, хайвей был проложен по черносерой пустыне, где ничто не растет и не шевелится, и лишь на самом шоссе призрачно плавали, нарастали и со свистом проносились мимо фары встречных машин. Потом и они исчезли. Мы уперлись как бы в стену тумана, который, отступая, тормозил ход машины. Мы осторожно пробирались, как самолет через плотную облачность. Мотор ровно урчал, машина подрагивала, мы явно куда-то ехали, но фары нашей машины высвечивали туман, туман и еще раз туман, мы как будто застряли в нем. Мы потеряли где-то реальный мир, мы дрейфовали вне времени и пространства, и я бы не удивился, если бы мы оказались в центре Саргассова моря или, как по мановению волшебной палочки, туман вдруг растворился и перед нами возник бы плакат: «Трудящиеся Тульской области приветствуют дисциплинированных водителей».

Наконец я стал замечать по бокам и чуть выше какие-то мерцающие светлые пятна. Мы совсем сбавили скорость. Пошли повороты, свидетельствующие о том, что мы прибыли в город. Однако опять мерцания по бокам погасли, туман загустел, навалился. И только я подумал, что, видимо, не избежать нам встречи с Саргассовым морем, как машина остановилась.

— Приехали.

Над входом в радужном кругу плавился фонарь, дом нависал черной массой, и, хотя мы были в двух шагах от дома, определить его очертания я не мог.

В этом доме… Стоп. Цитата из Пушкина. У меня уже была цитата из Блока («красивая и молодая»). Боюсь, что с нарастанием в геометрической прогрессии художественной литературы без цитат не обойтись. Ведь в конце концов будут перепробованы все словесные сочетания. Поэтому предлагаю всем писателям честно признаваться в невольном плагиате и брать пример хотя бы с шахматистов. Шахматисты, разбирая свою партию, без тени смущения пишут: «Сначала была разыграна защита Нимцовича (уже цитата), до двенадцатого хода мы повторяли партию Ботвинник — Бронштейн, чемпионат СССР 1952 года (еще одна цитата), потом мой противник выбрал вариант, впервые примененный Спасским против Петросяна в матче на первенство мира», — и т. д. и т. п. Правда, меня могут заподозрить в некотором кокетстве, дескать, вот фрукт, помнит наизусть «Евгения Онегина», — уверяю вас, это не кокетство, а элементарная порядочность. Дело в том, что если наши родители вольно или невольно занимались «всеобщей электрификацией всей страны» (В.Ленин), то на долю моего поколения выпала всеобщая радиофикация. Культуру в приказном порядке спускали в массы. Массы не противились, массы (вопреки мнению злостных антисоветчиков) активно ее принимали. Допустим, если, садясь в поезд, я не успевал резким движением вывести из строя усилитель динамика, то мне в купе были гарантированы до полуночи: «Где ж вы, где ж вы, очи карие», «Не нужен мне берег турецкий», «О баядерка, ты не любишь меня». Радио орало на полную мощь в парикмахерских, на рынках, в мастерских бытового обслуживания, в общих номерах гостиниц, на площадях в районных центрах, в столовых, на улицах во время первомайской демонстрации и народных гуляний и ежедневно у соседа за стеной. Спасительная пауза наступала разве что, пардон, в уборной, когда дергал за ручку водосливного бачка. Однако когда бачок успокаивался, тебя опять настигала ария Ленского в исполнении Козловского или Лемешева: «В этом доме узнал я впервые радость чистой и светлой любви». Поэтому при такой культурной радиоинтенсификации я просто был обречен запомнить на всю жизнь не только «Артиллеристы, Сталин дал приказ», но и всю русскую поэтическую классику, которую доносили до самых низов (включая и сортирных) народные артисты СССР, солисты Большого театра, Государственный хор имени Пятницкого и Краснознаменный ансамбль песни и пляски Советской армии.

…Итак, в этом доме можно было бы безболезненно разместить всю нашу парижскую литературную эмиграцию, причем, скажем, «Вселенная» и «Запятая» могли бы вообще годами не сталкиваться, пользоваться разными выходами, а для Марьи Васильевны Розановой был бы гарантирован персональный ход через печную трубу.

Слава богу, до этого пока не дошло.

Для справки: этот дом уже вошел в историю русской литературы. О нем пока еще сочиняют диссертации в американских университетах, а со временем будут защищать диссертации в России, присуждать ученые степени. Этот дом уже в каком-то смысле реликвия. Но мы, суетящиеся современники, не можем жить в историческом музее, нам бытовые удобства подавай — мягкую постель, отдельную ванную, а также чего-ни-будь выпить…

Короче, Хозяйка мне отвела спальню примерно в двух километрах от центрального холла. По дороге, путешествуя по коридорам, я увидел комнату, в которой сидела с нянькой дочь Хозяйки. Я уже видел девочку, когда ее привозили в Париж. С тех пор, естественно, она очень выросла. И как все взрослые, я бы, естественно, сказал: «О, как ты выросла!» (После чего удивляются: почему дети вдруг начинают неестественно буянить и бить посуду?) Но, не зная английского, я лишь сказал по-русски: «Здравствуй!»

Ноль внимания, фунт презрения. Не замечая меня и глядя только на маму, девочка резким голосом произнесла тираду. В ответе Хозяйки прозвучали успокаивающие педагогические интонации. Может, разговор шел об игрушках, а может, девочка спросила что-нибудь вроде: «Опять, мама, ты привела русского дурака, который ни слова не может произнести на понятном языке? Что ему у нас делать?» А мамаша ее урезонивала: «Будь воспитанной девочкой, и вообще, тебе пора спать».

Я поймал себя на том, что буквально впился глазами в девочку. На ее мать я никогда так внимательно и оценивающе не смотрел, а там было где разгуляться взгляду.

Значит, так, думал я, ей, наверно, уже семь лет. Какая же она большая и самостоятельная. А пятилетняя девочка? Должна быть чуть меньше ее, но уже с характером и норовом. Это тебе не «а-дя-дя» и не «тю-тю-тю», а вполне сложившийся человечек…

Почему-то было запрограммировано, что меня надо кормить в ресторане. Клянусь, я бы предпочел тихий, интимный ужин дома. Мы опять сели в машину и окунулись в туман. Плаванье вслепую по Саргассову морю. Но какой-то странный туман в Анн-Арборе: в центре города он значительно реже. Наверно, тут его разгребают лопатами, как в Москве — снег.

И в ресторане, как мне сказали, студенческом, было весело и уютно. На столиках горели красные свечи. В дальнем углу негромко бухало что-то блестяще-металлическое и джазовое.

Мы ужинали втроем, с молчаливым и корректным молодым человеком, теперь главным распорядителем у Хозяйки. Мысленно я дал ему чин — Первый Помощник, как на корабле. За столом шел информативно-фривольный треп.

— Ну, — сказала Хозяйка, имея в виду наших общих нью-йоркских знакомых, — с кем, они говорят, я сплю?

Или:

— Как тебе нравится…? (Фамилию до всеобщего сведения не довожу. — А.Г.) Три недели назад он мне позвонил и потребовал, чтобы я издала полное собрание его сочинений!

— Считай это как попытку изнасилования в подъезде. Надеюсь, ты отбилась?

— Ну что с него взять? Урка!

Или:

— Дошло до того, что они пишут друг на друга обличительные письма. Между ними двумя я хожу как по проволоке. Если кто-то из них почувствует, что я беру сторону другого, будет дикий скандал. Словом, все, что между нами происходит, это дерьмо. Но понимаешь, для меня это свое дерьмо.

Или:

— Все американские девочки теряют свою девственность на заднем сиденье машины.

— Кто же был твой соблазнитель?

— Мой первый муж.

…Впрочем, мне пора заткнуться, а не разглашать всему миру тайны девичьи.

В дальнем углу блестяще-металлическое забухало громче и живее. Кофточка на Хозяйке сдвинулась так, что обнажилось плечо. Изредка Хозяйка бросала то на меня, то на Первого Помощника свой снисходительный, королевский взгляд. Наверно, мы с Первым Помощником были похожи на двух выжидающих котов, разве что не облизывались.

«И поводила все плечами, и улыбалась Натали» (Белла Ахмадулина).

Джон Апдайк проговорил длинный период и лениво стал ковырять вилкой салат из крабов. Фрида перевела:

— «Приходилось ли вам, друзья мои, встретить женщину, в которую вы влюблялись, долго за ней ухаживали, у вас с ней устанавливались сложные отношения, однако с самого начала вы чувствовали — это баба другого класса и ничего вы от нее не добьетесь?»

Мы сидели вчетвером в ресторане ВТО: Апдайк, Фрида Лурье (консультант по американской литературе Иностранной комиссии Союза писателей), Аксенов и я. Апдайка занесло в Москву в какой-то год из либеральных шестидесятых. Только что в журнале «Иностранная литература» был опубликован его роман «Кентавр». Все его прочли, и все восхитились. Я не знаю, чего ожидал Апдайк и что ему говорили в Америке о холодной и загадочной России, но по прибытии в Москву он попал в радушные и цепкие объятия Иностранной комиссии. Явно была установка: встретить прогрессивного американского писателя по высшему классу. Удалось ли Апдайку побродить одному по московским улицам — в этом я сильно сомневаюсь. С десяти утра в сопровождении матерински любящей его Фриды Апдайк появлялся в ЦДЛ, и там его передавали с рук на руки, с банкета на банкет, из восьмой комнаты в партком. Иногда он пересекал общий зал ресторана — высокий, чуть сутулый, с блуждающей полупьяной улыбкой на лице, — и со столиков неслось: «Смотрите, Апдайк». Думаю, Апдайк решил, что в России все так живут: пьют с утра водку и закусывают черной икрой.

Фрида была дисциплинированной и исполнительной чиновницей, но к нам хорошо относилась. Она и организовала эту встречу, видимо, объяснив Апдайку, что в перерывах между официальными банкетами с секретарями Союза неплохо бы закусить на частном обеде с двумя писателями, которые… Словом, Апдайк заинтересовался. В ЦДЛ обязательно бы кто-нибудь подсел, поэтому выбрали Дом актеров.

И вот. Апдайк твердо знал, о чем положено говорить между собой мастерам молодежной прозы двух континентов — конечно, о бабах.

Аксенов, человек светский, более искушенный в общении с иностранцами, ответил в том смысле, что да, разумеется, такие ситуации бывали и с ним, в русской литературе вообще популярен образ таинственной и неприступной Незнакомки.

— Нет, — сказал я. — Такой бабы я не встречал.

Фрида перевела. Апдайк положил вилку и посмотрел на меня неожиданно трезвым и долгим взглядом.

Не могу сказать, что я отчаянно врал, хотя у меня была очень затяжная несчастная первая любовь. Просто потом, в двадцать один год, я стал известным писателем. А что значит быть в России молодым и знаменитым, можно понять, лишь живя в России. Ну и кроме того, я рано и (как спустя тридцать лет стало ясно) удачно женился (о своем втором браке я бы этого не сказал) и в основном имел дело с бабами, которые сами от меня чего-то хотели.

На второй год моей эмиграции Хозяйка приехала в Париж с Хозяином. Я пришел к ним в гостиницу с приятелем. Хозяйка устроилась так удачно в кресле, что ее юбка задралась метра на три выше, чем это позволяют себе дамы в Москве. Приятель не сводил глаз с ее загорелых полных колен.

Хозяин пригласил меня пройти в другую комнату, чтобы там обсудить наши издательские дела.

— Ты не боишься оставлять их наедине? — спросил я.

— Это почему же? — капризно растягивая слова, сказала Хозяйка. — Объясни. Это интересно.

Вот тогда я впервые подумал: какие бы ни были ситуации и обстоятельства, но эта баба не для меня. Это баба другого класса.

Кажется, Первого Помощника мы потеряли в тумане на обратном пути. Или, убедившись, что не будет с моей стороны пьяных сцен и приставаний, он сам отчалил.

Теперь, когда вся ночь впереди, можно вести, чередуя виски с интеллигентными сплетнями, планомерную осаду, намекая, но не настаивая, а там — как Бог подаст. В конце концов, нет таких крепостей, которые большевики… (И.Сталин).

Но где мои семнадцать лет на Большом Каретном? — (В.Высоцкий). Или хотя бы тридцать семь?

Старость, дети мои, сказывается тогда, когда в час ночи, поставленный перед альтернативой продолжать усилия (с каким-то маловероятным исходом чего-то добиться) или просто идти спать, — четко выбираешь последнее. И признаюсь, я уже валился с ног.

Утром, выйдя в центральный холл, я обнаружил неизвестных мне ранее обитателей дома. Во-первых, сиамского кота, очень независимого господина. Во-вторых, белого королевского пуделя, который приветствовал меня дружеским помахиванием хвостиком.

Девочка завтракала. Сама себе накладывала кукурузные хлопья в чашку и заливала их молоком.

Она мне улыбнулась и что-то спросила.

Я вернул ей улыбку и ответил одной из десяти фраз, которые я знал по-английски:

— Извини, я не понимаю.

Хозяйка встанет не раньше двенадцати, ибо засыпает не раньше четырех утра. Я хотел выйти на улицу, сделать, по обыкновению, часовую прогулку, но меня неодолимо тянуло к девочке.

Вот девочка кончила завтрак и пошла путешествовать по дому, переставляя по дороге игрушки. Я повторял, выдерживая некоторую дистанцию, ее круги, за мной вплотную следовал пудель, а за ним — кот. Куклам давались ценные указания, поправлялись их платья, и вообще, видимо, их учили приличию. Пару раз меня приглашали в свидетели, предлагая вступить в беседу, мол, «смотри, Дженни, даже этот дядя подтвердит, что нельзя всю ночь спать в кресле вниз головой, задрав вверх ноги, сядь как следует и разгладь платье», — в ответ я лишь беспомощно разводил руками. С полосатым плюшевым котенком беседа затянулась. Его прижимали к груди, пели какую-то песенку. Странно, я думал, девочка предпочитает играть с живым котом.

Блуждая по дому, я обнаружил недостроенный сборный домик с садиком и игрушками — конструкторы такого типа я посылал в Москву, — но девочка к нему не притронулась.

Так мы провели примерно час, потом девочка решительно направилась в другой зал, села на диван, взяла переключатель телевизора. На киноэкране заверещал и закувыркался цветной Микки-Маус. Я впервые видел телевизор, проецирующий изображение на экран, но вот это меня меньше всего интересовало, как, впрочем, и кота, который залег на диване, свернувшись в клубок и закрыв голову лапой. Пудель, напротив, начал проявлять беспокойство. Он явно от меня чего-то хотел. Я его понял и пошел надевать дубленку. Пудель терпеливо ждал у входной двери.

