Бехер Ульрих

Сердце акулы

Сердце акулы.Ульрих Бехер

Вечный гость. Марина Корнеева

Век двадцатый оказался для писательства не самым благополучным. И не потому, что он, начавшись с эпохи плюшевого комфорта и утонченной нервозности fin de siecle, покатился в пропасть мировых катастроф, и не потому, что он превратил сочинителя в фигуру публичную, требуя от него постоянного присутствия в «обществе» и обрекая писателя «незаметного» на то, что он так и останется «незамеченным», а потому, что это век умалющегося времени, воплощенный Кронос, пожирающий своих детей, по недоразумению оставивший в живых культуру, которая скукожилась до двух загадочных слов «модернизм» и «постмодернизм», затмивших собою целые поколения писателей — они просто пропали, исчезли, сгинули, оставив еле заметный след, в который нынче неожиданно начали вглядываться изумленные потомки. Первыми обнаружили «пропажу» немцы. Именно в Германии литературная критика, подведя, как и положено, итоги ушедшего века, объявила о «недостаче»: где-то там, в бурных шестидесятых, в дерзких семидесятых, неспокойных восьмидесятых и совсем уж не литературных девяностых потерялись значительные имена, писатели, которые по старинке не боялись сюжета, как не боялись они простых и ясных чувств — любви, ненависти, отчаяния и не испытывали страха перед нарождающимся «новым человеком», черты которого уже начали проступать в гламурном блеске ожившей после войны Европы. К числу этих «пропущенных» и «найденных» писателей принадлежит и Ульрих Бехер (1910—1990), которому, быть может, повезло больше других. О нем не просто вспомнили, о нем заговорили. И поводом к этим разговорам стала книга воспоминаний, выпущенная в свет его сыном, писателем Мартином Рода Бехером, который сумел не потеряться в тени знаменитого отца и сделал себе имя как даровитый драматурги прозаик, чьи произведения широко издаются в Швейцарии и Германии. «Вечные гости. Моя семейная история» (2000) — так называется эта книга — вызвала большой интерес читающей публики в Германии, где жанр воспоминаний, мемуаров, биографий стал почти «национальным» жанром, беспроигрышным для издателя, особенно если речь идет о «писательских династиях» — одно семейство Маннов на полвека обеспечило любителей семейных драм увлекательным чтением. Интерес к книге Мартина Рода Бехера понятен: здесь есть не только интригующая коллизия и не менее интригующие подробности частной жизни главных действующих лиц, предстающих в характерных ролях — тиран-отец, эстетствующая мать, несчастный сын, которого с детских лет «загоняли» в писательство, фиксируя каждое «изречение», здесь есть и другое — портрет эпохи и яркая судьба европейца, героя гораздо более масштабной драмы под скромным названием «Двадцатый век».

Ульрих Бехер родился в Берлине в 1910 году. Отец — преуспевающий адвокат, мать — пианистка. Он был одарен множеством талантов — прекрасно музицировал, рисовал, сочинял, и трудно было сказать, в какую сторону пойдет это юное дарование, если бы не встреча с Петером Зуркампом, преподававшим в гимназии, где учился Бехер, немецкий язык и литературу. Именно он, будущий издатель Гессе, Брехта, Беньямина, Вальзера, Адорно и других деятелей немецкой культуры, с многими из которых его связывала тесная дружба, привил вкус к писательскому творчеству своему ученику, который, получив по выходе из гимназии юридическое образование, предпочел карьере юриста свободу художника. Он берет уроки живописи и рисунка у Георга Гросса, известного художника-экспрессиониста, ставшего на долгие годы его патроном, — впоследствии о своем учителе Бехер напишет работу «Великий Гросс и великое время» («Der groBe Grosz und eine groBe Zeit», 1962) и опубликует свою многолетнюю переписку с маэстро («Flaschenpost. Geschichte einer Freundschaft». Der Briefwechsel mit George Grosz, 1989); Бехер много музицирует, еще не подозревая о том, что очень скоро настанут времена, когда ему придется музыкой зарабатывать себе на пропитание; пишет рассказы, пьесы, этюды. Свою первую книгу он выпустил в возрасте двадцати трех лет. Сборник рассказов «Мужчины совершают ошибки» вышел в 1932 году и уже в 1933-м попал в «черный» список изданий, подлежащих уничтожению, а ее автор — самый молодой из всех «вырожденцев» — причислен к представителям «вырожденческого искусства». Бехер переезжает в Австрию, где ему какое-то время еще удается заниматься писательской деятельностью: его пьесы с успехом идут на сценах Вены и Цюриха. Здесь, в Вене, он знакомиться с дочерью знаменитого австрийского сатирика Рода Роды и вскоре вступает с нею в брак. Жизнь, кажется, складывается вполне удачно: обширные знакомства в литературной среде, широкие возможности, открывающиеся энергичному молодому человеку, уже успевшему заявить о себе, сама атмосфера Вены, слывшей тогда литературной столицей Европы, — все это сулило благополучное будущее, относительно которого, впрочем, Бехер уже тогда не строил особых иллюзий, о чем свидетельствует его книга, вышедшая в свет в Швейцарии под характерным названием «Завоеватель. Европейские истории» (1936). После аншлюса все двери для писателя закрываются и он вместе с женой перебирается в Швейцарию, куда уже незадолго до этого переехал его именитый свекор, оказавшийся, несмотря на свою популярность, в такой же ситуации, как и его молодой собрат по перу. Положение эмигрантов в Швейцарии не было легким: хотя Швейцария формально и принимала граждан из Германии и Австрии, но в действительности жить в этой стране могли лишь немногие, поскольку власти не выдавали разрешения на работу; отсутствие документально подтвержденных средств к существованию служило основанием для высылки из страны. В любой момент «транзитному путешественнику» — гражданину другой страны - могло прийти уведомление, предписывающее «продолжить путешествие». Получил такое уведомление и Бехер, но дело осложнялось тем, что в его германском паспорте имелась роковая отметка «J» — еврей, с каковой «продолжать путешествие» было весьма затруднительно. Не без приключений справив себе фальшивый чешский паспорт, Бехер с семьей переправляется через Францию и Испанию в Португалию, где ему удается попасть на корабль, снаряженный Ватиканом, инициировавшим отправку в Бразилию «инженеров католического вероисповедания», под видом которых за океан отправились беженцы из самых разных стран — протестанты, иудеи, католики и православные. В Бразилии Бехер пишет главным образом для журнала «Другая Германия», продолжает работать над прозой, публикуя ее в небольших немецких издательствах, появившихся в Бразилии в эти годы, а в 1944 году получает вид на жительство в Америке и поселяется в Нью-Йорке, где, как и в прежние годы, занимается журналистской деятельностью. Только в 1954-м Бехер с семьей решает вернуться в Европу, выбрав местом жительства нелюбимую Швейцарию, откуда родом была его мать и откуда он вынужден был бежать, оказавшись на долгие годы оторванным от родной среды, от родного языка, от родной культуры, но продолжая присутствовать в «литературном пространстве» новой Европы, где уже с 1946 года начинают снова выходить его книги, написанные в эмиграции. Эта «новая Европа» не очень симпатична писателю, доставившему немало хлопот литературной критике, которая не знала, куда его «поместить» — в немецкую литературу или же в швейцарскую. Не помещать его никуда было нельзя. Слишком заметными были его послевоенные вещи — романы «В начале пятого» («Kurz nach 4», 1957), «Сердце акулы» («Das Herz des Hais», 1960; 1972) «Охота на сурков» («Murme-ljagd», 1969; рус. пер. 1976), «Профиль» («Das Profil», 1973), «Бывшее казино Вилльяма» («William»s Ex-Casino», 1975), блестящие рассказы, тонкая эссеистика и гротесковые пьесы, собиравшие полные залы. Сам Бехер считал себя вечным эмигрантом, «вечным гостем», как назвал его собственный сын, и это позволяло ему сохранять дистанцию по отношению к тому, что происходило вокруг, — не очаровываться достижениями «прогресса», не восхищаться головокружительными успехами Запада, свысока посматривающего на своего «дикого» восточного соседа, не разделять всеобщей радости по поводу локального торжества демократических идей, а делать то, что, собственно, и должен делать писатель: задавать вопросы — куда ведет этот прогресс и как распоряжается человек своей свободой? И может ли быть свободным человек, если он не свободен от воспоминаний? И может ли он быть свободен, если его, свободного человека свободного мира, лишают воспоминаний — не только исторических, но и нравственных, заставляя забывать о том, что кроме «человека производящего» есть еще человек чувствующий и человек думающий, и что человек существует в двух ипостасях — мужской и женской, и что у них — кажется - есть сердце. Об этом он и напишет роман «Сердце акулы» - изящную историю любви на фоне «лазурной» Италии, краски которой отчего-то тускнеют, напоминая черно-белые фильмы Антониони, который, как и Бехер, знал: сердце акулы живет очень долго. Даже если его вынули из тела и бросили на землю. Даже если мальчишки играют им в футбол. Оно, это сердце акулы, хранит память о жизни и продолжает биться до тех пор, пока не угаснет последнее воспоминание.

Марина Коренева

Сердце акулы

Посвящаю своему сыну Мартину

Приношу благодарность моему «чичероне» Алессандро Майоре

[l]

В Швейцарии, в тех ее кантонах, где говорят на немецком языке, женщины — существа среднего рода. Не потому, что их часто называют бесполыми уменьшительными и ласкательными именами, — скажем, Фин вместо Жозефина или Алекс вместо Александра. Мужчин тоже называют уменьшительными и ласкательными именами — скажем, Фил вместо Филипп, — но род от этого не меняется. Юную даму здесь принято называть «создание», тогда как в прочих странах немецкого языкового ареала это слово в таком значении уже является устаревшим и остается в ходу только у священников либо употребляется иронически. О пожилой матроне швейцарцы, однако, никогда не скажут «создание», вот и выходит, что этого качества, женственности, удостаиваются лишь старость или зрелый возраст. В патриархально-демократической нейтральной Швейцарии цветущая женщина — существо среднего рода, «создание» — в середине двадцатого столетия понемногу начинает бороться за свои избирательные права. Имя и артистический псевдоним «Лулубэ» получилось из уменьшительно-ласкательного производного от обычного «Луиза» — «Лулу», к которому она сама, вступив в брак, присоединила «Бэ», первую букву своей девичьей фамилии «Бруггер». Она была одной из лучших барабанщиц Базеля — вот кем она была!

Город на Верхнем Рейне, где некогда профессорствовали Эразм Роттердамский, Ганс Гольбейн Младший, Фридрих Ницше и другие примечательные люди, этот город является колыбелью европейского искусства игры на барабане. Разумеется, и на берегах Конго тоже превосходно барабанят. Но в Базеле походная барабанная дробь, древняя дробь ландскнехтов, под которую бесчисленные войска наемников торжественным маршем, чеканя шаг, шли воевать в бесчисленных европейских войнах, — эта дробь благодаря зародившемуся еще в Средние века празднику Масленицы стала частью невероятно воинственного и необузданного с виду, в действительности же слаженного и организованного, грандиозного и великолепного народного празднества, подобного которому нет больше нигде в Европе, празднества в подлинном смысле слова сказочного, с архаическими образами, звуковыми и зрительными, со множеством фантастических и таинственных явлений, единственного и неповторимого празднества, имя которому — протестантский карнавал. Лулубэ была дочерью базельского предпринимателя, занимавшегося извозом, который и сам был барабанщиком от Бога... Как-то во время «Масленцы» («и» в этом слове базельцы проглатывают), вскоре после Первой мировой войны, он, напившись, запустил в мать Лулу барабанной палочкой и выбил ей глаз. Не сделай он этого, его дочь — а она, четырехлетняя девочка, видела, как ее матери было нанесено отцом «в состоянии ограниченной вменяемости» это «тяжкое телесное повреждение», — не приняла бы так близко к сердцу небольшое происшествие, которое почти тридцать лет спустя разыгралось перед ее изумленным взором на острове-развалине, острове заключенных, Липари. Историю с сердцем акулы. Не так близко к сердцу... Сердце акулы. Не так близко к сердцу...

В незрелой душе Лулу что-то сломалось после того, как у нее на глазах совершилось это пьяное разнузданное деяние, оставшееся безнаказанным. Происшествие замяли, представив дело как несчастный случай, мать — сама кротость и терпение — вставила себе стеклянный глаз и заказала очки. Будучи очень рассеянной, она частенько сетовала: «Опять мой глаз куда-то подевался... Лулу, ты не видела мой глаз?» Вот так Лулу и росла, с полуосознанным представлением, что жестокость в современном мире вовсе не нарушает привычного хода событий. Вторая мировая война, хотя Базель и находился на территории тогдашнего европейского мирного оазиса, гигантский масштаб гитлеровской бойни, с ее массовым истреблением беззащитных людей, усугубили душевную травму девочки. Как и все окружающие, она считала, что фашизм омерзителен. И тем не менее, когда после войны она поступила в Институт прикладного искусства и вышла замуж, став теперь уже Лулу Б. Туриан, она не раз ездила на этюды во франкистскую Испанию и сделалась aficio-nada — страстной любительницей корриды. А потом, как-то в сентябре, она вместе с мужем Ангелусом Турианом поехала для разнообразия на Липари — скалистый островок, где в эпоху «новой Римской империи» Муссолини содержались в заключении его политические противники вместе с уголовниками, — и увидела, да, увидела, как оно бьется, бьется сердце...

Ангелус Туриан ни в чем не походил на Лулубэ, он был, можно сказать, ее абсолютным антиподом. В базельских художественных кругах его прозвали Херувимом, хотя, собственно, «cherubim» — форма множественного числа от «cherub». (Но это мелочи для тех, кто любит пить кофе в Париже, куда можно добраться скорым поездом или на такси всего за пять с половиной часов, — так утверждают некоторые, впрочем, немногочисленные любители подобных экспериментов, предпочитающие всем остальным парижским заведениям кафе рядом с собором Сен-Жермен де Пре в шестом квартале.) Ростом Херувим был едва ли не ниже Милого Создания, то есть своей жены. У него были светло-рыжие с необычным, розоватым отливом волосы; челочкой на лбу и бородкой «a la экзистенционалист» они обрамляли его лицо, словно вылепленное из марципана. К тому же он всегда носил белые, светло-голубые или розовые пуловеры, зимой шерстяные, летом — хлопчатобумажные. И весь этот муж-живописец излучал нечто умилительно-ангельское и напоминал перистое облачко в лучах заходящего солнца.

Перистое облачко, что ты против огромной акулы? Плывешь себе над ней в небесах, ты, перистокучевое облачко, и никто не подумает, что и у тебя есть сердце. А вот у акулы сердце есть и, оказывается, еще какое...

У Ангелуса Туриана сердце было чувствительное и легкоранимое, из-за чего в тех самых кругах на него поглядывали немного свысока, но скорее сочувственно, чем пренебрежительно. В «Пещере» (шутливое название базельского кафе, где собирались художники, кафе в высшей степени буржуазного) о нем за глаза говорили: «Бедный, бедный Херувим!» Причем намекали не на денежные дела, а на его мягкотелость. И еще: «Если он и дальше будет таким паинькой, то Милое Создание разделается с ним за здорово живешь, все на ветер пустит».

Когда погожим воскресным днем парочка прогуливалась в Базеле по Среднему Рейнскому мосту, они, в своей незатейливой контрастности, напоминали картины французских примитивистов, что-нибудь в духе Бомбуа: он — весь розовый с ног до головы, она — в темном без единого проблеска. У Лулубэ были большие темно-синие глаза, сверкавшие, как антрацит, если на нее находило исступление во время боя быков или при игре на барабане, миловидное узкое лицо с аккуратным носиком, желтовато-охристая кожа, блестящие черные как смоль волосы, собранные на затылке в горделивый испанский узел и заколотые гребнем, привезенным из Севильи. Кроме того, она, на манер испанок, почти всегда ходила в черном, оставляя открытыми только алебастрово-белые чуть полноватые руки, которые она на вечеринках прикрывала мантильей, тоже испанской. Своими впечатляющими формами она напоминала знаменитую итальянскую кинозвезду, и потому базельские зубоскалы от искусства окрестили ее «Лулу-бриджидой».

Ангелус Туриан писал красиво, отдавая предпочтение светлым тонам. У него получались милые работы, среди которых попадались и трогательные композиции в духе примитива с осторожными вкраплениями элементов сюрреализма. Время от времени он пробовал себя в абстракциях и создавал полотна, которые, казалось, были выполнены мукой и ароматической солью для ванн нежнейших цветов. Его называли «сносным эпигоном, но без особых затей». У Лулубэ с затеями все было в порядке. Какой-то психопат-гомосексуалист, сноб с замашками авантюриста, затеявший шумный скандал вокруг своего перехода в католицизм, заморочил Лулубэ голову идеей «оказания милости животным». Наплел ей, что, мол, человек, созданный по образу и подобию Божьему и наделенный бессмертной душой, оказывает животному, этой «бездушной твари», величайшую милость, когда убивает ее: независимо от того, делает ли он это ради пропитания или просто ради забавы, устраивая себе из этого разнообразные развлечения — стрельбу по голубям, охоту на лис, бой быков. И Лулубэ, это Милое Создание, принялась как одержимая писать животных в момент оказания им сей убийственной милости, создавая жутковатые каприччос, к которым Херувим, при всей своей любви к жене, чувствовал в сердце глубокое отвращение. Полулюди-полузвери в постоянной борьбе с богоподобным убийцей. Летящие по небу голубки с девичьими головками умоляют неумелых горе-охотников целиться получше. (Иногда тут же на холсте были написаны их слова, как на старинных «Житиях святых».) Брошенные на камни мостовой задыхающиеся рыбы, сложив плавники точно руки, взывают к торговкам, прося поскорее разделать их на прилавке. Великолепный молодой черный бык устремляет на тореадора, похожего на чудовищного гигантского попугая, взгляд, полный сердечной благодарности только за то, что он всадил ему шпагу в загривок и кровь брызжет фонтаном.

Как-то раз, это было в конце пятидесятых годов — только что минуло десятилетие «гармоничного супружества этой художественной четы», — в один из невыносимо жарких июньских дней им пришлось торчать на корриде в Памплоне по милости Лулубэ, возжелавшей попасть сюда после того, как она прочла «Фиесту» Хемингуэя в дешевом издании (шесть или семь раз подряд, после чего, выучив ее почти наизусть, запустила в рейнские воды, загрязненные отходами химической промышленности, и долго еще твердила, что Хемингуэя зовут не Эрнест, а Эрнесто). Вокруг Туриана бесновалась толпа, охваченная массовым психозом, и ему вспомнились прочитанные им где-то слова знаменитого французского актера Жана-Луи Барро:

«Я видел в Барселоне, как умирал молодой бык. Это не было „mise a mort“[1] - происходило самое настоящее убийство. Шпага прошла насквозь и проткнула ему горло. Ему просто пустили кровь. Вдруг он замер. Оглядел всех этих мужчин, вырядившихся точно попугаи, и повернулся к ним задом. И вот он идет, из последних сил, медленно и с достоинством идет к дверям загона. Доходит и падает. Всё. Мне снова и снова вспоминается эта публика, кипевшая злобой, словно полчище буйно помешанных, злобой на этого симпатичного быка, который умер, повернувшись к ним задом...».

Нежное сердце Ангелуса Туриана сжалось от страха. Он вдруг понял, что оказался втянутым в точно такую же ситуацию, какая описана у Барро. Точно такой же, совершенно такой же молодой бык стоял там, внизу, на арене, превратившейся в месиво из песка и крови, стоял, еще держась на ногах, на своих коротеньких крепких ножках, а в горле торчал клинок, отливая розоватым светом в палящем послеполуденном солнце, и кровь хлестала потоком; он как будто всматривался в лица обступивших его мужчин, похожих на попугаев, смотрел на матадора с кроваво-красной мулетой, на подручных, одетых в оранжевое с серебром. И Ангелус видел в бинокль, который сжимал в потных, чуть дрожащих руках: не было в этом взгляде благодарности пестрой своре мучителей и убийц, нет, не было, черт побери, а было детское, безмерное, жуткое изумление, изумление оттого, что ему причинили эти убийственные, виртуозно-изощренные муки. А потом он пошел. Уничтоженный, пошел прочь к загородке, перекрывавшей узкий проход для быков, по которому он совсем недавно резво бежал, едва ли чуя недоброе, только вот скопление народа тревожило его (он вырос среди безлюдных лугов и пастбищ). Он шел, оставляя позади кровавую полосу, мелкими шажками, с трудом держась на ногах, но сохраняя как будто бы невозмутимую размеренность, и шесть бандерилий, которые всадили ему в загривок эти расфуфыренные как попугаи мужчины, окруженные приплясывавшими танцовщицами, шесть коротких пик, которые оставили в его теле шесть глубоких ран, сочащихся кровью, окрасившей красно-черным лаком его бока, шесть бандерилий подрагивали у него на загривке чудовищным кокетливым украшением, придававшим всему его облику что-то жутковатое.

—Toro! Toro! Hijo de la gran puta![2]

И тут вся эта разодетая по-летнему, частью весьма элегантная чернь разразилась ураганом ярости. Бутылки, шляпы, хлеб, смятые бумажки — все полетело на арену, кавалеры — даже те, что были в офицерских мундирах, вопили, вскакивали с мест, размахивали руками, расфуфыренные дамы завывали, точно фурии. Ангелус не поверил своим глазам, когда наконец понял, что «гнев народный» обращен отнюдь не на тореадора, а на торо, на быка. Который не сдох на месте, как это полагалось бы после всех мучений и после того, как ему по всем правилам искусства всадили шпагу в глотку. Быка, который отваживался даже в час своей мученической смерти вот так невозмутимо трусить, словно он был не на арене, а на своих лугах и пастбищах.

— Toro, ladron![3]Hijo de la gran puta!

Великолепного молодого быка, прекрасное существо, в которого бы сам Зевс, не задумываясь, перевоплотился, чтобы похитить Европу, этого умирающего быка осыпала бранью ревущая в унисон толпа, и ее рев захватил даже самых изысканных господ, они вопили: «подонок», «ублюдок». «Какая дикость!» — подумал потрясенный Туриан, представив себе ту добропорядочную и, несомненно, высоконравственную корову, которая родила кандидата на мученическую смерть.

— Слышишь, Лулубэ? Толпа ликует. Это триумф ее векового безумия, — тихо сказал он, не глядя на жену. — Испанскую республику никогда не удалось бы победить, не запрети она корриду. Ничего не могу с собой поделать — так и вижу: ужасная резня, бойня, Гитлер. — Но яростный рев толпы поглотил его шепот.

И тут он рухнул, великолепный бык, рухнул, не дойдя до ярко-красных ворот перед проходом в загон, рухнул, точно опрокинутое кем-то чучело, рухнул и больше уже не двигался.

— Toro! Abajo![4] Hijo de la gran puta!

Туриан опустил бинокль, повернулся и отпрянул в ужасе, ибо увидел, что и она, его Лулубэ, его Милое Создание, отчаянно кроет быка, издыхающего не по правилам хорошего тона. Что ее орущий рот брызжет слюной, на губах выступила пена, лиловая помада размазалась. Что узел у нее на голове развалился, а сама она трясется, словно в пляске святого Витта, и вот — запустила на арену, точно диск, свою огромную широкополую шляпу.

— Да ты что, Лулубэ, спятила?

Ее антрацитово-черные глаза сверкнули, оставаясь неподвижными подобно стеклянному глазу ее матери, застывшей в терпеливой покорности, и она тихо, сквозь зубы, выругалась, употребив ругательство, которое было в ходу у жителей Рейнгассе — переулка с довольно сомнительной репутацией:

— Курдюк бараний! Распустил нюни!

Он украдкой провел рукой по лицу и смахнул со своей розовой бородки две крупные слезы.

[2]

Мужчины совершают ошибки. Первой, самой серьезной, ошибкой мужа-художника были те слезы. Вторую Ангелус Туриан допустил, когда в свои тридцать два года стал учиться игре на барабане. Его третья и последняя ошибка — поездка на остров Липари. Но этих трех ошибок избежать было невозможно. Они совершились в известном смысле сами по себе, независимо от Божьей или человеческой воли, как ananke — рок древних эллинов, который несопоставим с понятиями «случай» или «судьба»: непреодолимая неизбежность, что проникает незаметно во все закоулки лабиринта человеческих отношений. Если бы чета Туриан купалась в море у берегов Липари и Ангелуса или Лулубэ средь бела дня растерзала акула, тогда можно было бы говорить о преступной неосторожности, о несчастном «случае» или трагической «судьбе». Но чтобы сердце акулы, только сердце, просто сердце и больше ничего (велико искушение прибавить некрасивый довесок «в чистом виде»), — чтобы это никому не нужное, брошенное сердце морского хищника могло возыметь такую власть над чадом человеческим...

Брошенное сердце крупного хищника, прошедшего и огонь, и морскую воду...

Жители Базеля играют на барабанах с малых лет. Весь год они упражняются, но не на барабане, а на таком толстопузом «жбанчике» с резонирующим дном. Прикоснуться к священной телячьей коже барабана дозволено только в тот особый час, возвещающий приближение Масленицы, когда весь Малый Базель, что на правом берегу Рейна, будто наэлектризован в ожидании прибытия Лесного Брата, Дикого Охотника, который должен спуститься в город с верховьев Рейна. И вот наконец на исходе января, не по-зимнему мягким утром появляется плот, управляемый четырьмя плотогонами, скользит по реке под гром выстрелов из установленной на нем пушки. Он прибыл.

Над широкой низиной между Юрой, Шварцвальдом и Вогезами клубился густой туман. Стиснутые толпой, запрудившей Средний Рейнский мост, Турианы смотрели, как приближается плот.

Лесной Брат стоял на носу. Голова у него была большая, как у бизона, и в тусклом солнечном свете, струившемся сквозь туман, она отливала золотистозеленым, как бронза, покрытая патиной. На плече он нес елку, будто сорвал ее где-то, словно былинку. Позади него стоял знаменосец с цеховым знаменем и барабанщик, одетый как швейцарский гвардеец французского королевского двора — в старинную форму в стиле рококо; на корме — канонир, четыре плотогона мерно раскачивались в такт гребле...

— Ка-а-к он мне нравится... — сказала Лулубэ. Прокладывая путь Херувиму и себе, она пробилась к самым перилам моста, энергично работая локтями. Когда плот был уже совсем рядом, она перегнулась через перила, стараясь выдвинуться как можно дальше, дальше всех зевак. Туриан заботливо обнял ее за талию. Перед тем как исчезнуть под мостом, Дикий Охотник поприветствовал толпу поднятой елкой, посмотрел вверх, так что стало видно его лицо, огромное и все-таки маленькое по сравнению с чудовищным черепом, крохотное личико эмбриона, еле различимое под слоем патины, будто пиратское сокровище, поднятое с морскогодна.

— Нет, ка-а-к он мне нравится...

Вся толпа ринулась на другую сторону моста поглазеть на торжественную встречу пришельца у городской пристани.

— Мне тоже, — сказал Ангелус, для которого Лулубэ и тут отвоевала местечко с хорошим обзором.

— А тебе-то почему? — она произнесла это прерывающимся голосом. Ангелус не сразу понял.

— Ну, видишь ли, эта древняя маска, она как была в Средние века, такой и осталась, да, она была такая же и в дохристианские времена, прости, в доисторические, и маски льва и птицы-грифа, там, на берегу, тоже.

— Львы-то и сейчас есть, — заметила Милое Создание, теперь уже словно между прочим.

— Но грифов-то, по крайней мере, нет. Ведь грифы и динозавры...

— Как нет и таких Охотников, — перебила Лулубэ.

— Что, прости?

— Нет больше Охотников! Таких мужчин, как вот этот.

Ангелуса прямо подмывало сказать, что за мужчина скрывается под маской Лесного Брата, он-то знал - это аптекарь Гижон из Нижнего переулка. Но промолчал.

Лесной Брат прыгнул на пристань, где его дожидались лев и птица-гриф, каждый, по средневековому обычаю, со своим барабанщиком и цеховым знаменосцем, и эти сказочные существа двинулись под барабанный бой к Рейнскому мосту, где полицейские в старомодных высоких шлемах, вроде тех, что носят лондонские «бобби», перекрыли движение и освободили проход в серой зимней толпе зевак. И все трое, впереди - знаменосцы, позади — барабанщики в окружении кривляющихся арлекинов, собиравших пожертвования для сиротского приюта в Малом Базеле, направились к маленькой часовне, сооруженной посреди моста во славу Бога, в которой, впрочем, не было горящей лампадки, ибо Базель, эта колыбель гуманизма, весьма рано приобщился к делам Реформации.

