Берта Эллвуд

Сердце в подарок

1

— Я открою, — не в меру весело отозвалась Оливия на пронзительный звонок в дверь.

Редко кто посещал небольшой одноквартирный дом на окраине промышленного городка Браунтаун, в котором девушка прожила с родителями двадцать один год. И уж определенно никого не ждали здесь промозглым апрельским вечером.

Она выскочила из уютной гостиной еще до того, как отец открыл рот, чтобы приказать ей оставаться на месте. При этом Олли и в голову не пришло сунуть своего сыночка Тедди в руки матери. На фоне вечного недовольства родителей общение с визитерами, даже если те всего лишь намеревались спросить, как проехать туда-то и туда-то, представлялось ей приятным развлечением.

Прикрыв малыша шалью, Оливия убрала за ухо выбившуюся, прядь светлых волос и поспешила открыть входную дверь, поскольку чей-то нетерпеливый палец вновь нажал и не отпускал кнопку звонка. Ее привычная улыбка моментально слиняла, как только она увидела того, кто пришел. На пороге стоял один из представителей могущественного клана Мазини!

Все это время Оливия успокаивала себя, что никто из этих спесивых толстосумов никогда не узнает о случившемся. А если даже они в результате какого-то неожиданного и жестокого поворота судьбы и пронюхают обо всем, то все равно ни один из них не проявит интереса ни к ней самой, ни к ее незаконнорожденному ребенку.

Похоже, я сильно заблуждалась, удрученно подумала она, почувствовав, как сердце ее ушло в пятки.

Все в облике незнакомца выдавало итальянское происхождение: гордая, даже высокомерная посадка темноволосой головы; черные глаза, столь пристально взиравшие на нее из-под суровых бровей; орлиный нос с высокой горбинкой; возмутительно чувственный рот. Семейное сходство представителей этого клана, включая младенца, испуганно прижатого ею к груди, не вызывало сомнений, признала Оливия, и ее сердце екнуло.

Гость не был, подобно Франко, похож на красавчика-плейбоя — циничные складки скобками обрамляли его рот, и все черты лица были грубее. К тому же он был на голову выше и значительно старше брата. Отцу ее ребенка было двадцать шесть лет. Он умер полтора месяца назад...

Своей смертью Франко обманул и собственную жену, и Оливию, и, вероятно, еще десятки доверчивых девушек... Такие весельчаки и прохвосты обычно выходят целыми и невредимыми из любых передряг.

Мысли путались в голове Оливии — в голове, которую родители не без огорчения считали пустой, лишенной чего бы то ни было, кроме легкомыслия.

— Оливия Добсон? — спросил незнакомец. Олли не могла издать ни звука. Ее весьма активные голосовые связки словно парализовало. Она так надеялась избежать этой встречи! Кто знает, как поступит теперь влиятельный клан Мазини? Не попытается ли отобрать у нее сына? Невыносимо даже думать об этом.

В ужасе она попыталась захлопнуть дверь перед носом того, кто топтался на пороге. Но было поздно: незваный гость успел приналечь на дверь и через мгновение легко протиснулся в узкую прихожую. Его прищуренные глаза пренебрежительно оглядели ее рассыпанные по плечам волосы, старый голубой халатик, облегающий роскошные формы, и смешные, изображающие лягушачьи морды, шлепанцы — подарок подружки Трикси. Он вновь заглянул в огромные серые глаза молодой женщины, на которые навернулись слезы отчаяния и досады. А затем сосредоточился на двухнедельном Тедди, укутанном в пушистую шаль.

— Что, стыдитесь даже говорить? Я вас понимаю, но признаюсь, это меня удивляет, — мрачно проговорил он низким голосом с легким акцентом. — Полагаю, вы не станете отрицать, что относитесь к тем, кто умыкает чужих мужей? Или хотя бы тот факт, что я — дядя вашего ребенка? Вам ведь такая скрытность ни к чему. Вы должны радоваться тому, что я узнал вас в день похорон Франко.

У Оливии закружилась голова, и она едва не задохнулась от возмущения. Радоваться? О чем он говорит! Ей даже в страшном сне не могло привидеться, что кто-то из них выследил ее.

Да, я должна была предвидеть это, подумала она. Разве родители не предупреждали, что посещение похорон умершего любовника ожесточит влиятельную семью и особенно опечаленную вдову. И более того, подобный шаг будет выглядеть совершеннейшей бестактностью.

И все же она пошла, поскольку просто обязана была проститься с близким человеком. Оливия хотела незаметно прокрасться и спрятаться за спинами участников похоронной процессии, где на нее, скорее всего не обратили бы внимания. К тому времени для нее уже не было открытием то, что Франко никогда не любил ее. Ведь этот сторонник мимолетных необременительных отношений сразу потерял к ней всякий интерес, как только узнал, что подружка забеременела. Что двигало ею в таком случае? Да просто хотела последний раз взглянуть на отца своего еще не рожденного ребенка, простить за причиненную ей боль и помолиться за его грешную душу.

Попытка остаться незамеченной окончательно провалилась, когда Оливия, будучи на восьмом месяце беременности, от охвативших ее сильных эмоций упала в обморок. Ей удалось лишь смутно запомнить, как ее вынесли с кладбища, усадили на скамью и дали стакан воды. Женщина и двое мужчин, быстро говорившие по-итальянски, внимательно изучали ее полными подозрения темными глазами, чем вызвали у нее желание немедленно впасть обратно в забытье. Когда она пришла в себя настолько, что смогла назвать свой домашний адрес, один из мужчин подозвал такси, в которое с чувством выполненного долга усадил ее. Однако сделал это до неприличия торопливо, чтобы как можно быстрее удалить с кладбища.

Бедняга искренне надеялась, что этим все и закончится. Но, очевидно, напрасно заблуждалась. Непроизвольно проведя пальцем по нежной как бархат щечке спящего ребенка, Оливия наконец вновь обрела дар речи и твердо произнесла:

— Мне нечего стыдиться! Абсолютно нечего!

Она любила Франко, восхищалась им и страшно обрадовалась, когда тот сообщил, что, мол, вкалывает вовсю и копит деньги, чтобы открыть собственный ресторан. Верила ему, когда он объяснялся в любви и обещал жениться, как только соберет достаточно средств. Ей и в голову не могло прийти, что молодой человек женат, и все, что он говорил, было чудовищное вранье. Позже Олли удалось осознать, что сказки о женитьбе требовались лишь для того, чтобы уговорить ее провести с ним романтический уик-энд... Так какое же право теперь имеет этот наглый тип с жестким лицом смотреть так, словно она женщина, достойная презрения? Охрипшим голосом Оливия требовательно спросила:

— Зачем вы пришли сюда?

— Хороший вопрос, — сухо ответил мужчина. Он сунул кулаки в карманы великолепно скроенного кашемирового пальто и распрямил внушительные плечи. — Не по своей воле, как вы понимаете. Внесем ясность: я был категорически против каких-либо контактов семьи с вами. На полу разбившейся машины Франко нашли скомканное письмо некой Оливии Добсон. На нем был указан этот адрес. — Лицо говорившего заметно потемнело. — Содержание письма иначе как истерическим не назовешь. Я даже подумал, что его написала школьница, а не взрослая и образованная женщина. Потом вспомнил неизвестную беременную на похоронах, ее обморок, а затем — и домашний адрес, который она назвала. Исходя из этих деталей, нетрудно догадаться — у вас на руках сын моего сводного брата.

Оливии ни к чему было отрицать очевидные факты. Но оскорбительный тон, каким он позволял себе изъясняться, привел ее в ярость.

Она и не думала впадать в истерику, когда писала письмо Франко на адрес шикарного ресторана, где он занимал должность шеф-повара по кондитерским изделиям. Помнила, что он наказывал не звонить ему на работу, чтобы не навлечь гнев хозяина. Но ей хотелось объясниться с ним.

После того, как Оливия сообщила своему возлюбленному о беременности, он пропал. Телефон молчал несколько недель, и она не сомневалась в том, что с Франко случилось что-то серьезное. Только так могла объяснить растерянная и все еще верящая в честные намерения женщина причину странного поведения отца ее будущего ребенка.

Теперь-то Оливия знала, почему он исчез, с болью в сердце поняла, что Мазини постоянно лгал ей. И со свойственной ей практичностью училась как-то мириться с этим. Но язвительное замечание несостоявшегося родственника относительно ее неумения писать больно задело. Полыхнув серыми глазами, Оливия ответила не без сарказма:

— Сожалею, что я не второй Вильям Шекспир. — Она сжала челюсти, чтобы не стучать зубами. И так вся дрожала — то ли от ярости, то ли от холода в тесной прихожей. — Убирайтесь! — резко добавила она.

Но высокомерный гость и не подумал уйти. Лишь черная бровь поползла вверх с насмешливой иронией, да ничего не имевшая общего с сердечным теплом улыбка скривила уголок его широкого чувственного рта.

— Искушаете судьбу, а? Я ведь могу поверить вам на слово и доложу, что моя миссия провалилась. — Неискренняя улыбка испарилась со скоростью света, и черты его лица стали еще жестче, когда он вкрадчиво добавил: — Я почти уверен, что это вас не устроит.

Он бы поставил последний миллион лир на то, что прав! Несмотря на идиотское письмо, в котором она что-то лепетала о планах бракосочетания и о будущем ребенке, эта женщина отнюдь не была бессловесной недотепой. Она продолжала бы заваливать условленный почтовый адрес — страшно дорогой ресторан, который часто посещал Франко, — подобными, свойственными школьницам, нудными письмами. А потом, после рождения ребенка, ее жалобы сменились бы настойчивыми требованиями о достойном содержании младенца и, не исключено, угрозами. Но Франко трагически погиб за рулем одного из скоростных автомобилей, к которым был так привязан. Поэтому изменилась и ее тактика.

Внимательно следя за Оливией Добсон, гость вздохнул и проскрежетал зубами. Он мог бы поверить ей, если бы она не вторглась в их сугубо семейное дело, явившись на похороны и к тому же упав в обморок, который скорее всего изобразила, чтобы ее непременно заметили. Впрочем, облаченные в траур члены семьи просто не могли не заметить эту разбухшую деклассированную женщину в потрепанном коричневом пальто, которая постоянно сморкалась в большой носовой платок.

Так могла поступить только женщина, намеревавшаяся устроить скандал.

Мазини вздохнул — ему совсем не нравилось то, что предстояло сделать. Но, как только стало известно содержание найденного письма, его отец занял непреклонную позицию. Так что ничего не поделаешь. Набрав побольше воздуха в легкие, он уже было собрался передать ей приглашение.

— Оливия! Что ты тут делаешь? Кто это такой?

В дверях гостиной появился Хоуп Добсон. Его голос звучал напряженно от стресса, который он испытывал с того самого момента, когда узнал о беременности дочери и почти одновременной смерти виновника — человека, который вызвал у него спонтанную неприязнь во время их первой и единственной встречи.

— Все в порядке, пап.

Оливия повернулась к нему, и ее сердце сжалось от ощущения вины. Отец выглядел таким изможденным в своем бежевом джемпере, застегнутом на все пуговицы на узкой груди, и с блестящей под верхним светом лысой головой. Вот, опять она подвела его и мать.

Родители высказали Оливии все логические соображения о том, почему ей следует сделать аборт, а когда логика не помогла, замучили ее мольбами. Она же решительно отказалась погубить новую жизнь, которую вынашивала. Ребенок же не виноват в том, что его отец оказался лжецом...

— Этот джентльмен, — холодно проронила Оливия, — уже уходит.

Однако «джентльмен» явно думал иначе. Женщина зло посмотрела на него, когда он сделал шаг вперед с вызывавшей мурашки хищной грацией дикой кошки и протянул руку.

— Мистер Добсон? Я — Пьетро Мазини. Франко был моим сводным братом. Прошу прощения за визит в столь поздний час, но я только что из Венеции со срочным известием от моего отца и главы нашей семьи — Никколо Мазини.

Он сделал паузу, давая им время осознать свое сообщение, и у Оливии возникло сильное желание влепить ему пощечину. Благодаря публикациям в прессе после гибели Франко, стало известно о больших успехах международной торговой фирмы Мазини и о том месте, которое Франко занимал в лондонском отделении фирмы. Этот зануда, его брат, уж постарается продемонстрировать им, бедным, богатство и власть своей семьи!

Из шали высунулась ручка Тедди, и его крошечное тельце съежилось в любящих руках Оливии. Она едва расслышала сдержанный вопрос отца: «И что дальше?» — зачарованно глядя на копну мягких темных волос и молочно-голубые глаза, которые — она была уверена — однажды станут такими же серыми, как ее собственные.

Дитя ждало очередного кормления, и в данный момент это было ее первейшей заботой. Пусть этот... как его там — Пьетро без нее сделает свое сообщение и уберется восвояси. Отец перескажет потом подробности, хотя ей они и ни к чему. Если же возникнут опасения, что семья Мазини станет бороться за опеку над ее сыном, тогда она просто исчезнет вместе с Тедди.

Приняв такое обнадеживающее, хоть и несколько страшноватое решение, Оливия протиснулась между крупной фигурой итальянца и совсем маленьким по сравнению с ним сутуловатым отцом. Ее путь лежал в кухню — пора было подогревать бутылочку молочной смеси, хранившуюся в холодильнике.

Спустя сорок пять минут, уложив сонного, но довольного Теда в люльку рядом со своей кроватью, Оливия спустилась вниз, скользя шлепанцами по протертому линолеуму, покрывавшему узкие ступеньки. Итальянец, надеялась она, уже должен был уйти. Скромная обстановка их дома не могла прийтись ему по вкусу.

Следовало расспросить отца о цели визита незваного гостя. Не то чтоб ее все это очень интересовало, но стоило подготовиться к непредвиденной ситуации, если опасность таковой действительно существовала. А потом, ей хотелось знать, не обидел ли заносчивый Мазини родителей? Она и так, со вздохом призналась себе Оливия, изводила их чуть ли не всю жизнь.

Убрав длинные растрепанные волосы за уши, молодая женщина вздохнула и вошла в гостиную. И побледнела, увидев угрюмую личность, развалившуюся на почетном месте, в отцовском кресле перед электрическим камином, и, по-домашнему раскованно, вытянувшую ноги в дорогих туфлях явно ручной работы. То, с каким надменным видом повернулась в ее сторону его массивная фигура и с каким пристрастием стали изучать ее сверкавшие из-под слегка опущенных век черные глаза, рассматривать, будто еще неизвестное науке и не очень-то привлекательное насекомое, — заставило сердце Оливии болезненно сжаться и затрепетать.

— Оливия, вот и ты наконец-то! — Голос матери, заметно более мягкий и беззаботный, чем обычно, заставил ее оторвать свой полу-зачарованный, полу-испуганный взгляд от необычайно красивого и одновременно сердитого лица. Она с шумом втянула в себя воздух и почувствовала, как по спине забегали мурашки.

Вивиан Добсон похлопала ладошкой по свободному месту на софе рядом с ней. Щеки матери порозовели, карие глаза сияли, а губы сложились в довольную улыбку. Ушедшая на пенсию строгая школьная учительница явно была взволнована!

Подчинившись матери, поскольку не могла придумать ничего другого, Оливия неуверенно направилась к указанному месту, путаясь в своих нескладных шлепанцах, раздражаясь от этого, волнуясь и чувствуя себя смешной. Глаза бы не видели эти тапки! Она и носит-то их только потому, что это подарок Трикси. Та решила, что выпученные глазки и рот до ушей двух шустрых лягушат на ногах у мамы будут веселить ее малыша. Так что рука не поднялась засунуть их сразу в мусорный бак, как предлагал отец.

Добравшись до софы, Оливия нервно взглянула на мать, ожидая уловить обычную страдальческую гримасу недовольства неуклюжестью дочери. Но мать весело улыбнулась ей и нежно похлопала по руке, словно дочь сделала нечто такое, чем родители могли наконец гордиться.

— Синьор Мазини... Эээ... Пьетро, — у Вивиан Добсон даже ямочки появились на щеках, — хочет что-то сказать тебе, Оливия.

Мимолетная улыбка на мгновение округлила дьявольски красивый рот Пьетро, когда тот легко поднялся с кресла. Его пронзительные черные глаза остановились на взволнованном лице Оливии.

В эту связь самому Пьетро было трудно поверить. Обаятельный, но совершенно безответственный Франко мог бы похвастаться множеством любовных связей. Видно, унаследовал особый ген от английской девчонки, на которой его отец женился через пять лет после смерти первой жены, матери Пьетро. Годом позже Дейзи Мазини родила Франко и, посчитав выполненным свой долг, ударилась в сомнительные любовные приключения.

Пьетро сжал губы, испытывая отвращение к нахлынувшим воспоминаниям.

Однако сводный брат оказывал предпочтение элегантным, стройным и длинноногим блондинкам. Так чего ради, он связался с этой неуклюжей девкой? Блондинка, верно, но на этом и кончались все его предпочтения. Волосы растрепаны, да и ни одна уважающая себя женщина не обулась бы в немыслимые ярко-зеленые штуки, похожие на гигантских раздувшихся лягушек!

Должно быть, захомутала Франко в неподходящий момент, когда тот был пьян, и повисла у него на шее...

— Извините меня, но я опаздываю на важную встречу. — Гость подчеркнуто внимательно взглянул на плоские золотые часы на своем запястье. Терпению его пришел конец. Несмотря на предостережения, высказанные им своему отцу, Оливия Добсон вскоре получит все, о чем только могло мечтать ее алчное и коварное сердечко. — Ваши родители расскажут вам о пожеланиях моего отца. — Он мрачно кивнул, считая, что большего она и не заслуживает. — Встретимся через шесть недель. Один из моих секретарей свяжется с вами и уточнит дату и время. Один из его секретарей? Сколько же их у него? И что он имел в виду, сказав, что встретится с ней через шесть недель? Только об этом и думала Оливия, пока ее отец, проявив удивительную бойкость, провожал итальянца до выхода.

— Если тебе когда-нибудь захочется узнать значение слова «экзотический», вспомни Пьетро Мазини, — сказала мать со знанием дела. — Настоящий джентльмен. Ничего общего с его сводным братом. Я поняла, что Франко — негодяй, как только познакомилась с ним.

— Ты видела его лишь раз, — хмуро напомнила Оливия.

Ей пришлось притащить Франко домой буквально силком. У них зашел разговор о помолвке, и девушка настояла на его встрече со своими родителями. Он же упрашивал ее провести с ним уик-энд: «Где-нибудь в тихом месте, на нехоженых тропах, — предлагал ее друг. — Поездка необязательно должна быть связана с большими расходами. И раз уж ты настаиваешь, что не следует тратить деньги на обручальные кольца, вместе проведенный уик-энд даст прекрасную возможность отметить столь важное событие. Ты же знаешь, дорогая, как сильно я люблю и хочу тебя. Или тебе нравится меня мучить?»

— И одного раза хватило. У кого есть хоть чуть-чуть ума, тот распознал бы этого проходимца, — сухо заметила Вивиан, и Оливия почувствовала, как у нее на глаза наворачиваются слезы.

Неужели у всех обитателей планеты больше здравого смысла, чем у нее самой? Неужели были правы родители, обвиняя свою дочь в том, что та всех подряд опрометчиво считает друзьями, и в том, что девушка слишком наивна, чтобы увидеть затаившуюся опасность хоть в ком-нибудь. И еще пеняли ей, что глупо подавать каждому встреченному попрошайке...

Но нельзя все валить в одну кучу, попыталась оправдаться перед собой Оливия. Поняла же она, например, что Пьетро опасен, как только открыла ему дверь! Если бы мать могла слышать, что именно великолепный Мазини сказал, заходя в прихожую, она назвала бы его как угодно, но только не джентльменом!

Словно хватаясь за соломинку, Оливия спросила:

— Вы объяснили ему, что я не знала о том, что Франко женат и даже понятия не имела о несметных богатствах его семьи?

Ей не дали возможности растолковать все самой. Да если бы и дали, интуиция подсказывала, что брат ее любовника все равно не поверил бы ей. Но в устах ее вполне почтенных родителей...

— В этом не было необходимости. Как только мы узнали, что его брат был тем человеком, с которым ты встречалась и от которого забеременела, уже не было смысла говорить плохо о покойном. Должно быть, для него это тяжелая потеря. Нам показалось неприличным упрекать Пьетро в недостатках его ближайшего родственника.

И не было смысла защищать честь собственной дочери, мысленно укорила Оливия мать, теребя пальцами ткань своего поношенного халата. Вспомнила фотографию Франко на первой полосе выписываемой ими ежедневной газеты. Она пережила горе, с которым так и не смогла смириться. Ее до сих пор тошнило, когда она вспоминала сопроводительный текст:

«Франко Мазини, младший сын известного бизнесмена Никколо Мазини, трагически погиб, когда его «феррари» на большой скорости слетел с шоссе под откос. Пассажирка, манекенщица Литиша Бридж, осталась в живых, ее состояние врачи оценивают как стабильное. Безутешная вдова Франко...»

Пытаясь проглотить огромный ком, застрявший в горле, Оливия встала и неразборчиво пробурчала:

— Я иду спать.

— Разве ты не хочешь услышать, что предлагает дедушка твоего ребенка?

Мать задала вопрос как бы с опаской. Оливия моргнула и зашмыгала носом.

— Папа?

— Не глупи! Речь идет о его итальянском дедушке!

Оливия нахмурилась, соображая, как объяснить свое подсознательное желание закрыть глаза на факты и ничего не знать. Она предпочла бы оставить подробности до утра, когда сможет лучше вникнуть в обвинения, вынесенные по поводу умыкания чужих мужей, а также в суть угрозы, касающейся опекунства над ее прелестным чадом. Есть ли у нее хоть один шанс устоять перед богатством и огромным влиянием могущественного клана Мазини?

Видя, что мать сердится, Оливия обрадовалась спасению, которое надеялась встретить в лице отца, вернувшегося в комнату. Тот потирал руки и радостно улыбался.

— Прекрасный молодой человек. Просто первый сорт, не придерешься. — Он еще шире улыбнулся дочери, чьи глаза казались особенно большими на побледневшем лице. — Как тебе перспектива переехать через шесть недель в солнечную Пизу и зажить там в роскоши?

2

— Я ведь еще могу передумать, — сказала Оливия дрожащим голосом, выдавшим ее ужасно нервное состояние. Она с трудом сглотнула слюну и выразительно добавила: — Даже сейчас.

Сейчас? Когда вот-вот должен явиться Пьетро Мазини? Когда багаж дочери забаррикадировал тесную прихожую, а внук мирно спит в переносной люльке у ее ног — накормленный, перепеленатый и полностью готовый к путешествию.

— Не дури! — Нотка ужаса в голосе Вивиан Добсон тут же сменилась раздражением. — Мы обсуждали это тысячу раз за последние шесть недель! Ты просто не посмеешь передумать. Тебе необходимо ехать. — Мать тяжело вздохнула и выдала обычное, уже надоевшее назидание: — Если бы ты училась, как следует, а не жила в мире грез, то вполне могла сделать приличную карьеру. И тогда бы позволила себе завести собственный дом и обеспечила должный уход за ребенком. Мы с отцом не в состоянии содержать тебя с сыном...

— Я могу вернуться на работу...

— Твое место уже занято.

— Найду другое. Да и мистер Вайсмен возьмет меня обратно. Девушка, которую он нанял, когда я ушла в отпуск по беременности и родам, знает, что ее взяли временно.

— Ты, видимо, надеешься, что с ребенком буду сидеть я? И что тебе хватит зарплаты официантки на содержание сына? Я так не думаю. Он не останется навсегда малюткой, и расходы будут расти день ото дня.

Оливия с силой прикусила задрожавшую нижнюю губу. Все верно. Скромная работа нравилась ей, но платили слишком мало. Официантки должны больше полагаться на чаевые, так утверждал мистер Вайсмен. Но большинство посетителей, приходивших в чайную «У Ника», не могли себе позволить раздавать чаевые. В большинстве своем это были пожилые люди, которые засиживались за единственной чашкой чая и булочкой, болтая с друзьями.

А Оливия еще часто сама платила за сандвичи с сыром или ветчиной для одной престарелой леди, которая никогда не заказывала ничего, кроме чашки чая. Она выглядела столь бледной и хрупкой, что, казалось, ее могло унести даже легкое дуновение ветерка. Пожилая дама трогательно благодарила Оливию, когда та ставила перед ней тарелку, как-то объясняя при этом, почему подает ей бутерброды вдобавок к заказу, дабы старушка не обиделась на подобную благотворительность...

При взгляде на спящего сына глаза Оливии заволоклись слезами: единственное, что она может дать ему, — это свою безграничную любовь.

— Итальянский дедушка Тедди очень богат и может дать тебе и ребенку все, что вы только пожелаете. — Голос отца прозвучал гораздо мягче, чем мамин. — В письме, которое его сын оставил для тебя, он заверяет, что если ты почувствуешь себя несчастной в Италии, то всегда сможешь вернуться в Англию.

Услышав раздраженное восклицание матери: «Упаси, Господи!» — Оливия чуть не разрыдалась. В письме, которое она заставила себя прочитать, не было обвинений или угроз отнять у нее ребенка. Никколо Мазини, милый старый джентльмен, выразил желание увидеть не только своего внука, но и ее саму, дать им приют в своей семье. Он пригласил погостить у него столько времени, сколько они пожелают, но «чем дольше, тем лучше».

Так чего я боюсь? — подумала она. Откуда такая тревога? Пусть у меня не хватает ума, но я достаточно сильна и решительна, чтобы сделать максимум для сына. Если же в Пизе что-то получится не так, если, скажем, я обнаружу, что итальянские предки сына перетягивают его на свою сторону, притесняя меня и лишая мальчика самого нужного для его благополучия — материнской любви, то быстро соберу вещички и мы уедем. В сумочке вместе с паспортами лежат остатки моих сбережений. Немного, но наверняка хватит на обратные билеты, успокаивала себя Оливия...

— Вот и он. — Вивиан быстро опустила тюлевую занавеску и торопливо вышла в прихожую. — Пошевеливайся, Оливия. Не нужно заставлять его ждать.

С глазами, наполненными слезами, мисс Добсон повесила сумочку на плечо и подняла переносную люльку. Не могут дождаться, когда освободятся от меня и Теда, с грустью заметила она. Но как их винить? Я никогда не оправдывала их надежд, а появление на свет незаконнорожденного внука стало последней каплей.

Пьетро Мазини хмуро посмотрел на сваленный в кучу багаж. Он выглядел весьма неприветливо, даже казался угрюмым в своем изысканно скроенном светло-сером костюме, темно-серой шелковой рубашке, дополненной однотонным синим галстуком. Его глаза сверкнули из-под тяжелых век, и она почувствовала себя особенно неуклюжей, пока протискивалась с люлькой в дверь.

— Что это такое? — Пьетро брезгливо уставился на кучу раздувшихся полиэтиленовых сумок и картонных коробок, примостившихся рядом с ее потрепанным чемоданом.

Оливия едва удержалась от желания ударить по его красивому и такому надменному лицу и пробурчала сквозь сжатые зубы:

— Это главным образом вещи Теда. Дети не путешествуют налегке.

В ту же секунду мать прошипела, не переставая широко улыбаться:

— Говорила же я тебе, что не нужно брать так много вещей.

— На вилле «Красивый источник» есть все необходимое для ребенка, — холодно заметил Пьетро. — Нужно взять лишь смену белья и пеленок на дорогу.

Не очень-то много я знаю о потребностях детей, с горечью подумал он при этом. Его собственный ребенок умер, не успев родиться.

Оливия выпятила подбородок и прищурила огромные серые глаза. Действуй, как собиралась, приказала она себе, будь твердой и храброй хоть раз в жизни. Она сделала глубокий вдох и не без дрожи заявила:

— Тедди нужны его собственные вещи. Без них мы никуда не поедем.

Ни с чем из своего запаса баночек с детскими смесями, бутылочек для детского питания, детской присыпки, кремов, лосьонов, особого шампуня, не говоря уже о привычных мягких пеленках и прелестных, любимых малышом игрушках, — подарках подруг и соседей, Оливия не желала расстаться. Раз уж она собралась жить среди чужих людей, все эти вещи должны послужить ей моральной опорой, воображаемой страховочной веревкой.

— Я тебе помогу. — Словно почувствовав надвигающийся бунт, Хоуп Добсон подхватил несколько сумок и зашагал к двери.

Мать схватила Оливию за руку и нетерпеливо пробормотала:

— Не будь занудой! Послушай, ты напрасно боишься, что тебя там обидят. Отец позвонил итальянскому дедушке, и тот заверил его, что все будет в порядке.

— Папа звонил? — Нежное сердце Оливии наполнилось любовью и благодарностью. — И все проверил?

— Разумеется. Мы же не чудовища какие-нибудь.

— О, мама! — Вот и все, что Оливия смогла выдавить из себя, но не удержалась от улыбки. В глубине души родители все же заботились о ней и малютке Тедди!

— Садитесь, — холодно приказал Пьетро, указывая на заднюю дверцу и беря из ее рук люльку с ребенком. Вздохнув, он осторожно поместил теплый, укутанный в шаль сверток на сиденье и накинул на люльку со спящим ребенком ремень безопасности. Пока Мазини с недовольным лицом усаживал ее в припаркованный у калитки сверкающий «даймлер», напряжение полностью сошло с ее лица.

Двухмесячный сын Франко уже утратил свойственный новорожденным сморщенный вид и теперь выглядел просто прелестным мальчуганом, а копна черных как смоль волос лишь подтверждала его принадлежность семейству Мазини. У Пьетро вдруг дрогнуло сердце. Сын Франко!.. Если бы его сводный брат был верным и ответственным мужем, этого ребенка могла бы родить София, а он, старший брат, приветствовал бы с гордостью и радостью новое поколение своей семьи. Теперь же...

Удобно усевшись, Оливия взглянула в сторону Пьетро и удивилась тому, как ловко разобрались его длинные, тонкие пальцы со сложной системой ремней. Затем она подняла глаза и взглянула в его лицо — лицо человека, занятого очень серьезным делом. Его невероятно густые черные ресницы отбрасывали глубокую тень на оливковую кожу широких скул, чувственный и страстный рот был сосредоточенно сжат. Он в самом деле великолепен, подумала Оливия, ощущая, как пересохло горло от странного внутреннего трепета. Его мощный торс, облаченный в прекрасно сшитый пиджак, наводил на мысль о надежной защите и пробуждал инстинктивное желание подчиняться этому мужчине.

Пьетро поднял голову и заглянул прямо в ее восхищенные глаза. Странная дрожь пробежала по спине молодой женщины. Мягко очерченный рот Оливии приоткрылся, словно она жаждала набрать побольше воздуха в легкие. Светлые глаза распахнулись, будто она пыталась смириться с чем-то немыслимым. Какие мощные сексуальные флюиды распространял вокруг себя этот высокомерный тип, считавший ее дешевой девкой, недостойной появляться среди членов его благородного семейства!

Огромные глаза, в которых как бы струилось мерцающее расплавленное серебро, с безразличием наблюдали за тем, как горячая краска заливает лицо Оливии, как мучительно судорожно она дышит, отчего ее грудь соблазнительно вздымается и отчетливо прорисовывается сквозь одежду. Его красивый широкий рот презрительно скривился. Он захлопнул дверцу и повернулся к ее родителям.

Не соображая, что хуже — собственное смятение или унижение, Оливия с силой переплела пальцы рук и неподвижно уставилась прямо перед собой. Бедняга даже не поняла, что они вот-вот тронутся в путь, а она так и не успела должным образом попрощаться с родителями, пока не заметила, что Пьетро Мазини занял водительское место, а шофер в униформе замер рядом с ним на месте пассажира.

Оливия чуть не крикнула: «Остановите машину!» — но подавила в себе этот детский порыв, сосредоточась на спящем ребенке. Она поправила складки шали, пытаясь успокоиться и вычеркнуть из памяти ощущения, испытанные в момент, когда ее взгляд встретился с взглядом темных глаз Пьетро.