Туман утром приподнялся, но, зацепившись за верхушки деревьев, остался висеть. Очень ему это нравилось, и никуда он не собирался двигаться. Всюду был снег, довольно солидные ностальгические сугробы, и лишь на шоссе — грязно-серая каша. По этой каше мы с пуделем и шлепали. Думаю, пес планировал обычный круг возле дома и теперь не верил собственному счастью. Он забегал вперед, заглядывал мне в глаза — идем дальше? Идем! И тогда он бросался в сторону, задрав ногу, ставил метку у очередного заборчика, иногда оттуда раздавалось возмущенное «гав-гав», на что пудель незамедлительно отвечал: «От такого слышу!» Много ли собаке надо для полного блаженства? Вынюхать чужие секреты и облаять дальнего соседа…

Мы шли так, как нас вело шоссе, а оно куда-то загибалось, поднималось и опускалось. По бокам, на равном расстоянии друг от друга, стояли аккуратные нарядные двухэтажные коттеджи, перед каждым на расчищенной от снега площадке — одна или две машины. Над дверью дома — баскетбольное кольцо.

Вот она, типичная провинция, не ведающая, что такое преступность и сабвей. Средняя Америка для среднего американца, вызывающая бешеную зависть у всего прогрессивного человечества! Впрочем, похожие дома я видел в двадцати километрах от столицы прогрессивного человечества: между знаменитой Ваковской фабрикой презервативов и писательскими дачами в Переделкине — в густом сосновом лесу вдоль шоссе с «кирпичами» спрятался поселок с генеральскими дачами. Примерно то же самое по жилплощади и архитектуре (о внутреннем комфорте не берусь судить — меня туда не пускали). Но дачи были огорожены высокими, глухими заборами, с колючей проволокой наверху. Из-под ворот рявкал, злобно выл могучий зверь. При звуке шагов открывались смотровые окошечки в воротах, и вас провожал бесстрастный взгляд солдата-охранника.

Справедливости ради надо отметить, что шоссе там было в идеальном состоянии, снег всегда тщательно соскребался, в гололед посыпался песок.

А здесь? Каша под ногами, и ботинки давно промокли. За полтора часа прогулки я встретил пятнадцать машин (вежливо притормаживающих, чтобы не обдать грязью) и ни одного прохожего.

Когда мы вернулись, я спросил у Хозяйки, куда ведет эта дорога?

— Понятия не имею. Чтобы ехать в город, я всегда сворачиваю направо.

— Но пешком ты иногда ходишь? В хорошую погоду?

— Пешком? У меня нет времени.

А потом мы заперлись в кабинете. Хозяйка выключила телефон.

Еще в Париже свою командировку я составил так, чтобы между работой в нью-йоркском и вашингтонском бюро завернуть на уик-энд в Анн-Арбор. В Нью-Йорке специально взял магнитофон, чтобы записать интервью для Радио с Хозяйкой. Вот, собственно, почему я сюда и приехал.

А вы думали — зачем?

Это интервью я считаю чрезвычайно важным. В России должны знать, что лучшее русское издательство за границей, несмотря на смерть Хозяина, продолжает жить и работать.

Правда, для этого было совсем не обязательно посылать парижского корреспондента — из Нью-Йорка до Анн-Арбора ближе и дешевле. Также не очень понятно, почему мне в Нью-Йорке пришлось набирать новых авторов.

Стоп. За что я себя презираю, так это за то, что в последнее время мне начинает нравиться моя чиновничья должность и все сопутствующие ей атрибуты. Я доволен, когда человек соглашается выступить по Радио лишь при условии, что я буду вести с ним интервью. Гораздо хуже другое: события в Москве меня уже меньше волнуют, чем интриги в нашей конторе. Конечно, я с охотой комментирую смену главного редактора в московском журнале, однако, увы, меня больше занимает очередной идиотизм нашего очередного американского шефа. А вот с ними не соскучишься. В нашей конторе постоянный открытый конкурс для начальственных идиотов со всей Америки.

Но при чем здесь я?

Ведь в России я был писателем и в эмиграцию уехал, чтобы писать свои книги!

Вот передо мной возникает типичная рожа московского редактора, уголки рта опущены, в глазах скука. Редактор знает, что наделен безграничной властью, как римский кесарь, поэтому он не говорит, а изрекает: «Зачем же вы так? Почему ваши герои видят только помойку советской жизни? Это мы снимем, это зачеркнем. А вот так не бывает. Если бывает, то нетипично. Вы можете со мной спорить, но ваши аргументы меня не убедят».

Другой редактор, редактор-умница, редактор-друг: «Старик, куда это тебя занесло? Эх как закрутил! Я-то понимаю, на что ты намекаешь. Давай ослабим. Хорошо, снимем не абзац, а пол-абзаца. Кто надо — догадается, зато наш главный пропустит. Иначе он обязательно споткнется на этом месте, и полетит вся сцена. Я же хочу, как лучше! Старичок, в конце концов, тебе решать: или я пробиваю книгу, или забирай рукопись и держи ее в столе».

И так продолжалось двадцать лет. Мои книги выходили в свет инвалидами — то без руки, то без ноги, то с набрюшником дополнительных страниц и ненужных разъяснений.

Я должен был уезжать. Иначе оказался бы в тюрьме. Да не по высоким политическим мотивам, а за обыкновенное убийство: нервы мои уже не выдерживали, и редактора моей следующей книги я бы удушил голыми руками.

На Западе свобода, бля, свобода и нет московских редакторов. И нет моих читателей. Западного человека интересуют свои проблемы, и мне их не понять. К тому же переводчикам платят так мало, что, люди добрые, подавайте им милостыню на улице!

Чтоб не зависеть от эмигрантских партий и шаек, я взял на плечо магнитофон и выучился профессии радиожурналиста.

В Москве мне тоже приходилось служить в редакциях. Но в обществе победившего социализма другой ритм работы. Я возвращался домой и вкалывал до полуночи над собственной рукописью.

— Сколько ты пишешь статей в месяц? — спросил я своего бывшего коллегу, приехавшего в Париж в командировку.

— Одну, ну и, сам знаешь, надо подготовить еще авторскую, то есть написать за какого-нибудь «чайника».

— А я обязан сделать три в неделю, и все считают, что у меня привилегированное положение.

Радио — бездонная бочка! Давай, давай! Чем больше — тем лучше. Главное — информация. Но информация состоит из слов, а я привык складывать слова, как домино (если получается). Поэтому мне тяжело дается каждая фраза, я чувствую — она не точна, да просто плохо написана. Однако корреспонденция должна пойти в эфир вовремя — в Москве арестовали, французский президент принял, открылась выставка, укусила жучка собачку…

Какой же я к черту писатель! Последнюю книгу закончил два года назад, и никто не знает, когда смогу начать новую…

С работы прихожу с тупой, гудящей головой, и потом, граждане, мне уже не тридцать.

В прошлый уик-энд я выступал в Чикаго. Выступление организовал хитрожопый малый, книжный жучок, назовем его товарищ Волк. Довлатов предупреждал:

— Не связывайтесь с ним, этот человек удавится за доллар, он ни разу не купил на улице гамбургер.

— Сережа, — возражал я, — вы плохо думаете о людях. Он встретил меня на аэродроме, потратился на бензин и пригласил в «Макдональдс».

— Позор, — кричал Довлатов, — русского писателя кормить в ресторане фаст-фуд!

В вестибюле Чикагского еврейского центра товарищ Волк ловко и быстро разложил книги, завел магнитофон с пленкой шлягеров Брайтон-Бича: «Ах, как люблю я мои денежки!», «Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой» и т. п.

— Книги они не любят, — объяснял мне товарищ Волк. — Вся надежда на кассеты. Может, окуплю расходы на дорогу.

Он не ожидал, что придет столько народу. Книжный прилавок пустел на глазах, а магнитофон выключили за ненадобностью.

В зале искали свободные места. В вестибюле остался лишь товарищ Волк.

Мне было странно встретить здесь своих читателей — бывших ленинградцев и одесситов — на другом континенте, в стране, где все говорят на непонятном мне языке. Мне было стыдно, что они платили за входные билеты, в принципе, я бы им должен оплачивать — спасибо, дорогие, что пришли, спасибо, что помните! И приятно было убедиться, что, несмотря на обилие эмигрантской литературы, они по-прежнему предпочитают книги Аксенова, Войновича, Владимова, Некрасова, а из новых — оценили Довлатова.

Я опять почувствовал себя писателем, будто выступал перед родной московской аудиторией. Я говорил до тех пор, пока администрация не стала гасить свет и гнать публику из зала.

Чикаго мне дал хороший заряд бодрости, тем более что на следующий день я успел кое-что увидеть в городе.

Однако, согласно статистике, в Чикаго одних только гангстеров намного больше, чем моих читателей.

— Ну как вам Чикаго? — спросил я у товарища Волка, когда в иллюминаторе появились огни ночного Нью-Йорка.

— Потрясающе! Здесь мы живем как мудаки и платим за гамбургер по доллару семьдесят пять. А там их продают за доллар сорок!

В Москве мне представлялось, что это издательство хоть и маленькое, но все же двухэтажный особняк: у дверей вахтер (не мрачный отставной милиционер, а веселый студент — потягивает виски, читает Фолкнера и Достоевского); на первом этаже крутятся печатные машины, наборщики подгоняют свинцовый шрифт металлическими линейками (как в типографии «Московской правды»); на втором этаже — редакция, корректоры, экспедиция, бухгалтерия, у каждого редактора отдельная комната; большой кабинет директора — в данном случае Хозяина, он же главный редактор; в приемной секретарша непрерывно говорит по телефону. Короче, в штате как минимум человек двадцать — по советским понятиям явный недобор, но по западным вполне нормально.

…Мы спустились в подвал. Похоже на книжный склад. Просторно. Лампы дневного света. Несколько столиков с гранками и корректурой. Шкаф с рукописями. Две современные наборные машины. Новая машина, последний крик техники, которая сама набирает, читая с листа, — но пока не работает, что-то не налажено.

— Так сколько у тебя народу?

— Четыре человека плюс один студент, временный, проходит практику. Ну и я. Тираж мы печатаем в городской типографии.

— И все счета на тебе?

— Конечно. Правда, в последний день месяца приглашаю бухгалтера, помогает подвести итог.

…И еще много технических подробностей.

— Ну, — сказал я, — у тебя нагрузка, как у председателя колхоза. Хозяйство большое и механизированное. С утра в поле.

Сравнение с колхозом ей почему-то не понравилось.

В Париже они всегда останавливались в «Риде» или «Интерконтинентале». Я полагал, что это вопрос престижа: у них были встречи с французскими издателями, и те совсем по-другому смотрели бы на американцев, проживающих в отеле «две звездочки», — это бы отразилось на деловых переговорах. Но если в Анн-Арборе такая зима, если здесь неделями такой туман, что кажется, будто тебя отрезали от остального мира, то, попав в европейскую столицу, хочется позволить себе сияющий иллюминаторами отель и почтительных швейцаров.

В сорок пять лет — самый расцвет в жизни мужчины — он узнал, что смертельно болен.

Два года отчаянной борьбы. Сверхинтенсивные курсы лечения. И он продолжал работать, как будто впереди еще три спокойных десятилетия.

Я решительно отказываюсь, что называется, «вживаться в образ» и пытаться проникнуть в мысли человека, который по неделям, по дням, по часам приближается к неизбежности и сознает, что оставляет любимое дело, молодую жену и маленькую дочку.

Видимо, по недостатку воображения мне этого не понять.

Последний раз, когда они были в Париже, мы сидели в маленьком ресторанчике на левом берегу и обсуждали издательские планы на следующую пятилетку. Внешне Хозяин сильно сдал, похудел, однако, по обыкновению, не переставал шутить. По традиции (уже ранее указанной мною) разговор перешел на баб, тем более что я люблю повторять фразу Алешковского: «Баб не видел я года четыре», и так часто, что ее уже приписывают мне. Кстати, сейчас в моем исполнении эта фраза звучит как явное хвастовство. Всего четыре года?

— И вообще, пора пойти к бабам, — сказал я, — сил нет терпеть.

— Что ж, давай пойдем.

Я опешил. Хозяин говорил серьезно. Он был готов.

— Идите, — сказала Хозяйка. — Потом примешь ванну и объяснишь мне, как тебя продезинфицировать.

Заметя мою растерянность, Хозяин несколько смущенно добавил:

— Боюсь, что другой возможности у меня больше не будет.

Не думаю, что Хозяин надеялся получить от парижских девок нечто такое, чего ему не хватало в красавице жене. Может, важен был поступок. Какая-то эскапада. Баловство. Почувствовать себя здоровым. Как все.

— Перестань! — закричал я. — Вот снова приедешь в Париж, и тогда обязательно пойдем! Обещаю! К этому дню я поставлю на площади Пигаль первую сборную.

Нет, повторяю, мне не понять психологию человека, который знает, что для него все кончено. Я живу во власти иллюзии, будто каждому остается сто лет. Когда придет мой час, тогда поговорим. Если успеем.

А пока я хочу только спросить — за что ему так?

Я бы делил людей на два вида: на собак и на кошек. Я из породы собак, мне не сидится на месте, мне надо обегать как можно больше пространства. Хозяйка же явная кошка, ей хорошо, когда она свернется где-нибудь в углу.

Мои попытки вытянуть ее в город ни к чему не привели, то есть мы в конце концов приехали в Анн-Арбор, но ровно за десять минут до назначенной встречи в ресторане с ее командой.

Мы все же прошли по улице метров двести, и, наверно, Хозяйка посчитала это грандиозным подвигом. Я-то надеялся покрутить по центру хотя бы час…

Зато в ресторане она в своей стихии, потягивается и мурлычет. И команда у нее очень симпатичная, «коллектив небольшой, но пьющий» (из какой-то стенгазеты). Я этих ребят знал только по голосам, с каждым (и с каждой) говорил по телефону, когда названивал из Парижа или Нью-Йорка.

Для категории старых пердунов, к коей я принадлежу, новая компания — находка! Все твои глупости и древние байки здесь принимаются с неподдельным интересом. И ты сам, пораженный, что это все еще кого-то интересует, прибавляешь обороты. Хозяйка тоже довольна: зану-да-гость, оказывается, может развеселить публику.

— Тебе надо написать книгу про московский Дом литераторов. Это будет замечательная вещь. Сразу издаю.

Я обещаю, но знаю, что не напишу. Пока мне еще очень близки мои друзья (многие уже недруги, даже идеологические противники — если применять штампы советской пропаганды), с которыми выпил по ящику водки.

А мне хочется ей сказать, что она очень красивая баба, что это для нее я выкладываюсь, что давно у меня не было такого состояния (влюбленности, что ли?), но в то же время я предчувствую — такой она больше не будет. Через год я ее увижу, и уже что-то изменится. Ее пик пройден. Скольких женщин я наблюдал в их звездный час! А потом, причем, увы, в довольно короткий срок, куда это все девается? Природа особенно жестока к женщинам. Мужик может быть полжизни старым и лысым — никого это не волнует, что-то свое он продолжает получать. А женщина сегодня чудо, сегодня блистает (глагол этот беру у классической литературы, классики в бабах разбирались), завтра же вдруг гаснет. И всё. Начинается проза, остается милый человек со многими завлекательными женскими качествами, но чудо кончилось, блеск пропал. Чувствуют ли сами бабы, что проходят свой звездный час?

— А теперь признайтесь, — это я обращаюсь к ее команде, — лютует Хозяйка? Пьет кровь стаканами из рабочего класса?

Видимо, чем-то эта фраза ее задевает. Во всяком случае, после ресторана она меня в свою машину не сажает.