И вот перед часовней, сложенной из того же розовато-коричневого юрского песчаника, что и собор, который смутно вырисовывался в дымке, пронизанной тускло-золотым светом, и приветливо кивал с высокого берега, где раскинулся Большой Базель (хотя собор высился на прибрежном холме, как на троне, ореол приветливого радушия был очень к лицу его башням), и вот перед часовней все трое стали танцевать под барабанный бой, сначала сказочный Охотник, а потом — сказочные звери.

— Чисто сработано, — вырвалось у Лулубэ. — Чисто, хоть ты тресни! — (Высочайшая похвала в устах базельцев.) Шел как раз первый номер — танец Дикого Охотника.

И виртуозно-свирепые вариации классической барабанной дроби, которую выбивал на своем «бочонке» барабанщик в старинном костюме эпохи рококо, и сам этот барабанщик, и его треуголка, и его высокий барабан, подвешенный на боку, — все это не имело ничего общего с изящным стилем. Барабанный бой громыхал над Рейном, словно древний тамтам, зов африканских джунглей, а Дикий Охотник с огромной головой из потускневшего золота, с неподвижным металлическим лицом, в чудовищно замедленном ритме с силой отбивал елкой каждый такт. Согнувшись в три погибели, он вертелся волчком, делал немыслимые прыжки, нарушавшие всякое представление о силе тяжести, но ни разу не упал - настоящее чудо; сгорбившись, низко опустив бронзовую голову, он плясал, едва не касаясь носом земли.

Аплодисменты серой толпы, крики «браво!».

— Ole, ole! - неожиданно взвизгнула Лулубэ, как обычно подзадоривают тореадоров во время боя.

«Этот маленький праздник тоже питают древние традиции, но здесь нет никакой бойни», - подумал Туриан в приливе благодушия, по-немецки умеренного, почти что милого, которое, однако, вскоре улетучилось, ибо Ангелусу предстояло испытать легкий шок...

Потом шел танец грифа, и вариации, которые выбивал его барабанщик, были в еще более медленном ритме, а танцор, чья голова и плечи скрывались под высоким блестящим черным колпаком с маленькой птичьей головкой на двухметровой шее, — нечто вроде исполинского страуса с зобом: зад и ноги затянуты в оранжевую глянцевую кожу, длинный хвост и огромные когти — плясал с подчеркнутой неловкостью, топтался на месте (под ноги себе он мог глядеть через две дырки, проделанные у основания колпака), а несоразмерно маленькая головка покачивалась из стороны в сторону где-то там наверху. Барабан ударил в последний раз, и гриф неуклюже раскланялся в ответ на аплодисменты, осторожно помахав Большому Базелю хвостом, украшавшим кожаный зад, и всем своим видом выражая робкое смущение от того, что случайно оказался тут, в чужом тысячелетии. Потом начался танец льва.

Это уже было что-то знакомое.

«Львы-то и в наш атомный век еще не перевелись, — подумал Ангелус, — тут Лулубэ, конечно, права». Барабанщик льва взял темп более живой, чем первые музыканты. Одетый, как и они, гвардейцем французского королевского двора, он барабанил в темпе аллегро, что более подходило его костюму. Это был чуть ли не менуэт, и лев, в обычной жизни наверняка лихой вальсовщик, забыв, что он все-таки хищник, которому скорее под стать величавый аллюр владыки пустынь, подпрыгивал на три счета, одетый в пегую шкуру, сшитую на скорую руку из крашеной ангорской кошки и совсем не подходившую к его роли, на голове - кудлатая маска, в которой он вполне мог бы сойти за косматого дикаря, правда, борода его была изрядно трачена молью. Грациозно приподняв переднюю лапу, он прыгал столбиком по кругу, семенил мелкими изящными шажками и, как и гриф, изо всех сил старался все время держаться спиной к Большому Базелю.

Тут все три барабанщика ударили разом, и Дикий Охотник, гриф и лев исполнили трио, и крики «браво!» пепельно-серой толпы, безликой по сравнению с этими яркими масками, вместе с ошалевшими чайками взмыли в небо над Рейном, словно облаченным в тускло-золотой парчовый наряд. Но и Охотник с крохотным личиком эмбриона под могучим бронзовым лбом, и гриф, кивавший головкой на длинной шее, и лев со смышленой мордой, — все трое из кожи вон лезли, чтобы не дай бог не повернуться лицом к Большому Базелю — дело в том, что на протяжении столетий между Большим и Малым Базелем шли раздоры.

— Вот за кого надо было выходить, — услышал вдруг Туриан голос Лулубэ, прерывистый и запинающийся, как всегда в минуты сильного душевного волнения.

— За кого? За льва? Или, может быть, за грифа? — попытался шутить Ангелус.

— За Охотника.

Тут он уже не смог удержаться от шутки, довольно, впрочем,кислой:

— A-а, за этого. Так я могу тебя с ним познакомить. Это ведь аптекарь Гижон из Нижнего переулка.

— Херувим! Ты не понимаешь меня! — срывающимся голосом произнесла Лулубэ едва слышно в шуме ликующей толпы. - Если вдруг в один прекрасный день ты меня не найдешь, то так и знай...

— Что?

— Что я сбежала от тебя с Охотником, который на корабле приплыл за мной из Винеты[5].

— Ну что за Создание! Витает в облаках, в своих художнических фантазиях, — заметил он примирительно, когда в толпе начался отлив. Но в горле у него будто комок застрял.

О, эти вековые раздоры между Малым и Большим Базелем, Базелем восточным и Базелем западным! «Конфликт Востока и Запада? Да у нас он с незапамятных времен, этот конфликт». Надо заметить, что Ангелус Туриан был родом из Большого Базеля, где жили поколения его предков, состоятельных коммерсантов, хотя его семья принадлежала скорее к обедневшей ветви этого достославного рода и не могла похвастаться большим достатком, что, впрочем, никак не отразилось на том особом, кастовом самосознании, которое свойственно бюргерско-ремесленной аристократии, заправляющей ныне всеми химическими предприятиями города, каковые оказались в итоге в ее монопольном владении. Эти аристократы получили прозвание «альбанцев» — по предместью Святого Альбана, где, как и раньше, предпочитают жить аристократы от коммерции. Лулубэ, напротив, выросла в Малом Базеле, в семье простых извозчиков, которые понемногу выбились в люди и стали совладельцами транспортного агентства по перевозке мебели.

После той истории в Памплоне, когда Херувим невольно оросил слезами свою розовую бороду, он решил исправить ошибку и вступил в «Союз доброжелательных» — один из доброй сотни мелких карнавальных клубов, а именно в тот, где давно уже превозносили гениальную барабанщицу — Лулубэ. Целых два года он учился игре на маленьком барабане, просиживая вечера в штаб-квартире «Доброжелательных». Затем его наконец-то сочли достойным участия в утреннем марше. И вот тогда-то, во время призрачного парада в рассветных сумерках, прямо ему в лицо, скрытое под карнавальной маской, было брошено — он, Ангелус, слабак, «ничего не может». Упрек для любого мужчины весьма нелестный.

Шевалье Казанова де Сенгальт, посетивший Базель в 1762 году, писал: «Все базельцы страдают, как мне показалось, неким помешательством. Причем они этого вовсе не скрывают. Мне рассказывали, что состоятельные горожане, а там таких много, летом выезжают на курорт, расположенный неподалеку от Мюльгейма, где лечатся от своих странностей, однако по возвращении в Базель тотчас же принимаются за старое».

Фридрих Ницше, который столетием позже занимал в Базеле должность профессора филологии, писал о том, что по временам в этом швейцарском городе на Рейне наступают такие погоды, которые благоприятствуют самоубийствам. (Прабабка Ангелуса, одна из баварских «альбанок», знавала профессора Ницше. Однажды правнук спросил ее, помнит ли она что-нибудь особенное о поэте-философе, и девяностолетняя старушка, подумав, сказала наконец: «Танцор он был никудышный».)

Жизнь Ницше — прекрасный пример того, как близки порой бывают гений и безумие. Каждый год, ровно через пять дней и четыре часа после того, как во всем мире отшумят карнавалы католиков, в Базеле открывается утренним маршем единственный в мире протестантский карнавал; но это не означает, что тут-то базельцы, весь год притворяющиеся цивилизованной до мозга костей публикой, дают волю своим гениальным безумствам - о нет, они шествуют чинно, стройными колоннами, шагают в ногу.

Ночь, ни проблеска света. Хмурый утренний сумрак, и Рейн катит свои призрачные воды меж темных берегов, словно Ахерон, река мертвых древней Эллады. Около четырех часов утра в городе темно. Уличные фонари не горят, в окнах — ни огонька. (Война?)

Всюду в городе они уже построились на улицах перед своими штаб-квартирами, выровнялись, стоят плечо к плечу, с барабанами удлиненной формы у пояса, наискось, старинными барабанами ландскнехтов, называющимися в народе «ведрами». Над призрачными отрядами скользят лучи от «шахтерских» фонариков, прикрепленных у некоторых участников марша на лбу, у кого-то фонарики на длинных шестах, а кому-то достались большие тяжелые фонари в виде домиков из разноцветного стекла, ярко освещенных изнутри, — некогда они украшали собой портшезы. Завтра днем отряды барабанщиков пойдут по городу, каждый карнавальный клуб — в костюмах особого образца, который заново придумывается для каждой Масленицы. Но накануне, во время утреннего марша, все наряжены кто во что горазд — кто в прошлогодний карнавальный костюм, кто в новое фантастическое одеяние. Флейтисты уже подняли инструменты — поперечные флейты-пикколо, на боку у барабанщиков — молчаливые пока барабаны. Впереди пойдет отряд флейтистов, за ним тамбур-мажор, потом отряд барабанщиков; построившись в таком порядке, они ждут сигнала к маршу — удара колокола ровно в четыре утра. Слышатся обрывки коротких негромких разговоров, голоса звучат глухо из-под громоздких масок — тут и бесовские хари, и простодушные крестьянские физиономии с носами неимоверных размеров, и сморщенные личики эмбрионов (базельские художники - авторы самых смелых карнавальных масок во всей Европе); мужчины в женских платьях, девушки с усами и бородой, клыкастые пасти, оборотни...

Активисты «Союза доброжелательных» ждали, построившись перед своим клубом, расположенным напротив церкви Святого Мартина и Рейнского спуска. На Лулубэ была огромная отливающая лиловым голова лесного вепря, увенчанная эльзасской пожарной каской. У Ангелуса, которому указали место в строю рядом с женой, маска была столь же фантастическая — пьяная харя с подсвеченным при помощи карманного фонарика багровым носом, на кончике которого красовалось умильное личико боттичеллиевского ангелочка.

Но вот на колокольне церкви Святого Мартина раздался четвертый удар колокола — и стих, гулко дрожа в сыром сумраке. В тот же миг раздался четкий голос тамбур-мажора:

— Вперед... шагом марш!

И в ту же секунду во всем городе грянули барабаны, взвизгнули флейты, и пошел по всему старому Базелю треск и свист, прокатился по всем переулкам, где еще уцелела память о древних германских племенах, сгинувших в эпоху Священной Римской империи германской нации, с ее непрекращавшимися войнами. Они дважды просвистели и пробарабанили, не сходя с места, утренний марш, а затем все карнавальные клубы разом двинулись вперед, угрожающе-медленным торжественным шагом, в ногу, двинулись к цели этого парада призраков — к Рыночной площади.

На спуске к Рейну «Доброжелательным» пришлось ждать. Впереди, на Рейнском мосту, над шествием химер раскачивались гигантские фонари. Чета Турианов дружно барабанила — маленькая волна в море барабанного грохота.

Вдруг вепрь в пожарном шлеме перестал барабанить и сунул руку под маску.

— Что такое, Лулубэ? - спросил Ангелус.

— Я... плачу... — Из-под маски послышались сдавленные всхлипывания.

— Ты? Плачешь? — «Это из-за того случая, — пронеслось в мозгу Туриана, — вспомнила злосчастную Масленицу, когда пьяный отец барабанной палочкой выбил ее матери глаз».

— Многие старые барабанщики плачут во время Утреннего марша под своими масками... Ты что, не знал? — услышал он сквозь всхлипы.

— Не знал.

— Они плачут от сча-астья! — В гнусавом от слез голосе слышалось радостное возбуждение. При следующей паузе, когда грохот на миг затих, она спросила:

— А ты? Ты плачешь, Херувим?

— Я? — Из-под пьяной хари явственно донесся сдавленный смешок. — Тоже мне удовольствие! Я и не думаю плакать.

— Зато в Памплоне плакал, еще как! — прошипел вепрь, рискуя получить нагоняй за разговоры в строю от командира барабанщиков, который шагал позади колонны.

Ангелус промолчал и барабанил теперь, всецело сосредоточившись на ритме, потому что началась самая трудная для него вариация. «Союз доброжелательных» медленно приближался к Рыночной площади. Внезапно Ангелусу представилось, что все эти набегающие на площадь, подобно прибою, то нарастающие, то стихающие волны, весь грохот и гром множества барабанов повинуются ритму одного-единственного барабана.

В который бьет его жена.

Отгремел знаменитый «Арабский марш».

И снова Ангелус Туриан услышал из-под головы вепря свистящий шепот — прерывистые, но совершенно отчетливые слова:

— Ты не умеешь барабанить! Ты вообще ничего не умеешь! Слабак! Если б ты был из Малого Базеля, тогда, наверное, что-нибудь и мог бы. Но ты-то даже не из Альбанского предместья. Откуда ты вообще, Херувим? Ты вообще из этого мира? Или ты ангел? Как этот, что улыбается у тебя на красном носу?

Ангелус попытался сменить тему — разговор вдруг показался ему опасным, да, именно опасным. Он вспомнил про карнавальный обычай — «интриговать», дурачить всех, пользуясь маскарадом, говорить измененным голосом.

— Любезнейший кабанчик, - пропищал он дискантом. — Ангелы-то как раз неплохие музыканты.

— Да, арфисты еще куда ни шло, — сердито буркнул вепрь. — Но не барабанщики. Одним дано, а другим — нет. А не дано, так не берись.

В начале осени того же года супруги отправились на юг, на остров Липари.

[З]

— Вы тоже родственники умерших? — вдруг совершенно неожиданно спросил по-английски молодой человек, сидевший за соседним столиком.

— Мы?

— Да. Если позволите задать вам этот вопрос.

— Родственники умерших? Простите, а что вы имеете в виду? — вежливо осведомился Туриан тоже по-английски (как все швейцарцы, будучи к тому же городскими жителями, супруги умели объясняться на трех-четырех языках).

Все трое сидели вечером и пили аперитив на разделенной строгими колоннами террасе траттории «Монте Роза», за двумя шаткими столиками под соломенным навесом; отсюда открывался вид на Средиземное море. Налево — миновав исполинский ствол могучей одинокой пинии, взгляд устремлялся к морю, которое синело за крышами и молом в городке Марина Лунгади Липари; справа, на северо-востоке, — море сверкало между склонами Монте Роза и Сан-Анжело. Англичанин, едва ли намного старше Туриана, допил третий стакан кампари с содовой и заказал еще, крикнув в сторону плетеной занавески, за которой скрывалась кухня, после чего стал смотреть сквозь черные, как обсидиан, солнечные очки, придававшие лицу неопределенное и непроницаемое выражение, на крепость, которая возвышалась в южной части Марина Лунга. Мощное строение на пьедестале из отвесных скал, круто обрывавшихся в море. Незнакомец медленно перевел взгляд на северо-восток, на кусочек моря, отливавший всеми цветами радуги, и дальше, к треугольнику вулкана Стромболи, который в этот вечерний час торчал над горизонтом фиолетово-черным зубцом. От вершины треугольника к бледно-желтым неаполитанским небесам поднималась прямая струйка дыма, казавшаяся на таком большом расстоянии тонким волоском, который странным образом сгибался под прямым углом, словно дымок на детском рисунке.

— Стромболи, — пробормотал любитель кампари. — So you are not visiting Lipari as survivors in mourning?[6]

— No, — ответил Туриан вежливо, но отчужденно. — Why should we?

С какой стати этот парень решил, что они приехали сюда в качестве безутешных родственников какого-то умершего?

— Простите, — сказал англичанин, отпивая ярко-красный напиток. — Я-то вчера приехал сюда с острова Пантеллерия в качестве родственника, который, так сказать, не желает утешиться в своем горе. Понимаете ли, мой отец... Мой отец был убит здесь. Несколько лет назад.

— На этом острове? — мягко спросил Туриан.

— Да, сэр. Акулы напали. Гигантские акулы, blue-sharks. Акулы-людоеды.

Лулубэ широко раскрыла глаза, в которых появился черный блеск, и вступила в разговор:

— Здесь есть акулы?

— Извините, мадам. Не имею об этом понятия. — Англичанин допил стакан.

Туриан удивился:

— Простите, но вы только что сказали...

— Я сказал: акулы напали. Тогда.

— То, что в Адриатике водятся акулы, всем известно, — продолжила светскую беседу госпожа Туриан. — Но чтобы и в Средиземном море... Я и не знала.

— Зато мой отец знал. Но это его не спасло... Pagare, per favore![7] — Он расплатился и, уходя нетвердой походкой, на прощанье пробормотал: — До встречи! Hope to see you later[8].

— По-моему, он малость перебрал, — усмехнулся в бороду Ангелус.

— Кажется, я вчера малость перебрал? — с усмешкой сказал англичанин, подсаживаясь на следующий день за столик Турианов. — Наплел вам что-то несусветное про акул. — Он улыбался без всякого выражения (из-за очков), потом эта улыбка вдруг как-то съежилась и лицо его сделалось похожим на мексиканское седло: кусок кожи с украшениями из стекла. — Ужасно глупая шутка, должен признаться. И совсем несмешная. Моего отца убили здесь, в этой паршивой крепости. Во времена Муссолини это была тюремная колония для противников режима.

Лулубэ сообщила, что читала об этом у Мала-парте.

— Похвальная начитанность, — усмехнулся собеседник Турианов.

Его отец был одним из заключенных, продолжил он свой рассказ. (Каким образом англичанин оказался в этой ситуации, сын убитого ничего не сказал. Ничего не сказал он и о времени — до войны это было или во время нее.) После перехода маршала Бадольо на сторону антигитлеровской коалиции в крепости находились в заключении фашисты - итальянцы и немцы, потом лагерь закрыли, а сейчас там ведутся археологические раскопки. Раскопки — это его профессия. Но сюда он приехал просто посмотреть. Он работал по соседству, на острове Пантеллерия, который относится к сицилийской провинции Трапани, а сюда, на Липари, приехал на несколько дней, чтобы увидеть это, как он выразился, проклятое сооружение, где его отец окончил свои дни. Поскольку из-за своего мрачного прошлого остров все еще пользуется «дурной репутацией» и пока еще не подвергся новому, мирному нашествию германцев, то вот он и подумал, что Турманы здесь, как и он, занимаются поиском покойника. Он просит простить ему это заблуждение. Кстати, судя по акценту, супруги, так мило говорящие по-английски, наверное, приехали из Швейцарии?

— Угадали, — небрежно подтвердила госпожа Туриан.

— Однако у вас, мадам, вид, как у самой настоящей испанки, - сказал скрытый за черными стеклами очков англичанин. (Из-за отсутствия всякого выражения на его лице казалось, что и весь человек скрыт за этими черными стеклами.)

Подобные слова Лулубэ всегда слушала не без удовольствия.

— Значит, дело вовсе не в акулах? Ваш бедный отец погиб из-за чего-то другого?

— И да, и нет.

— Вам известно, как он погиб? - поинтересовалась Лулубэ.

— Он не погиб.

Туриан:

— Но вы же говорили...

— Он был убит. — Англичанин, приплывший сюда с Пантеллерии, как будто специально употребил безличный оборот, но его слова прозвучали очень определенно. — Ровно столько удалось разузнать английской секретной службе. Он пытался бежать. Прыгнул в море вон с той проклятой скалы. Он прекрасно плавал, мой отец. Как лорд Байрон... Хозяин, еще один кампари!

— И что же? — Широко раскрытые глаза Лулубэ отливали лихорадочным черным блеском.

Сицилианец, хозяин заведения, принес новый аперитив, и «непроницаемый» англичанин сказал:

— Прыжок удался. Но далеко отец не уплыл.

— В него стреляли? — У Лулубэ перехватило дыхание. (Это жадное любопытство, которое вызывала у нее всякая опасность, любопытство, от которого захватывает дух, было вполне в характере госпожи Туриан.)

— Нет. Нет. Нет, мадам. Они догнали отца на катере. И снова бросили в крепость. А потом шлепнули. — Последняя фраза совершенно выпадала из сдержанно-нейтрального тона его рассказа.

Он снял очки, и чета Турианов смогла наконец его разглядеть: перед ними предстал молодой человек весьма интересной наружности — светлые волосы на пробор, удлиненный череп, крутой широкий лоб, огромный, словно нависший над серыми глазами в необычных, прямоугольных глазницах, загорелое лицо и благородной формы нос, казавшиеся в сравнении со лбом довольно маленькими. Одетый в выгоревший светло-коричневый или, скорее, песочный полотняный костюм, он, вопреки обычным представлениям об англичанах, напоминал вулкан, который, в отличие от треугольного Стромболи, что высился над морем на северо-востоке, только прикидывается «цивилизованным», а на самом деле и не думает угасать. А может быть, такое впечатление складывалось из-за его взгляда, который излучал спокойную уверенность? Рядом с этим вулканом Ангелус Туриан казался еще более розовым, еще более похожим на облачко, бесплотным.

— Знаете, что такое обсидиан? — спросил англичанин, глядя в глаза Лулубэ и улыбаясь своей странной улыбкой, застывшей и одновременно живой.

— Вулканическая порода, — с готовностью отозвался Туриан.

— Правильно. Это черно-фиолетовый стекловидный камень, из которого состоит весь Липарский архипелаг, или, гм... Эоловы острова, как их называет Гомер. У вас глаза точно такого цвета, миссис...?

— Миссис Туриан, — представил Ангелус.

В ответ англичанин пробормотал что-то невнятное. Затем встал, расплатился и, уходя, сказал:

— Позвольте заплатить и за вас. See you later[9].

С этими словами он двинулся в сторону одинокой пинии, высокий, статный, плечистый мужчина, которого портило только одно — походка, казавшаяся странной из-за сутулости и непомерно длинных рук.

— Как-как его зовут? — шепнула Лулубэ.

— Кроманьонец, насколько я расслышал.

— Кроманьонец?

— Что-то в этом роде. Хотя, конечно, его зовут как-то иначе.

— А почему не Кроманьонец? Скажи мне, Херувим!

Ангелус снисходительно усмехнулся:

— Кроманьонец — это название древнего человека. — Выпускник Базельской гуманитарной гимназии, Ангелус охотно дал разъяснение. — Его откопали в одной пещере около французского селения Кро-Маньон. Кроманьонец — это пещерный человек. Его возраст — от двадцати пяти до сорока тысяч лет.

И Турианы принялись смеяться, хихикать и фыркать, как малые дети.

[4]

Беспокойные первые ночи на острове.

Траттория «Монте Роза» располагалась на самой окраине Липари, на склоне небольшой горы, которой она и была обязана своим названием, напоминающим о самой высокой вершине Швейцарских Альп. Через перевал, который вел к соседней горе Сан-Анжело, поросшей серо-зелеными кактусами, проходила дорога на пемзовые карьеры Канетто. Пансион был построен в том особом эолийском стиле, который Ангелус сразу определил как «прикладной кубизм». Три дома кубической формы, повернутые так, что между ними образовывался закрытый от моря двор, были выкрашены в разные цвета: кирпичный, лазоревый и белый. Кирпичный считался хозяйским, в лазоревом разместились супруги Туриан, заняв две небольшие комнатушки, напоминавшие из-за отсутствия мебели общественный туалет. С «нормальной» водой на этом острове, считавшемся некогда тюрьмой, было плохо, о чем свидетельствовали специальные приспособления на крышах для того, чтобы дождевая вода по сложной системе желобков и труб, изобретенной, наверное, еще во времена Гомера, стекала в резервуары, устроенные во дворе. Такой же древностью веяло и от местных террас, представлявших собою необычную конструкцию из трех толстых колонн, подпиравших поперечные балки, поверх которых настилалась тростниковая или бамбуковая крыша.

— Вот сюда выставлял Одиссей своих товарищей, — заметил Ангелус, — когда они, набравшись дурных манер у мадам Цирцеи, начинали себя скверно вести.

— Добрых две тысячи лет спустя после господина Кроманьонца здесь побывал господин Одиссей, и тому есть множество доказательств. Покинув Гиссарлык, он прямиком направился сюда.

—Покинув что?

— Гиссарлык. Порт такой в Турции. Там Шлиман раскопал Трою. Спроси своего мистера Кроманьонца, он тебе лучше меня обо всем расскажет.

— Спросим, как появится.

— Ты полагаешь, он еще появится?

— Он ведь сказал «see you later».

— У англичан, дорогая, это ровным счетом ничего не значит.

Двери их комнат выходили на трехколонную террасу, где любили устраивать себе рыбные трапезы местные кошки. Первые ночи были наполнены простейшими звуками, отличными от тех, что раздаются допоздна в итальянских городах вопреки призывам соблюдать тишину в этих «zona di silenzio», как они называются, если верить щитам, установленным при въезде. Потом они уже привыкли к этим звукам, но поначалу было странно вместо тарахтения мопедов и треска телевизоров слышать стрекот цикад, укрывшихся где-то в глубине огромного шатра, купол которого сложился из ветвей багдадских пиний, подпирающих его снизу своими стволами. Невидимый звонкий хор вступал после захода солнца и разливался в темноте бесконечными руладами, постепенно сходя на нет, чтобы потом, задолго до рассвета, уступить место петушиному многоголосью, доносящемуся из окрестных деревень и переходящему под утро в истошный унисон удручающей бодрости. А в перерыве между пением цикад и криком петухов безлунные ночи оглашались собачьим воем или, вернее, жалобным подвыванием — то ли тявканье, то ли скулеж, не поймешь, то далеко, то где-то совсем близко. Дворовые собаки, переругивающиеся по ночам, так не лают. У этих же лай напоминал астматическое покашливание, которое словно передавалось от одного пса к другому. Казалось, будто они натерпелись от людей за день и теперь сбились в стаю, чтобы ночью выплакать свое горе и рассказать спящему острову о том, как с ними тут обращаются.

В минуты короткого затишья из недр темноты до слуха приезжей пары доносились совсем другие звуки, напоминавшие гудение глиняного рожка. Может быть, это море?

— Вероятно, это пифагорова музыка сфер, — высказал предположение Ангелус, решивший на сей раз проявить свою осведомленность. — Тут поблизости была его школа.

Сицилианский padrone, хозяин траттории, по имени Доменико Априле, на вопрос о загадочной музыке только пожал плечами, сделав вид, что толком не понял, чего от него добиваются постояльцы (хотя они оба совершенно свободно болтали по-итальянски, особенно Лулубэ, много раз ездившая во время учебы на языковые курсы в Тессин).

— Если вам непременно хочется посмотреть наши Эоловы острова, возьмите motoveliero[10] и езжайте на остров Вулькано, там есть хороший спокойный вулкан, он уже давно не действует, только пыхтит себе помаленьку. На Салину еще можно поехать или на Панарею. Только на Стромболи не надо, не советую.

— Почему не надо? — спросила госпожа Туриан.

— Потому что там не на что смотреть, только пепел да лава. Там нечего делать такой симпатичной паре, per una bella coppia.

— Но ведь для одной симпатичной пары там все-таки кое-что нашлось, и, видимо, немало, если они сняли там фильм?

— Вы имеете в виду Росселини и Бергмана? Знаю я их! Вот сидели тут прямо передо мной, как вы. Questa bella coppia![11] Потащились на Стромболи, и что из этого вышло? Развелись! Развелись! Развелись! Divorziata!

На каждом «развелись» синьор Априле — плотный толстяк лет пятидесяти с откровенной лысиной, которую он пытался старательно закамуфлировать редкими остатками волос, — воздевал к небу руки, разукрашенные татуировкой и казавшиеся несуразно худыми при его комплекции и круглом животе, очертания которого, свидетельствующие о том, что он большой любитель спагетти, отчетливо угадывались под трикотажной рубашкой с короткими рукавами. Но каким бы убедительным ни казался ему этот аргумент, на Лулубэ он не возымел никакого действия. Заядлая альпинистка и горнолыжница, она тут же заявила о своем намерении отправиться на Стромболи, чтобы подняться на вулкан. Почтенный синьор разволновался и мелко перекрестился привычным жестом.

— Синьора, синьора... — запричитал он. — Синьора, это вам не Везувий! II Stromboli t sempre in ebollizione! Стромболи всегда неспокоен! С этим не шутят! Вы же сами видите...

Синьор Априле показал на северо-восток, туда, где над сверкающей поверхностью утреннего моря темнел резным силуэтом вулкан, над которым грязной полосой тянулся дым.