Вскоре она была полностью поглощена малюткой Тедди. Его ротик, похожий на розовый бутон, раскрылся в улыбке. Малыш был прекрасен от макушки пушистой головки до ноготков на пальцах ножек! Они вместе, и это самое важное в предстоящем путешествии. А дальше, как и подобает любящей матери, она уж как-никак позаботится о том, чтобы никто не смог разлучить их. Никогда!

Стоит надеяться, что этот тип поищет себе более подходящую компанию, как только доставит их к итальянскому дедушке Теда. Только дождаться бы этого момента!

Подняв голову, Оливия заметила, что Пьетро Мазини разглядывает ее в зеркале заднего вида. Лицо женщины порозовело, и она ощутила, как учащенно забилось сердце. Ей трудно было понять, что с ней происходит, и это раздражало и настораживало. Не может же он сексуально привлекать ее. Просто не может, и все тут!

Оливия уставилась в боковое окошко. Внешний облик человека никогда не производил на нее особого впечатления — имело значение лишь его внутреннее содержание. Например, она никогда не восхищалась мужественной красотой Франко, куда более важным моментом для нее была его решимость преуспеть в жизни.

Молодая женщина скорбно вздохнула. Настроение быстро испортилось. К тому же и погода раннего английского лета была верна себе. Капли дождя соскальзывали по стеклу, как слезинки...

Пьетро включил дворники и, подъезжая к аэропорту, сосредоточился на управлении машиной. Эта мисс Добсон все еще улыбается, сердито подумал он. Видимо, уверена в скорой материализации своей мечты: прибрать к рукам как можно больше из переполненных сундуков семьи Мазини. А иначе, чего ей так сиять, чертовке! Он запомнил мгновение, когда, закрепляя люльку с сыном Франко на сиденье, поднял глаза и заметил, что та следит за ним с выражением, которое он не мог истолковать иначе, как откровенное приглашение заняться сексом.

Ее щеки порозовели, глаза просто поедали его, мягкие губы приоткрылись, и дышала она быстро и прерывисто. Наверное, так же она смотрела и на Франко. Неужели, чтобы заманить этого опытного ловеласа в сети, хватило одного такого взгляда? Да, не стоит сомневаться, братишка не отказался бы от подобного приглашения.

Уже пару часов частный самолет находился в полете. Вытянув перед собой длинные ноги, Пьетро достал из портфеля какие-то бумаги и попытался сосредоточиться на них, лишь бы не думать о сидящей рядом женщине.

Задача оказалась не из легких, поскольку его спутница играла с ребенком, который гукал в ответ. Сегодня она выглядела иначе, чем шесть недель назад, когда ему пришлось впервые увидеть ее. Теперь эту женщину в чистых, хоть и сильно поношенных джинсах и в белой майке с короткими рукавами толстухой и растрепой не назовешь. А собранные на затылке алой лентой волосы так и светились здоровьем.

И все же она явно не того типа девица, перед которой легкомысленный Франко не мог бы устоять. Его привлекали женщины блестящие, шикарные — этакие «призы» для плейбоя. Но чем-то ведь притянула его эта странная мисс. Может, подумал Пьетро, наблюдая за тем, как стюардесса передает Оливии подогретую бутылочку с детским питанием, все дело в улыбке.

Взяв ее, Оливия выдала по-настоящему лучезарную улыбку, осветившую ее, в общем, ничем не примечательное лицо, а на вопрос стюардессы: «Надеюсь, не слишком горячо?» ответила мягко и весело:

— Как раз то, что нужно. Большое вам спасибо, вы так добры.

Вот притвора, кисло подумал Пьетро, стараясь не слушать голоса двух женщин, восхищавшихся сыном его брата. Ребенок, действительно очень хорошенький, и выглядел исключительно ухоженным. Оливия, насколько можно судить, оказалась хорошей матерью. Но ведь ребенок Франко, цинично напомнил он себе, непроизвольно следя за нежной рукой, поглаживавшей мягкую щечку жадно сосущего малыша, ее козырная карта, ее пропуск к закромам Мазини. Ничего удивительного, что она обращается с ним, как с самой большой ценностью на свете.

Раздраженно вздохнув, Пьетро зашелестел своими бумагами и в довольно грубой форме отказался от кофе, предложенного стюардессой.

Когда та удалилась, Оливия решила, что нужно что-то делать с возникшей напряженностью. Ей лично было на это наплевать, но такая накаленная атмосфера могла плохо сказаться на маленьком Тедди. Где-то она читала, что даже такие крошки могут нахвататься негативных флюидов и пострадать от них.

— Я еще ни разу не летала на самолете, — призналась она, чтобы завязать разговор, и опасливо улыбнулась своему спутнику.

Тот промолчал.

Это его нежелание говорить просто смехотворно. Пьетро Мазини всеми средствами старался показать свою неприязнь, но могут же они быть хотя бы вежливыми друг с другом? До сих пор он лишь ограничивается приказами, куда идти и что делать.

Оливия подняла Теда столбиком и положила его головку себе на плечо, мягко поглаживая при этом по спинке. Пожалуй, стоит сделать вид, что Пьетро Мазини просто попутчик. Ей же так нравится беседовать с людьми.

Задачка оказалась не из легких, но она все же попыталась. Глядя на суровый, но красивый профиль, мисс Добсон весело произнесла:

— В детстве родители устраивали мне в каникулы посещение музеев, художественных галерей, исторических достопримечательностей. Они не верили в пользу солнечных ванн на пляжах Средиземного моря. Позже, к тому времени, когда я уже сама зарабатывала себе на жизнь, мои родители нашли в себе мужество признать свое поражение в том, что касалось моего воспитания. Но они поздновато спохватились. Я уже не брала отпусков — экономила деньги...

Почувствовав, как огнем горят ее щеки, Оливия замолчала, и как раз вовремя. Что-то я заболталась, укорила себя она. Мать всегда говорила, что я постоянно открываю рот, не подумав прежде, нужна ли кому-то моя трескотня. Глупо рассказывать какому-то незнакомцу, что приходилось копить средства на то, о чем всегда мечтала: на свадьбу, на собственный дом, на детей. И тем более распространяться о том, что, встретив и полюбив Франко, решила удвоить усилия в этом направлении, по наивности приняв за чистую монету его заверения в том, что мы поженимся, как только наберем достаточно денег.

Пьетро, возможно, страшно переживает и все еще оплакивает безвременную смерть брата, сочувственно подумала Оливия. Стоит ли напоминать ему, что Франко был лжецом и мошенником. К чему делать больно людям, даже если они относятся к тебе свысока.

Он, похоже, не обратил внимания на то, что ее словоблудие прервалось на полуслове. Сидел и делал вид, что внимательно читает свои бумаги. Но его глаза не двигались, а сказочные ресницы бросали на красиво очерченные скулы неподвижные тени.

Не спит ли он? Да нет, у спящих не бывает таких напряженных плеч. Подчеркнуто пренебрегает ею? Скорее всего. Однако этому несчастному все-таки не помешало бы хоть немного расслабиться.

— Думаю, он вот-вот заснет, — жизнерадостно объявила Оливия, имея в виду Теда, лежавшего на ее руках.

Ничего не услышав в ответ, она не подумала сдаваться. Не собирается же ее сопровождающий провести все время полета в мрачном молчании? Да и ей необходимо хоть что-нибудь узнать о семье, с которой вскоре предстоит встретиться, о доме, в котором придется жить, неизвестно сколько времени, — неделю, месяц, год...

Даже в мужчине такой мрачной красоты, холодном и неотзывчивом, должно быть что-то живое, человеческое, иначе не может не быть!

— Вы женаты, Пьетро? У вас есть семья? — импульсивно спросила Оливия.

Мазини никак не прореагировал на ее вопрос.

Кого он любит? Кто любит его? Дети, вызывающие его смех своими проказами? Жена, видящая обожание в его темных глазах, знающая каждую клеточку этого сильного и гибкого тела?

Оливия проглотила ком в горле. От уже почти привычной дрожи сильного возбуждения у нее захватило дух и учащенно забилось сердце. Она не должна думать о таких вещах, воображать его обнаженным в тот момент, когда от желания смягчается жесткая линия его рта и вспыхивают глаза. Не должна воображать себя в его объятиях...

Я же никогда не увлекалась эротическими фантазиями, размышляла она с растущей тревогой. Не было у меня такой склонности ни в любовных играх с Франко, ни на свиданиях с двумя возлюбленными до него. Кстати, их интерес ко мне моментально угасал после знакомства с моими отцом и матерью, они сразу оценивали неприступность стены родительских ограничений.

Мать предостерегала ее: «Всегда помни, что большинство мужчин интересует только одно. Нужны и ум, и приятная внешность, чтобы заслужить ухаживания благородного мужчины с честными намерениями». У тебя же нет ни мозгов, ни привлекательной наружности — таков был смысл ее нравоучений.

Пребывая в смятении и печали, Оливия уставилась на пушистое одеяло облаков, которые только и могла видеть в иллюминатор, желая при этом оказаться в каком угодно уголке земли, но только не там, где находилась в данный момент.

Сложив бумаги в портфель, Пьетро внимательно посмотрел на нее. Так она желает побеседовать? Поболтать, чтобы убить время? Она слишком поглощена собой и слишком толстокожая, чтобы уразуметь, что его меньше всего интересует праздный разговор с похитительницей мужей, мало чем отличающейся от других хитрых вымогательниц.

Что ж, поговорим, решил он. И если мисс не понравится то, что я скажу, то винить ей придется только саму себя. Проигнорировав вопрос о семейном положении, поскольку она менее чем кто-либо другой имела право совать нос в этот, да и в любой другой аспект его жизни, Пьетро проговорил с вкрадчивой медлительностью:

— Ваши родители, похоже, с радостью избавились от вас. Ни грусти прощания, ни обещаний звонить и писать. Интересно почему?

Нетрудно представить себе причину этого, холодно подумал он, видя, как краска заливает ее лицо. Она, вероятно, была источником неприятностей с самого дня своего рождения — капризной, нерадивой, безответственной, хитрой и лживой.

Помня о том, что накаленная атмосфера может повредить ребенку, Оливия воздержалась от резкой отповеди. К тому же она и сама могла прийти к аналогичному выводу, если бы оценивала сцену прощания с его позиций. Оливия повернулась к нему и мягко, искренне попросила:

— Не думайте о них плохо...

— Ваших родителей я вовсе не осуждаю, — насмешливо перебил ее Пьетро.

Только меня... чего и следовало ожидать, подумала Оливия. И все же не хотелось бы, чтоб у него сложилось впечатление, будто родители меня не любят.

— Они оба становятся немного... чудаковатыми, — вновь заговорила она. — Так вышло, что им довелось пожениться далеко не в юном возрасте. Потом родилась я, поздний ребенок. И в результате единственная дочь преподнесла им сюрприз. Они не в состоянии содержать меня с малюткой Тедди. Если бы я даже вернулась на работу, то все равно не смогла бы платить за ясли, и забота о ребенке легла бы на их плечи. Им нелегко смириться с мыслью, что придется на старости лет заботиться... — Оливия вспомнила слова, сказанные матерью по этому поводу... — о горластом мальчишке, который вырастет в неуклюжего школьника и скорее всего, станет трудным подростком. Все это, разумеется, вовсе не обязательно должно произойти. К тому же Тед никогда не кричит. — У Оливии даже перехватило дыхание. — Но их можно понять. Они в своем преклонном возрасте жаждут покоя. Естественно, как еще могли воспринять эти люди предложение вашего отца, чтобы мы с Тедом пожили у него? Только как разумный выход из положения. Но они, заботясь о нас, сначала связались с вашим отцом и...

— И выяснили, в чем именно заключается его предложение, — вновь жестко прервал ее Пьетро. — Я в курсе. Были поставлены под вопрос честность и неправильно понятая щедрость моего отца. Я считаю это оскорбительным. И даже не заикайтесь о том, что вы не воспользовались удобным случаем.

Оливия прикусила губу, отчаянно стараясь сообразить, как на это ответить. Он взирает на нее с ледяным упреком. Если Пьетро Мазини воспринял естественную озабоченность ее родителей, как оскорбление бесценного достоинства своей семьи, тогда что же он подумает, если выложить ему всю правду? Как объяснить, например, что ей вовсе не хотелось принимать «щедрое» предложение его папочки? И что только уговоры, и железная логика мамы и отца заставили ее все же неохотно согласиться на этот шаг. Ей же самой невыносимо даже думать об этом!

А в какую семью попадут они с мальчиком? Оливию вновь охватили мучительные сомнения. Мазини богаты и могущественны, считают себя лучше, кого бы то ни было. Если они похожи на Пьетро, то вся семейка будет воспринимать ее как хитрую мерзавку. Их интересует только сын Франко, а от матери ребенка они постараются побыстрей избавиться. Напуганная собственными мыслями Оливия выпалила:

— Ваш отец имеет право увидеть Теда. Было бы глупо с моей стороны отрицать это. Они ведь родственники. Но если мне что-то не понравится, я уеду, когда пожелаю, и увезу сына.

Получилось не совсем так, как она собиралась сказать. Но ведь приходится защищаться. Ей не хотелось бы ссориться. Да и вообще слишком поздно идти на попятную.

— Полагаю, нам следует прояснить кое-что, — сказал Пьетро ледяным тоном.

Все ее внешнее обаяние, подумал он, сплошное лицедейство. Стоит этой бессовестной женщине только открыть рот, и она подтверждает худшие подозрения. Надо же заявить такое — если ей что-то не понравится, то, даже получив все, на что могла бы рассчитывать, она исполнит свою угрозу и увезет внука от деда!

— Прекратите изображать из себя оскорбленную невинность! Мы оба прекрасно знаем, что за всем кроется холодный расчет, — резко произнес он. — Вы же забеременели с целью приобрести власть над нашей семьей? Не надо, можете не отвечать, — нетерпеливо бросил он, увидев ее раскрывшийся от удивления рот. — Сейчас это не имеет значения. — Пьетро с шумом втянул в себя воздух. — Я чуть ли не на коленях упрашивал отца не иметь с вами никакого дела, кроме надлежащего финансового обеспечения сына Франко. Но тот был непреклонен. И поскольку он болен, я пошел навстречу его пожеланию привезти вас с ребенком к нему. Но предупреждаю: одного слова, даже произнесенного шепотом, о том, что вы увезете его внука, достаточно, чтобы на вас обрушилось все могущество семьи Мазини. Мы добьемся через суд опеки над ребенком, и вы уедете ни с чем. Это я вам обещаю.

3

Лимонные деревца в керамических вазонах обрамляли террасу внушающей благоговение виллы «Красивый источник». Глицинии легкими голубыми облачками украшали белые мраморные колонны длинной аркады.

Шофер лимузина, доставившего их из аэропорта, открыл дверцу, и Оливия, глубоко вздохнув, с сожалением вышла из машины. У нее так сильно дрожали колени, что она с трудом держалась на ногах.

Здание виллы красовалось на фоне поросших густым лесом холмов, ее окружал парк во флорентийском стиле. С этого места открывался захватывающий вид на виноградные и оливковые плантации, на крыши крошечных деревенек, окружавших древние церкви, и на серебристую петлю реки далеко внизу. Да, в таких домах живут только очень богатые люди.

Однако на Оливию напали страх и растерянность, мешавшие должным образом воспринимать всю роскошь окружающего пейзажа. От волнения у нее заметно потемнели глаза. Даже теплое итальянское солнце не могло унять сотрясавший ее озноб. С того момента, как Пьетро высказал свою угрозу и заодно обвинил ее в том, что она в корыстных целях заманила Франко в ловушку, молодая женщина пребывала в панике и ощущала лишь холод и дурноту.

Дрожащими пальцами Оливия сжала пульсировавшие виски, но, услышав, что Тед захныкал, попыталась взять себя в руки. Не обращая внимания на Пьетро, наблюдавшего за тем, как шофер выгружал ее многочисленные пожитки и передавал их слуге в легкой белой куртке, она забралась обратно в лимузин, смахнув ресницами набежавшие слезы.

Крошка Тедди явно проголодался, он сучил ножками и засунул один кулачок в рот. Произнося какие-то веселые, успокаивающие слова, Оливия безуспешно пыталась расстегнуть ремни безопасности. Тем временем лицо Теда покраснело, а хныканье превратилось в неутешный плач.

— Сейчас я освобожу тебя, миленький, — пообещала Оливия с явно не оправданным оптимизмом, стараясь не выдать дрожащим голосом то отчаяние, с которым она дергала за неподдающуюся застежку.

— Позвольте мне.

Ближайшая к сиденью дверца отворилась, и Пьетро за пару секунд справился с проклятыми ремнями, умело вынул ребенка из люльки и прижал к себе. Чудесным образом Тед тут же перестал плакать. Удивленно моргавшая Оливия заметила, как ее ненаглядный сыночек прильнул личиком к шее Пьетро. Кроме того, ее совершенно ошеломила улыбка, в одно мгновение преобразившая жесткого мачо чуть ли не в доброго, заботливого отца семейства. У нее даже дыхание перехватило и закружилась голова. Пьетро ни разу не улыбнулся мне, подумала она. Ни единого раза. А как это было бы здорово! От этой мысли ее сердце неровно и больно забилось.

Но Оливия тут же себя одернула. Я что, полная дура, какой меня всегда считали родители? Конечно же, он не станет так улыбаться мне. Пьетро Мазини не стал бы и говорить со мной, если бы мог избежать этого. Он же считает меня отребьем, пытающимся пробиться «из грязи в князи».

Выбираясь из машины, она приказала себе немедленно спуститься с небес на землю. Пьетро Мазини — твой враг и с самого начала дал ясно это понять. Ты не можешь тратить мозги на всякие дурацкие фантазии. Ты должна быть начеку, если хочешь справиться с этим невероятно деспотичным итальянцем. Одна надежда на то, что другие члены семьи Мазини не из одного с ним теста.

С гордо поднятой головой она протянула руки к сыну. Пьетро внимательно оглядел ее бледное лицо, ресницы со следами слез и вялый рот и проронил невыразительным тоном:

— Я отнесу его в дом. Вы просто валитесь с ног.

А кто в этом виноват? Оливия метала мысленные громы и молнии, когда Пьетро с радостно пускавшим пузыри Тедди на руках зашагал по усыпанной гравием дорожке к распахнутым двойным дверям виллы. Словно триумфатор, возвращающийся с военными трофеями, раздраженно подумала она, стараясь не отставать и едва удерживаясь от желания отдубасить кулаками эту широченную спину.

Торопливо поднимаясь за Пьетро по широким каменным ступеням, она споткнулась. У нее просто захватило дух, когда он, полуобернувшись, поддержал ее свободной рукой и мрачно бросил:

— Нечего так спешить, мы уже дома.

Никак не может дождаться, угрюмо решил Пьетро. Его губы вытянулись в тонкую линию. Но, заметив ее утомленное лицо, выступившие на лбу капельки пота, легкое дрожание ее подбородка и безнадежно опущенные плечи, он невольно смягчился. Оливия успела потерять свою ленту, ее золотистые волосы рассыпались по плечам, а отдельные пряди прикрыли большие серые глаза.

Святая Мария! Она выглядит изнуренной, подумал Пьетро с неожиданным для него самого сочувствием. Видно, совсем слабая и, вполне возможно, не прикидывалась, упав в обморок на похоронах Франко. Боже упаси ее от повторного обморока сейчас.

Заботливо поддерживая Оливию, Пьетро предложил:

— Вам непременно нужно отдохнуть. С семьей вы познакомитесь утром. Я провожу вас в вашу комнату, Карло уже отнес туда вещи. А еще я пришлю к вам Марину. Не волнуйтесь, она нянчила и меня, и Франко, и знает, что к чему. К тому же эта женщина говорит по-английски.

Когда они вошли в холл, Пьетро почувствовал, что его спутница как бы оседает, испугался, что она вот-вот потеряет сознание, инстинктивно обхватил ее за оказавшуюся удивительно тонкой талию и прижал к себе. Если бы кто-нибудь увидел их в подобном полу-объятии, то непременно решил, что он неравнодушен к этой занимающейся вымогательством, маленькой шлюшке. В то время, как ему всего лишь надо было доставить гостью в приготовленную комнату, поручить заботам няньки и снять с себя всякую ответственность как за нее, так и за ее корыстные махинации.

Оливия с благодарным вздохом прильнула к нему, на глаза навернулись слезы. И тут же осудила себя: всего одно проявление доброты, и вот уже мисс Добсон готова все извинить и чуть ли не просить его стать ее другом. Ну откуда такие недостойные, убогие желания? — спросила она себя в приливе отвращения к своей «ущербной» личности.

Ее совершенно потряс роскошный интерьер виллы — широкая мраморная лестница, повсюду предметы антиквариата, фарфоровые вазы с цветами. А как еще могла отреагировать она, оказавшись в подобном дворце? Ведь самым древним предметом в доме ее родителей был бабушкин медный таз для варенья...

— Вы подниметесь сами по лестнице? — учтиво спросил Пьетро. — Или мне попросить кого-нибудь помочь вам?

Он не мог сконцентрировать на ней все свое внимание. Тедди весь извертелся на его руках и дергал за волосы с удивительной для такой малютки силой. Свались Оливия на полпути, спутник не удержит ее от падения. Сжав зубы, Пьетро оглянулся в поисках стула, на который можно было бы усадить женщину.

Пьетро понимал, почему никто не вышел встречать их: отец наверняка отдыхает, следуя строгим указаниям врача, а невестка, как, впрочем, и тетки, не горят желанием познакомиться с доказательством неверности Франко. По крайней мере, похвалил он себя, я скрыл от семьи самое худшее. Они и не подозревают, что роман брата не был случайным эпизодом, а носил постоянный характер.

— Конечно, смогу, не беспокойтесь.

Оливия попыталась придать твердость своему голосу. С напугавшим ее саму нежеланием она отстранилась от Пьетро и даже освободилась от поддерживавшей ее руки. Сделано это было умышленно, мисс Добсон старалась побороть свое стремление найти в нем опору, набраться силы от его горячего мощного тела. Ее так давно никто не обнимал, что бедняга забыла, как это приятно. И потом, невероятно подкупало исходящее от Пьетро ощущение надежности... Даже Франко, с которым ее связало горькое, безответное чувство, не вызывал у нее столь притягательных эмоций. Разве она реагировала так безоглядно на своего отправившегося теперь в мир иной возлюбленного? Разве испытывала к нему подобное влечение?

— Нет! — Она произнесла вслух это отрицание, будто отгоняя наваждение. Черт возьми, отец ее ребенка не вызывал у нее ощущения, будто весь мир вращается вокруг нее, его близость не лишала ее контроля над собой!

— Что такое? — Пьетро пристально посмотрел на нее из-под насупленных бровей. Мисс Добсон уже не такая бледная, щеки заливает яркий румянец, а большие серые глаза блестят, как у загнанного в угол зверька.

— Ни... ничего.

В волнении она обеими руками отвела волосы от лица и сделала глубокий вдох. Пьетро не мог оторвать взгляд от ее рельефно обозначившейся груди, твердыми сосками натянувшей тонкую ткань топа. Нахмурившись, он все же отвернулся.

Секундой позже Оливия уже поднималась по ступенькам, держась за перила из кованого металла. Заботливо прижимая к груди ребенка, Пьетро следовал за ней, невольно исследуя взглядом ее обтянутые тканью и привлекательно выпуклые ягодицы.

Пять футов и четыре дюйма пышной фигуры, блестящие золотистые волосы, губы как спелые вишенки и поразительное, но явно наигранное простодушие — не это ли заставило брата забыть о жене и об элегантных подружках, которых он заводил на стороне? Недовольный собственными мыслями Пьетро ускорил шаги и догнал Оливию на верхней площадке, откуда расходились три коридора.

— Нам сюда, — сказал он, чуть опередив ее.

Ему не хотелось заглядывать в широко раскрытые и кажущиеся уязвимыми глаза незнакомой женщины. Возможно, он боялся увидеть в них, то самое неуловимое и невыразимое нечто, так пленившее его брата. И мистер Мазини пошел впереди, показывая дорогу. Оливия последовала за ним, опять ощутив себя здесь чужой и сожалея, что согласилась приехать. Когда Пьетро остановился у одной из резных дубовых дверей в казавшемся бесконечным коридоре и распахнул ее со словами: «ваши апартаменты», Оливия испытала пугающее нежелание переступить порог.

— Я хочу вернуться домой, — вырвались у нее по-детски жалобные слова.

И она вся съежилась в замешательстве, покрывшись пятнами нездорового румянца, когда Пьетро презрительно проронил:

— Если вы пытаетесь найти себе оправдание, забудьте об этом.

Она слабенькая? — подумал он. Как только мне могло прийти такое в голову? Да она помощнее танка! И напомнил с каменным выражением лица:

— Я говорил вам, что произойдет, если вы попытаетесь расстроить моего отца. Возьмите. — Он передал ей Тедди и тут же сделал шаг назад, как если бы выдыхаемый ею воздух нес в себе какую-то заразу. — Устройте поудобнее сына Франко. Я пришлю Марину... чтобы она убедилась, что вы ведете себя в соответствии с пожеланиями моего отца.

Прижимая ребенка к сердцу и набираясь от обожаемого маленького теплого комочка столь необходимой ей силы, Оливия выпалила:

— Я приехала не для того, чтобы находиться здесь под домашним арестом! Ваш отец хотел увидеть внука. Когда я встречусь с ним?

Она выставила вперед подбородок, хоть ее голос и дрожал самым позорным образом. Оливию убивало то, что ею явно помыкали. Черт с ним! Значение теперь имеют лишь ее будущие отношения с дедушкой Тедди, плевать ей на низкое мнение о ней самой Пьетро Мазини. И все же это больно, не могла не признать она, больнее, чем представлялось.

— Завтра. — Холодно заговорил Пьетро. — Завтра я сообщу ему, что доставил сына Франко. А на сегодня — все. Как я уже говорил, мой отец серьезно болен.

Видя, как он уходит, Оливия почувствовала, что ее сердце дрогнуло, а во рту стало сухо. Что значит — серьезно болен? Никколо Мазини написал такое доброе письмо, он показался ей человеком, с которым можно говорить легко и открыто. На протяжении всего этого кошмарного путешествия она рассчитывала на то, что он, как глава семьи заступится за нее и, может быть, даже убедит Пьетро, что бывшая возлюбленная его брата не настолько плоха, как тот думает.

Оливия вздрогнула, осуждая себя за подобный эгоизм. Если бедный старик болен, тогда единственное, на что она может надеяться, — это на то, что он почувствует себя лучше, подержав на руках своего маленького внука.

Я смогу защититься от Пьетро, сказала она себе твердо, обязательно смогу! И в один прекрасный день заставлю его выслушать мою версию случившегося, хоть он и дал ясно понять, что не желает говорить на эту тему. При встрече же с Никколо я не сделаю и не скажу ничего, что могло бы расстроить или утомить пожилого человека. Ни в коем случае!

На глаза Оливии навернулись слезы сочувствия. Она быстро сморгнула их и заставила себя перенести беспокойного Теда через порог — в самую красивую из когда-либо виденных ею спален.

Осмотревшись, молодая женщина увидела свой багаж, выглядевший еще невзрачнее на фоне пугающего богатства. Он был свален в кучу у кровати под балдахином из прекрасных, фантастически тонких кремовых портьер.

Бормоча что-то утешительное ребенку и придерживая его левой рукой, Оливия отыскала в сумке подстилку для пеленания и подгузники. Ненужные в тот момент вещи она небрежно разбрасывала по пушистому голубому ковру, пока не заметила посреди устроенной ею свалки пару блестящих черных туфель.

Подняв глаза, она увидела над черными туфлями ноги в толстых чулках, чистенький серый халат, воротник которого обнажал полную шею и веселое круглое лицо, увенчанное тронутыми сединой черными вьющимися волосами.

— Марина? — спросила Оливия и, глубоко вдохнув, попыталась угадать, кто перед нею — друг или враг?

— Я постучала, но вы не услышали.

Ничего удивительного, если принять во внимание шум, поднятый Тедом, подумала Оливия, настороженно осматривая пожилую женщину. И моментально успокоилось, когда Марина широко улыбнулась и произнесла:

— Какой красавчик! Чего это мы расшумелись, маленький? Могу я подержать его? — Оливия кивнула, Марина взяла на руки Теда и закудахтала над ним: — Люди говорят, будто все новорожденные выглядят одинаково, но это неправда. Наш малютка — вылитый отец, уж мне ли не знать? Я нянчила Франко со дня рождения до пяти лет, когда мать увезла его в Англию. Конечно, каникулы он проводил с отцом здесь, синьор Никколо настоял на этом. Не устроить ли нам крошку поудобнее? Пойдемте в детскую, у нас все готово.

Подхватив необходимые вещи, Оливия последовала за Мариной через одну из двух внутренних дверей в светлую и просторную детскую комнату, интерьер которой явно был спроектирован дизайнером. Притом дорогим дизайнером.

— Я должна приготовить рожок. — Оливия прервала объяснения пожилой женщины, обеспокоенная тем, что режим кормления Тедди давно нарушен. Ответом ей был удивленный взгляд мгновенно замолчавшей няни.

Что промелькнуло в ее темных глазах — осуждение или разочарование, Оливия не поняла, но в тот момент ее это не интересовало. Она чуть ли не бегом пересекла комнату к указанной Мариной нише, оборудованной раковиной из нержавеющей стали, электрическим чайником и стерилизатором. Кто-то подумал обо всем.

— Мы не знали, кормят ли ребенка грудью или искусственно. — Тон Марины стал определенно веселее. — Пока вы заняты, я перепеленаю крошку, ладно?

Подавив в себе импульс материнского собственнического инстинкта, Оливия шепотом поблагодарила ее. Пока закипал чайник, она печально и доверительно сообщила:

— Я так хотела кормить его грудью, но подцепила грипп. В родильном отделении запоздали с карантином. Кто бы знал, что я пережила! — Она вспомнила не только боль в переполненных молоком грудях и жестокую лихорадку, что само по себе было немало, но и страшное ощущение того, что кормлением в таком состоянии может навредить новорожденному. — Когда же я поправилась...

От этих воспоминаний в серых глазах заблестели слезы. Мать была права, постоянно твердя, что ее дочь чрезмерно слезлива. Оливия даже сердито засопела, сожалея о своей излишней эмоциональности.

Тем временем бутылочка со смесью охладилась под струей воды. Оливия уселась на специальный стул для кормления, а Марина удобно устроилась на широкой скамейке у окна и сказала ей сердечным тоном:

— Не нужно винить себя. Такое случается нередко. Вы — хорошая мать. Плохих я тоже повидала достаточно, так что могу отличить одних от других. А вы, я вижу, делаете все возможное для вашего сыночка.

Оливия удовлетворенно улыбнулась. Впервые за много дней кто-то сказал ей добрые слова! То, как Марина произнесла «вашего сыночка» вместо подавлявшего ее выражения Пьетро «сына Франко», согрело ее сердце. Она окончательно убедилась, что итальянка на ее стороне, когда та с явным удовлетворением заявила:

— Хорошо, что по прошествии стольких лет в доме снова появился ребенок. Мать Франко, я уже говорила вам, увезла его отсюда, когда бедному малышу едва исполнилось пять лет. Ее звали мисс Дейзи, она была гувернанткой и учила Пьетро английскому языку. А потом стала вешаться на шею синьору Мазини, и вскоре они поженились. После рождения Франко синьора настояла на том, чтобы Пьетро отослали в интернат. А ему было всего-то шесть лет!

Значит, сейчас ему тридцать два, мысленно подсчитала Оливия.

— Она хотела, чтобы ее сын стал самым главным ребенком в доме, — догадалась Оливия. И ее сердце сжалось от сочувствия к бедному маленькому изгнаннику.