Меня везут на другой, и я уже привык к тому, что в Анн-Арборе туман на привязи. Вечером веревочку отпускают. Мы пробираемся к дому в египетской тьме, замешенной на манной каше.

Хозяйка рассеянна и со мной холодна. Как провинившийся пес, заползаю в свою комнату.

Утро было повторением предыдущего, с той лишь разницей, что на прогулку я отправился один. Почему пудель за мной не последовал, он мне не сообщил. Туман опять аккуратно приподняли метров на восемь. Я топал часа два и встретил по дороге четыре машины, двух собак и одного рыжего кота. Люди, ау! — «Карнавальная ночь», реплика актера Филиппова.

Когда я вернулся, в доме царила воскресная суета. К тому же проснулся телефон. Известно, что на воскресенье всегда набирается масса дел. В чем они конкретно состояли, мне трудно судить, но внешне все выражалось в кругах. Хозяйка бодрым, спортивным шагом пересекала центральный холл, скрывалась в какой-то комнате, потом неожиданно появлялась с другой стороны, проваливалась в подвал, где контора, и я ждал, когда она вынырнет на поверхность, — глядь, Хозяйка спускается со второго этажа по лестнице. За Хозяйкой, не отставая, шла девочка, за девочкой — пудель, за пуделем — кот. И ни разу этот порядок не нарушился. Я насчитал кругов двадцать, пока не сбился со счета. Иногда Хозяйка притормаживала — около телефона или около меня. У нас возникал короткий диалог, но часто ответ на свой вопрос я получал со следующего круга, причем тон менялся: в подвал Хозяйка спускалась ангелом, одарив меня с порога обольстительной улыбкой, — через пять минут пикировала со второго этажа разъяренным коршуном.

…— Я не повезу тебя на могилу. Это все ваши русские языческие глупости. Он у меня в сердце, и мне этого достаточно.

— Но в Нью-Йорк на конференцию, ему посвященную, ты поедешь?

— В светских спектаклях не участвую.

… — Как ты не понимаешь, что, когда подаешь мне шубу, а в дверях пропускаешь вперед, ты меня унижаешь! У нас в Америке принято, что женщины такие же самостоятельные, как мужчины.

… — Повтори еще раз это слово. Не аген, а эген. Тебе надо каждый день запоминать несколько английских слов. Ты просто ленишься.

… — Ты лучше, чем кто-нибудь, можешь написать роман об эмиграции. Пусть будет скандал. Ведь ты сдаешь свои позиции одного из лидеров литературы. Тебя постепенно забывают.

— Для эмигрантского скандально-модернового романа нужны три компонента: микроскоп, чья-то жопа и Лимонов.

— Надеюсь, от подробностей ты меня избавишь?

— Рассказываю лишь технологию: микроскоп вставляется… Лимонов припадает к окуляру и диктует по вдохновению.

Однако были ли услышаны мои перлы? Процессия уже продефилировала, и в дальней двери исчезает хвостик кота.

Как мы и договорились вчера вечером, за мной приезжает редактор моей книги Рейчел со своим мужем. Они везут меня в город, показывают достопримечательности Анн-Арбора и в первую очередь Мичиганский университет. Позже мы заворачиваем в единственное открытое по воскресеньям молодежное кафе. Это магазин, где продают салат, сахар, соленые огурцы и кока-колу, а заодно и подают горячие блюда и кофе на несколько столиков, к которым сегодня не пробиться. Мои спутники смущены:

— Извините, конечно, это не как в Париже.

Неужели я выгляжу столичной штучкой?

— Ребята, если не поздно, давайте поедем на кладбище.

Мне уже знакомы, увы, американские кладбища. Это как поля для гольфа, но вместо лунок — маленькие каменные плиты. А тут всё под снегом, правда, иногда в проталинах что-то можно различить.

Мы ищем могилу Хозяина. Полчаса мы кружим в радиусе пятидесяти метров. Ребята уверяют, что могила должна быть здесь. Тем временем, как по команде, вместе с вечерними сумерками спускают туман.

Могилу мы не нашли.

Это мой последний вечер в Анн-Арборе. Я сижу наверху в комнате Хозяйки. Это нечто среднее между спальней и кабинетом. Хозяйка полулежит на постели, небрежно и эффектно выставив колени, и вычитывает гранки. Я просто читаю да посматриваю в ее сторону.

— Сколько ошибок! — периодически восклицает Хозяйка. — Больше я им не пошлю ни одной рукописи.

Я сочувственно поддакиваю. Теперь мне стали ясны странности ее распорядка: если днем крутишься в суете, то работать приходится вечером и ночью, особенно когда поставила себе целью всех и все проверять. Правда, на вопрос: является ли проверка всего самоцелью или необходимостью в частном бизнесе? — я ответить не могу.

Потом, видимо, наступает пауза в работе, и Хозяйка спрашивает тем же капризным тоном, как тогда, в парижской гостинице, растягивая слова:

— Ну расскажи, где ты сегодня был?

Я рассказываю.

— А где ты утром гулял?

— По тому же кругу. Дорога, которая идет налево, к тем белым домам на горке, в конце концов делает круг.

— Не может быть!

Клянусь, первый раз она на меня смотрит с некоторой почтительностью. Кажется, я открыл ей Америку. Попытаемся развить успех.

— А вообще ты как барыня. Тебя надо развлекать байками, чтобы не заскучала.

— Почему же? Я и сама очень люблю поговорить. Особенно когда внизу… Но тебе этого никогда не узнать.

— Хамишь старому человеку?

— Не хамлю, а защищаюсь. Я же одинокая женщина. У меня теперь нет защитника.

Снова она уткнулась в гранки, а я — в книгу, но в комнате возникло напряжение электрического поля.

Интересно, в американских домах перегорают когда-нибудь пробки? Очень бы кстати сейчас было короткое замыкание.

Вдруг Хозяйка откладывает страницы. Прислушивается.

— Она не заснула. Слышишь, она плачет?

Я ничего не слышу.

— Ну как же, она плачет! Подожди, я спущусь к ней.

Хозяйка уходит. Я закрываю глаза. Короткое замыкание произошло, но… в моей голове. Выскочил какой-то предохранитель, и теперь начинается — в который раз — мое сумасшествие, мое наваждение. Теперь я слышу. Я слышу голос моей маленькой девочки, моей младшей дочери, которая живет в Москве и которой я никогда не видел. Но это не тот веселый, чуть картавый голосок, каким она говорит со мной по телефону: «Здравствуй, мой бедненький папочка!» Нет, я слышу ее плач. Ее, наверно, бьют (кто? почему? не знаю), бьют жестоко, и она не плачет жалобно — она кричит как звереныш, наивно надеясь, что те, кто бьет, испугаются ее крика, убегут. Ее плач то глуше, то поднимается пронзительно и отчаянно. Она зовет меня, и я должен быть там, разметать в диком порыве ярости этих извергов или просто заслонить ее своим телом, пусть удары сыплются на меня, но только ее не трогайте, сволочи!

Что же мне делать? Биться головой об стенку? Если бы это помогло… Я должен быть там, но как мне перемахнуть через тысячи километров и, главное, через государственную границу моей родины, через ряды колючей проволоки, за которыми сурово бдят краснощекие ребята в зеленой форме, с «Калашниковыми» наперевес?

— Учтите, вы никогда не вернетесь на родину, — сказал мне молодой чиновник ОВИРа, сразу ставший наглым и высокомерным, когда увидел мои эмиграционные бумаги. А ведь сначала, еще не зная, зачем я пришел, он, услышав мою фамилию, на секунду напрягся и с почтением спросил: «Вы… однофамилец? А, вы тот самый. Да, я читал».

Когда Хозяйка вышла из комнаты девочки, она неожиданно обнаружила своего гостя на кухне. Гость довольно развязно потребовал бутылку виски и сказал, что закусь он сам найдет в холодильнике, и еще добавил, чтоб она не беспокоилась, ему и одному хорошо, и вообще, не надо возникать.

Хозяйка пожала плечами и поднялась наверх. Как большой специалист в русской литературе, а значит, в психологии русской души, она поняла, что произошло: гость сообразил, что ничего у него с ней не получится, ничего ему не обломится, и решил надраться в одиночку. Она знала, что с русскими так бывает.

Мой самолет в Вашингтон улетал в пять вечера. Поэтому утро я спокойно провел с ребятами в конторе, наблюдал, как проходит рабочий день в издательстве.

После двенадцати в подвал заглянула Хозяйка, энергичная и озабоченная. Несколько ценных указаний сотрудникам, и потом мне, тоном, не допускающим возражений:

— Мы сейчас поедем в город.

— Зачем???

— Твоя жена не поймет, если я не куплю ей подарок.

Я пытался объяснить, что у меня дома не ждут никакого подарка. Бессмысленно. Однако, в конце концов, почему бы не прошвырнуться по улицам?

На одном углу Хозяйка притормозила.

— Вот кладбище. Вы же не нашли… Если хочешь…

Куда подевалась уверенность в ее голосе?

— Да, я хочу.

Я следовал за Хозяйкой, а она шла прямо и четко, словно ее вела стрелка компаса.

Через минуту мы у могилы. Каменная плита чиста от снега. Странно, как мы вчера ее не нашли? Крутились же рядом…

У Хозяйки отчужденное лицо, но мне кажется, что если она когда-нибудь действительно чувствует себя одинокой и беззащитной, то именно здесь и в момент, когда сюда приходит кто-то посторонний.

— Спасибо, — говорю я, — а теперь можешь отвернуться. Это наши с ним, русские дела.

И я опускаюсь на колени.

В Вашингтоне у меня выдались два или три свободных вечера, и тогда я всласть мерил ногами мостовые города. Верный указанию Аксенова — не заходить дальше 14-й стрит (негритянский район!), — я заворачивал на улицу, где советское посольство, далее огибал Белый дом и потом по Пенсильвания-авеню чесал до Джорджтауна. Странный все-таки этот столичный град! Днем бурлит, а после восьми вечера вымирает. У ресторанов еще можно встретить кого-то, а так впечатление, что объявлена воздушная тревога. Слышишь даже звук своих шагов. «По темным улицам Кронштадта…»

Потом я возвращался в гостиницу и заказывал ужин к себе в номер. В ресторан не спускался, мне было и так хорошо.

Не знаю, как для кого, а для меня эмиграция связана с дефицитом времени, и в первую очередь времени, которое я могу проводить в одиночестве.

Для писателя важно иногда отстраниться от всего и от всех (Браво! Истина на уровне «Волга впадает в Каспийское море». Даже ниже) хотя бы для того, чтобы задать себе несколько глупых вопросов. В том числе и этот: зачем меня сюда принесло?

Я вспомнил свои поездки по Союзу и первую командировку в город Бийск на Алтае. Тогда я жил в общаге со строительными рабочими, в комнате на шесть человек. Сейчас в моем номере можно было бы разместить шестнадцать. Огромный номер в шикарной гостинице, хоть катайся по нему на велосипеде. Однако что из этого следует? Я стал счастливее, что ли? В Бийске, тридцать лет назад, я был легок на общение, предприимчив и полон грандиозных планов. Зато теперь пришло спокойствие — что-то в этой жизни я успел сделать. Стоит ли одно другого? Не знаю. Меняю шило на мыло.

Но, вероятно, надо, чтоб тебя куда-то несло, а не только шагать в выверенном направлении, иначе… И т. д. И т. п. Мелкая философия на высоте четвертого этажа гостиницы.

Несколько раз я звонил в Анн-Арбор. У Хозяйки и в мыслях не было приезжать в Вашингтон. Действительно, зачем?

И в аэропорт Детройта отвезла меня не она, а ее Первый Помощник.

Провожать меня вышли девочка, пудель и кот. Впрочем, не успел я еще сесть в машину, как пудель с лаем умчался под горку. Кот затаился в боевой позе, заметив соскочившую с дерева белку. А девочка…

У меня кольнуло в сердце от жалости. (Цитата из всей литературы, включая букварь.) Каюсь, признаюсь — все эти дни у меня к ней была злая ревность, ибо я ставил на ее место свою маленькую дочь. Но как я мог завидовать ей, как я мог думать, что ей лучше? Ведь моя дочка, может быть, когда-нибудь (во всяком случае, пока есть теоретический шанс) увидит своего отца, а эта девочка — уже никогда.

…А девочка в полном и благом неведении, кто и что про нее думает, вдруг запела какую-то песенку и начала прыгать, радуясь пробившемуся наконец сквозь туман солнцу, засверкавшему снегу, простору, птицам, белкам, прекрасному дню — прямо картинка с рекламной открытки благополучной и беспечной Америки.

Судьба русского писателя в Америке

Почти как «Судьба солдата в Америке». Люди моего поколения хорошо помнят этот фильм, оригинальное название которого — «Бурные двадцатые годы». Так вот, Сергей Довлатов прибыл в Америку в конце бурных для русской эмиграции семидесятых годов. И через год практически никому не известный писатель, не напечатавший ни строчки своей прозы в Советском Союзе, стал главным редактором газеты «Новый американец». Культурная жизнь в Нью-Йорке тогда действительно бурлила. Молодые таланты, ниспровергатели авторитетов, искали выхода своим силам. Довлатов, Вайль, Генис, Орлов и ветеран Рубин сложились, что называется, по «семь рваных», взяли в банке кредит и организовали новую еженедельную газету. Работали круглые сутки и почти за бесплатно. И добились своего. На мой взгляд, «Новый американец» была лучшей газетой в русской эмиграции. Потом Довлатов мне говорил: «Как мне было знать, что это — мои лучшие годы!» Довлатов оказался прирожденным шефом, редактором, организатором, человеком толерантным, готовым не на словах, а на деле печатать в своей газете материалы, резко противоположные его мнению. Короче, он нашел себя, — наверно, за этим и приехал в Америку. К сожалению, газета продержалась недолго. В «Новом американце» было полно литературных гениев, но ни одного тихого скромняги, который знал бы толк в подписке, рекламе и финансах. А когда в редакции произошел раскол и в Нью-Йорке стали издаваться два русских еженедельника, это было предвестием конца. Редактор ежедневного «Нового русского слова», старый газетный волк Андрей Седых без труда «съел» своих конкурентов. Америка преподала Довлатову жестокий и прозаический урок: «Жизнь есть борьба».

К счастью, Сергей Довлатов не сломался и вернулся к своей прежней профессии писателя. Между прочим, начинать литературную карьеру в новой стране тоже было не так просто. Как и многие писатели, не получившие вовремя должного признания, он страдал определенными комплексами, но сам прекрасно это осознавал.

Литература для него не стала средством самоутверждения, сведением старых счетов. Для Довлатова (цитата из другого его письма) «писание, любое, успешное и не успешное, один из немногих способов преодоления душевного горя». Думаю, точнее сущность писательства не определить. Поэтому Довлатов не только смог написать свои книги (в статье Льва Лосева, появившейся в «Русской мысли», им дана очень высокая оценка, и в этом я полностью согласен с Лосевым), но и пробиться к иноязычному американскому читателю. А уж тут из русских писателей преуспели лишь единицы.