— Я не трус, синьора! Я — сицилианец! Я с мафией боролся, у меня даже ножевое ранение есть... И след до сих пор остался, в одном месте... in un certo posti-cino... Могу показать вам шов...

Ангелус с трудом удержался от улыбки и дал понять, что это, пожалуй, лишнее. Motoveliero оказался стареньким грузовым галиотом с мотором. На борту кроме них было еще десятка два низкорослых солдат. В защитной форме, плоских фуражках, они, несмотря на свои карабины, казались безоружными. Они ходили, бродили, стояли — никто не сидел. Галиот взял курс на остров Вулькано.

— Это мой остров, — сказала Лулу.

Ангелус спросил, почему.

— А видишь, какой он, темно-фиолетовый, цвета обсидиана. Как мои глаза, если верить этому мистеру Кроманьонцу...

Они посмеялись.

— И эти потрясающие серые разливы над ним, переходящие чуть выше в серную желтизну... Вон там, видишь... Это и есть, наверное, тот самый спокойный вулкан, о котором говорил наш синьор Априле. Серая пемза и желтая сера. Хорошее сочетание, можно будет попробовать. А ведь там еще много пещер...

— Зачем тебе пещеры? — сухо спросил Ангелус.

— Не знаю, — рассеянно ответила Лулубэ, погруженная в свои мысли.

На Панарею они добирались на маленьком пароходике, который курсировал между островами без всякого расписания. На палубе опять были одни солдаты.

— Можно не беспокоиться, — сказал Ангелус. — Наверное, у них там база.

Полюбовавшись на играющих дельфинов, они перекусили и сошли на берег.

— А это твой остров.

— Почему? — снова спросил Ангелус.

Панарея отличалась по цвету от Вулькано. Весь каменистый берег, усеянный лангустами, играл нежными серо-розовыми переливами.

— Это ведь твои цвета, Херувим.

— Ты полагаешь?

— Ты сам такой, и твоя живопись такая же.

— Замечательно. Тогда давай приедем сюда как-нибудь с этюдниками, — мой, кстати сказать, совсем развалился и не идет ни в какое сравнение с твоим, поистине настоящим чудом техники...

— Надо будет посмотреть, может быть, на Липари продаются этюдники...

— Может быть. Так вот. Возьмем наши этюдники, сядем на корабль и поплывем в даль светлую в сопровождении военной охраны, чтобы потом разделиться — Лулубэ высадится на Вулькано, а ее супруг на Панарее, и тогда каждый из них сможет насладиться своим островом и запечатлеть его в нетленных образах. Договорились?

Когда они причалили к молу Марина Лунга ди Липари, на остров уже опустились прохладные сумерки, а в небе прорисовался тонюсенький месяц, повисший оранжевой загогулиной над самой крепостью. Госпожа Туриан невольно вспомнила о том, что рассказывал ей англичанин о своем погибшем отце.

«DEAR MRS. & MR. Т.

I AM WAITING DOWNSTAIRS. WOULD ENJOY TO HAVE DRINK WITH YOU»[12].

— Кроманьонец, — хихикнул Ангелус, обнаружив в дверях записку. — Мистер Неоантроп приглашает нас выпить, — сообщил он после того, как с трудом разобрал текст послания, написанного странно вытянутыми печатными буквами.

Археолог ждал их в траттории. Он сидел в самом дальнем углу, у окна, за большим круглым столом, на котором не было ничего, кроме самодельного подсвечника из дырчатого куска лавы с пятью свечами и пустой плетеной бутылки из-под вина. Заметив вошедших, он поднялся и, слегка наклонившись вперед, застыл — ни кивка головы, ни улыбки, ни рукопожатия, только короткое «hello».

Он признался, что приговорил в одиночку два литра капистелло, закусывая маслинами, но выглядел при этом совершенно трезвым и заказал на всех еще красного липарийского вина, салат из артишоков в оливковом масле, крабов и три порции canelloni al Quirinale, макарон со шпинатом (макароны — по совету синьора Априле, который, настоятельно рекомендуя это блюдо, для большей убедительности смачно причмокнул и закатил глаза). Госпожа Туриан тут же принялась старательно тараторить по-английски и расписала в красках, как они съездили на Вулькано, заметив по ходу дела, что пемзово-серный цвет острова похож на цвет его льняного костюма. Последняя реплика явно позабавила англичанина, лицо которого по-прежнему оставалось невозмутимым - ни тени улыбки, и только в глазах вспыхнули веселые огоньки. Вечерний бриз играл неровным пламенем свечей, и при этом свете его глаза, не прятавшиеся больше за очками, казались глубокими пещерами, в недрах которых плясали искры от костра.

Когда они, расправляясь с крабами, заговорили о том, что Панарея по своей окраске напоминает розовое мясо крабов, он сказал:

— Я был там вчера... С одним рыбаком. Я искал там... — оборвав себя на полуслове, он взял бокал и сделал глоток. - Этот рыбак рассказал мне, между прочим, об одном интересном явлении. Just under the pink colored cliffs, you see, под розовыми камнями водятся pink aragoste, лангусты, точно такого же розового цвета. Мимикрия. Подумайте, каким инстинктом, какой интуицией, если не сказать умом, должны обладать лангусты, чтобы избрать себе в качестве среды обитания именно этот остров... Между прочим, я не нашел того, что искал. Зато мой чичероне много рассказывал мне о разных способах общения в мире ракообразных. Про то, как раки свистят. Вы знаете Никиту Кру... Крушч-ч-ч-ч...

— Хрущева? — удивленно переспросил Ангелус.

— Вот именно.

— Да кто же его не знает! - сказала Лулубэ.

— В самом деле? Видите ли, я с некоторого времени вообще не читаю газет. Ограничил круг чтения информацией... э-э... о захоронениях, культурных захоронениях, и еще о возможности создания... Нет, о настоятельной необходимости создания новой картины мира. Но несколько лет назад я еще читал газеты, и тогда этот мистер Крушч — да, «Сталин» произносить было куда проще — так вот, этот мистер Крушч во время дружественного визита в Индию сказал примерно следующее: коммунизму придет конец, когда рак на горе свистнет. Объективно — это сомнительное заявление. Согласны? Потому что они, раки, очень даже умеют свистеть.

Турианы засмеялись.

— Я чувствую глубочайшее презрение к тем, кто ненавидит коммунистов исключительно по долгу службы. Но от государственных деятелей нашего времени, когда без науки ни туда и ни сюда, гм, да, и ни сюда, от них, тем более от правоверных марксистов, я желаю слышать научно обоснованные заявления. Потому что Европу погубил именно болтун. Самый гнусный болтун из всех болтунов на свете.

Ангелус:

— Вы имеете в виду Гитлера?

Англичанин счел излишним отвечать — и так ясно.

После того как хозяин, дон Априле, выслушав похвалу отменно приготовленным блюдам, ушел, англичанин полюбопытствовал:

— Как зовут хозяина? Доменико Априле? Это значит «апрельское воскресенье». Пятнадцать лет тому назад, в одно апрельское воскресенье... - Высокий лоб его при свете свечей отливал бронзой. — Лучше не буду.

В этот момент Лулубэ неожиданно задала вопрос:

— Скажите, мы вчера правильно поняли ва-а-ше имя, мистер Кро...? Кроман...?

— Кроссмен, — коротко ответил он, будто ему и дела не было до собственного имени.

— Разве вы не...? Вы сказали как-то иначе...

— Может быть, я сказал: «Кроссмен, Йен». Я всегда так представляюсь, если представляюсь вообще. Чтобы меня не путали с Ричардом Кроссменом, депутатом нижней палаты парламента. Это мой дальний родственник, он лейборист. Я и сам когда-то был близок к ним, когда еще жил в Лондоне.

— Ах, значит, «Кроссмен Йе-е-ен, — то ли промяукала, то ли прохихикала госпожа Туриан.

— Простите, но позвольте задать вопрос. Вы находите, что имя Йен — очень смешное?

— Нет, мы просто не расслышали ваше имя. Нам показалось «Кроманьонец».

— Кроманьонец? — переспросил англичанин. В его глазах, напоминающих пещеры, плясали теперь огоньки беззвучного смеха. — А вам известно, что кроманьонцы — исконные жители этого архипелага? И что они бродили по Липари и по моему острову, Пантеллерии, как принято считать, приблизительно за три тысячелетия до того времени, когда здесь поселились древние греки и стали развивать промышленность, изготавливать орудия из местной вулканической породы, — он постучал пальцем по куску камня, из которого был сделан стоявший на столе подсвечник. — Из обсидиана, камня цвета глаз миссис Туриан.

Милое Создание засмеялась — теперь уж точно по-кошачьи, вкрадчивым, мяукающим смехом.

— Позднее на эти берега высадились финикийцы и привезли сюда своих собак, у них еще уши как у летучих мышей. Их полуодичавшие потомки по сей день встречаются на острове. Как, вы не видели этих собак? Смотрите, вон как раз одна бежит возле багдадской пинии, желтая, словно луна... На этих островах-вулканах жизнь зародилась фантастически рано. И возможно, закончится фантастически поздно. Maybe. Возможно, потому я и приплыл со всем своим «Ноевым ковчегом» на Пантеллерию и поселился именно там.

Он вытащил из кармана трубку и неторопливо набил ее табаком. Когда же стал раскуривать, в его глазах-пещерах снова заплясали веселые искорки.

— Наверное, вы правы, я самый настоящий кроманьонец, новый пещерный человек. «In the cave thou hast begun, Man, in the cave thou willst end»[13]. Наверное, первобытный инстинкт побудил меня уехать из Лондона и обосноваться в некой средиземноморской пещере, обустроенной патентованной защитой от радиоактивности.

Ангелус:

— Вы насовсем покинули Лондон?

— Я эмигрировал на Пантеллерию.

— Из страха перед атомной войной? Что-то не похоже на поведение типичного британца, - госпожа Туриан, разумеется, сразу все верно поняла.

— Ужас и скорбь у нас в прошлом, my spanish looking lady[14], в прошлом у кроссмен-джонов, pardon те, у современных кроманьонцев, тех, кто по доброй воле стал дикарем. Вчера, когда я с Бартоло, одним здешним рыбаком, приплыл на Панарею, чтобы искать... Знаете, я обошел все кладбища на Липари, облазил все, что можно, и обнюхал все углы и закоулки, не хуже какого-нибудь бродячего пса, шныряющего в поисках костей, и все напрасно... Так вот, мне рассказали, что несколько умерших, вернее, не умерших, а убитых заключенных, находившихся здесь, в лагере при Муссолини, похоронены на этом... э-э... острове лангустов. Но я его не нашел, моего покойника...

Искорки в прямоугольных пещерах глазниц погасли. Когда Кроссмен продолжил и заговорил теперь уже почти без пауз, лишь изредка покашливая или быстро затягиваясь дымом, Лулубэ вспомнила, слушая его, нескончаемые раскаты барабанной дроби, а окутанная голубоватыми клубами дыма, отливающая бронзой голова Кроссмена напомнила ей... Дикого Охотника.

Да, теперь он не живет в Лондоне, он со всей учтивостью сообщил британскому правительству о своих намерениях, которые, впрочем, мало кого интересовали, а именно о том, что он не намерен возвращаться в Англию до тех пор, пока она не предоставит свободу Кипру, как и должна, согласно Атлантической хартии; в эпоху искусственных спутников и сверхзвуковых ракетных бомбардировщиков, в конце концов, не требуется держать в оборонительных целях военно-морские базы на территории, принадлежащей другим народам; французский генерал Салан, проигравший многие колониальные войны, недавно заявил, что является алжирцем, потому что его сын пал в сражении с настоящими, темнокожими, алжирцами, - поистине логика белых самоубийц; он, Кроссмен, ненавидит национализм, но может понять национализм народов, имеющих другой цвет кожи или другую веру, поскольку их столетиями держали в повиновении белые, именующие себя христианами, этот национализм стал чем-то вроде аллергии, а сам он может считаться националистом в одном-единственном смысле, а именно в том, что каждый человек должен стараться, по возможности, указывать правительству своего народа на допущенные ошибки, - вот такой у него, англичанина, взгляд на вещи.

Теперь, когда технократия за какие-то несколько десятков лет уже поглотила весь мир, у белого человека остается лишь один шанс — задабривать, задабривать, задабривать другого, не белого человека, и бледнолицые вожди в Стране Советов, кажется, это поняли, хотя в тысяче других вещей они все равно остаются бесконечно тупыми, прежде всего, они не понимают, что необходимо привести свои философские теории в соответствие с новой картиной мира, которая, как утверждают, основана на теории Эйнштейна. Нет же, советская философия по-прежнему цепляется за старую, механистическую, с ее вечным двигателем, картину мира, которая точно также признает вечность. Вечность с большой буквы, как признает ее и пресвятая Церковь. Ту самую Вечность, во имя которой на протяжении тысячелетий творились кровавые бесчинства и совершались страшные злодеяния. Гм... Еще старик Гераклит, Гераклит Темный, великий Гераклит, чей тезис «Война — мать всех вещей» так ловко использовали фашисты, писал (от его наследия осталось не так уж много), что и эта Мать, как все матери, смертна и что старая распря в конце концов будет побеждена Логосом, мировым разумом, величайшей силой справедливости. И вот теперь настала пора симбиоза, взаимовыгодного сосуществования самых разных народов, - да-да, об этом писал old man[15] Гераклит. Видеть лишь общее, иначе «дитя всех вещей» превратится в ничто... Вы следите за моей мыслью?

Несомненно, белому человеку пора немедленно разрядить аккумуляторы, в которых столетиями копилась озлобленность на него, вчерашнего властелина мира, в противном случае неизбежен взрыв и в результате взрыва - вакуум, ведь, в конце концов, наивно предполагать, что в мире, где все подчинено раздутой донельзя, чудовищной технизации и, следовательно, унификации, только белый человек способен соорудить водородную бомбу и, соорудив, шарахнуть ею по другой половине человечества. Нильс Бор, знаменитый датчанин, сказал ведь однажды, что скоро настанет день, когда любой из нас сможет на досуге смастерить у себя дома, например в сарае, где стоят велосипеды, маленькую атомную бомбочку, и ничто не помешает смастерить такую бомбочку какому-нибудь негру-пролетарию из Южно-Африканского Союза, которого гнусные белые господа там, в Африке, не желают признавать человеком, и ничто не помешает сделать то же самое какому-нибудь негру из племени банту, чей отец еще умел барабанить в тамтам...

— Мы тоже барабанить умеем, — с игривой улыбкой заметила Лулубэ, но Кроссмен на ее слова ответил почему-то: «Thank you».

— Белые граждане Северной Америки, можно сказать, находятся в довольно сносном положении, они еще могут умилостивить Немесиду, то есть глобальную озлобленность цветных, всего цветного человечества, посадив на трон в своем вашингтонском Белом доме благоразумного и образованного чернокожего, ну а что остается нам, жителям Старого Света, дряхлой старушки Европе?

Швейцарию, как он прочитал у одного очень изысканного базельца, да-да, у базельского писателя Якоба Буркхарда, уже давно вытеснили на задворки всемирной истории, а вот от радиоактивной заразы оказалось не так-то просто избавиться...

— Бертран Рассел, наш блистательный лорд Бертран Рассел, хоть я, когда еще интересовался парламентскими делами, ни разу не видел его на заседаниях верхней палаты... — В глазах-пещерах снова замелькали, заплясали насмешливые искорки. — В нашем мире заурядных вояк можно полагаться только на восьмидесятилетних старцев и восемнадцатилетних юнцов... Лорд Рассел сообщил, что после Бикини — я имею в виду не дамский купальный костюм, а остров в Тихом океане, на котором проходили испытания американского атомного оружия, — после Бикини в течение десяти дней над Японией шли дожди, радиоактивность которых в пять тысяч раз превышала норму. В результате ядерных испытаний произошел выброс стронция, искусственного яда, который и сейчас, спустя без малого тринадцать лет после экспериментов, начатых над Хиросимой, когда двести тысяч японцев были использованы в качестве подопытных кроликов для вивисекции в невиданных масштабах, так вот, этот стронций осел повсюду на земле, попал на траву и с травой — в молоко. По прогнозам Британской организации ядерных исследований, в результате испытаний на Бикини число одних только раковых заболеваний составит не меньше пятидесяти тысяч, это не считая мутаций, генетических изменений в молекулярном строении наследной массы, которые неизбежно скажутся на последующих поколениях людей. У вас есть дети?

— Нет, - скромно ответил Ангелус.

— А у вас? - спросила Лулубэ.

— Тем, у кого есть дети, уже сегодня следует готовиться к тому, что его внуки будут уродами о двух головах или сиамскими близнецами. А плутоний, справедливо названный так по имени бога подземного царства мертвых, — он выбрасывается при взрывах водородных бомб, — одна шестисоттысячная грамма плутония представляет страшную опасность для человеческого организма уже хотя бы потому, что период распада этого ядовитого вещества составляет двадцать четыре тысячи лет.

— Чертовщина, — тихо сказал Туриан.

— Чертовщина, говорите? Мой милый господин из Швейцарии, что чертовщина в сравнении с этим? Страх пробирает до костей — тех самых костей, которые стронций в организме поражает прежде всего... Я западный человек, и потому судьбы западного мира внушают мне большие опасения, чем судьбы мира восточного, особенно сегодня, когда происходит борьба между капитализмом и коммунизмом, а вернее сказать — борьба между белым человеком и вдохновляемым Немесидой человеком черным. Но внешнеполитические сделки западного мира проворачивал — об этом когда-нибудь потом, если, конечно, «когда-нибудь потом» вообще будет, появятся сообщения, — сделки в решающие годы проворачивал болезненный адвокат с лицом и ухватками коммивояжера, торгующего библиями, которыми в Америке не возбраняется торговать даже в храмах, где самый ходовой товар Священное Писание, и как оно рекламируется? «Иисус Христос, лучший в мире сочинитель, дамы и господа! А вот кому еще книжечку? Кто еще не приобрел Библию для домашнего употребления вместе с домашним атомным оружием, чистеньким, тактического назначения, дабы сокрушить силы зла? Кто еще не купил боеголовку для межконтинентальной ракеты, боеголовку для ракеты средней дальности? Кому атомную глубинную бомбочку и средства противовоздушной обороны? А против средств противовоздушной обороны у нас имеются средства против средств противовоздушной обороны, а против средств против средств противовоздушной обороны есть средства против средств против средств противовоздушной обороны и боеголовки, дочиста отмытые, сверкающие чистотой боеголовки». Может быть, у тех, за океаном, на просторах бывшей империи Чингисхана, ракеты не такие ладные, однако у них они есть!.. Кхм, поэтому из страха перед ударом постоянно идут разговоры об ударе, ударах, а не лучше ли было бы пригласить на чашку чая посланцев Чингисхана и побеседовать с ними о проблемах компетенции так, как сделал это в свое время на Сицилии, недалеко отсюда, величайший император западного мира Фридрих II Гогенштауфен, признанный гением и преданный проклятию, величайший из посредников, попытавшийся уладить стародавний конфликт Востока и Запада, который в те времена проявлялся в чудовищных формах, эксцессах, именовавшихся крестовыми походами. Первый крестовый поход, к которому подстрекал Папа... погодите, сейчас вспомню, да, Урбан под номером два, первый поход с треском провалился, да, в сущности, все крестовые походы были неудачными, причина этого в самой природе подобных экспедиций, но симптоматично то, что предводителем первого из этих грабительских походов, проходивших под благочестивыми лозунгами, был рыцарь по имени Вальтер Голяк... Я вам еще не надоел?

— О нет, — сказал Туриан.

— Нет, нет! Что вы, — поспешно добавила Лулубэ.

— Нет, надоел. Я сам себе надоел этими историями, которые я знаю наизусть. Но иногда, после долгого молчания, они рвутся из меня... Кхм... Извергаются, как лава из вулкана, который все считали давно потухшим.

«Вот он и сам говорит, — пронеслось в голове у госпожи Туриан, — что похож на вулкан...»

— Воинственные папы, такие как Григорий IX, не оценили услуг посредника, мудрого императора, и пошли по пути проклятия, или по проклятому пути борьбы с Фридрихом Вторым только потому, что он все откладывал на потом предписанный церковью крестовый поход и вместо этого вел философские беседы с призванными ко двору арабскими учеными. И когда Фридриха в конце концов вынудили дать согласие, получился крестовый поход особого рода, поход, во время которого никто никого не уничтожал и который завершился тем, что предводитель за мирной трапезой с султаном Египетским заключил договор о возвращении христианам Иерусалима. Это опять не понравилось воякам-священникам, и тут Фридрих не выдержал — как гласит легенда, поднялся на Этну и бросился вниз, в кипящий кратер. Его враги извратили легенду, наплели, будто бы он заживо низвергся в ад, — обычный удел современных независимых умов, которые на тысячелетия опережают свое время. Но кратер Этны совсем не то же самое, что врата ада. За вратами ада должно открываться совсем другое пространство - гораздо более яркое, освещенное множеством огней, наподобие, погодите-ка, наподобие казино, в котором нет игроков.

Они насаживали на зубочистки вишни, пропитанные марсалой, и отправляли их в рот. Кроссмен небрежно ткнул своей потухшей трубкой в сторону Монте Розы и Сан-Анжело, где на море мерцали цепочки рыбачьих лодок, вышедших на лов полипов. На северо-востоке над горизонтом пылал какой-то странный огонь, со странными, зубчатыми очертаниями.

— Вот где был ад.

— Был? — промурлыкала Лулубэ.

— Был. Сегодня он как бы рассеялся повсюду, стал вездесущим. Сегодня любой ребенок более или менее осознанно задает себе вопрос, а есть ли ад вообще, и если — да, то где он. «Италия стоит на семи ветрах», — писал пять веков назад один картограф. Когда-то эти ветры бушевали над Стромболи, из недр которого доносился грохот неотвратимых извержений, и в Средние века мореплаватели, проходившие ночью Мессинским проливом, замирали в ужасе, а потом уверяли, будто слышали голоса проклятых. Голоса проклятых... Сегодня их можно услышать из любого радиоприемника.

Апокалиптические излияния Кроссмена, за мыслью которого Турианы временами едва поспевали, кажется, прекратились. Свечи на столике почти догорели, но хозяин не потрудился заменить их. При свете мерцающих слабых огоньков вся фигура англичанина казалась высеченной из пемзового камня статуей, изваянием, вырубленным в вулканическом массиве и воздвигнутым здесь, на террасе, за столиком траттории. И все же у Лулубэ было такое ощущение, будто Кроссмен в тысячу раз более реален, чем Ангелус, который в отблесках догорающих свечей окончательно расплылся в бесформенное розовое пятно.

— По-моему, быть мужчиной в наши дни труднее, чем раньше, — сказал Кроссмен. — И с этим в первую очередь сталкиваются женщины. О присутствующих, разумеется, речи нет.

— В самом деле? — Милое Создание попыталась пошутить. — Присутствующие не в счет?

— Мужчине сегодня требуется более выносливое сердце, — сказал Кроссмен. - Сердце, приученное к тому, чтобы биться и в безвоздушном пространстве. Выше ионосферы, в бесконечной пустоте. Потому что, если все и дальше пойдет как сейчас, то Луна, где, как известно, нет кислорода, явится на Землю быстрее, чем люди доберутся до нее. В конце концов, неважно, что произойдет раньше... Человеку все равно нужно сердце, — сказал Кроссмен, — приспособленное, по крайней мере, к жизни в пустыне, сердце льва. Или сердце, приученное к существованию на больших глубинах, сердце акулы.

— У вас, мистер Кроссмен, сердце льва, — прошептала Лулубэ, — или сердце акулы?

— Ха-ха, — засмеялось изваяние.

— Так вы думаете, мы подошли к концу? — поинтересовалось розовое облачко.

— Этого я не говорил, — ответил каменный истукан. — Человек-мужчина — должен, наконец, сделать попытку начать новую жизнь. И не на Луне или на Марсе.

— На Венере? — попыталась угадать Лулубэ.

— На Земле. Как вы понимаете, я кроманьонец, то есть первобытный обитатель Эоловых островов, и, стало быть, хозяин, которого долг гостеприимства обязывает оплатить выпивку. — После этого он коротко простился: — So long. До скорого.

На следующий день Создание потащила Ангелуса на Стромболи.

[5]

— Херувим! Ты когда-нибудь видел такой серый, почти черный берег? Словно пепел!

— Гм. Читал о чем-то таком у Гомера. Киммерийские берега.

— Представь, я как раз начала рисовать одного киммерийца, он... э-э... нагой и желтоватый, цвета серы, бредет по такому вот пепельному берегу. Не то бредет, не то ползет на четвереньках. Этот человек похож на Йена.

— Какого еще Йена?

— Мистера Кроссмена.

— A-а. Разве мистер Кроссмен ползает на четвереньках?

— Ну, если он занимается археологией, то ползать на четвереньках ему уж наверняка частенько приходится.

Они приплыли на «Луиджи Риццо», маленьком пароходике, именовавшемся также «интерно», то есть «судно внутренних вод», поскольку пароходик два раза в неделю обходил острова Липарского архипелага, перевозя немногочисленных пассажиров. У Турианов было два часа времени, чтобы осмотреть рыбачью деревушку Сан-Винченцо и ее окрестности, а потом на том же «Луиджи Риццо» вернуться на Липари, но у Лулубэ было на уме кое-что другое.

Они бродили по Сан-Винченцо. Людей почти не встречалось. Несколько пожилых женщин в черных платьях, несколько детей, но ни одного человека, что называется, в расцвете лет. Дома в более старой части деревни выглядели так, словно когда-то давно подверглись бомбардировке. Стены многих зданий, кубических на африканский манер, испещрены трещинами. Здесь совсем не было арок, соединяющих дома на разных сторонах улицы, какие часто попадались в переулочках Липари. Однако здешние, некогда потрясенные до основания кубические постройки были на удивление чистыми и сверкали свежей побелкой, хотя над сахарной головой Стромболи развевались длинные траурные ленты дыма, словно над продуваемым ветрами фабричным городом. Самое странное — на вулканическом шлаке по склонам горы рос виноград, но и там работали только старухи и дети, больше никого не было видно. На пепле благоденствовали лозы, в гроздьях винограда дремал любовный огонь.

Это темное, как чернила, вулканическое вино источало нежный аромат, от которого, стоило лишь пригубить, внезапно вспыхивало легкое, но мощное пламя, в чем скоро предстояло убедиться супругам -художникам. Более новая и не столь сильно разрушенная часть деревни, где находилась крошечная гавань, протянулась по низкому берегу к самому морю. Там, в чахлом садике одного из домов, над дверью которого красовалась выцветшая вывеска «Albergo al Paradiso» («Гостиница ,,Рай“»), они выпили вина «Сан-Винченцо» из глиняных плошек. Хозяйка, разумеется, старуха в черном, толстая, но резвая как пташка, объяснила им, «как тут оно у них все». Раньше в приморском поселке жили почти две тысячи человек, а теперь всего-то осталось сотни три. Ессо [16]. Всё деды да внуки. Люди среднего возраста, кроме рыбаков, работают на земле. Извержения? Да, извержения тут обычное дело. Но если случается такое, знаете, большое, сильное извержение, все старики и дети вместе с рыбаками уходят в море и там молятся, преклонив колени, в своих рыбачьих лодках, как в церкви.

Лулубэ:

— А вы, синьора, бывали там, наверху? На Стромболи?

— Я? Наверху? — Старуха визгливо захохотала. Отвислые груди так и заходили ходуном. Трясясь от смеха, она рассказала другим старухам в черных платьях и детям, едва прикрытым убогим тряпьем, о чем спросили ее приезжие. Все беззлобно засмеялись, словно услышали очень веселую шутку.

— Высота всего-то девятьсот метров, — пренебрежительно фыркнула Лулубэ. — Мы уже один раз поднимались туда, наверх. Несколько лет назад, — солгала, она к великому удивлению Ангелуса. И тут смех честной компании разом смолк. — Да, и собираемся снова туда подняться. У вас сдаются комнаты?

— Найдется комната, с двуспальной кроватью.

Ангелус поскреб подбородок под светлой бородкой, внимательно прислушиваясь - даже голову склонил набок - к прерывистому грохоту где-то в вышине, похожему на отдаленные орудийные раскаты.

— Ты хочешь заночевать здесь? - недоверчиво спросил он, переходя на швейцарский вариант немецкого языка. — У нас даже зубных щеток с собой нет и мыла.

— Все тут. — Создание похлопала ладошкой по своей сумке, это была не дамская сумочка, а нечто вроде заплечной торбы, в которой Лулубэ носила рисовальные принадлежности — кисти и краски.

— И пижамы?

— Если замерзнешь, я укрою тебя своими волосами.

— А завтра ты что, правда хочешь подняться на Стромболи?

— Для чего же, по-твоему, я надела брюки? Или ты...

— Что?

— Боишься, Херувим?

— Н-нет, — ответил он нерешительно.