— Ну, конечно! — Круглое лицо Марины сморщилось в явном неодобрении. — Но у нее не хватало времени ни для своего чада, ни для мужа — она только тратила его деньги и флиртовала с другими мужчинами. Разведясь, синьора вернулась в Англию, прихватив с собой то, чего добивалась, а именно жирный кусок семейного пирога Мазини. Уверена, она уехала бы без маленького Франко, но отец сам настоял на этом, считая, что ребенок нуждается в матери. — Марина тяжело вздохнула. — Бедный Франко мог бы найти жену получше, чем София, если бы не следовал примеру своей эгоистичной мамаши. Его брак продлился бы недолго, если б даже он не встретил вас. Да вы и сами все прекрасно знаете. Такая трагедия, — глаза Марины наполнились слезами, и Оливия едва не прослезилась за компанию, — что он погиб прежде, чем стал вашим мужем. Вы, должно быть, очень любили друг друга. Хочу, чтобы вы знали, — Марина даже засопела от переполнявших ее эмоций, — я всегда буду на вашей стороне, что бы там ни думала семья.

О небо! Оливия смахнула слезы.

— Благодарю вас, Марина. Я вам очень признательна за добрые слова. — Эта чудесная старая няня явно души не чаяла во Франко. Разве можно сказать ей, что ее обожаемый воспитанник никогда не любил будущую мать своего сына и лгал на каждом шагу? В желании сменить заведомо неприятную тему, она спросила первое, что пришло ей в голову:

— А что случилось с матерью Пьетро? И еще: малыш очень расстроился, когда его оторвали от дома и послали в интернат?

Это ведь вполне естественно — перевести разговор на другую тему. Она надеялась, в данном случае Марина подумает, что ее выводит из душевного равновесия разговор о погибшем отце Тедди. А ей, как ни странно, действительно интереснее было бы побольше узнать о Пьетро.

Оливия уложила сонного ребенка в кроватку — удивительное сооружение из бледно-голубого муслина и кружев цвета слоновой кости. Такой роскоши она никогда не смогла бы себе позволить... Однако почему Пьетро не выходил у нее из головы? Подобное поведение неразумно, даже неестественно. А ей почему-то оно казалось вполне нормальным.

— Еще одна трагедия, — со вздохом произнесла Марина, тоже успевшая встать и принявшаяся тщательно отмывать бутылочку, опорожненную Тедди. — Пьетро было всего три месяца, когда его мать умерла от какого-то редкого вирусного заболевания. Так что он совсем не знал ее. К моменту рождения сводного брата мальчик уже был вполне самостоятельным. Если малыш и расстроился из-за того, что его отправили в школу, то не показал этого никому, даже мне, — с грустью признала она. — С того момента, когда Дейзи заманила синьора Мазини в свои сети, она постоянно старалась отодвинуть маленького Пьетро на задний план. Я собственными глазами видела, как это происходило. Но и тогда уже ребенок был слишком горд, чтобы демонстрировать свои чувства.

Марина повернулась и вытерла свои умелые руки полотенцем, свисавшим из кольца над раковиной.

— Все это я рассказываю вам не просто так. Вы должны понять семью Мазини, если собираетесь стать ее частью. В ней произошло слишком много трагедий. Почувствовав холодное к себе отношение со стороны семьи, особенно Пьетро, поскольку он так и не оправился от случившегося с его женой, знайте, это вызвано только тем, что они еще не смирились со смертью Франко.

Оливия невольно раскрыла рот и быстро заморгала. Значит, Пьетро был женат? Она слегка нахмурилась, не желая обманывать себя, будто это ее не задело. А что именно случилось с женой Пьетро? Стала ли она беглянкой, как и его мачеха? Оливия собралась задать вопрос, но слова застряли в горле: в дверях детской показался Пьетро и прищуренными глазами оглядел обеих тут же замолчавших женщин, словно знал, что они говорили о нем.

Он успел переодеться в легкую кремовую куртку и узкие черные брюки и выглядел сногсшибательно красивым. Его глаза остановились на Оливии, и та едва не задохнулась и не смогла придумать, что сказать в ответ, когда он официальным тоном объявил:

— Мой отец желает видеть вас сегодня. Вам следует принять подобающий вид. Через десять минут я вернусь, чтобы проводить вас к нему. Надеюсь, вы не заставите себя ждать.

4

Десять минут! Ноги Оливии словно приклеились к пушистому ковру детской, она продолжала тупо смотреть на то место, где только что стоял Пьетро, и ее сердце глухо билось в груди. Ей отдали приказ, гостья получила монаршее распоряжение и... потеряла присутствие духа. Не следует ли ей поучиться делать реверанс? Полагается ли взять с собой Тедди? Пьетро не упомянул его, хотя знакомство деда с внуком было единственным объяснением, почему ее сюда пригласили. Однако малыш спит, и ей совсем не хочется беспокоить его...

Марина разрешила проблему со своей, видимо, врожденной практичностью:

— Я побуду с маленьким, пока вы не вернетесь. А если задержитесь, попрошу принести мне перекусить сюда, к вам, так что не беспокойтесь. — Она усмехнулась и мягко подсказала: — Вам следует поспешить.

Оливия согласилась с ней, но покинула детскую неохотно. Женщина не могла простить Пьетро то, с каким надменным видом он отдавал приказы, да еще сопровождал их угрозами, отчасти завуалированными, отчасти весьма откровенными. Делайте это, не делайте того, иначе... От этого «иначе» у нее кровь леденела в жилах. Она понимала, что при любой ее, пусть невольной, ошибке он пойдет на все, чтобы отнять у нее ребенка. Мазини достаточно богаты, чтобы нанять самых лучших адвокатов, которые сумеют лишить ее всех прав.

Марина, похоже, не увидела ничего плохого в том, как Пьетро говорил с ней. Итальянки, видимо, считают, что их избалованные женским послушанием мужчины, просто не могут поступать неправильно.

Но всего десять минут? Да ей нужен, по крайней мере час, чтобы придать себе приличный вид! Необходимо принять душ, чтобы смыть пот и пыль длительного путешествия, а у нее даже вещи еще не распакованы.

Оливия безнадежно пожала плечами и скорчила рожицу своему неряшливому отражению в зеркале, в котором виднелся свисающий полог кровати за ее спиной. Надо быстренько умыться и причесаться — вот и все. Нет времени искать что-нибудь более подходящее, чем эти старые джинсы и обслюнявленная ребенком майка.

От одного вида ванной комнаты у нее глаза полезли на лоб. Углубленная в пол ванна была так велика, что в ней можно спокойно плавать. Стенами служили зеркала от пола до потолка, а бутылочек и баночек на стеклянных полочках хватило бы на средних размеров парфюмерный магазин.

Вновь почувствовав себя совсем чужой здесь, среди этого богатства, Оливия торопливо умылась и схватила первое попавшееся полотенце. Вытираясь, вернулась в спальню и с трудом нашла расческу на дне своей сумочки. Она еще причесывалась, когда, небрежно постучав, в комнату вошел Пьетро.

И почему он напускает на себя столь неприветливый вид? — подумала Оливия, и сердце у нее ушло в пятки, а затем медленно вернулось на место. В сочетании с ярко выраженной сексуальностью это так трудно перенести! Ощущение такое, будто смотришь на кремовый торт, от вида которого слюнки текут, и в то же время знаешь, что эта аппетитная штука содержит смертельный яд!

Бросив расческу в раскрытую сумочку, Оливия собралась с духом и старательно проговорила веселым, дружелюбным тоном: «Я готова». Но получилось совсем не так, как хотелось, — голос прозвучал хрипло, с придыханием, отчего она показалась себе полной идиоткой.

— Вы собираетесь знакомиться с моим отцом в таком виде? — Его великолепный рот сложился в презрительную усмешку. Хотя все дело, может быть, просто в нетерпении, снисходительно решила она. Ее мнение резко изменилось, когда он добавил: — Вы намерены украсить обеденный стол нищенской внешностью с тем, чтобы отец пожалел вас и удвоил сумму, отпускаемую вам на одежду?

Украсить обеденный стол? О Господи! И что это за сумма, отпускаемая на одежду? Я же ничего такого не просила, возмутилась она! Как он смеет думать, что я жду подобной благотворительности? Гневный румянец начал заливать ее лицо.

— Знаете что? — прошипела Оливия сквозь плотно сжатые зубы. — Я вас ненавижу. По-настоящему ненавижу! — И она действительно имела в виду то, что сказала. Никогда не испытывавшая ненависти ни к одной живой душе, сейчас мисс Добсон ненавидела Пьетро Мазини с такой силой, что поперхнулась собственными словами. Однако увидев, как скривилась его верхняя губа и чуть приподнялись темные брови, Оливия возмущенно выпалила: — Вы дали мне... Нет, приказали быть готовой через десять минут! Я еще не распаковала вещи. Так как же мне успеть переодеться?

— Аделина уже позаботилась о ваших вещах, — холодно сообщил Пьетро, явно не придав никакого значения ее гневной вспышке, и подошел к огромному шкафу, на массивных дверцах которого красовались резные херувимы, гирлянды виноградных гроздей, павлины и фантастические цветы.

Оливия судорожно проглотила слюну и невольно прижала руку к горлу. Она была слишком возбуждена, чтобы заметить, что брошенные ею на пол вещи убраны и что нигде не видно ее чемодана. Ее скудные пожитки затерялись в открытом Пьетро и похожем на пещеру шкафу. Его пальцы пробежали по немногим занятым вешалкам, и Оливия испытала ужас, поняв, что сейчас последует, — на свет божий появится ее действительно кошмарное платье!

Она сшила его сама, когда ею овладело неоправданное и недолгое увлечение шитьем. Видно, что-то было не так с выкройками или с сопровождавшими их инструкциями. Ничем иным нельзя объяснить получившийся ужас.

Ее обычный гардероб состоял из джинсов и топов и пары цветастых юбок для летней погоды. Мать предупреждала: «Брюки из магазина для бедных хороши только в домашней обстановке, но не годятся на вилле итальянского миллионера! Это — твое единственное платье, и ты должна взять его с собой».

Когда Пьетро повернулся к ней, Оливия пожалела, что не сожгла этот жуткий наряд давным-давно. Однако висящее на его руке платье выглядело не таким уж страшным. Сохранила свою свежесть ткань цвета голубого саксонского фарфора, покрытая легким растительным орнаментом. Но если его надеть...

Он еще пожалеет, что заставил меня влезть в этот цветастый чехол для виолончели, зло подумала Оливия, и в ее глазах, когда она уже намеревалась взять платье и отправиться в ванную комнату, вспыхнул мятежный огонь.

— Нет, — выпалил Пьетро, схватил ее за плечи и повернул к себе. — Обычные женщины переодеваются часами, а вы, чего доброго, затратите на это несколько дней! Обед будет подан через полчаса, а до него отец хочет встретиться с вами наедине. Мы и так заставляем его ждать.

Его потрясающие глаза выражали нетерпение. Оливия зачарованно уставилась на него. Мягкие волосы цвета ночи светились в лучах заходящего солнца, струившихся через высокие окна и как бы обрамлявших ореолом его мужественное лицо. Она обратила внимание на непокорную, свисавшую на широкий лоб прядь аккуратно постриженных волос, на морщинку между суровыми бровями, на густые черные ресницы, на четкую линию аристократического носа, на удивительно обворожительный и безумно чувственный изгиб нижней губы...

Какая жалость, что такая великолепная внешность скрывает холодное сердце, если оно вообще у него есть, мрачно подумала она. Оливия непроизвольно облизала свои вдруг пересохшие губы и тут же возмущенно вскрикнула, когда Пьетро неожиданно схватил за низ ее майку и стащил с нее.

— Да как вы смеете? — прошипела Оливия, приходя в себя лишь после нескольких бесконечно долгих мгновений, в течение которых его полу-прикрытые веками глаза оглядывали ее обнаженную плоть.

Она съежилась, сознавая всю ущербность своего простенького белого хлопчатобумажного лифчика. Тот был слишком мал. За время беременности ее грудь заметно увеличилась и теперь просто вылезала из его чашечек... Сделав отчаянный прыжок к жалкому платью, все еще висевшему на его руке, Оливия выкрикнула:

— Как вы могли позволить себе такое?

Когда ее голова исчезла в складках платья, она поймала себя на мысли, что страстно желает, чтобы его руки последовали по пути, уже проторенному его взглядом. Может, она от рождения не только глупая, но и порочная?

Пьетро, сжав зубы, сделал шаг назад и отвернулся, когда из ворота платья показались ее взъерошенные волосы и побагровевшее лицо.

— Я просто хотел поторопить вас, — наконец ответил он безразличным тоном, словно пытался скрыть от самого себя свои истинные чувства.

У нее на самом деле прекрасное тело — пышное, соблазнительное. Ему ли не знать, что многие женщины, следуя моде, морят себя голодом, лишь бы походить на бесплотное насекомое. Как же хочется прикоснуться к этой изумительной груди, которая так и просится на свободу из неестественного заключения в тесном узилище!

Нет, к черту! Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Раз его может возбудить дешевая шлюшка, значит, у него слишком давно не было женщины! Он терпеливо ждал, пока она одевалась, шурша тканью.

— Пойдемте. Мы уже опаздываем.

Повернувшись, он встретился взглядом с выражавшими боль глазами, смотревшими из-за свисавших на лицо прядей шелковистых светлых волос. Оливия прыгала на одной ноге, пытаясь застегнуть ремешок босоножки. Уголки полногубого рта были опущены, она, казалось, могла расплакаться в любую минуту. Неожиданно для него волна сочувствия наполнила душу Пьетро.

В своем странном платье со сплошными сборками она выглядела бродяжкой, неумело попытавшейся нарядиться принцессой. Трогательной бродяжкой, неохотно поправился он, отметив ее уязвимо-тонкую шею, торчащую из нелепого, собранного в складки воротника, и ее изящные ноги в практичных, но уродливых пластиковых босоножках. Его веки налились странной тяжестью, и он опустил ресницы, наблюдая, как, уже стоя на обеих ногах, она одернула ткань под поясом, словно пыталась выровнять подол неумело сшитого платья.

— Теперь довольны? — резко спросила Оливия.

Пьетро неожиданно понял, как неловко она должна сейчас себя чувствовать, и заметил с грубоватым юмором:

— Годится. Во всяком случае, не испугаете отца своими зелеными лягушками.

Ее ответная улыбка ошеломила Пьетро, она была лучезарной. Рядом с уголком ее рта появилась прелестная ямочка. А чистые серые глаза сверкнули серебристыми искорками, когда Оливия подтвердила:

— Те еще штучки, правда? Мне подарила их подружка Трикси, и я вынуждена была носить эти шлепанцы, иначе выглядела бы неблагодарной. Они такие огромные, что я в них постоянно спотыкалась!

Пьетро испытал нечто похожее на вспышку сочувствия, повернулся, поспешил к двери и придержал ее открытой. Она и в самом деле такая простодушная или только притворяется? Скорее последнее.

Ни одна женщина, преднамеренно забеременевшая от состоятельного женатого мужчины и использующая ребенка в качестве оружия, не может быть бесхитростной, напомнил он себе. Но, видя ее безвольно опущенные плечи, когда та переступила порог, Пьетро решил на время отложить свои подозрения.

— Я неумышленно так поступил, — честно признался он. — Думал, что вам лучше сегодня отдохнуть и познакомиться с моим отцом завтра утром. Но он решил иначе, а я сейчас стараюсь по возможности ублажать его.

Разумеется, как же иначе, если отец нездоров. Оливия тут же простила ему, что он вытащил ее из надежного кокона детской комнаты и из дружеской компании Марины. Она распрямила плечи. Пора уже перестать думать только о собственных страхах и невзгодах.

— Он очень болен? — сочувственно спросила она.

Пьетро обернулся и посмотрел на обращенное к нему лицо. Она вполне обоснованно волнуется, цинично подумал он, ведь Никколо Мазини — ее единственный союзник в доме.

— Когда пришло известие о гибели Франко, у него случился удар, — нехотя, сквозь зубы объяснил Пьетро, даже не обратив внимания на то, как тяжело вздохнула Оливия. — Поэтому он не смог поехать в Англию на похороны. Однако удар был достаточно легким, и отец должен полностью оправиться. Пока же его нельзя волновать.

Словно я собираюсь заняться чем-то подобным, печально подумала Оливия. Жаль все-таки, что Пьетро думает обо мне хуже, чем я на самом деле того заслуживаю.

Опустив глаза на роскошный красный ковер под ногами, мисс Добсон последовала за Пьетро вперед, по широкому коридору мимо множества дверей, стараясь мысленно приготовиться к предстоящей встрече. Но голова ее была занята совсем другим. Догадается ли Марина, что, если Тедди проснется, достаточно просто перевернуть его на другой бочок, подоткнуть одеяльце и погладить пару минут по головке, чтобы он снова заснул? Сколько продлится обед?

Будут ли другие, неизвестные ей пока члены семьи Мазини обращаться с ней, как с парией? Казалось, они шли целую вечность в пугавшем ее молчании по нескончаемым коридорам. В попытке разрядить обстановку Оливия оживленно проговорила:

— Если придется выйти куда-нибудь одной, то мне понадобится моток ниток, чтобы найти дорогу обратно!

Пожалуй, это было самым неуместным высказыванием, одним из тех, что она выпаливает, не подумав, безутешно решила Оливия, а Пьетро проронил:

— Вы наверняка быстро научитесь ориентироваться в доме.

Эта фраза походила на продолжение ранее высказанного им упрека в том, что она слишком спешит воспользоваться чужим гостеприимством, решила Оливия и почувствовала себя совершенно подавленной.

— В настоящее время отец пользуется покоями на первом этаже, — холодно объяснил Пьетро, когда они достигли верхней площадки еще одной широкой лестницы.

Спустившись в просторный и гулкий, выложенный мрамором холл, Пьетро и Оливия прошли через арочный вход в комнату с окнами, затененными плотными портьерами. В ней, вцепившись руками в подлокотники инвалидной коляски, как если бы пребывал в состоянии глубокой тревоги, лицом к двери сидел пожилой седовласый мужчина.

Сердце Оливии моментально оттаяло. Бедный старик, похоже, переживал по поводу предстоявшей встречи не меньше, чем она сама! Взглянув на женщину в форменной одежде медицинской сиделки, стоявшую позади его кресла, и не вслушиваясь в то, как Пьетро представлял ее, Оливия быстро прошла по роскошному черному ковру и взяла в обе руки протянутую ей трясущуюся руку Никколо Мазини.

— Я так рада познакомиться с вами и так огорчена тем, что вы нездоровы, — сердечно проговорила Оливия, сочувственно глядя на изможденное, но все еще красивое лицо, и замечая блеск слез в его глазах, таких же темных, как у Пьетро. Пожатие его руки было столь слабым, что Оливия встревожилась еще больше и с трудом проглотила ком в горле. Однако голос Никколо Мазини нельзя было назвать слабым, когда тот медленно проговорил:

— Добро пожаловать к нам, на виллу «Красивый источник», Оливия. У вас есть все необходимое? А у моего внука? Он хорошо устроен?

Яркие глаза прищурились, как если бы их хозяин пытался разглядеть ребенка в темноте комнаты. Может, он просил показать ему внука, а Пьетро не выполнил отцовской просьбы? Почему на всех окнах почти полностью закрыты жалюзи? Не лучше ли было бы позволить старому джентльмену видеть небо и наблюдать, как садится солнце и удлиняются тени в саду?

— Тедди крепко спит, — мягко объяснила Оливия. — У него выдался трудный день. Обещаю, утром я принесу его показать вам. Вы полюбите его, я уверена. — Разве может кто-то не полюбить моего милого малютку? — Ему всего два месяца, но он удивительно живой и улыбается всем вокруг. Пока же...

Она заметила обитую декоративной тканью скамеечку для ног, подтянула ее обутой в босоножку ногой поближе к инвалидному креслу и уселась на нее. Достала из сумочки фотографии — она наснимала их множество — и вложила снимки в руки старика.

— Дайте свет! — властно приказал Никколо, и Пьетро, шагнув вперед, пододвинул торшер и включил его.

Потом он бросил взгляд на часы и напомнил:

— У нас мало времени, папа, если ты хочешь пообедать вместе со всеми. Может быть, ты посмотришь фотографии позже или утром?

К тайной радости Оливии, Никколо проигнорировал подсказку. Краем глаза она заметила, что сын отступил назад с мрачным видом. По ее спине пробежала легкая дрожь. Не оставалось сомнений в том, кто командовал бы в доме, если бы Мазини-старший не заболел и сам не нуждался в помощи.

Оливия сосредоточила все свое внимание на Никколо и стала комментировать рассматриваемые им фотографии, запечатлевшие каждую стадию короткой жизни его внука. Когда дошла очередь до одной из ее самых любимых фотографий, Никколо заметил с улыбкой:

— Сколько цветов! Вы, молодая леди, должно быть, пользуетесь всеобщей любовью.

Фотографию сделала одна милая медсестра. На ней радостно улыбающаяся Оливия сидела на больничной койке, с гордостью держа на руках родившегося накануне Тедди. А вокруг было столько цветов, что их хватило бы на целый цветочный магазин.

— Люди были так добры ко мне, — прошептала она, отведя прядь светлых шелковистых волос за ухо и приготовившись к долгой и приятной беседе. В первый раз она порадовалась, что оказалась здесь. — Видите эти розы, сэр? — Трудно было не заметить их — большие букеты лежали в ногах кровати. — Одна из наших соседок, Эйлис, срезала их для меня, оголив, видимо, весь свой садик. Как мило с ее стороны! Еще и заплатила разносчику газет за их доставку, так как сама бедная старушка почти не выходит из дома из-за своего артрита. — Лицо Оливии на мгновение затуманилось. — Надеюсь, с ней все в порядке. Я делала для нее еженедельные покупки. Мама обещала мне присматривать за ней, пока я в отъезде.

— Ваша мать всегда выполняет свои обещания?

— Всегда, — быстро ответила Оливия. — Она женщина высокой морали.

При этом Оливия изрядно покраснела: Пьетро прислушивался к каждому слову, а он, как ей было известно, считает, что, в отличие от материнской, ее собственная мораль не заслуживает ни малейшего одобрения. Но Никколо тут же успокоил ее, вернув с поистине обнадеживавшей улыбкой фотографии и сказав:

— Прекрасно! Значит, у вас нет причин беспокоиться о старушке, пока вы находитесь у нас. Вот и хорошо. — Все еще улыбаясь, он поднял голову. — А теперь, Пьетро, идем обедать.

Прислонившийся к дверному косяку с покорным выражением на красивом лице, Пьетро успел только шевельнуться, когда сиделка разразилась потоком быстрых, явно полных возмущения слов на итальянском. Оливия испуганно взглянула на нее. Она почти забыла о присутствии этой женщины, поглощенная показом фотографий Теда его дедушке.

— Моя сиделка возражает, — с усмешкой перевел гневную тираду Никколо. — Пытается настоять, чтобы я поел здесь, как обычно, но я сделаю по-своему. Пьетро, я готов. Оливии предстоит нелегкое знакомство с твоей теткой и кузеном, не говоря уже о Софии. Так что поехали.

Его слова привели Оливию в уныние. Она струсила, но все же выдавила из себя жалкую улыбку и зашагала рядом с Пьетро, аккуратно толкавшим кресло-каталку по бесконечным коридорам. Перспектива знакомства с несомненно осуждавшими ее, остальными членами семьи Франко и — самое кошмарное — с его бедной горюющей вдовой, отнюдь не приводила Оливию в восторг.

Ладно, как-нибудь переживу, подумала она. Не такая уж я трусиха. Правда, и далеко не героиня.

5

В столовой красовался огромный стол красного дерева, с крахмальными салфетками под каждым прибором. Масса серебра и хрусталя, сверкала в свете великолепной люстры. К каждой перемене блюд подавалось особое вино. Ее сбивало с толку множество столовых ножей, которыми можно было бы вооружить целую армию...

На протяжении всего казавшегося нескончаемым обеда Оливия старалась выглядеть меньше ростом, жалея, что не может стать невидимкой. Она осмеливалась вступать в разговор только тогда, когда непосредственно к ней обращался — и всегда доброжелательно — синьор Никколо, и лишь выдавливала из себя испуганную улыбку в ответ на колкие реплики тети Джины или ее юного сына Чезаре.

Недавно овдовевшая София вообще не сказала ей ни слова, и Оливия совсем не винила ее за это. На месте несчастной вдовы она поступила бы так же.

В общем, каким бы добряком ни был синьор Никколо, обстановка складывалась невыносимая. Да еще Оливия весьма неуютно чувствовала себя в своем мешковатом платье, особенно на фоне двух других женщин, элегантно одетых во все черное, как и следует при трауре.

Ей становилось еще хуже от взглядов, которые бросал на нее Чезаре. Тот, хоть уголки его рта и были неодобрительно опущены, глазами буквально раздевал ее.

В результате Пьетро остановил лакея, который на протяжении всего пиршества порхал вокруг стола, подавая бесчисленные блюда, доставлявшиеся с кухни, и обратился к отцу:

— Папа, ты можешь переутомиться. Роберто отвезет тебя в твою комнату.

Оливия неуклюже поднялась из-за стола, чувствуя, что вызванная нервным напряжением боль как жгутом сдавливает ее лоб. Пересохшими от волнения губами она прошелестела, ни к кому прямо не обращаясь:

— Мне тоже пора пожелать всем спокойной ночи. Большое спасибо, очень милый был обед.

Едва ли она проглотила больше пары кусочков. Блюда перед ней быстро сменялись одно другим, и Оливия только бестолково размазывала еду по тарелкам. Пошатываясь и сознавая, что ее слегка заносит, с затуманенными от стыда и унижения глазами, она пошла было вслед за единственным, кроме Марины, доброжелательно настроенным к ней в этой стране человеком, которого лакей Роберто увозил быстро и ловко. Неожиданно Пьетро сильно сжал ее локоть и произнес:

— Подождите. Вы увидитесь с отцом утром. Он и так достаточно поволновался за этот вечер. Я зайду за вами и его внуком в десять часов.

Понимая, что Пьетро прав — еще бы ему не быть правым, он всегда прав! — Оливия вся поникла, как только тот отпустил ее руку. Ей так хотелось от всего сердца пожелать синьору Никколо спокойной ночи и услышать в конце ужасного вечера хоть одно доброе слово. Конечно, это было эгоистично с ее стороны. Старый больной джентльмен заслуживал покоя, а тут этот приезд, который вынудил его представлять гостью своей сестре, племяннику и снохе, и терпеть эту жуткую атмосферу за обедом.

Опустив голову от безысходности, Оливия повернулась, чтобы уйти, и... наткнулась на нарядный пристенный столик с серебряной вазой, наполненной благоухающими цветами. Она автоматически извинилась. Хотя и понятия не имела, почему должна извиняться перед столиком и букетом цветов. Женщина истерически хихикнула, и в тот же миг ее глаза наполнились слезами.

— Вы пьяны?

Пьетро внимательно всматривался в ее лицо. Она покачивалась, словно с трудом удерживалась на ногах, и выглядела так, будто не может решить, смеяться ей или плакать, и поэтому делает и то и другое одновременно.

— Отнюдь, я совершенно трезва.

— Вы почти ничего не ели — я видел. А вино пили.

Если она задержится здесь достаточно долго, он начнет обвинять ее во всех грехах! От ярости Оливия почувствовала боль в груди. Она сделала глубокий вдох и вызывающе взглянула на него.

— Если бы вы внимательно наблюдали за мной, то знали бы, что я выпила всего глоток. Мне не понравился вкус сухого вермута. Я предпочитаю сидр. Сладкий сидр, — добавила она не без гонора и заметила, как сверкнули его глаза, и дрогнул широкий чувственный рот. Упрямо выпятив свой маленький подбородок, она продолжила: — Просто я устала, да и пора взглянуть, как там мой Тедди.

— Я провожу вас.

Оливия устало потерла глаза. Приступ ярости распалил душу, но запал прошел слишком быстро, и ей показалось, что внутри нее образовалась пустота. После всего пережитого не осталось сил спорить с Пьетро. Когда тот сильной рукой подхватил ее под локоть, она лишь жалко улыбалась, пока они шли по тихим, мягко освещенным коридорам. И все же наконец пробормотала:

— Не надо, я прекрасно дойду сама.

— Еще как надо. Вы же забыли свой моток ниток.

Тепло его руки внушало покой, неохотно признала Оливия, утешало уже само его присутствие. А она была слишком утомлена и удручена, чтобы искать оправдание такому бесхребетному признанию. Искушение прильнуть к нему пропитало, казалось, все поры ее тела, но, сжав зубы, мисс Добсон подавила его. Разве она не взрослая и ответственная женщина? Ей незачем прислоняться к кому бы то ни было! И думать она должна только о своем ребенке.

При воспоминании о Тедди Оливия ускорила шаг. Что, если он соскучился и горько рыдает, пока его мамочка где-то там упивается собственным горем? Ее сердце стучало как барабан, и от сознания вины она, к тому моменту когда Пьетро открыл дверь предоставленных ей апартаментов, чувствовала себя совершенно разбитой и больной.

Вокруг стояла полная тишина. На мгновение к ней пришло чувство облегчения, тут же сменившееся леденящей кровь мыслью о том, что ее сыночек задохнулся во сне. Оливия грубо освободилась от поддерживавшей ее руки Пьетро в тот момент, когда Марина показалась из примыкавшей к спальне гостиной, в которую Оливия еще не успела заглянуть.

— Я слышала, как вы вернулись, — широко улыбнулась итальянка. — Маленького я покормила и перепеленала, он мирно спит. Приду утром около восьми, если сегодня уже не нужна вам.

— Я... О нет, конечно, нет, — запинаясь, ответила Оливия. Марина несла поднос с пустой посудой. Бедняжке пришлось есть здесь одной, покаянно подумала Оливия. Не следовало оставлять ее с ребенком надолго. — Прошу прощения, что так задержалась.

Если бы я была решительнее, то оповестила бы синьора Никколо, что не могу сегодня присутствовать на семейном обеде, подумала она, поскольку мое место рядом с сыном. Сколько раз мать корила, утверждая, что щенячье стремление угождать другим — один из худших в целой куче моих недостатков.

— Не глупите, — проворчала Марина. — Помогать вам с малюткой — моя работа с сегодняшнего дня. К тому же ничто не могло доставить мне большего удовольствия.

Оливии казалось, что итальянка хочет успокоить ее, и это не пришлось ей по вкусу. Марина — женщина решительная, с характером. Не может ли она быть соучастником некого тайного сговора? Например, с целью отобрать со временем ее сыночка?

В душе опять поселилась тревога, и Оливия, воспользовавшись тем, что Пьетро заговорил о чем-то со своей бывшей нянькой, поспешила в детскую комнату. При слабом свете ночника она жадно вглядывалась в личико Тедди, его ручки, закинутые за голову... И пока тревога не развеялась, она не могла даже нормально дышать.

В будущем я поведу себя умнее, мысленно поклялась Оливия. Не позволю помыкать собой. Я совершила ошибку, приехав сюда, но это дело поправимое.

Через пару дней нужно мягко, но твердо заявить дедушке Теда, что ее предельный срок пребывания здесь — неделя или две. И при этом объяснить, что намерена и в будущем привозить его внука сюда только на короткое время. Когда же он сам полностью поправится, то сможет приезжать к нам в Англию и жить там, когда пожелает и сколько пожелает. Правда, она и понятия не имеет, как уладить с родителями этот вопрос и где доставать деньги на дорогу в Пизу и обратно.

— Вы довольны? — От прозвучавшего за спиной вкрадчивого голоса у нее чуть родимчик не приключился. Оливия думала, что он давно ушел. Ее рука невольно потянулась к горлу, словно этот жест мог утихомирить сердцебиение. А Пьетро сухо заметил: — Как видите, ребенка не похитили, пока вас не было, и не накормили насильно бифштексом или пудингом из свиных почек. Марина всегда позаботится о нем должным образом.

— Не сомневаюсь, что позаботится, но только тогда, когда мне понадобится ее помощь.

Ее ответ прозвучал непреклонно, отнюдь не в русле его сдержанного юмора. Ей совсем не понравилось слово «всегда». Еще раз взглянув на спокойно спавшего сына, Оливия вышла из комнаты, подождала, пока к ней не присоединился Пьетро, и не до конца притворила дверь детской, чтобы можно было услышать Тедди, если тот проснется ночью.