Кажется, все написанное им опубликовано. Но у Сергея Довлатова есть еще одна книга. Убежден, если ее издать, она станет самым громким бестселлером в эмигрантской литературе. Даже для наших «классиков», которые уже давно не читают друг друга, эта книга будет настольной. Что за книга, почему о ней до сих пор ничего не известно? Дело в том, что Сергей Довлатов, почти единственный из русских литераторов, работал в совсем забытом жанре эпистолярной прозы, писал письма.

Практически каждое его письмо — маленький шедевр. Если адресаты Довлатова договорятся между собой, соберут письма и издадут их — повторяю, грандиозный успех обеспечен[1]. Правда, есть одно маленькое «но»: в первую очередь надо согласовать эту идею с женой Довлатова, Леной. При всей своей доброте Довлатов был беспощаден в литературных оценках, да и не только литературных. Не прощал человеческой подлости и низости. Многих будущих читателей этой книги ожидают «приятные сюрпризы». Поэтому издавать ли ее и когда издавать — решать Лене.

Итак, благополучная судьба писателя в Америке. Кажется, Довлатов добился всего, чего хотел. Даже Курт Воннегут ему позавидовал: мол, публикуетесь в престижнейшем «Ньюйоркере», куда его, Курта Воннегута, не пускают. Но почему мне на ум приходит сравнение с фильмом «Судьба солдата в Америке», с его трагическим финалом? Конечно, все мы под Богом ходим, но скажите, разве это нормально, что здоровенный мужик, в расцвете сил, внезапно умирает, не дожив до сорока девяти лет? Можно говорить о каких угодно болезнях, «терзавших Довлатова всю жизнь» (цитата из Лосева), но болезни сами собой не приходят, для них есть причины. И поневоле вспоминаются стихи Владимира Корнилова: «Что погиб человек от ошибки, хоть онколог наплел — от рака…» Конечно, как хорошо, как приятно, а главное, как смело, выступая в эмигрантской газете, свалить все на советскую власть и на происки КГБ. Но Довлатов двенадцать лет прожил в Америке, чувствовал себя уже полноправным американцем. Плюс — его книги вернулись в Союз и получили признание. У меня нет перед собой текста интервью Довлатова, опубликованного в журнале «Огонек», но там он говорит примерно следующее: «Я вдруг понял, что жизнь моя принадлежит не литературе, а близким мне людям». То есть только совершенно глухой человек не догадается, что Довлатова не покидало беспокойство о своем маленьком сыне, о жене, о матери, что он чувствовал некую нестабильность своего существования. Ни для кого не секрет, что лишь считаные литераторы в Америке живут на литературные заработки, остальные вынуждены работать. И Довлатов работал. На хлеб насущный он зарабатывал в нью-йоркском бюро радио «Свобода». Работал около десяти лет, а все оставался внештатником, то есть — в условиях нью-йоркского бюро — человеком бесправным, которого можно уволить в любой момент по первому хрюканью чиновника из Мюнхена. Тут я слышу возмущенные возгласы: «Как можно предполагать такое, как можно было увольнять Довлатова?!» А так. Уж не помню, в каком году мне позвонила Эллендеа Проффер: «Толя, Довлатова уволили с радио, сделай что-нибудь». (Характерный штрих: сам Довлатов никогда не просил о помощи, наоборот, уверял меня в телефонных разговорах, что у него все в порядке и на счету в банке — тысяча долларов.) К слову сказать, я знаю нью-йоркское бюро, там работают «отнюдь не злодеи» (любимое выражение Довлатова), там ценили и почитали Довлатова, но шло очередное сокращение бюджета на радио, а при этом первым делом страдают внештатники. Короче, в Нью-Йорке не дрались за Довлатова. Поступили по принципу: «Приказ начальника — закон для подчиненного».

Я позвонил в Мюнхен, и мне удалось объяснить тогдашнему руководству радио, кто такой Довлатов. Довлатова восстановили. Позже, будучи в командировке в Нью-Йорке, я спросил у Сережи Довлатова, хочет ли он стабильного места на радио. Конечно, хочет… Я свел его с директором «Свободы» и держал получасовую речь. Директор понял, обещал. Сам Довлатов комментировал мое «выступление» со свойственным ему черным юмором: «У меня было ощущение, что я умер, — такой панегирик произносят только над телом покойника. Вот увидите, Толя, что-то произойдет». И действительно произошло: через неделю сняли с должности директора «Свободы». Следующие начальники все меньше понимали, и с ними было все труднее разговаривать…

Я неоднократно повторял, что на деньги, которые радио тратит на оплату жилья чиновникам в Мюнхене, можно обеспечить работой всю русскую литературную эмиграцию. Но в Мюнхене, видимо, свои представления о задачах радио, для них явно предпочтительнее чиновничий комфорт. После того как руководство «Свободы» расправилось с русским Парижем (а уж наши внештатники были социально защищены, их уволить было не так просто, но, как говорил тов. Сталин: «Нет таких крепостей…»), после того как объявили о сокращении штатов на государственном «Голосе Америки», чего мог ожидать каждую минуту внештатник в Нью-Йорке, который не защищен никаким законодательством? Ведь его можно выставить из редакции в любой момент, без копейки отступных. Вот жить под таким дамокловым мечом — это ли не напряжение? Это ли не ошибка? Не повод для возврата «неизлечимой болезни»?

Итак, судьба русского писателя в Америке. Вздохнем и ахнем. А судьба русского писателя Сергея Довлатова в России? Что бы там ни говорили, как бы братцы-литераторы ни выпячивали грудь, да факт остается фактом: из всех писателей-эмигрантов последнего времени, книги которых вернулись в Россию, Сергей Довлатов самый популярный…

Аксеновская сага

Аксенову 75. Ни хрена себе. А мне? Лучше помолчать в тряпочку. Но мы же так не договаривались! Клянусь, мы так не договаривались, не помышляли, не предполагали. Нам с Коллегами казалось, что Вася, выигравший Звездный билет и подкрепившийся Апельсинами из Марокко, Катапультирует Под небом знойной Аргентины на своей любимой Затоваренной бочкотаре и, зацепившись за Золотую нашу железку где-то На полпути к Луне, будет купаться там в лучах громкой славы. Ну и мы, вместе с Товарищем Красивым Фуражкиным и Местным хулиганом Абрамашвили, каким-то чудом подтянемся к нему и останемся там вечно задорными, веселыми и молодыми, говоря потом следующим поколениям: «Жаль, что вас не было с нами». Но случился очень сильный Ожог, в результате которого нас всех разбросало по разным странам и континентам, а уж когда от России отделился Остров Крым, то вообще пошел сплошной Бумажный пейзаж, на котором изредка просвечивал Негатив положительного героя. Наступили времена — Всегда в продаже…

Чуда не произошло. Чудес вопреки законам природы не бывает. Однако, как я теперь понимаю, настоящих чудес мы не заметили, вернее, воспринимали их как должное. В шестидесятые годы, словно по мановению волшебной палочки и вопреки всем законам и традициям страны победившего социализма, в литературе появились молодые яркие таланты: Андрей, Булат, Белла, Володя, другой Володя, Женя, Жора, Роберт, Юра… (Список пускай читатели продолжат по собственному усмотрению, я назвал лишь тех, кто тогда был первым.) Чудом были поэтические вечера в Политехническом музее, на которые студенты прорывались через милицейские кордоны. Чудом были номера «Юности» с аксеновскими повестями и романами, которые читали в каждом вагоне метро и электрички. Чудом было и то, что никто из нас никому не завидовал, наоборот, мы любили друг друга, помогали и с каждой новой публикацией поздравляли примерно так: «Ну, старичок, гениальную написал штуковину!» Привыкшие к миллионной читательской аудитории, мы не понимали, что это само по себе чудо. И уж, конечно, подумать не могли, что доживем до времен (те, кто дожил), когда книги будут издаваться крошечным пятитысячным тиражом.

Аксенов заглядывает в мой текст. Строго:

— Чего тебя на сентиментальность потянуло? Уже возрастное? И почему ты Этого из списка не вычеркнул? Я с ним не разговариваю. Вот он показал себя демократом, а как до переделкинских дач дошло, так он с Феликсом Кузнецовым стал обниматься.

Я говорю Аксенову, что мои воспоминания из древней истории, из прошлого тысячелетия, а в прошлом тысячелетии так оно и было, и ничего нельзя вычеркивать. А ты, Вася, пойди побегай и не мешай мне работать. Ты же знаешь, с каким трудом я пишу. Помнится, сижу я в зимних Дубултах и с ненавистью гляжу на чистый лист бумаги…

Но сначала надо рассказать о зимних Дубултах. Несколько лет подряд мы с Аксеновым ездили в Дом творчества «Дубулты» именно зимой, когда Рижское побережье пустынно и засыпано снегом, и успевали за месяц пребывания в Дубултах написать каждый по новой книге. Собиралась в зимних Дубултах такая компания, перечисляю: Стасик Рассадин, Григорий Поженян, Аркадий Ваксберг, Алла Гербер, Герман Плисецкий, Стасик Куняев… Аксенов не был тогда таким строгим, он был, что называется, «хорошим парнем», и все с ним дружили или хотели дружить. (И Стасик Куняев тоже, я ничего не выдумываю.) Ну а дружба с хорошим парнем, по русской традиции, сами знаете, во что выливается. А я ввел правило: до семи вечера все сидят, работают, никто ни к кому не заходит, никто никого не трогает. Вот после семи — пожалуйста, гуляй на здоровье. Однажды до обеда Поженян увел Аксенова, и вернулись они в столовую сильно навеселе, так я такой скандал устроил Поженяну, орал на него, как на проштрафившегося мальчишку. Кажется, он так мне этого и не простил…

Так вот, сижу я в своей комнате, в старом флигеле Дома творчества «Дубулты», и с ненавистью гляжу на чистый лист бумаги. Так обычно у меня начинается работа: час гляжу с ненавистью, потом появляется первая строчка. А в соседней комнате Аксенов. Значит, в тот день я несколько часов испепеляю ненавистью чистый лист, и ничего не появляется. Дай, думаю, загляну к Аксенову — что он там делает и не увел ли его опять Поженян? Тихонько открываю балконную дверь, прохожу по снегу к окну Аксенова (тайком заглядываю в чужую жизнь!). И что я вижу: Аксенов, сволочь, вдохновенно пишет, пера не отрывает от бумаги, и лицо у него такое счастливое! Таким счастливым я больше никогда его не видел.

Помню и другое. Седьмое марта 1963 года. Я жду в ЦДЛ, когда вернутся наши ребята. Наши ребята (смотри по списку) — на встрече Партии и Правительства с творческой интеллигенцией. Наши ребята держатся молодцом, вчера хорошо выступал Роберт… Но почему-то долго затягивается эта встреча с Партией и Правительством. Наконец в Пестрый зал входит Аксенов. Лицо белое, безжизненное. Впечатление, что никого не видит. Я молча беру Аксенова под руку, подвожу его к буфету, говорю буфетчице, чтоб налила полный фужер коньяку, и медленно вливаю в Аксенова этот коньяк. Тогда он чуть-чуть оживает и бормочет: «Толька, полный разгром. Теперь всё закроют. Всех передушат…» Далее мы сидим за столиком вместе с Эриком Неизвестным, тоже вернувшимся со встречи, и Эрик, которому после Манежа уже ничего не страшно, внятно рассказывает, что происходило на встрече с Партией и Правительством. Хрущев топал ногами на Вознесенского. Хрущев стучал кулаком по столу и кричал Аксенову: «Вы мстите нам за своего отца!» А Вася, по его словам, отвечал Хрущеву — дескать, почему я должен мстить, мой отец вернулся из лагеря живым. А по словам Эрика, Вася стоял на трибуне совершенно растерянный и повторял: «Кто мстит? Кто мстит?»

Между прочим, для полноты картины: в те времена никто из наших ребят не умел выступать с трибуны, кроме Того, которого Аксенов сейчас хочет вычеркнуть из списка. Тот был талантлив во всем, даже в области политической демагогии.

После международного женского праздника 8 Марта советская пресса как с цепи сорвалась. В сельскохозяйственных и промышленных изданиях клеймили молодых писателей-модернистов, оторвавшихся от народа. По старым меркам, двух статей в «Литературке» хватило бы на десять лет лагерей, а «Литературка» плевалась полгода. Но ведь Хрущев был непредсказуем. И вот на собрании Союза писателей я слышу старого партийного держиморду, который чуть ли не сквозь слезы причитает: «Аксенова вся наша общественность ругает, а он по заграницам разъезжает! Как же так, товарищи?» Ушлые товарищи негодуют, но смекают, что ничего так просто в нашей стране не происходит, значит, это какой-то знак свыше — дескать, Аксенова можно кусать, но съесть нельзя. А я-то знал, что произошло на самом деле. В понедельник 9 марта Аксенов обнаружил у себя на столе заграничный паспорт и авиабилет. В последние кошмарные дни он совсем забыл, что включен в делегацию советских кинематографистов на кинофестиваль в Аргентину. Аксенов решает: была не была, кладет в чемодан пару сухарей — на случай, если его арестуют прямо в аэропорту, — и мчит в «Шереметьево». Там его радостно приветствует делегация кинематографистов. Самолет улетает. В середине дня на аксеновской квартире звонит телефон, требуют Аксенова. Кира (его первая жена), озверевшая от всех этих событий, очень нелюбезно осведомляется, кто его спрашивает. Ей еще более нелюбезно отвечают: «Из ЦК партии». — «Нет его!» — «А где он?» — «Улетел в Аргентину». Гробовая пауза. Затем истошный вопль: «Кто пус-ти-и-и-л?!»

Ну, прошляпили, накладка вышла. Зачем в этом признаваться? Сделаем вид, что так и было задумано. И игры с Аксеновым продолжались. (Впрочем, в хрущевскую оттепель со всеми нами играли. Получаешь по морде, выбрасывают из сверстанного журнала твою повесть, рассыпают набор книги, отменяют премьеру пьесы, а потом, через несколько месяцев, вдруг — звоночек с интересным предложением.) Я очень любил устный рассказ Аксенова о том, как его принимал министр культуры РСФСР. Огромный кабинет, чаёк, «коньячку не желаете?», Старший партийный товарищ вразумлял молодую смену ласково и доверительно: «Василий Палыч, твою мать, написали бы вы что-нибудь, на фуй, для нас. Пьеску о такой, блин, чистой, о такой, блин, возвышенной, на фуй, любви… У нас тут, блин, не молочные реки и не кисельные, твою мать, берега, но договорчик мигом, на фуй, подпишем. И пойдет, блин, твоя пьеска гулять по России, к этой самой матери». Все нормативные слова министра культуры Аксенов запомнил. Ненормативную лексику запомнить было невозможно, а беседа продолжалась час. Большим был мастером русского языка руководящий товарищ. Теперешним новым русским надо бы поучиться у старой партийной гвардии…

При Брежневе игры стали жестче и изощреннее. Звонит мне в Париж (а я уже отщепенец, клеветник и работаю на вражеской радиостанции) знакомый итальянский переводчик в полной панике. Он перевел аксеновский «Ожог» на итальянский. Книга готова, тираж отпечатан, а тут приехала дама из Москвы, утверждает, что она лучшая подружка Аксенова и от его имени требует пустить тираж под нож или задержать выход «Ожога» хотя бы на год. Знаешь ли ты эту даму? Я отвечаю — мол, знаю, при мне еще был их бурный роман, тут она не врет. Но мы с Аксеновым, когда он последний раз был в Париже, рассматривали все варианты, и такой тоже. Поэтому последнее слово за мной. И я говорю: «Немедленно пустить „Ожог“ в продажу. Итальянское издание романа и пресса вокруг него — залог безопасности советского автора».