— Va bene[17], - со смехом сказала хозяйка и покачала головой. — Вы знаете, что выйти вам придется в четыре утра? Чтобы к рассвету добраться до вершины. Позже будет жарковато... Ну да вы же знаете! Я скажу Бартолино, чтобы пошел с вами, это мой внучек. Но пойдет он, только пока не начнет светать. А потом - все, сразу назад.

Это было сказано неожиданно строгим тоном, а затем хозяйка вновь весело и услужливо посоветовала им на вершине держаться по эту сторону горного гребня, подальше от двух адских пастей.

«Le due bocche del Inferno» — именно так она их назвала, и Ангелусу показалось парадоксом то, что хозяйка «Рая», расположенного не выше двух метров над уровнем моря, втолковывает им что-то про ад, который находится где-то наверху.

Двуспальная кровать оказалась жестким деревянным и очень узким топчаном.

— Голые доски, но делить это ложе я буду с ангелом. — Лулубэ распустила тяжелый узел волос, и черный поток поглотил ее наготу, скрыв почти до колен, словно под длинной-предлинной мантильей. Создание притворила скрипучие деревянные ставни, чтобы отблески огненных сполохов над вершиной горы не тревожили ее и Ангелуса в тесной глухой темноте, и укрыла голую грудь мужа мантией своих черных волос, прижалась к нему, потерлась щекой о мягкую бородку, молча, с неистово бьющимся сердцем. Он и почувствовал это, и услышал. И еще он услышал далекий скрип других ставен и таинственный шорох морского прибоя, почувствовал и услышал гул вулкана, который уже не походил на отдаленную канонаду, а звучал, словно непрерывное бормотание, невнятный ропот неведомого гиганта.

— Ты слышишь голоса проклятых? — тихо спросил он.

— Да, это просто потрясающе и страшно возбуждает, — восторженно прошептала Лулубэ. Их объятие было коротким и страстным, и Ангелусу показалось, что жена пьяна, хотя вина она выпила совсем немного, и он удивился ее пылкости, какой давно, уже несколько лет, не наблюдалось.

Спустя некоторое время она прошептала:

— Ты знаешь, Херувим...

— Да?

— Ты знаешь, ведь после нашей свадьбы я ни разу не спала с мужчиной.

— Ого! А я, что ли, не мужчина?

— Нет, конечно. Ты Херувим. До того, как мы познакомились с тобой, я встречалась с Николаусом Арпом.

— Встречалась! Ты спала с ним.

— Тогда все думали, он станет великим скульптором.

— Да уж, думали.

— После нашей свадьбы я ни с кем не спала. Никогда, ни разу.

— А между прочим, совсем недавно ты собиралась от меня удрать.

— Удрать? От тебя?

— Нуда. С аптекарем Гижоном.

— Ты что,спятил?

— Ты сказала... Сейчас вспомню... «Однажды я сбегу от тебя с Диким Охотником». А Диким Охотником на Масленице был аптекарь Гижон. Он здорово танцевал соло. Неужели не помнишь?

Но вместо ответа Ангелус услышал лишь ровное дыхание. Она спала, прильнув к его сердцу. А он, Ангелус Туриан, долго еще лежал без сна. Он смотрел на слабые отблески далекого огня, проникавшие сквозь щели в ставнях, прислушивался к гулкому беспокойному ворчанию, сумбурным голосам и нечленораздельной речи, бормотанию, хрипу, мычанию и всхлипам. Уже засыпая, он мельком подумал, что там, в вышине, среди мерцающих огней и вспышек, происходит ссора, словно в приюте, который поместили почему-то на высокой башне маяка, ссорятся глухонемые.

[б]

— Это вам надо к Фаро Веккио, — сказала толстая старуха хриплым со сна голосом, — к старому маяку. Бартолино покажет дорогу за шестьсот лир, я внесу их в счет.

Они вышли из дому в начале пятого, после того как заспанная хозяйка подала им плотный завтрак, состоявший из кофе с молоком и козьего сыра, и собрала провиант: хлеб, колбасу, апельсин, фляжку с граппой — «пригодится». Как было условлено, их уже ждал один из ее внуков, судя по росту семилетний парнишка, одетый в некое подобие укороченной рясы капуцина. Но когда зеленый свет сигнального лодочного фонаря, которым размахивал паренек, упал на его смуглое личико, то оказалось, что он выглядит значительно старше, лет на двенадцать.

— Бартолино пятнадцать, — объяснила старуха, — мал, да удал.

Карлик был обут в крестьянские башмаки, в которых он двигался поразительно быстро, порой бесшумно подпрыгивая, и свет от его фонаря-светлячка то пропадал, то появлялся снова. По тропинке, проложенной в вулканическом шлаке, они шли вдоль моря, и пепел слегка шуршал под ногами.

Миновав развалины старого маяка, карлик, по-прежнему сохраняя молчание, взял влево и повел их наверх, подавая знаки фонариком. За ним, так же молча, следовала госпожа Туриан, шагая уверенно, как бывалая альпинистка. Арьергард составлял Ангелус. Когда они поднялись на высоту триста метров, он в первый раз посмотрел вниз.

На море сверкали бесчисленные огоньки, словно созвездия. И только хорошенько приглядевшись, можно было различить, что они движутся: ловцы полипов. А прямо над головой то появлялись, то исчезали звезды.

«Странно! — подумал он. — Все вещи пребывают в непрестанном движении, даже если мы думаем, будто они находятся в состоянии покоя. Вот и я, микрокосм, называемый А. Туриан, в данный момент совершающий ночной переход к вратам ада, художник, близкий к абстрактному искусству, из города, где сошлись три народа, вот и я тоже двигался уже за девять месяцев до своего рождения и по сей день нахожусь в движении, даже во сне, и это движение прекратится, лишь когда я умру».

Именно в этот миг его вдруг кольнуло подозрение: она тащит меня туда, на гору, чтобы померяться силой.

И не только эта земля и это небо умрут, угаснут постепенно, а в конце концов так же неожиданно, как мы сами, — умрет и небо со всеми его мирами, которые постепенно отойдут в небытие, словно старики в захолустных городишках. Новые дети будут рождаться на свет и новые звезды, но однажды это чудо исчезнет. Кроме шуток. Кто станет оспаривать то, что мир — это чудо? Исчезнуть... так будет лучше. Скромнее, чем сладкие сказочки про вечность. Смерть я худо-бедно могу себе представить как конец, покой, а вечность — это обидное требование фантазии, любви, разума, терпения. Устаревшее понятие. Как хорошо, что мир стал наконец конечным...

Что это я? — одернул себя Ангелус. — Уж не заразился ли от мистера Кроссмена лавоподобными излияниями?

И тут он впервые увидел ее.

Текущую лаву.

И он испугался.

Клубы дыма над сахарной головой вулкана находились в движении, и от этого звезды то исчезали, то появлялись вновь. Группа поднималась все выше и выше, и гул в вышине уже меньше напоминал сердитое роптание. Постепенно Туриан осознал, что это ему напоминает: барабанную дробь, нескончаемую дробь тысячи барабанов. Набегающие раскаты, шумы, треск, грохот — все это создавало архаичный ритм, звучало как марш карнавальных клубов в предрассветной мгле, когда на исходе ночи барабанная дробь рвалась в небо. И пронзительный тонкий свист горного ветра, точно флейта-пикколо. Утренний марш небес... Ему тут же захотелось догнать жену и поделиться своим открытием, таким «базельским» по сути, однако это ему не удалось. Ибо, остановившись на мгновение, он услышал какой-то шум и вдруг увидел нечто совсем иное, нечто такое, что он поначалу принял за удивительно медлительную падающую звезду.

Он тотчас же понял, что ошибся. Будто что-то живое сползало с горы, неспешно извиваясь, словно целый выводок светящихся змей. Гораздо быстрей, чем он мог ожидать, прямо к нему приближалось нечто, двигаясь скорей как гусеница, а не как змея, — гигантская красная пылающая гусеница.

На несколько секунд его охватила паника, неодолимое желание бежать вниз, к старому маяку. Вместо этого он закричал: «Attenzione!»[18] — и звук собственного голоса показался ему непривычно пронзительным.

— Attenzione! — кричал он карлику. Тот приостановился шагов в двадцати выше по склону и махал отставшему Туриану фонариком, чтобы он поднимался. В тот же миг Ангелус осознал: огненные гусеницы больше не ползут на него. Стоит им хоть немного изменить направление, и они двинутся по тропе на двадцать шагов выше.

«Лулубэ! — подумал он. — Лулубэ, attenzione!» (Глупо, что я кричу по-итальянски). Но зеленый фонарь оставался на прежнем месте. Отчаянно карабкаясь вверх по круче, Туриан разглядел: паренек не только не отошел от пылающего ручья, более того, он вплотную приблизился к нему, словно тореадор к быку.

С удивительно беззлобным шипением это чудо природы, постепенно остывая, сползло в долину и погасло во мраке.

— Красота-а! — выдохнула Лулубэ.

— Действительно, — отозвался Ангелус, стараясь унять дрожь в голосе. Поднимаясь по серпантину, они еще много раз встречали сползающие вниз светящиеся потоки лавы и уже не удивились — ведь привыкаешь ко всему. Бой барабанов надвигался все ближе, над темным куполом вершины взметнулись сполохи горящего города. При первых проблесках холодного рассвета, явившихся сначала внизу на море и лишь потом на небе, когда в серебристом сиянии моря проступили убегающие к горизонту дорожки, лишь только начало светать, карлик присел на корточки и аккуратно погасил свой фонарь. Буркнул что-то вроде «до свидания», запрыгал вниз по тропе и вскоре скрылся из виду.

Что это было — атака при свете восходящего солнца?

Солнце взошло над Тирренским морем, от самой Устики над ним протянулся золотой мост, расплывшийся в густых сернисто-желтых облаках. По временам дымные полосы начинали стлаться над тропинкой, и тогда становилось трудно дышать. Ангелус чувствовал, как дрожит земля от мощных ударов исполинского барабана, громыхающего за кромкой уже недалекого хребта.

— Глотни граппы, будет легче дышать. — Но жена словно не слышала. Тогда он сам сделал из фляжки большой глоток и подумал, что настанет день, когда солнце не взойдет над этим морем, день, который не будет днем. И оттого, что граппа ударила ему в голову, и оттого, что еще свежо было воспоминание о вулканических излияниях Кроссмена, его вдруг охватило дурное предчувствие: последний день может быть приближен человеком задолго до того, как «исполнятся времена и сроки».

Вспотевший от подъема, от солнца, которое уже начало припекать, от жара, исходящего от лохматых облаков дыма, и в то же время взбодренный резким утренним бризом, здесь, на высоте около тысячи метров над уровнем моря, он ощутил, как в нем зашевелилось предчувствие, для него самого гораздо более важное. Предчувствие, что все это угаснет в какие-нибудь четверть часа, как писал другой Ангелус, автор поэмы «Ангел-странник» Ангелус Силезский:

Бог жив, пока я жив, в себе Его храня.

Я без Него ничто. Но что Он без меня?..

Они взобрались на гребень, о котором говорила хозяйка «Рая» в Сан-Винченцо, и увидели внизу, на расстоянии всего-то полутора сот метров, две зияющие пасти, каждая диаметром метров в сто - прикинуть их размеры Туриан еще успел.

— В укрытие! — рявкнул он, на сей раз как настоящий мужчина. (Будучи ефрейтором санитарной службы 97-го базельского стрелкового батальона, он неоднократно участвовал в военных сборах.) — В укрытие! — скомандовал он, едва они заглянули в правый клокочущий кратер, левый лишь слабо курился.

Это была уже совсем другая музыка.

Эпилептические конвульсии циклопического существа. Из правой пасти вырвалась струя блевотины, высокая струя, которая была нацелена прямо на ангела-странника в розовом свитерке, на Туриана и его жену.

Ангелус схватил ее за первое, что под руку подвернулось, - большой черный узел волос на затылке. Оттащил ее с тропы под защиту скальной плиты, выступающей по ту сторону хребта, порвав при этом свои узкие американские брюки.

Над ними с оглушительным треском пролетали бесформенные пылающие шары разной величины, комья земли размером с небольшую дыню и меркнущие на лету брызги огненного дождя.

— М-могло и уб-бить, — выдавил Туриан, тяжело дыша.

Его жена, судя по всему, тоже запыхалась. Но потом он понял — это был прерывистый беззвучный смех.

— Хи-хи-хи! Ну и что? — Глаза у нее пылали точно лава.

— То есть как, кх-х, кх-х-х, «ну и что»?

— Ну и что? Хи-хи-хи! Разве это не лучше?

— Лучше, кх, кх, — чем что?

— Чем сдохнуть от водородной бомбы, хи-хи-хи! Разве это не... хи-хи-хи... более естественно?

Ангелус молчал, все еще тяжело дыша. Тут она прошипела:

— К тому же со мной-то ничего бы не случилось.

— А со мной, Лулубэ?

—  С тобо-ой? Ты ведь у нас Херувим. Ангелок. С ангелами ничего не случается.

Впервые в жизни Туриан испытал тихий ужас перед своей ненаглядной женой.

[7]

Утром они поднялись на борт «Эоло». Это было уже не какое-то маленькое суденышко, шнырявшее между островами архипелага, а довольно большой пароход, который совершал рейсы из Неаполя в Мессину и по пути завозил почту на Эолийские острова. Но даже такому большому пароходу при вполне приличной скорости потребовалось почти три часа, чтобы добраться от Стромболи до Липари. И снова на палубе топтались эти толстые солдаты, казавшиеся безоружными. Один — он стоял, привалившись к бортику животом, — лениво взмахнул рукой, показывая Лулубэ и ее мужу на широкое каре вышедших в море рыбачьих лодок; их коричневые паруса сейчас были спущены. Полипов и каракатиц ловят ночью, пояснил солдат, а тунца — днем. В конце августа здесь, у Липарских островов, ходят косяки мелкого тунца, более крупный тунец появляется только в сентябре, а скоро уж начнут вылавливать и самых настоящих великанов: они плывут мимо острова и попадают прямиком в каре рыбачьих лодок с той стороны, где нарочно оставлено свободное пространство. Тогда ставят огромную сеть — и дело сделано.

Госпожа Туриан проявила весьма умеренный интерес к рыбной ловле. (Она не подозревала, что всего через несколько дней в ее судьбе все переменится из-за огромной рыбины, морского великана, хотя и не тунца.)

— А скажите, почему здесь, на пароходе, так много солдат?

— Солдат? Каких солдат, синьорина? — Он сказал «синьорина», не «синьора».

Создание хихикнула. Бритое синеватое лицо — настоящее лицо солдата — сохраняло, казалось,серьезное выражение.

— Разве вы не солдат? — с рассеянной улыбкой спросил Ангелус.

— Нет. Я карабинер, — с достоинством ответил паренек.

— Ах, так, значит, все эти люди — полицейские? Но зачем? Чего ради держать такое количество полицейских здесь, на островах?

Теперь уже и синещекий парень заулыбался и внимательно посмотрел на Туриана.

— Molti contrabandieri[19], — коротко ответил он.

— О, контрабандисты! — восторженно воскликнула Создание.

— И они возят контрабанду из Италии в Северную Африку и из Африки в Италию? — предположил Ангелус.

— Именно так.

— Что же они провозят? — спросила Лулубэ.

— Все, синьорина.

— И оружие?

— На территорию Италии контрабандного ввоза оружия нет.

Туриан:

— Зато тем больше его провозят в Северную Африку?

Синещекий ухмыльнулся. Ленивый жест руки, поднесенной к маленькому козырьку фуражки, означал, что неофициальный разговор со служащим полиции окончен.

Пароход причалил в Марина Лунгади Липари, и супруги сошли на берег, а «Эоло» поплыл дальше в Мессину. Когда хозяин гостиницы синьор Доменико Априле услышал, что они поднимались на Стромболи, к самым «пастям ада», он грузно опустился на каменный бордюр резервуара для воды во дворе своей траттории и, словно теряя сознание от ужаса, закатил глаза. Но мигом пришел в себя и принялся размахивать руками и причитать:

— Благодарите Господа за то, что остались целы и невредимы!

— Никакой опасности не было, — небрежно бросила Создание.

— Никакой опасности?! — Синьор Априле с упреком обернулся к Туриану.

— Никакой, — солгал он.

— Я сицилианец! Родом из Милаццо! Я не трус, но... Или вы думаете — я трус? Да я... я сражался с мафией! И в одном деле, в таком деле, когда уж и до ножей дошло, я получил удар, да-да, получил удар ножом, был ранен в такое, понимаете, деликатное место... Не верите? Погодите, погодите, сейчас я покажу вам эту отметину, мой шрам!.. — И синьор Априле вдруг повернулся к ним спиной и, приподняв несколько ровных маслянистых прядей, продемонстрировал свой жирный затылок.

Ангелус удивился:

— Это и есть «деликатное место»?

— Да, синьор! Вам, наверное, известно, что здесь самое уязвимое место черепа. И если бы бандит ткнул меня ножом сюда...

— Не вижу никакого шрама, - заявила Лулубэ.

— Никакого шрама?! - Качая встрепанной головой, Априле бросился в дом и вскоре вернулся, в руках у него было два зеркальца для бритья. - Никакого шрама?!

Солнце стояло уже совсем низко над пемзовыми горами, радужно-перламутровыми, как раковины. С помощью двух зеркал Априле начал разглядывать свой затылок, и тут одно зеркальце поймало солнечный луч и отбросило яркий зайчик из тенистого двора вверх, на склон горы. Взгляд Лулубэ скользнул вслед за веселым пятнышком света, и наверху, на фоне развалин Сарацинской башни, мимо которой бежала пешеходная тропка в Греческую долину, ее взгляд наткнулся на мужскую фигуру, она тоже была словно из светлой пемзы и переливалась перламутрово-розовым в теплом предвечернем свете. Солнечный зайчик в течение несколько секунд плясал вокруг далекой неподвижной фигуры, затем человек, очевидно, заметил и узнал стоявших внизу, во дворе. Он поднял руку, небрежно помахал им.

— Херувим! Там, наверху... Там же Кроссмен!

— Мистер Кроманьонец? Верно, это он.

Турианы замахали ему. Пемзовый человек на склоне еще раз быстро махнул в ответ и скрылся за Сарацинской башней.

— Очень давно это было, много лет назад, — нерешительно пробормотал старик Априле. — Моя схватка с мафией... Но если хорошенько приглядеться...

— То, конечно, ваш шрам прекрасно виден, — поспешил заверить его Ангелус.

В последующие дни — дни нескончаемого летнего света — Туриан дважды ездил после утреннего купанья на остров лангуст, Панарею. Маленький пароходик «Луиджи Рицци» сновал между островами архипелага далеко не каждый день, а большой «Эоло» только раз в неделю проходил через архипелаг на пути из Неаполя в Мессину или обратно, поэтому Ангелусу пришлось довольствоваться рыбачьей моторной шхуной, одной из тех, что так горделиво проплывали по морю, урча моторами, а иногда, при бризе, даже подымали свои коричневые паруса. Лулубэ три раза нанимала весельную лодку и уплывала не так далеко — в Порте Леванте, на «свой» остров, Вулькано. Она без посторонней помощи тащила мольберт и рюкзак, поднималась до половины склона вулкана, такого «цивилизованного» в отличие от Стромболи, и устраивалась на естественной террасе, откуда открывался вид на Вульканелло — маленький островок по соседству. От его сернистых источников струился белый, легкий, как утренний туман, пар. В эти дни была начата картина маслом - 120 на 90 см, — которая существенно отличалась от всего написанного ранее тридцатидвухлетней художницей Лулу Б. Туриан. Исчез ее псевдомистический стиль — ее снобизм. Она писала теперь обнаженную мужскую фигуру.

Он стоял, устойчиво, крепко, но все же чуть наклонившись вперед, опустив непомерно длинные руки, и был того же оттенка, что вулканический шлак у него под ногами. Над его крутым, высоким лбом плыл белый пар, небо и море сливались в одно цветовое пятно. Это был не пещерный получеловек-полузверь эпохи плейстоцена, это был в высшей степени сознающий себя человеком пещерный человек, который из-за чего-то — то ли по причине какого-то чудовищного разочарования, то ли из-за какого-то ужасного события, ибо именно в таком духе можно было истолковать выражение его лица с удивительно тонкими чертами, — скрылся в пещеру; голый человек нашел укрытие в земле — в земле, под которой кипит вулканическая лава. Казалось, он сбросил или потерял где-то не только свою одежду, но и вообще все, и поэтому было очевидно, что он свободен. (Удивительно, что именно аура свободы появилась в картине с самого начала, как только художница приступила к работе; если бы «портрет» однажды был дописан, он, несомненно, явился бы подлинным шедевром своей создательницы.) Хотя этот человек и сумел обрести независимость, достойную полубога, он все же явно был больше связан с землей, нежели с небом и морем, слившимися в единое целое. Потому что он что-то искал — это тоже было вполне очевидно.

Он что-то искал.

В Порто Леванте нашлась старая женщина по имени донна Раффаэла — поистине Эолийские острова могли бы называться Островами старых женщин, - у которой наша художница, работающая на пленэре, оставила для просушки свой холст с еще свежими красками.

Под вечер супруги встретились в траттории «Монте Роза». Ангелус привез лишь несколько гуашей, причем среди них не было ни одного вида Панареи, — сплошные наброски, этюды, и на каждом из них — какие-нибудь сказочные существа, которые либо парили в небесах, либо плескались в море. Выяснилось, что, находясь на борту рыбачьей шхуны, Ангелус творил куда более плодотворно, чем на Острове лангустов, «словно созданном для творчества». Установив мольберт на носу шхуны, он срисовал резные раскрашенные фигуры, украшавшие нос, иные из них были выдержаны в традициях древнего финикийского искусства. Возвращаясь назад после второй поездки на Панарею, он едва не лишился мольберта, который чуть не унесло в море, когда шхуна пошла на хорошей скорости.

— Ну и не о чем было бы жалеть, - сказал он. — Все равно никуда не годится.

— Что — никуда не годится?

Ангелус усмехнулся в светлую бородку:

— Мой мольберт.

На Панарее он вопреки ожиданиям почти не работал, занимался, в основном, тем, что смотрел на старух, которые ловили в море лангустов.

Создание:

— А я-то думала, привезешь что-нибудь в розовато-серых тонах.

— У меня есть кое-что розовато-серое. — Эта вечерняя встреча супругов стала для добродушного Херувима поистине часом сплошных улыбок. — Вернее, именно такой оттенок был у него, когда... пока он... ну..

— Пока — что?

— Пока он был еще живой. А теперь он карминно-красный, как мантия кардинала. — Ангелус вытащил из своего рюкзака лангуста длиной около тридцати сантиметров. — Представляешь, за триста лир купил. Я попросил сварить его там же, на месте, потому что подумал, может...

— Может — что?

— Может, тебе показалось бы... ну, как-то жутковато, по-моему... Такое живое чудище - и прямо в кипяток.

— Вот еще! Что тут страшного? Ах да, ты же у нас ангел...

Туриан встал и лениво прошел в другой конец двора, там зачерпнул ведро воды из резервуара, потом другое, третье... Он был похож на библейского персонажа. (Однажды синьор Априле важно объяснил им, что у девушек на Липари потому такой свежий цвет лица, что они умываются только дождевой водой. Туриан тогда едва удержался от вопроса: где же они прячутся, все эти юные красавицы?) Пока Создание варила спагетти, Ангелус сбегал вниз и принес из траттории литр слегка пенящегося капистелло, и наконец они расположились на террасе под тремя колоннами, где шныряли кошки, и устроили «баснословно дешевый пир, достойный богов». Потом, заказав у Априле по чашке кофе, долго сидели и смотрели на закатное золотисто-зеленое море на северо-востоке между склонами пемзовых гор, на треугольник Стромболи над горизонтом, однако ни муж, ни жена не проронили о вулкане ни слова.

— А как продвигается твоя работа, Лулубэ?

— На ночь я оставила холст у одной старушки, донны Раффаэлы в Порто Леванте, чтобы краски подсохли.

— И что ты думаешь — хорошая будет вещь?

— Понятия не имею! — Создание поджала губы.

— Ну а что это будет? Что ты пишешь?

— Что? Да я только-только начала. Сама не знаю пока. — Создание снова поджала губы.

В один из таких вечеров, еще до темноты, они бродили вдоль набережной в Липари, между растянутыми на скалах для просушки рыбачьими сетями с пробковыми поплавками, потом свернули на Vico Jove.

— Переулок Юпитера, — перевел название Ангелус.

— И здесь даже целых две гостиницы.

— Гостиницы — пожалуй, это эвфемизм.

— Вон, смотри: «Albeigo al Jove». «Гостиница „Юпитер“». Наверное, здесь живет мистер Кроссмен.

— С чего ты взяла, Лулубэ?

— По-моему, это бы ему подошло. Жить у Юпитера. Даже если здешний Олимп — такой вот плохонький.

— Спросить в гостинице о Кроссмене?

— Может быть, он не откажется выпить с нами капистелло?..

Туриан справился о мистере Кроссмене в обеих маленьких гостиницах, но вернулся ни с чем. Они пошли дальше, теперь уже по Vico Venere.

— Переулок Венеры, - снова перевел Ангелус. — А вот и «Гостиница ,,Венера“». Может быть, мистер Кроссмен поселился здесь?

— С чего ты взял, Ангелус?

— По-моему, ему бы это пошло. Жить у Венеры. Пусть даже ее Олимп — такой вот паршивый с виду.

— Не думаю, чтобы он очень интересовался Венерой.

— Да?.. Ты права, здесь он тоже не живет, — сообщил Туриан, вернувшись после очередных бесплодных расспросов. — Возможно, он вообще не живет на Липари.

— А где же?

— Ну, например, по ту сторону Монте Розы, в Канетто, где каменоломни.

— Не думаю...

— Или уже уплыл отсюда совсем.

— Не думаю...

— Нынче вечером ты что-то, Лулубэ, совсем ни о чем не думаешь. С чего бы это?

— Было бы немножко обидно, если бы...

— Что?

— Если бы он уплыл совсем.

— Почему?

— Он — моя модель.

— Кроссмен? Он тебе позирует?

— С какой стати! Просто мне кажется, я могла бы использовать для картины его... внешность.

— Верно, голова у него интересная.

— Поэтому мне хотелось бы увидеть его еще как-нибудь, раз или два. И хорошо бы — при дневном свете.

— Ага... Постой, он ведь говорил, что работает на археологических раскопках, там, в крепости. Хочешь, я завтра туда схожу и спрошу о нем?

— Нет, — вдруг резко ответила Создание. —  Я не намерена бегать за этим кроманьонцем.

Ангелус усмехнулся в бороду с не вполне осознанным чувством облегчения. Наследующий вечер, в сверкающих сумерках они совершенно случайно встретили англичанина в Греческой долине.

Донна Луиза — так теперь старик Априле величал госпожу Туриан — приготовила «баснословно дешевый ужин богов» в более ранний, чем обычно, час, из чего следовало, что предстоит более долгая, чем обычно, вечерняя прогулка. Туриан спросил у хозяина, есть ли в Канетто гостиницы. Ответ он получил отрицательный: в Канетто живут в основном рабочие пемзовых каменоломен, «рабы господина Томми Ферлаццо».

— Кто это такой?

— Пемзовый король Липарских островов.

— И зовут его Томми?

— Да. Потому что он долго жил в Соединенных Штатах.

Туриан:

— Может быть, Кроссмен поселился у этого Ферлаццо.

Создание:

— Не думаю. Насколько я его знаю...

— Мы его очень мало знаем.

— ...Он не стал бы жить у «пемзового короля».

— Но, судя по всему, в гостинице он тоже жить не стал.

— И где же, по-твоему, он поселился?

Ангелус улыбнулся не без ехидства:

— В какой-нибудь пещере.

Они миновали Сарацинскую башню и спустились в Piano Greco, Греческую долину, освоенную людьми еще в древности, тысячи лет назад. Здесь уже готовились к сбору винограда и оливок. Из долины не видно было ни Мессинского пролива, ни фейерверков над Стромболи, быстро сгущались ранние сумерки, уже взошел на   ярко-фиолетовом небе поразительно быстро прибывающий яркий месяц, совсем белый, с едва заметным золотистым оттенком, и в его свете пыльно-серая листва грациозно изогнутых олив тоже казалась призрачно-белой. На дорожке, которая сворачивала вверх по склону, они увидели указатель — отливающую серебристым цветом глыбу пемзового камня с надписью: «Кваттро Пани — 7 км».

Вверх по тропинке метнулись вдруг три призрака, таких же белых, как месяц в вышине. Вампиры-альбиносы? Нет, мимо промчались три полуодичавшие финикийские собаки с головами, как у летучих мышей. Следом за ними кто-то шел — видимо, от него и пустились наутек эти бесхозные псы. По тропинке шел человек в серебристом облачке пыли.