Находясь наедине с Пьетро в теплой, неярко освещенной спальне, Оливия почувствовала, как вновь ее пробирает легкий озноб. До чего же он хорош собой! Пьетро наблюдал за ней, его темные глаза, казалось, излучали загадочный гипнотизирующий свет, глубоко проникающий в ее душу и пробуждающий в ней страстное желание чего-то такого, о чем она только смутно догадывалась. Оливия понимала, что должна заставить его уйти, прежде чем она словом или жестом не усугубит испытанное ею в этот вечер унижение. Ее отчаянно тянуло к нему, как мотылька к огню, какое-то безумие, поскольку она точно знала, что именно он о ней думает. Ее голос прозвучал неразборчиво и еле слышно:

— Пожалуйста, уходите.

— Разумеется, но только после того, как вы поужинаете.

— Я только что от стола...

— Но вы ничего не ели. Я уже говорил, что наблюдал за вами.

Оливию снова охватила тревога, когда Пьетро шагнул к ней и, положив руку на ее талию, подтолкнул к открытой двери гостиной. Настольные лампы отбрасывали теплый свет на кресла с роскошной обивкой, прелестный письменный стол и пару низких столиков — на одном стояла ваза со свежими цветами, на другом — поднос с едой.

— Я попросил Марину прислать легкий ужин, — объяснил Пьетро. — Поешьте и ложитесь спать, вы выглядите совсем утомленной.

Он снял серебряную крышку, под которой оказался дышащий легким парком омлет. Рядом стояли блюдо с зеленым салатом, вазочка с нарезанными свежими фруктами, стакан сливок.

— Спасибо за вашу заботу.

На сердце у нее потеплело. Неожиданно проявленная им доброта приятно удивила, и Оливия чуть не расплакалась. Но голода она не испытывала, от одной мысли о еде ее замутило. Интересно, подумалось ей, как можно избавиться от еды так, чтобы никто этого не заметил?

— Спокойной ночи. — Своим вежливым, но твердым тоном Оливия постаралась дать понять, что Пьетро следует уйти.

Тот изобразил неискреннюю улыбку.

— Я уйду, когда вы съедите все до последней крошки.

Он сказал это всерьез, с неудовольствием подумала Оливия. Обреченно вздохнув, она примостилась на краешке кресла, по полированной поверхности низкого столика придвинула к себе поднос, вымученно улыбнулась и проворчала:

— Вы похожи на мою маму.

Пьетро устроился на стуле и неожиданно порадовал ее, не без юмора спросив:

— Вы находите сходство между мной, Пьетро Мазини, и пожилой леди?

Он явно не обиделся. В прекрасных глазах промелькнула смешинка, едва сдерживаемая усмешка тронула губы. Оливия почувствовала, как груз его постоянного недовольства соскальзывает с ее натруженных плеч, взяла вилку и ткнула ею в омлет, который оказался воздушным, начиненным грибами и очень, просто очень вкусным. С полным ртом она честно объяснила:

— Я не имела в виду, что вы выглядите как шестидесятилетняя, ушедшая на пенсию школьная учительница. Просто вы проявляете такое же отношение ко мне — деспотическое, холодное и также постоянно указываете, что я должна делать.

— Холодный я не всегда, — мягко ответил Пьетро.

Расслабленно сидя на стуле и вытянув перед собой длинные ноги, Пьетро молча наблюдал за Оливией, и от его завораживавшего взгляда по ее спине побежали мурашки. Поспешно отведя глаза, мисс Добсон занялась остатками омлета. Но горло ее сжалось, стало трудно глотать, когда она услышала вопрос:

— Вы всегда поступаете так, как вам говорят?

Вскоре Пьетро заметил, как расслабилась ее напряженная спина, — так она отреагировала на мягкость его тона и сострадание, проявленное в последние два часа. Да, обед был для Оливии настоящим испытанием, несмотря на попытки отца подбодрить ее. В конце ужина, видя, как она неуклюже, словно ощупью, выбралась из-за стола и двинулась вслед за Роберто, толкавшим кресло с отцом, Пьетро вопреки своему настрою искренне пожалел ее. Женщина казалась совершенно потерянной и полностью выдохшейся, а он, как ни горько в этом признаться, не придумал ничего лучшего, чем назвать ее пьяной!

Нет, Пьетро не забыл о ее низкой морали, но не мог не почувствовать жалости к несчастной, старавшейся хоть как-то выбраться из неприятного положения.

— Так что? — мягко промолвил он. — Вы всегда следуете приказам?

Печальная улыбка как бы смыла усталость с ее лица, когда Оливия положила вилку и повернулась к нему.

— Я старалась, действительно старалась, но не смогла оправдать ожидания родителей, — объяснила она и прикрыла густыми ресницами свои чистые серые глаза. — Понимаете, они оба были школьными учителями, консервативными, незыблемыми в сохранении моральных устоев, людьми. Поженились они довольно поздно, и рождение дочери стало для них сюрпризом. Но когда я появилась, оба принялись вынашивать амбициозные планы в отношении меня. Мечтали видеть свое чадо или адвокатом, или хирургом, или математиком... Передо мной, по их мнению, был богатейший выбор. Естественно, мама и папа надеялись, что дочь станет умницей, а я лишь постоянно разочаровала их.

И уж они постарались довести это до твоего сведения, возмущенно подумал Пьетро. Бедная девочка, не поэтому ли она так часто выглядит неуверенной в себе?

— А вы сами? Чего хотели вы? — хрипло спросил он, и Оливия взглянула на него с улыбкой.

На этот раз улыбка была непритворной, она осветила ее лицо, сделала его почти красивым. Какие у нее ровные жемчужно-белые зубы, какие чувственные губы! Интересно, невольно подумал Пьетро, какими они окажутся, если я поцелую ее. Дурак! — постарался он обуздать свое воображение, возьми себя в руки.

Между тем Оливия сказала, как бы подсмеиваясь над собой:

— Родители хотели, чтобы я сделала карьеру на том или ином поприще, а у меня всегда было только одно желание — завести свой дом, детей...

В голове Пьетро будто повернулась какая-то шестеренка. Он наклонился вперед, положив руки на колени. Не могла ли она из желания родить ребенка солгать Франко, убедив его, что предохраняется? Может, она стремилась забеременеть от любого мужчины из желания иметь дитя? Неужели он составил неправильное мнение о ней? Входило ли действительно в ее планы получение финансовой поддержки от какой-нибудь состоятельной семьи? Судя по смущению при виде богато накрытого к обеду стола, по тому, как она боялась прикоснуться к венецианскому стеклу, тяжелым серебряным приборам и хрупкому фарфору, вряд ли.

— Поэтому вы и спали с Франко? Из желания иметь ребенка?

Оливия раскрыла рот и тупо уставилась на него, как если бы он говорил на суахили, потом горячо выпалила:

— Нет! Вовсе нет! Я занималась с ним любовью, — возмущенно подчеркнула она, — потому что бедный Франко очень хотел этого. Он упрашивал и упрашивал меня, уверяя, что хочет меня так сильно, что не может сосредоточиться на работе, которая была жизненно важной для нашего общего будущего. В конце концов, я поддалась на уговоры, и мы как бы отпраздновали нашу неофициальную помолвку, несмотря на мое, быть может, излишне пуританское намерение подождать до первой брачной ночи. — Той самой, которая, как она теперь знала, никогда бы не наступила.

Чувствуя себя смешной и обиженной на Пьетро за вмешательство в ее частную жизнь, Оливия прикусила нижнюю губу и сердито посмотрела на него сквозь завесу длинных ресниц. И задержала дыхание. С худощавого лица на нее смотрели немыслимо красивые, завораживающие глаза, и она не могла бы отвести от них взгляда даже ради спасения собственной жизни. Ее поочередно обуревали всякого рода необычные ощущения, вылившиеся в итоге во внезапную вспышку возбуждения.

Чуть приподняв одну черную бровь и усмехнувшись, Пьетро спросил шепотом:

— Оливия, вы всегда столь щедры? А если я скажу, что хочу вас, вы переспите со мной?

6

Что же это за напасть? — спрашивала себя на следующее утро Оливия, изо всех сил стараясь сосредоточиться на выражавшем глубокое удовлетворение морщинистом лице Никколо, который держал на коленях гукающего Тедди. И все же она не могла не думать о вопросе, который Пьетро задал ей своим низким, ужасно сексуальным голосом: «Если я скажу, что хочу вас, вы переспите со мной?»

Вчера она почти потеряла самообладание, горела желанием и вся таяла, дрожа и задыхаясь, а сердце бешено колотилось при мысли о том, каково было бы заняться любовью с Пьетро. Скрыть это Оливия старалась так отчаянно, что напряженно застыла. Но тут же, поднявшись на ноги, бросила прямо в красивое лицо:

— Убирайтесь!

Его вопрос не был заигрыванием, Пьетро ни в коем случае не стал бы приставать к такой, как она. Он просто подчеркнул, что считает ее беспутной.

Но даже понимание этого не лишило ее несчастную плоть настроя на любовные утехи. Просто ужасно!

Когда-то Оливия искренне верила в то, что влюблена в своего Франко. Однако занятие любовью с ним не разожгло в ней никакого пожара. Удовольствие она получила исключительно от сознания, что осчастливила его...

Оливия вытерла вспотевшие ладони о джинсы и нервно заерзала на сиденье стула. Ей было бы гораздо легче, если бы в комнате не присутствовал Пьетро. Он стоял у высокого окна и наблюдал за ней своими опасными, загадочными глазами.

Окна были почти полностью закрыты жалюзи и портьерами, как и накануне вечером, свет сквозь них едва просачивался. К счастью, мрачная сиделка в своей чрезмерно накрахмаленной форме вышла попить кофейку, оставив за себя Пьетро, дабы тот проследил за тем, чтобы Оливия с Тедом не надоели синьору Мазини, не переутомили его.

Старый джентльмен, заметила она, отнюдь не скучал и нисколько не устал. Напротив, его лицо светилось при виде пускавшего пузыри внучонка, с которым он только что познакомился. Если бы Пьетро убрался отсюда, бедная женщина не чувствовала бы себя как пришпиленное булавкой насекомое. И не испытывала бы неприятную дрожь от одного его присутствия. Ее лицо не заболело бы от вынужденной, подчас неуверенной улыбки, которую приходилось вымучивать всякий раз, когда на нее падал испытующий взгляд Мазини-младшего.

— Вылитый отец, — произнес Никколо с явным удовлетворением как раз в тот момент, когда раздался едва слышный звонок телефона.

Пьетро снял трубку, коротко ответил на какие-то вопросы и вернул ее на место. Быстро сказав несколько слов по-итальянски отцу, он обратился к Оливии:

— Я вынужден уйти. Пожалуйста, побудьте здесь, пока не вернется сиделка.

Мисс Добсон проследила за тем, как он покидает комнату, со смешанным чувством облегчения и утраты — радовалась его уходу и все же отчаянно хотела, чтобы он остался. И одновременно задавалась вопросом: не растеряла ли она — в кошмарной ситуации, в которой оказалась, — остатки своих мыслительных способностей?

— Могу я взять ребенка, синьор Мазини? Он, наверное, изрядно утомил вас? — спросила Оливия, полная решимости сосредоточиться только на бедном больном старике и отвлечься на время от собственных неприятностей.

— Вовсе он меня не утомил. Это же мой внук! И, пожалуйста, Оливия, обойдемся без этого «синьор Мазини». Предпочитаю, чтобы вы называли меня по имени. — Его взгляд был спокойным и добрым. — Нам о многом надо поговорить. Но сначала, — его глаза озорно сверкнули, — не добавите ли вы немного света этой комнате, пока отсутствует моя надзирательница? Надоело пребывать все время в таком мраке.

— Разумеется!

Оливия вскочила на ноги, чувствуя, как у нее сразу поднялось настроение. Мнение Никколо полностью совпало с ее собственным. Суровая сиделка, видимо, настояла на том, что старому джентльмену вреден яркий свет, но ведь постоянный полумрак не может быть никому полезен.

Заполнив комнату долгожданным солнечным светом, Оливия отметила про себя, что Никколо вовсе не выглядит больным. Напротив, довольно бодрым и моложе, чем ей показалось в первую их встречу. Где-то около шестидесяти...

Осмелев от его одобрительной улыбки, Оливия раздвинула стеклянные двери, которые вели на террасу, и глубоко вдохнула теплый воздух, пронизанный благоуханием множества цветов.

— Я хоть и не медик, — доверительно заговорила она с широкой улыбкой, от которой ее лицо так и засветилось, — но уверена, что свежий воздух и солнечный свет не причинят вам никакого вреда.

— То же самое и я говорил этой отвратительной диктаторше, которую нанял Пьетро! — горячо откликнулся Никколо. — Ее представления давным-давно устарели. Не сомневайтесь, я пытался ей возразить. Но, по ее словам, она выполняет только приказы Пьетро.

— Полагаю, он старается сделать все возможное для вашего же блага, — утешила старика Оливия, не желая, чтобы тот волновался. — Попробую поговорить с Пьетро. Я бы впала в депрессию, если бы меня затворили в темной комнате! Убеждена, вам не повредили бы и короткие прогулки на свежем воздухе, так и скажу ему.

И скажет ведь! Пусть она и покладистая, но умеет добиться своего, когда принимает что-либо близко к сердцу. Правда, уговорить Пьетро — нелегкая задача.

— Кстати, о прогулках. — Оливия кивнула на открытые стеклянные двери. — Не выйти ли нам на воздух?

— Действительно, почему бы и нет?

Его счастливая улыбка и радостный возглас, когда ему удалось снять коляску с тормоза, подтвердили, что она поступает правильно. Оливия выкатила деда с внуком в дальний конец большой террасы, где их накрыла рассеянная тень шатра из виноградных лоз, уселась на каменную балюстраду рядом с ними, чтобы следить за сыном, который выражал свой восторг от перемены обстановки, вовсю болтая руками и ногами. Словно лежащий на спинке маленький толстенький жук, с нежностью подумала Оливия.

— Красивый у вас дом, — уважительно сказала она, — а прекраснее вашего парка я вообще ничего в жизни не видела. Знаете что? Если устроить на этих ступеньках временный пандус для вашей коляски, мы сможем втроем прогуливаться по парку в утренние часы, до наступления жары.

— Да благословит вас Бог! — с придыханием сказал Никколо, и его темные глаза вдруг подозрительно сверкнули. — Оливия, дорогая, клянусь, вы лучше любого тонизирующего средства! Прекрасная мысль о пандусе на ступеньках. Уверяю вас, что мигом встану на ноги и отправлюсь на рыбалку с этим парнишкой, как только он научится ходить! Что же касается дома, то теперь он и ваш.

Он говорит так, словно уверен, что мы останемся здесь навсегда, подумала Оливия. Как сообщить ему, что это не так, что я увезу его внука обратно в Англию? Сказать это я, конечно, обязана. Но позже, когда буду уверена, что ему стало лучше.

Тедди начал вертеться, и Оливия с радостью взяла его из рук Никколо и прижала к своему плечу, похлопывая по спинке и покачивая. Ребенка пора было кормить, но Пьетро велел ей оставаться с отцом до возвращения сиделки, так что она не могла оставить Никколо одного. С большим облегчением Оливия увидела Марину, появившуюся в раздвижных дверях. Вот кто сможет приглядеть за дедом!

— Вы прекрасно смотритесь втроем! Я рада, синьор, что вам позволено наслаждаться свежим воздухом. Маленькому пора кушать — я заберу его.

Не без боли Оливия передала ей свое дитя. Вот ведь знает, что с Мариной ему хорошо, а душа протестует. Неужели она теперь всегда будет во власти собственнического инстинкта, не желая разлучаться с ним даже на секунду?

— Марина позаботится о малыше, — мягко подбодрил женщину Никколо, словно понял ее состояние. — В наш дом она пришла совсем юной и с тех пор не покидала нас. Нянчила Пьетро почти с самого рождения и Франко тоже. Можно сказать, была для них и матерью, и отцом, потому что я, увы, не уделял им достаточно внимания. Работа отнимала у меня все время. Пьетро уехал в интернат, а Франко, наверное, рассказывал вам, что с его матерью я расстался, когда он был совсем маленьким. Конечно, было ошибкой позволить ей увезти его на свою родину, в вашу страну. Естественно, он регулярно навещал меня, пока рос, но это совсем не то, что жить в отчем доме. Я не должен был отдавать его на попечение матери, мог и потом все переиграть. В конце концов, сын есть сын. Вот что важно.

Придает ли он такое же значение внуку? — подумала Оливия с упавшим сердцем. Не воспротивится ли вся семья Мазини, как только я объявлю о своем намерении вернуться с сыном в Англию? Не затаскают ли они меня по бесконечным судам, как пригрозил Пьетро?

— Но хватит об этом. — Никколо с улыбкой посмотрел на нее, потом сурово сжал губы. — Хочу извиниться за поведение моих домашних за вчерашним обедом. Они, в целом, люди добрые, но, если им в голову втемяшится какая-нибудь дурная мысль, они с трудом отказываются от нее. Когда я узнал о вашем существовании, о том, что вы родили сына Франко, у меня не возникло подобных предубеждений. Я хотел познакомиться с вами независимо от ваших мотивов рождения ребенка вне брака. Одного взгляда на вас и короткой беседы достаточно для любого здравомыслящего человека, чтобы понять: вы вовсе не распутная интриганка, почуявшая, где можно поживиться. Дайте им время, и они образумятся. Образумятся, а иначе им придется иметь дело со мной. Пусть и прикованный на время к инвалидной коляске, я все еще глава семьи!

— О, пожалуйста! — Оливия пришла в ужас. — Я не хочу стать причиной семейных раздоров. То, о чем вы упомянули, не имеет значения, поверьте, — слабо возразила она.

— Еще как имеет! — резко бросил Никколо. Потом он продолжил более мягким тоном: — Вам нечего стыдиться. Франко, видимо, очень любил вас, и вы бы поженились, как только он получил бы развод. Именно так он поступил бы, я знаю... знал своего сына. — Голос подвел его, и у Оливии сердце защемило от сочувствия и одновременно восхищения силой характера старого синьора. — Я знаю, он не испытывал горячих чувств к своей жене, да и София не была влюблена в него. Это было известно практически всем. Их брак оказался неудачным с самого начала. Но что можно сделать в таком случае? Или сказать? Нельзя прожить жизнь детей за них самих. Остается только дать им возможность совершать ошибки и надеяться на то, что они будут учиться на них.

Оливия судорожно сглотнула слюну. Это ужасно, подобно Марине, Никколо считал ее связь с Франко основанной на большой любви. Они и представить себе не могут, что Франко лгал ей на каждом шагу, обманывал самым жестоким образом. К сожалению, она не может развеять их иллюзии, а это означает, что ее пребывание здесь основано на лжи.

Оливия с облегчением вздохнула при виде сиделки, которая подошла к ним и немедленно укатила своего подопечного, осыпая его градом упреков на итальянском языке. Эта сцена огорчила Оливию — получалось, что она втравила Никколо в большие неприятности. Я должна была хорошенько подумать, винила она себя, кусая губы, прежде, чем брать дело в свои руки в обычной для меня опрометчивой манере.

Находясь в крайнем смятении и считая, что не сможет спокойно смотреть, как Марина кормит и пеленает маленького Тедди, Оливия спустилась по ступенькам с террасы между двумя рядами вазонов, в которых росли благоухающие розы. В чистом голубом небе все жарче светило солнце, парк был погружен в тишину, если не считать звука ее шагов по узким, покрытым гравием дорожкам между симметричными клумбами. Она была здесь одна, и это обстоятельство помогло ей хоть немного успокоиться. Пьетро испарился, бедный Никколо водворен в свою темную комнату, а остальные, вероятно, уже готовятся к ланчу — пьют коктейли или что там делают богачи, чтобы убить время. Как бы там ни было, она не пойдет к ним, нет сил снова корчиться под их холодными презрительными взглядами. И есть о чем подумать в одиночестве. Добравшись до причудливого каменного фонтана, от которого лучами расходились узкие дорожки, Оливия подставила руку под падающую струю холодной воды, глубоко вдохнула и медленно выдохнула набранный в легкие воздух. И подпрыгнула от неожиданности, когда на ее плечо легла загорелая рука и холодный голос Пьетро произнес:

— Мучаетесь под грузом своих грехов?

Его пальцы сильнее сжали ее плечо, когда он разворачивал Оливию лицом к себе. Она чуть не задохнулась от возмущения и не нашлась с ответом. В солнечном свете в его темных глазах засверкали гипнотизирующие серебристые искры, от которых она была не в силах отвести взгляд.

С трудом проглотив ком в горле и проведя языком по пересохшим губам, Оливия попыталась скрыть вызванное им странное волнение дежурной репликой:

— Вы напугали меня.

— Я это понял. Нечистая совесть? — невозмутимо спросил Пьетро и добавил холодным голосом, от которого у нее начала покалывать и жечь вся кожа: — Я только что переговорил с отцом и выслушал кучу жалоб от его сиделки.

— О, ради всего святого! — Оливия побледнела. — Не вините его, во всем виновата я одна, — пробормотала она, уставившись в землю и желая провалиться на месте. — Это я предложила вывезти его на воздух. С ним все хорошо? Вы ведь не расстроили его?

Пьетро скривил рот, глядя на макушку ее опущенной головы.

— Он в порядке. Общается сейчас со своим физиотерапевтом и выглядит веселее и счастливее, чем когда-либо после известия о гибели Франко.

Ее приподнятые в испуге плечи медленно опустились. Получается, что я вовсе не подставила Никколо, иначе он не выглядел бы веселым и счастливым, подумала она. А «куча жалоб» направлена, конечно, против меня, что в конечном счете справедливо. Оливия подняла голову и, посмотрев прямо в глаза Пьетро, твердо заявила:

— Я не собираюсь извиняться за то, что вывезла вашего отца на террасу.

— Никто и не ждет от вас извинений. — Его рот дрогнул в усмешке. — Кроме, разве что, сиделки. Но ее мягко поставили на место. С сегодняшнего дня и до тех пор, пока он не встанет на ноги, отец будет получать хорошую дозу свежего воздуха и солнечного света. Каждое утро. И в вашей компании — с вами и Тедди.

Впервые Пьетро назвал ребенка по имени. До сих пор он предпочитал называть малыша только сыном Франко, как бы отрицая ее материнский статус. Не означает ли это, что Пьетро начинает признавать ненавистную мисс Добсон? Ее сердце наполнилось радостью, но, почувствовав, что краснеет, она упрекнула себя в чрезмерном эгоизме и глупости. Отведя от Пьетро взгляд, Оливия повернулась к фонтану, стараясь не думать о том, почему у нее дрожат колени, когда он смотрит на нее.

Пьетро едва удержался от желания схватить и повернуть эту женщину к себе лицом, чтобы видеть оттенки выражения ее лица, понять ускользающую от него истину. Отец считает, что она и ее сын — самое прекрасное, что приключилось в его жизни за долгое время. Объяснение лежит на поверхности: старик впервые держал в руках своего внука и неожиданно обрел на целый час свободу, да еще на свежем воздухе. В чем-то, мрачно признался себе Пьетро, здесь виноват и я. Так старался соблюдать режим, предписанный сиделкой, что, доверившись ее опыту, даже не попытался взглянуть на вещи с точки зрения инвалида.

А вот любовница Франко сумела это сделать. Пьетро вспомнил ее поведение во время первой встречи с отцом: как совершенно естественно она сломала лед, как уселась у его ног и выудила из сумочки фотографии, как болтала без умолку, будто они знакомы долгие годы.

Почему? Потому, что обладает врожденным инстинктом интриганки и способностью втереться в доверие своей жертвы? Или она на самом деле такая? Наивная дурочка с единственным желанием нравиться всем? И Пьетро произнес, пожалуй, грубее, чем хотел:

— Вы произвели хорошее впечатление на отца. Я... мы все его любим и уважаем. Поэтому, какими бы ни были ваши истинные мотивы, продолжайте в том же духе.

Оливия с трудом справилась с волнением. Вот тебе и «начинает признавать меня»! Оскорбительными словами «какими бы ни были ваши истинные мотивы» сказано все, разве не так? Он весьма далек от того, чтобы доверять пока что чужому для него человеку, не говоря о решении принять ее в члены их благородного семейства.

Пьетро заговорил снова:

— По телефону меня попросили зайти за Анной. Она предвкушает встречу с вами за вторым завтраком и с удовольствием посетит детскую, чтобы посмотреть на ребенка Франко.

Оливия почувствовала сильную тошноту. Не желала она ни завтракать с семьей Мазини, ни знакомиться с Анной, кем бы та ни была, ни терпеть еще один раунд испытующих взглядов множества враждебных глаз. И Тедди снова стал «ребенком Франко»!

Когда к ней вернулся дар речи, она обернулась и дрожащими губами сказала то, что обязана была сказать:

— Я не могу остаться здесь.

— Повторите-ка, — помолчав, приказал Пьетро холодным и резким голосом, и его лицо превратилось в зловещую маску.

Дрожа от страха, Оливия тем не менее вызывающе вздернула подбородок.

— Вы правильно меня расслышали, не сомневайтесь! Я пробуду здесь пару недель только ради вашего отца. И попытаюсь убедить его в необходимости нашего с Тедом возвращения в Англию.

Пьетро окаменел. В какую игру играет эта чертовка? Успешно обвела отца вокруг пальца и может жить здесь в роскоши, с готовыми выполнить любую ее прихоть слугами. Чего еще ей нужно?

— Я уже предупреждал вас, — резко сказал он, прищурившись, — что случится, если вы попробуете увезти ребенка. Вы здесь потому, что таково было желание моего отца. — Злые глаза буравили ее черепную коробку, словно пытались добраться до ее мозга. — Расстраивать его, травмировать больного человека я не позволю. Оказавшись здесь, здесь вы и останетесь. Если у вас есть какие-либо требования, выскажите их, но предупреждаю: я не так уж легко поддаюсь на шантаж.

У Оливии от огорчения защемило сердце. Неужели этот жестокий тип считает, что она потребует компенсацию за согласие остаться? Она издала негромкий стон и жалобно прошептала:

— Я и не думаю никого шантажировать! Вы постарайтесь понять, что все это — ужасная ошибка! Мое пребывание здесь, должно быть, очень не по душе вашей семье. Они оплакивают Франко, и я не желаю добавлять им страданий. Подумайте только, каково бедной вдове ежедневно видеть меня и его сына! — Слезы заполнили ее глаза, и силуэт Пьетро как-то смазался. Сознавая тщетность своих усилий скрыть переполнявшее ее душевное смятение, она все же продолжила: — Синьор Никколо считает, что Франко любил меня и женился бы на мне после... после развода с Софией. Но разве я могу сказать ему правду? Лучше оставить его во власти этих утешительных иллюзий, не правда ли? Что же касается всех вас, с презрением относящихся ко мне и полагающих, будто я жажду что-то заполучить от семьи Мазини, так вот, я хочу успокоить ваши смятенные души: мне ничего не нужно. К тому же думаю, что даже ваши сердца обливаются кровью в связи с гибелью Франко. Тогда зачем я здесь — причинять вам еще большие страдания? Такое положение нетерпимо для всех.

Оливия попыталась смахнуть дрожащими пальцами эти подлые, выдающие ее слезы, сердясь на себя и жалея, что не может держать под контролем свои эмоции. Или — еще лучше — не иметь их вовсе! Ее влажные глаза встретились с блестящими зрачками Пьетро. Пусть он делает какие угодно выводы из сказанного ею, пусть спорит до посинения, пусть угрожает — она не передумает!

Ее вспышка была неожиданной для Пьетро и потрясла его. Она либо действительно страдает, либо поистине талантливая актриса. Нахмурившись, он спросил:

— Какие же отношения были у вас с братом на самом деле, если вы опасаетесь сообщить о них отцу?

Стараясь выразить презрение, Оливия еще выше задрала подбородок и прищурила глаза. Наконец-то он решил задать этот вопрос. И то только потому, что она заставила его раскрыть свои карты и заявила о своем намерении уехать! Прежде он ни разу не поинтересовался ее версией печальной истории. Просто взял и со свойственным ему пугающим высокомерием решил, будто ей пришло на ум забеременеть умышленно, чтобы высосать как можно больше из его семейки.

— Вы же не желаете ничего знать! — Оливия постаралась говорить как можно сдержаннее. — Как же! Это может запятнать репутацию вашей милой семейки! — И тут она все испортила, громко чихнув и зашмыгав носом.

— Держите! — Скривив рот, Пьетро вынул из заднего кармана чистый носовой платок и протянул ей. — Высморкайтесь, как следует, — негромко приказал он.

Словно разговаривает с неопрятной маленькой девочкой, подумала она с досадой, но все же подчинилась. Сам-то этот синьор, естественно, как всегда выглядит безупречно, отметила Оливия. Каждый волосок на своем месте, светло-серая шелковая рубашка и легкие хлопчатобумажные брюки элегантны и удобны. В то время как она вся взмокла в своей липнущей к коже майке и повседневных застиранных джинсах, которые даже отдаленно не назовешь произведением портняжного искусства.

— Так расскажите мне, — тихо потребовал Пьетро, как только она засунула платок в карман джинсов. Ее мятежно надутые мягкие губы казались сейчас какими-то особенно трогательными, и он уже не в первый раз подумал о том, каковы они в поцелуе. Недовольный этими мыслями, Пьетро заговорил более резким голосом: — Скоро ланч, и Анна жаждет познакомиться с вами. У нас мало времени, так что скажите, по возможности коротко, что, по вашему мнению, расстроит моего отца. Или мне придется вытягивать из вас каждое слово?

Скорбные серые глаза встретились с проницательными черными глазами, и ее густые ресницы затрепетали. Ей не хотелось говорить неприятные вещи о его покойном брате, но ведь он действительно рано или поздно вырвет у нее правду. И Оливия сказала дрожащим голосом:

— Вам это не понравится, и вы, возможно, не поверите мне, но я и понятия не имела о том, что Франко был женат.

Оставив пока без внимания ее слова, Пьетро спросил:

— Как и где вы познакомились?

Несмотря на жару, Оливия задрожала. Какой холодный у него голос!

— В кафе, где я работала. Он сидел больше часа и выглядел очень расстроенным. — Оливия тихо вздохнула, пожала хрупкими плечами. — Он сидел за одним из столиков Трикси. Она сказала мне: «Пойди потолкуй с ним, узнай, что с ним стряслось. Какой-то он потерянный. А выглядит слишком шикарно, чтобы выставлять такого парня на улицу под дождь. Я уже сказала ему, что ты умеешь помочь человеку в беде! И принеси ему еще кофе, пока хозяин не попросил его выйти вон». Наш хозяин, мистер Вайсмен, не терпел, когда клиенты засиживались за одной чашкой кофе.

Вспоминая, как все начиналось, Оливия почувствовала себя совсем несчастной и даже одураченной. Дрожащим голосом она продолжила:

— Я подошла и поговорила с ним. Он рассказал, что у него по дороге в Лондон сломалась машина, вот он и застрял у нас. Но уже позвонил приятелю, который обещал приехать за ним.

Если бы она не говорила с ним целых полчаса, стараясь поднять ему настроение, пока не кончилась смена, ничего бы не случилось. И все же, думала Оливия, раскаиваться грех: не встреть она Франко, не родился бы Тедди, а это — самое замечательное событие в ее жизни.

— Я и не думала, что увижу его снова, но он появился через неделю, как раз когда пора было уходить с работы. Пригласил меня поужинать с ним, точнее перекусить в придорожном трактире. Мол, ему хочется хоть как-то отблагодарить чуткую девушку за то, что вытащила его из депрессии; когда развалился его, как он выразился, старый шарабан.

Заметив ее судорожно сцепленные руки — убедительное свидетельство большого волнения, — Пьетро почувствовал, как у него защемило сердце. Ничего себе «старый шарабан»! Пьетро вспомнил ярость брата, когда тот рассказывал, что стоившая ему целое состояние новейшая спортивная машина вышла из строя в первой же загородной поездке.

— И? — поторопил он Оливию. — Вы переспали с ним?