Аксенова выталкивают в эмиграцию. В парижском аэропорту автора прогремевшего «Ожога» встречают пресса, кино и телевидение. Я везу аксеновское семейство на их временную парижскую квартиру и тихонько осведомляюсь у Васи, в курсе ли он «итальянского инцидента». Не в курсе. Тогда я рассказываю, добавляя от себя комментарии, типа — как же так, Вася, ведь такая у вас любовь была, а она продала тебя с потрохами! «Ну что ты хочешь, — философски замечает Аксенов, — видимо, ГБ ее поймало на чем-то и завербовало. Слабая женщина. И не таких ГБ ловило и ломало».

Аксенов заглядывает в мой текст.

— Толька, ты соображаешь, что пишешь? Хочешь, чтоб у меня был семейный скандал? Я ведь не помню, она была до Майи или одновременно с Майей.

Майя — вторая жена Аксенова. Я его успокаиваю. По моим подсчетам, она была точно до Майи. Аксенов смотрит на меня подозрительно: «А чего ты вдруг в воспоминания ударился? Наступило время мемуаров?»

Я знаю, что, по теории Аксенова, писание мемуаров — это для литератора абсолютная сдача позиций. Дальше только гроб. Я объясняю, что сейчас перейду к анализу творчества, а пока хочу рассказать о Том, с кем ты не разговариваешь, но очень дружил когда-то (как и все мы). Как Тот явился к тебе на квартиру в Вашингтоне и начал поучать — что ты имеешь право делать в эмиграции, а чего не должен делать ни в коем случае. Ты был потрясен и потом перезвонил мне в Париж и повторил его текст, и я подтвердил: «Чистой воды гэбэшная диктовка». И еще я хочу рассказать о Феликсе Кузнецове, как он, уже в другие годы, после перестройки, бросился к тебе обниматься-целоваться. А ведь Феликс Кузнецов был главный травитель авторов «Метрополя». Теперь-то выяснилось, что не ЦК и не ГБ организовали кампанию против альманаха «Метрополь». То есть они, конечно, не препятствовали травле, но инициатором всей кампании был Феликс Кузнецов, на вас он делал карьеру. Так что, Вася, пойди побегай.

Аксенов убегает. Уф! Пользуясь его отсутствием, спешу наябедничать. Жуткий образ жизни ведет тов. Аксенов. Просыпается утречком и, вместо того чтобы перевернуться на другой бок, садится к компьютеру и пишет страницы две нетленки. Затем убегает куда-нибудь на час. Если он в Москве, то днем его достигают радио, телевидение, газеты. А в Биаррице он работает до вечера. Потом совершает прогулки с Пушкиным (почти по Синявскому) к морю. После ужина (в Москве и Биаррице) опять запирается у себя в кабинете и пишет допоздна. А если выпадает свободное время, то он, вместо того чтобы проводить его, как и все порядочные люди нашего юного возраста, в приемной у врачей, играет в баскетбол. И очень удивляется: почему его до сих пор не пригласили в сборную? Раз в год он мне сообщает: «Ну, я новый роман написал. А ты?» А я, стыдно сказать… Почему я люблю, когда он бегает? Знаю, что в тот момент он точно не пишет.

О его книгах, написанных в Америке, в американской прессе опубликовано больше статей, чем о любом другом русском авторе, выходце из СССР (кроме, естественно, двух наших Нобелевских лауреатов, с ними не сравниваю). Тем не менее Аксенов в Америке так и остался известным писателем для узкого круга. Подозреваю, что он хотел быть автором американского бестселлера и весьма огорчился, что ничего не получилось. По моему разумению, даже теоретически не могло получиться. Чтоб создать американский бестселлер, надо писать плохо и о глупостях. А вот этого Аксенов, при всем старании, не сумеет. Зато в России Аксенов совершил невозможное. Помню, перед матчем-реваншем знаменитого американского боксера-тяжеловеса, бывшего чемпионом мира, старый тренер ответил категорично: «Они не возвращаются». И он оказался прав. И статистика подтверждает — бывшие чемпионы не возвращаются.

Аксенов совершил невозможное. Он вернулся. Тяжеловесные удары: «Новый сладостный стиль», «Кесарево свечение», «Вольтерьянцы и вольтерьянки» — и Аксенов вновь стал популярным писателем у себя на родине. А ведь он не гнался за читателем и продолжал рисовать своих аксеновских героев и писать о вечных проблемах — любви, смерти, предательстве, верности долгу. Казалось, самоубийственный путь. Казалось, кого это ныне интересует?

Прошлый век был апогеем книги. Книга, по разным причинам, являлась учебником жизни, зеркалом на большой дороге, отвечала на вопросы «что делать?» и «кто виноват?». За книгу сажали в тюрьму, за книгу убивали. Книга была предметом искусства, читатели заучивали наизусть страницы прозы. Апогей пройден. Книга превратилась в обыкновенный товар, как редиска, как мыло, как подштанники. А товар надо уметь продавать, только и всего. Вот что пишет по этому поводу один литератор:

«…В наше время хлопотливой и бессмысленней суеты, когда никто не дослушивает друг друга до конца, когда книги не дочитываются, но лишь приоткрываются, с единственной целью дальнейшего — „по поводу“ — словесного блуда, когда творцы бешено колотят по своим пиш. машинкам, одержимые возвышенными идеями попасть в коммерческие книжные клубы, огрести лопатой пресловутые „роялтис“, ублажить мегаломанические свои страстишки, хапнуть, хапнуть, хапнуть, создать вокруг себя клику подхалимов и отшвырнуть подальше малопочтительных коллег, которые и сами, погрязая в бесконечных пустопорожних интервью, презентациях, публичных дискуссиях, зверея от телефонных звонков, гонят, гонят, гонят круговую безостановочную гонку, без промежуточных финишей, стараясь хоть на секунду задержать внимание совершенно озверевших под потоками книжного дерьма читателей, поразить мир злодейством, стащить с себя штаны, плюнуть в суп соседу по коммуналке…»

Согласитесь, абсолютно злободневное описание российских литературных нравов. Точнее не скажешь. Смущают, правда, пишмашинки: нынче бешено колотят по клавишам компьютера. Я процитировал отрывок из статьи, опубликованной в нью-йоркской газете «Новое русское слово» 6 ноября 1984 года. Статья посвящалась памяти американского профессора и издателя «Ардиса» Карла Проффера, а заодно описывала положение на американском и эмигрантском книжном рынке. Автор статьи — Василий Аксенов. Через 23 года все совпало.

Как говорится — дар предвидения.

Юлиан Семенов в разных измерениях

Вернувшись из Москвы во Францию, Аксенов мне сказал: «Учти, телевидение тебя ищет в связи с Юликом Семеновым. Они делают о нем фильм, даже приезжали в Париж, но тебя не нашли, у них был только старый адрес и телефон». — «Вот это чисто московские дела, — восхитился я. — А они не догадались сначала тебе позвонить, чтобы узнать мои точные координаты?» — «Они мне позвонили потом, — ответил Аксенов. — Кстати, они на меня тоже насели и уговорили сняться в фильме. Я долго отбрыкивался, но они уломали. Между прочим, они меня спрашивали, из-за чего Семенов и Гладилин поссорились. Я сказал, что не знаю. Слушай, я действительно не знаю. А что у вас с ним произошло?»

На следующий день я два часа отбивался по телефону от очень энергичной дамы, которая никак не могла понять, почему я не хочу сниматься для московского телевидения. Я отвечал, что у нас с Юликом были сложные отношения и сам он был не такой простой фигурой, как казался. Всего этого не объяснишь за то короткое время, которое дается «говорящей голове». Я видел в Москве подобные фильмы. Главный герой, как правило, восседает на белом коне, а его оппоненты, «говорящие головы», возникают на экране пару раз, чтоб сказать две-три фразы. Нет уж, увольте. И если вы так уж меня хотели, то почему не нашли когда были в Париже?

Тут дама несколько сбавила напор:

— Понимаете, мы бы могли вас найти, но в нашей группе была дочка Юлиана Семеновича, и она явно была против вашего участия в фильме. Поэтому она все саботировала, уверяла, что вы сейчас не во Франции, а в Америке.

— Это делает ей честь, — заметил я. — Дочка должна стоять на страже интересов отца.

— Да, она очень его любит. Скажите, а почему он женился на ее матери? Из-за карьерных соображений?

— Вот этого я не могу сказать, ибо не знаю. Знаю только, что Катя Кончаловская была милой, аппетитной девочкой. Так что тут возможны любые варианты.

Далее дама вытянула из меня какие-то подробности, и я не то что отбрыкивался, а наоборот — охотно ее просвещал. Например, подсказывал названия книг Юлиана Семенова, которые она, автор сценария о нем, никогда не читала, и говорил о фильмах по этим книгам, фильмах, о которых она ничего не слыхала, в конце концов дама выразила слабую надежду, что может, я передумаю, а я, спросив, какие сроки сдачи фильма, сказал, что все равно вы не успеете. На этом и расстались.

Однако для меня двухчасовой телефонный разговор не прошел бесследно. Что-то всколыхнулось в глубине памяти, что-то всплыло. И я решил написать все то, о чем бы не смог и явно бы не успел сказать по телевидению.

* * *

Из нашего поколения прозаиков первыми (по хронологии) вошли в литературу я и Юра Казаков. Юлиан Семенов напечатался позже нас, но раньше, чем Аксенов. Юлиан Семенов никогда не входил в первую десятку, но сразу занял какое-то свое, особое место. Мы были знаменитыми, он — преуспевающим. Юлику не надо было, как нам, пробиваться сквозь цензуру, но у него были свои проблемы. Надо было пробиваться сквозь толпу жаждущих печататься маститых литераторов, которые осаждали немногочисленные редакции журналов и издательств. Он своих конкурентов обходил не конъюнктурой (они все были конъюнктурщиками), а свежестью тем и знанием материала. И он много ездил по стране. Его книга о полярных летчиках была совсем не плохой по тем временам. (К вопросу о памяти мемуариста. Название книги я забыл, а какие-то фразы из нее до сих пор помню. Например, перед тем как завести мотор, первый пилот говорит второму: «Читай молитву». Что означало на летном жаргоне — читать инструкцию, где указывалось, какие кнопки в каком порядке надо нажимать, чтоб привести самолет в готовность.) И он выдавал свою продукцию на-гора, как ударник коммунистического труда, творческих пауз он не знал. Дошло до того, что когда Георгий Семенов — единственный писатель, которого Юра Казаков впоследствии признал себе равным в своем жанре, — принес свои первые рассказы в журнал «Знамя», ему посоветовали взять псевдоним: дескать, есть у нас уже один Семенов, который заполонил собой все, зачем вам такой конкурент? И думаю, не искушенный в литинтригах Жора Семенов, наверно бы, согласился (ради первой публикации в центральном журнале на многое согласишься), но тут некие доброжелатели по каким-то своим соображениям подсказали Жоре Семенову, что, мол, негоже исконно русскому писателю уступать свою фамилию Юлику Ляндресу.

Был период, когда мы с Юликом семейно ходили друг к другу в гости. Юлик был хлебосол, принимал с размахом и, помнится, ставил пластинки с речами Сталина, а затем очень смешно имитировал речь Вождя и Учителя. Наш общий приятель Юра Киршон, сын того самого драматурга Киршона, руководителя РАППа, расстрелянного в 37-м, как-то заметил: «То, что Семенов тебе первым звонит, — это хороший признак. Семенов так просто не звонит. Значит, ты на подъеме». Лишь позже у меня как-то связалось в памяти, что с Семеновым мы познакомились не в ЦДЛ, а познакомил нас Юра Киршон, и познакомил вкупе со своей компанией, куда входили Боря Сарылов, Виктор Луи — все трое отсидевшие за своих отцов и выпущенные по амнистии после смерти Сталина. Повторяю, в эту компанию входил Юлик Семенов, отец которого, Семен Ляндрес, был тоже репрессирован, но уцелел и в 60-е годы работал на скромной должности в каком-то издательстве.

Широкую известность Семенов приобрел после своего милицейского детектива «Петровка, 38». Помнится, он попросил меня и Юру Киршона сопровождать его то ли в сберкассу, то ли из сберкассы, ибо он должен был внести большие деньги, чтобы купить «ЗИМ». (Я еще не купил своего «Запорожца». Потом, после меня, вся московская проза ездила на «Запорожцах». А у Юлика Семенова уже был «ЗИМ», машина министров!) Было ощущение, что все как-то легко дается этому обаятельному парню с хорошим чувством юмора, и даже «пятый пункт» не помешал ему жениться на дочери Сергея Михалкова. А уж Сергей Владимирович, со своей повышенной бдительностью, в свою семью подозрительный элемент не пустил бы. Все знали, да и Юлик этого не скрывал, что образцом для подражания для него является Эрнест Хемингуэй. Он хотел, как и Хемингуэй, много ездить по свету, много писать, охотиться, заниматься спортом и не быть стесненным в деньгах. У Юлика и бородка была а-ля Хемингуэй. Юра Киршон, изощренный острослов, мне рассказал, что, когда умер Хемингуэй, он послал Семенову телеграмму соболезнования и тот воспринял это как должное. Как-то я спросил Семенова: «Юлик, если ты подражаешь Хемингуэю, спортсмену и охотнику, то почему, извини, ты такой толстый?» — «Это не лишний вес, — без своего обычного юмора ответил Юлик. — Это сердце. В шахте был взрыв, и я бежал две тысячи ступенек наверх». Может, тогда я понял, что не все знаю про везунка Семенова. И значительно позже, в разгар перестройки, когда я прочитал воспоминания Семенова о его отце, как он, совсем юным, тайно ездил к нему на свидания в лагерь, я еще раз убедился, что не все было так просто в семеновской биографии. И на самом деле, подражание Хемингуэю было игрой, а лепил он свою жизнь, конечно, не с товарища Дзержинского, но с человека, пришедшего в то же ведомство, своего старого дружка Виктора Луи.