— Hello! — сказал Кроссмен так спокойно, будто они договорились здесь встретиться. Удивительно, что даже сейчас он был в солнечных очках.

— У вас лунные очки? — по-английски сказала Лулубэ, желая сострить. Он пропустил ее шутку мимо ушей.

— Я уже пятый час на ногах. Был там, наверху, в Кваттро Пани. Да, «Четыре хлеба» — так называется эта деревушка. Такая бедность, что я даже засомневался... Засомневался, найдется ли у них там хотя бы четыре куска хлеба.

— Прогуливались по окрестностям? — полюбопытствовал Туриан.

— Нет... Я, понимаете ли... услышал, что в деревушке есть крохотное кладбище, решил осмотреть. —

В темных стеклах очков поблескивали лиловые вечерние сумерки.

«Неужели он нашел своего отца?» — пронеслось в голове Лулубэ. Она осторожно спросила:

— И стоило осматривать?

— Стоило ли? Наверное... Потому что на этом малюсеньком кладбище обнаружился превосходный обелиск из вулканической лавы. На нем выбито девятнадцать фамилий. Почти все — очень молодые люди, они погибли или пропали без вести в России. Девятнадцать крестьянских парней из Кваттро Пани, где всего-то едва сотня жителей наберется.

— Ужасно, — сказал Ангелус.

— Ужасно, — сказала Лулубэ.

— Ужасно? Нет, скорее абсурдно, — поправил Кроссмен.

— В самом деле, абсурд, — согласился Туриан. — Вы не составите нам компанию? Выпьем по стаканчику капистелло.

Кроссмен ответил на удивление официально:

— Благодарю вас, сэр. Мне очень жаль, но я чувствую себя чрезвычайно усталым. — Извинившись еще раз, он пожелал супругам доброго вечера и ушел по проезжей дороге, что вела в направлении Гуардиа.

— Дорогая, что же ты не спросила, где он живет?

— Об этом, Ангелус, следовало спросить тебе.

Три собаки не убежали, а все это время сидели рядком на обочине. Их желтая шерсть казалась сейчас совершенно белой, с легким золотистым отливом в свете молодого месяца над Липари. Когда одинокий путник приблизился к собакам, они не бросились прочь, а некоторое время весело прыгали вокруг Кроссмена.

«Они не убегают от англичанина, — подумал Туриан. — Напротив, они бегают за ним».

«Он их приручил», —Туриан глядел вслед Кроссмену. Его тропический полотняный костюм казался сейчас белым, как свет луны, и тоже был как бы подернут золотистой патиной. «Скорей луна придет к нам на землю, чем мы к ней...»

— Он их приручил, — прошептала Лулубэ.

— Передача мыслей на расстояние. Секунду назад я подумал то же самое. А что это ты вдруг говоришь шепотом?

— Он их приручил. Сделал из них собак-ищеек.

[8]

На следующее утро над Эолийскими островами задул сирокко, недобрый гнилой ветер с берегов Африки, напомнивший Турианам вечерний фен, что дует с озер в Швейцарии. Сирокко принес невыносимую духоту. И еще он уничтожил всю роскошь красок, обесцветил день, предшественник которого поистине был днем вечного лета. Все небо затянулось облачной паутиной, сквозь которую едва пробивался свинцово-серый солнечный свет, а море под этим небом отливало обсидиановым блеском. На волнах, поднявшихся от горячего ветра, появились гребешки коричнево-желтой пены, с мола несло тухлой рыбой, от этого запаха не было спасения. О поездке на Панарею и Вулькано и думать было нечего. Туриан взял свой старый, видавший виды мольберт — новехонький мольберт Лулубэ остался у донны Раффаэлы в Порто Леванте, промямлил что-то насчет намерения заняться сюжетом «Крепость. Сирокко». У Лулубэ с утра разболелась голова и никакого настроения работать не было. И раз уж нельзя было даже пойти искупаться, она решила прогуляться в городок и сделать кое-какие покупки.

Вечером по-прежнему дул сирокко. Вернулся Ангелус — вяло вошел во двор, вяло зачерпнул воды из резервуара, вяло умылся. Лулубэ купила в городке аспирин и дешевое платье из ситца в лиловато-розовых тонах, из тех ярких простеньких платьев, что носят работницы здешней каменоломни, где добывают пемзу. Простой такой рабочий халатик, а цвет она нарочно выбрала в честь Херувима. Туриан вяло улыбнулся и поблагодарил, заметив, впрочем, что его любимый розовый не имеет лилового оттенка. Он показал жене акварельный набросок, выполненный в манере ташистов. Любимый розовый тон в нем отсутствовал, это была композиция из пятен и линий темно-серого, тускло-черного и коричневожелтого цветов. Что тут изображено? Ну... Крепость... Сирокко... Это же только первый набросок. У Лулубэ вновь вырвался мяукающий смешок. К абстракционизму она вообще относилась скептически. О многих художниках говорила, что они пишут абстрактно лишь потому, что ничего другого толком не умеют.

Они выпили аперитив в заведении Априле, который назвал сирокко «ветром вонючего сыра» и сказал, что он продержится до завтра. А если в такую погоду болят и чешутся глаза, то это, дескать, от песчаной пыли, от нее, между прочим, гибнет много маленьких ящерок. Люди, конечно, не ящерицы, однако и людям сегодня лучше не сидеть на открытой террасе. Супруги расположились в траттории и через потрескавшиеся стекла закрытых окон стали глядеть на северо-восток, на зубец Стромболи над линией горизонта. Дымится вулкан или нет, разглядеть не удавалось, потому что все небо, словно паутиной, затянула дымка. Ничто не напоминало о тех прекрасных вечерах, когда «Венера рождается из пены морской». До горизонта, казалось, рукой подать, не дальше, чем от одного берега Рейна до другого. Зубец Стромболи в обманчивом мареве грозно придвинулся к самому берегу, но сегодня супруги опять о нем не говорили. Госпожа Туриан раздумывала, отчего Стромболи был сегодня таким близким, а Кроссмен — отчего он такой далекий, пропавший бог весть где, и Лулубэ ощущала недоумение, похожее на недомогание.

Всю ночь по дому шатался сирокко, словно гуляка, который вернулся заполночь и напрасно старается не шуметь; комнаты наполнились жаркой духотой. Зато ночных мечтателей — котов — сирокко, по-видимому, необычайно взбодрил, их вдохновенные рулады не смолкали до наступления сумрачного утра. Сирокко дул уже второй день кряду, и с мола несло тухлой рыбой.

Лулубэ расчесывала волосы испанским гребнем. Больше делать было нечего. Ангелус после завтрака отправился вниз, в Марина Лунга, чтобы в очередной раз искать вдохновения под стенами крепости. Лулубэ сидела во дворе на краю резервуара и, как Лорелея, чесала гребнем свои метровой длины волосы, не золотые, правда, а черные и блестящие, — они имели бы рыжеватый оттенок, как на полотнах Гойи, если бы не сирокко, убийца красок. Она думала: собственно говоря, я ведь тоже, тоже родом из этих мест, странно, что до сих пор мне это не приходило в голову, да, конечно, ведь мать моей, ах, моей одноглазой матери была неаполитанкой, вот и во мне заговорил голос крови... Сегодня Милое Создание не накрутила на голове искусной прически - жарища, разве можно таскать на затылке эдакий тюк! Как всегда, когда начатая работа не двигалась, Лулубэ ощущала гложущее беспокойство. Из траттории доносился мерный храп. Храпел синьор Априле, который по обыкновению прилег отдохнуть вскоре после полудня. Черт бы побрал сирокко! Ну, да я его одурачу, надену вот тряпку, что купила вчера, — такой насыщенный цвет сирокко не удастся убить.

Полчаса спустя Лулубэ сидела на обломке мраморной колонны лицом к Сарацинской башне. Башня сегодня тоже была какой-то другой, ее камни как будто покрыты плесенью. Ящерицы обычно, едва подойдешь, мигом прятались в трещинах древних стен, — три такие ящерки медленно, словно паралитики, проползли совсем близко от руки, которой Лулубэ опиралась о камень. Ветер, что-то сонно бормоча, шуршал в шерстистой листве тутовых деревьев, задирал ей дешевое платьишко, яркий цвет которого оказался и впрямь неистребимым, лизал ее тело жарким шершавым языком. Лулубэ тихонько болтала ногами, и шлепанцы мерно похлопывали по ее босым пяткам. Но вдруг шлепанцы замерли.

— Hello! — сказал Кроссмен. — Сразу не узнал вас. — Он вышел из тутовой рощицы, окружавшей Сарацинскую башню, вышел очень медленно. Лулубэ, пожалуй, тоже не узнала бы его с первого взгляда, потому что вместо полотняного тропического костюма на нем был грязный и мятый серый комбинезон. Но, без сомнения, это его походка и его непомерно длинные руки.

— Hello, мистер Кроссмен, — протянула она, — а сегодня вас не сопровождает свора финикийских собак?

— Где вы, собственно, научились так хорошо говорить по-английски, lady?

— Я год прожила в Англии, в одном пансионе.

Таким рассеянным, разумеется, тоже мог быть только мистер Кроссмен.

— Свора финикийских... Простите, как вы сказали?

— Когда мы повстречали вас в Греческой долине, перед вами ведь бежали три этих бродячих пса, их называют здесь чернеги. Похоже было, будто вы их выдрессировали.

— Для цирковых представлений?

— Хи-хи! Нет. Для... Для охоты.

— О-о! — Это прозвучало как горестный вздох. — Охота окончена. The hunting is over, my dear lady.

Сквозь неизменные солнечные очки он глядел вниз, на свои грубые сапоги, покрытые коркой глины или чего-то похожего на глину.

И лицо у него сегодня какого-то глинистого цвета!

Он медленно поднял голову, глядя куда-то мимо нее, потом — дальше и выше, в небо.

— Солнце... Солнце сегодня - серый паук, который сидит, покачиваясь на своей паутине... — Ему пришлось повторить, только тогда она поняла его слова. — Именно это серое солнце, солнце-паук, пролило на все свет. — Он повторил и эти слова, но, по-видимому уже не для нее, скорей механически. Она понимала английские фразы, но общий смысл ускользал.

Кроссмен все стоял к ней вполоборота, опустив длинные руки, и Лулубэ показалось, что дышит он как-то неровно. Сирокко растрепал ему прическу, и от его пробора не осталось и следа, но он не обращал на это ни малейшего внимания, не замечал и того, как полощатся на ветру ее длинные черные волосы, развеваясь, словно мокрый флаг. Она нарочно болтала ногами в шлепанцах, но он не замечал и этого, — стоял, отвернувшись с безучастным видом, и смотрел на Сарацинскую башню.

— Мавры были хорошими строителями... Прочный материал. Вы видели мечеть Эджмуна в городе Карт Хадашт — так теперь называется Карфаген?

— Нет.

— Карфагенский храм был заложен еще пунийцами. За тысячу лет до того, как построили эту башню. Необыкновенно прочный материал. — Теперь он дышал спокойнее.

— Мистер Кроссмен, помните, на днях вы махали нам отсюда, а мы еще стояли вон там внизу, возле колодца у нас во дворе? Помните?

Он — рассеянно, глухо:

— Что? Да, помню.

— Мы тогда как раз вернулись из Сан-Винченцо. Поднимались на Стромболи. На самую вершину! — Похоже, это не произвело ни малейшего впечатления.

— Да, помню, — монотонно повторил он. — Этот синоьр Априле... Так ведь зовут вашего хозяина?

— Да, Доменико Априле.

— Правильно. Этот «господин Апрельское воскресенье»... Из-за него я вспомнил то апрельское воскресенье, о котором не хотел вспоминать. Вы помните наш разговор, миссис... э-э... Туриан?

— Конечно.

— Этот человек подавал мне сигналы — если не ошибаюсь, с помощью двух зеркал. Двух. В которых ярко отражалось заходящее солнце.

Она тихонько засмеялась мягким мяукающим смехом:

— Не подавал он никаких сигналов!

— А что же он делал?

— Хи-хи! Он хотел показать нам шрам от раны, которую получил когда-то в схватке с сицилийской мафией. Все искал этот старый шрам, да так и не нашел.

— Good for him[20]. Счастлив, кто ищет старую рану., и не находит. — Он произнес это, запинаясь, и вместе с тем без всякого выражения. — Почему вы решили, что я выдрессировал трех так называемых финикийских собак?

— Почему? Ну... Когда нам на прогулке попадаются эти собаки, они всегда убегают прочь с дороги, поджав хвост, как воришки. И лают вслед, когда проходишь мимо. А уж по ночам... Зато вокруг мистера Кроссмена они весело прыгают и совсем на него не лают.

— Правильно. Они крайне недоверчивы. Всякого, видно, натерпелись. От нас. Я хочу сказать — от нас всех. Вы, наверное, слышали, что иногда этих бездомных псов, или «лунных собак» - так их называет Малапарте, — отстреливают полицейские?

— Нет.

— Я увидел, как трех таких псов вели на казнь, выкупил их по дешевке у карабинеров, немного приручил — вот и все. Потому что я не слишком высокого мнения об экзекуциях. Вот и все. — Он отвернулся почти бесцеремонно, и она почувствовала себя обиженной, точно ей дали от ворот поворот.

Забавно виляя совершенно бесцветным тельцем, совсем не так, как обычно ползают ящерицы, на отвесную стену, цепляясь за выступы плоскими перепончатыми лапками, взобрался хамелеон. Вяло щелкнув длинным языком, он слизнул со стены жирного муравья. Любая жительница Центральной Европы в эту минуту, наверное, завизжала бы, но Лулубэ была не из пугливых. Проследив за взглядом Кроссмена (если тот вообще что-то видел), она стала смотреть вниз, на плоские крыши, на резервуары, в которых накапливалась дождевая вода, на «прикладной кубизм» портового городка, и, глядя отсюда, сверху, на Липари, почему-то подумала, что так, наверное, выглядят города в Африке. Вместо бесцветного моря — пустыня, и дует самум, или как там он называется, их африканский ветер, и Лулубэ вдруг потянуло в Африку, ведь это было совсем рядом, а она никогда там не бывала. Нет, но какое хамство! Что этот Кроссмен себе позволяет!? Повернулся к ней спиной и стоит. Он стоял в своем сером комбинезоне чуть сгорбившись и, будто что-то проверяя, пристально смотрел вниз на крепость, точно готовился к прыжку. Она видела, что его широкие плечи едва заметно подрагивают, и решила, что это, наверное, от сирокко дыхание Кроссмена снова стало учащенным и неровным, а еще она видела кусочек набережной в Марина Лунга, и крохотных игрушечных осликов там и сям, и множество человечков, сидевших на корточках среди длинных черных нитей -рыбачьих сетей, и поодаль от них, ближе к крепости, неподвижное тускло-розовое пятнышко, определенно - розовое, хотя все вокруг было блекло-бесцветным. «Херувим», — подумала она и хмуро сказала:

— Там, внизу, вон тот розовый человечек по левую руку от крепости, это мой муж...

— А-а...

— Он пишет крепость. Абстрактно, — все так же хмуро добавила она.

— Абстрактно. Крепость. В самом деле, очень интересно. Знаете, что? — Кроссмен сильно задыхался. — Нет ничего более абстрактного, чем... ах-хх... смерть. И я ее нашел. Вчера. В крепости. Охота окончена.

Он буквально сорвал свои темные очки, сунул их в нагрудный карман расстегнутого комбинезона. Она увидела, что на нем не было ни рубашки, ни майки, и в ту же минуту заметила, что глаза у него воспалились, немного припухли и оттого совсем сузились. Дышал он с трудом, однако пытался сохранять учительский тон:

— Всякий археолог всегда немного и палеонтолог. Он должен быть постоянно готовым к тому, что, копая, копая и копая в поисках погибших цивилизаций, натолкнется на останки умерших - а когда-то живых — существ. Вы понимаете? — Она не сразу «поняла», тогда он подошел к ней, сидевшей на возвышении, ближе, и она различила даже блестящие от пота волосы на его груди, потемневшей от загара, и почувствовала сернистый запах вулканического шлака. — В крепости ведутся археологические раскопки, так ведь? — Это отчасти и послужило для него поводом, чтобы приплыть сюда с Пантеллерии. Короче говоря, вчера на раскопках в его присутствии неожиданно была обнаружена небольшая общая могила. Сравнительно «свежая». Пока что по решению властей все держат в тайне. Одиннадцать скелетов — назовем их так — и остатки арестантской одежды, предположительно фашистских времен. По амулету на одном из них он идентифицировал останки своего отца.

У Лулубэ вырвался короткий тихий возглас, похожий на свист сурков, который они так часто слышали летом в Альпах. И тут же она затараторила без умолку, прерывисто, торопливо, не давая вставить ни слова:

— How awful, how terrible, какой ужас, какой кошмар, бедный мой Йен, нет, никогда в жизни я ничего подобного не слышала, просто кошмар, и что же, нет никаких сомнений?

— Совершенно никаких. — Ответ прозвучал невыразительно и глухо, точно из пещеры. — Отец всегда носил на груди погнутую серебряную монетку на цепочке, полкроны. В пятнадцатом году он, секунд-лейтенант Йоркширского полка, воевал во Франции, и эта монетка лежала у него в левом нагрудном кармане, в левом. Прусская ружейная пуля пробила сукно и отскочила, ударившись о монету. В память об этом столь чудесном спасении отец произвел монетку в ранг амулета. Заключенному милостиво позволили сохранить ее.

— А не может быть, — Лулубэ говорила, задыхаясь, — что он ее кому-нибудь подарил?

— Исключено. — К тому же он, Йен Кроссмен, попросил коллегу из Рима, профессора Бомпиани, который сейчас тоже работает на Липари, произвести обмеры «археологической находки». Сам он не мог заставить себя сделать это.

— Бедный мой Йен!

— У отца были довольно длинные руки. Я их... э-э... унаследовал он него. Ростом он был пять футов одиннадцать дюймов. Все совпадает.

— Бедный, бедный, бедный мой Йен!

— Как ваше имя? - неожиданный вопрос.

— Лулубэ.

— Почти «lullaby»[21]. Хочешь помочь мне, Лалэ-бай?

Англичане никому не говорят «ты», кроме Господа Бога. В английской речи переход к интимному «ты» проявляется только интонацией, и она почувствовала в голосе Кроссмена этот новый оттенок.

— Конечно, хочу. Если сумею.

— Сумеешь. — Он поднял на нее глаза, пристально глядевшие из глубоких глазниц, уголки плотно сжатых губ слегка подрагивали, и Лулубэ представилось, что перед ней маленький мальчик, которому гордость не позволяет расплакаться от боли или обиды. Внезапно она заметила, что он глядит на нее так, словно впервые увидел ее: и развевающийся флаг волос, и свободно подпоясанное платье, и шлепанцы на босу ногу. — Именно сегодня, в этот странный, нет —  страшный день, — он говорил каким-то новым, не знакомым ей голосом, — ты похожа на какую-нибудь местную девушку. Нет, скорее, ты похожа на красавицу с Эолийских островов. Такая юная и совсем без косметики. Сколько тебе лет, Лалэбай? Двадцать пять?

— Немного больше.

—  Мне тридцать пять. Извини за вопрос, тебе было бы неприятно, если бы посторонний человек, вроде меня, тебя поцеловал?

Мяукающий смешок не получился. Под впечатлением всего, что она от него услышала, она не посмела засмеяться. Желание рассмеяться было вызвано чисто английской церемонностью вопроса. Но на том церемонии и кончились.

Он подхватил ее на руки, и она поняла, что Кроссмен — сильный мужчина, а когда он поцеловал ее, она поняла, что он — Дикий Охотник, тот самый Дикий Охотник, и ее губы раскрылись в беззвучном замершем восхищенном смехе, обнажив крепкие ровные зубы. А он целовал ее и нес среди смоковниц, опунций и каменных обломков, на которых здесь и там лежали маленькие мертвые или похожие на мертвых ящерицы, не то и вправду умершие, не то оцепеневшие от жары, нес по широким ступеням, по камням, стертым еще сотни лет назад, нес вниз почти до самой площади Сан-Бартоло. Он снял с нее шлепанцы, чтобы она их не потеряла, и сунул за пояс комбинезона, словно ручные гранаты. Он бежал совсем легко и чуть враскачку, как моряк на суше, иногда перепрыгивая с камня на камень, бежал вниз к морю, но не в Марина Лунга, а мимо крепости, к Марина Корта, и все время, словно обезумев, он жадно целовал ее, свою ношу, даже не опуская на землю.

Лулубэ никогда не бывала на молу в Марина Корта. Она надела шлепанцы и, стуча деревянными подошвами, шагала за своим «похитителем», который шел теперь мимо какого-то памятника, через площадь на набережную, где неторопливо копошились рыбаки: вместе со старыми и пожилыми женщинами в черных платьях, они, засучив рукава, чинили сети, растянутые на сотню метров, заменяли негодные пробковые поплавки. Добродушные ослики, навьюченные высоченными тюками свернутых сетей, стояли тут же и невозмутимо поглядывали вокруг, словно говоря всем своим видом, что им наплевать на сирокко. По левую руку, у подножия почти отвесной стены крепости, тянулось длинное сводчатое здание, под низкими арками которого было пусто и сумрачно.

— La pescheria, — бросил через плечо Кроссмен, и голос его снова изменился. — Древнейший рыбный рынок на Липари. - Он опять надел очки, и от этого, казалось, стал рассеянным как обычно.

Лулубэ подняла голову и в невольном изумлении уставилась на мощную крепостную стену. Проследил ли Кроссмен за ее взглядом? Казалось, все, что было, для него больше не существовало...

Бормоча извинения, он пробирался между сетями, шагая к небольшому пирсу, в конце которого высилась над морем чудесная часовенка — самое симпатичное строение из всех, что Лулубэ обнаружила на Липари.

— Часовня Святых Козьмы и Дамиана, — обронил Кроссмен. Позади часовни вдоль набережной тянулся крытый лодочный причал. Кроссмен смотрел куда-то вдаль, дальше маленькой гавани, дальше рыбачьих лодок, вытащенных на галечный беper возле пирса и набережной. Босоногие рыбаки в закатанных до колен штанах смолили лодки и чинили снасти.

— Эй, Бартоло! — во весь голос крикнул Кроссмен.

— Professore, professore! - отозвался звучный баритон.

Юный бог в серой рваной майке прыгнул с берега на пирс, размахивая руками, покрытыми татуировкой. Кроссмен о чем-то с ним договорился. Зажав зубочистку в уголке рта, юный бог озабоченно поглядывал на море.

— Mare in tempesta, professore[22], — сказал он и добавил что-то еще. Пожал плечами, кивнул. Застенчиво улыбнулся, прыгнул с пирса на берег.

— Ветер переменился, — сказал Кроссмен. — Через десять минут отходим.

— Он, как будто, сказал, что штормит?

— Да. Но сирокко стихает.

— И это он называет штормом? Мне показалось... или он, хи-хи, действительно со страхом поглядывал на море?

— Может быть, — рассеянно ответил Кроссмен и вытащил из кармана трубку.

— Вот и Стромболи для них страшнее преисподней. Мне раньше не приходилось слышать, что они... Они что, вообще малость трусоваты, эти сицилианцы?

— Может быть. К счастью для них. Осторожность — мать мудрости. Храбрость... Часто она — всего лишь погремушка, которой отгоняют страх. Бартоло отлично ходит под парусом.

— Куда же мы поплывем?

— На Вулькано.

— Мой любимый остров! — Лулубэ задохнулась от радости.

— Тем лучше, — сухо заметил он.

— Я уже плавала туда, в Порто Леванте, на лодке.

— Бартоло берется за весла только в штиль. С парусом он управляется как настоящий яхтсмен. Мы с ним обшарили все эти Эолийские острова, когда я начинал поиски... — Он замолчал.

— Почему здесь так часто встречается имя Бартоло? — поспешила заполнить паузу Лулубэ. — И площадь Бартоло, и нашего проводника по горам звали Бартолино.

— Бартоло — то есть Бартоломео, святой Варфоломей, сын Фолмая, апостол Иисуса Христа и покровитель Эолийских островов. Согласно легенде, был замучен в Аравии, гроб с его... э-э... телом волны вынесли на берег Липари. — Он глядел на море за часовней, к которому постепенно возвращался сапфировый блеск, море уже очистилось от коричнево-желтой пены. — Старая песня: мученичество за веру. — Кроссмен опять говорил без всякого выражения. — Один приплывает в гробу, другой в гробу уплывает — между этими событиями две тысячи лет, пустяк — с нашей точки зрения.

— Йен! Ты ведь сказал, что я должна помочь тебе?

— Конечно.

— Тогда не думай сейчас об этом.

— Приложу все усилия.

Запах тухлой рыбы улетучился, зато с моря потянуло чем-то странным — так пахнет в зоопарке. Лодка была длинная, как челны на Верхнем Рейне, с мачтой, к которой крепилась веревочная лестница, и одним прямоугольным коричневато-розовым залатанным парусом. На носу была еще одна лесенка, деревянная, с перекладинами, — как в зверинце у медведей. Между мачтой и местом рулевого на корме был навес из почерневшего брезента. Бартоло, деловитый юный бог, одетый в рванье, перекрестился, глядя на Вулькано и его маленького братца Вульканелло. Впрочем, Лулубэ едва замечала Бартоло, несмотря на то что Кроссмен здесь, на борту, держался с ней почему-то отчужденно. (Словно никогда не целовал ее с дикарской страстью!)

Он стащил сапоги и, оставшись в белых носках, передвигался по лодке удивительно уверенно и даже почти красиво, ловко пробираясь, нагнувшись, под брезентовым навесом.

— Были моряком, Йен?

— Как вы догадались, lady?

«Он со мной больше не на ,,ты“!»

— Потому что.., вы так уверенно ходите.

— Художники наблюдательны. — Он затянулся, не замечая, что трубка не набита. — Верно. Отсутствие твердой земли под ногами было когда-то для меня привычным делом. В девятнадцать лет попал в Королевский британский флот. Доменико Априле... Однажды в воскресенье, в апреле военного сорок третьего года, в нескольких милях от Роки-Банк, мы, шестьдесят человек, на подводной лодке, — класс «А», водоизмещение тысяча сто двадцать тонн, — целых десять часов слушали пение ангелов, только не на небесах...

— Вы были матросом на подводной лодке!

— Привык тогда к отсутствию неба над головой. Потому мне было сравнительно легко сделаться, как сказали мистер и миссис Туриан, «новым пещерным человеком Кроссменом». — Он стоял на носу лодки, положив руку на захватанную перекладину «лесенки для медведей». — Знаете, что это за штука? Упор, с которого бьют рыбу-меч. В июле у этих рыб медовый месяц, и ради любви они поднимаются из глубин на поверхность моря. Тут-то их и бьют... Вы когда-нибудь видели влюбленную пару этих рыб?

— Нет.

— Замечательно красивое зрелище. Достойно кисти художника. Нескромный вопрос: в Швейцарии можно сносно прожить, если зарабатывать живописью?

— Трудно. Ангелус иногда подрабатывает, делает указатели для дорожной полиции. «Стоянка запрещена» и всякое такое.

— A-а, понимаю. Внимание, стоянка запрещена! Соблюдайте тишину — госпиталь! Школа! Сумасшедший дом — звуковые сигналы запрещены! Тюрьма! Крематорий!

«Это последствия шока», - подумала Лулубэ.

Его короткие волосы трепетали на ветру, а длинные — колыхались тяжелыми прядями, но он этого не замечал. Она сказала, что ей хочется пить. Он что-то крикнул Бартоло. Тот закрепил руль, отыскал под брезентовым навесом пузатую оплетенную бутыль, откупорил ее и торжественно поднес Лулубэ, перебравшейся на корму. Обеими руками она поднесла бутыль к губам в полной уверенности, что в ней вино, но там оказалась тепловатая вода. Она пила и вдруг почувствовала опьянение, как от вина, если пить его такими большими глотками. Она вернула бутыль рыбаку: «Grazie!», тот церемонно поклонился, прежде чем снова взяться за руль. Под гудящим музыкой небесных сфер парусом она пробралась по шаткой лодке назад к Кроссмену. Солнце, не серый паук — настоящее солнце, пробилось сквозь рваную паутину облаков, в его лучах голова Кроссмена блестела, словно отлитая из бронзы.

Наверно, поэтому — потому что после нескольких глотков тепловатой воды она вдруг почувствовала себя пьяной, наверное, поэтому он вдруг так живо напомнил ей Дикого Охотника, когда тот спускался на плоту по Рейну...

— А детей, — не оборачиваясь заговорил Кроссмен, — детей у вас, значит, нет?

— Нет. Но у нас пять канареек!

— О-о!