— Нет! — тут же отреагировала та, явно шокированная вопросом. — Мы только поговорили. Он рассказал мне о себе. Что он наполовину итальянец, пока работает в одном из лондонских ресторанов, но собирается открыть собственный в нашем городе. Поэтому и приехал в тот день — присмотреть подходящее по его средствам помещение. После, — призналась Оливия, — мы встречались всякий раз, когда он приезжал в город. Франко мне очень понравился своей целеустремленностью, его усилия добиться успеха вызывали восхищение. И он уверял, что любит меня, что мы поженимся, как только он обзаведется собственным делом. Мы даже обручились...

Она подняла на него печальные глаза, опасаясь, что Пьетро не поверит ни одному слову из сказанного ею. Старший брат просто не пожелает думать плохо о младшем, который к тому же уже не может защитить себя.

— Я не позволила ему тратить сбережения на покупку кольца, но согласилась провести с ним ночь. — Ее лицо покрылось ярким румянцем. — Франко говорил, что это закрепит нашу помолвку, что страстно хочет меня, просто сгорает от желания, — с жалким видом объясняла Оливия. — Клянусь, я не знала, что он женат и кто этот человек на самом деле, пока не прочитала в газете заметку о его гибели в автокатастрофе.

Пьетро тяжело вздохнул. В ее глазах опять блестели слезы, губы дрожали. Все рассказанное ею походило на правду. И он вдруг поверил ей, поверил совершенно безоговорочно.

Уж я-то знаю своего братца и понимаю, что привлекло его в Оливии, подумал он. У нее такие мягкие, женственные формы, такие прекрасные глаза, и улыбается она очень мило. Перед таким вызовом мой распутный братец, конечно, не мог устоять. Девушка и отдаленно не похожа на его обычных подружек. Наивная, отзывчивая, жаждущая понравиться. Говоря по-старому, хорошая девочка, отсюда и волнение, которое она вызывает. Пожалуй, ее нельзя заманить в постель ни изысканным обедом, ни поездкой на шикарной машине, ни шампанским в ведерке со льдом, ни колечком из ювелирного магазина. Моему братцу для этого потребовалось гораздо больше — пробудить в ней сочувствие, наворотить горы лжи о жизненных планах, обещать вечное счастье. И она на все это клюнула, доверчивая дурочка. А мое отношение к бедняжке? Я подозревал ее во всех смертных грехах и вел себя агрессивно, жестоко...

Он вздохнул, продолжая размышлять о только что услышанном. Узнав правду о Франко, Оливия, должно быть, оказалась на грани срыва. Донашивая ребенка, от которого брат определенно отрекся бы, она пришла на его похороны. Посчитала своим долгом сказать последнее «прости» отцу своего еще не рожденного сына. Для этого потребовалось немалое мужество.

Пьетро было больно видеть, как она плачет. От захлестнувшей его волны сострадания и чувства отвращения к самому себе за все эти резкие выпады в ее сторону у него почти перехватило дыхание. Он взял ее лицо в свои ладони, всем сердцем откликаясь на горестное выражение больших серых глаз.

— Не плачь, Оливия, — прошептал он. И поцеловал ее.

7

Волна чего-то возвышенного, не поддающегося определению, подхватила Оливию и перенесла куда-то. Может быть, так чувствуют себя обитатели райских кущ?

Восхитительное наслаждение, пробежавшее жаркими щупальцами по всем ее нервным окончаниям, как только их губы соединились, еще долго давало себя знать, лишая способности пошевелиться. Она могла только недвижно стоять, захлебываясь жидким пламенем и прерывисто дыша, пока пальцы Пьетро медленно перебирали ее волосы, а рот не отрывался от ее губ.

Ее сознание затуманилось, все чувства, полностью плененные, сосредоточились на поцелуе, на том, как его язык нежно раздвигает ее губы. Она не сопротивлялась происходящему, испытывая неописуемые и невообразимые ощущения.

Как только Оливия почувствовала, что он собирается прервать поцелуй, лишая ее ни с чем не сравнимого удовольствия, из ее горла вырвался протестующий стон. Она прижалась к его горячему, твердому телу с желанием потеряться в охватившем ее пьянящем ощущении. Олли словно действительно попала в рай, о существовании которого знала лишь понаслышке.

Его поцелуй сразу же стал еще упоительнее, послышался ответный стон, крепкие руки скользнули вниз и требовательно пробежали по выпуклым формам соблазнительного женского тела. Все это распалило ее так, что она уже не соображала, что делает, пока Пьетро вдруг не отстранился, высвобождаясь из ее страстных объятий. Когда Оливии удалось сфокусировать свой взгляд, она увидела, что почти сорвала с него рубашку в неистовом желании почувствовать его плоть своей кожей.

Молодая женщина покраснела от испытанного глубокого чувства стыда, едва сдерживая дрожь. Что он теперь может подумать о ней? Что несчастная помешана на сексе? Что ее только приласкай и она готова отдаться? Как можно! Я ведь едва не изнасиловала его, испугалась она, и, если бы он не остановился, пораженный моей ненасытностью, только Бог знает, что могло бы произойти дальше!

Как одновременно могут уживаться в душе и страстное желание вернуться в его объятия и отчаянное стремление оказаться в миллионе миль отсюда? Оливия зажала рот дрожащей рукой, чтобы не закричать.

— Прошу прощения. Я не должен был позволить себе такое.

Голос Пьетро прозвучал как-то вяло, но Оливия заметила, как дрожали его пальцы, пока он застегивал пуговицы на рубашке и заправлял ее в брюки. Испытывая глубокий стыд от того, что натворила, Оливия отвела взгляд от его внимательных глаз. Он прав. Разумеется, не следовало целоваться. Хотя это было так здорово, просто божественно... Но поцелуй создал больше барьеров, чем сломал.

— Я иду в дом, — объявила мисс Добсон, не в силах выносить и дальше затянувшееся молчание. От смятения ее голос прозвучал фальцетом.

С трудом заставив себя тронуться с места, Оливия зашагала по лабиринту тропинок, пребывая почти в состоянии транса.

Она попыталась успокоить себя: оставалось надеяться, что случившееся, по крайней мере помешает ему в дальнейшем настаивать на том, чтобы они с ребенком оставались здесь. А еще на то, что он перестанет сомневаться в мотивах ее возвращения в Англию.

— Нам сюда.

Пьетро подхватил ее под локоть и помешал войти в дом через открытые стеклянные двери, ведущие в комнату Никколо. Прикосновение теплой руки Пьетро к ее коже было поистине электризующим. Но Оливия старалась не поддаваться вновь охватывающим ее ощущениям. Усилием воли она сумела взять себя в руки, окатить своего спутника ледяным взглядом и оторвать его длинные тонкие пальцы от своего локтя. Высокие аскетические скулы Пьетро окрасились легким румянцем, а темные глаза заискрились гневом.

— Не паникуйте, я не собираюсь грешить с вами, — проворчал он, растягивая слова, и тут же пожалел о своем неуместном сарказме, заметив, что она побледнела и прикрыла длинными ресницами глаза.

Проклиная себя за необъяснимую потребность упрекать беззащитную женщину в том, что та отвергла его дружеское прикосновение, Пьетро с силой сжал челюсти. Ведь она совершенно права, уклоняясь от нежелательной, по ее мнению, близости!

— Пойдемте к нему. — Пьетро медленно повел Оливию в дальний конец террасы. Он преднамеренно смягчил свой тон, когда сказал: — Я как-нибудь организую для вас экскурсию. Вы должны поскорее научиться ориентироваться в доме.

Ответа на это не последовало.

Я действительно не должен был целовать эту женщину, сказал он себе. Бог свидетель, все началось с невинного желания утешить, с инстинктивной реакции на ее болезненную чувствительность, из-за которой она искренне не хочет причинять страдания кому-то своим пребыванием в этом доме. Именно так это и случилось — из-за намерения успокоить, поцеловать по-братски, обнять в утешение. Почему же в одно мгновение все вышло из-под контроля! Как только я прикоснулся к ее полным губам, они податливо раскрылись подобно лепесткам розы под согревающими солнечными лучами. А их вкус! Они оказались слаще нектара, самым пьянящим из вин. Именно тогда, если уж быть честным с самим собой, я услышал пронзительные сигналы опасности и решил остановиться...

Да, она действительно отозвалась на его поцелуй, с этого мгновения они оказались на волоске от обладания друг другом. Не найди он в себе силы остановить бушующий поток похоти, наверное, занялся бы с ней любовью прямо там, в парке. И оказался бы ничем не лучше своего братца, только бравшего и ничего не дававшего взамен.

С генами матери Франко унаследовал и неспособность любить кого-либо, кроме себя самого. А у него, наоборот, всегда была потребность дарить свое сердце, но она исчезла в день смерти Амелии, с которой он прожил всего два года, и их так и не родившегося ребенка. Что может быть сильнее той боли, которую он испытал тогда! И, стоя у могилы, он принял обет больше никогда и ни в кого не влюбляться.

Пьетро глубоко вдохнул, стараясь успокоиться. Не надо оживлять в памяти тот страшный момент. Жизнь ведь продолжается. Пока он проведет Оливию вокруг виллы, — сначала вниз по ступенькам террасы, потом по тропинке, под арками, усыпанными крошечными, сладко пахнущими розами, — ему хватит времени, чтобы привести свои мысли в порядок.

Он не готов увлечься Оливией Добсон, как, впрочем, и любой другой женщиной, нарушив тем самым обет, верность которому хранил на протяжении десяти долгих лет. Значит, необходимо запретить себе прикасаться к ней. Даже думать об этом. Ибо она не из тех девок, которые вертятся вокруг богатых и влиятельных мужиков и готовы на все за изрядную сумму. Оливия очень ранима, не следует причинять ей боль, бедняга и так уже достаточно натерпелась.

Но потребность загладить свою вину за причиненные ей неприятности, за столь суровое отношение к ней, когда он не пожелал даже выслушать ее версию случившегося, и, кроме того, желание помочь растерявшейся женщине привыкнуть к той ситуации, в которой она оказалась, заставили его признаться:

— Вам, возможно, станет легче, когда вы узнаете, что Франко и София давно охладели друг к другу. Они жили, что называется, в формальном браке. Ничего не могу сказать о Софии, а брат менял женщин как перчатки. Стоило какой-либо красотке привлечь его внимание, как он делал все, чтобы овладеть ею, но, добившись своего, быстро терял к ней интерес. Это было для него игрой. — Пьетро выразительно пожал плечами, в его темных глазах отражались боль и презрение. Он и любил своего сводного брата, и ненавидел за полную безнравственность. — Я, естественно, принял меры, чтобы отец ничего не знал. Он придерживается высоких моральных принципов и расстроился бы, узнав, что его сын вел себя так беспутно. Я благодарен вам, Оливия, за вашу заботу, за то, что вы скрыли от него, как брат использовал вас.

Когда они оказались в приятной прохладе мощеного мрамором коридора, мисс Добсон почувствовала, как у нее закружилась голова от радостного сердечного трепета. Пьетро поверил!

И даже похвалил ее! Его великолепные глаза стали мягкими подобно тёплому черному бархату — можно было бы утонуть в них. Пытаясь рассеять гипнотические чары, Оливия опустила ресницы, но ее взгляд остановился на его губах и... задержался на них.

Какой же красивый рот — большой и чувственный, сексуальный, соблазнительный, сводящий с ума. Пробивает дрожь от одного воспоминания о поцелуе. Тут Пьетро улыбнулся, и все ее тело затопила волна страстного желания. Оливия облизнула пересохшие и дрожавшие губы, а тот совершенно спокойно сказал:

— Теперь бегите. У вас есть время принять душ и переодеться перед ланчем. Мы будем завтракать в малом зале, я пришлю Аделину, чтобы проводила вас.

Она настолько не помнила себя, что не смогла даже высказать все свои возражения и вновь заявить об абсолютном нежелании общаться с другими, отвергающими ее, членами семьи. Оливия поступила так, как ей было сказано. И поднялась по лестнице подобно сомнамбуле.

С гулко бьющимся сердцем Пьетро смотрел ей вслед. Поцелуй был большой глупостью, а то, что он дал волю рукам, жадно ощупывая ее роскошное и очень женственное тело, было настоящим сумасшествием. К сожалению, разыгрались страсти, которых он давно не испытывал. У нее же при этом могли возникнуть ожидания, которые закончились бы лишь огромным разочарованием.

Как только Оливия здесь устроится и удастся убедить ее в том, что она сама и ребенок являются полноправными членами семьи со всеми вытекающими из такого положения привилегиями, он уедет. Бизнес требует времени и внимания, и связан с длительными поездками чуть ли не во все уголки света. Так что — проблем не будет.

Размышляя подобным образом, Пьетро бросил последний взгляд на медленно удалявшуюся фигуру мисс Добсон, повернулся и отправился на поиски Анны, своей бабушки. Та наверняка покинула предоставленную ей комнату, подумал он, заперлась с сыном и уже говорит ему своим бодрым деловым голосом: «Соберись с духом, Никколо. Ты слишком молод для инвалида. Я, твоя мать, и первой покину этот свет ради того света, что совершенно естественно и логично, но прежде проживу здесь еще многие годы в добром здравии!»

Анне следует сказать, чтобы она попридержала свой острый язычок при общении с Оливией. Я, Пьетро Мазини, решил он, не допущу, чтобы ее вынудили уехать. То же самое касается тетушки Джины и избалованного и плохо воспитанного кузена Чезаре.

Оливия стояла у открытого окна уютной гостиной и дышала горячим душистым воздухом Пизы. Она нервничала, хотя и понимала, что ей нечего волноваться, поскольку все прошло вполне сносно. Бабушка Пьетро только что вышла из детской, где, осмотрев малютку Тедди, назвала его прелестным и достойным представителем семьи. И Марина удалилась, оставив ее в покое со спящим красавцем-сыночком. Теперь ее волновало только, чем занять долгие часы до вечера.

Ланч с семьей не стал тяжким испытанием, которого она так опасалась. И Анна — Оливию просили называть ее именно так — вовсе не показалась ехидной и высокомерной. Если не считать короткого мгновения, когда умные старушечьи глаза узрели мягкую юбку в цветочек, поношенную и застиранную майку с короткими рукавами, в которые Оливия переоделась, а также ее дешевые босоножки из пластика.

За столом бабушка задала кучу вопросов о ее прошлом. Оливия честно ответила на них, сознавая, что нет смысла поступать иначе и что все присутствующие прислушиваются к тому, что она говорит.

Ничего особенного не было в моем прошлом, сказала мисс Добсон, поглощая вкуснейшее блюдо — макароны с большим количеством сочных креветок, томатов и трав. Я жила в обычной квартире в небольшом доме, с престарелыми родителями и работала официанткой в кафе, в котором ни один из присутствующих здесь не пожелал бы оказаться, даже будучи мертвым.

Последнее она, естественно, не произнесла вслух. Если представители клана Мазини полагают, что ей не место в патриархальной, богатой и удачливой семье, то это их проблемы! У нее на уме совершенно другие вещи... Вроде того поцелуя. Что он означал, если вообще означал что-либо? И почему какой-то поцелуй подействовал на нее так сильно? Насколько она помнит, ласки Франко ни разу не вызвали ощущения, что весь мир перевернулся вверх тормашками.

Когда подали десерт, что-то вроде фруктового салата, слегка приправленного ликером, Оливия заколебалась, и долго не решалась сунуть серебряную ложку в хрустальное блюдо. Оно казалось таким хрупким, что могло разбиться вдребезги, стоило ей только к нему прикоснуться. К тому времени тетушка Джина смягчилась настолько, что даже спросила, собирается ли Оливия всерьез устраиваться на новом месте. И даже София, выглядевшая в своем розовато-лиловом шелковом платье-рубашке свежей и блистательной, сказала, правда с еле заметным намеком на то, что такая перспектива удручает ее:

— Как-нибудь я вам все здесь покажу, помогу сориентироваться. Только скажите когда.

Кузен Чезаре бросил на нее несколько лукавых взглядов, которые Оливия постаралась проигнорировать. Никколо, чьей доброй улыбки ей так не хватало, отсутствовал — завтракал у себя, как ей объяснили, перед послеполуденным сном.

Конечно же, присутствовал и Пьетро, не сказавший ей ни слова, даже почти не смотревший на нее. Его привлекательное лицо казалось далеким, как обратная сторона луны. Единственный взгляд, которым он ее наградил, был так холоден, что Оливию пробрала дрожь, и она пролила кофе на майку.

Он вел себя так, словно и не было столь памятного утра, наполненного ее страстными эмоциями. Что ж, прекрасно: ему показалось, что поцелуй был ошибкой, и Олли оставалось лишь согласиться с этим и постараться забыть о случившемся. Но как быть со всем остальным?

Как быть с тем, что она рассказала Пьетро все, поведала унизительные подробности так называемого романа с Франко, продемонстрировала свое собственное легковерие? Он, несомненно, поверил и проявил максимальную для него доброту. И это вычеркнуть из памяти? Да, судя по его поведению на ланче, так и следует поступить. Поэтому-то у нее и появилось желание пинать стены!

Сообразив, что больно теребит пальцами нижнюю губу, Оливия приказала себе пошевеливаться и направилась в спальню, чтобы сменить испачканную майку на другую, выглядевшую немногим лучше.

Как только Тедди проснется, перепеленаю его, накормлю и тут же вынесу на свежий воздух, решила она, стараясь вести себя, как подобает разумному взрослому человеку. К тому времени уже станет попрохладнее, а в одном из переполненных ящиков комода в детской лежит несколько прелестных маленьких панамок — в такой панамке Тедди будет просто неотразим!

Пока же самое время посидеть спокойно, собраться с мыслями. Надо спланировать, как улизнуть из этого прекрасного, но вызывающего тревогу дома. Она была права, подсознательно поняв, что случившееся утром воздвигло больше барьеров, чем разрушило. Сейчас тем более необходимо бежать отсюда. Решиться на подобный шаг можно будет уже через пару недель или чуть позже, в зависимости от выздоровления Никколо. Не в состоянии усидеть на месте, она стала приводить в порядок и без того безукоризненно чистую комнату.

Мне следует вернуться туда, откуда я родом, подумала она, где я прижилась, где не буду воображать себя влюбленной в Пьетро... Влюбленной? Еще чего! — ядовито высмеяла она дурацкую мысль и начала яростно протирать полотенцем сверкающую чистотой поверхность рабочего столика. И вовсе я не влюблена! Никаким образом!

Всего лишь несколько месяцев назад она была уверена, что любит Франко, но, как поняла теперь, отнюдь не испытывала при этом ничего подобного нынешнему беспорядочному водовороту эмоций, не оставляющему ее ни на минуту. Все было спокойно и прилично. Она восхищалась тем, как Франко пробивался в люди, и беспокоилась за него: не слишком ли он вкалывает, достаточно ли спит и ест? Ей так нравилось, когда он называл ее красивой, уверял, что любит. Оливия предвкушала бракосочетание с теплым, довольным чувством, поскольку с тех пор, как помнит себя, ждала наступления дня, когда у нее появится дом и собственная семья.

Так что же такое любовь? — спросила она себя. Пульсирующая страсть, превращающая твои мозги в кашу? Или эмоциональное удовлетворение? Но только не то и другое вместе. Может, не то и не другое? Может, это чувство на самом деле и не существует вне любовных романов и сентиментальных фильмов?

Взволнованная и разгоряченная Оливия поставила себе диагноз: все дело в гормонах. Ведь они уже давали о себе знать после родов? И ей удалось справиться с этими дикими, беспорядочными эмоциями, поскольку проклятые гормоны рано или поздно успокаиваются.

Но минуту спустя мисс Добсон уже не была уверена в этом, далеко не уверена, поскольку внезапно услышала вызывающий дрожь бархатный голос Пьетро:

— Я постучал, правда, тихо, боялся разбудить ребенка.

От одного его присутствия воздух вокруг начинал буквально звенеть и вибрировать как струна. Слава Богу, ребенок продолжал спать в своей задрапированной тонкой тканью люльке, лежа на спине с заведенными за голову ручонками и прикрытыми почти прозрачными веками глазами. Такой спокойный, невинный, нежный...

И Пьетро наблюдал за ребенком. У Оливии, заметившей выражение его лица, учащенно забилось сердце и перехватило дыхание. В нем совместилось удивление, нежность, смешанная со страданием. Она глубоко вздохнула и спросила заплетающимся языком:

— Вы что-то хотели?

Пьетро медленно повернулся к ней, словно с трудом отвел взгляд от спящего ребенка, но с его лица уже исчезло то выражение, которое привело ее в замешательство. Тихим холодным голосом он произнес:

— Пойдемте. Мне нужно кое-что сказать вам. Он повернулся к ней спиной, и ее опять поразила ширина его плеч под шелковой рубашкой. Оливия, испытывая предательскую слабость в коленях, последовала за ним в гостиную через дверь в дальнем конце детской, одновременно радуясь тому, что Пьетро не выбрал другой путь, ведущий мимо ее спальни. Ранее он дал ей понять, что не собирается набрасываться на нее, и, более того, глубоко сожалел о нескольких минутах страсти. Может, он боится, что она сама набросится на него? Отсюда и холодное, бесстрастное выражение лица, словно говорящее: «Держись от меня подальше!»

Пьетро явно был взволнован, это бросалось в глаза. Весь его вид — неподвижные плечи, широкая грудь, переходившая в плоский живот и узкие бедра, широко расставленные длинные ноги — свидетельствовали о напряженном состоянии. Или всего лишь об осторожности? Оправданной осторожности — после того как обезумевшая женщина попыталась сорвать с него одежду! Подобные мысли приводили в смятение и даже подавляли.

Надеясь, что выглядит не настолько плохо, насколько чувствует себя, Оливия затворила дверь детской и спросила:

— Что именно?

Судя по его виду, ему не доставляла удовольствия странная миссия.

— Утром София проводит вас во Флоренцию. Вас отвезет Карло. Вы должны подобрать новую одежду. — Пьетро глубоко засунул руки в карманы брюк, а Оливия насупила брови и мятежно задрала свой маленький округлый подбородок.

— Никакой новой одежды. Мне она не по карману, а в благотворительности я не нуждаюсь.

Пьетро вздохнул, должно быть, ждал подобный ответ. Если бы Оливия была той женщиной, за которую поначалу он ее принял, то ухватилась бы за шанс приобрести, не считаясь с затратами, новый роскошный гардероб. Та Оливия, с которой ему довелось именно сегодня познакомиться, не могла согласиться на подаяние.

У нее мало вещей, да и те, похоже, приобретены на распродаже. Но у нее есть гордость, которая вызывает уважение. Он сменил подход и мягко сказал, принимая во внимание ее личные качества:

— Отец и Анна посовещались между собой. — Пьетро сделал слабую попытку улыбнуться. — Когда же они совещаются, разумные люди спасаются бегством!

Его жалкая улыбка не нашла отклика. Глаза Оливии засветились упрямством. Это тоже вызывало уважение. Одновременно он был согласен со всем, что говорили отец и бабушка, но не мог сказать об этом Оливии после мгновений безумия, охватившего его утром. Такой близости следовало избегать любой ценой. И Пьетро сделал еще одну попытку:

— Вы должны знать, что отец уже считает вас членом семьи. Вместе с Анной они решили, — Пьетро сделал вид, что роется в памяти, подыскивая точные слова, — что такая молодая и хорошенькая женщина заслуживает достойной ее одежды.

— О небо!

У Оливии расширились зрачки и раздвинулись сочные губы. Как мог кто-то посчитать ее хорошенькой, когда на самом деле она — сама заурядность? Франко называл ее красивой, но ей казалось, возлюбленный просто был щедр на ни к чему не обязывающие комплименты. И поэтому не верила ему. И правильно делала, поскольку теперь-то известно, что он постоянно лгал!

Пьетро с силой сжал зубы, дабы не выдать своих чувств. Оливия выглядела сбитой с толку и такой ранимой, что он едва удерживался от того, чтобы протянуть к ней руки, дотронуться, убедить, что в его словах нет преувеличения. «Хорошенькая» — далеко не точный эпитет. Оливия — невероятно сексуальная женщина!

Но, сказав такое, он дал бы ей понять, что перед ней второй Франко — безумно похотливый мужик! Что делать? При одном взгляде на нее все его мужское естество мгновенно оживает и мучительно долго не успокаивается. Ему хотелось без конца любоваться обрамляющими ее лицо шелковистыми светлыми волосами, несколько легких прядей которых, прилипли от жары ко лбу, огромными чистыми серыми глазами... Слишком узкая майка обтягивала щедрое совершенство ее груди, тонкую талию, изгиб бедер, заставляющих думать о плодовитости женщины....

Зажмурившись на мгновение и шумно вдохнув, Пьетро выдавил из себя:

— София знает самые роскошные магазины, в которых семья имеет открытые счета. Пожалуйста, примите подарок, который отец желает вам сделать. Будьте снисходительны. Возможность побаловать вас доставит ему большое удовольствие. И немного успокоит мою собственную совесть.

До сих пор, если не считать отца, семья Мазини доставляла Оливии одни только огорчения. Молодая женщина неуверенно переступила с ноги на ногу. Когда Пьетро мотивировал свое предложение таким образом, у нее на миг возникло искушение уступить, хотя бы только для того, чтобы порадовать Никколо, которого успела полюбить. И все же она честно подчеркнула:

— Это будет настоящее расточительство. Я понимаю, что, находясь в вашем доме, должна хотя бы внешне соответствовать его обитателям. Но я не пробуду здесь долго. А носить модные итальянские тряпки дома вряд ли стану, они никак не подойдут к моему образу жизни. — Заметив, как закаменели его челюсти, Оливия нерешительно пробормотала: — Хотя, полагаю, их можно оставить здесь, и я смогу их надевать, когда буду привозить Тедди к дедушке.

Напоминание о том, что она все еще намерена покинуть их дом, подействовало на Пьетро как удар в солнечное сплетение. Но, по сути, в этом не было ничего особенного. Разве сам он не решил уехать отсюда в недалеком будущем? Отец заметно оживился после знакомства с мисс Добсон и своим внуком, которые, без всяких сомнений, нуждались в поддержке семьи. В конце концов, они имели на это право. Ведь маленький Тед — сын Франко.

Оливия, раздираемая противоречивыми чувствами, заметалась по комнате, обхватив себя руками. Между ее бровями залегла небольшая складка, а над короткой верхней губой выступили капельки пота.

Пьетро растерялся, заметив эти явные признаки ее огромного внутреннего напряжения. Он едва не обнял Оливию, так нестерпимо захотелось прижать ее и успокоить поцелуями, теплом ладоней, ласковыми словами... Но ему пришлось стойко сопротивляться искушению, порыву, который мог быть воспринят как презренная вспышка похотливости, единственно известным способом.

Он сжал кулаки в карманах, чтобы не схватить ее в объятия, и, холодно, растягивая слова, сказал:

— Не спешите отвергать щедрость отца. Я знаю, что ваш отказ причинит ему боль.

Сказанного должно хватить, чтобы она изменила решение, подумал он, если, конечно, Оливия настолько отзывчива, насколько недавно показалась ему.

— Сегодня вечером я должен уехать по делам и буду примерно через месяц. Пообещайте мне, пожалуйста, что останетесь и не заговорите об отъезде, пока я не вернусь.

О том, что его слова произвели на нее впечатление, свидетельствовали и ее опущенные плечи, и то, как она вдруг остановилась и принялась разглядывать собственные босоножки.

Остро ощущая нависшее напряженное молчание, Оливия боролась с противоречивыми эмоциями. Пьетро покидает виллу, и ей будет так страшно не хватать его, что у нее уже сейчас, при одной мысли об этом, заходится сердце. Но, с другой стороны, поскольку ее так влечет к нему, что одно его присутствие в комнате вызывает сексуальное возбуждение, будет гораздо лучше, если он куда-нибудь укатит. Ведь так? В его отсутствие ей будет легче пробыть здесь чуть дольше, чем она планировала.

Оливия подняла голову и, не глядя на него, нехотя промямлила:

— Хорошо, обещаю.

Она услышала, как он тихо сказал «спасибо», вышел из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь, и вдруг обнаружила, что плачет.

8

— Мне так всего этого не хватало! — София небрежно поставила пустую кофейную чашечку на блюдечко, промокнула свои яркие губы бумажной салфеткой и грациозно откинулась на спинку стула, подставив лицо солнцу.

Какая же она красавица, не в первый раз подумала Оливия. Пышные темно-каштановые волосы, зеленоватые кошачьи глаза, скрытые в данный момент дымчатыми стеклами очков, и вызывающая настоящую зависть стройная и гибкая фигура. Совершенно непонятно, почему Франко изменял своей элегантной жене. И если уж он погуливал на стороне, то почему выбрал такую серую и, признаться, унылую женщину, как Оливия?

Поерзав на сиденье стула, мисс Добсон откашлялась и нерешительно предложила:

— Карло, наверное, уже ждет нас. Как вы думаете, не пора ли нам в путь?

В любой другой обстановке она бы наслаждалась, сидя за столиком кафе на залитой солнцем улице Пизы, расслабившись и наблюдая за окружающими людьми. Тем более после столь изнурительного утра, когда ее затаскали по дорогим магазинам. София же везде чувствовала себя как дома, а Оливии было просто дурно от бесконечных примерок массы вещей, которые, казалось ей, она ни за что не осмелится надеть.

Кто придумал послать с ней Софию, Оливия, видимо, никогда не узнает, но и спрашивать об этом она не желала. Довольно жестокое поручение. Правда, и Никколо, и Пьетро говорили ей, что брак Софии и так терпел крушение. Но последней в любом случае вряд ли было приятно получить задание потратить небольшое состояние — хоть и чужое — на женщину, родившую сына от ее покойного мужа!

— Пусть подождет, Карло работает не бесплатно, — с ленцой протянула София. — Откуда ему знать, может, мы решили позавтракать. Вы уверены, что не хотите перекусить?

— Нет, спасибо.

Слова, казалось, застревали в горле Оливии. Она не хотела казаться невежливой, но отчаянно стремилась вырваться из этой нелепой ситуации. И покраснела до кончиков ушей, когда София, подняв дымчатые очки на темя, чуть наклонилась вперед и прямо посмотрела на нее своими кошачьими глазами.

— Не берите в голову. Поймите, я вам не враг. Не знаю и не хочу знать, сколько уж там длилась ваша связь с Франко. И вы не отобрали у меня ничего, от чего я сама не хотела бы избавиться...

София достала из сумочки пачку сигарет и золотую зажигалку, закурила и посмотрела сквозь голубоватую дымку на Оливию, съежившуюся от смущения и чувства вины.

— Во время нашего брака у Франко были десятки романов — он просто ничего не мог поделать с собой. Наш союз явно не был заключен на небесах. Он сделал мне предложение только потому, что после несчастья с женой Пьетро его отец надавил на своего второго сына, чтобы тот женился и завел наследника.

София стряхнула пепел в блюдечко, глубоко вздохнула и изобразила слегка циничную усмешку:

— Я оказалась приемлемой для светского общества в отличие от его обычных подружек — полуголых моделей, актрисочек из варьете и им подобных. А предложение приняла из-за богатства и связей его семьи. Мы оба знали, что делали, но довольно скоро я поняла, что он собирается развестись со мной. Знаете, как только я получила это кольцо на свой палец, то сразу дала понять мужу, что не намерена быть машиной для размножения. Боюсь, Бог не наградил меня материнским инстинктом. Мы постоянно ссорились по этому поводу, и Франко обвинял меня в том, что я не выполняю свою часть сделки. — София пожала плечами, театрально опустив края рта. — Возможно, так оно и было. Мы оба вели себя отвратительно, так что, попросту говоря, были достойны друг друга.

Оливия даже не знала, как на это ответить. Все сказанное на первый взгляд прозвучало до бессердечности откровенно. Или ей просто не хватало светской утонченности, чтобы понять образ мыслей богачей?

Может быть, сейчас наступил тот самый подходящий случай, чтобы узнать наконец, что случилось с женой Пьетро? Уж не развелся ли он с ней потому, что она не могла или не желала родить наследника? Оливия нахмурилась и обняла колени переплетенными пальцами рук. Сегодня утром он уехал по делам и вернется лишь через месяц. Ей следовало бы перестать даже думать о нем, но это было труднее всего.