…Можно, конечно, только догадываться, о чем говорили в этой дружной компании Киршона, Сарылова, Луи и Юлика Ляндреса. Первые трое только что вышли из лагерей, а четвертый знал про лагерь не понаслышке, отец все еще находился за колючей проволокой. Думаю, однако, что никаких иллюзий по поводу светлого коммунистического будущего у них не было. А был страх прошлого, и было естественное желание молодости устроить свою жизнь так, чтоб никогда этот страх прошлого не вернулся. Поначалу звездой в этой компании был Юра Киршон, который запросто мог переговорить любого острослова, к тому же на Юру свалились большие деньги — начали ставить пьесы недавно реабилитированного отца. И вот когда Юра Киршон, мой товарищ по Литинституту, впервые привел меня в гости к Виктору Луи (Киршон называл его «Луй»), я с удивлением заметил, что чемпион институтских и литературных застолий как-то сбавил тон. То есть за столом он по-прежнему солировал, но с оглядкой на хозяина. А хозяин помалкивал, я лишь ощущал его внимательный взгляд из-под дымчатых очков явно иностранного происхождения. Вообще за столом у Виктора Луи все было иностранное: и посуда, и рюмки, и бутылки, и еда. Причем не из «Березки», а прямиком из загнивающей Европы. Я знал про Виктора Луи лишь то, что они сидели с Киршоном в одном лагере. И всё. По каким-то случайным репликам за столом я выяснил, что жена хозяина дома, бесцветная дамочка на шестом месяце беременности, — англичанка, а сам хозяин дома — московский корреспондент английской газеты. Запомнился короткий разговор: «Она обязательно поедет рожать в Лондон, — сказал Виктор Луи, — я не верю московским клиникам. Проблема в том, что я тоже хочу в Лондон, чтоб присутствовать при родах, а меня не пускают». — «Луй, тебя пустят», — сказал Киршон. Не знаю, что я тогда подумал, и вряд ли что-нибудь подумал — было выпито много виски, джина и французского коньяка. А на следующий день, вспомнив вчерашний вечер, я подумал: ни хрена себе! Бывший зэк — а уже штатный сотрудник английской газеты! И уже намыливается в Лондон. И как такое может быть? А если может, то что все это означает?

Довольно скоро Виктор Луи стал знаковой фигурой не только московской, но и международной жизни. Рассказывать о нем подробно — опять уходить в сторону. Но вот короткий штрих: на приеме в американском посольстве дипломат-американец высокого ранга мне с раздражением говорит: «Мы давно готовим визит нашего президента в Москву. А Виктор Луи сказал, что визита не будет». И американец недоуменно развел руками.

Визит действительно так и не состоялся.

Последний раз я видел Виктора Луи незадолго до эмиграции. То есть я уже решил, что уезжаю, но никому про это не говорил. Юра Киршон, постаревший, спившийся, живший уже как приживалка то около Юлиана Семенова, то около Виктора Луи, встретил меня в ЦДЛ и сказал, что Луй приглашает к себе в гости.

— Зачем?

— Поедем — не пожалеешь. У него для тебя подарок. — И прошептал мне в ухо: — Твоя книга, изданная в Германии.

Я знал, что «Прогноз на завтра» издан во Франкфурте. По этому поводу меня вызывали аж в ЦК партии, прорабатывали. Но саму книгу я не видел. И чтоб получить долгожданную книгу, готов был поехать хоть к черту на рога. Правда, в такси я спросил у Киршона: «Юра, а неприятностей у меня не будет? Ты понимаешь, что я имею в виду». — «Ерунда, — отмахнулся Киршон. — Дуй, конечно, крупный разведчик, но ты для него — слишком мелкая рыбешка. Ты ему интересен как воспоминание молодости».

Приехали в генеральский дачный поселок в Баковку. Одну из генеральских дач за глухим забором теперь занимал Виктор Луй. Огромный каменный дом с разными хозяйственными пристройками. Две иномарки во дворе. После приветствий и каких-то общих слов Виктор Луи пригласил нас спуститься в библиотеку. Подвальная комната, очень ухоженная, оборудованная в книжный зал. Я шарил глазами по полкам и тихо ахал. Весь «самиздат»! Весь «тамиздат»! Полное собрание всей антисоветской литературы. Этих книг хватило бы, чтоб намотать полный срок не одному или двум диссидентам, а целому пехотному батальону. Виктор Луи спокойно снял с полки «Прогноз на завтра», протянул мне и сказал Киршону: «Дадим время автору насладиться своей книгой».

Когда мы перешли в столовую, я увидел через окно, что во двор дачи въехала огромная красная машина, из которой выпрыгивали люди в касках. «Все-таки явились арестовывать, — пронеслось в голове, — но почему они в касках?» Потом сообразил — это пожарники. Виктор Луи лениво глянул в окно и разъяснил: «Я вызвал пожарников, чтоб они залили во дворе каток моим детям».

Потом мне рассказывали, что в конце советской власти Юлиан Семенов построил себе дом в Крыму. Но был ли этот дом лучше, чем у Виктора Луи в Баковке, и позволял ли себе Семенов такие же шалости, как «Луй», — об этом я ничего не ведаю.

Зато знаю, как и почему Юлика завербовали органы. Впрочем, это известная история. Юлик убил на охоте егеря. Случайно. Однако убийство есть убийство, и из уголовного дела Юлика вытащил его тесть, Сергей Михалков, обратившись к своим покровителям в КГБ. Но там, соответственно, поставили условия. И с тех пор Семенов стал писать не о полярниках или милиционерах, а о храбрых рыцарях с холодной головой, чистыми руками и т. д. Вопрос: какие все-таки отношения были у Юлика с ГБ? То есть, грубо говоря, носил он погоны или нет? И опять же, тут несколько версий. Одна из версий официальная, самого Семенова, для советской печати, правда, уже времен перестройки. В интервью какой-то газете (сам это читал) Юлик рассказывал, что ГБ ему давало материалы для книг, «но, клянусь, я не был сотрудником КГБ». Более того, его вызвал Андропов и сказал, что из книг Семенова, написанных по материалам ГБ, торчат уши этого ведомства, и, дескать, нам этого не надо, и пожалуйста, уважаемый Юлиан Семенович, пишите дальше, пользуясь только вашей прекрасной творческой фантазией. Так у вас лучше получается.

Вторую версию мне поведала энергичная дама, с которой у меня был двухчасовой телефонный разговор. Она тоже читала это интервью Юлиана Семенова и консультировалась по этому поводу с профессиональными разведчиками. Асы советской разведки смеялись и говорили, что Юлик — фантазер, и утверждали, что никаких бесед с Андроповым у него не могло быть, ибо товарищ Андропов принципиально избегал любых встреч с писателями.

Третья версия. Когда я работал на «Свободе», один советский перебежчик продиктовал мне список сотрудников ГБ, которые задействованы в советской литературе. В этом списке фигурировал Юлик. Чин — подполковник. Я этот список спрятал к себе в стол и никому не показывал. Даже американскому начальству в Мюнхене, хотя, казалось бы, мог бы получить за него какие-нибудь поощрения. Но, во-первых, я уже тогда видел, что начальство «Свободы» ни хрена не понимает в советской жизни, да и не хочет понимать. Во-вторых, у меня были сомнения: не подкинули ли мне дезу? Лишь однажды — и много позже — я заговорил об этом списке (не называя фамилий) в Сан-Франциско со Станиславом Левченко. Станислав Левченко, тамошний корреспондент русской газеты «Панорама», бывший советский разведчик в Японии, в чине майора, скептически заметил: «В твоем списке слишком много генералов. Генеральские должности крайне редки в ГБ. Сомнительно».

Четвертая версия… Но стоп. Мы же не расследование ведем. Я выскажу свое мнение, которое сложилось после моих разговоров с Юликом, чтения его книг и того, что происходило около его книг и фильмов.

Во всех газетах было объявлено, что скоро по телевизору покажут сериал Юлиана Семенова «Семнадцать мгновений весны», посвященный работе советских разведчиков в тылу врага. Мы где-то с Юликом пересеклись, и я искренне его поздравил с предстоящей премьерой. Знаете, не каждый день у ваших знакомых выходит тринадцать серий по телевизору. «Премьеру откладывают», — ответил Юлик. Он был очень напряжен. Я впервые видел, что Юлик нервничает из-за каких-то своих литературно-киношных дел, которые обычно катились как по маслу. «Откладывают? — изумился я. — Это при твоих-то связях?» Кажется, Юлик помолчал, пытаясь разобраться, на что я намекаю, а если намекаю, то как ему реагировать. Может, это сейчас так мне кажется, а ответ Семенова был быстр. Ответ, во всяком случае, я запомнил: «Это не там. Это МИД. Новый виток дружеских отношений с американцами, а мидовские мудаки боятся, что фильм этому помешает».

В конце концов, хоть с некоторой задержкой, «Семнадцать мгновений весны» вышли на экран, и… посыпались жалобы из промышленных министерств, что в часы показа сериала останавливаются вечерние смены заводов. О «Семнадцати мгновениях» столько написано, и разного, что уж нечего добавить. Боюсь, что нынче уже забыли писателя Ю.Семенова, но он навечно останется в памяти народной как прародитель бессмертного Штирлица в исполнении Вячеслава Тихонова, под музыку Таривердиева на слова Роберта Рождественского.

Жизнь продолжалась, и теперь уже ежегодно в каком-нибудь московском журнале печатался новый роман Юлиана Семенова, а потом книга издавалась массовым тиражом. Сюжеты книг были разные, но во всех них присутствовал главный герой, журналист Степанов, альтер эго Семенова, который разъезжал по миру и разоблачал козни империалистов и прочих нехороших людей. Мне в Париже на стол ложилась вся советская пресса, и я невольно стал внимательным читателем всех семеновских творений. Что меня в них заинтересовало? Позиция автора. То, что должность журналиста-международника — обычная крыша для советского разведчика, об этом известно всем парижским воробьям. Но журналисты из другого ведомства стараются вести себя так, чтоб погоны не выпирали. Семеновский герой, международник Степанов, не то чтоб намекал на свои особые связи, но громогласно провозглашал: «Мы в Комитете (си-речь КГБ) так думаем. Мы в Комитете так считаем». И складывалось впечатление, что товарищи в КГБ не только прислушиваются к мнению международника, но даже выполняют его указания. Я, подходя к микрофону парижской студии, старался не задевать тех, с кем в Москве пил водку. У меня была своя, пусть и неправильная, этика. Однако тут я не выдержал и написал обзорную статью под заголовком «Юлиан Семенов на большой дороге». Прочел ее по радио, а потом опубликовал в нью-йоркской газете «Новое русское слово». Смысл статьи сводился к следующему: дескать, во всех странах во все времена соответствующие органы внедряли своих людей в разных областях, и это рутинная работа органов. Так было и в царской России. Но в царской России никто не афишировал свои связи с Третьим отделением, ибо такая связь позорила доброе имя, а в русской армии офицер, засветившийся на этом поприще, вынужден был подавать в отставку. Позиция Юлиана Семенова опрокидывает все традиционные правила приличия. Или нынче изменились эти правила и неприличие стало делом чести, доблести и геройства?

Таков был общий тон статьи. Она у меня хранится в архиве. Но архив после недавней смены квартир разбросан в двух домах, и найти статью мне сложно. Когда-нибудь найду и перечитаю. Подозреваю, что статья написана резче, чем мне сейчас представляется, и что Семенов мог обидеться. Я бы, наверно, на его месте обиделся.

Позже мне передали вышеупомянутый список, и тогда позиция Юлиана стала понятна: раз он подполковник, так чего ж прибедняться?

Однажды, ближе к ночи, зазвонил телефон. Юлик, явно выпивший и агрессивный, начал так:

— Ну что ж, малыш, ты меня цепляешь? Что ж ты все время меня цепляешь?

— Юлик, я ж не знал, что ты подполковник.

— Полковник, — последовал сухой ответ.

Я был уверен, что он звонил по собственной инициативе. Обиделся и высказал свое «фе». Но потом, когда вышел его роман «Аукцион», где писатель-предатель Годилин трусливо удирает при звуках русской речи, я вычислил, что Юлик мне звонил после того, как роман был написан. Более того, уже набирался в типографии. Может, он хотел меня предупредить, объясниться, да разговор не получился? А может, тут была совсем иная интрига? Дело в том, что год назад советская разведка провела в Лондоне одну акцию. Провели чисто, профессионально, заткнув рот тем, кто мог дать иную информацию. Единственно, чего они не предполагали, да и не могли предположить, что я вдруг свалюсь из Парижа в Лондон и сильно подпорчу им эту игру. Лондонский эпизод подробно выписан у меня в книге «Меня убил скотина Пелл». Сейчас же коротко замечу, что я полетел в Лондон не в поисках приключений, а по долгу журналиста, и не потому, что был такой смелый, а потому, что по наивности не мог себе представить, насколько опасно встревать в гэбэшные игры. Довольно скоро, по каким-то косвенным признакам, я понял, что на меня очень разозлились. Так вот, спрашиваю себя, не было ли появление писателя-предателя Годилина в романе «Аукцион» реакцией Комитета на «лондонское дело». И решили дать мне по зубам руками Юлика Семенова, что он и исполнил.

Не знаю. И увы, уже никогда не узнаю.

Кстати, в романе Юлик нашел уничтожающий меня штрих. Журналист «Свободы», эмигрант Годилин разъезжает по Парижу на подержанной машине! Тут он меня достал. Я вприпрыжку помчался в гараж и купил новую.

По «Аукциону» срочно сняли фильм. Фильм в Париже я никак не мог увидеть, зато прочел рецензию на него в «Вечерней Москве». Фильм хвалили и лишь высказывали сожаление, что такой замечательный актер, Олег Басилашвили, сыграл роль эмигранта-отщепенца Гадилина как-то без вдохновения…

Года через два «Литгазета» опубликовала диалог на целую полосу между писателем Юлианом Семеновым и критиком Львом Аннинским. Юлик степенно рассказывал о своих творческих планах и вдруг в одном месте сорвался и пожаловался, что, мол, все считают его лишь автором детективов, а ведь он серьезный литератор. Лева Аннинский ему послушно поддакивал. Зачем такой материал в газете был нужен Семенову, вернее, зачем это нужно было КГБ, я прекрасно понимаю. Зачем это было нужно Леве Аннинскому — загадка. Однако подобные загадки все чаще встречались тогда на страницах советской печати. И пожалуй, главная, не разгаданная для меня — это интервью Юры Трифонова в журнале «Иностранная литература», где он радовался тому, что, мол, наконец книги Л.И.Брежнева, «Малая земля» и т. п., переведены и изданы в Скандинавии.

В 1990 году, когда диссиденты-предатели вдруг превратились в героев и советские «коры» в Париже, которые ранее шарахались от меня, как от прокаженного, стали бросаться мне на шею, так вот, в 1990 году, летом, у магазина русской эмигрантской книги «ИМКА-ПРЕСС», мы неожиданно столкнулись с Юликом Семеновым. Пожали друг другу руки, обнялись. Эту сценку отщелкивала на фотоаппарате молодая дама, сопровождавшая Семенова. Как всегда в подобных случаях, когда долго не виделись, разговор зашел о последних событиях, в частности об одном скандале, который разгорелся в московских литературных кругах.

— В конце концов, — сказал я, — ведь должно быть какое-то понятие чести у советского писателя.

Юлик на меня покосился и, убедившись, что я его не разыгрываю, а говорю на полном серьезе, бешено захохотал:

— Ты что, совсем с ума спятил? Какое может быть понятие чести у советского писателя?

Потом я сказал, что с удовольствием посидел бы с Юликом и его дамой в кафе, но моя машина запаркована на тротуаре и я боюсь получить штраф. Юлик подтвердил, что он видел полицейских на другой стороне улицы. На том и расстались.

В Лос-Анджелесе в интервью редактору «Панорамы» Саше Половцу Юлик со смаком рассказывал, какая теплая у него была встреча с Гладилиным в Париже. Подробности можно прочесть в газете. Саша Половец мне пересказал свою беседу с Юликом, и в частности то, что в интервью не было напечатано. Семенов предлагал Половцу совместные, советско-эмигрантские головокружительные литературно-издательские проекты.