[9]

По узкому, шаткому пирсу они сошли на берег Порто Леванте (ах, эти прелестные, эфемерные пирсы на островах, еле заметные пирсы, они как будто залегли тут в засаде, эти пирсы-разбойники!). Кроссмен спросил Бартоло, не соблаговолит ли он подождать их тут два-три часа, поскольку они собираются, дескать, прогуляться по острову и, может быть, подняться на Вульканелло. Юный бог милостиво согласился, сказав, что время у него есть, потому что сегодня в море никто не идет, и ночью не пойдет, а вот завтра, завтра будет большой лов, на подходе крупный тунец. Англичанин перекинулся с ним еще несколькими фразами (он хорошо, хотя и с акцентом, говорил на сицилийском диалекте), и, бросив напоследок «Ciao, Bartolo!», скомандовал Лулубэ:

— Let’s go[23].

Зайти с ним к донне Раффаэле и показать начатую работу? Но вот она уже спешит за ним по безлюдной дороге, что ведет от Порто Леванте, «Восточной гавани», к «Западной гавани», Порто Поненте и тянется по узкому перешейку, отделяющему большой вулкан от малого, — идет, поспешает, будто лишенная собственной воли.

С каких это пор Лулу Б. Туриан стала безвольной?

Перешеек представлял собою песчаную косу, на которой произрастали, как это ни странно, в большом количестве кусты форзиции — узкая полоска, напоминавшая кусочек пустыни, которая зимой, во время штормов, полностью скрывалась под водой. Мужчина в тяжелых ботинках неторопливо шагал по серебристо-серому песку, а женщина шла рядом, неся в руках шлепанцы. Навстречу им попалась одна-единственная телега, которую тянул за собою усталый вол, с трудом одолевая по полкилометра в час.

— Завтра он уже будет здесь.

— Кто?

— Тунец.

— Откуда Бартоло знает, что косяк придет именно завтра?

— Во-первых, они всегда приходят в это время на нерест, сюда и к берегам Сардинии. А во-вторых, об этом говорит тот факт, что до сирокко здесь уже прошли сардины. Их корм.

— Их корм?

— Ну, да. Их корм. Тунец любит закусывать сардинами. Крупный тунец. Которым, в свою очередь, любят закусывать другие.

— Другие — это мы?

— Не только мы. Есть и другие хищники, любители тунца...

Она украдкой посмотрела на него. Его правильный профиль, довольно изящно прорисовывавшийся под высоким лбом, уже не казался таким размытым, как в Сарацинской башне, когда его лицо сливалось с землисто-глиняным цветом стен. Теперь это лицо отливало бронзой, контрастно выделяясь на фоне Вульканелло, сернистая желтизна которого как будто еще больше усилилась. Она не видела его глаз, скрытых за темными очками, но, зная его манеру улыбаться только глазами, почему-то была уверена, что в них опять играют веселые огоньки.

— И что это за хищники такие?

— Акулы.

— Акулы пожирают больших тунцов?

— Bluesharks. Акулы-людоеды. Часто бывает, что какая-нибудь акула, а то и несколько, плывут вместе с ними, прибившись к косяку, тысячу миль, прикидываясь, так сказать, тунцом... Понимаешь, Лалэбай? — Она отметила, что он снова перешел на ты. — А когда этой акуле захочется поесть, она без зазрения совести сжирает кого-нибудь из своих спутников. Цап и готово, аминь. А потом плывет себе, как ни в чем не бывало, с этим же косяком дальше.

— Horrible![24] - пискнула она с затаенным восторгом.

— Природа живет по другим законам и не знает понятия «ужасно». Ужасно с моей точки зрения другое: что мы в своем развитии ушли не намного дальше. Ужасно, что мы поступаем точно так же. Прикидываясь добропорядочными гражданами, предпринимателями или чиновниками, мы преспокойно пожираем своих спутников, цап — и готово, аминь, и плывем себе преспокойно дальше. One, two, three, Shakespeare.

— Йен, мне в моих шлепанцах на Вульканелло не забраться.

— А тебе, Лолобай, и не придется никуда забираться. В такую погоду я и сам предпочел бы залезть в какую-нибудь пещеру, как уставший лев.

— Знаешь, когда я в первый раз увидела Вулькано, я сразу подумала, их здесь должно быть много.

— Кого? Львов?

— Нет, пещер.

— Хм. А ты знаешь, что львы обходятся со своими ближними гораздо более предупредительно, мягко, нежно, короче говоря, гораздо лучше, чем другие животные? О царе природы я и вовсе молчу.

«Отчего он вдруг решил сменить тему?» — подумала она.

— Йен, здесь есть пещеры?

— Есть.

Вход в пещеру напоминал дыру в куске пемзы. В детстве у нее была такая пемза с одной-единствен-ной, едва заметной дырочкой. Пемза всегда лежала в мыльнице, на краешке ванны, и она любила играть с ней. Самое интересное в этой пемзе было то, что внутри она была полая и через дырочку в нее можно было залить целый стакан воды... Редкие домишки Понте Поненто остались где-то справа, когда они вышли на совершенно дикий пляж, где было, наверное, хорошо купаться. Ее волосы развевались на ветру, мягко касаясь его щеки. Он улыбался. Теперь, когда он снял свои очки, ошибиться было нельзя — он улыбался. Форзиция исчезла, остались только редкие кустики травы. Он выдернул белую метелку. В том месте, где безмолвный Вулькано почти отвесно уходил в море, пляж сужался. Ни домов, ни людей, ни зверей, ни кустов, ни травы, ничего. Вот там он и нашел пещеру.

Перед входом в нее ковром лежали свалявшиеся водоросли. Мужчина ловко пригнулся и исчез в глубине, видно было, что он делает это не в первый раз. Потом он снова выбрался наружу, встал в полный рост, забрал у нее шлепанцы, одной рукою обхватил ее запястье, другою сделал царственный жест — махнул белой метелкой, словно приглашая ее войти в его чертоги. Он стоял как хозяин. Мужчина. Дикий Охотник.

— Все в порядке, Лалэбай. Заходи.

— Сюда?

Мужчина кивнул.

— Или тебе страшно?

— Мне-е-е? — протянула она мягким мяукающим голосом и выдавила из себя смешок. — С чего это мне должно быть страшно? Ты меня не знаешь!

— Знаю, но недостаточно, — прошептал Дикий Охотник, все еще продолжая стоять при входе в пещеру и улыбаясь одними глазами.

Ей было страшно.

«Как я раньше об этом не подумала, - мелькнуло у нее в голове. — А почему я, собственно, не должна его бояться? Разве я его знаю? А что, если все это вранье — вся эта история с убитым отцом, и его поисками, и его жуткой находкой? И все эти его рассказы о том, почему он „покинул Лондон", — вдруг все это один сплошной обман? Может быть, он из тех маньяков, что прикидываются приличными гражданами, а сами охотятся за женщинами? Маньяк, который скрывается тут, на островах?»

Она с ужасом вспомнила «Тирольского потрошителя», который подкараулил какую-то англичанку, когда она одна прогуливалась в горах, затащил ее в пещеру и там подверг зверским истязаниям, а потом придушил...

Теперь его глаза не улыбались. Они смеялись, и было видно, что он ее раскусил. Он ей не поверил.

— Бедная девочка, Лалэбай, ты и в самом деле боишься! Фантазия — великая вещь. Но художнику нужно бы лучше разбираться в психологии. Иди сюда, дурочка.

Он взял ее за волосы, притянул к себе, мягко, но решительно, и, крепко держа, как держат за уши кроликов, поцеловал с той же приглушенной дикой исступленностью, с какой он целовал ее два часа назад, когда нес на руках, спускаясь от Сарацинской башни на Липари. Она урчала от удовольствия, безрассудно отдавшись новому наслаждению, что, впрочем, не мешало ей помнить о мелькнувшем было робком и, несомненно, глупом подозрении, которого она теперь бесконечно стыдилась.

«Человек — свет в ночи: вспыхивает утром, угаснув вечером».

Серповидной формы пещера оказалась внутри мягкой, как перина, из-за песка и водорослей. Здесь каждое слово, произнесенное тихим шепотом, отдавалось многоступенчатым затихающим эхом.

«Он вспыхивает к жизни, умерев, словно как вспыхивает к бодрствованию, уснув».

— Я не знаю, что ты там себе напридумывал, я не знаю, что ты там говоришь, — шептала Лулубэ, хотя в пещере, никого кроме них не было. — Но я знаю, что ты думаешь об этом. Об этом ужасе, о твоем отце. Не надо, не думай, сейчас не надо.

— Я ничего себе не придумываю. Я цитирую Гераклита. Гераклита Темного.

— Забудь его.

— Кого?

— Всех, и этого твоего темного Гераклита тоже. Ты ведь со мной.

Ее шепот прошелестел по складчатым шершавым извивам затемненных сумраком низких стен их вытянутой, как карликовый туннель, пещеры, прошуршал и сложился в ясные слова, слишком ясные, чтобы раствориться в плеске прибрежных волн.

— С тобой — Ла-лэ-бай.

— Знаешь, со мной тоже произошла одна страшная история.

— Неужели?

— Когда мне было пять лет. Моя мама...

— Твоя мама стала светом в ночи?

— Я тебя и в самом деле совсем не понимаю. Ей нанесли серьезную травму. У меня на глазах. У меня на глазах... ей выбили глаз.

— Неужели? И кто же это сделал?

— Мой пьяный отец. Барабанной палочкой. Я никогда об этом не рассказывала. Никому.

— Серьезная травма. Такое событие, пережитое в детстве, может сказаться на развитии ребенка, на всей его дальнейшей судьбе.

— Никому.

— Забудь, Лулубэ. Ты ведь со мной.

— Да-а-а-а! Да-а-а-а! — «А-а-а-а» — отозвалось мягкое эхо.

Долгое молчание. А потом его глухой шепот наполнил пространство шуршащими отголосками: «Человек — свет в ночи: вспыхивает утром, угаснув вечером. Он вспыхивает к жизни, умерев, словно как вспыхивает к бодрствованию, уснув».

— Не думай больше ни о чем.

— Благодарю тебя за совет.

— И об этом своем, Темном, — тоже не думай.

— Благодарю тебя.

— Сейчас не думай.

— Благодарю.

[10]

Еще несколько медитаций современного пещерного человека, Кроссмена, на сей раз — без убегающего шелестящего эха, ибо они так и остались невысказанными.

Она уйдет от меня. Скользнет, согнувшись, едва ли не ползком, под серповидным сводом пещеры, прочь от меня. В последний раз мелькнет ее образ на фоне пузырчатого камня. Она перепрыгнет через ковер тины на берегу, вырвется на волю, к свету, выпрямится, прикрывая руками классическую грудь, и пойдет, слегка склонив голову, поглядывая из-под завесы своих волос то вправо, то влево на серебристый песчаный берег, — женщина, выточенная из адамова ребра.

Нет, это звучит пошло. Есть сказки, простые истории, в которые мы верим с детства, но и они в один прекрасный день не убеждают даже истово верующего. Если история сотворения мира в Моисеевой Книге Бытия удивительным образом совпадает с данными геологии, геофизики и астрофизики середины двадцатого столетия после Рождества Христова, то эпизод из той же Книги Бытия, история об Адаме, первом человеке и первом мужчине, которому Господь Бог дал что-то вроде наркоза для того, чтобы сотворить из его ребра женщину, эта история представляется весьма сомнительной.

Весьма сомнительной — не говоря о том, что Жизнь началась с одноклеточных, которые размножались делением, а не путем оплодотворения. Это означает: не мужчина, не отец есть начало всех начал, а материнская первичная плазма. И только на более поздней стадии развития произошло разделение на мужские и женские клетки. Ведь мужское семя не что иное, как несметное скопище головастиков, из которых лишь один-единственный бывает допущен в храм яйца, а остальные гибнут. Древние догадывались об этом без всякой науки и свою догадку возвели в веру. Они поклонялись Небесной корове, о чем пора бы уже перестать с таким железным упорством умалчивать. Пока Моисей сочинял свои «книги», книги, большая часть которых, насколько нам известно, была записана гораздо позже, уже после Вавилонского пленения, да, так пока Моисей диктовал для будущего свои книги, а он именно диктовал, поневоле став суровым диктатором... погоди-ка! имя Моисей ведь происходит от meschu, а в древнеегипетском это значит «дитя». Разве не удивительно, что один из величайших праотцев в истории человечества на самом деле звался «дитя»!

Примерно в то же время, когда Моисей сочинял свои ветхозаветные книги, в Эфесе, еще догреческом Эфесе, люди поклонялись верховному божеству — Великой многогрудой Матери. Шесть столетий спустя, в ионическую эпоху, греки воздвигли в Эфесе Артемисион, грандиозный храм Матери-Артемиды, а еще тремя столетиями позже его поджег мужчина. Если бы меня спросили, я бы сказал: он поджег храм Артемиды не потому, что жаждал славы, хотя его, Герострата, обвиняют именно в этом, нет, он не мог примириться с превосходством женщины, с обожествлением Матери, Артемиды, повелительницы природы, богини рождения, — вот причина, по которой этот парень поджег храм.

Последующие два с небольшим столетия вполне можно бы назвать геростратовскими, ведь все это время мужчина снова и снова разрушал все, что сам же создавал. И за это время превосходство, неоспоримое превосходство мужчины — повелителя мира настолько упало в цене, претерпело такую инфляцию, что сегодня сказка о небольшом хирургическом вмешательстве, которому был подвергнут Адам, никого не убеждает. Допустим, я снова превратился бы в Адама — все равно эта нагая женщина, стоящая сейчас в пышно-пенистой раме из пемзового камня пещеры, не была бы сотворена из моего ребра. Я влюбился в нее и потому назову ее одной из воспитанниц Афродиты Анадиомены. А Базель... При чем тут Базель! Она — воспитанница Пеннорожденной Венеры.

И вдруг — пустота в серповидном выходе из пемзового грота. Ее нет. Куда же она бежит?

Легкими танцующими шагами она пронеслась по пустынному берегу, остановилась, зайдя по щиколотку в волны прибоя, подставив тело посвежевшему ветру. Радужное, как внутренность раковины, море снова возвестило о наступлении «греческого вечера». Казалось, сейчас выйдет, чуть робея, из раковины Афродита и пошлет привет своей воспитаннице. Гнетущая близость горизонта, которую наколдовал сирокко, пропала. Вдали, на северо-западе, возвышались едва видимые невооруженным глазом острова-близнецы Аликуди и Филикуди. Там по небосклону, чистому, без паутины, плыло одинокое перистое облачко, светло-серое с розовыми краями...

Лулубэ следила за тем, как оно плывет вдалеке. На несколько мгновений с ее лица сошло выражение необузданного исступления. Из горла вырвался прерывистый звук, быть может, рыдание, она прошептала: «Ах, Херувим...»

Резко тряхнула покрывалом черных волос, как бы желая его скинуть, бросилась в волны, поднимая тучи брызг, умело нырнула в набежавшую волну, которая понесла ее дальше, в море, и поплыла навстречу перламутровому сиянию.

Спустя несколько минут из пещеры вышел Дикий Охотник. На его лице (никогда не знавшем солнечных очков!) было будто высечено выражение умиротворенности, покоя и даже душевного мира. В своем сером одеянии, свободно свисавшем с плеч и распахнутом на груди (никаких шрамов на ребрах!), он стоял, босой, неприметный, его легко было принять за один из множества утесов вулканической породы. Но тут он, вероятно, увидел то, что мигом вывело его из неподвижности.

Он поднял руку, в которой была зажата белесая метелка тростника, и начал размахивать ею, почти отчаянно:

— Lullabay! — крикнул он во весь голос.

Но только мерный плеск волн отвечал ему. В несколько прыжков он пересек песчаную полосу, ступив в рассеянный свет у кромки прибоя, сложил ладони рупором и прокричал:

— Hey, Lullabay, be careful! Be-cau-se of the sharks!..[25]

Он увидел, как она в перламутровом блеске мерно взмахивает руками метрах в ста двадцати от берега, увидел ее лицо, едва различимое под изгибом руки, и услышал сквозь шум прибоя что-то похожее на уносящийся вдаль мяукающий смех.

— Лалэбай! Берегись! Бе-ре-гись аку-ул! Аку-у-лы!

Но она плыла все дальше и дальше от берега. Тогда Дикий Охотник стремительно сбросил свое серое одеяние, рванулся сквозь прибой и нырнул в высокую волну.

[11]

Всю ночь напролет, уже после того, как перестал дуть сирокко, лаяли бродячие собаки, и петухи кричали еще нахальнее, чем обычно, словно очнувшись от кошмарного сна; коты молчали; она спала без сновидений, крепко, почти безмятежно в комнате позади террасы о трех колоннах. «Создание»? Женщина! Да. И не важно, что в соседней комнате спал Ангелус, — Лулубэ знала: она никогда больше не будет «Созданием», если рядом с нею будет Кроссмен.

Ночью она проснулась. Услышала обманчивые звуки окарины, доносившиеся то ли из глубин, то ли с высот, прерывистую мелодию, архаичную в своей монотонности. Но для Лулубэ в ней уже не было ничего загадочного.

Следующий день — последний. Последний день акулы.

Утром Ангелус пришел из Марина Лунга и сообщил о том, что договорился с владельцем «Тритона-2», рыбачьей шхуны, которая после обеда отправится на Панарею и вернется на Липари только к полуночи.

— Ты не возражаешь? Меня ведь очень долго не будет.

— Не возражаю, Херувим.

— Ты тоже поедешь работать на свой остров?

— Может быть.

— Вот и посмотрим потом, кто из нас художник от слова «худо». —Шутка не имела успеха, — Если тебе станет скучно, можешь написать мне письмо, чтобы пополнить коллекцию прославленных посланий, и отправить его с чаечной почтой. — Никакой реакции. — Ты не слышала? Они тут, на Липарских островах, завели у себя чаечную почту вместо голубиной и специально держат для этого чаек.

Сегодня прекрасные дурачества Туриана не находили отклика. Его жена — воплощение творческой самоуглубленности — расчесывала щеткой свою короткую челку, поставив перед собой зеркальце в стиле бидермейер (в которое сто лет тому назад гляделась «любезная супруга Балтазара Базилиуса Туриана, состоятельного коммерсанта из предместья Св. Альбана»).

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь о прославленных посланиях?

— Я имею в виду твои послания. Раз уж ты у нас стала прославленной художницей, не то что некоторые художники от слова «худо»...

— Прекрати.

— ...то, значит, и письмам твоим суждено однажды стать прославленными. Для меня они уже сейчас таковы.

— Почему?

— Письма большинства людей, и прославленных в том числе, не слишком интересны. Твои же письма не просто мастерски написаны; они как будто живые, в них постоянно присутствует «оно».

— Что — «оно»?

— «Оно» значит «Милое Создание». — Ангелус мягко усмехнулся. — Между прочим, по-моему, я понемногу начинаю влюбляться, так же как и ты.

Она зачесала волосы назад, оставив челку, которая отделялась ровной линией пробора, шедшего строго от виска к виску, потом смочила щетку водой и пригладила челку, затем, тщательно разделив ее на мелкие прядки, уложила руками, после чего опять взялась за щетку и провела по волосам с такой силой, что стала видна белая кожа там, где был пробор, и можно было подумать, будто это тонзура какого-то тайного монашеского ордена, — и вдруг замерла:

— Начинаешь влюбляться?..

— Да. В остров лангустов, Панарею.

Она перекинула свои тяжелые черные волосы через плечо, умело скрутила их плавными и уверенными движениями рук, выдававшими танцовщицу, и уложила на затылке.

— И во что же это я, по-твоему, понемножку влюбляюсь?

— В свой островок!

— В свой островок?..

— В свой островок, Вулькано, Лулубэ. Ты же говоришь, что вчера там была, поехала, едва дождавшись, когда стихнет сирокко. И сегодня, ведь ты и сегодня туда поедешь, если я не ошибаюсь? Чтобы опять насладиться обществом мистера Кроссмена.

Укрепить массивный узел на затылке с помощью псевдоиспанского гребня руки забыли.

— Кто тебе сказал? — Прерывистое дыхание и срывающийся голос. — Кто сказал, что я наслаждаюсь его обществом?

Ухмылка Туриана в розоватую бородку а la экзистенционалист:

— Ты.

— Я?!

— Ты сказала, что там, на острове, в Порто Леванте оставила у какой-то донны — как бишь ее? не помню, — начатый портрет героя, моделью для которого является Кроссмен.

Вот теперь она воткнула в волосы гребень и слегка мяукнула — засмеялась:

— Этого никто и не отрицает.

На прощанье Ангелус звонко чмокнул ее в одно, потом в другое, уже не скрытое под волосами, ухо, она приняла это с загадочной улыбкой сфинкса. Слабый отзвук этих последних, принятых против воли дружески фамильярных поцелуев еще звенел у нее в ушах, когда она принялась за свой наряд, чтобы «навести полный блеск», преисполненная, нет, просто одержимая радостным беспокойством. Ну и пускай звенит в ушах от последних поцелуев Херувима. С этой хитроумной, состоящей из трех частей прической — уложенные на лбу прядки челки, гладкие волосы на темени и узел на затылке, величиной ровно в три четверти ее головы, — с этой прической не сравнится никакой «конский хвост»! В дополнение к этому она решила украсить себя дешевыми клипсами, в качестве которых использовала два латунных кольца для занавесок. Ну и пусть они звенят, барабанят по барабанным перепонкам, последние херувимские поцелуи... Теперь юбку, солнце-клеш в черную полоску, если надо, я могу шуршать в этой юбке не хуже, чем шуршали шелками дамы в 1889 году, а теперь блузку — мой любимый, мой славный черный цвет, испанский черный, который так идет к моей белой коже... готово, и белые нейлоновые перчатки, длинные, до локтя. А в сумку из белой блестящей соломки, похожую на сложенную пополам широкополую «флорентийскую» шляпу, туда — мое черное кружево, мою мантилью, на всякий случай.

В белых босоножках с тончайшими золотыми каблуками, в которых она едва ковыляла по булыжной мостовой, Лулубэ спустилась в Марина Корта по той улочке-лестнице, по которой Кроссмен нес ее вчера на руках.

Сегодня на каменных парапетах не видно было мертвых ящериц, — те, что шныряли по камням, были живее живых. Между деревьями мелькнуло послеполуденное море, сверкавшее какой-то бессмысленной синевой. Радостное беспокойство возросло. Они с Йеном ни о чем точно не договорились, но ведь теперь она знала, где он живет, и в любое время могла к нему прийти. Да и не понадобится приходить, потому что она и так встретит его, прямо сейчас. Его поведет навстречу ей что-то вроде телепатического сигнала, — она была в этом уверена, убеждена.

Она проковыляла через площадь Бартоло. Может быть, ее пещерный человек уже ждет в одной из маленьких, похожих на пещеры лавчонок, где над входом написано коротко и ясно — «Вино»? Нет? В таком случае, он ждет ее возле пирса, скорее всего — у волшебной часовни Святых Козьмы и Дамиана.

На набережной в лицо ей ударил мощный, полный солнца бриз, который можно было не просто вдыхать — пить! За тебя, радость! Она простучала каблуками мимо какого-то памятника, поставленного здесь неведомо кому. Уж конечно, не в честь Неизвестного узника Липарской крепости. При этой мысли она вздрогнула и остановилась, подняла, не отдавая себе в том отчета, руку к левой груди, одновременно глядя наверх, на мощную стену крепости. Грудь под ладонью ощущалась как что-то чуждое, как какой-то резиновый мячик, завернутый в шелковистую бумагу. На несколько секунд беспокойство сделалось более сильным, чем радость.

Останки, которые Йен обнаружил в этой страшной древней крепости! Его — совсем не археологическая — находка. Палеонтологическая? Да, пожалуй, но лишь при жестоко-ироническом отношении и лишь в том смысле, что найдены не кости давным-давно вымерших живых существ, а останки тех, кого убили совсем недавно. Кажется, что-то в таком роде он тогда сказал. Но ведь я спасла его от этого дикого кошмара, - спохватилась она, - да, действительно, я его спасла. И тут радость сделалась более сильной, чем беспокойство.

На набережной — странно! — было почти совсем безлюдно. Пробежать взглядом вдоль рядов домиков на недлинном берегу от начала и до конца; цвета охры, светло-голубые, нежно-розовые (почти и не вспомнила про Ангелуса), пурпурно-красные фасады, оштукатуренные, с пузатыми решетчатыми балконами, над которыми колышется белье. Кроссмена нет. Она направилась вдоль длинного здания рыбного рынка, что тянулось у подножия крепости. На стене было намалевано дегтем, корявыми буквами: «Vota Garibaldi!»[26] Под сводами слышался гулкий стук дерева — неряшливые толстухи в сандалиях на деревянных подошвах расставляли там длинные деревянные прилавки. У причала — ни одной рыбачьей лодки. Она перешла на короткий пирс, к часовне Козьмы и Дамиана. Кроссмена нет. Все равно, где-то здесь, возле этого мола, он должен, должен ждать. Похоже на игру, в которую когда-то играли в детстве: спрятав что-нибудь, искали - холодно, теплее, еще теплее, горячо! Может быть, он избегает любопытных взглядов и ждет в часовне? Она вытащила из сумки мантилью, набросила на голову, прикрыв свой пробор-тонзуру, и вошла внутрь. (Воспитанная в протестантской вере, она, входя в католические храмы, всякий раз чувствовала себя немножко преступницей.) Ни святого Козьмы, ни святого Дамиана, ни Йена Кроссмена она не обнаружила.

В разноцветных стеклах витражей преломлялся подвижный солнечный блик. Все качалось и плыло в калейдоскопической пестроте. Она с трудом разглядела несколько скамей для прихожан, укутанных в черные платки коленопреклоненных женщин, которые нестройным хором молились и о чем-то просили. Время от времени вдруг криком взвивался писклявый или скрипучий старческий голос: «Топпо! Топпо!» Магическое заклинание, смысл которого Лулубэ поняла лишь тогда, когда, уже выйдя из часовни, побрела прочь. «Тунец, тунец!» — вот о чем молились они святым близнецам, — правильно, ведь сегодня большой косяк этих рыб должен пройти между Стромболи и Липари. И тут она увидела, что вдали на рейде стоит «Эоло».

Почтовый пароход, который ходит из Неаполя на Сицилию, в Мессину, — итак, прошла неделя! Всего неделя с того дня, когда этот довольно красивый, белый почтовый пароход привез ее и Ангелуса со Стромболи на Липари. За одну неделю вся жизнь переменилась.

В тот последний раз «Эоло» привез в Марина Лунга пассажиров, мешки с почтой и полицейских. То, что сегодня «Эоло» встал на рейде и бросил якорь, было, видимо, событием необыкновенным. Потому что несколько оборванцев мальчишек — нет, стоило приглядеться, оказалось, что это были молодые парни, но какие-то малорослые, вроде карликов, настоящие дети нищеты, слишком хилые, чтобы участвовать в лове крупной рыбы, — возбужденно жестикулировали, то и дело оглядываясь на пароход. Потом босиком затрусили к крытому причалу, который упирался в пирс с часовенкой, и стали помогать матросам при погрузке.

Грузить, собственно говоря, было почти нечего.

В присутствии вездесущей полиции — на сей раз ее представлял довольно многочисленный отряд карабинеров, построившихся в две шеренги под командованием упитанного офицера в темно-синей, цвета ночного неба парадной форме с широкими карминно-красными лампасами на брюках, белым шарфом, наполеоновской треуголкой и белыми лайковыми перчатками, левая рука на эфесе длинной сабли, - с пирса при помощи канатов опускали в лодку какой-то груз. Длинный и узкий сундук (или что-то вроде сундука), поблескивавший, словно цинк.

Командующий офицер, при всей пышности формы, был всего-навсего сержантом, он, этот командир, в окружении суетящихся гномов-оборванцев, которые своим видом напомнили Лулубэ их с Турианом проводника — гнома из Сан-Винченцо, казался ненастоящим. Будто Мышиный король из «Щелкунчика» со свитой мышей.

Сундук погрузили в лодку, причем опускали его на дно как-то подчеркнуто бережно, что, однако, ускользнуло от внимания наблюдавшей сцену Лулубэ.

Когда лодка с единственным стоявшим в ней гребцом отчалила, начальник полицейских, судорожно дернувшись, попытался втянуть живот, расправил плечи и поднес ладонь к треуголке. Его отряд стоял по стойке «смирно», передняя шеренга отсалютовала лодке поднятыми карабинами.

От радостного возбуждения госпожа Туриан, что называется, утратила чувство реальности. Поистине, ее в этот абсолютно ясный день поразила слепота.