— Так что, — София раздавила остатки сигареты в пустой кофейной чашке, — не чувствуйте себя неловко по отношению ко мне, не ведите себя как заяц, пытающийся спрятаться под первым попавшим кустом. Я не держу зла — жизнь слишком коротка. К тому же я недолго пробуду здесь. Собираюсь продать дом в Лондоне и приобрести себе другое место под солнцем.

Яркий рот Софии растянулся в довольной улыбке, и все лицо приобрело независимое выражение.

— Заметьте, вам придется терпеть тетю и кузена. Они оба, вероятно, будут и дальше относиться к вам с неприязнью. Но вы к этому привыкните. Поэтому хватайте все, что можно, пока Никколо жив и продолжает командовать. На вашем месте я так и поступила бы. В конце концов, вы сделали то, на что не решилась я сама, а жена Пьетро просто не смогла, — подарили дорогой семейке первого представителя нового поколения. Поверьте мне, для итальянцев семья — прежде всего, особенно для династических динозавров вроде Никколо Мазини.

Томным жестом руки София подала знак принести счет.

— Лекция закончена. Ладно, пора действительно положить конец мучениям Карло. Мы еще вернемся сюда. Вам не помешает хороший парикмахер — вашим волосам подойдут серебристые блики, да и макияж нужен поприличнее. Я позвоню в салон и запишу вас.

Оливию вовсе не интересовали ни серебристые блики, ни новая помада — единственное, что она себе позволяла из макияжа. При первой же возможности вставить в нескончаемый монолог Софии хоть слово, она задала мучивший ее вопрос:

— Что же случилось с женой Пьетро? Тонкие брови Софии полезли на лоб.

— Я-то думала, что Марина успела вам все рассказать. Пьетро, конечно, не сделал бы этого. Он — холодная бесчувственная рыба, хранящая верность только своей фирме.

София замолчала и оплатила счет, наградив привлекательного юного официанта щедрыми чаевыми и широкой улыбкой. Брат Франко вовсе не рыба, думала Оливия, и не всегда холоден. Она тут же покраснела, вспомнив пламенную страсть, охватившую их обоих в те памятные мгновения.

— Было время, — доверительно сообщила София, — еще до того, как приняла предложение Франко, я находила старшего брата предпочтительнее. И давала это ясно понять, но он не заинтересовался мною, хотя к тому времени прошло лет пять с того дня, как он овдовел.

В ее продолговатых зеленых глазах и на скривившихся губах цвета спелой вишни промелькнул намек на уязвленное самолюбие.

— Как... она умерла?

— Амелия? — София еле заметно пожала плечами. — Это случилось во вторую годовщину их свадьбы, представляете? Они собрались отпраздновать ее в городе. Пьетро ждал жену у лестницы. Спускаясь, она зацепилась каблуком за подол собственного платья, упала и сломала себе шею. К тому времени она была на третьем месяце беременности, отсюда и неизбывное горе семьи.

София взяла свою сумочку со столика и встала. А Оливия собрала десятки фирменных пакетов, расставленных вокруг столика, подавляя в себе желание отхлестать собеседницу по щекам за черствое равнодушие, с которым та описала столь трагическое происшествие.

Уже на ходу София добавила:

— С тех пор Пьетро убедил семью, что его не интересуют женщины, хотя все догадываются, что он где-то прячет любовницу. Должен же мужчина давать выход своей бурной сексуальности, вы не находите?

Прошло три недели. Оставив отца наслаждаться мягким солнцем раннего вечера и своими безумными планами, Пьетро уходил с террасы, не чувствуя, что старик следит за ним с широкой, определенно озорной и довольной улыбкой. Слава Богу, ему удалось вернуться на неделю раньше, чем планировалось. Опоздай он всего на несколько часов, и было бы слишком поздно. Боже! Отец сошел с ума!

Через стеклянные двери Пьетро вошел в апартаменты отца. Уже внутри остановился, сделал глубокий вдох, стараясь подавить сердцебиение и охладить свои эмоции. Гнев, возмущение — он даже не мог определить свое состояние... И все же гнев.

Я должен успокоиться, сделать то, в чем силен, сказал он себе, то есть хладнокровно и логически обдумать возникшую проблему. Просто обязан быстро и точно оценить ситуацию. Здоровье отца заметно улучшилось, и теперь вполне можно перечить ему, не то что несколько недель назад. Одним словом, с чистой совестью положить конец всем этим глупостям.

За три последние недели Никколо добился несомненного успеха. Его уже трудно было назвать изможденным. Он хорошо ел и мог передвигаться с палочкой, что и продемонстрировал с немалой гордостью. И был слишком занят собой, а также маленьким Тедом и его матерью. Просто не мог не говорить о них! Оливия то, Тедди се... Оливия помогала ему делать утреннюю зарядку, приносила всякие деликатесы с кухни, уговаривала лучше питаться... К тому же была на дружеской ноге со слугами, которые норовили обучить ее итальянскому. Каждый божий день она демонстрировала знание нескольких новых слов и фраз. Пусть часто добровольные учителя посмеивались над ее произношением, но мисс Добсон делала несомненные успехи. И еще, случилось чудо из чудес! Гостья добилась того, что София теперь воркует с ребенком и не рвется срочно покинуть Италию. Даже на колкие замечания Джины новоявленная родственница реагирует с юмором и снисходительностью.

Немного успокоившись, Пьетро оглядел просторную комнату, полную дневного света и цветов. Ее работа, кисло предположил он.

Сиделку уволили. Эта синьора приводила меня в уныние, сказал отец, а я достаточно взрослый, чтобы вовремя принимать лекарства.

Взрослый! Теперь-то уж точно больше всего ему подходило определение «псих»! Прежде чем Пьетро смог вставить хоть слово между чрезмерными похвалами в адрес якобы праведной Оливии Добсон, отец поразил его неожиданной новостью:

— Она ничего такого не говорила, но я все же почувствовал, что в скором времени Оливия увезет моего внука обратно в Англию. Мне не удалось выяснить причину, но полагаю, что здесь ей приходится нелегко. Это можно понять после всего, что случилось между нею и Франко, после того, как он погиб, не успев дать свою фамилию их ребенку. Так что... — В глазах отца светился хорошо знакомый Пьетро упрямый боевой задор. — Я женюсь на ней. Дам ей и Тедди свою фамилию. Он станет законным сыном, а она будет пользоваться моей защитой и уважением, которого заслуживает.

Долгие мгновения Пьетро испытывал слишком большой шок, чтобы сказать хоть что-нибудь, но в итоге выдавил из себя низким, полным муки голосом, удивившим его самого:

— Женишься? В твоем возрасте?

— Возраст здесь ни причем. — Тут же последовавший ответ прозвучал непреклонно и даже горделиво. — Значение имеют лишь положение и безопасность Оливии. А сын Франко имеет право на свое итальянское наследство. Посуди сам, только из-за того, что ты отказываешься обеспечить семью наследниками, я должен повернуться спиной к моему единственному внуку?

Пьетро проигнорировал этот вопрос. Отец прекрасно знает, почему не может ждать от него наследника. Но хрипло спросил:

— Ты любишь ее?

И получил в ответ столь надменный взгляд, что понял: отец уже на пути к полному выздоровлению.

— Как дочку, которой у меня никогда не было, но иметь которую я всегда мечтал, — выпалил Никколо. — Я не планирую брак в обычном смысле слова, а поступаю так по соображениям, которые, надеюсь, тебе ясны.

Пожалуй, он считает своим долгом выполнить намерения трагически погибшего сына. По мнению Пьетро, как и Оливии, Никколо не следует знать, что Франко использовал, обманул и предал единственную женщину, которая была достаточно доверчивой и невинной, чтобы поверить ему. В любом случае, даже узнай отец постыдную правду, она только укрепила бы его в намерении компенсировать Оливии перенесенные страдания.

— Ты говорил с ней об этом? — Поймав себя на том, что с яростью сжимает кулаки, Пьетро попробовал успокоиться. Успели они обручиться? Не подбирает ли уже она подвенечное платье? Не поздно ли пытаться прекратить это безумие?

— Нет. — Взгляд Никколо смягчился, а его рука уже не сжимала с прежней силой трость. — Я бы не посмел обратиться к ней с подобным предложением, не переговорив прежде с моим теперь единственным сыном и не услышав твоего мнения. — Отец широко улыбнулся. — Так сообщи мне свое мнение, Пьетро.

Сам напросился, так получай.

— Я думаю, ты просто свихнулся! Сознавая, что, раз отец принял решение, ничего уже не поделаешь, Пьетро отправился в свои апартаменты, заглянув прежде в кабинет и плеснув виски в стакан. Придется решать задачу с помощью самой Оливии, но после того, как будет выработан план, гарантирующий успех. Здесь нельзя ошибиться — это слишком важно.

Примет ли она предложение отца, спрашивал Пьетро себя, смывая под душем липкий пот после многочасового путешествия, подставляя лицо под тугие струи горячей воды в надежде на то, что ее стремительный напор прочистит его мозги. Разум подсказывал ему, что по логике любая женщина ухватилась бы за шанс выйти замуж за патриарха богатейшей семьи. Однако Оливия — не любая женщина, признал он, вытираясь полотенцем с энергией, которая частично смягчила владеющий им гнев. Вопреки его первоначальному мнению, которое он сам откровенно признал циничным и предубежденным, молодая женщина не искала удобного случая, чтоб воспользоваться им и прибрать к рукам все, что только можно. И ему давно пора принести ей свои извинения.

Пьетро много размышлял во время своей поездки и окончательно поверил ее версии минувших событий. А интуиция подсказывала: если бы Оливия не пришла на похороны Франко и не привлекла невольно внимания к себе и, если бы не было найдено ее полное любви и надежд письмо, которое сводный брат проигнорировал, семья не узнала бы о существовании Тедди.

Заботясь о здоровье отца, Пьетро в то же время хотел, чтобы Оливия и ее сын чувствовали себя на вилле как дома. Однако жизнь в роскоши не ввела ее в искушение остаться здесь навсегда. Ведь она уже говорила, что вернется в Англию после выздоровления Никколо. Чуткая женщина тонко воспринимает чувства других людей и находит неудобным свое положение здесь в качестве матери незаконнорожденного сына Франко.

Что, если ее положение изменится? Став женой Никколо Мазини и узаконив рождение сына, Оливия обретет легальную защиту и уважение не только узкого светского круга, но и местных простолюдинов. Так согласится она на брак хотя бы ради сына?

Есть еще одно соображение, думал Пьетро, вправляя строгую белую рубашку в облегающие черные брюки. Мысль, от которой ему стало не по себе. Отец еще не глубокий старик, а Оливия — женщина великодушная и привлекательная, способная на пламенную страсть, обладающая умением пробуждать похотливое животное в любой особи мужского пола. Пьетро имел возможность убедиться в этом. Исходя из всего этого, можно ли рассчитывать на то, что их брак так и останется формальным, а не превратится в самый обычный, традиционный?

Мысль просто невыносимая! Пьетро одним глотком допил виски. Ему было необходимо повидать ее, потолковать прежде, чем отец сделает ей свое предложение.

Из ванной комнаты Оливия вышла улыбаясь. Удачный выдался денек, размышляла она, стараясь отделаться от мысли, что было бы еще лучше, находись рядом Пьетро. Сегодня у Марины выходной, так что Тедди остался на полном попечении матери, если не считать нескольких утренних часов, с удовольствием проведенных ими с дедушкой Никколо. Оставшись с сыном, Оливия имела полное право отказаться, когда София пригласила ее проехаться по магазинам.

София уехала, раздраженно бормоча что-то о том, как глупо заводить детей, которые только мешаются под ногами. Но Оливия понимала, что на самом деле та вовсе на нее не сердится. Как ни удивительно, София стала ее подругой. Она никогда не вылезала вперед и помалкивала, когда Джина делала очередные язвительные замечания. Однако все равно оставалась на стороне мисс Добсон.

Например, был момент, когда Оливия поддалась на ее уговоры и позволила парикмахеру навести серебристые блики на волосы и подстричь их так, чтобы они свободно свисали ровным колоколом на уровне нижнего края овала лица. Джина насмешливо посмотрела и пробормотала что-то вроде того, что из свиного уха шелкового кошелька не сошьешь. Когда она оставила без внимания выпад немолодой и злобной синьоры, как если бы его не было вовсе, в глазах Софии заискрился смех, и она ободряюще подмигнула.

И все же никому не приятно выслушивать подобные вещи. Вскоре Анна вернулась к себе домой и уже не могла держать дочь в строгих рамках. Чезаре же был просто невыносим. Сегодня днем, когда Оливия прогуливалась по парку с Тедди в коляске, Чезаре подкрался к ней сзади, ущипнул за ягодицу и даже попытался поцеловать. Оставалось надеяться, что пощечина, которую она ему влепила, послужит хорошим уроком.

Среди слуг прошел слух, что Чезаре собираются послать в брюссельский филиал семейной фирмы якобы для продвижения по службе.

Стало быть, и Джина, как и подобает слепо любящей мамочке, отправится с ним. Впрочем, ей-то все это уже до лампочки, поскольку к тому времени она уедет.

Правда, она и словом никому не обмолвилась о своих намерениях. Поскольку обещала Пьетро, что дождется его возвращения и еще раз переговорит с ним. Мысль, что она снова увидит этого мужчину, заставила трепетать сердце, словно его заполнило множество порхающих бабочек. Перестань думать о нем, перестань причинять себе боль, сделай себе такое одолжение и поразмышляй лучше, как провести остаток спокойного вечера, попыталась одернуть себя мисс Добсон.

Для начала нужно одеться. Оливия порылась в одном из ящиков и выбрала белье — открытые черные атласные трусики и соответствующий лифчик, в которых почувствовала себя немного грешницей. Она открыла дверцу похожего на пещеру шкафа и оглядела несколько новых платьев.

Привезенная ею с собой потрепанная одежда была запрятана в дальний угол. Все гардеробное пространство было занято теперь такими туалетами, за обладание которыми большинство женщин отдало бы все, что угодно. Жаль будет оставлять их здесь, но — если по совести — она не может их забрать с собой. К тому же новая одежда не подошла бы к стилю жизни в Браунтауне. Слыханное ли дело, чтобы официантка носила штучные джинсы от кутюрье с роскошной белой атласной блузкой или льняной костюм?

Вздохнув, Оливия выбрала одно из прекрасных платьев. Из мягкого шелкового шифона в диагональные кремовые, бледно-розовые и кофейные полоски, со слегка расклешенной юбкой, без рукавов, с крошечными, обшитыми тканью пуговками сверху донизу, оно было настоящим шедевром портняжного искусства.

Застегнув последнюю пуговицу, она покрутилась перед зеркалом, и тут кто-то постучал в дверь. Наверное, Роберто принес обед, хотя вроде еще рано.

Из-за отсутствия Марины, Оливия в тот вечер могла обедать с семьей. Когда она попросила Роберто принести ей обед, тот настоял, чтобы она изложила свою просьбу на итальянском, и, сделав немало ошибок, прислушавшись к подсказкам и смеясь над собой, она все же ухитрилась произнести нужную фразу.

— Avanti![2]* — крикнула Оливия, гордясь своими успехами в изучении итальянского.

В большинстве слуги немного понимали английский, но все-таки решили научить ее говорить на своем родном языке. Она с радостью старалась сделать им такое одолжение, и обучение было достаточно забавным.

Широкая улыбка сошла с лица Оливии, когда в дверях появился Пьетро. У нее сразу пересохло во рту, и поэтому она смогла только выдавить из себя хриплым голосом:

— Вы вернулись раньше, чем мы ожидали.

Его появление поразило Оливию как разряд молнии, пригвоздивший ее голые ступни к ковру и пронизавший ударной волной.

Не ответив, Пьетро лишь стоял и пристально всматривался в нее из-под нахмуренных бровей. Он выглядел утомленным и мрачным, решила Оливия и ощутила, что от сочувствия к нему ее сердце увеличилось чуть ли не вдвое.

Вот человек, у которого есть все, чего только можно пожелать, и одновременно нет ничего. Он стал свидетелем трагической гибели жены и еще не родившегося ребенка. Разве может что-либо травмировать душу больше, чем это несчастье?

Не тогда ли он подавил в себе все эмоции, или это тянется еще с детства? Оливия вспомнила рассказ Марины о том, что мать Франко отослала Пьетро в интернат, поскольку не желала его видеть, и что он никогда и никому не показал, как сильно это его расстроило. Не потому ли он порой кажется холодным и бесчувственным, что боится обнажить свои чувства?

Оливии внезапно захотелось сжать его в объятиях, смягчить боль и одиночество, на которые того обрекла сама жизнь. Не это ли означает понятие «любить»? Чувствовать боль другого, как свою собственную, стремиться снять ее... Испытывать влечение к кому-то вопреки логике, подсказывающей тебе держаться от объекта страсти подальше...

Забывшись, она еле слышно, но горестно вздохнула и заметила, как сжались его челюсти и на мгновение зажмурились глаза. Открыв их, он сказал:

— Нам необходимо поговорить еще до обеда.

Увидев ее снова, теперь прилично одетую, Пьетро едва не потерял сознание. Он давно уже решил, к несчастью для собственного душевного спокойствия, что Оливия обладает самым сексуальным телом из тех, что он когда-либо видел, а сейчас к нему добавилась еще и неотразимая красота. Она что-то сделала со своей прической — волосы переливались и элегантно обрамляли милое лицо. Его потянуло провести по ним пальцами, дабы убедиться в их реальности.

В попытке прекратить даже думать о таком сильном искушении, Пьетро засунул руки в карманы брюк как раз в тот момент, когда она твердо заявила:

— Марина сегодня выходная, так что я не спущусь к обеду. Роберто принесет его мне сюда...

Вопль из детской заставил ее стремительно развернуться на месте, отчего юбка взметнулась, и поспешить на помощь своему сыночку. Совсем недавно она искупала, заново запеленала и накормила его, поэтому он не успел еще проголодаться. Возможно, все дело в газах, убеждала она себя, подхватив ребенка и прижав его личико к своей щеке. Она с облегчением улыбнулась, когда Тедди громко рыгнул.

Уложив ребенка обратно в кроватку, нежно поворковав и чуть коснувшись губами каждой его мягкой, как лепесток, щечки, Оливия попыталась сообразить, что именно Пьетро так спешит обсудить с ней. Скорее всего — все тот же больной вопрос, останется она или уедет.

Как бы там ни было, она не передумает. Это же надо быть такой дурочкой, и как только ее угораздило влюбиться в него? Значит, вдвойне, втройне важно укатить отсюда, от него. И побыстрее!

Оттягивая испачканный лиф платья от кожи, Оливия на цыпочках прошла из детской в ванную комнату, чтобы замыть пятно.

Из гостиной неслышно появился Роберто, сказавший со своей обычной широкой улыбкой:

— Buona sera, signorina[3]**.

За его спиной в дверях остановился Пьетро, следя за ней прищуренными глазами. От его взгляда у Оливии сердце ушло в пятки. Его рот сложился в отталкивающую прямую линию, а взгляд казался безумным. Уж не напомнила ли ему ее возня с ребенком о страшной утрате? Немыслимо даже представить себе, каково это видеть смерть любимой, вернее, двух самых дорогих людей, погибших от нелепейшей случайности.

Рыдание готово было уже вырваться из ее горла, но Оливия все же справилась с ним. Ей страшно захотелось утешить Пьетро, сделать его счастливым. Но это было не в ее силах. Она вопреки разумным доводам с каждым мгновением все сильнее любила его. Но понимала, что он никогда не захочет сблизиться с ней, не сможет воспылать тем же чувством.

Он явно продолжал любить свою жену, и маловероятно, что ему когда-нибудь еще раз захочется отдать свое сердце другой женщине.

Если бы даже все складывалось иначе, этот Мазини ни за что не возьмет в жены возлюбленную Франко, к тому же отвергнутую братом. Оливия почувствовала, как волоски по всему ее телу встали дыбом, и поняла, что нужно немедленно найти способ нарушить нервировавшее ее молчание. Облизнув губы, она произнесла приглушенным голосом:

— Вас уже ждут.

— Нет. Я воспользовался вашим телефоном, принес свои извинения и попросил Роберто принести ужин на двоих. Что он и сделал, как вы сами можете убедиться.

Пьетро чувствовал, что говорит деревянным голосом, и попытался выбраться из транса, в который погрузился при одном виде Оливии. Она порозовела от волнения, ее чистые глаза были широко распахнуты и слишком ярко светились, у основания тонкой шеи трепетно билась жилка. Одна рука прикрывала выпуклый изгиб левой груди, и Пьетро пожалел, что этого не делает его собственная рука.

У него вырвался негромкий стон. По опыту он знал, что Оливия с легкостью положит его на лопатки, а чисто животная похоть не годится в отношениях с ней. Бедной женщине пришлось нелегко, и она заслуживает лучшей доли. Тот ли человек Пьетро Мазини, который может дать ей это? Нет и еще раз нет, он не может взять на себя какие-либо обязательства перед ней или другой женщиной. Ему приходилось долго следовать этому правилу, и он не собирается и впредь нарушать его.

А здесь ты с совершенно определенной целью, резко напомнил он себе. Необходимо сообщить ей, что на уме у Никколо, и предупредить, что в случае согласия на предложение отца она совершит одну из самых страшных ошибок в жизни.

Увидев его мрачное лицо, Оливия вздрогнула. Обед наедине — дело излишне интимное. Получится ли скрыть свои чувства? Конечно, надо вести себя самым обычным образом, то есть, если верить родителям, изображать покорную дурочку.

Она хотела уйти в ванную комнату. Ткань платья все еще оставалась влажной. Ухватив край выреза и встряхивая его, Оливия пробормотала:

— Сынок обслюнявил мой новый наряд. Я должна была твердо придерживаться непреложного правила: новоиспеченным мамам не следует надевать ничего, кроме одежды, купленной на распродажах и благотворительных базарах.

Может, он скажет, зачем пришел и уйдет?

Ничего подобного Пьетро не сделал. Только наградил ее долгим всезнающим взглядом, от которого Оливия задрожала всем телом, а ее сердце забилось в таком темпе, что она едва не задохнулась. Он резко повернулся, вошел в ванную комнату и вернулся через секунду с полотенцем. Шагнув к ней, сказал низким голосом, с более заметным, чем обычно, акцентом:

— Позвольте, я помогу вам.

Осмотрев пятно, он медленно поднял одну руку и подсунул под вырез платья, а другой стал промокать его мягким белым полотенцем. Тыльной стороной пальцы слегка касались ее трепетавшей груди, и дыхание Оливии стало прерывистым. У нее было ощущение, словно она вошла в полыхавший костер. Его скулы окрасились румянцем, а тело напряглось, почти окаменело.

Оливии хотелось сделать шаг назад, но ее ноги утратили способность двигаться, и растерявшаяся женщина уже не помнила себя. Когда Пьетро поднял свои густые ресницы и она заглянула в темную глубину его неотразимых глаз, то поняла, что пропала. Полностью и навсегда.

Бесполезное полотенце спланировало на пол, когда со стоном беспомощного пленника Пьетро заключил ее в объятия. Через секунду его рот накрыл губы Оливии, и весь мир был забыт.

9

Страстный порыв изголодавшегося тела Пьетро распалил Оливию, а собственные вышедшие из-под контроля эмоции привели в ликование каждую клеточку ее тела. Как только ее податливая плоть слилась с его мускулистым телом, руки сразу же обвили голову Пьетро, а пальцы стали судорожно блуждать в его мягких шелковистых волосах.

Настойчивый и одновременно крайне обольстительный напор его языка пьянил Оливию, и пылкое сердце забилось в безумном ритме слепого желания. Его могучая грудь вздымалась, стараясь набрать побольше воздуха, и он все теснее прижимал ее к себе, пока женщина не издала мучительный стон.

Она услышала, как Пьетро хрипло что-то произнес на своем итальянском, почувствовала, как отодвинул носом ее волосы, нашел губами пульсирующую жилку на шее и нежно поцеловал. Ее сердце словно обрело крылья радости, пальцы соскользнули с широких плеч и впились в ткань его рубашки.

Пьетро и не думал отталкивать Оливию. На этот раз ее ответная страсть не вызывала у него отторжения! Она вздрагивала в восторге, ощущая его легкие как перышки поцелуи, спускающиеся все ниже, к вырезу платья, где начиналась ложбинка меж холмами грудей.

Женщина издала легкий стон удовольствия и в исступлении жаждала еще большего. Тонкие пальцы лихорадочно возились с крохотными пуговками. Ей хотелось избавиться от последнего барьера и обнажить свои груди с упруго торчащими сосками, чтобы доставить удовольствие ему и безмерное наслаждение себе. Она была на грани экстаза, о существовании которого прежде не подозревала... Где уж тут было услышать слабенький внутренний голосок, пытавшийся напомнить, что она вовсе не собиралась влюбляться еще в одного представителя клана Мазини.

Его дыхание со свистом вырывалось сквозь зубы, ладонь накрыла ее неистовые пальцы и освободила от их кажущейся безнадежной задачи: он сам медленно и аккуратно расстегнул пуговицы, распахнул и стянул платье с ее плеч.

Его сверкающие глаза неотрывно смотрели на мягкие вздымающиеся холмики грудей, пока он проворно отделывался от ее черного атласного лифчика.

Все тело Пьетро напряглось, по нему пробежали волны дрожи, а Оливия, откинув голову назад, приникла к нему. Ею безраздельно владело неудержимое желание, и поэтому, когда сильные руки подхватили ее и понесли к сказочной кровати, она, и не думая возражать, обхватила его голову руками и без устали стала покрывать лицо жаркими поцелуями.

Трехнедельная разлука не укротила его желания овладеть Оливией. Господь милосердный, какая изысканная красота! Какая фантастическая отзывчивость, щедрость, готовность!

Ее разбудил крик Тедди. Тело Оливии ощущало удовлетворение, даже пресыщенность после разгула ночной страсти. Она немощно шевельнулась в скомканных простынях. Ее окружала густая бархатная тьма, в которой проглядывал лишь слабый отблеск ночничка через приоткрытую дверь детской.

— Подожди. — Голос Пьетро был мягок и полон истомы. Лежавшая на ее животе рука ожила, успокаивающе погладила. — Лежи. Я принесу ребенка сюда.

Пьетро включил лампу на тумбочке, а Оливия села, прислонившись к куче подушек, наблюдая за тем, как он вылезает из постели. Ее мягкие губы раздвинулись, сонные глаза были полны мечтами о любви. О большой любви.

Без одежды он был само совершенство. Ее сердце забилось, когда она увидела эти широкие плечи, тонкую талию и узкие бедра, аккуратные ягодицы и длинные мускулистые ноги, эти смуглые оттенки его кожи, слегка затененной темными волосками.

Оливия не могла поверить, что такой мужчина посчитал ее желанной. Но то, как Пьетро всю ночь занимался с ней любовью, доказывало, что он воспринимает ее именно такой, доказывало, что, по его ощущениям, она обладает чем-то вроде девственного сексуального благородства. Под воздействием его пьяняще искусных рук ее тело стало страстным, требовательным, соблазнительным и бесстыже усердным.

Ее щеки окрасились жарким румянцем, когда Пьетро исчез в детской. Тедди перестал плакать, словно кто-то выключил приемник. Оливия с трудом верила в случившееся. Дрожа от воспоминаний, она прикоснулась пальцами к горячей коже лица, как бы убеждаясь в реальности происходящего, но одновременно сомневаясь, не было ли все лишь сном? Олли все еще так сильно жаждала его новых любовных ласк.

Нет, они действительно ласкали друг друга. Сейчас она уже полностью проснулась. Это походило на сон только потому, что вплоть до сегодняшней ночи у нее даже представления не было об истинном экстазе.

Когда совесть совсем ее замучила и она согласилась провести тот памятный уик-энд с Франко в подтверждение их помолвки, все, что она почувствовала, — это какое-то неудобство и довольно сильный стыд. Утешало то, что он был ею осчастливлен.

Франко говорил, что сходит с ума от желания, уверял, что любит ее, но, как оказалось, лгал. Пьетро говорил очень мало, только прошептал несколько ласковых итальянских слов, но ни о какой любви речи не шло. Пьетро просто был честнее и не хотел опускаться до лжи.

На ее глаза внезапно навернулись слезы. Она промокнула их уголком простыни. Что я за женщина? Сравниваю братьев, какой стыд! Неужели я из тех идиоток, что ложатся в постель с любым мужчиной, выказавшим желание, подумала она. Запихнув уголок простыни в рот, чтобы приглушить мучительный стон, Оливия постаралась уверить себя, что она, конечно же, не такая.

Пьетро может не произносить ни слова. Ему достаточно лишь дотронуться до нее. В общем, понятно, почему она считала себя влюбленной во Франко. Он делал вид, что предлагает все, о чем его возлюбленная когда-либо мечтала, — обычные, простые вещи, ибо перед ним была обычная, простая девчонка.

К тому же она и понятия не имела тогда о настоящей любви, и путала это светлое чувство с темной, опасной, неуправляемой и непреодолимой чувственностью, смешанной с болезненной нежностью, с потребностью отдавать столько себя, сколько это в человеческих силах.

Что он теперь думал о ней? Что женщина изголодалась по сексу? Что готова отдаться кому угодно? До чего же невыносимые мысли, тем более сейчас, когда так сложно справиться с ними!

Свет единственной лампы на тумбочке превращал спальню с огромной кроватью под балдахином на четырех столбиках в полную теней пещеру. От сумрачного вида помещения Оливию бросило в дрожь... Затуманенными от слез глазами она посмотрела на дверь детской. Кстати, что там происходит? Почему Пьетро так задержался?

Она уже была готова встать и выяснить это, но ее парализовала столь чудовищная мысль, что она не могла пошевелить ни одним мускулом. Они забыли о предохранении! Беременность от одного из братьев Мазини могла быть принята за неосторожность, но зачатие от обоих...

Она была девочкой, когда позволила Франко затащить себя в постель, наивно предполагая при этом, что он позаботится о столь важных вещах. Хотя они и планировали завести детей, но это должно было случиться в будущем, после женитьбы. Любовные забавы с Пьетро без заботы о последствиях уже не имели никакого оправдания!

Слезы унижения стекали из-под ресниц и капали ей на колени, когда Мазини вернулся в спальню с Тедди на руках. Оливия, поспешно вытирая щеки, заметила, что он прижимал кроху к груди, а это означало, что ее дитя не напоминало Пьетро о его собственном, так и не родившемся ребенке и не причиняло ему боли. И ей следовало быть благодарной за столь трогательную заботу, сказала она себе, выдавив нерешительную, бледную улыбку, когда Пьетро вложил ребенка в ее руки.

— Я перепеленал мальчика, — тихо сообщил Пьетро, — и приготовил для него бутылочку. Не волнуйся — все делал по инструкции на упаковке! Сейчас смесь остывает, чуть позже я принесу ее. — Он слегка нахмурился — в сумеречном свете трудно что-либо разглядеть... Наклонившись, он приподнял ее подбородок. — Ты плакала?

Она не могла отрицать очевидный факт. Ее вид с ребенком на руках и с беспорядочно рассыпавшимися волосами, обрамлявшими милое заплаканное лицо, зажег в нем яркий свет внезапного озарения.

Я не задумывал то, что случилось ночью, размышлял Пьетро. Однако это произошло, и в душе никакого сожаления. Она оказалась просто фантастической женщиной. Мне предстояло отговорить ее от принятия безумного предложения Никколо, но... Взамен я сам поддался основному инстинкту и занялся с ней любовью. Благодаря этому мне теперь точно известно, что делать, чтобы загладить свою вину. И помешать отцу жениться на ней, выставив себя в глупом свете.

— Не надо плакать. Я не собираюсь навлекать на тебя несчастье, — прошептал Пьетро. — Прошу тебя стать моей женой. Ты выйдешь за меня, Оливия?