«Это очень заманчиво, — сказал Половец. — Но требует огромных денег, которых у русских эмигрантов в Калифорнии нет». — «А вот о деньгах не беспокойтесь», — ласково улыбнулся Юлик.

* * *

В октябре 1991 года я впервые официально прилетел в Москву. «Известия» меня встретили рецензией на книгу про скотину Пелла, с моим портретом на первой полосе. Кто жил при советской власти, тот помнит, какое значение имела даже не сама публикация, а ее место в газете. Ежедневно ко мне, на задворки Можайского шоссе, приезжали из газет, радио и телевидения. Приехали и из программы новостей «Время», и молодой режиссер (теперь б-а-альшой деятель на телевидении) предложил такой сюжет: начнем, мол, с кадров из фильма «Аукцион» (Гадилин в исполнении Басилашвили), а потом вы расскажете, почему вас так невзлюбил КГБ, и Юлиан Семенов в частности. Я сказал, что про Семенова ничего говорить не буду. По моим сведениям, он тяжело болен, и я считаю неэтичным делом полемизировать с человеком, который не может мне ответить.

* * *

Сравнительно не так давно мне звонили из Москвы и рассказывали об очередном выпуске программы «Ночной полет», которую ведет Андрей Максимов. По моему мнению, это одна из редких программ российского телевидения, сохранившая интеллектуальный уровень. Был и я когда-то гостем у Андрея Максимова, но на этот раз (про который мне рассказывали) он принимал Олега Басилашвили. И вдруг (опять же по рассказам, сам я этого не видел) Олег Басилашвили прервал беседу и, глядя прямо в телеобъектив, сказал, что он хочет воспользоваться случаем и принести свои извинения Анатолию Гладилину, ибо когда он снимался в фильме «Аукцион», он не знал… Тут каждый звонивший из Москвы давал свою формулировку, по смыслу совпадающую с другими, но по словам отличающуюся. У меня нет точного текста, а выдумывать я не буду. Я не имею чести быть знакомым с Олегом Басилашвили, но если когда-нибудь встречу его в Москве, то просто подойду и скажу «спасибо». Если, повторяю, такой случай представится. Ведь когда мы впопыхах, около магазина «ИМКА-ПРЕСС», распрощались с Юликом Семеновым, мы тоже полагали, что у нас в запасе вечность и еще будет время выяснить отношения.

Последние дни Булата Окуджавы

Когда Булат был молод и незнаменит, он приходил в мой дом на Большую Молчановку, и я его записывал на мой магнитофон. Мой дом! Хорошо звучит… На самом деле это была комната в коммунальной квартире, куда, тем не менее, каждый вечер набивалось много народу, так как ЦДЛ был совсем неподалеку. И каждый вечер я крутил гостям песни Окуджавы, а Булату говорил: «Записаться на мой магнитофон — это все равно что напечататься в журнале „Юность“». Журнал «Юность» тогда был жутко популярным. Да, еще такая деталь, на которую прошу обратить внимание: моя маленькая дочь Алла почти каждый вечер засыпала и спала под песни Окуджавы. А куда было деть ребенка? Комната-то одна.

Потом прошло много-много лет, советским гражданам стало опасно встречаться со своими бывшими друзьями, политэмигрантами в Париже. Опасно не в том смысле, что под конвоем вернут в Москву и расстреляют, но за границу не выпустят — это уж точно. Знаю людей, впоследствии горланов перестройки, шагавших в первых рядах российской демократии, которые мужественно этой опасности избегали. У меня нет к ним никаких претензий. Жизнь есть жизнь. А вот Булат Окуджава уже прямо с вокзала звонил Виктору Некрасову, Владимиру Максимову и мне. Мне он говорил примерно следующее: «Толька, извини, что я не сразу позвонил. Поезд полчаса как пришел, но я не мог найти автомата, и тут какая-то баба суетится». То есть Булату Шалвовичу важно было сразу показать и зафиксировать: он никого и ничего не боится.

Потом опять изменились времена, и в мае 1997 года Булат позвонил мне из Германии и сказал, что они с Олей хотят приехать в Париж просто так, неофициально, отдохнуть, побродить по городу. И не найду ли я ему гостиницу?

— Пожалуйста, — ответил я. — Но ты же всегда останавливаешься у Федотова, на рю де ля Тур. — Федотов тогда был послом России при ЮНЕСКО, а на улице де ля Тур — дом, где живут российские сотрудники ЮНЕСКО.

— Да, мне там хорошо, — сказал Булат, — но не хочется лишний раз беспокоить Федотова, навязываться.

— Вот это уж моя забота, — ответил я. — Я позвоню Федотову и в зависимости от интонации…

Позвонил. Федотов среагировал мгновенно, и через неделю Булат уже звонил мне с улицы де ля Тур, что все прекрасно, ему все рады и когда увидимся?

Я попросил Виталия Дымарского, тогдашнего корреспондента РИА «Новости» в Париже, заехать за Булатом и Олей, а сам занялся подготовкой праздничного ужина. Гости приехали, и Булат весьма критически осмотрел наш «французский» стол.

— Не, — сказал Булат, показывая на вина. — Мне нужна водка, крепкая водка. — И объяснил, что он на сильных лекарствах и простужаться ему никак нельзя, а водка — она микробы убивает.

Крепкая водка нашлась, и, может, потому, что кроме привычной старой компании присутствовала еще молодежь (моя дочь Алла с подругой, Лена и Виталий Дымарские), Булат был особенно в ударе. И вспоминал какие-то смешные истории из нашего прошлого. Вот одна из них, по поводу страхов.

— Да что Толя меня героем выставляет? Боялся, как и все. Помнишь, как я приехал с большой делегацией советских поэтов? Симонов, Рождественский, Евтушенко, Высоцкий… Выступаем в огромном зале, зал битком, я знаю, что мои друзья-диссиденты присутствуют, но все на задних рядах, чтоб меня не компрометировать. А в первых рядах — советское посольство. И вдруг вижу во втором ряду Вику Некрасова! Я думаю: неужели я такая сволочь, что испугаюсь поздороваться с Викой? Я спускаюсь со сцены и прямо на глазах всего посольства обнимаюсь с Викой. И что любопытно: потом мне никто из посольских ни слова не сказал, все сделали вид, что не заметили.

Дымарский нас фотографировал за праздничным столом. Через три недели эта фотография, последняя фотография Булата Окуджавы, была опубликована в траурной рамке в лос-анджелесской газете «Панорама».

Булат был у меня в субботу, а в понедельник позвонила секретарша Федотова и сказала, что выступление Окуджавы в представительстве ЮНЕСКО отменяется. Булат Шалвович заболел.

Я честно рвался на улицу де ля Тур, но Булат был непреклонен: «У меня грипп, а у тебя внуки. Ты их еще заразишь. Обо мне заботятся, лечит меня посольский врач. Не беспокойся, все будет нормально».

Увы, грипп перешел в воспаление легких, и Оля сообщила, что Булата отвезли сначала в один парижский госпиталь, потом — в другой, а потом привезли в лучшую клинику Франции по легочным заболеваниям — военный госпиталь Перси. Оля безотлучно дежурила у постели Булата, туда поочередно приходили Маша Федотова, жена посла, Фатима Салказанова, Саша Гинзбург, сын диссидента Александра Гинзбурга. Мне удалось навестить Булата лишь однажды, когда я ему доказал, что не еду специально, ради него, в Кламар — пригород Парижа, просто рядом с госпиталем живет Алла, а у меня «родительский день». Я погуляю с детьми (так я называю своих внуков), а затем зайду к нему.

Модерное здание армейского госпиталя искрилось и сверкало на солнце. Я нашел Булата на втором этаже, в отдельной большой, светлой, чистой палате. Но человек, лежащий на постели, к которой были подведены разные медицинские трубки и провода, очень мало был похож на того веселого гостя, который побывал у меня десять дней тому назад. Лишь постепенно, в ходе разговора, Булат как-то оживился, глаза его заблестели. Я не буду воспроизводить диалог, никому не важно, что я ему отвечал, но вот то, о чем говорил Окуджава, думаю, всем интересно.

— Ты знаешь, в годы войны я мечтал попасть в госпиталь, не для того, чтоб там отсидеться, переждать — нет, мечтал попасть хотя бы на два дня, чтобы отоспаться. Какие были военные госпитали, можешь себе представить… Очень жесткое лечение мне дают… Вот смотри, на войне мы же были все время по колено в воде, шинель рваная, дрожишь от холода, как цуцик, — и никакая холера не брала! На войне не простужались, а теперь — какой-то идиотский грипп, и пошло… Перестань, я давно не самый популярный человек в России, но я к этому отношусь очень спокойно. Помню как-то, когда мы выступали на стадионе, я сказал Жене и Андрею: «Ребята, вы думаете, что вот эти десять тысяч, что пришли нас слушать, любят поэзию? Мы просто сейчас в моде, и от нас ждут какого-нибудь подтекста, чего-нибудь запрещенного. А истинных любителей, например моей поэзии, всего-то человек пятьсот». Теперь мода ушла, а эти пятьсот остались… Мне не нравится, что наши ребята — ну, ты понимаешь, о ком я говорю, — начинают употреблять в своей прозе матерные слова. Хотят не отстать от молодежи? Надеюсь, это пройдет… Между прочим, вот этот критик, он работал тогда в толстом журнале, ну помнишь, процветающий был тип в советское время, так вот он написал такую кислую рецензию на мой «Упраздненный театр». И знаешь, в чем он меня упрекает? В том, что я с любовью пишу о своих родителях-коммунистах! А как я могу не любить отца и мать?.. Вот я в Комиссии по помилованию у Анатолия Приставкина. По двести дел разбираем на каждом заседании. У всех на слуху «русская мафия», «киллеры», «заказные убийства», «чеченцы», «лица грузинской национальности», «сексуальные маньяки». А я тихонько веду свою статистику. И по ней получается, что 96 % убийц — из рабочих и крестьян, 97 % — русских и 99 % убийств — по самой элементарной бытовой пьянке! Да фигу эту статистику кто-либо напечатает. А я спрашиваю: что, действительно гибнет наш народ, спивается? Ты видишь какой-нибудь выход?..

Только один раз, подчеркиваю — один раз, он меня попросил:

— Ты не можешь у них узнать, почему мне не дают чаю?

Я побежал к медсестрам, которые, собравшись в кружок, рассматривали журналы «от кутюр», и приготовился скандалить, но меня заверили, что месье О-ку-джа-ва привозят на столике полный чайник утром и днем. А вот вечером чай не положен. Я вернулся в палату и передал наш разговор Булату. Булат грустно поник головой: «Врут». В дикой ярости я бросился опять к медсестрам, но они мне вежливо объяснили, как все происходит. На завтрак и на обед месье О-ку-джа-ва привозят столик с едой и с чашкой, в которой лежит пакетик чая, а горячий чайник стоит рядом. Месье Окуджава должен сказать: «Налейте мне чаю». Однако он этого почему-то не говорит, и ему не наливают. Я в свою очередь объяснил, что месье Окуджава просто не знает, как это сказать по-французски. Меня заверили, что отныне ежедневно они сами будут наливать месье Окуджава чай.

Вот такая мелочь, которая, тем не менее, отравляла Булату существование в прекрасной солнечной палате.

Моя жена звонила в госпиталь ежедневно, разговаривала с Олей, вести из госпиталя становились все тревожнее и тревожнее. 10 июня в одиннадцать вечера нам позвонила Оля: «Я в панике. Булату очень плохо. Я не знаю, к кому обращаться. По-русски здесь никто не говорит». Мы сказали, что сейчас свяжемся с Аллой, она, наверно, уже уложила детей и минут через пять-десять появится в палате. Моя жена позвонила в комендатуру госпиталя и попросила, чтоб к месье Окуджава пропустили переводчицу. Срочная необходимость. В комендатуре заверили, что никаких препятствий не будет.

Утром следующего дня мне, по каким-то своим делам, подчеркиваю — по своим делам, надо было оказаться в этом пригороде, и, опасаясь парижских пробок, я приехал туда очень рано. Приехал и подумал: «Раз у меня есть время, заеду к дочери». Выяснилось, что Алла домой не возвращалась. Я отвел детей в школу и пошел в госпиталь, не для того, чтоб нанести визит — в такую рань визиты не делают, а просто узнать, что происходит. Дверь в палату была открыта. Я увидел, что Оля сидит У постели Окуджавы, а сам Булат… Позвольте мне никому никогда не рассказывать, в каком состоянии я его увидел. Да, в палате еще находилось пять человек в белых халатах, которые разговаривали с Аллой. Потом Алла вышла ко мне и сказала, что у Булата сильное кровотечение, открылась язва, его переводят в реанимацию и ее просят побыть с ним в реанимации, пока он не заснет, ибо ему надо отдохнуть, второй такой ночи он не выдержит.

Потом Алла звонила в реанимацию, и ей отвечали, что разговаривают с ней, потому что она — переводчица месье Окуджава, а вообще на них обрушился шквал звонков — из посольства, торгпредства, министерства, из Москвы, им некогда разговаривать, около месье Окуджава дежурят четыре врача, делаем все возможное.

12 июня к вечеру Алле позвонили из реанимации и попросили сообщить мадам Окуджава скорбную весть…

Поймите меня правильно, я не выпячиваю роль своей дочери, не закольцовываю сюжет: дескать, девочка, выросшая под песни Окуджавы, последняя сидела с ним рядом, пока он не закрыл глаза. Нет, просто Алла в данном случае — источник объективной информации. Ведь после смерти Булата первая и естественная реакция родных и близких — не так лечили, не то давали! И, мол, в Москве уж конечно…

Значительно позже Алла мне рассказала о своей беседе со старым французским доктором, которому она очень верит и с которым специально встретилась сразу после госпиталя. За прошедшую ночь Алла узнала от Оли всю «историю болезни» Булата и смогла нарисовать врачу полную картину. Врач объяснил, что лечили больного правильно и если б не эти сильные лекарства, то он бы задохнулся и умер от удушья в страшных мучениях. Но каждое сильное лекарство, помогая в одном, разрушающе действует на другие органы. Поэтому следующее лекарство надо применять, только если нет серьезных противопоказаний.

Далее я привожу их диалог без комментариев.

— Что они теперь с ним будут делать в реанимации?

— Они, наверно, будут давать ему новый препарат, он хорошо действует — при условии, конечно, что у больного нет…

— У него это есть.

— Тогда они попробуют другой, в редких случаях помогает, при условии, конечно, что у больного нет…

— У него это есть.

— Тогда остается последний шанс, скорее теоретический, можно попробовать, при условии, что у больного нет…

— У него это есть.

— Что ж, врачи научились делать очень многое. Иногда медицина творит чудеса. Поймите, врачи не могут одного: отменить смерть.