«Почему они салютовали карабинами? Да мне-то какое дело? Вот точно так же и у нас на Рейне они правят челнами», — подумала она. Тем временем стоявший на корме человек с перекрещенными на спине ремнями уже доставил на «Эоло» свой груз, ничуть не заинтересовавший Лулубэ. На палубе, рядом с коренастым и бородатым черноволосым офицером, — вероятно, это был капитан парохода, — стоял рослый и стройный человек в черном костюме, великолепно сшитом и сидевшем на нем как влитой, в черной фетровой шляпе лондонского фасона, (от глаза художницы не укрылась даже такая деталь). Она увидела, как он снял шляпу, и вроде заблестела лысина. Уж конечно, не Кроссмен. Наверное, какая-то важная птица, вот и явился на торжественную встречу отряд полицейских во главе с сержантом — maresciallo. Тут ее отвлекло еще одно явление, и она уже не увидела, как при помощи лебедок поднимали на палубу длинный цинковый ящик, как отдал ему честь капитан судна и как замер, прижав шляпу к груди, одетый в черное господин; как четыре приземистых матроса развернули флаг — не итальянский, а сине-красно-белый, флаг Соединенного королевства, — покрыли им ящик, осторожно подняли его на плечи и унесли.

По ту сторону мола на каменистом пляже у подножия крепостной стены, там, где вчера сушились рыбачьи лодки, сегодня притаилось несколько бродячих собак.

Сначала две собаки неприметно прыгнули на низкую каменную стенку, потом к ним крадучись подобралась третья. Все три легли и застыли как изваяния, вытянув к морю передние лапы, подняв вверх острые морды и принюхиваясь к бризу — бризу, с которым, по-видимому, к ним доносилось что-то очень важное. Затем все три собаки одновременно вскочили на ноги и, словно завороженные, уставились куда-то в сторону пирса.

Почему они так на меня смотрят?

Три лунных собаки Кроссмена, слава Богу! Сейчас он появится на набережной — я же знала, знала! — ликовала она, — как вдруг еще семь или восемь собак очень робко и незаметно присоединились к этим трем, их был уже целый десяток, и все они принюхивались к чему-то вдали, опасливо устраивались на камнях и смотрели на почти неподвижную воду за молом, словно вырубленные из пемзовых глыб, окаменевшие в какой-то, да, пожалуй, — трагической зачарованности.

Ах, да что этой своре от меня-то нужно?

Она обернулась назад и сразу осознала свою — маленькую — ошибку. (Меж тем большую свою ошибку она пока что так и не обнаружила.)

За несколькими ящиками — совсем не такими, как тот, что только что погрузили на пароход, — за обычными деревянными ящиками лежали еще три собаки, плотно прижавшись к камням пирса. У них были новенькие ошейники, намордники и поводки, свободным концом привязанные к какому-то канату. Удивительно длинные и острые уши, похожие на уши летучих мышей, прижаты к узким головам — признак страха. Острые морды, почти целиком скрытые намордниками из блестящей никелированной проволоки, которые они то и дело пытались сорвать передними лапами в бессильной попытке освободиться от чего-то непривычного.

Лулубэ подковыляла ближе. И тут три пары собачьих глаз разом уставились на нее. Ей вспомнился вечер в Греческой долине, когда Кроссмена сопровождали три таких же, в точности таких же собаки, и они еще пробежали тогда совсем близко от нее. (Ей не пришло в голову, что сейчас здесь, может быть, именно те собаки.) Тогда их шерсть казалась блестящей и белой в магическом лунном свете, а сейчас, на послеполуденном солнце, на берегу, их короткая шерсть казалась скорее оранжевой и была взъерошенной, вздыбленной. Но три пары собачьих глаз, быстро взглянувших на Лулубэ, удивили ее выражением смирения или униженной покорности и вместе с тем — тусклостью, что объяснялось, наверное, их цветом.

Цвет, да, это был цвет слез. (Лулубэ уверена, и никто не мог убедить ее в обратном, что у слез есть легчайший оттенок бледно-лилового.)

Сцена, которую она ошибочно приняла за торжественную встречу, похоже, была окончена. Сержант горделиво прошествовал мимо Лулубэ, прогнусавив: «Извините!» и оскалив золотые зубы. Подобно муравьям, облепившим свою ношу, грузчики-карлики потащили по трапу деревянные ящики. Один из карабинеров небрежно отвязал поводки и повел куда-то с пирса трех собак.

Собачья свора, собравшаяся у стены набережной, по-прежнему робко заволновалась.

Куда же карабинер с автоматом на плече повел этих псов? Лулубэ опять вспомнились те собаки, которых, как рассказал Кроссмен, собирались казнить (именно так он выразился), а он их выкупил. Вспомнились, но она оставалась непонятливой, ей и в голову не пришло, что это как раз и есть те три собаки. Карабинер передал трех тощих и, должно быть, легких собак гребцу, стоявшему в лодке, прыгнул в нее и сам. Легко покачиваясь, лодка отошла от пирса.

Раздался горестный скулеж.

Он донесся не из лодки — с набережной. Прятавшиеся у стены собаки поджав хвосты, побежали по камням в ту сторону, куда плыла лодка. Они даже сделали несколько осторожных шажков в воду, но тут же выскочили на берег, отряхнулись и на тощих ногах поскакали дальше. Принюхиваясь и хрипло подвывая, смотрели они на лодку, из которой не доносилось в ответ ни звука. Там, в лодке, широко расставив ноги, слегка покачиваясь, держа в руке собачьи поводки, стоял карабинер. Ствол карабина блестел на солнце.

Неужели их везут на казнь? Радостное волнение Лулубэ мгновенно сменилось новым, прежде неведомым ей чувством — мучительным состраданием.

Одинокая рыбачья лодка, проплыла мимо лодки с «ловцом собак», в ней стояли четыре рыбака, они гребли стоя; предпоследний из них — уж не Бартоло ли, чичероне Кроссмена? Неуклюжая с высокими бортами лодка подошла к пирсу. Нет, не Бартоло. Четверо гребцов стояли, выше колен утопая в calama-retti — карликовых каракатицах. (Когда Лулубэ еще была Милым Созданием, она раза два готовила из них дешевый «ужин богов» себе и Ангелусу.) Богатый улов — гребцы стояли чуть не по пояс в вязкой алебастрово-белой каше и едва могли грести; но когда неуклюжая лодка проплывала вдоль пирса, из этого неподвижного месива на Лулубэ с упреком уставились, вылупились сотни чернильно-черных маленьких глаз, и снова сострадание охватило ее.

Чего ради я тут шкандыбаю на каблучищах, расфуфыренная, будто для променада по Елисейским полям?

Два матроса быстро спустились по сброшенному с борта парохода трапу и забрали у карабинера трех собак, потрепали их по загривкам и поднялись с собаками на палубу. Значит, ни ловца бродячих псов, ни казни не будет. Разумеется, могла бы и догадаться — раз уж на них намордники и ошейники с поводками. Может быть, это и вообще не полудикие кобели с Эолийских островов, а породистые борзые.

Позади парапета на набережной уже не шныряли собаки. Все до одной исчезли, вся эта собачья свора.

«На рейде гавани Марина Корта, в октябре, 3158 лет спустя после окончания Троянской войны.

Милая Лалэбай, милый Ангелус!

Несмотря на то, что британцам несравненно труднее, чем американцам, решиться называть своих новых друзей просто по имени, позвольте обращаться к вам именно так.

Сейчас — сияющий день невероятной синевы. Но я сижу в одиночестве и даже ни разу не выглянул в иллюминатор, сижу не на палубе, а в так называемом курительном салоне парохода „Эоло“ - почтовика, что совершает рейсы между Неаполем и Сицилией и исключительно из-за меня стал на якорь в Марина Корта. Я занят тем, что сочиняю подробное прощальное письмо вам.

То, что я этим занят, — хорошо. Тем самым вы еще раз пришли мне на помощь - ведь во время моих „поисковых работ“ на Липари и других островах вы, сами о том не догадываясь, оказали мне огромную поддержку.

Дело в том, что я не хочу видеть того, что происходит сейчас там, в маленькой гавани, на пирсе, на рейде или на палубе „Эоло“. Хоть особой помпы и не устроили, все равно — все эти церемонии мне тяжелы. Вместе с тем не допустить их я не мог И не только потому, что следует уважать безобидные обычаи и традиции, даже если они ничего для тебя не значат. Нужно считаться с людьми, если они желают выказать по отношению к тебе какое-то чувство — пусть даже тебе тяжело выносить подобные изъявления.

Увлеченный „поисковой работой“, которая в конце концов увенчалась, если можно так выразиться, успехом, я не смог показать вам то, что осталось на месте одного древнегреческого некрополя (древнейшего периода). В качестве комментария — в хронологическом порядке: обитателями Эолийских островов были пещерные люди типа кроманьонцев... (Приняв меня за одного из них в начале нашего знакомства, вы оказали мне честь!) Далее — сиканы и сикулы, финикийцы, греки (ионический период). Итак, моими уважаемыми коллегами были найдены на Липари останки древнего города мертвых, и хотя мой отец не сегодня стал одним из них, я все же не в силах оставить здесь то, что принято называть прахом или костями. Мы сделаем пересадку в Милаццо, пройдем дальше Мессинским проливом, причем нужно будет плыть между Сциллой и Харибдой, но мы, кстати, постоянно ведь между ними проходим.

Может быть, вас, мои мимолетные друзья, — впрочем, мимолетным оказался как раз я, — несколько удивит, что я пишу „мы сделаем пересадку". Во-первых, я стою зато, чтобы мы сохраняли в себе жизнь любимых нами мертвых. Это не имеет никакого отношения к переселению душ или новым воплощениям, тут нет ничего сверхъестественного. Во-вторых, я не хочу повторять извилистый маршрут Одиссея только в роли собирателя костей и увожу с Липари живые существа.

Трех псов — в их сопровождении я несколько вечеров тому назад повстречал вас в Греческой долине, их собирались „ликвидировать", и выкупил их — я вам рассказывал об этом? Cani luna - „лунные собаки“ — это название использует применительно к ним один из самых прозорливых европейских художников нашей эпохи, грандиозный в своей яростной резкости, слишком рано умерший поэт Малапарте. Он пишет также, что у жителей Эолийских островов есть поверье, будто эти собаки охотятся за смертью. Разве не удивительно, что мою троицу я приобрел как раз тогда, когда вышел на свою „охоту“?

Однако я напрасно предполагал, что мы сможем уплыть без всяких осложнений, как оказалось, я немного ошибся. О моей „находке" я, разумеется, должен был сообщить здешним властям, а также телеграфировать в наше посольство в Риме. Sindaco, то есть мэр Липари пожелал непременно предоставить мне за государственный счет герметически закрывающийся цинковый гроб и прислал для проводов почетный караул карабинеров. Я нахожу, что со стороны мэра это необычайная любезность, возражать не приходится, надеюсь только, что в числе карабинов, с которыми явился почетный караул, нет такого, из которого во время Муссолини расстреливали заключенных в крепости.

Пришлось смириться и с первым атташе нашего посольства, который настоял на своем приезде в Неаполь, он пожелал проводить, пусть с некоторым запозданием, в последний путь моего отца, который пользовался небывалым уважением в известных лондонских кругах.

Почести почестями, но насчет моих финикийских собак было дано распоряжение, что они должны путешествовать не как пассажиры, а „на тех же основаниях, что и судовой груз“. Что тут скажешь? Конечно, я полюбил их за ту несмелую ласку, которой они меня дарили, и все-таки — это между нами! — гораздо больше мне хотелось увезти с собой другое существо, одно-единственное, — можете считать меня сумасшедшим — морскую деву, которая не так давно плескалась в море у скалистого берега Вулькано. К сожалению, я ничего не смыслю в ловле наяд.

Мы плывем в Коссыру. Мой кроманьонский пещерный секретный адрес: Миссис Гревс, Трапани, Виа Лилибео, 2. Сицилия. Название улицы легко запомнить — похоже на „Lullabay".

Желаю вам всего наилучшего, удачного купального и рисовального сезона.

Искренне ваш

Йен К.

P. S. В октябре, когда к островам подходят косяки крупных тунцов, купаться в открытом море следует с большой осторожностью, из-за pescecani — акул-людоедов».

[12]

Трам-та-та-там, та-та-там, та-та-там...

В Базеле при встрече знакомого принято спрашивать: «Как дела?» Но это не значит, что спрашивают о делах, — скорее о том, что нового приятель может рассказать. Если рассказать нечего, он отвечает: «Ничего нового».

Госпожа Туриан сидела на корточках в углу трехколонной террасы под соломенным навесом и барабанила палочками, которые нашла в своем чемодане, отбивала в бессчетный раз по крышке ящика из-под темперы тот марш, что всегда играли на Масленице, — «Арабский марш». Ничего нового не было. Трам-та-та-там, та-та-там, та-та-там... Ничего нового — с тех пор, как сеньор Априле передал ей bigletto d’amore — маленькое, англосаксонского формата письмецо, которое привез мальчишка на осле. «Мистеру и миссис Туриан» (Да какое же это bigletto d’amore, любовное послание?!) Она сразу узнала мелкий и угловатый — рунический — почерк.

— Что за осел? — спросила она ошеломленно. Ах, мальчишка приехал верхом на осле, сын рыбака Бартоло Говернале, снизу приехал, из Марина Корта... Там-та-та-там, та-та-там, та-та-там...

Она взяла у Априле два литра капистелло. Прежде чем начать барабанить и одновременно напиваться, она долго смотрелась в свое старинное зеркальце. Она была не из тех, кто любит себя жалеть. Она не плакала. Она просто констатировала, что с каждой минутой делается все более старой или больной. Что от носа сбегают вниз к подбородку две морщинки — следы скрытого недуга или старения. Да еще эти латунные кольца в ушах — ведь я похожа на больную цыганку, с этими кольцами! К черту их! Обхватив обеими руками оплетенную бутыль, она принялась пить вино большими глотками, она пила и пила, и «высокое пламя» темного, как чернила, капистелло, нежно-ароматного сока гроздьев, созревших на склоне потухшего вулкана, вдруг вспыхнуло в ней, и она барабанила, выстукивая первую и вторую строки «Арабского марша» на крышке ящика для темперы — она выбросила из него краски, и получился сносный барабан; и еще она выбивала тягучую дробь третьей строки, барабанила «Арабский марш», чтобы не стареть с молниеносной быстротой, и не чувствовать себя обиженной, и не страдать из-за него, из-за того, кто исчез (смылся!) «по-английски», смылся от нее, взяв курс на арабский берег, на залив Хаммамет... Чтобы вырваться из заколдованного круга вопросов: почему этот мужчина, Йен Кроссмен, так поступил, почему он бросил ее одну на пирсе, почему он совершил эту непростительную ошибку, почему...

Трам-та-та-там, та-та-там, та-та-там...

Она сыграла еще несколько тактов, отпила большой глоток из оплетенной бутыли и принялась выстукивать марш с самого начала.

Тайная наука древнего базельского барабанного боя захватила ее, заставила вспомнить о том, что здесь, на Эолийских островах, она единственная по-настоящему искусная барабанщица. На островах Эола... Эолус... Ангелус, куда ему... Ангелусу это не дано... Вот Стромболи — тот, конечно, умеет бить в барабан...

Немного времени спустя она снова надела шлепанцы на деревянной подошве и вышла с террасы к багдадской пинии, рассеянно заплела распустившиеся волосы в старомодную по-домашнему простую косу, «незатейливую косу Золушки», и тут оказалось, что она еще не потеряла способности довольно твердо держаться на ногах. Продержаться надо было до полуночи, до времени возвращения Херувима с острова лангустов, Панареи; тогда она снова станет Милым Созданием, а больше ничего нового у нее нет. (Пока «этот англичанин» не уплыл далеко, пока он еще в сицилийском море, она ощущала себя женщиной.) И тут перед нею открылся вид на море — тот самый двойной вид, и боль, или что это было — боль? — пронзила ее с новой силой.

Полная луна днем.

Нереально большой, нереально правильный круглой формы диск, сверкающий над голубовато-белыми ледниками. Солнце уже опустилось за горой Сан-Анжело (но прежде, чем оно опустится в невидимое отсюда Западное море, пройдет целый час). Гора сейчас была коричневато-черной, а Монте Роза, напротив, светлела и отливала розовым и на какое-то мгновение напомнила ей о любимом цвете Ангелуса, а за Монте Розой поблескивали пемзовые горы близ Каннето, голубовато-белые в сиянии ледников, да, и они — тоже... А дальше — море, уже не такое бессмысленно синее, оно тоже чуть поблекло от ледникового сверкания полной луны, море, усеянное точками — ржавыми булавочными головками (парусами), и совсем далеко виднелся Стромболи, активный, действующий, с развевающимся дымным стягом, который трепетал в неаполитанской зелени неба, — для Лулубэ в эту минуту он означал библейский приговор: «Ты взвешен на весах и найден слишком легким», это был приговор ее первой страстной любви. И внезапно она вдруг поняла, что есть кое-что новое: она дождется какой-нибудь рыбачьей лодки, одной из тех, что вот-вот должны вернуться с лова тунца. И тогда ее отвезут на Вулькано. Она зайдет в Порто Леванте к донне Раффаэле, посмотрит на свою незаконченную работу... Нет, нет. Она отправится одна, совершенно одна, ничего и никого не боясь, в пещеру, где вчера, еще вчера, они были с англичанином, который предпочел исчезнуть «по-английски». Но и там она не станет упиваться жалостью к себе — пусть будет нечто вроде реквиема по этому эпизоду в ее жизни. Она разденется в пещере и искупается в море под высоким берегом, при свете полной луны, как та нимфа, которую написал великий базелец Арнольд Бёклин, покинутая нимфа — сколько их было, нимф, покинутых богами, полубогами, смертными... Да, пусть будет такой вот языческий реквием. Она заплывет далеко-далеко, и никто не крикнет ей: «Акулы!» Впрочем, у Бёклина нигде нет такого сюжета — нападение акул на покинутую нимфу.

После утреннего затишья, когда все в Марина Корта словно вымерло, шум, вдруг поднявшийся возле мола, показался ей просто чудовищным. Что это? Уж не собрались ли здесь в гавани рыбачьи лодки со всей Сицилии? Весь остров, похоже, сбежался навстречу рыбачьей флотилии. Лулубэ поглотила общая суматоха, никто не обращал на нее внимания. Барабанная лихорадка и выпитое капистелло сделали свое дело — тени под глазами стали менее заметными. Она по-прежнему была в своем любимом черном, а вот длинная, до локтя, перчатка осталась только одна, и ее белое кружево было сплошь в пятнах от красного вина. Она шаркала по мостовой деревянными подошвами, как и все эти толстые женщины вокруг (разжиревшие отнюдь не вследствие «экономического чуда», а от неправильного питания, как все бедняки). До смешного длинная, перекинутая через левое плечо коса спускалась на грудь, выражение бездуховности, вернее, бездушной апатии на лице Лулубэ могло бы навести на мысль о легком помешательстве. Но никому здесь не было до нее дела, все глазели на тунцов. До сих пор она знала лишь консервы из тунца в банках, и теперь удивлялась тому, насколько цвет этих «даров моря» соответствовал цвету мяса консервированного тунца. Некоторые рыбины достигали двух метров в «талии», а длиной были не меньше трех метров. И таких вот гигантов взваливали на носилки и куда-то тащили — это напоминало Лулубэ невероятной толщины великаншу, которую частенько показывали на базельской осенней ярмарке. Полуголые мужчины, некоторые очень волосатые, тащили совершенно лишенных волос, — подумала она, — тунцов, при помощи крючьев взвалив их себе на спину, волокли на плечах тунцов, которые были ростом со взрослого мужчину... нет, не мужчину. Все это, по цвету напомнившее ей обнаженных натурщиков в их базельской мастерской, где в окна врывался вечерний ветер, все, что с шумом вытаскивали из лодок и волокли к сводчатому зданию рыбного рынка, все это вяло шевелящееся, почти умершее или, из-за непрерывного движения — ведь их тащили, — скорее еле живое, вся эта плоть показалась ей плотью женской. Чудовищное «Похищение сабинянок».

— Добрый вечер, синьора! Не узнаете?

Она уже поняла, что нет ни малейшей надежды нанять какую-нибудь лодчонку, и вместе с толпой ее вынесло на пирс, где она миновала часовню святых-близнецов, ту самую, в которой она недавно — недавно? — слушала молитвы о ниспослании богатого улова. Ну вот они и получили свой богатый улов. У крытого причала на укрощенных молом волнах покачивались две грузовые шхуны. На трапе дальней из них стоял, чуть покачиваясь, коренастый мужчина.

— Неужто не помните «Царицу Савскую» и ее штурмана?

У коренастого мужчины была челка, как у Лулубэ, но гораздо более длинная, закрывавшая брови и белая, как белое сияние ледников, как нереально белая полная луна, как эта сверхполная луна. Маленькая грязноватая белая фуражка была сдвинута на затылок. В морщинах темно-оливкового лица притаилась хитрость добродушного морского разбойника. Говорил он таким громким голосом, будто общался исключительно с тугоухими, и время от времени торопливо облизывал кончики пальцев — по этой странной привычке она его и узнала: штурман шхуны, которая в первый раз доставила Турианов на остров Вулькано.

— Si, si. Помню. Добрый вечер.

— Вы сегодня одна, без молодого супруга?

— Si, si.

— Совсем одна?

— Si, si. — Вот так пищать «да, да» — это как раз подходило к ее новому состоянию апатии и отсутствию новостей. Она смотрела на мощную фигуру, украшавшую нос шхуны, — увенчанная короной голова мавританки и прекрасной формы грудь - резная фигура чуть покачивалась над водой. Лулубэ тряхнула головой и спросила: — А вы случайно не идете сегодня к Вулькано?

— Coriolano Calogero, ufficiale di macchina della marina commerciale Siciliana[27], — продекламировал штурман и снова облизал кончики пальцев. - Весьма сожалею, но сегодня «Царица Савская» проследует в Милаццо без заходов на острова.

— Милаццо? — Ведь там делает пересадку «этот англичанин»!

— Да. В Милаццо. Там находится знаменитая фабрика, где делают консервы из мяса тунца. Вы наверняка о ней слыхали.

— Si, si.

— Им тут такое счастье привалило, что уж и не знаю, сможем ли отчалить до полуночи.

— Счастье?..

— Ессо. Да вы же видите. Самый большой косяк за последние семь лет. Дамочек будут разделывать прямо тут, на рынке.

— Дамочек?

Он расхохотался каким-то квакающим смехом, облизнул пальцы и ответил:

— Это такая моряцкая шутка. Я говорю про pesce-vacce.

— То есть «рыбы-телки»?

— Ну да. Так мы называем больших тунцов. — Он старался изъясняться на хорошем итальянском, а не на сицилийском диалекте, в котором вместо «о» произносят «у», а вместо «е» — «и». Их разрезают, удаляют внутренности и кости, а нежное мясо, — тут он опять высунул язык, чтобы облизать пальцы, с мгновенной быстротой, словно ящерица, — мясо уложат в бочки, которые мы повезем в Милаццо. На всемирно известную консервную фабрику, о которой вы наверняка слыхали.

— Si, si.

— Я думаю, загрузочка у нас будет восемьдесят, а то и все сто бочонков. Но для вас, моя дорогая, местечко у нас на борту найдется, и для вашего супруга тоже. Прогулка при луне по Сицилийскому морю — весьма романтично для молодой супружеской пары.

— Благодарю вас, — пробормотала она. — Я хотела бы попасть на Вулькано.

— Сейчас-то? Нет, никто вас не повезет. Наши рыбаки, те, кто еще не слишком устал, будут праздновать. Ведь такой богатый улов!.. Per l’amuridi Diu![28] — вдруг выкрикнул штурман каким-то петушиным голосом.

По ту сторону мола море переливалось изумрудно-зеленым блеском, там скользили последние рыбачьи лодки под ржаво-коричневыми парусами, они возвращались в гавань, и Лулубэ услышала доносящиеся с моря звуки окарины — казалось, они где-то совсем рядом, так близко она еще никогда не слышала этой пронзительной отрывистой музыки.

— Святые небеса! Они поймали pescecane-гиганта!

— Pescecane? Рыба-собака? - Так они называют здесь акул-людоедов, — вспомнилось Лулубэ. Англичанин упомянул о них в своем убийственно корректном прощальном письме. — Откуда вам это известно? И откуда вы знаете, что она большая?

— Мы, моряки, такое сразу чуем. Глядите, моя дорогая, сейчас кое-что начнется. Сейчас из всех щелей выползут.

— Кто?

— Бедняки здешние. Мясо рыбы-собаки не годится для всемирно известной консервной фабрики. Хе-хе. А беднота уж накинется на него, не сомневайтесь. Потому что оно жутко дешевое.

— Вот оно что...

— А известно ли вам, что акулы принадлежат к древним, и даже к древнейшим видам морских животных?

— Не знала об этом.

— И к тому же они нам больше сродни, чем, например, тунцы.

— Как это?

— Потому что акулы, они своих нехороших деток... Вы меня понимаете?

— Si, si...

— Они их рожают, как люди. — Тут он еще раз облизнул пальцы и своим оглушительным голосом проорал: — А сколько деток у вас, позвольте спросить?

«Vota Garibaldi!» Она стояла чуть поодаль, в стороне от толпы, у стены длинного здания, где разделывали тунцов, у стены, на которой кривыми буквами был намалеван дегтем предвыборный лозунг партии коммунистов. Через круглое зарешеченное оконце ей был виден низкий сводчатый зал с колоннами в мавританском стиле, напоминавший базар из сказок «Тысячи и одной ночи». Лишь свет портил впечатление - над длинными столами были подвешены ацетиленовые лампы, какие рыбаки берут с собой в море во время ночного лова. Сквозь решетку она видела разрезанные туши, анатомированные тела с тонкими концентрическими кольцами на срезе, как у поваленных деревьев. Она видела небольших тунцов, мясо которых было ярко-красным, как мясо быка; она слышала гомон голосов, разносившийся гулким эхом под сводами, глухой стук топоров, скрежет ножей, визг пил, глухие удары, с которыми туши падали на поддоны. Она смотрела на текущую кровь, блестевшую в ослепительном голубоватом свете — свете операционной. В те времена, когда художница Лулу Б. Туриан носилась со своей идеей — изображать животных в момент «избавления от мучений», предания их «милосердной смерти», она черпала сюжеты на рыбных рынках Испании. Тогда ей не приходило в голову, что эти хладнокровные существа могут истекать кровью в точности так же, как и мы, теплокровные. Розовые ручейки соленой воды и крови сбегали по каменным плитам мостовой перед рынком, но Лулубэ, глядя на них, не вспомнила о том, что розовый — любимый цвет Ангелуса. Едкий дух соленой смерти пробивался сквозь круглое оконце, и не будь она так надежно защищена своим новым бесчувственным состоянием, ее непременно затошнило бы. Почему она шатается здесь без цели, без дела? Потому что нет ничего нового. Голосуйте за Гарибальди.

И вот они внесли акулу, ее несли семь человек. Кориолано, штурман с привычкой облизывать свои пальцы, не ошибся: весть об акуле разнеслась по островку словно беглый огонь, это о ней, об акуле, возвестили с моря звуки окарин. Тут и там в толпе уже появились какие-то оборванцы, они, по-видимому, спустились с гор и теперь верхом на осликах проплывали, покачиваясь, сквозь толпу. А толпа уже запрудила площадь, набережную и рыбный рынок; всюду сновали мальчишки, и даже бродячие собаки были тут — но теперь они держались не вместе, а каждая сама по себе. Очутившись в этой толпе, все чувства, желания и мысли которой были устремлены к огромной рыбине псы как будто, немного осмелели. Они, словно тени, проскальзывали где-то внизу под ногами людей, и никто ни разу о них не споткнулся.

Издалека, от часовни Святых Козьмы и Дамиана, донеслось слабое медное позвякивание колокола, напомнившее об Ангелусе (Ангелус вернется с Панареи только к полуночи, а пока ничего нового.)

— Большая акула! Собака! Рыба-собака! Beda madder, какая большая рыба-собака!

И вот они внесли акулу, и несли ее семь человек.

Они привязали ее канатами к длинной балке, похожей на корабельную мачту. Двое взгромоздили себе на плечи один конец, двое —  другой, еще трое тащили акулу на канатах. Вокруг бесновалась и вопила толпа, но Лулубэ все-таки успела поймать взгляд акулы, прежде чем рыбину внесли под своды рыбного рынка.

Она еще жила.

Длиной она была около шести метров и отливала коричневым, как у оленьей шкуры, блеском с искрами пурпурно-красного закатного солнца, с бликами бирюзово-зеленого, зелени моря к востоку от Липари, моря, уже покинутого солнцем, которое часом позже опустится в Западное море. Неправильной формы загнутый кверху хвостовой плавник резко вздрагивал. Жабры трепетали. Нос напоминал ростр древнеримского военного корабля. Рот располагался так низко, что казалось, он находится где-то на брюхе, уголки рта были приподняты, словно акула улыбалась широкой, «от уха до уха», сардонической улыбкой. Из-под острых и крепких брюшных плавников торчал похожий на фаллос зубец.