Через окно своей комнаты Пьетро наблюдал за восходом солнца, бросавшего длинные лучи на долину. Он правильно поступил, оставив Оливию поразмышлять над своим предложением. Ему едва удалось преодолеть искушение остаться и провести остаток ночи в ее спальне. Но такой поступок можно было бы расценить, как временное помрачение ума. Они бы снова и снова занимались любовью... Пьетро, раздражаясь, почувствовал, как от одной этой мысли его снова охватило возбуждение. Легкость, с которой она пробуждала его животный инстинкт, поражала. Нет, он поступил разумно, когда ушел к себе.

Пьетро видел неоспоримую логику в своем предложении о браке. Но ведь Оливия живет эмоциями, а не разумом. Конечно, он мог бы привязать ее к себе одним сексом, Пьетро не сомневался в этом. Но он хотел, чтобы она воспользовалась своим разумом, рассуждала логически и поняла преимущества такого союза для нее. А это может потребовать времени.

Он слишком высоко ценил Оливию, чтобы использовать всевозможные ухищрения, добиваться своего путем принуждения или толкать на путь, который может оказаться для нее ложным.

Отец страшно рассердится за то, что его опередили, внезапно пришло в голову Пьетро. Естественно, если Оливия согласится стать женой его сына. Черт возьми, какое это имеет значение! Уж как-нибудь можно будет помириться, он постарается показать себя заботливым сыном, готовым взвалить на себя все бремя его забот!

Проведя пальцами по своим растрепавшимся волосам, Пьетро прошел в ванную комнату, чтобы принять еще раз холодный душ.

Оливия кралась обратно в свои апартаменты, чувствуя себя ужасно виноватой. Она тайно отнесла в кухню поднос с ужином на двоих, к которому они так и не притронулись, сбросила нетронутые блюда в мусорный бак, засунула тарелки, чашки и приборы в посудомоечную машину и поспешила убраться восвояси до прихода повара, рабочий день которого вот-вот должен был начаться.

Ей было бы действительно стыдно, если б слуга, пришедший за подносом, заметил нетронутые блюда и сообразил, в чем дело! Новость моментально разнеслась бы среди обитателей виллы, а ведь случившееся прошлой ночью — это ее тайна, ее и Пьетро.

События уже и так начали обретать черты чего-то нереального, а ошеломляющее предложение Пьетро Мазини выйти за него замуж было еще более невероятным, даже совершенно фантастическим! Отдышавшись от необычной «зарядки» Оливия заглянула к Тедди. Пора бы его купать и кормить первым завтраком. Увидев, что ребенок еще спит, она вернулась в спальню и поспешила привести в порядок постель, чтобы ложе не выглядело так, будто на нем провели ночную тренировку десяток игроков в регби.

Закончив уборку, она неторопливо прошла в детскую, уселась на пол, скрестив ноги и опустив голову, и стала ждать пробуждения Тедди. Ей хотелось как-то привести свои мысли в порядок и разобраться во всем. Но в голове было пусто, а от запоздалой реакции вся ее кожа покрылась мурашками.

Его неожиданное предложение о замужестве было самым заманчивым, волнующим и удивительным на свете. Как бы ей хотелось поверить, что Пьетро неожиданно влюбился в нее до безумия! Но Оливии хватило здравого смысла — вопреки убеждению родителей, что их дочь напрочь лишена его, — чтобы понять: этого не может быть на самом деле.

Нелепая, неожиданная гибель горячо любимой жены и их еще не рожденного ребенка травмировали Пьетро настолько, что бедняга просто не в состоянии влюбиться вновь, скорбно подумала Оливия, и ее огромные серые глаза наполнились слезами сочувствия.

Однако это случилось, как ей стало известно, десять лет назад. Время все лечит. И его вполне можно было бы понять, если б он, встретив красивую, умную и здравомыслящую женщину, принадлежащую к его кругу, отпустил наконец прошлое и влюбился заново. Но полюбить ее? Серенькую Оливию Добсон, мать-одиночку, без достойных упоминания способностей, без заметных добродетелей? Такого просто не может быть, как бы она ни пыталась обмануть себя.

Внезапно ее напугала мысль, от которой ей едва не стало дурно. Насколько она понимала, Пьетро — порядочный человек, вдруг он решил, что Оливия сама напрашивается? Небо свидетель, как страстно она хотела его, по сути, спровоцировала и добилась своего! Ни один нормальный мужчина не отказался бы от подобного шанса, подумала Оливия с чувством глубокого стыда.

Они потратили полночи на неистовый секс, и никому из них и в голову не пришло, что надо предохраняться. Но не может же он подарить своему отцу еще одного незаконнорожденного внука? Потому, вероятно, и считает себя обязанным жениться.

Ее тело горело и блестело от пота, из-за чего тонкий халат лип к коже. Пока она размышляла, стоит ли ей принять душ и приодеться или уж оставаться, как есть, уединившись с Тедди на весь день, сынок проснулся. И Оливия немедленно приступила к материнским обязанностям. Выбросив из головы все свои мучительные мысли, она встала и, расплывшись в нежной улыбке, наклонилась к малышу.

— Кто у мамочки самый дорогой, любимый, единственный? — счастливо промурлыкала она и взяла его в свои ласковые руки.

Вымытый и накормленный Тедди лежал на пушистом ковре перед одним из открытых окон гостиной, и в голубом бумажном комбинезончике выглядел просто прелестно. Он что-то лепетал и пускал пузыри, энергично болтая пухленькими ручками и ножками, а Оливия ворковала над ним, едва сдерживая смех, когда появился Пьетро — без приглашения и без предварительного разрешения.

Ее лицо покрылось стыдливым горячим румянцем. Как мог такой красавец, к тому же могущественный и невероятно богатый, провести полночи в любовных играх с ней и в заключение попросить ее руки? Самый невероятный из сценариев, с которыми когда-либо приходилось сталкиваться как в кино, так и в жизни!

— Как ты себя чувствуешь?

Его голос прозвучал как никогда нежно. В нем слышалась подлинная озабоченность, подумала Оливия, ослепленная его физическим совершенством и потрясенная его добрым тоном.

— Прекрасно! — с трудом выдохнула она.

Самая наглая ложь за всю историю Вселенной! Как только Пьетро вошел в комнату, Оливия испытала сильный стресс, пришла в полное замешательство и растерянность. Она нервно пыталась запахнуть полы халата. После происходившего в ее постели прошлой ночью, подобные усилия могли выглядеть жутко лицемерными, если не смехотворными, печально напомнила она себе.

— Ты подумала о том, что я тебе сказал?

Оливия поглядывала на него сквозь пряди волос, упавших ей на лицо, надеясь, что они хоть как-то скрывают краску стыда. Несмотря на то, что Пьетро выглядел таким красивым, что хоть в обморок падай, в прекрасно сидящих на нем кремовых брюках и рубашке того же тона, подчеркивающей его загар, темный цвет волос и глаз, говорил он так, словно был не совсем уверен в себе.

Он, вероятно, уже сожалел, что просил ее выйти за него замуж, и теперь раздумывал, как бы выпутаться, не без сочувствия догадалась Оливия.

— Нет, — пробормотала она и снова сказала неправду, поскольку ни о чем другом и не думала. — Еще нет. — Ободренная тем, что Пьетро не ухватился сразу же за предоставленный ему шанс и не посоветовал забыть об их ночном разговоре, Оливия запинаясь, поспешно добавила: — Только из-за того, что... что случилось, тебе необязательно заходить так далеко и жениться на мне.

— Прошедшая ночь здесь ни причем, — твердо заявил Пьетро, устраиваясь в кресле с совершенно спокойным видом. — Она лишь доказала, что у нас с тобой прекрасная сексуальная совместимость, а это уже большое дело.

— Тогда почему? Почему ты вдруг пожелал, вступить в брак? — с дрожью спросила она, вдруг осознав, что всем сердцем надеется, возможно, уже теряя разум, на то, что Пьетро сейчас заявит, что любит ее и не может без нее жить.

— Ну... — Он оперся локтями на подлокотники кресла, сложил пальцы пирамидкой и слегка коснулся ими своего рта. — Если ты посмотришь на это с логической точки зрения, то поймешь, что к чему. Однажды я уже женился по любви. Нам обоим было тогда по двадцать. Два года спустя я потерял ее. У меня не было ни малейшего желания влюбляться вновь, потому я и оставался холостяком. — Пьетро бросил на нее оценивающий взгляд. — Забудь о трескучих романтических фразах, Оливия, и поразмысли над ситуацией. Освободи голову от всего лишнего, чтобы понять общую картину, если сможешь. Не хочу выглядеть снисходительным, но ведь это факт, что вы с Тедди нуждаетесь в поддержке нашей семьи. Без нее, как я вижу, вам можно надеяться лишь на довольно жалкое выживание. Правда, вы можете располагать нашей помощью, если просто останетесь здесь. Но в нынешнем положении ты постоянно будешь чувствовать себя в подвешенном состоянии. Мы с тобой уже многое обсудили, и я знаю, что ты чувствуешь себя здесь неуютно до такой степени, что желаешь вернуться в Англию, к жизни официантки и почти непосильным заботам о достойном воспитании сына.

Отметив с недоумением молчание Оливии и будучи уверенным в том, что точно обрисовал ситуацию, Пьетро спросил несколько резче, чем намеревался:

— Разве не так?

— Предположим, — парировала она, болезненно восприняв его откровенное заявление о том, что влюбленность в нее — это последнее, о чем он думал. — Однако позволь мне самой позаботиться о том, как нам с Тедди жить дальше, — пробормотала Оливия, задыхаясь, борясь с навернувшимися слезами, поскольку только теперь осознала, сколь нереален сказочный брак с мужчиной ее мечты, с мужчиной, который любил бы ее так же сильно, как и она его.

— Нет, я не могу так поступить! — Пьетро вскочил и подошел к Оливии, стоящей на коленях рядом с ребенком и вжимающей голову в плечи. — Ты мне очень нравишься, и я уважаю тебя. Франко вел себя отвратительно, и я не желаю видеть, как из-за этого страдаешь ты сама и твой ребенок. Став моей женой, ты обеспечишь себе и малышу безбедное существование, будешь пользоваться уважением. При заключении нашего брака я усыновлю мальчика. В дальнейшем он будет воспитан подобающим образом и воспользуется всевозможными преимуществами. Ты не можешь не видеть логики во всем этом.

— А что ты получишь от подобного брака? — сердито спросила Оливия, глотая соленые слезы. — Зачем тебе связывать себя на всю жизнь с женщиной, которую ты просто жалеешь?

Ей хотелось, чтобы он перестал мучить ее и ушел. Пьетро стоял слишком близко, и от внезапных острых переживаний ноги Оливии свело судорогой. Если бы она попыталась встать, то наверняка бы упала. Единственное, чего ей хотелось, — это выплакаться наедине с самой собой.

Пьетро ответил с намеком на добрый юмор, отчего ее еще больше потянуло расплакаться:

— Я вовсе не жалею тебя, дорогая. Просто намерен позаботиться о вас с Тедди. — Пьетро наклонился и подхватил на руки гукавшего ребенка. — Можно я возьму его? Пообещай хорошенько подумать над тем, что я сказал, и постарайся принять решение еще до того, как выйдешь к завтраку.

И ушел прежде, чем Оливия успела набрать воздуха в легкие и заверить, что размышлять тут не о чем, она не выйдет за него замуж. Не выйдет! Что бы он там ни думал, ей легче переносить нужду, чем соглашаться на унизительную благотворительность. От повторения этих фраз на душе стало немного легче. Получалось, что она контролирует собственную жизнь и чувства. Оливия оделась в бледно-кремовые льняные брюки и в ярко-красный шелковый топ. Свой выбор она остановила на босоножках на высоких каблуках. Они добавили ей роста, в чем она явно нуждалась.

Связать свою судьбу с мужчиной, который не может полюбить меня, в то время, как я безумно влюблена в него, — да это самое жестокое, что я могу сделать с собой, подумала она. Нет никакого сомнения в том, что нас с ним ждали бы великолепные любовные утехи. Но сексуальная совместимость недолго продлится без любви, которая подкрепляла бы это счастливое качество, так что одной ее недостаточно. Совсем недостаточно.

Ей вовсе не хотелось делить нынешний завтрак с членами семьи Мазини, но по какой-то неизвестной причине Пьетро унес Тедди, а она должна быть вместе со своим сыночком.

Возможно, его побуждения достойны всяческой благодарности, раздраженно думала Оливия, спускаясь по лестнице. Разве он не сказал, что усыновит ребенка Франко после нашей свадьбы? Может, Пьетро уже начинает смотреть на малютку Тедди как на собственного сына?

У Оливии задрожала нижняя губа. Это было бы замечательно, как раз то, чего она желала больше всего, если... Если бы только этот брак держался на любви. Но он не любит ее, так что ничего не получится. Вот в чем, мисс Добсон, все дело! Ты можешь выглядеть романтичной мечтательницей, но, тем не менее тебе присущ здравый смысл, пусть и не очень развитый.

В подтверждение этого ей необходимо сообщить Никколо о своем намерении уехать. И сделать это не откладывая, как только увидит его сегодня, решила она, выходя на залитую солнцем террасу.

Стол был накрыт под кружевной тенью старой смоковницы. Сверкающая белизной скатерть, вазы со свежими фруктами, корзинки с хлебом, кувшинчики с медом, высокие кофейники... И много смеха и семейного тепла, к которому, казалось, можно было прикоснуться.

Присутствовали все, даже Никколо, который завтракал в своей комнате все то время, что она находилась здесь. Джина держала на руках Тедди, ее лицо светилось довольной улыбкой, а глава семейства наблюдал за ними любящими глазами. Даже Чезаре улыбался, наклонясь и щекоча животик фыркавшего от смеха крохи. Пьетро сидел к Оливии спиной.

Она мучительно сглотнула и на мгновение зажмурилась. Как и во всякой итальянской семье, здесь обожали новорожденного. В данном же случае Тедди — это все, что осталось от погибшего Франко.

Только из-за уязвленной гордости, из-за страха увидеть скуку в глазах любимого, в то время как теряет свою остроту упомянутая им сексуальная совместимость, я готова лишить моего крошку всей этой любви, и всего его итальянского наследства! Так ли уж правильно я поступаю? — усомнилась Оливия.

В Англии судьба малютки, без сомнений, будет куда более печальной. Родители не делали тайны из того, что недовольны посягательством дочери с ребенком на их спокойную, но совершенно безрадостную жизнь. Ее же возможности заработать столь ограничены, что должна была пройти целая вечность, прежде чем она смогла бы накопить достаточно денег для того, чтобы снять пару комнатушек. Встанет вопрос и о достойном воспитании ребенка. Ей, возможно, как-нибудь удастся справиться и с этим, но воспитание-то она сможет дать лишь второсортное. Вправе ли она лишать сына того, что он заслуживает, то есть самого лучшего?

Похоже, покалывание в спине возвестило Пьетро о ее присутствии. Он медленно повернулся на стуле и увидел Оливию. У него дрогнуло сердце, он задышал прерывисто и часто. Не потому, что женщина выглядела просто фантастически, хотя на фоне алого топа ее волосы казались еще светлее, а обтягивающие светлые брюки сразу же оживили далеко не пристойные воспоминания о прошлой ночи. И не потому, что она казалась необычайно ранимой и потерянной. Нет, вовсе не поэтому.

Пьетро отодвинул стул и встал. Он решил, ему следует безотлагательно сделать свое заявление, пока его введенный в искушение отец не попытался сунуть собственную голову в супружескую петлю.

Удержавшись от желания кинуться к Оливии, Пьетро неспешно подошел к ней. Было ли достаточно времени, чтобы осознать практическую сторону брака с ним? Или она все еще раздумывает? Не потому ли она явно стремилась избежать завтрака с семьей? Но как бы там ни было...

Подойдя к ней, Пьетро произнес только ее имя и заметил, как дрогнули густые ресницы. Он обратил внимание на непривычную тусклость ее обычно сверкавших серых глаз и испытал самое бурное в своей жизни чувство удовлетворения, услышав ее тихий шепот:

— Я выйду за тебя замуж, Пьетро.

10

— Пьетро, сынок, я очень горд тобой, ты настоящий Мазини! — Никколо широко улыбался, его темные глаза блестели. — Тем не менее, я рад сообщить, что не так уж и удивлен. — Он поставил кофейную чашечку и протянул вперед руки. — Оливия, дорогая моя девочка, подойди и поцелуй своего будущего свекра!

Видя с какой легкостью Оливия позволила отцу обнять себя, Пьетро нахмурился. Он ожидал, что тот встретит объявление о брачных планах сына с нескрываемым раздражением и досадой, что расстроили его смехотворное намерение самому жениться на этой «дорогой девочке».

Но хитрый старый черт действительно был в восторге, а его фраза: «Я рад сообщить, что не так уж и удивлен!» — говорит сама за себя. Разве нет?

Меня, Пьетро Мазини, действующего главу торговой компании «Мазини» просто подставили! — опешил он. Старик поставил на карту свое никуда не годное предложение жениться на Оливии ради чести семьи с тем, чтобы его единственный теперь сын стремглав выполнил свой долг и сохранил сына Франко для семьи, к которой тот должен принадлежать!

Пьетро улыбнулся в искреннем восхищении. Хотя впервые за его взрослую жизнь кому-то удалось его облапошить, приятно было сознавать, что старая лиса еще не утратила своей хитрости! Честно говоря, он не жалел, что его вынудили сделать брачное предложение.

Брак с мисс Добсон не должен стать проблематичным. Она знает, что к чему, Пьетро был предельно откровенен с ней, и явно рада этому, разумно согласившись с практическими преимуществами их союза. Оливия не станет требовать того, чего он не сможет ей дать, — эмоциональной привязанности, уверений в вечной любви.

Занятость делами обусловит его постоянное отсутствие, но и оно не станет проблемой. Оливия легко адаптируется. Она доказала это, когда изначально подстроилась к жизни на вилле, нашла свою нишу в сердцах отца и бабушки Анны, не говоря уже обо всех слугах. Даже София снизошла до нее и теперь воспринимает ее как забавную младшую сестренку. Оливия ни в чем не будет нуждаться. Так что с ней все будет в порядке.

Всякий раз, когда он будет приезжать на виллу «Красивый источник», его будут ждать сказочные ночи.

Оливия Добсон наконец-то высвободилась из объятий Никколо и, слегка дрожа, заняла свое место за столом. София по-дружески обняла ее и поздравила проказливым шепотом:

— Ну, ты и молодец! Заарканила самого завидного жениха в Италии!

От подобного одобрения Оливия не почувствовала себя лучше, разве что чуточку менее лицемерной.

Осторожно передав Тедди в любящие руки Никколо, Джина коротко кивнула Оливии и, глядя на нее холодными глазами, сказала:

— Добро пожаловать в семью.

Оливия сделала большой глоток кофе, заботливо налитый ей Пьетро, чтобы пропихнуть застрявший в горле комок. Значит, Джина будет теперь вместо того, чтобы докучать привычными ядовитыми замечаниями, обращаться к ней с подобной ледяной вежливостью, но никогда не полюбит ее. В глазах этой синьоры она никогда не станет приемлемым членом их благородного семейства. Однако вместе с остальными Джина будет любить и лелеять сына Франко. Вот что важно, утешила себя Оливия, надеясь, что не выглядит такой несчастной, какой она себя чувствовала.

— Дорогая, — заговорил за ее спиной Пьетро, — может, пойдем? — Он положил обе руки на ее плечи, и их прикосновение было одновременно интимным и ободряющим, когда он извинился перед своим отцом: — Нам с Оливией предстоит многое обсудить. Тебе придется отказаться сегодня утром от общения с ней. Но, принимая во внимание столь приятные новости, ты, я уверен, простишь нас.

И не пытаясь выдвигать какие-либо возражения, поскольку, во-первых, не могла придумать ни одного стоящего и, во-вторых, совершенно выдохлась, пока решилась принять предложение Пьетро ради сына, Оливия молчаливой тенью последовала за женихом, который передал Тедди на попечение Марины. Затем он приказал Роберто отвести Никколо в его апартаменты и дождаться там прихода физиотерапевта, и только тогда повел Оливию к гаражному комплексу, где усадил ее в спортивную машину с откинутым верхом.

— Куда мы едем? — тихо спросила она и вздрогнула от моментально охватившего ее жара — его рука случайно задела ее грудь, когда он наклонился над ней и застегнул ремень безопасности.

Такая мучительная реакция на Пьетро губительно действует на меня с самой первой нашей встречи, опечалилась Оливия. Я даже еще не осознала, как оказалась в подобном нереальном положении будущей жены человека, который, ничуть не стесняясь, заявляет, что не любит меня.

— Прогуляться, — лаконично ответил Пьетро. Насупив брови, он бросил мимолетный взгляд на нее. Вокруг ее глаз виднелись черные круги от усталости, а под мягким золотистым загаром, обретенным уже в Италии, проглядывала бледность, которая не могла не взволновать его. Он только надеялся, что Оливия не сожалеет о своем решении. — Нам необходимо расслабиться перед тем, как заняться свадебными приготовлениями.

Пьетро повернул ключ зажигания, и двигатель довольно заурчал. Когда машина резко рванула с места, Оливия только вскрикнула слабым, умирающим голосом. Краем глаза он отметил ее поникшие плечи, опустившиеся уголки мягких губ и вяло лежавшие на коленях руки.

Она просто устала, вот и все, успокоил себя Пьетро, и его настроение поднялось от удивившего его самого облегчения. Она, разумеется, не жалеет о своем решении. С чего бы ей жалеть? Оно вполне разумно с точки зрения всех заинтересованных лиц. Она спала прошлой ночью так же мало, как и я. Воспоминание о том, почему им не удалось поспать, переполнило его ощущениями, которые иначе как примитивно мужскими не назовешь.

Собравшись с духом, Пьетро сказал:

— Остановимся в деревне, и я покажу тебе церковь, в которой мы обвенчаемся. — Его голос звучал необычно низко и хрипло. — Потом отправимся в горы.

После короткой поездки по крутым и извилистым дорогам они оказались в деревне, как бы подвешенной высоко над долиной, и ее сказочный вид укрепил ощущение Оливии, будто она живет во сне, от которого ей уже не проснуться. Пьетро протянул ей руку, и женщина благодарно ухватилась за нее: по крайней мере, сам Пьетро Мазини был реальным и надежным. Они вышли на площадь, окруженную небольшими домиками с красными крышами. От площади расходилось несколько узеньких средневековых улочек. С подоконников свешивались цветы, а крошечные огородики изобиловали кабачками и томатами, зревшими под горячим солнцем.

Обходя стайки бродивших по площади уток и кур, Пьетро завел ее в церквушку, которая оказалась красивой, хоть и не роскошной.

— Завтра я возьмусь за необходимые приготовления к нашей свадьбе, — бесстрастно объявил Пьетро и взглянул на Оливию, почувствовав, как она дрожит. — Замерзла?

— Нет. — В церкви было прохладно, но довольно приятно. Рассматривая резную кафедру, она тихо спросила, озвучивая мысль, вызвавшую у нее дрожь: — В первый раз ты венчался тоже здесь? — Она охватила себя руками, словно пытаясь согреться.

— Нет. Амелия была родом из Венеции. Венчание состоялось там. — Он приподнял ее лицо за подбородок, чтобы заглянуть в глаза, и мягко спросил: — Это так важно?

— Нет, конечно. Обычное любопытство. — Оливия прикрыла глаза густыми ресницами — просто не могла смотреть на него, произнося очередную ложь. Ее взгляд мог выдать то, что на самом деле она считает этот вопрос очень важным.

Пьетро так сильно любил свою первую жену, что до сих пор в душе оплакивал ее. Ни одна другая женщина не смогла бы занять ее место в его сердце. Оливия понимала и принимала все, как есть, — у нее просто не было иного выбора. Но это не означало, что она легко бы выдержала свадебный обряд, стоя точно на том же месте, где раньше стояла его покойная, но любимая Амелия, с болью сознавая при этом, что, глядя во время венчания на нее, Пьетро всего лишь вспоминает одну-единственную любовь всей своей жизни и мысленно делает горькие сравнения.

— Не вернуться ли нам на солнце?

Оливия старательно изобразила поддельный озноб и с яркой улыбкой и гордо поднятой головой вышла из церкви. Я не могу дать ему понять, как отношусь к нему на самом деле, сказала себе она. Ему это не понравится. С его точки зрения, наша женитьба — лишь брачный контракт, закрепляющий его обязательства по отношению ко мне и мое подчинение воле семьи. Жениться на женщине, одержимой безумной любовью, — уж этого он желает меньше всего!

— Подожди-ка! — Пьетро догнал ее, когда она, оступаясь, спускалась по ступенькам, и взял за руку. — На другой стороне площади есть чудесная лавочка. Там мы запасемся продуктами для пикника в горах. Как тебе это?

Обезоруживающая улыбка осветила поразительно красивые черты его лица. Оливия еще ни разу не видела его таким спокойным и, пожалуй, даже счастливым. Крупный финансист во время редкого отдыха, догадалась она, тут же оттаяла, инстинктивно поддаваясь потребности доставить удовольствие мужчине, которого любит, если даже приходится скрывать от него истинное положение вещей.

— Хорошая мысль! — ответила Оливия, снова изобразив солнечную улыбку, которую и держала, пока они пересекали площадь.

Пьетро остановился перемолвиться несколькими словами со старушками, сидевшими с шитьем на ступеньках одного из домиков. Те, ласково улыбаясь, говорили так быстро, что Оливия с ее примитивным знанием итальянского едва разбирала одно слово из ста.

Низенький и кругленький человечек, который тоже непрерывно сыпал словами, быстро выполнил заказ Пьетро. Вдыхая царившие в лавочке запахи свежеиспеченного хлеба, кофейных зерен, сыра и чеснока, Оливия почувствовала, как у нее заурчало в желудке. Когда их с Пьетро взгляды встретились, она поняла, что и его занимают те же мысли. Слишком уж они были увлечены друг другом прошлой ночью, чтобы поужинать. Насчет него она не знала, но сама даже не позавтракала, если не считать глотка обжигающего кофе...

Полчаса спустя Пьетро съехал с узкой извилистой дороги и остановил машину на небольшой каменистой площадке. Оливия огляделась и заворожено воскликнула:

— О, как же тут мило!

Ярко-зеленые высокогорные луга возвышались над покрытыми кипарисами склонами гор, а еще ниже, в долине, к берегам реки спускались виноградники.

— Мы пройдемся немного пешком. — Рука Пьетро лежала на спинке ее сиденья, и Оливию охватило невыносимое желание откинуться назад, повернуть голову и ощутить на вкус загорелую, шероховатую от волос кожу его руки. Глаза, видимо, выдали ее, потому что он с невероятно сексуальной улыбкой прошептал:

— Позже. Сначала мы пройдемся, потом поедим, а уж затем... — Он выразительно пожал плечами. — А затем посмотрим.

Высокие каблуки не очень-то подходят для прогулок по высокой цветущей траве, подумала Оливия. Или у меня все еще дрожат колени от того, на что он намекнул? А как Пьетро взглянул, рассматривая подолгу каждую черточку моего лица, как прищурился, опустив глаза на мои груди, налившиеся в разгоряченном предвкушении и натянувшие шелк топа!

Когда она споткнулась во второй раз, Пьетро подхватил ее на руки, не выпуская заодно и объемистого пакета с едой.

— Твои ножки слишком хороши, чтобы их ломать, дорогая. — Он быстро, слишком быстро поцеловал ее в губы, оставшиеся раскрытыми от удивления, испытанного в момент, когда он подхватил ее. — Какая жалость, что здесь нет больше никого, даже какого-нибудь захудалого туриста, который мог бы засвидетельствовать, как мужественно играю я роль героя!

Подобное неслыханно игривое настроение сделало его абсолютно неотразимым, поэтому Оливия и не пыталась сопротивляться. Одной рукой она придерживала взятый у него пакет, а другой обвила шею Пьетро, чтобы притянуть его голову и запечатлеть на губах поцелуй, который на этот раз был далеко не коротким.

Оливия все еще восстанавливала дыхание, когда Пьетро опустился на траву, усадив ее боком к себе на колени. Одной ладонью он обхватил налившуюся грудь, а другой — ее голову, тем самым обездвижив свою спутницу с целью, которая стала очевидной, когда он с неуемной жадностью впился губами в ее податливый рот.

После длившегося, казалось, часы поцелуя она стала подсматривать за Пьетро из-под полу-прикрытых век, вдруг страшно отяжелевших. Он дышал так же прерывисто, как и она, его сердце бешено билось под ее ладонью, а глаза подернулись влагой от желания, пока его пальцы расстегивали пуговицы на ее топе. Они действовали проворно, эти длинные тонкие пальцы, высвобождая из петельки уже третью пуговку. Но Оливию неожиданно охватило странное чувство утраты. Это ее никак не устраивало! Отведя его руку, она лихорадочно выпалила:

— Нет, Пьетро! — Подыскивая слова для объяснения своего отказа, она добавила: — Я ужасно проголодалась.

— Ага! — Он криво усмехнулся, тут же поднялся с локтя, на который опирался, протянул ей руку и помог сесть. — Я тоже, моя красавица, я тоже. А мой другой аппетит подождет, пока мы поедим.

Секс ради секса, скорбно подумала она, в то время, как Пьетро потянулся за забытым пакетом. Слова «другой аппетит» точно определили ситуацию. Нечто, подлежащее забвению, как только оно будет утолено. Во всяком случае, такова часть общей сделки. Но сейчас Оливия не была столь уж уверена в этом. Точнее, совсем не была уверена.

Страстные ласки Пьетро оказались удивительнее, чем она даже смела мечтать. Я хочу его с отчаянием, пугающим меня саму, и желание это нескончаемо, поскольку люблю его, подумала она. Пьетро тоже с нетерпением жаждет моего тела. Но когда хочешь пирожных с кремом и переедаешь, то очень быстро тебя начнет тошнить от одного их вида, и ты пытаешься найти чего-то новенькое. Такое открытое чувство к нему делает меня слишком уязвимой, чтобы воспринимать ситуацию иначе, чем с настороженностью и страхом...

— Ты ведь заявила, что проголодалась.

Его проницательные глаза впились в ее встревоженное лицо, и Оливия заморгала, только сейчас заметив, что он протягивает ей кусочек булки с сыром, ломтиком ветчины домашнего копчения и зеленью.

И она взяла угощение, пришлось взять, хотя и не думала, что сможет съесть хоть крошку, в то время, как ее желудок скрутило от муки. Каким-то образом она попала из огня да в полымя и стала жертвой собственной несчастной любви к этому мужчине, дополненной сильнейшим материнским желанием сделать максимум для своего сына.

Пьетро коснулся пальцами ее щеки столь нежно, что она чуть не расплакалась оттого, что этот жест не проистекал от чувства любви. Он жаждал с ней только секса. И больше ничего.

— Оливия, что тебя гнетет?

Она невольно взглянула прямо в его глаза. Определенно есть что-то нехорошее в улыбке, тронувшей его чувственный рот. Он привез меня сюда для сексуальных игрищ — подальше от назойливых глаз и пересудов на вилле. Только на это, похоже, я и гожусь, помимо удовлетворения желаний его семьи.

Но теперь он к тому же подумает, что я веду себя как надутая, неуравновешенная девчонка, отказывая ему в том, что охотно предложила прошлой ночью. У нее вырвался скорбный вздох, идущий, казалось, от самых пяток. Оливия положила бутерброд на подстеленную Пьетро бумажную салфетку и тыльной стороной ладони отбросила пряди волос, упавшие на лицо.

— Я словно попала в ловушку, — честно призналась она. И обреченно решила, что если эта фраза послужит началом разговора, призванного побудить его освободить невесту от данного ею обещания выйти за него замуж, пусть так и будет. — Чувствую себя как марионетка. Какие-то люди дергают за веревочки, и я делаю правильные движения, ибо у меня нет иного выбора.

— Ты вовсе не деревянная куколка. — Его голос напоминал бесстыжее сексуальное мурлыканье. — Ты горячая женщина из плоти и крови и доставляешь мне массу наслаждения!