А теперь я позволю себе добавить несколько горьких слов. Песни Окуджавы были знаменем шестидесятников. Истинные шестидесятники — это опальные литераторы и художники, кинематографисты и ученые, это ближайшее окружение академика Сахарова, правозащитники и диссиденты. Они подвергались репрессиям, их вынуждали к эмиграции или загоняли в угол, они никогда к власти не рвались. Их ряды редели, однако если раньше можно было провести границу по принципу: кто продается, а кто — нет, то сейчас эта граница размыта. Многие талантливые люди, ошалев от так называемых рыночных отношений, ударились в чернуху и порнуху, обслуживают власть имущих и нуворишей, изображают из себя пророков, вещают чудовищные глупости, спускают штаны на потеху публике, кривляются по телевизору и не уставая кричат: «Я гениальный, я знаменитый, меня поют, меня танцуют, я популярен во всех странах, принят в клубы, занесен в справочники…» Но пока был жив Окуджава, при одном только его появлении «гении и знаменитости» начинали заикаться, сбавляя тон, — все-таки и ежу было понятно, кто есть кто.

Странное дело: человек тихонько в своем углу пощипывал струны гитары, сочинял исторический роман — и этого было достаточно, чтоб его коллеги не теряли остатки разума, совести и чего там еще? К вопросу о роли личности в истории и обществе…

Со смертью Окуджавы кончилась эпоха.

Опыт литературной эмиграции

Как — то я оказался на большой конференции славистов в Америке. Проходила она несколько дней в огромной гостинице. В программе сотни докладов, десятки семинаров. Тема одного доклада привлекла мое внимание: «Русские писатели в эмиграции». В середине конференции в кулуарах появился Василий Аксенов, и мы с ним решили, что на этот доклад стоит пойти. Пришли, тихо сели в задних рядах вместе с редакторами лос-анджелесской «Панорамы» Батуриной и Половцем. Происходило как обычно: доклад, содоклад, несколько заранее приготовленных выступлений. На наших глазах разрабатывалась, утверждалась модная университетская модель, приправленная массой умных научных терминов. Говорили очень интересно, но у меня создалось четкое ощущение, что все это не имеет никакого отношения к моему эмигрантскому опыту. Прения благополучно заканчивались, и вдруг председатель, американский профессор, сказал: «Между прочим, в зале присутствуют Аксенов и Гладилин. Может, они хотят выступить?» Тут произошло неожиданное: зал слабо ахнул, и все как по команде повернули головы в нашу сторону. Объяснить такую реакцию можно по-разному. Вот один из вариантов: «Мы, то есть участники конференции, единомышленники. Мы собрались, нарисовали картину, всё расставили по полочкам, и вдруг — эти двое, как с того света, но ведь еще живые. А главное — они были участниками процесса, и с их мнением надо будет считаться». Однако Аксенов очень миролюбиво сказал по-английски: «Спасибо, мы пришли просто послушать, выступать не будем».

Видимо, мне не обойтись без нескольких банальных истин.

Да, конечно, писателю необходимо ездить, познавать мир. Писатель может жить в любой стране, это не мешает его творчеству. Нельзя осуждать литераторов, которые покинули свою родину в поисках приличного заработка. Все это так. Но сейчас, по вполне прозрачным причинам, делается попытка забыть, что большинство писателей нашей эмиграции («третья волна») не хотели уезжать из России, их эмиграция была в первую очередь политической. Правда, только Солженицына вывезли из страны в наручниках. Остальные сами подавали заявление в ОВИР. И чаще всего это был вынужденный ответ на неприкрытую угрозу самых компетентных органов: «Или вы едете на Запад, или поедете на Восток». Галич и Некрасов уехали потому, что их попросту лишили всех средств к существованию. Тут была другая альтернатива: или сдохнуть с голоду на родине (ну, не сдохнуть, а жить с протянутой рукой, на помощь друзей, а разве могли это себе позволить люди, прославившиеся на весь Советский Союз?), или какое-то туманное, но все-таки достойное существование на Западе, возможность продолжать писать, выступать, открыто говорить, что думаешь. К разряду банальных истин можно отнести и то, что для советского писателя эмиграция была не переездом в другую страну, а переездом на другую планету. В принципе, эмиграция ни для кого не сахар, но советский писатель, у которого в Союзе издавались книги, чье имя стало известно и который уже имел свой круг читателей, прекрасно понимал, что всего этого он лишается. Книги будут изъяты из библиотек (мы еще не знали, что книги будут уничтожены методом «мелкой резки»), имя вычеркнуто из истории советской литературы (разве что промелькнет иногда в газетах с обязательным добавлением — «клеветник, отщепенец, продался за чечевичную похлебку»), никогда не увидишь своих друзей, своих близких, никогда не пройдешь по улицам родного города, и нет никакой надежды, что при твоей жизни твои новые книги попадут на родину. Какая же это эмиграция — для писателя скорее смерти подобно.

Будучи корреспондентом «Свободы», я встречал в европейских аэропортах почти всех видных литераторов, эмигрировавших из Союза, делал с ними первые интервью. Свидетельствую: никто из них не приехал на Запад за славой или деньгами, никто не мечтал о виллах с бассейном. Конечно, у каждого были свои честолюбивые планы. Кто-то надеялся на удачное издание тайно перевезенной рукописи, кто-то думал удариться в политику, но все знали, что в эмиграции на литературные заработки не проживешь, надо будет искать работу. Причем готовились и к «черной работе» — водить грузовики, дежурить ночным сторожем. Не было никаких иллюзий сохранить свой прежний социально-общественный статус. Это в Москве или Ленинграде писатель считался властителем дум, в Америке — дай бог зацепиться за университет.

Разумеется, в литературной среде всегда водились «чайники». И как-то Максимов мне сказал: «Ты помнишь Н.? Вчера звонил мне из Москвы, сообщил, что прибудет в Вену через два дня, потребовал, чтоб я прислал его встречать Би-би-си, „Голос Америки“ и три телевизионные группы из Нью-Йорка, Вашингтона и Лос-Анджелеса». Впоследствии Н. все же прославился одной фразой. В фильме, посвященном нью-йоркской эмиграции, он заявил: «В СССР было хорошо. Там хоть КГБ мной интересовался, а здесь — никто».

Я с «чайниками» дела не имел. Мне новоявленные эмигранты рассказывали в первых интервью, как ГБ ходила по пятам, как били окна в домах, прокалывали шины, как издевались на таможне. Несмотря на бодрый тон, в глазах усталость и растерянность: другая планета. Как тут люди дышат? «Толя, а можно ли здесь издавать литературный журнал?»

Наверное, у меня был самый благополучный отъезд. Никто из Союза меня не выталкивал, стекла не бил, по пятам не ходил. Признаться, я давно уже думал об эмиграции, ибо видел, что издаю свои последние книги, то есть то, что как-то можно пробить в советских издательствах. Все остальные дорогие мне рукописи, лежавшие в столе, не имели никакого шанса увидеть свет под небом родного отечества. В 74-м году, в «Политиздате», вышли «Сны Шлиссельбургской крепости». Мне удалось обмануть цензуру и на примере народника Ипполита Мышкина рассказать о судьбах советских диссидентов — такое больше не получится.

Я уже рассказывал выше, как я уходил из Союза писателей, не буду повторять.

Из ОВИРа разрешение на выезд я получил довольно быстро. Срок на сборы мне дали две недели. Но когда в венском аэропорту к самолету подрулил трап, у меня было несколько секунд жуткой паники (лишь много лет спустя я об этом написал в одной из своих книг): захотелось забиться в кресло родного Аэрофлота и лететь домой.

Вот так мы уезжали, с такими настроениями — как прыгали в пропасть.

Однако Запад нас встречал дружелюбно. На второй день пребывания в Вене представитель немецкого издательства «Ульштайн» заключил со мной договор (сборник повестей и рассказов) на 20 тысяч марок. Мне предложили штатную работу в Мюнхене, в исследовательском отделе радио «Свобода». Максимов звонил ежедневно — дескать, не валяй дурака, во французском посольстве готовы все документы, мы тебя ждем в «Континенте». Я помню, какую свалку устроили теле- и фотокорреспонденты в парижском аэропорту Орли, когда прилетел Аксенов. Аксенова ждали солидный гонорар за роман «Ожог» в итальянском издательстве «Мондодори» и два предложения от американских университетов. Встречать Владимова во Франкфурт я полетел не с пустыми руками — был официально уполномочен предложить ему место в культурном отделе «Свободы» в Мюнхене. Владимов выбрал другое: стать главным редактором журнала «Грани» показалось ему престижнее…

Может, кого-то приветствовали маршем духового оркестра? Простите, не в курсе. И вообще, я подозреваю, что радушие Запада объяснялось не столько литературными достоинствами наших книг, сколько тем, что мы были политической эмиграцией, осмелившейся бросить вызов супердержаве, перед которой трепетал весь мир, — отсюда к нам такой интерес. Теперешняя эмиграция — я имею в виду тех, кто уехал по чисто экономическим причинам, — жалуется на полное равнодушие Запада. Увы, это так. Но ведь сейчас эмиграция — это не бросок головой в пропасть, и всегда можно вернуться…

Бесспорно, наша эмиграционная волна оказалась благотворной для тех молодых (и не совсем молодых) литераторов, которые не смогли, не успели или не захотели пробиться сквозь советскую цензуру. Скажем, Бродского в Ленинграде знали, но сколько бы он смог прожить в статусе поэта-тунеядца? А вот Сергей Довлатов, Саша Соколов, Вайль, Генис (и можно долго перечислять имена) никогда бы не реализовались как писатели в Советском Союзе. Мне возразят: а перестройка? Правильно. Однако когда мы уезжали, перестройка не могла присниться даже в самом сладком сне. Надо помнить то время: Советский Союз наступал по всем фронтам, Запад трусливо сдавал одну позицию за другой, «Французская Советская Социалистическая Республика» представлялась реальностью, и вообще, товарищи, броня была крепка и танки наши быстры.

…По старой привычке опять занесло в политику. Вернемся к литературе.

Что нам дала эмиграция? В 88-м году в Страсбурге, на совместной конференции с советскими писателями в Европейском парламенте, Синявский заявил, что эмиграция очень сильно расширила его географические горизонты. Виктор Некрасов, несмотря на преклонный возраст, успел объездить весь мир. Недавно российский журналист спросил у Аксенова: «Вам как писателю что-то дала преподавательская работа?» — имея в виду его работу в американском университете. Ответ Аксенова цитирую по газете «Известия»: «Колоссально много. Из довольно невежественного писателя я, может быть благодаря преподаванию, стал интеллектуалом». Мне, кроме географии, эмиграция дала французский язык и какое-то понимание французской и мировой политики. И конечно, главное — ни у кого не осталось неизданных книг. Все издавалось, а теперь и в России.

Что же мы потеряли? Трудно говорить о человеческих потерях — преждевременные и трагические, они были и в эмиграции, и на родине. Это больной вопрос. Не будем. Но в эмиграции фактически не было литературной критики. На мой взгляд, при нормальном литературном процессе Александр Зиновьев не стал бы бесконечно копировать свою первую великолепную книгу «Зияющие высоты». А он продолжал печь книги как блины, на той же закваске, пока не убил себя как писателя. Ладно, предвижу обиды, не буду про других, ограничусь самокритикой. Я, например, потерял современный русский сленг. Когда-то меня зло упрекали, что я пропагандирую молодежный жаргон, язык улицы (советскому писателю такое не позволялось), а сейчас… Я, конечно, знаю про «шнурки в стакане», что это значит, но это не мой стиль, я так не смогу писать. По языку я остался в семидесятых годах. (Много лет назад, в Париже, меня поразил изысканный, диковинный и не совсем русский язык первой эмиграции.)

И еще одно обстоятельство — может, сугубо личное. Несмотря на «железный занавес», на мой стол в парижском бюро «Свободы» ежедневно ложились все советские газеты и журналы. Как и все советские люди, я умел читать между строк. При перемещениях на советских верхах, даже когда приходили абсолютно не известные мне лица, я понимал, откуда они и кто за ними стоит. А уж противостояния, борьба и интриги в советской литературе никогда не были для меня загадкой. Теперь я многого не понимаю. И иногда у меня ощущение, что это уже другая страна…

И все-таки… За последние семь лет мне удалось издать в России (а это для меня главнее всего) такие мои книги: «Большой беговой день», «Тень всадника», «Меня убил скотина Пелл», «Жулики, добро пожаловать в Париж», и вот перед вами — попытка мемуаров: «Улица генералов».

Послесловие к книге Анатолия Гладилина,

или Наш ответ Франсуазе Саган

Мой старый друг Толя Гладилин никогда не был большим любителем мемуаров. Жизненный опыт и «сокровища, заложенные в чувстве», он берег для сочинительских часов. В последние годы он стал патриархом большого гладилинского клана в Париже, а это занятие не особенно способствует сочинительству. И все-таки нынешнее поколение российской интеллигенции не хотело расставаться с Гладилиным. Многие помнили, что это именно он в двадцатилетием возрасте (как Франсуаза Саган в том же возрасте, в том же году, в своей «Прощай, грусть!») поднял волну новой, послесталинской литературы.

Многие издатели в Москве предлагали ему договоры на мемуары. Публике было интересно, как в конце пятидесятых и далее, в течение шестидесятых, возникали тогдашние гладилинские «хиты», как шла литературная борьба, какие люди, «ребята» его окружали, и вообще, что с ним было, в частности, что привело его в эмиграцию. Он отнекивался, говоря, что этот жанр ему чужд. Наконец «тень всадника» сдалась и кинула узду на коновязь.

Как-то мы с ним ужинали в кафе на Яузской набережной, и Анатолий жаловался, что не знает, как в таких сочинениях возникает композиция.

— Толян, — сказал я ему, — у тебя первая книга называется «Хроника времен Виктора Подгурского», а ты все жалуешься на недостаток композиции.

— То есть дуть по порядку, одна за другой? — задумался он.

— Ну конечно. Разве могут быть у писателя вехи важнее, чем книги?

Когда я читал рукопись, то натолкнулся на одно признание автора. Он пишет о том, как в Москву раз за разом стала наведываться Марина Влади. «Очередное отступление, — говорит он. — Однако любопытная „мысля“ пришла именно сейчас, когда пишу эти строки». Вот так и складывается композиция мемуаров: отступление наплывает на отступление, то и дело появляются любопытные мысли и расширяют картину. Анатолий Гладилин уже овладел жанром и может работать с ним без конца.

Василий Аксенов

Примечания

1

В 2001 году вышла книга: Сергей Довлатов — Игорь Ефимов. Эпистолярный роман. М.: Захаров.

Content

Гладилин Анатолий Улица генералов: Попытка мемуаров

Улица генералов: Попытка мемуаров

От автора

Первая попытка

Улица генералов

Первая попытка мемуаров

Американское посольство в шестидесятых

Хроника времен

Как я уходил из Союза писателей

Подробности из прошлого

Парадоксы Валентина Катаева

В гостях у Эренбурга

Просто воспоминания

А. Д. Сахаров

На равных с Гомером

Казаков в Абрамцеве

Роковое 15 декабря Александра Галича

Беседа у микрофона

Туман в Анн-Арборе

Судьба русского писателя в Америке

Аксеновская сага

Юлиан Семенов в разных измерениях

Последние дни Булата Окуджавы

Опыт литературной эмиграции

Послесловие к книге Анатолия Гладилина, или Наш ответ Франсуазе Саган

Примечания