Скрученная десятком канатных петель, она неожиданно рванулась с такой невероятной, такой живой силой, что тащившие ее люди зашатались, а у одного даже выскользнул из рук канат.

В толпе раздался крик ужаса и восторга. И в это мгновение Лулубэ отчетливо увидела, что акула ухмыляется ей своим стянутым канатами ртом, увидела, что она подмигивает ей, только ей, своим узким глазком.

И когда ее затащили в зал и хлынувшая следом толпа зевак и бедняков мигом скрыла ее от глаз, госпожа Туриан внезапно узнала нечто новое: эта акула, без всякого сомнения, была самцом, существом мужского пола. Была...

— Сюда! Налетай! Акулий жир! Дешевое акулье мясо! Без костей, господа! — выкрикивало чье-то меццо-сопрано, непонятно — женское или принадлежащее мужчине. — Всего пятьдесят лир за килограмм!

Была. Vota Garibaldi. Она в последний раз заглянула в зарешеченное оконце. Но не увидела ничего, кроме толкотни, очень близко, рукой подать; слышались выкрики гермафродита, брань торговок, взрывы детского смеха. Она решила, что пора уходить - вместе с первыми бедняками, которые урвали себе по несколько фунтов акульего мяса и уносили добычу в перекинутых через плечо торбах или в рваных мешках, чтобы приторочить к седлу. И вот уже стук шлепанцев Лулубэ слился с шарканьем башмаков уходящих оборванцев, как вдруг она увидела руку.

Мужская рука, блестящая от розовой влаги, высунулась из-за угла — одновременно с нею выглянул развевающийся на ветру край ярко-голубого передника - и тут же исчезла, под радостные вопли швырнув что-то, какой-то комок, на землю, прямо к ногам Лулубэ.

Оно было живое.

Госпожу Туриан никак нельзя было назвать пугливой. Однако с минуту она не могла сообразить — что же это такое. У этого комка не было стекловидной прозрачности медуз. Моллюск? Небольшой кальмар с обрубленными щупальцами - туловище кальмара, формой и величиной напоминающее мяч для игры в регби? К тому же этот цвет, цвет сепии — кажется, каракатицы испускают жидкость такого цвета? Брошенный, этот комок лежал на скользких плитах мостовой возле рыбного рынка и ритмично сокращался, как мяч для регби, если его быстро накачивать и спускать насосом, надувать и спускать. Или все-таки — крупная медуза? Нет, у этого существа были отверстия и короткие толстые отростки, в которых появлялись пузыри розовой влаги. (Они не напомнили ей любимый цвет Ангелуса.) Существо? Пузыри? Скорее, это... биение пульса?

И пока Лулубэ стояла там и гадала - что же это ритмично сокращается возле ее ног, с «существом» вдруг произошла перемена. Лулубэ показалось, будто пузыри вырываются из него и окрашивают все небо над гаванью в тускло-розовый цвет, и тут в белом сиянии ледниковой луны, сверхполной луны, отчетливо выступили обрубки вен.

Венозное сердце.

—  Guardate, guardate, il cuore del grande brigante, il cuore, il cuore del pescecane! (Смотрите, смотрите, сердце морского разбойника, сердце, сердце рыбы-собаки!) — Толпа разразилась пронзительными воплями, толпа может сейчас раздавить меня, они тычут в меня своими пальцами, они могут меня проткнуть... — Смотрите, смотрите! Сердце морского разбойника, сердце акулы! Оно еще живое, ха-ха-ха!

Оно еще живое. Беднейшие из бедняков уносят с собой баснословно дешевое мясо огромного хищника, тащат его в корзинах, сумках, просто завернув в тряпье или в широкие листья. Но сердце, такое, в сущности, маленькое, по сравнению с размерами тела, сердце разбойника несъедобно, и потому его выбросили вон.

Но сердце еще живет, и сокращается, и бьется на камнях, мускул, который обрел самостоятельность, физиологический феномен. Мессмеризм? Последние конвульсии животного магнетизма? Нет, оно бьется ритмично, оно живет.

Какой-то озорник, надув щеки, пнул сердце акулы босой ногой. Оно отлетело на несколько метров, шлепнулось на узкую полосу грязного морского песка, что тянулась у подножия крепостной стены. Оно бьется.

Компания разражается восторженными воплями. Кто-то в грубых башмаках, один из тех людей-карликов или гномов, что еще недавно (это было сегодня!) работал на погрузке «Эоло», мастерски поддает сердце акулы. Маленькое сердце большого хищника летит вдоль гигантской стены крепости (в которой англичанин нашел своего отца), и снова раздается вопль радости, и я вижу, как вся банда уносится прочь в снежно-белых вихрях песчаных облаков. Они играют в футбол маленьким сердцем большого хищника. В мгновенье ока разбились на две команды, поставили вратарей, и вот я вижу, как они бегут навстречу друг другу, дерутся, размахивают руками, хохочут как помешанные, вопят, а потом назначается пенальти, один уже готовится ударить...

И вдруг у меня из горла рвется крик — я с трудом его сдерживаю: «Оставьте его в покое! Оставьте сердце акулы. Дайте ему спокойно... умереть».

Со стороны Марина Лунга, как и каждый вечер в этот час, доносился глуховатый стук старого дизельного мотора, от которого работало не менее престарелое динамо, гордо именовавшееся электростанцией острова Липари. Вдоль единственной улочки один за другим загорелись робкие огоньки, где-то захрипел одинокий радиоприемник. Вокруг памятника, воздвигнутого не в честь Неизвестного узника крепости Липари, собрались кошки, десятки кошек, они настороженно и жадно поглядывали в сторону рыбного рынка, с таинственным спокойствием, терпеливо. В отличие от несмелых собак этого острова, которые в людской толчее чувствовали себя более уверенно, кошкам толпа явно внушала опасения. Они ведь тоже рассчитывали получить свою долю богатого улова, но их час пока не настал.

Лулубэ добралась до площади Бартоло и почувствовала, что безумно хочет пить. Она заглянула в один из тех похожих на пещеры кабачков, в которых искала днем англичанина. (Сегодня днем — неужели сегодняшний день никогда не кончится?)

В кабачке не было ни одной женщины. Рыбаки в мокрых или насквозь пропотевших майках пили красное вино и виноградную водку, у них были медлительные движения людей, которые много и тяжело работали и вот теперь решили отдохнуть. Но лица у них не отличались тупостью, свойственной усталым фабричным рабочим, скорее на их лицах было такое выражение, какое бывает у атлетов — спортсменов, победивших в поединке. Они шумно переговаривались, то и дело затягивали какую-нибудь мелодию из оперетты, но вдруг умолкал и, словно канарейки, которые часто ни с того ни с сего обрывают на середине искусную трель. Когда незнакомая женщина попросила принести ей стакан воды, просто чистой дождевой воды из резервуара — ха-ха-ха! — настроение в кабачке поднялось. Кроме тепловатой воды ее заставили выпить, за их счет, апельсиновой водки. Но никто к ней не приставал и никто не был таким пьяным, когда и ноги не держат, и язык не слушается или начинается грязная ругань - то пьянство, в которое погружается по выходным вся улица Рейнгассе в Малом Базеле. Когда она вышла из кабачка, полная луна стала уже меньше и высоко поднялась в чернильно-густой синеве неба; она по-прежнему была золотистого оттенка, и это свечение напомнило Лулубэ тусклый свет одного обманчивого дня, и апельсиновая водка, как она чувствовала, уже не могла помочь ей вернуться в то состояние апатии, в которое она погрузилась, захмелев от капистелло, — напротив, теперь она окончательно протрезвела. Новое отрезвление — она ощущала свежесть и бодрость, как ощущает полное присутствие всех чувств человек, погрузившийся в транс. В ней ничего не осталось от прежней, слегка помешанной или дурочки. Она ясно сознавала, что нужно делать.

Кроссмен явился ниоткуда, искал что-то, наконец нашел; потом она нашла Кроссмена (вчера, только вчера), а сегодня она искала его бездарно, и так и не нашла, потому что он исчез, сгинул словно в никуда. А теперь она ищет не его. В своем новом трансе она направилась назад, к набережной, не замечая, что забыла сандалии в кабаке, шла, тихо ступая босыми ногами по теплым булыжникам мостовой — как будто они нагрелись под лучами луны! — и уже знала, что все ее будущее зависит от того, найдет ли она то, что ищет, и от того, каким она его найдет.

Кошки все также сидели вокруг памятника. Их час, видимо, все еще не настал, хотя суматоха возле мола уже явно шла на убыль. В улочке теперь бормотали два или три радиоприемника, над водой в лунном свете мерцал легкий туман, в котором расплывались очертания «Царицы Савской» и второй грузовой шхуны, и еще десятка мелких суденышек, вставших здесь на якорь. (Если среди них есть и «Тритон-2», шхуна, на которой Ангелус вернулся на Липари раньше предполагаемого времени, то мой транс, возможно, рассеется.) Из здания, где разделывали тунцов, где, как она видела издали, по-прежнему ярко горели ацетиленовые лампы и шла работа, везли теперь на тачках к пирсу пузатые бочонки. Она подошла к самой крепостной стене и побрела, увязая в песке, дальше, нагнувшись к земле, как будто собирала какие-то ягоды; простодушная «Золушкина коса» свесилась вперед и задевала ее колени. Затем, подняв глаза, она увидела двух собак.

Они жались к торцовой стене рыбного рынка, как раз под намалеванным дегтем предвыборным лозунгом, а сейчас, при свете полной луны, казались совсем бесплотными, почти не различимыми на таком расстоянии, тем более что обе собаки стояли неподвижно, пригнув головы к земле.

Она бесшумно двинулись к ним, по песчаной полосе, потом по скользким каменным плитам.

Собаки стояли, вытянув хвосты и почти касаясь друг друга мордами — они что-то вынюхивали, выискивали там, на каменных плитах. «Голосуйте за Гарибальди!» — опять она, эта надпись. Поблескивая в свете луны, кривые буквы светились, словно фосфоресцирующая краска. Подбираясь все ближе, босоногая женщина вдруг оступилась. И тогда одна из собак стряхнула оцепенение и вонзила зубы в толстенный плавник тунца, который раньше, видимо, здесь припрятала, — она подхватила его и, поджав хвост, бросилась наутек.

Вторая собака даже не подняла головы, она была словно загипнотизировала видом того, что лежало на каменных плитах и — двигалось.

Если бы в это мгновение кто-нибудь мог заглянуть в лицо Лулубэ, он был бы поражен ярким черным блеском ее широко раскрытых глаз, блеском застывшей лавы при свете луны.

Покрытое коркой из песка, сердце акулы уже не отливало перламутром. Оно лежало почти на том же месте, куда его вышвырнули из рыбного рынка к ногам Лулубэ, и почти ничем не отличалось от обрывка мешковины, смятой тряпки, рваной сумки для хлеба, кем-то здесь брошенных.

Но в нем вздрагивала, ритмично пульсировала жизнь.

В потоке лунного света отчетливо выступала вздыбившаяся серебристо-волнистая шерсть на загривке собаки. И вдруг она осмелела. Она схватила зубами этот внушавший страх предмет.

Нет, ей не удалось по-настоящему стиснуть зубами этот чуть вздрагивающий комок. И так же неожиданно, еще до того, как затаившееся дыхание Лулубэ вырвалось из ее груди с громким криком: «Прочь!» — собака взвизгнула, взвыла хрипловатым тонким воем и бросилась бежать. Пустилась напрямик через площадь, туда, где уже скрылась вдали ее сбежавшая подружка.

А сердце акулы билось.

Может быть — слабее и как-то осторожнее, чем прежде, но оно билось.

Сердце акулы еще жило.

Оно билось.

Жило.

Не сдавалось.

Пока — не сдавалось.

Билось.

Оно по-прежнему билось на скользких каменных плитах перед рыбным рынком, дети поиграли им в футбол и бросили, собаки пытались схватить его и в испуге убежали, и вот оно лежит здесь, на земле, и бьется.

Сердце большого разбойника, чье тело давно уже разрубили, искромсали и распродали по кускам.

Оно еще бьется, сердце акулы.

Как грязный, пыльный мяч для регби, который накачивают насосом, и воздух входит и выходит, входит — выходит, входит —  выходит...

И сердце акулы билось под луной.

Оно все еще жило.

Когда около полуночи Ангелус Туриан вернулся с Панареи и увидел, что на трехколонной террасе совсем темно, лишь на краю золотится пятнышко оранжевого лунного света, просочившегося сквозь щель в соломенном навесе, когда, не столько удивляясь, сколько предвкушая забавную шутку, он зажег свет и увидел, что на каменном полу лежат прижатые барабанными палочками два листа толстой, среднего формата, бумаги для акварели, сплошь исписанные черной тушью, торопливым, местами неразборчивым, но все же изящным почерком — эти листки можно было принять скорее за серию роскошных фантазий на темы миниатюрных рисунков пером, чем увидеть в них метровой длины письмо, в котором недоставало доброй сотни запятых; когда он, памятуя о странной привычке своей жены писать пространные письма, лежа на животе прямо на полу, опустился на колени и начал читать... сказать, что он упал с облаков на землю будет мало. Виноделы с виноградников неподалеку от Базеля нередко — он сам сколько раз наблюдал — расстреливали облака и град из отслуживших свое зенитных установок.

Но разве можно стрелять в перистое облачко?..

Когда коленопреклоненный Ангелус дочитал письмо до конца, он повалился ничком, на миг потеряв сознание.

«Мой милый-милый, бедный-бедный Херувим!

Боюсь, напишу тебе сейчас не одно, а два или три письма. Но значит, на то есть причины, прости меня. Прости меня — этой просьбой начинаю мои письма. И эти письма не будут прославленными, потому что пишу я в спешке. У меня, правда, еще два с лишним часа до отъезда, но нужно успеть сделать множество разных дел. Помнишь ли ты „Царицу Сав-скую“, шхуну с таким вот горделивым именем, на которой мы в первый раз приплыли на Вулькано? Синьор Калоджеро, ее штурман, имеет еще такую странную привычку нервно облизывать кончики пальцев, помнишь? После одиннадцати часов он поплывет в Милаццо, где находится всемирно известная, как он сказал, фабрика консервов из тунца, и все теперь зависит от того, успею ли я прийти на шхуну до ее отхода. Завтра я, может быть, уже передумала бы. Я должна...

Три с половиной недели назад мы не поехали на Капри или на Искью, а приплыли на Липари, потому что решили спокойно поработать: на острове, где когда-то была тюрьма, мы надеялись не сталкиваться на каждом шагу с туристами. И все-таки одного мы встретили. Что касается меня, то должна сказать, что я встретила даже двоих. И это имело огромные по важности последствия. Ты помнишь? Этот вопрос я задам тебе еще много раз. Ты помнишь, как Йен Кроссмен чуточку смутился, узнав, что нашего хозяина зовут Доменико Априле, то есть „Апрельское воскресенье"? В одно апрельское воскресенье во время последней мировой войны подводная лодка № 222 Британского королевского флота, на которой служил Й. К., погрузилась возле Роки-банк, между Шотландией и Исландией. Погрузилась? Погрузилась в воду. Ты скажешь, для подводной лодки это вполне обычное дело. Но лодка № 222 не могла подняться на поверхность из-за неисправности электродвигателей и цистерн погружения, она зависла в ста метрах ниже уровня моря на расстоянии 3200 метров до морского дна. Нет, не зависла —  она опускалась, дюйм за дюймом, все ниже, час за часом в то апрельское воскресенье. Шестьдесят человек заперты в железной коробке и ждут. Все было так, говорит Й. К., будто сидишь в самолете, который падает с высоты 3200 метров. Неотвратимое падение, которое происходит в ужасающе замедленном темпе, с дьявольской неторопливостью. В такой ситуации ни черта не стоит всякая там мужская доблесть. Враг лишь один — машина. Они все поддались чувству смертельного страха перед машиной. В таком состоянии человек не задумается, если нужно одним движением, нажатием кнопки уничтожить троих —  или три миллиона. И в этом не только бесчеловечность, но и полнейшее отсутствие мужественности — вот что такое современная война.

Прежде чем цистерны снова заработали, прошло семь часов.

В свои тридцать пять лет Й. К. успел объездить все уголки земли, сперва - моряком, потом как археолог. Ты помнишь? Недавно ты рассказывал мне про турецкую деревушку Гиссарлык. С ним там случилось вот какая забавная история. На холме, где когда-то стояла Троя, сейчас находится жалкое селение, которое так же называется. Он бродил там в одиночестве, и настал вечер, и ему нужно было помочиться. В селении, немного в стороне от других, стоял домишко. Вернее, что-то вроде хижины, и так как никого поблизости не было, он пристроился возле стены этой хижины под соломенной крышей. К своему ужасу, он увидал, что стена под напором струи вдруг стала оседать, прежде чем он успел „закрыть кран“. Там была всего-навсего тонкая стенка из бурой земли, перемешанной с козьим навозом вместо цемента, кое-как налепленная на примитивный каркас из прутьев. Сквозь брешь, которую И. К. проделал, удовлетворяя физиологическую потребность, он внезапно увидел интерьер убогой кухоньки. За столом собралась за скудным ужином семья из десяти или около того человек, и все они с негодованием воззрились на Й. К. Он возместил нанесенный ущерб, дал им пригоршню пиастров и был даже приглашен к столу... 3200 лет назад именно там — так он мне сказал — высился гордый Илион, крепкостенная Троя, окруженная могучим крепостным валом и кольцом террас, там стоял дворец... И храм, и надменные башни, сложенные из каменных блоков, и богатые дома, в которых ели на золотой и серебряной посуде. Целых десять лет ахейцы безуспешно атаковали эти стены, а 3200 лет спустя оказалось достаточно струйки мочи, чтобы стены нынешней Трои обрушились. Й. К. говорит, это один из уроков прогресса, он хотел бы, чтобы все правители великих держав, нынешние хозяева гордых городов новейшего времени, усвоили этот урок. Скромный совет добровольного троглодита, современного пещерного человека.

Мой милый Херувим, теперь мне придется тебе покаяться и рассказать о моем вчерашнем приключении. Ты уехал, чтобы найти вдохновение от вида крепости при сирокко. Однажды мы с тобой ломали голову — гадали, где живет Й. К. Знаешь, где? В крепости. Итальянский археолог Бомпиани, руководитель археологических раскопок, предложил Й. К. поселиться вместе с ним на вилле, что стоит на берегу, в ней еще до обеих последних войн останавливался легендарный Джон Орт, дядя „нашего" эрцгерцога Евгения, который в своем базельском изгнании чувствовал себя совсем как дома — ничего удивительного, если жил изгнанник в „Гостинице трех королей“! Й. К. предпочел поселиться прямо в крепости. В камере, где на стене нацарапан тайный знак какого-то арабского племени, известный, как говорят, лишь очень немногим белым, в том числе — Сомерсету Моэму и отцу Й. К. Теперь уже Й. К. был уверен в том, что его отец находился в заключении именно в этой камере, и поэтому он выбрал именно ее, надеясь, что это как-то поможет ему в его поисках. Никаких мистических фокусов! Просто Й. К. верит Гераклиту, утверждавшему, что мертвые продолжают жить, ибо являются во сне живым. Когда ты, мой милый-бедный-бедный-милый, уже утешишься и переживешь естественное по своему характеру событие — наш разрыв, поразмысли об этом, наверняка и ты тоже придешь к выводу, что Гераклит прав.

Итак. Вчера я умолчала, помимо прочего, о том, что поиски совершенно неожиданно и — по иронии судьбы во время археологических раскопок — успешно завершились. Успешно — плохо звучит в этом контексте. Во второй половине дня я совершенно случайно встретила Й. К. возле Сарацинской башни и увидела, что он страшно растерян, и вдруг он очень вежливо спросил, можно ли меня поцеловать, и я сказала — да или что-то в этом роде, и он поцеловал меня, и мне это было приятно, и мы поплыли на лодке одного знакомого рыбака на остров Вулькано, и на скалистом берегу за Понто Поненте он нашел маленькую пещеру, и мы остались там вдвоем, рыбак уплыл, а мы остались вдвоем, после того как я избавилась от внезапного и абсолютно нелепого подозрения, что Й. К. —  лондонский сексуальный маньяк.

Мой милый Ангелус, то, чего всякий ожидал бы в этом месте моей исповеди, произошло не полностью. Мы были очень близки, но между нами ничего не было. Что нельзя отнести на счет моего добронравия. Как бы там ни было, ты был мной обманут в первый и в последний раз. Между прочим, глупо звучит эта форма страдательного залога „был мной“... Й. К. очень высокого мнения о львах. Он говорит, что львы гораздо нежнее друг к другу, чем голуби. Не говоря уж о людях. Он сравнил себя со львом, которому инстинкт повелевает прежде всего по-домашнему устроиться в пещере со своей львицей. Прежде чем выполнить повеление другого инстинкта, который может иметь так называемые „последствия“. Или должен иметь. Непременно — должен. И хотя это огромный риск —  рожать детей в этом мире, нужно идти на риск. Почему у нас с тобой нет ребенка, Херувим, хотя бы одного?

Мне показалось, К. испугался мысли, что может сделать мне ребенка. Я убежала и уплыла довольно далеко в море, а он поплыл за мной и кричал, как дикарь. Чтобы предостеречь меня! Из-за акул.

Да-да, хотя в это время года акулы-людоеды странствуют следом за косяками тунцов по Сицилийскому морю. Так что его опасения были излишними. И все-таки — нет! Все таки меня сцапала акула, Ангелус! Не вчера, не когда я плавала, а всего час назад. Ты, наверное, сочтешь меня жутко эксцентричной, но я все же расскажу тебе, как это случилось. Ради одного Й. К. я, может быть, и не рассталась бы с тобой —  но тут в игру вмешалась акула, в игру, которую мы зовем нашей жизнью.

Из-за моего столь короткого знакомства с Й. К. случилось то, что почти никогда не случается с теми, кому за тридцать. Может быть, в двадцать лет или в семьдесят людям легче изменить свою жизнь. Мои чувства изменились, изменились и мои мысли. Они уже не те, что были раньше. Сегодня днем я решила встретиться с ним, хотя мы и не назначили свидания. Несмотря на мое пресловутое бесстрашие, что-то вроде робости не позволило мне разыскивать Й. К. в крепости. Я надеялась встретить его в Марина Корта. Не встретила. Я его больше вообще ни разу не встретила. Вернувшись домой, я получила адресованное нам с тобой довольно официально написанное прощальное письмо. Но оно уже устарело, я его тебе не оставляю. Помнишь ли ты трех собак, которые сопровождали его тогда в Греческой долине? Он выкупил их у карабинеров, которые хотели их уничтожить. Когда я стояла там, в гавани, и смотрела, но ровно ничего не видела, а карабинер перевозил на лодке трех собак, я не поняла, что это собаки Й. К. Я, как последняя идиотка, решила, что этих трех собак увозят, чтобы привести в исполнение смертный приговор. В прежние времена меня увлек бы такой сюжет. „Лунные собаки в миг предания их милосердной смерти“. Должна признаться: сегодня я почувствовала что-то совсем другое. Вроде неистовой жалости.

Но разве к тебе ее у меня нет? Ах, милый ты мой, разве бывает сострадание к ангелам или к облакам? Сегодня я понимаю, почему ты заплакал тогда, в Памплоне, на корриде. Слишком поздно.

Выбить кому-нибудь глаз —  я с детства считала, что это более или менее нормально. Теперь я освободилась от этого заблуждения. Как освободилась и от другого. Теперь я не считаю, будто для животных смерть от руки человека является благом. Чушь! Ни для одного существа, будь то животное или homo sapiens. Й. К. сказал, что, согласно последним научным данным, человеку не сто тысяч лет, а целых десять миллионов! И значит, кроманьонцы — просто зеленые юнцы. И уж конечно, именно базелец обнаружил окаменелые останки человека третичного периода в ущелье возле Гроссето в Тоскане! Не человекообразной обезьяны, а человека! Недостающее звено! Но нам в Базеле ведь ни о чем не рассказывают, мы вечно скрываем от всех наши таланты... Ни для одного существа не является благом смерть во имя кого-то или чего-то.

Если бы ты вернулся с Панареи пораньше. А так я одна второй раз помчалась в Марина Корта и там совсем близко услышала те звуки. Ты помнишь, как мы выспрашивали про них сеньора Априле и как он притворялся, будто не понимает, о чем речь? Й. К. говорит, сицилийцы стесняются признаться, что у них до сих пор в ходу древнейший духовой инструмент, более древний, чем флейта, которую мы научились вырезать из дерева с помощью каменных ножей. Раковины! Рыбаки дудят в раковины, подают друг другу сигналы в море. Под звуки раковины на берег вышел второй „турист“. Какой еще второй? Ха-ха, да этот-то самый рассобачий сын, рыба-собака, акула-людоед.

Ну вот, а теперь я, к моему великому стыду, должна сознаться, что не в состоянии объяснить тебе главное.

Мой милый Ангелус, из нашей дорожной кассы, оставленной на сохранение у Априле, я забрала ровно половину денег. Мой новый мольберт теперь твой. Он находится в Порто Леванте, спросишь там донну Раффаэлу. Начатую картину уничтожь. Нам целых десять миллионов лет, и боюсь, у меня осталось не очень много времени. Поэтому я еду на поиски Дикого Охотника — настоящего, а не воплощенного аптекарем Гижоном. Не беспокойся обо мне. С нашим безупречным паспортом да с моими способностями к портретной живописи я нигде не пропаду. Поеду, вернее, попробую поехать следом за К. По Виа Траппани на Коссыру — так в древности назывался „его“ остров Пантеллерия, а сегодня они там говорят на каком-то арабско-латинском наречии, которое, должно быть, не слишком похоже на наш базельский диалект. Если Й. К. готов принять меня в своей пещере —  отлично. Между тем мы не обмолвились ни единым словом о его гражданском состоянии. Помнишь, он однажды говорил о своем „Ноевом ковчеге“? Что, если он женат на какой-нибудь английской королеве красоты и у них семеро по лавкам? Ну и пусть, я все равно буду продолжать погоню за кроманьонцем, даже если ты будешь считать меня за это жутко экстравагантной. К счастью, я такая и есть. Если однажды тетива моей страсти —  а какой художник лишен страсти, если он настоящий? — он ли создает из нее что-то или она, страсть, его создает, во всяком случае она должна быть, —  если тетива моей страсти вдруг ослабнет, это будет значить, что я умерла.

От Коссыры рукой подать до Северной Африки и Испании. Й. К. говорит, что в алжирском Бени-Сегуле еще встречаются представители южной кроманьонской расы, высокие, как он сам. И еще они попадаются в Испании и среди гуанчей на мысе Тенериф. Даже если войны в Африке будут продолжаться, все равно поеду туда, если Й. К. меня не примет. Или завоюю кроманьонца-тореадора. Уж если сумела эта леди, как ее там? —  Брет или Бред —  у Эрнесто Хемингуэя, то и я, пожалуй, сумею. Или поселюсь у гуанча. Я ищу мужчину. Цвет кожи значения не имеет. Мужчину с твоей сердечной добротой — добротой, которая у тебя, уж извини, идет от ума и только от ума, — и с сердцем акулы. Больше мне нечего сказать.

Мысленно целую еще раз твою бородку из пуха розовых фламинго.

И постарайся поскорее забыть

Создание».

Примечания

1

Казнь (фр.). Здесь и далее примеч. пер.

2

Ублюдок

3

Подонок (исп.)

4

В задницу (исп.)

5

Город на балтийском побережье, в XII в. затопленный морем.

6

Значит, вы приехали на Липари не затем, чтобы оплакать усопшего? (Англ.)

7

Получите с меня! (итал.)

8

Надеюсь увидеть вас позже (англ.).

9

Увидимся позже (англ.).

10

Парусник с мотором (итал.).

11

Эта симпатичная пара! (Итал.)

12

«Дорогие миссис и мистер Т. Я жду вас внизу. Буду рад с вами выпить» (англ.).

13

«В пещере ты рожден, человек, в пещере и окончишь свои дни» (англ.).

14

Моя прекрасная испанка (букв.: дама с испанской внешностью (англ.).

15

Старик (англ.).

16

Вот (итал.)

17

Ладно (итал.).

18

«Осторожно!» (Итал.).

19

Много контрабандистов (итал.).

20

Здесь: Повезло ему (англ.).

21

Колыбельная (англ.).

22

На море волнение, синьор (итал.).

23

Идем (англ.).

24

Ужасно! (Англ.)

25

Эй, Лалэбай, осторожно! Берегись акул! (Англ.)

26

«Голосуй за Гарибальди!» (Итал.)

27

Кориолано Калоджеро, судовой механик, состоящий на службе в торговом флоте Сицилии (итал.).

28

Силы небесные! (Итал.)

Content

Бехер Ульрих Сердце акулы

Сердце акулы.Ульрих Бехер

Вечный гость. Марина Корнеева

Сердце акулы

Примечания