— Опять секс! — выпалила она, выдирая траву вокруг себя и не сознавая, что делает.

Порой он здорово злит ее! И она возмутилась еще больше, когда Пьетро вновь изобразил свою томную улыбку.

— А что в нем плохого! Мне показалось, что ты наслаждаешься им. А про себя я точно знаю, что наслаждаюсь.

Оливия подтянула колени к подбородку, обхватила их и бросила на него косой взгляд.

— Ты всегда думаешь за всех? — спросила она с немалым сарказмом. — Или только за меня? — Да, иногда Олли готова была задушить его.

— Пожалуй, ты права, — медленно произнес Пьетро, нежно коснулся ее руки и совершенно серьезно добавил: — Скажи, почему ты считаешь, что тобой манипулируют? Кто дергает за твои ниточки? Хотелось бы, чтобы ты откровенно поделилась со мной своими чувствами.

На Оливию сразу навалилась усталость и желание расплакаться. Когда он смотрел на нее с такой добротой, она теряла голову и любила его еще больше. Злиться на него ей было гораздо легче, но долго злиться она не умела.

— Франко знал, за какие веревочки дергать. И мои родители. Они практически лишили меня возможности отвергнуть приглашение синьора Никколо Мазини привезти сюда Тедди. Да и твой отец... Он вроде и не собирался давить на меня, чтобы я осталась, но мое собственное понимание, что его привязанность к Тедди помогает ему преодолеть недуг, стало еще одной такой веревочкой. А тут еще, — она бросила печальный взгляд на Пьетро, — и ты. Со своими разумными соображениями, почему нам следует пожениться. Если это не манипуляция, тогда я не знаю, что называть таковой!

Ее голос в конце обвинительной речи почти перешел на крик, и по щеке скатилась одинокая слезинка. Пьетро смахнул ее большим пальцем.

— Ты могла отказать мне, — мягко заметил он. — Выбор был за тобой.

— Ну конечно! — сердито парировала Оливия. — Выбор между существованием моего малютки в Англии, или, как ты сам это назвал, жалким выживанием, да еще в семье с дедушкой и бабушкой, расстроенными уже одним его появлением на свет. И жизнью здесь, где все души не чают в ребенке и где он будет пользоваться всевозможными благами. Так какая же это свобода выбора? — задохнувшись, спросила она, опустила голову в горестном унижении и с грустью призналась: — По своему обыкновению, я поступила как трусишка.

Пьетро зажмурился. Решающий момент. Он ведь может честно сказать ей, что, реши она вернуться в Англию вместе с Тедди, им обоим было бы предоставлено щедрое содержание. Клан Мазини заботится о своих.

Но здесь-то ее ждет настоящее счастье. К тому же Никколо любит ее, как дочь, и будет так скучать по ней и внуку, что его состояние может обернуться серьезным ухудшением здоровья. Пьетро уже только одно это считал достаточным основанием для того, чтобы Оливия осталась. И, наконец, он не мог не признаться себе, что находит мысль о новом браке привлекательной. Особенно если будущая жена — такая горячая и сексуальная. А еще эта прелестная женщина нуждается в ответственном человеке, который позаботится о ней.

Сердце у нее определенно есть, но она бывает немного чокнутой, что ли, и излишне импульсивной. Такое сочетание может казаться довольно привлекательным, но может и спровоцировать бессовестных людей, — вроде Франко, например, — попользоваться ею. Нет, за ней точно нужно приглядывать. И ему кажется, что он как раз годится для этого.

— Ты сделала свой выбор, притом весьма смелый, — не совсем уверенно заговорил он. — Согласилась прожить всю оставшуюся жизнь со мной ради своего сына. Хотя откуда тебе знать, может, я из тех мужей, что бьют своих жен, не хранят им верность и не заботятся о них. — Пьетро взял обе ее руки в свои, поднес ко рту и стал целовать тонкие пальцы. — Так вот, я клятвенно обещаю тебе, что ты никогда не пожалеешь о нашем браке. Я сохраню тебе верность на протяжении всей нашей жизни, и, пока я жив, тебе никто ни причинит никакого вреда. Ты мне очень нравишься...

Пьетро вдруг замолчал, внезапное озарение обрушилось на него как тонна кирпичей: Матерь Божья, да он же любит ее! После того, что случилось с Амелией, он поклялся никогда больше не подставляться под подобную боль. Но это произошло снова: к нему пришло новое сильное чувство — любовь к Оливии! Его восхищало в ней все — и обаяние ее улыбки, и стремление позаботиться о других прежде, чем о себе, и необычайная ранимость, и ее открытость и щедрость...

Пьетро дрожал всем телом, его сердце раскрылось и как бы расцвело. Он взял ее руки и обвил ими свою шею, потом охватил своими чуть дрожавшими пальцами ее прелестное лицо.

Было бы ошибкой рассказывать ей о своих чувствах. Она не пожелает взвалить на себя груз моей любви, ведь ей предстоит еще привыкать к очень многому, решил он. Со временем же я смогу научить ее любить меня. И речь здесь не о насущных интересах моего отца или ее сына, а о моих чувствах к ней. О них я промолчу, но кое-то открою с почти полной искренностью. И он сказал:

— Поверь мне, Оливия. Все будет хорошо. Все будет превосходно, обещаю тебе.

11

— Какое платье идет мне больше, Анна? — С раскрасневшимися щеками и сверкающими глазами Оливия величаво расхаживала по своей гостиной. — Это или какое-то другое? О небо! — рассмеялась она. — Я кажусь себе профессиональной моделью, фланирующей по подиуму, хотя догадываюсь, что не могу походить на нее! Не слишком ли я грудастая?

— Вот это, смотри! — подала голос София из глубины комнаты.

Бабушка Пьетро склонила свою аристократическую голову в сторону и сказала:

— Согласна. Оно подойдет. — Затем хлопнула в ладоши. — Ты великолепна, Оливия! Ох, как же я люблю свадьбы!

— Да, в этом платье вы неотразимы, синьора! — восторженно воскликнула Марина, и даже Тедди у нее на руках возбужденно загукал.

Олли наградила сына полной любви улыбкой. Через неделю ей предстояло выйти замуж, чтобы обеспечить его будущее, и она не испытывала никаких сожалений.

Мой суженный, конечно, не любит меня, вздыхала про себя она, но я смирюсь с этим, ибо нисколько не сомневаюсь, что он действительно заботится обо мне. Разве Пьетро сам не говорил об этом? Разве не обещал быть верным мне? А уж наши любовные игры на горном лугу превзошли даже необузданную страсть предыдущей ночи.

Сознавая, что краснеет просто до неприличия, Оливия вернулась к зеркалу. Пьетро договорился о доставке из Флоренции целой коллекции подвенечных платьев. Все они были прекрасны, и выбор ей было сделать нелегко. Но она согласилась с тем, что в платье, выбранном Софией, выглядит настоящей сказочной невестой.

Модно сшитое из шелка цвета слоновой кости, оно имело лиф, обтягивающий тело как вторая кожа. Глубокий вырез скромно обнажал часть ложбинки между грудей, а шуршащие юбки водопадом струились с ее тонкой талии. Длинные и узкие рукава из кружев гармонировали с легчайшей как паутинка фатой.

— У меня есть кое-что для тебя, — объявила Анна, достала из-под своего стула покрытую бархатом коробку и, открыв ее, показала инкрустированную сверкающими брильянтами тиару, лежавшую на темно-синем атласе. — Она принадлежала моей прабабушке, и с тех пор ее надевали все невесты Мазини. Не хочешь примерить ее сейчас? А потом Роберто запрет ее в сейфе до дня свадьбы.

Оливия широко распахнула глаза при виде невероятно изящного драгоценного украшения.

— Эти камни настоящие? Господи, какой груз ответственности ложится на мои плечи!

— Естественно. — В глазах бабушки на мгновение промелькнуло аристократическое высокомерие, впитывавшееся в поколения веками. — Мазини не носят стразы. — Анна озорно улыбнулась. — Мой прадедушка купил тиару для своей будущей невесты в Санкт-Петербурге. Уже тогда она считалась старинной. А он обладал изысканным вкусом.

— Я тоже была невестой Мазини, — вмешалась с надутым видом София, пока Оливия робко примеривала сверкающую тиару. — Почему же мне не дали надеть ее?

— Потому, моя дорогая, — спокойный взгляд старой леди не был лишен доброты, — что ваш брак был заключен не совсем по любви. Это мог понять любой, обладавший хоть каплей здравого смысла. А у меня здравого смысла больше, чем у многих, и острый нюх на такие дела. Мужчины Мазини всегда женились по любви. При заключении же вашего с Франко брака демонстрация подобного символа любви показалась неуместной.

Оливия вглядывалась в звездное сияние на своей голове, и ее затопило чувство вины. Мой Мазини тоже не женится на мне по любви. Если у Анны действительно «нюх на такие дела», то она должна бы понять это. Или почтенный возраст притупил ее здравый смысл?

Если за этой тиарой кроется столь давняя семейная традиция, я буду чувствовать себя обманщицей, надев ее, подумала Оливия. Дрожащими пальцами она уложила тиару обратно в коробку, надеясь, что, когда наступит великий день, Анна забудет о ней и оставит ее надежно упрятанной до того времени, когда она сможет украсить голову действительно заслужившей любовь невесты Мазини.

— Не присесть ли нам ненадолго?

Мазини-старший указал на каменную скамью в затененном углу огороженного сада, где старые розы цвели в диком благоухающем переплетении, а их буйное богатство подчеркивалось стройными кипарисами.

— О, Никколо, уж не загулялись ли мы? — Оливия бросила на него тревожный взгляд. — Вы утомились?

— Вовсе нет, не суетись! Я хочу побеседовать с тобой, вот и все.

— Хорошо.

Оливия задвинула детскую коляску подальше в тень. Тедди блаженно дремал и должен был проспать еще около часа. Несколько спокойных минут в этом прекрасном уголке до возвращения на виллу — как раз то, что нужно.

Никколо красовался в легкой панаме и льняном пиджаке цвета соломы и выглядел как нельзя лучше. Ей действительно уже нет необходимости беспокоиться о том, как бы не переутомить его. После того, как три недели назад Пьетро сообщил отцу о своих матримониальных планах, выздоровление Никколо пошло еще быстрее.

— Все ли готово для большого праздника? — спросил он, как только Оливия уселась рядом. — Шатер возведут завтра? А помощница, которую Пьетро нанял, чтобы все организовать, справляется со своей работой?

Какой же он милый! Оливия радостно улыбнулась. И ведь прекрасно знает ответы на все свои вопросы. Как и его мать, он требовал держать его в курсе всех приготовлений. Мисс Добсон была счастлива порадовать его беседой на эту тему. Разговоры о свадьбе делали предстоящее торжество еще реальнее.

— Синьора Леонарди прекрасно справляется со всеми поручениями. Цветы, музыканты, обслуживающий свадьбы персонал — все уже готовы. И те, кого вы с Анной включили в список гостей, уже подтвердили свое участие.

— Хорошо, отлично. — Никколо удовлетворенно кивал. Его руки спокойно лежали на серебряном набалдашнике трости черного дерева, с которой он ходил, подозревала Оливия, скорее из пижонства, нежели по практическим соображениям. — А когда прибывают твои родители? Я предвкушаю встречу с ними.

— Послезавтра, за два дня до свадьбы. — А ведь он и это знает. Не вникает ли Никколо вновь и вновь во все детали, чтобы убедиться в реальности происходящего?

Оливия также с нетерпением ожидала встречи с родителями, хотя реакция матери на сообщение ее не порадовала. «Почему? — спросила мать, немного помолчав в телефонную трубку, явно ошеломленная новостью. — Ради чего столь великолепный мужчина вдруг женится на такой женщине, как ты?»

— Сын возвращается сегодня вечером, — сказал Никколо, прервав горькое размышление Олли над стремлением матери постоянно ставить ее на место. — Он слишком много работает. После свадьбы ты должна постараться обуздать эту его дурную склонность.

— Пьетро Мазини делает только то, что нравится Пьетро Мазини, — не задумываясь ответила Оливия, старательно скрывая неотступно преследовавшую ее тревогу.

Он уехал по делам, и за три недели она так сильно соскучилась по нему, что порой просто не знала, что делать. Правда, он звонил каждый вечер, но лишь ради приличия. Если долгие и частые отлучки Пьетро по мере истощения его сексуального влечения станут еще продолжительнее и чаще, то она не знает, хватит ли ей сил, чтобы и дальше изображать из себя счастливую и чуткую жену.

— Мужчина, обожающий жену, сделает все, чтобы угодить ей, — высказал свое мнение Никколо.

— Может быть, — согласилась Оливия.

Трудно было не согласиться в этом со старым синьором. Но ему не следовало знать, что Пьетро совсем не любит ее. Он, возможно, увлечен ею, даже немного влюблен... Может смотреть на нее с вожделением, когда находится рядом достаточно долго, но не более того. Не догадываясь о ее размышлениях, Никколо доверительно сообщил:

— Пьетро уже много лет не оплакивает Амелию. После ее смерти он наглухо закрыл свое сердце. Тогда его, конечно, можно было понять. Но он забыл, как вставить ключик, чтобы вновь открыть свое сердце, и это уже было достойно сожаления. Но вот появилась ты и распахнула нужную дверку. Я увидел, как это случилось, и был счастливее, чем вы можете себе вообразить. Однако мой сын упрям, а его чувства покрылись такой коростой, что он разучился доверять им. Ну, а я и подтолкнул его!

— Подтолкнули?

Оливия даже не имела представления, о чем он говорит, но поняла: Никколо увидел то, что хотел увидеть, а именно, что его единственный оставшийся в живых сын влюбился и снова женится. Разве не все желают видеть своих детей счастливыми и устроенными в жизни? Старик похлопал ее по руке, сверкнул глазами и ободряюще улыбнулся.

— Ты стала мне дочерью, и у нас теперь не должно быть секретов друг от друга. Когда я понял, что он чувствует, в то время, как он сам еще не осознавал этого, — то сказал ему одну большую неправду! — Никколо откинул голову и расхохотался. — Я сказал ему, что собираюсь попросить тебя выйти за меня замуж! Чтобы защитить честь семьи, узаконить и материально обеспечить сына Франко. Надо было видеть выражение его лица! Даже не знаю, дорогуша, как мне удалось сохранить серьезное лицо! Он пулей выскочил от меня. Ему просто нужно было пережить небольшой шок, чтобы понять свои истинные чувства и самому сделать тебе предложение прежде, чем его опередит старый и глупый отец! Позже я сознаюсь в этом перед ним, возможно, даже сегодня вечером, после обеда. Не хочу, чтобы между нами остались какие-либо недоразумения. И очень горжусь тем, что свел вас двоих.

Оливия постаралась скрыть свою реакцию. Взглянув на часы и посмотрев, как спит малютка, она мягко предложила:

— Полагаю, пора вернуться в дом.

Собственная улыбка показалась ей деревянной. Никколо очень ошибается, если думает, что сказанное им хоть как-то связано с романтикой и понравилось ей. Напротив, все стало еще хуже.

Когда Оливия пыталась осмыслить причину буквально ошеломившего ее предложения Пьетро, то пришла к заключению, что после бурной ночи, доказавшей их сексуальную совместимость, он просто посчитал, что вполне может жениться на ней и, таким образом, решить все вопросы. Более чем податливое женское тело в его постели, определенная влюбленность, формальное усыновление сына брата... В таком поступке, пожалуй, был смысл.

Значит, все было не так? В ту ночь он пришел в ее комнату с явным намерением сделать предложение. Даже если бы она была настоящей уродиной — беззубой, с одной ногой и горбом, он и тогда, скрипя зубами и зажмурившись, уложил бы ее в койку. И сделал бы предложение лишь потому, что любит отца и заботится о его здоровье. Он сделал бы что угодно, лишь бы спасти отца от дурацкого брака с женщиной, годящейся ему во внучки!

Мысль эта была унизительной и отрезвляющей.

Оливия собиралась присоединиться к семье за обедом, и Марина явилась приглядеть за ребенком.

— Пьетро только что приехал, — взволнованно сообщила она. — Попросил меня сказать вам, что собирается навестить отца. Затем он переоденется и встретится с вами за обедом, начало которого откладывается на полчаса из-за его опоздания. Это платье просто замечательно смотрится на вас. — Марина склонила голову на сторону и заметила не совсем одобрительно: — Ах, не забудьте кольцо, синьора. Последний раз я видела его рядом с чайником в детской.

Оливия сняла кольцо, как только вернулась после разговора с Никколо — еще перед ланчем. Квадратный бриллиант в тяжелой античной оправе казался фальшивым, ничего не стоящим. Решив попросить Роберто положить его в сейф рядом с тиарой, еще одним символом неувядающей любви, она повернулась к зеркалу и тщательно причесалась.

Марина права, решила Оливия, рассматривая отражение строго скроенного черного шелкового платья. Черное подходит моему настроению. И чувствую я себя старше. Но стала ли я мудрее? Сомнительно. Мудрость испаряется, когда любовь является. Не напрасно так говорят. И нечего мне мучиться только потому, что Пьетро думает прежде всего о своем отце. Он его любит, а меня — нет. То, что Никколо сообщил сегодня утром, не должно иметь особого значения. Я все еще связана обещанием выйти замуж за человека, который никогда не полюбит меня, и должна решиться на этот шаг хотя бы ради моего сына.

Она неохотно покинула комнату. В любых других обстоятельствах она предпочла бы остаться с Мариной в детской, поболтать и попрактиковаться в итальянском. Но вернулся Пьетро, это все меняло. Сегодня ей придется действовать на свой страх и риск.

Поцелует ли жених свою невесту, скажет ли, как ему ее недоставало? Возможно. Он вполне способен разыграть подобный спектакль для семейки, собравшейся за обеденным, столом. Должна ли она подыгрывать ему, зная, что все это сплошное притворство? Или оттолкнуть сразу, отказаться от надувательства, как отказалась от чрезмерно дорогого обручального кольца, которое он подарил ей?

Оливия не знала, что делать. Нужно было время, чтобы все обдумать. На террасе должно быть прохладно, и там никто не помешает, решила она. Но даже в этом ей было отказано. Бесшумно поднимаясь по ступенькам и скрываясь за аркой из роз, Оливия заметила Джину и Софию, сидевших за столом, за которым семья часто завтракала на свежем воздухе. Перед ними стояли высокие стаканы с предобеденным аперитивом. Оливия собралась было удалиться подальше в парк, но ее остановил язвительный голос Джины:

— Нет, я-то прекрасно знаю, как мне вести себя с друзьями в подобном свадебном фарсе. Пьетро Мазини женится на этой серенькой мышке! В иных обстоятельствах он эту официанточку, спящую с кем попало, не удостоил бы и взглядом! Но мы-то знаем, почему он так поступает. Пьетро всегда был ловким пройдохой. Он женится на бедняжке, усыновит сына Франко, таким образом, все узаконит и избавится от нее. Отправит ее обратно в Англию в тех же тряпках, в которых она явилась сюда, и убережет бедного мальчонку от ее загребущих лап.

Скрывавшуюся в тени Оливию замутило. Она знала, что Джина не любит ее, но зачем придумывать такие гадости? А может, она ничего не придумывает? Ведь не исключено, что эта злючка говорила племяннику о своем неодобрении его брачных планов, а тот рассеял опасения тетки, поведав ей о своих истинных намерениях.

Напрягшись, Оливия расслышала, как София назвала слова старшей женщины глупостью и заявила, что Пьетро ни за что не поступит так бессердечно и жестоко. Джина лишь рассмеялась. Холодный и звонкий звук этого смеха продолжал звучать в ушах Оливии, когда она вернулась к себе.

Марина оторвала взгляд от вязания.

— Вы пришли за своим чудесным кольцом? Я же напомнила вам о нем...

— Нет. — Оливия, стараясь держать себя в руках, судорожно вдохнула. — Вы не могли бы сказать им, что я не спущусь к обеду. У меня разболелась голова, и...

— Бедняжка! — Марина вскочила, уронив вязание, и внимательно посмотрела на Оливию. — Вы выглядите совсем плохо. Я могу вам чем-то помочь?

— Ничего не нужно.

— Может, таблетки? Стакан воды?

— Ничего, правда. — Оливии хотелось попросить ее уйти, но не могла она сказать такое пожилой женщине, искренне заботившейся о ней. — Мне просто необходимо полежать немного, и все пройдет.

— Тогда я посижу здесь, пока вы не придете в себя. Присмотрю за малышом, если он проснется.

Оливия зажмурилась, пытаясь взять себя в руки. Она дошла уже до предела и чувствовала, что вот-вот сорвется. Ей нужно остаться одной, чтобы сделать все необходимое. И она проговорила как можно спокойнее:

— Он еще нескоро проснется, а если это и случится, я справлюсь сама. Пожалуйста, Марина, идите и скажите им.

Несколько мучительных мгновений ей казалось, что заботливая женщина намерена спорить и дальше, но, к счастью, та наконец ушла. Оливия поспешно переоделась из платья в хлопчатобумажный, привезенный из Англии халат.

Я не могу оставаться здесь, если есть хоть доля правды в том, что сказала Джина. Со временем переболею любовью к Пьетро, но ни за что не выживу, если он женится на мне, а потом отделается, как от ненужной вещи, и заберет моего Тедди.

Нигде не было потрепанного чемодана, с которым Оливия приехала в Италию. Возможно, его сожгла Аделина. На дне шкафа остались два роскошных пластиковых пакета от покупок. Спустя несколько минут она заполнила один из них вещами, необходимыми Тедди для возвращения в Англию.

Паспорта и английские фунты нашлись на месте, в ящике комода, где хранились все последние недели. Стараясь не отвлекаться на что-либо, кроме поставленной перед собой задачи, она сунула документы и деньги в свою старую сумочку и принялась запихивать привезенные из дома вещи во второй пластиковый пакет, оставив лишь старые джинсы и майку, которые собиралась надеть в дорогу.

Их она повесила на спинку стула, чтобы иметь под рукой, как только проснется. Если заснет. Но она не позволила себе думать о бессонных ночных часах. Она должна набраться сил, чтобы сделать то, что наметила...

Неожиданно в комнату вошел Пьетро. У нее перехватило дыхание, она задрожала всем телом, ее сотрясали неудержимые рыдания. Пластиковые пакеты выпали из ее обессиленных пальцев. Такой высокий, такой смуглый, такой возмутительно красивый — да как она сможет разлюбить его, перестать нуждаться в нем?

— Марина сказала, что ты плохо себя чувствуешь. — Разве он может выглядеть таким озабоченным, если на самом деле ему наплевать на нее? Если он добивается лишь прав опекуна на ее сына? — Чем это ты занимаешься?

Его прищуренные глаза впились в пластиковые пакеты, брови нахмурились. Из одного пакета торчал рукав того ужасного, сшитого ею самой платья, которое он заставил ее надеть на первый обед с семьей. Вряд ли он тут же не понял, в чем дело. Но, так или иначе, она сама должна сказать ему все.

— Свадьбы не будет, Пьетро. Утром мы с Тедди уезжаем. Если вы обойдетесь несколько часов без Карло, не сможет ли он отвезти нас в аэропорт?

Внезапно ее охватило чувство вины. На приготовления к свадьбе была затрачена масса времени, волнений и денег. А вся эта прекрасная одежда, которую уговорили ее купить? От мысли о подобном расточительстве у нее даже голова закружилась.

На красивом лице Пьетро заходили желваки.

— Да в чем, скажи, дело?

— Дело в том, что всем, кроме Никколо, который слишком добр, чтобы участвовать в подобном безобразии, известно, что ты собираешься усыновить Тедди после нашей свадьбы. Я, конечно, знала об этом, но не знала, что ты планируешь отделаться от меня самой и лишить сына!

Оливия выпалила все это не задумываясь и тут же пожалела, что раскрыла рот, когда Пьетро задал встречный вопрос:

— Кто такие эти «все»?

На этот раз Оливия не дала воли языку. Конечно, мрачно подумала она, заметно дрожа, это все равно, что запирать конюшню после того, как лошадь украли. Она не собиралась провоцировать враждебность среди членов семейного клана. Джина ничего не может поделать со своим неприятием Оливии и со своей надеждой на ее неминуемый отъезд. Тетка Пьетро страшно высокомерна, что в значительной степени объясняется ее воспитанием, в чем она сама не очень-то и виновата.

— Присядь, пока не упала.

Пьетро мягко усадил ее на стул, на спинке которого висели старые джинсы. Говорил он спокойным голосом, возможно, потому, что она стучала зубами и он опасался, что Олли разразится истерикой, но выглядел жутко рассвирепевшим.

Оттого, что она узнала о его намерениях, пока не стало слишком поздно? Или оттого, что его так несправедливо оклеветали, а женщина, на которой он предполагает жениться, не верит ему ни на грош?

— Оливия, кто сообщил тебе столь нелепые сведения? — спросил Пьетро с предсказуемой яростью. — Я должен знать. — По ее щеке скользнула одинокая слеза. Пьетро, с трудом сдерживая себя, присел перед ней на корточки, взял ее руки в свои и тихо, но настойчиво попросил: — Скажи мне. Похоже, я и сам знаю, кто мог наговорить такое, но ты должна подтвердить это.

Оливия часто заморгала, жалея, что так легко заходится слезами. Ей очень хотелось думать, что Джина злобно лгала. Если бы тетка Пьетро сказала ей все в лицо, Оливия приписала бы ее выпад одной только враждебности. Но та разговаривала с Софией и не подозревала, что ее слышал кто-то еще.

— И кто же, по-твоему? — спросила она дрожащим голосом и вся затрепетала, когда Пьетро смахнул ее слезы кончиками пальцев.

— Моя дорогая тетушка Джина, — с горечью ответил он. — Я прав?

Оливия безмолвно кивнула и, увидев, как он кривит рот, выдавила из себя:

— Я случайно услышала ее разговор с Софией. Если бы она сказала это мне, я не поверила бы ей. Приписала бы все ее злобе. Она с самого начала возненавидела меня. — У Оливии перехватило дыхание. — Один раз даже обозвала меня свиным ухом.

— Ты ни капельки не похожа на свиное ухо. — В его темных глазах засверкали веселые искорки, а на губах появилась улыбка.

Оливия в отчаянии взвыла:

— Я имею в виду все остальное! И это совсем не смешно!

— Послушай, ее домыслы — полный бред! — резко выпалил Пьетро. — Господи, каким же чудовищем ты меня считаешь? — Заметив, как задрожали ее полные губы, он пробормотал: — Извини. Да и почему ты должна верить мне? Я с самого начала плохо обращался с тобой, обвинял практически во всех грехах и прошу за это у тебя прощения.

— Запоздалое, — не преминула съязвить Оливия, хотя давным-давно простила его, поскольку он совершенно изменился с тех пор, как только услышал ее рассказ обо всем, что произошло между нею и Франко.

— Верно. — Пьетро опять взял ее руки в свои. — Оливия, послушай меня. Тетя Джина — очень злая женщина. Все, что она говорила, было для нее чем-то вроде осуществления подсознательных желаний. Ей ни за что не хватило бы смелости сказать подобные вещи тебе в лицо, так как ты обязательно рассказала бы все мне. И тогда ей пришлось бы иметь дело со мной, а это, поверь, не входило в ее планы! Завтра утром ей придется убраться из этого дома, и ее не будет на венчании.

Нежное, заботливое выражение его лица как бы прорвало плотину, сдерживавшую ее чувства. Какое-то мгновение Оливия еще надеялась, что сможет сдерживаться, но тут же поняла, что ей это не удастся.

— Я не могу выйти за тебя замуж, Пьетро! — запричитала она. — Я все время твердила себе, что смогу. Ради Тедди. Ради твоего отца. И все такое. Пожалуй, я действительно эгоистка. — Слезы текли безостановочным потоком, и слова давались ей с большим трудом. Но она жаждала добиться его понимания, даже если это становилось во много раз сложнее из-за того, что он выглядел совершенно разбитым от сказанного ею. — Я думаю только о себе, хоть и понимаю, что не должна так поступать. Пожалуйста, попытайся меня понять! О, Пьетро, неужели тебе непонятно? Я, может быть, и люблю тебя, но этого недостаточно. Мне нужно, чтобы и меня любили!

Оливия рыдала так судорожно, что даже не сопротивлялась, когда Пьетро встал, и заключил ее в объятия. Она лишь прильнула к его груди, заливая слезами рубашку. Когда ее рыдания перешли в истерическую икоту, она расслышала его вопрос:

— Я правильно понял? Ты сказала, что любишь меня?

Именно такого шока ей и не хватало, чтобы избавиться от проклятой икоты. Она действительно сказала это? Видно, сказала. Но ведь не собиралась...

— Так сказала или нет? — настаивал Пьетро. Оливия кивнула и пробормотала:

— Да. Прости. Я знаю, что ты-то меня не любишь. И понимаю, что тебе пришлось попросить меня выйти за тебя лишь потому, что твой отец объявил, будто сам собирается сделать мне предложение. Но не волнуйся. Я не осуждаю, причины твоего поступка.

После недолгого молчания, во время которого Пьетро разбирался в ее сумбурных фразах и при этом, подозревала Оливия, смеялся про себя, он прошептал ей на ухо:

— Любимая, ты ничего не понимаешь. Я пришел в ужас, когда отец оповестил меня о своем намерении, и поспешил той же ночью к тебе, чтобы предостеречь, не дать тебе совершить самую большую ошибку в жизни, связав себя обязательствами с человеком преклонного возраста. Я слишком перепугался, чтобы проанализировать собственные чувства, а в результате мы с тобой занялись любовью. Тогда-то я и понял, что хочу жениться только на тебе. Хотя и продолжал трусливо уговаривать себя, что никогда не полюблю снова, поскольку боялся новой сильной боли. Я вел себя глупо. Еще как глупо, поскольку в душе признавался, что на самом деле люблю тебя.

— Неужели это правда? — Оливия не могла поверить его словам.

— Еще какая правда! Я рассчитывал на то, что ты полюбишь меня после свадьбы. Итак, — Пьетро откинул спутавшиеся волосы с ее лица, — мы больше не будем говорить об отмене свадьбы. Подобные разговоры категорически запрещаются. Я люблю тебя. И ты любишь меня. Мы составим идеальную пару. И пока ты не утопила меня в своих слезах, я позвоню и попрошу Роберто принести нам ужин. И шампанское. На этот раз, — заговорил он, растягивая слова и с любовью вглядываясь в ее блестящие от слез глаза, — надеюсь, нам удастся попробовать хоть что-нибудь!

ЭПИЛОГ

Венчание получилось великолепным. Маленькая церковь была забита до отказа, площадь перед ней заполнили жители деревеньки, не сумевшие втиснуться вовнутрь. Все утопало в цветах. Вдоль дороги к вилле люди приветствовали их взмахами рук, готовые последовать за свадебным кортежем пешком, на велосипедах, в запряженных мулами тележках... На праздник были приглашены жители всей округи.

Чопорные и по-английски бледные миссис и мистер Добсон ликовали вместе со всеми. Оливия даже заметила, что в глазах матери стояли слезы счастья. Она тогда подумала: если у Тедди будет братик, я назову его Никколо, а для папы и мамы он будет Николасом. Вот так — Тедди и Никки...

Сидя с мужем на заднем сиденье машины с открытым верхом и убранной цветами, сверкая в солнечных лучах старинной брачной тиарой Мазини, Оливия восторженно махала и, улыбалась всем вокруг. Она почти потеряла голову от счастья, казавшегося слишком большим для одной женщины, в то время, как под одобрительный рев толпы Пьетро заключил ее в объятия и запечатлел на ее устах звонкий поцелуй.

И она поняла, что именно он имел в виду, когда прижал ее покрытую фатой голову к своему широкому плечу и прошептал:

— Я ревную тебя ко всем этим людям, милая моя красавица. Как думаешь, нам скоро удастся улизнуть от них?

2

* Здесь: Войдите! (итал.).

3

** Добрый вечер, барышня (итал.).

Content

Берта Эллвуд
Сердце в подарок

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

ЭПИЛОГ

2